Терри Биссон

Старый грубый крест

Петергоф-сити

«АЕростат»

2023

УДК 821.111(73)-312.9

ББК 84 (7США)-44

Б362

Старый грубый крест

Однажды ночью Баду Уайту приснился сон. Во сне он висел на старом грубом кресте, на таком распяли Иисуса Христа, и двери в Рай широко распахнулись, и улыбающаяся маленькая чернокожая девочка в накрахмаленном белом платье, та самая, которую он изнасиловал и закопал в грязи вперемешку с галькой на берегу реки Камберленд, приветствовала его.

Бад заснул грешником, а проснулся спасённым.

Случилось так, что в то самое утро капеллан находился в камере смертников, консультируя свидетеля Иеговы, который по религиозным соображениям не мог быть казнён путём смертельной инъекции в соответствии с новым Законом о свободе религиозных обрядов (ЗоСРО).

Эшафот или электрический стул? Осуждённому было трудно принять решение, это было, по его словам, без тени иронии, «самое важное решение в моей жизни».

Капеллан посоветовал ему переспать с этим вопросом. У него на уме было совсем другое. Грунтовка на его Шеви-купе 210 модель 1955 практически высохла. Классика есть классика, и он намеревался провести вечер, снова шлифуя её. Он был готов к покраске, но у него ещё не было денег. 1225 долларов за три слоя, нанесённых вручную. На классике не экономят.

Был уже почти полдень. Но по пути назад капеллан проходил мимо камеры Бада, и Бад крикнул ему:

— Простите меня, преподобный.

Капеллан остановился. Перед ним был человек, у которого никогда не было времени ни на религию, ни на её представителей. Всё, что делал Бад, так это смотрел телевизор.

— Чем я могу тебе помочь, Уайт? — спросил капеллан.

Бад рассказал капеллану свой сон.

Капеллан подпёр подбородок тремя кончиками пальцев, словно сливу, и кивал, внимая. В его голове уже формировался план. Он просунул руку сквозь решётку и положил ладонь на пухлое колено Бада.

— Значит, ты сожалеешь о том, что сделал?

— Ещё бы, — сказал Бад. — Особенно теперь, когда я знаю, что Рай есть, и я могу туда попасть.

Он выглядел таким довольным, будто только что обнаружил долларовую купюру в библиотечной книге.

— Я приложу все мои силы, чтобы помочь тебе, — сказал капеллан. — Не хочешь помолиться со мной?

В тот вечер вместо того, чтобы шлифовать свой Шеви, капеллан позвонил бывшему профессору в Школе богословия, у которого когда-то учился.

— Помните лекцию, которую вы читали двенадцать лет назад, — спросил он, — о медицинских загадках Страстей Господних?

— Конечно, — ответил профессор. — Я читаю одну и ту же лекцию каждый год.

— Что, если бы найдётся способ пронаблюдать, как это происходит? — спросил капеллан.

— Нашёлся, — поправил профессор, который также преподавал английский. — Пронаблюдать, как это происходит?

— Ну, вы понимаете, процедура и всё такое, Настоящее распятие. Сколько это будет стоить?

— С точки зрения науки или религии?

— И с той и с другой, или всё вместе, это неважно, — ответил капеллан, который начал задаваться вопросом, когда профессор собирается понять суть.

— Это было бы бесценно, — сказал профессор, — это было бы откровением. Это раз и навсегда разрешило бы споры о том, сколько времени заняло распятие, какова была фактическая причина смерти, какова была последовательность патологических изменений. Это было бы чудесно. Это стоило бы тысячи картинок, ста тысяч слов; стоило бы больше, чем все благочестивые и вульгарные…

— Нет, я имею в виду в долларах, — сказал капеллан.

— Ты совершил чрезвычайно впечатляющее преобразование, — сказал капеллан, когда он встретился с Бадом на следующее утро, в 8:45. — Я хочу, чтобы ты встретился с моим старым профессором.

— Насколько старым?

— Бывшим профессором, — поправился капеллан. — Он профессор религии.

— Профессор религии! — воскликнул Бад, который никогда не подозревал, что такие существуют.

— Из моей старой, моей бывшей школы богословия, — пояснил капеллан.

И Школа Богословия! Это звучало как что-то восхитительное.

После ухода Бада капеллан спустился двумя камерами ниже, чтобы повидаться со свидетелем Иеговы.

— Повешение, — сказал молодой человек, Он, по-видимому, молился всю ночь. — Эшафот и верёвка. Пенька и дерево, кажется, наиболее традиционные.

— Конопля может быть проблемой, — сказал капеллан (как оказалось, дерево тоже было проблемой).

Они помолились вместе и, уходя, капеллан спросил, словно это только что пришло ему в голову:

— А кто из адвокатов рассматривал ваш иск в соответствие с ЗоСРО? Не могли бы вы дать мне номер его телефона?

Оказалось, что он — это она. Адвокат жила в кондоминиуме с видом на реку Камберленд, всего в полумиле от того илистого берега, где была найдена маленькая девочка, убитая Бадом Уайтом.

— Дело заключённого? Я больше не могу позволить себе ничего безвозмездного, — сказала она. Но когда капеллан сказал ей, что профессор профинансирует её посредством гранта, она проявила чуть больший интерес. Когда капеллан рассказал ей о телевидении, она отнеслась к нему с пониманием. В тот вечер они втроём поужинали на террасе ресторана в центре Нэшвилла. Капеллан заказал стейк с картошкой фри. У адвоката был хаш из мини сосисок с халапеньо. Профессор съел крабовые котлеты и получил несварение. Он собирался навестить Бада на следующий день.

Бад Уайт смотрел телевизор, когда охранник привёл своего посетителя, Бад много смотрел телевизор.

— Вы действительно профессор религии? — спросил Бад.

Профессор заверил его, что так оно и есть.

— И я здесь, чтобы выслушать рассказ о твоём сне.

Бад кнопкой отключил звук и рассказал профессору о своём сне.

— Иисус указал на меня, — сказал он.

Профессор кивнул. — Твой сон почти наверняка был знамением, — сказал он.

Бад не удивился. Он слышал о знамениях.

— Единственный верный способ попасть на Небеса — следовать по стопам Нашего Господа, — пояснил профессор.

Бад был сбит с толку. — По стопам? — переспросил он.

— Это просто фигура речи, — сказал профессор, понимая, что ему следует быть более точным, более буквальным в общении с Бадом. — Я имел в виду, идти тем же путём, что и он.

— Идти, — повторил Бад, оглядывая свою узкую камеру. В этом слове было что-то приятное. Но потом Бад вспомнил свой сон. — Это будет больно?

— Я не буду вешать тебе лапшу на уши, — сказал профессор, кладя руку на пухлое колено Бада. — Будет больно, это точно. Но подумай о вознаграждении.

Бад подумал о маленькой чернокожей девочке. Её лицо и волосы были чистыми, но платье было в грязи. Он закрыл глаза и улыбнулся.

— Первый шаг — надо подписать эти бумаги, делающие капеллана и меня твоими духовными наставниками.

— Я не очень хорошо пишу, — сказал Бад.

— Я помогу тебе, — сказал профессор, направляя руку Бада. — А теперь позволь нам с капелланом побеспокоимся о деталях. Но я могу сказать тебе следующее — Школа Богословия Камберлэнда согласилась заплатить за всё.

Богословие. Снова раздался этот восхитительный звук.

Профессор поднялся, чтобы уйти. — У тебя ещё есть вопросы?

— А как насчёт моей матери?

— Я не знал, что у тебя есть мать.

— Я не видел её с тех пор, как был маленьким мальчиком, но она была во сне.

Профессору было трудно представить Бада маленьким мальчиком. Может быть, дело было в бороде.

— Я подумаю, — пообещал он.

— Это возмутительно, — сказал начальник тюрьмы. — Это нелепо. Это невозможно.

— Мы согласны с первыми двумя пунктами, — сказала адвокат, — но не с третьим.

— Он хочет, чтобы его мать присутствовала там? — уточнил начальник тюрьмы.

— Как его духовные наставники, мы можем потребовать этого в соответствии с ЗоСРО, — сказал профессор.

— Неужели вы пойдёте на это? — нахмурился начальник тюрьмы.

Капеллан виновато пожал плечами.

— Мать Иисуса присутствовала же.

Адвокат положила свой атташе-кейс себе на колени. Она расстегнула его, но не открыла.

— Мы не хотели устраивать отдельное заседание по ЗоСРО. Мы хотели бы обсудить всё как коллеги. Даже друзья.

— Друзья?

Они сидели в кабинете начальника тюрьмы, перед огромным, в форме полумесяца, зарешечённым окном.

Адвокат перегнулась через стол и одарила начальника тюрьмы своей самой тёплой (которая была не такой тёплой, как у него, а его улыбка не была тёплой) улыбкой. — Мы не должны быть противниками, — сказала она. — Я просто забочусь об интересах своего клиента. Вы просто подчиняетесь закону страны. Капеллан и профессор здесь просто выполняют свои духовные обязанности, никто из нас не выбрал бы то, что выбрал Бад Уайт. Но кто бы выбрал что-нибудь из этого?

Она махнула рукой, указывая на тюремный двор за окном. Несколько мужчин развалились на ржавых тренажёрах для поднятия тяжестей и курили сигареты. Во дворе по-прежнему разрешалось курить.

— Я бы выбрал, — сказал надзиратель, — на самом деле, я действительно выбрал это. Я бросил юридический на втором курсе и переключился на исправительные учреждения.

— Значит, мы родственные души! — сказала адвокат. — Я бросила Полицейскую академию, чтобы поступить в Юридическую школу.

— Я тоже, — сказал профессор. — Я готовился к рукоположению, когда решил вместо этого получить степень доктора философии по библейской истории.

— Хорошо, хорошо, — сказал начальник тюрьмы, Он встал из-за стола, давая понять, что беседа подошла к концу. — Я не буду спорить с вами по поводу матери, но я не уверен, что мы сможем сделать крест.

— Что это за канал «Дискавери»? — спросила мать Бада. — Неужели никто никогда не слышал об ABC или NBC или даже о Теде Тёрнере? Или хотя бы Fox?

— Их это не заинтересовало, — сказал профессор.

— На самом деле мы рассматривали их именно в таком порядке, — пояснила адвокат.

— Вам следовало сначала прийти ко мне, — сказала мать Бада, добавляя ещё немного водки в свой «Спрайт».

— Она права, — сказал капеллан, он встал поперёк трейлера так, чтобы видеть её платье. — Я предлагаю, чтобы мы выделили ей полную долю.

— Выделить мне? Только попробуйте не выделить! Кто ещё даёт деньги на эту затею?

— Кроме телевидения? — Адвокат задумчиво постучала жёлтым карандашом по своему атташе. — Профессор и капеллан разделят грант как духовные наставники Бада. Я получаю ставку, как обычно, плюс небольшую комиссию за иностранные права. Ну и капеллан получает комиссионные.

— Комиссионные? Да я родила этого ублюдка.

— Там двенадцать с половиной сотен, — сказал капеллан. — Что, скажете, если мы получим две с половиной тысячи и разделим их?

Профессор закатил глаза, но это было только для пущего эффекта. Он уже решил отдать матери Бада ещё один кусок.

— А что насчёт Бада, — спросила она.

— А что Бад может делать с деньгами? — спросил капеллан. — Он, вероятно, просто оставит свою долю вам в любом случае.

— Именно это я и хочу сказать, — сказала мать. — Все остальные здесь получат двойной доход.

— Дуб? В Библии написано «дуб»? — спросил плотник.

— Бад не читал Библию, — сказал адвокат. — Должно быть, он узнал это из телепрограммы.

— Наверное, это единственное дерево, о котором он когда-либо слышал, — сказал капеллан. — По телевизору вряд ли показывают программы «всё о древесине».

— А он не слышал о сосне?

— С исторической точки зрения, — сказал профессор, — это должен быть кипарис.

Они встречались в тюремной лавке, недалеко от двора.

— Кипарис исключаем, — сказал начальник тюрьмы, — разве он не находится под угрозой исчезновения или что-то в этом роде?

— Я думаю, должно быть красное дерево, — сказал профессор.

— Кедр — хороший выбор, — сказал капеллан. — Мать мальчика любит кедр.

— Он не мальчик, — возразил начальник тюрьмы.

— Согласно ЗоСРО, заключённые, приговорённые к смертной казни, имеют право умереть в соответствии со своими религиозными убеждениями, — сказала адвокат, потянувшись за своим атташе-кейсом.

— В таком случае мы должны изнасиловать его и похоронить заживо в грязи, — убеждённо сказал плотник.

— Заткнись, Билли Джо, — велел начальник тюрьмы, Он перевёл взгляд с капеллана на адвоката и профессора. — Как насчёт фанеры?

— Я исследовал процедуру от начала до конца, — сказал профессор, — и единственное, что нам не нужно, — это врач.

— Вам не нужен, но нужен нам, — возразил продюсер. — При Кеворкяне[1] нам разрешено показывать по телевидению «самоубийство» только в том случае, если рядом находится врач, чтобы предотвратить ненужные страдания.

— Он не похож на врача, — сказал адвокат. — Без обид.

Они сидели в кабинете начальника тюрьмы, под большим зарешечённым окном в форме полумесяца.

— Я не обижаюсь, — сказал доктор. — Я тот, кого называют парахирургом, я могу наложить на вас швы, но не могу разрезать вас.

— В любом случае, это не самоубийство, — сказал начальник тюрьмы. — Это санкционированная государством казнь, совершенно законная. Абсолютно законная.

— И что это за ненужные страдания? — спросил профессор. — При распятии страдания — часть сделки.

— В них весь смысл, — сказал капеллан.

— Что делает их, по определению, не лишними, — согласилась адвокат.

— Последний ужин?[2] — спросил надзиратель. — Это не проблема. Всё за наш счёт, бесплатно: только мы называем его последним приёмом пищи.

— Он хочет Surf & Turf[3] от Bed Lobster, — сказал капеллан. — И он хочет длинный стол, как на фресках. Должно быть, они показывали фрески по PBS.

— Surf & Turf — это технически два блюда, — сказал начальник тюрьмы. — Длинный стол тоже может стать проблемой. Если только не разместить его в коридоре.

— А как насчёт вина? — спросил профессор.

— Вино определённо будет проблемой, — сказал начальник тюрьмы. — То же что и с дубом.

— Мы пытаемся избежать дополнительных расходов, — сказала адвокат, расстёгивая свой атташе.

— Может быть, Продовольственный канал возьмёт на себя расходы на Surf, — предположила мать. — Или на Turf.

— Продовольственный канал? — спросил начальник тюрьмы. — Когда они успели сюда вписаться?

— Они входят в пул, — пояснил продюсер.

— Бичевание звучит неплохо, — сказал Бад. Слово звучало, как глубокое очищение, — но мне не нравится часть о гвоздях.

— Гвозди — неотъемлемая часть процедуры, — сказал профессор. Он положил руку на пухлое колено Бада и заглянул в его большие, пустые карие глаза. — Наш Господь не ходил по магазинам, Бад. Он не выбирал «хочу это, не хочу то». У него не было выбора, и ты должен принять: всё как должное, Кесарю кесарево и так далее.

— Кесарю? — Бад был сбит с толку.

— И мы устроили Последний Ужин, — сказал капеллан. — Мы все будем там присутствовать. Я, профессор и адвокат. Ещё продюсер, и доктор, и даже плотник.

— Мне нравится плотник, — сказал Бад. — А как насчёт моей матери?

— Она тоже, оказывается, любит лобстеров.

— Я думал, мы сошлись на фанере, — сказал профессор.

— Не получится, — ответил плотник. — Новые экологические правила. Что-то насчёт токсичного клея.

Он собирал вместе два стальных каркаса размером два на четыре.

Адвокат постучала по одному из них самым длинным из своих длинных (а они были очень длинными) ногтей; каркас отозвался глухим звоном.

Профессор был настроен скептически. Металлический крест?

— А как же гвозди? — спросил он.

Плотник, выглядевший довольным собой, вытащил из хозяйственной сумки три деревянных квадрата.

— Блок мясника[4], — пояснил он. — Просверлены и готовы к установке, Заказали их в Martha Stewart™ Онлайн. И главное — они из кипариса!

— Билли Джо, ты чудо, — сказал начальник тюрьмы.

Бабушка маленькой девочки жила в аккуратном двухэтажном доме на Камберленд-роуд, всего в нескольких кварталах от реки Камберленд.

— Согласно Биллю о правах семей жертв, вы имеете право присутствовать на казни и наблюдать за ней, — сказала адвокат.

— Но я бы не советовал этого делать, — сказал капеллан. — Это будет ужасно и займёт много времени

— Почему это будет ужасно и займёт много времени? — спросила бабушка маленькой девочки.

Профессор объяснил, почему это будет ужасно и займёт много времени.

— Мы придём, — сказал дядя маленькой девочки, охранник в форме торгового центра Камберлэнда, который был последним человеком (за исключением Бада), видевшим её живой.

— В инструкциях говорится, что всё должно быть сделано с продуманной скоростью, — сказал начальник тюрьмы. — Мне кажется, это означает, что мы должны начать пораньше.

Был полдень пятницы. Казнь Бада должна была состояться ровно через двенадцать часов — в полночь.

Начальник тюрьмы, адвокат, священник, профессор, продюсер, доктор и мать Бада были во дворе, наблюдая, как плотник руководил четырьмя добровольцами-заключенными, разгружающими груду камней, взятыми напрокат, чтобы сделать небольшой холм. Их звали Мэтью, Марк, Джоб и Джон. Профессор выбрал их из тюремного списка, но не смог найти Люка. Каждый должен был получить подписку на журнал и толстовку Polartec™ с капюшоном.

— Голгофа была не очень высокой, — сказал профессор. — Это был не столько холм, сколько насыпь, груда щебня. Так что всё в порядке.

— Сколько времени потребуется, чтобы привезти двор в порядок? — поинтересовался начальник тюрьмы.

— Мы обязательно выберемся отсюда к рассвету, — ответил доктор.

— К рассвету! — сказал надзиратель. — Вы же не собираетесь растянуть это на всю ночь, правда?

— Предполагается, что процедура должна быть медленной, — сказала адвокат.

— Она не может быть слишком медленной, — возразил начальник тюрьмы. — У государства есть ориентиры. Обдуманная скорость — один из них.

— Весь смысл этой процедуры в том, что она медленная, — сказал профессор. — На самом деле, мучительная — вполне подходящее определение.

— Я просто прошу вас немного ускорить всё это, — сказал начальник тюрьмы.

— Мы никак не можем ускорить процесс, не нарушая основных прав заявителя, — сказала адвокат, потянувшись за своим атташе-кейсом.

— Как бы то ни было, — сказал начальник тюрьмы, — вы можете дать мне расчётное время окончания?

Адвокат повернулась к профессору:

— А что сказано в Библии?

— Нашему Господу потребовалось три часа, — ответил профессор.

— Хорошо, тогда всё просто, — сказал начальник тюрьмы. — Мы начнём в девять.

— Приготовьте ещё одно место на последнем ужине, — сказала мать Бада. — Я пригласила друга.

— Вы не можете привести друга, — возразил начальник тюрьмы.

— Она моя любовница-лесбиянка, — сказала мать Бада. — И защищена в соответствии с…

Она посмотрела на адвоката, и начальник тюрьмы понял, что вся эта сцена была отрепетирована.

— В соответствии с поправкой 347, касающихся близких партнёров от 1999 года, — сказала адвокат.

— Она никогда не видела, как кто-то умирает, — сказала мать Бада. — Особенно мужчина.

— Я понятия не имел, что ты лесбиянка, — сказал капеллан после того, как начальник тюрьмы ушёл на обход. Это было в те дни, когда начальники всё ещё совершали обход. В голосе капеллана звучало разочарование.

— А я не лесбиянка, — сказала мать Бада, подмигнув, а затем толкнув его локтем. — Мне просто нужно было, чтобы она присутствовала. Она из «Tattler».

— Из этой газетёнки?! — воскликнул профессор.

— Я пыталась дозвониться до «Star» или «Enquirer», но они не отвечали на мои звонки, — сказала мать Бада.

— Это потому, что Бад не знаменитость, — сказал доктор. — Подождите, пока они не начнут казнить знаменитостей, тогда они будут отвечать на ваши звонки.

— Они уже казнят знаменитостей, — сказала мать Бада.

— А как насчёт О Джея?[5]

— Он вышел, — сказала адвокат.

— Снова?

— Он из бумаги, — сказал охранник.

— На ощупь как обычная ткань, — сказал Бад, натягивая свой оранжевый комбинезон.

— Вина нет? — спросила мать Бада.

— Вина нет, — сказал охранник, выполнявший роль официанта. — И курить тоже нельзя.

Репортёр из «Tattler» затушила сигарету,

— Я не курю! — сказал Бад. Он ухмыльнулся. — И не целуюсь с девушками, которые курят!

— Передайте соус для печёного картофеля, — попросил доктор. — Он полезнее и лучше для вас, чем сливочное масло.

— Передайте масло, — сказал профессор.

— Бада обслужат первым, — сказал капеллан, сидевший по правую руку от Осуждённого. — Бад, ты будешь стейк или лобстера?

— И то, и другое, — ответил Бад.

— Всё замечательно, но пора двигаться, — сказал надзиратель из коридора. — Что-нибудь скажешь напоследок?

Было 9:05

— К чему такая спешка? — спросил Бад, накладывая себе остатки замороженного йогурта. — Я думал, всё не начнётся раньше полуночи.

— Официально так и есть, — сказал охранник, защёлкивая пластиковые кандалы на ногах Бада, — но они попросили нас привести тебя пораньше.

— Всё это может занять несколько часов, — сказал начальник тюрьмы. — Мы решили доставить тебя на крест не позднее десяти.

— Я не убеждён, что мне это нравится, — сказал Бад, держа за спиной руки в наручниках.

— Здесь нет ничего, что могло бы нравиться, — ответил профессор. — Это необходимая мера предосторожности, поскольку при этой процедуре смерть не наступает мгновенно.

— Да? Тогда я думаю, что это хорошо, — сказал Бад, и в его голосе мгновенно прозвучала боль.

Они шли по двое, за исключением матери Бада, по длинному коридору к двери, ведшей в тюремный двор. Начальник тюрьмы и адвокат шли первыми. Бад и охранник были прямо за ними.

У двери стоял мужчина в резиновом костюме, он держал в руках баллон с коротким шлангом и насадкой, похожей на распылитель краски.

— А это кто? — спросил Бад.

— Помните, мы говорили о бичевании, — ответил капеллан, Он и профессор стояли за Бадом. — Вот поэтому они дали тебе бумажный комбинезон.

— Они чувствуют себя не в своей тарелке, — сказал Бад. У него было предчувствие, что вот-вот произойдёт что-то плохое. Он часто испытывал подобные чувства. Обычно они его не подводили.

— Чтобы максимально точно повторить первоначальную процедуру, — сказал профессор, — необходимо провести тщательное предварительное бичевание.

— А где же тогда кнут? — спросил продюсер. Он и плотник были следующими в очереди.

— Это будет химическая порка, — сказал начальник тюрьмы. — В тюрьмах Теннесси хлысты запрещены.

Человек в резиновом костюме поднял маску, показывая, что он доктор. — Этот резервуар заполнен мощным средством для снятия краски, — объяснил он. — Оно травмирует клиента до того, как на него повесят крест.

— Клиент, — презрительно сказал профессор. — Я помню, когда вместо «клиент» говорили «пациент».

Парамедик проигнорировал его и опустил маску.

— В противном случае, — сказал капеллан, положив руку на пухлое плечо Бада, — ты мог бы висеть там несколько дней.

— Не пора ли приступить к делу, ребята, — мрачно сказала мать Бада. Она была единственной, кто шёл один. Репортёр из «Tattler» сказалась больной и уехала.

— Повернись, Бад, — сказал охранник.

Бад обернулся. Охранник отступил в сторону.

Доктор распылил пену на спину и плечи Бада. В первую долю секунды ему не было больно. Затем бумага промокла насквозь и начала дымиться.

Затем Бад закричал.

— Это законно? — спросил продюсер начальника тюрьмы.

— Что-что? — Крики Бада затрудняли восприятие.

Продюсер повторил свой вопрос. Начальник тюрьмы пожал плечами и кивнул в сторону профессора. — Спросите его. Он отвечает с этого момента до фактического МОД, или Момента окончания действия, — сказал он.

— Это законно? — спросил продюсер.

— Что-что?

Продюсер повторил свой вопрос.

— Посмотрите в своей Библии, — сказал профессор с загадочным видом.

— Существует пороговое требование религиозной подлинности, — сказала адвокат. — Иначе ничего этого не было бы.

— Означает ли это, что клиент был крещён? — спросил продюсер. Бад перестал кричать, он катался по полу, что трудно сделать в наручниках, пытаясь восстановить дыхание.

— Конечно, — сказал капеллан, который переместился в конец очереди.

— Конечно, — сказала мать Бада.

— Вы не можете делать это здесь, — сказал начальник тюрьмы из первого ряда.

— Что делать? — в один голос спросили капеллан и мать Бада.

— Вы двое. Это.

Они держались за руки.

— У нас пропал звук, — сказал дядя маленькой девочки, наблюдавший за происходящим из Зала защиты прав жертв по телевидению. Именно он нашёл её, отыскав её маленькую куклу на илистом берегу Камберлэнда.

Бад Уайт перестал кричать. Он катался по полу коридора, пытаясь восстановить дыхание.

— Это неправильно, — сказала бабушка маленькой девочки. Её звали Гекуба. Маленькую девочку назвали в честь её бабушки, которой это имя не нравилось, её бабушка всегда думала, что она, в конце концов, смирится, как часто бывает с детьми с необычными или библейскими именами. Но, увы, этому не суждено было сбыться.

— У нас пропал звук, — сказал дядя маленькой девочки. — Где охранник?

— Такого во сне не было, — простонал Бад. Он бился, как рыба, на холодном бетонном полу.

Доктор и надзиратель помогли ему встать на колени. Затем они передали его четырём добровольцам-заключенным в резиновых перчатках, протащившим его через дверь на тюремный двор.

Остальная часть группы последовала за ним.

— А где крест? — спросила мать Бада.

Одинокая стальная колонна стояла на вершине небольшого холма из щебня.

Плотник показал ей крестовину, которая лежала на земле у подножия холма:

— Мы соберём его по ходу дела, — сказал он

— Уже почти десять, — сказал надзиратель. — Пора приступать.

Капеллан не хотел забивать гвозди.

— Я — духовное лицо, — сказал он, — а разве государство не должно кого-то прислать?

— Они пришлют, — сказал начальник тюрьмы, но её не будет здесь до одиннадцати, обычно она просто ставит капельницу.

— Если повезёт, мы могли бы закончить к этому времени, — сказал плотник.

— Будем надеяться, что нет, — пробормотал себе под нос профессор.

— Бад готов, — сказала мать Бада. — Зачем тянуть? Мой мальчик жаждет попасть на Небеса, не так ли, Бад?

Бад качал головой и стонал. Добровольцы-заключенные помогали ему снять то, что осталось от комбинезона.

— А это что такое? — поинтересовался продюсер.

— Набедренная повязка, — ответил профессор.

— Она тоже бумажная, — сказал начальник тюрьмы.

— По-моему, это больше похоже на подгузник, — сказала мать Бада.

— Вот, — сказал плотник, протягивая доктору строительный пистолет. — Просто нажмите на курок. Но подойдите поближе, вы же не хотите, чтобы гвоздь вылетел и попал в кого-нибудь. В смысле, в кого-нибудь ещё.

— Свою лепту я уже внёс, — сказал доктор, передавая гвоздодёр профессору. — Я здесь, чтобы наблюдать.

— Я тоже, — сказал профессор, передавая его капеллану.

— Возможно, это должен сделать самый близкий человек, — предложил капеллан. Он передал строительный пистолет матери Бада.

— Ни за что, — сказала мать Бада. — Он и так достаточно зол на меня.

Бад дрожал, хотя октябрь в Теннесси редко бывает очень холодным.

— Я ни на кого не держу зла, — сказал он.

Тем не менее, мать Бада передала строительный пистолет начальнику тюрьмы, который вернул его плотнику.

— Я буду у тебя в долгу, Билли Джо, — сказал он.

Бад начал всхлипывать, когда охранник и доктор уложили его на спину поверх металлической перекладины.

— Сделайте погромче, — попросил дядя маленькой девочки, который наблюдал за происходящим из Зала защиты прав жертв.

— Не надо, — сказала бабушка маленькой девочки.

Охранник всё равно усилил звук. Он был единственным, кому разрешалось прикасаться к 44-дюймовому Самсунгу — это была государственная собственность

— Он плачет, потому что металл холодный, а спина у него в ссадинах, — сказал доктор. — От бичевания.

— Звук, словно растворяется стиральный порошок, — сказал дядя. — Выглядит как подгузник.

— Всё это как-то неправильно, — сказала бабушка.

— Не в ладони, — сказал профессор. — Это распространённое заблуждение. В запястья. Целься в маленькое отверстие.

— В какое маленькое отверстие?

— Вон в ту маленькую впадинку.

Бад отвёл взгляд. Он попытался посмотреть в потолок, затем увидел звёзды и понял, что находится снаружи, увидев звёзды впервые за шесть лет. Они выглядели такими же холодными, как и всегда. — Я не помню, чтобы во сне было такое, — сказал он.

— Вот поэтому я здесь, — сказал профессор. — Убедиться, что всё будет аутентично.

— Будет больно, но и должно быть больно, — сказал капеллан. — Попробуй смириться с этим, Бад; постарайся не…

БАМ!

Капеллан не успел договорить, как тело Бада почти комично изогнулось, когда он попытался дотянуться до запястья, которое только что прибили гвоздями к левой разделочной доске. Но четверо добровольцев удержали его правую руку на месте.

— Отвернись, — сказал плотник, обращаясь к Баду.

БАМ!

— Пора поднять его, — сказал профессор начальнику тюрьмы, который кивнул в сторону четырёх заключенных-добровольцев.

Мэтью и Марк подняли поперечину над головой и вставили в прорезь в стойке, с которой свисал Бад Уайт, а Джон и Джоб подтащили ноги Бада, всё ещё скованные вместе, к кипарисовому блоку у основания стойки.

Бад снова закричал. — Я бы не назвал его крикуном, — сказал начальник тюрьмы. — Такое было в Библии? Я имею в виду, крики?

— Откуда мне знать, — ответил профессор, он устал от начальника тюрьмы и его высокомерного отношения.

— Положите одну на другую, — сказал плотник, когда ноги Бада прижали к нижнему блоку.

БАМ!

Прибитый в трёх местах, Бад приподнялся, сделал вдох и снова закричал.

— Почему он улыбается? — спросила мать Бада.

— Вероятно, это просто рефлекс, — ответил капеллан, кладя руку ей на плечо.

— Я не имею в виду Бада, — сказала мать Бада, — я имею в виду профессора.

— Жаль, что они не сделали звук ещё громче, — сказал дядя маленькой девочки.

— Может уже хватит, — проговорила её бабушка.

Она схватила своего младшего сына за руку и вытащила его из Зала защиты прав жертв, протиснувшись мимо продюсера, как раз открывавшего дверь.

— Что с ними? — спросил продюсер охранника. В руках он держал тарелку с бутербродами с сыром пименто. Он надеялся сделать несколько снимков семьи.

— Живот заболел, — ответил охранник.

— Хочешь сэндвич? — спросил продюсер. — Ненавижу, если они пропадают даром.

Бад издавал что-то вроде гудения.

— Будто гусь, — сказала его мать.

— Или автомобиль, — сказал капеллан, он уже показывал ей свой классический, недавно покрашенный автомобиль на тюремной стоянке.

— Сейчас 10:41, — сказал начальник тюрьмы. — Сколько времени это может продолжаться?

— Не менее трёх или более четырёх часов, если всё пойдёт хорошо, — ответил профессор.

Начальник тюрьмы посмотрел на часы. — У нас смена в одиннадцать тридцать. Меньше чем через час.

Часы «Сейко» были подарком его тестя, тоже начальника тюрьмы.

Чтобы дышать, Баду приходилось приподниматься на ноги. Гвозди причиняли боль, мучительную боль, больнее, чем он когда-либо мог себе представить.

Не то, чтобы Бад был силён в воображении.

Но он осознал, что стремление тела дышать не может быть преодолено даже болью.

Когда он приподнимался, то издавал гудящий звук.

Поднятие, гудение, вдох, гудение.

Его голова поворачивалась из стороны в сторону.

— Кажется, он кого-то высматривает, — сказал плотник.

— Ты о ком? — спросил профессор.

— Бад.

— Нет, я имею в виду, кого он высматривает?

— Вам должно быть виднее, — ответил плотник.

Бад высматривал. Высматривал кого-то.

Кого-то не хватало.

— Профессор, — позвал Бад. — Профессор!

Профессор поднял глаза.

Бад приподнялся, чтобы глотнуть воздуха. На этот раз вместо того, чтобы гудеть, он спросил:

— Где же Он?

— Кто?

— Иисус.

— Господи Иисусе! — сказал профессор,

— Его здесь нет лично, Бад, — сказал капеллан, протягивая руку, чтобы похлопать Бада по пухлой коленке. — Это было очень, очень давно.

— Это не требуется, — сказала адвокат.

Бад застонал и загудел.

— Бад похож на многих людей, — сказал профессор начальнику тюрьмы, — в том, что он воспринимает вещи слишком буквально.

Бад Уайт застонал. Предполагалось, что он довольно скоро попадёт на небеса.

Он надеялся, что Рай не был чем-то подобным этому.

Он обнаружил, что всё ещё может шевелить всеми пальцами, кроме двух.

С высоты своего местоположения он мог видеть профессора, начальника тюрьмы и адвоката, стоящих бок о бок.

Доктор, его мать и капеллан стояли прямо за ними.

Телепродюсер и четверо добровольцев-заключенных, ни одного из которых Бад не знал, толпились вокруг столика от кейтеринга.

Баду ещё никогда не было так больно. Когда в него стреляли, прямо перед тем, как его схватили, было совсем не больно. Пуля прошла насквозь через мышцы шеи.

Его глаза наполнились слезами. Ему было жаль себя и всех вокруг, все они были из плоти и крови, как и он сам. Они живы ради всего нескольких драгоценных мгновений, как и та маленькая девочка.

— Бад? Бад Уайт?

Он сморгнул слёзы и увидел Иисуса, висящего на следующем кресте, возвышавшимся над крестом Бада.

— Да, Господин?

— Тебе повезло, Бад. Видишь ворота?

Бад поднял глаза. Небо распахнулось, и там, покачиваясь, стояла маленькая девочка в грязно-белом платье.

Она высунула язык, но Бад знал, что она не испытывает к нему ненависти. Даже несмотря на то, что он сломал её маленькую шейку своими руками, словно кролику.

Её платье было в грязи. Ветер поднял его, когда она качнулась вперёд, и он увидел её маленькие голубые трусики.

На ней были маленькие золотые туфельки.

Дразнясь, она снова высунула язык! Её губы печально произнесли: «Бад Уайт!» Она взяла его за руку, обеими руками, и потянула вверх, а не вниз, сдирая его с гвоздей, будто стикер.

Боже, как это было больно!

Но это того стоило, потому…

Мы могли бы одолжить дубинку охранника и сломать ему голени, — сказал доктор. — Таким образом, он не сможет приподниматься, чтобы дышать.

— Римляне часто поступали именно так, — сказал профессор. — Они с большим уважением относились к концу рабочего дня. Но когда они отправились с таким намерением к Нашему Господу, они обнаружили, что тот уже испустил дух.

— Мы никуда не спешим, — сказал новый охранник, — смена только началась. Нам плевать на продолжительность.

— Он имеет в виду продолжительность, — сказал начальник тюрьмы. — Но разве кто-нибудь не должен проверить Бада? Он перестал гудеть.

Конечно же, Бад молчал. Его большая голова склонилась набок.

— Мне не нравится этот подгузник, — сказала его мать. — И мне никогда не нравилась борода.

— Это Бад тебе никогда не нравился, — пробормотал плотник, начинавший испытывать к Баду некоторую симпатию.

— Следи за своим языком, — сказала мать Бада. — Когда мне нужно мнение какого-нибудь тупого деревенщины, я почитаю Баннер[6].

— Он больше не пристаёт, — сказал капеллан.

— Привстаёт, — поправил профессор

— У кого-нибудь есть часы? — начальник тюрьмы потряс своими часами, которые таинственным образом остановились на 12:04.

По словам продюсера, было 12:19. Удивительно, но, по словам профессора, воссоздание распятия заняло почти столько же времени, сколько и оригинальная процедура.

Канал Discovery предоставил машину скорой помощи в рамках договора. Она остановилась во дворе.

— Я бы посоветовал тем, кто придумал строительные пистолеты, — сказал плотник, — лучше бы придумать аппарат для вытаскивания гвоздей.

Он использовал короткий лом, который называл «делай правильно». Ему пришлось использовать блок, так как руки Бада были мягкими. Руки становятся мягкими в камере смертников. Он отдал один из гвоздей матери Бада, которая вытерла его и положила в свою сумочку. Ещё один он отдал профессору, а другой начальнику тюрьмы.

Охранники втолкнули Бада в заднюю часть машины скорой помощи ногами вперёд. Его везли не на кладбище, а в центр вскрытия.

— Не хотите сопроводить его? — спросил начальник тюрьмы.

— Нет, нет, нет, — сказала мать Бада, — я лучше поеду с капелланом. Вы понимаете, он духовный наставник для всей семьи.

— А что с блоками мясника? — спросил продюсер.

— Если вы их перевернёте, они будут пригодными для использования, — ответил плотник.

— Тогда я тоже возьму один, — сказал профессор, он уже планировал, куда отправить свою работу. Для начала он разместит препринт в интернете — необходимый первый шаг в наше время.

— Ты можешь перестать дуться, Люк, — сказала бабушка маленькой девочки. Её младший сын дулся, потому что его утащили из Зала защиты прав жертв.

— Да, мэм.

— И ты можешь завтра пойти со мной в церковь.

— Да, мэм.

Они вдвоём сидели в её сером «Хёндэ» 97-го года выпуска, направляясь на восток по автомагистрали, в сторону Нэшвилла, где бабушка преподавала и в школе. Да, и в воскресной школе тоже.

Мимо них проехала машина со скоростью около восьмидесяти миль в час, тоже направлявшаяся в город, водитель одной рукой рулил, другой обнимал сидящую рядом женщину. Шеви-купе, 210 модель 1955 года выпуска, покрашенный в три слоя вишнево-красным цветом, отполированный вручную.

Что ни говори, классика есть классика.

Вид с моста

Интервью Gorp.com с Лиамом Э. Сузуки, основателем и генеральным директором Агентства по чрезвычайным ситуациям анлимитед.

Gorp.com: Gorp Online находится на мостике, несомненно, самого противоречивого корабля в Нью-Йоркской гавани, в надежде перекинуться парой слов с… А вот и он! Мистер Судзуки, вы, конечно, знаете, что многие люди не одобряют практику и политику вашей компании, и особенно это последнее предприятие.

Судзуки: Капитан Судзуки. Но серьёзно, ты можешь называть меня просто Лиам. И, конечно, я знаю, что мы вызываем противоречивые эмоции. Экстремальные виды спорта, путешествия с осознанным риском, в целом, всегда вызывали споры. С тех самых пор, как первый примат попытался выяснить, как далеко он сможет проползти по ветке, прежде чем она сломается. Это такая любовь-ненависть, связанная с опасностью.

Gorp.com: Но вам не кажется, что у вас всё заходит слишком далеко?

Судзуки: Это тоже знакомый рефрен. Послушайте, крайность означает крайность. Первых бейсджамперов считали сумасшедшими. Чёрт, может, так оно и было. Во всяком случае, именно это мне в них и нравилось.

Gorp.com: Бейсджампинг? Вы ведь с этого начинали?

Судзуки: Нет, я зарекомендовал себя ещё до него. Я начал ещё в средней школе в округе Ориндж. Мы разбивали машины, чтобы сработали подушки безопасности. Всё выросло из этого. Мы решили, что если посадить достаточное количество детей в «Вольво» с передними и боковыми подушками безопасности, никто не сможет серьёзно пострадать. Мы ошибались на этот счёт, но всё равно нам было весело.

Gorp.com: Не занятия спортом на улице?

Судзуки: Они были позже. Я получил в подарок на выпускной прыжок с тарзанки. После этого я начал прыгать с парашютом. Немного катался на остроконечном сноуборде, участвовал в лавинных гонках и тому подобном. Потом я встретил свою жену Дарлин — она приобщила меня к бейсджампингу. Мы были частью толпы, которая каталась на роликах с башни Сенчури в центре Лос-Анджелеса на прошлый Новый год.

Gorp.com: Там был довольно серьёзный показатель потерь.

Судзуки: Ну, была полночь. И выпивка, знаете ли. Одну минуту, это напомнило мне… (Здесь Судзуки быстро позвонил по мобильному телефону, чтобы убедиться, что шампанское уже погружено на корабль)… Но мы извлекли из этого урок. Мы узнали, что несколько смертельных случаев могут скорее усилить, чем ослабить восприятие события.

Gorp.com: И, вы перешли от Приключения к Катастрофе.

Судзуки: Не сразу. Это был длительный процесс. Можно сказать, что всё началось, когда мы с Дарлин спрыгнули с двадцатиэтажного жилого комплекса как раз в тот момент, когда его обрушивали зарядами взрывчатки. Нам пришла в голову мысль остаться в здании, чтобы посмотреть, сможем ли мы выжить.

Gorp.com: И вы так и сделали. Выжили, я имею в виду.

Судзуки: В основном — да. Я потерял два пальца. Дарлин осталась без ноги. После того случая мы попали в новости, и люди начали связываться с нами. От этого было рукой подать до того, чтобы начать собирать группы и представить тур как опыт выживания при землетрясении. Мы назвали его Качающийся Рихтер. А следующим шагом был Возвышающийся Ад.

Gorp.com: Так это стало бизнесом.

Сузуки: Мы тогда ещё не оформляли документы, но да, кто-то должен был заниматься разрешениями, логистикой. Мы с Дарлин начали нанимать персонал, в основном таких же любителей острых ощущений, как мы сами. Возвышающийся Ад был потрясающим источником денег. За первые два года мы провели шесть забегов. Забронировано полностью, на несколько месяцев вперёд.

Gorp.com: Вы называете участников гончими адреналина.

Судзуки: Не совсем так. Корпорации тоже их так называют. Корпоративные мероприятия стали нашим хлебом с маслом. AT&T, Microsoft. Они использовали нас для сплочения команды. Я думаю, вы многое поймёте о своих коллегах, когда окажетесь в ловушке на верхнем этаже горящего здания.

Gorp.com: Если вы сумеете выжить.

Судзуки: О, в основном все выживают. Фактически, мы гарантировали, что число жертв составит не менее одного и не более пяти из группы в двадцать пять человек.

Gorp.com: А что послужило толчком к решению заняться историческими событиями?

Судзуки: О, это была идея Дарлин. Она вроде как любительница истории, обожала знаменитые катастрофы. Мы совершили поход Шеклтона[7] (только потеряли пару человек), а затем катастрофу с Медузой — французское кораблекрушение девятнадцатого века. Сотня обнажённых людей плывущих по течению на плоту. Без еды и воды.

Gorp.com: Именно тогда Экстремальные бедствия стали предметом споров.

Судзуки: Вы говорите о каннибализме. Но вы должны понимать, что споры привлекают столько же людей, сколько и отталкивают. Мы больше не занимаемся «Медузой», но каждую зиму проходим «Доннер Пасс»[8]. Мы не должны отворачиваться от запросов людей. «Медуза» была нашим единственным провалом.

Gorp.com: А как же «Гинденбурга»?

Судзуки: Хорошо, и он тоже. Трудно заинтересовать людей турами со стихийными бедствиями, где не будет выживших. Но «Гинденбург» подтолкнул нас к авиации. На самом деле, наше самое популярное мероприятие сегодня — Рейс 13.

Gorp.com: Как вам удаётся сделать мероприятия доступными с точки зрения денег?

Судзуки: Ну, во-первых, нам не нужны новые самолёты. Мы подстраиваем поломки, но каждый раз новые. Двигатель, гидравлика, давление в кабине — всё, что угодно. Иногда полёт длится десять минут, иногда час или около того. В первый год мы использовали арендованный DC-9. Теперь мы используем 747-й дважды в год, и мы загружены на 100 процентов.

Gorp.com: Для участия ведь не обязательно быть атлетом.

Судзуки: Вот именно! Это один из ключей к нашей популярности. Плюс, поскольку выживаемость составляет почти семьдесят процентов, люди могут брать с собой детей. Катастрофы отлично сближают. Допустим, электричество отключается на высоте в 39000 футов — может пройти добрых десять-двенадцать минут, прежде чем вы упадёте. За это время вы сможете по-настоящему понять свою жену, детей и самого себя. Это незабываемый опыт. Вы когда-нибудь пробовали?

Gorp.com: Нет. Но моя невеста однажды воспользовалась услугами Амтрак[9].

Судзуки: Как она справилась?

Gorp.com: Хорошо. Остался шрам на подбородке, которым она любит хвастаться.

Судзуки: Вот видите! Это то, что мы гарантируем — право на похвальбу. Небольшое переживание. Что-то для всех — в данном случае контролируемый сход с рельсов на грунтовой насыпи без пожара. Это значительно снижает количество смертельных случаев. На самом деле, говорят, что это безопаснее, чем настоящий Амтрак. Но это уже совсем другая история.

Gorp.com: Как насчёт стихийных бедствий на открытом воздухе? Это больше интересует наших читателей.

Судзуки: Они могут испытать Андскую лавину или Мексиканский оползень. Они оба для спортсменов. На самом деле, мы потеряли Дарлин во время Мексиканского оползня прошлой осенью.

Gorp.com: О, мне очень жаль.

Судзуки: Ну, Дарлин умерла, занимаясь любимым делом, а именно пытаясь остаться в живых. Теперь мы перестали допускать на наши туры колясочников — мы учимся на ошибках.

Gorp.com: Вы упоминали детей. А есть ли в экстремальных катастрофах что-нибудь для пожилых людей?

Судзуки: Конечно же. У нас есть два тура, на которые действуют скидки AARP[10]: Авария туристического автобуса и Пожар в Доме престарелых. Мы заключаем сделку с Elderhostel на съёмки в школе, что-то вроде гериатрической Коломбины. И, конечно, в этом путешествии у нас на борту много пожилых людей.

Gorp.com: А как насчёт этого тура? У меня есть несколько вопросов, начиная с названия.

Судзуки: Гигантик? Это аппроксимация. Мы не могли использовать оригинальное название. Слишком много проблем с разрешениями, связанных с фильмом и всем прочим. Но люди понимают, что это будет. Все места были забронированы полностью в первую неделю, когда мы только объявили о круизе в каталоге.

Gorp.com: Будет ли Гигантик одноразовым проектом?

Судзуки: Мы надеемся устраивать его каждый год. Посмотрим, как пойдёт. Это самое дорогое наше мероприятие на сегодняшний день, но посмотрите, что вы можете получить за свои деньги: вкусная еда, прекрасное вино, даже бальные танцы — а в конце незабываемое приключение, в котором у вас есть довольно хорошие шансы выжить.

Gorp.com: Но без пассажиров третьего класса? Без поломки рулевого управления, как это может быть аутентичным?

Судзуки: Мы не говорили о полной аутентичности. Главное для нас — донести дух этой катастрофы. У нас всего 1800 пассажиров и членов экипажа, но соотношение спасательных шлюпок к пассажирам точно такое же, как было в оригинале. Так что последние несколько часов должны быть довольно напряжёнными.

Gorp.com: Есть какие-нибудь расчёты, сколько времени будет проходить Гигантик?

Судзуки: Максимум четыре-шесть дней. Мы три дня будем плыть на север, а потом начнём искать айсберг. Кстати прямо сейчас раздаётся десятиминутный свисток.

Gorp.com: Тогда мне лучше сойти на берег.

Судзуки: Не хотите присоединиться к нам? Я всегда рад видеть представителя Gorp.com на борту. Я составлю вам компанию, как члену экипажа. Вы получите униформу и маленький револьвер — но без спасательного жилета!

Gorp.com: Очень заманчиво, но у меня пунктик насчёт холодной воды, к тому же мне нужно уложиться в дедлайн.

Судзуки: Понимаю вас. Возможно, вы будете нашим гостем в Гонолулу в декабре на Пёрл-Харбор, нашем первом международном проекте — совместном производстве США и Японии. Там вода наверняка будет теплее.

Gorp.com: Вы очень добры. Я подумаю об этом. А пока желаю удачи, капитан Судзуки.

Терри Биссон, Руди Рюкер

2+2=5

Единственное, что можно делать в старости, так это убивать время. Однажды вечером мы с Джеком прошли четверть мили от дома престарелых «Конец нашего путешествия» до сетевого кафе «Хамп» в торговом центре «Стрип», а мимо проносились машины, и всем, кроме нас, было куда спешить.

Магазин был почти пуст, и пара парней-барриста о чём-то спорили. Один предлагал другому пятьдесят или даже шестьдесят долларов за то, чтобы он сделал что-нибудь скучное. Я не понял, в чём заключалось что-нибудь скучное, поэтому, когда второй парень подошёл, чтобы протереть наш стол, я спросил его об этом.

— Ему было интересно, если бы мне кто-нибудь заплатил, стал бы я считать вслух до десяти тысяч по единице, — сказал парень, теребя кольцо в носу, которое было своего рода экзотическим украшением для Гарродс Крик, штат Кентукки. — Но это слишком глупо, — добавил он. Он пересёк пустую комнату, поправляя стулья.

Я быстро провёл подсчёты карандашом на бумаге, пока Джек потягивал свой ромашковый чай. Раньше я был страховым агентом, и цифры — моя стихия.

— Полагаю, что, вероятно, мог бы сосчитать до десяти тысяч за день, — сказал я Джеку через некоторое время.

Он, конечно, поспорил по этому поводу — что-то насчёт дыр в числовой строке, но потом согласился с моей точкой зрения и продолжил вычисления дальше, обрабатывая их в уме. До того, как его уволили из-за нервного срыва, Джек был профессором математики в Университете Луисвилля.

— Ты мог бы считать до десяти миллионов в год, — объявил Джек через минуту. — А, возможно, если бы какой-нибудь человек произносил слова очень быстро, он мог бы достичь миллиарда, прежде чем умереть. Если предположить, что он начал в молодости. Если предположить, что от этого никто не отвлекал.

Я подозвал барриста с кольцом в носу и сообщил ему новости, но его мысли уже были заняты другими вещами.

— Мы скоро закрываемся, — сказал он.

— А может, мне стоит начать считать, — сообщил я Джеку, когда парень отошёл. — Я мог бы установить новый мировой рекорд. Мой собственный плевок в вечность, способ стать бессмертным.

— Давайте поищем, — сказал Джек, вытаскивая огромный сотовый телефон, который он носил в кармане брюк. Это была небрендовая модель, «Уортлберри», которую он выбрал на распродаже в «Радио Шэк» в торговом центре рядом с нашим домом престарелых. Он всё время носил его с собой, хотя никто никогда не звонил ему или мне, кроме рекламных автоматов. Наши жёны умерли, а дети переехали на побережье. Они не смогли найти интересную работу в Кентукки. У нас с Джеком были только мы друг с другом, медсестра Амара и Гектор, парень, мывший посуду и убиравший в наших комнатах.

— Поищем что? — спросил я у Джека.

— Поищем, есть ли на веб-сайте Победителей, номинация подсчитавших до наибольшего числа, — вытащив свои запачканные тяжёлые очки для чтения, он начал тыкать в крошечные кнопки на большом мобильном телефоне. — У меня есть интернет на этой хреновине, помнишь, Берт?

— К чёрту компьютеры, — сказал я. — Я лишился работы из-за Java-скрипт.

— Как будто я не слышал, как ты говорил это семьсот раз, — сказал Джек. — Ты — неудачник. Динозавр. Старый пень.

— По крайней мере, я не сошёл с ума и не напугал своих учеников, — сказал я. — И я не говорил им, что мир сделан из дыр. А ты — придурок. Чокнутый. Псих.

— Ты сказал об этом уже четыреста раз, — сказал Джек, тыча кончиком ручки в клавиатуру на экране. — Я не сумасшедший, и я был прав. Мир похож на прокладку блока цилиндров или, нет, на пенопласт. Дыры триангулируют вселенную; они, так сказать, являются кольями для палатки, которые не дают всему этому разлететься вдребезги. И тайна заключается в том… — но ты ещё к ней не готов. Вот Победители, — он положил сотовый телефон на стол так, чтобы я мог видеть экран. То, что я увидел, было размытым мерцающим пятном.

— Очки, — напомнил мне Джек, не без злобы.

Я нашёл свои запачканные тяжёлые очки для чтения и изучил дисплей. Веб-сайт рекордсменов был продолжением старой Книги рекордов Гиннесса, с той разницей, что у Победителей было гораздо больше категорий. Они зарабатывали свои деньги, собирая информацию о рекордсменах, чтобы на них можно было ориентироваться в рекламе.

— Здесь говорится, что Рекорд подсчёта без посторонней помощи составляет двенадцать миллионов триста сорок пять тысяч шестьсот семьдесят восемь, — сказал я, всматриваясь в крошечный экран.

— 12 345 678, — повторил Джек. — Неплохое место для остановки. Это заняло у парня почти два года. Клайд Бернс. Здесь написано, что он буддийский монах из Вичиты, штат Канзас.

— Джентльмены мы закрываемся, — сказал барриста.

— Хорошо, хорошо.

Возвращаясь назад, мы ещё немного обсудили проект. Мы шли мимо проносившихся машин, низких бежевых зданий около автостоянки, тёмно-зелёных пастбищ и деревьев, колыхавшегося кукурузного поля.

— Монах считал два года! — воскликнул я. — Два года! В моём возрасте это почти целая жизнь.

— Вот в чём проблема бессмертия, — размышлял Джек. — Ты никогда не проживёшь достаточно долго, чтобы его достичь.

На завтрак у нас был выбор: овсянка или омлет. Я выбрал овсянку. Джек присоединился ко мне за моим столом, помешивая яичницу.

Он улыбался.

— В их правилах есть дыра, — сказал Джек.

— Да?

— Во всём есть дыры, — объяснил он. — Саму вселенную можно описать как фрактальный узор дыр в небытии. Временный, но тем не менее…

— Я не обращаю внимания на твои безумные теории о Вселенной, — сказал я. У меня было предчувствие — или это была надежда? — что он говорил о веб-сайте Победителей. — Так что насчёт их правил?

— От тебя не требуется озвучивать цифры или даже произносить их вслух. Нужно просто считать.

— Ты всё равно должен всё обдумать, — сказал я. — Мне всё равно потребуется два года, чтобы добраться до того же числа, на котором остановился тот сумасшедший монах.

— Вспомни о биокомпьютерах, — сказал Джек. — Подумай о вспомогательной обработке данных.

— И?

Короче говоря, а это и есть старость, если задуматься, чего я стараюсь не делать, Джек сказал, что может подключить меня к компьютеру, который ускорит работу клеток моего мозга.

— Нейроны — это просто переключатели, — сказал он. — Работа или отдых — двоичный формат. Они могут взаимодействовать с чипом. И пока они контролируют подсчёт чисел, это законно в соответствии с правилами Победителей.

— Ты хочешь, чтобы я проглотил чип? Или поставил имплант? — сказал я, помешивая свою овсянку. Как обычно, овсянка получилась с комочками.

— Подожди до вечера, — сказал Джек, подозрительно оглядывая столовую. Как будто там был кто-то, кроме Гектора и наших глухих престарелых сверстников. — Я всё продемонстрирую тебе сегодня вечером.

Вечером после просмотра шоу МакНгуена и Путти-Вечеринки мы с Джеком пошли в комнату, в которой мы жили в «Конце Путешествия». Я волновался, но стремился стать бессмертным.

— Вуаля, — сказал Джек и показал мне вязаную шапочку, состоящую из голубых, оранжевых и серебристых нитей. Худшей поделки, с точки зрения вязания, я никогда не видел, и так Джеку и сказал.

— Одна из моих отличниц из Университета Луисвилля сделала это для меня, — сказал он. — Дополнительное задание. У неё была четвёрка, и она хотела…

— Не углубляйся, — прервал я его. — Для чего она?

— Угадай, — предложил он, показывая мне шнур с разъёмом для компьютера. — Серебряная нить, неуклюже сплетена, и я это признаю, — кожно-таламическая паутина, которая связывается с процессором внутри моего «Уортлберри», чтобы ускорить твои внутренние вычислительные возможности. Если бы я не потратил так много времени на оценку домашних заданий по всем этим разделам бизнес-математики, то, возможно, я смог бы реализовать такую возможность и…

— Не углубляйся, — сказал я, предчувствуя бессмертие. — Так что мне надо делать?

— Надень её, — сказал Джек. — И начинай считать овец, начиная с одного, пока не заснёшь. Как только твоё сознание отключится, включится процессор «Уортлберри», и подсчёт ускорится.

— Ты когда-нибудь испытывал её? — спросил я.

— Не было повода, — ответил он. — Она хороша только для подсчёта с шагом в единицу. В итоге я поставил за неё пятёрку с минусом…

— Не углубляйся, — сказал я. — Включай и давай её сюда.

Я надел волшебную шапочку и лёг на кровать.

Она была тесной.

— Мне нужно побрить голову?

Джек смутился. — Ты лысый, — сказал он.

— Ах, да, — я и забыл.

Я закрыл глаза и начал считать овец. Они перепрыгивали через забор, всё быстрее и быстрее. Мне снилось, что я гнал их вверх по усеянному валунами холму.

— Просыпайся.

Я сел. Свет, пробивающийся сквозь грязные окна, сказал мне, что уже утро.

Джек стоял надо мной, улыбаясь.

— Первое, что пришло тебе на ум? — спросил он. — Не размышляй, просто скажи.

— Двенадцать миллионов триста сорок пять тысяч триста двадцать два, — произнёс я. Несмотря на то, что у меня раскалывалась голова, я досчитал до следующего числа. — Двенадцать миллионов триста сорок пять тысяч триста двадцать три.

12 345 323 в цифрах.

— Вуаля, — сказал Джек. — Ты уже догоняешь монаха. Должен обогнать его к завтраку.

И я обогнал. Джек загрузил результаты на сайт Победителей, и мы пожали руки. Теперь я был мировым рекордсменом.

Я съел немного омлета. Я даже не возражал, что в нём были комочки, как в овсянке. Я стал бессмертным.

Но это длилось недолго. Ничего не произошло. Разве не в этом суть старости? После обеда, в перерыве между шоу Каса Хэйзу и Бленды Бондэйдж, Джек проверил сайт Победителей и обнаружил, что монах из Вичиты насчитал двенадцать миллионов триста сорок пять тысяч девятьсот семьдесят девять, опередив меня почти на восемьдесят единиц. 12 345 979.

— Вот ведь буддийский ублюдок, — нехотя, но с уважением, признал я. — Я думал, в Канзасе сидят республиканцы.

— Ему, должно быть, больше нечего делать, — сказал Джек.

— Мне тоже! — Я закрыл глаза и начал считать.

Когда мы вошли в систему позже тем вечером, после шоу МакНгуена, я был впереди на девятьсот сорок шесть. Я лёг спать измученный, но довольный.

Я снова стал бессмертным.

Снова омлет, завтрак чемпионов. Я всё ещё чувствовал себя победителем, когда вышел припозднившийся и выглядевший донельзя мрачным Джек.

— У меня плохие новости, — сообщил он. Он достал свой «Уортлберри» и показал мне сайт Победителей. «Безумный монах» набрал ещё почти десять тысяч; он достиг двенадцати миллионов трёхсот пятидесяти четырёх тысяч двести девятнадцати. 12 354 219.

Должно быть, он не спал всю ночь.

Как бы мне это ни было противно, я был готов снова надеть шапочку.

— Что, если я устрою истерику, и медсестра Амара даст мне успокоительное? — предложил я. — Я буду спать весь день и удвою свой счёт.

— У меня есть идея получше, — сказал Джек. — Вот посмотри.

Он показал мне другой веб-сайт на своём маленьком экране: LifeIsSciFi.com.

— Научная фантастика? Я ненавижу это дерьмо.

— А кто её любит? — спросил Джек. — Но этот сайт введёт твою черепную коробку в режим овердрайва. Сайтом управляет студент-информатик из сельскохозяйственного колледжа в Сан-Хосе.

— Компьютерщик-мексиканец? Я ненавижу компьютеры.

— Сан-Хосе, который в Калифорнии, — сказал Джек. — Ну, знаешь, силиконовая долина. И компьютеры — твои друзья. Этот ультра-ботаник взломал полностью когерентный ядерно-магнитно-резонансный ускоритель на аэродроме Стэнфорда, работающий на тёмной материи. Незаконная связь с квантовым компьютером! Если мы свяжем твою шапочку с ним сегодня вечером, ты превзойдёшь монаха настолько, что он будет есть твою позитронную пыль всю оставшуюся жизнь.

— А как насчёт моего мозга? — спросил я, вспомнив головную боль, которую испытал, считая до двенадцати миллионов.

— Ты хочешь войти в вечность? — спросил он. — Или нет?

Короче говоря, и разве не в этом суть старости, я надел волшебную шапочку и лёг на свою кровать. Я закрыл глаза и снова начал считать овец. Они перепрыгивали через забор всё быстрее и быстрее, взбирались по склону горы, взбирались на утёсы, резвились в белых пушистых облаках. Я взял свой посох цвета мечты и последовал за ними.

— Просыпайся.

Я проснулся. Я сел.

— Первое, что пришло тебе на ум, — сказал Джек.

Мне понравилось то удовлетворение, когда я произнёс число накануне, но оно не могло сравнится с тем чувством, когда я выдал потрясающее название числа, звучавшее примерно так (и я уверен, вы не станете возражать, если я опущу середину):

— Двенадцать дуотригинтиллионов, триста сорок пять унотриджинтиллионов, шестьсот семьдесят восемь тригинтиллионов, … триста сорок пять миллионов шестьсот семьдесят восемь тысяч девятьсот один.

Фух. Я ощущал холод внутри моего черепа. Я почувствовал слабый, устойчивый ветер в лицо, словно воздух был разрежён. Зубчатые, нечеловеческие ледяные пики возвышались надо мной, словно челюсти Смерти.

— Моя голова, — простонал я. — Надеюсь, я не получил инсульт.

— Не обращай внимания, — сказал Джек. — Ты в базовом лагере Гугол!

Я моргнул, прогоняя горы, и увидел свою знакомую комнату. Джек улыбался, нет, ухмылялся. На его лице было ещё больше морщин, чем обычно.

— Что…?

— В базовом лагере Гугол, — повторил он. — На Маттерхорне[11] математики, высоко над будничной линией леса. Страна вечных снегов.

— Гугл? Поисковая система? О чём ты?

— Я говорю не о бизнесе, я говорю о математике. «Гугол» — математический термин старой школы, который придумал один племянник профессора математики в 1938 году. Он означает число, которое ты можешь записать как 10 в сотой степени. Десять дуотригинтиллионов звучат помпезно по сравнению с этим. Ты заметил, что число, которое ты только что назвал, состоит из ста одной цифры: 12, 345, 678, 901, 234, 567, 890, 123, 456, 789, 012, 345, 678, 901, 234, 567, 890, 123, 456, 789, 012, 345, 678, 901, 234, 567, 890, 123, 456, 789, 012, 345, 678, 901. Вот почему я говорю, что ты в базовом лагере Гугол. Кстати, Берт, я впечатлён, что ты знал, как выразить все эти цифры словами.

— Не забывай, я страховой агент.

— Бывший, — сказал Джек. — Теперь ты вошёл в вечность. У меня есть предчувствие, что ты очень скоро будешь готов к моей тайне.

Он вошёл в систему и аутентифицировал меня на веб-сайте Победителей, и весь день мы были первыми. Перед сном, сразу после «Философского психо», мы ещё раз зашли на сайт Победителей. Я всё ещё был чемпионом. Безумный монах стал историей. Да и был ли он?

— Он может считать день и ночь от десяти до девяноста лет, но он никогда не догонит тебя, — успокоил меня Джек. — Никто никогда не догонит тебя. Ты навсегда останешься победителем.

— Круто, — сказал я. — Но я жульничал. Куча машин сделала это за меня. Я просто спал.

— Давай заберёмся дальше, — нетерпеливо сказал Джек. — Мне бы очень этого хотелось. Сделай это, Берт. Оставь свои следы на бескрайних снегах. Согласно правилам Победителей, ты можешь просто повторить то же самое число ещё раз, а затем продолжить считать. Из предыдущего базового лагеря Гугол.

— Звучит заманчиво. Только я забыл число.

— Я напишу его для тебя, — сказал Джек. Он что-то нацарапал карандашом на одном из треугольных клочков бумаги, которые всегда носил с собой в карманах.

Итак, я прочитал число вслух, а затем произнёс следующее, и ещё одно после этого, а затем я на некоторое время считая впал в транс, а затем…

— Что случилось? — спросил Джек, настороженно наблюдавший за мной.

— Я потерял голос, — прошептал я.

Джек налил мне стакан воды.

— Попробуй ещё раз.

Я попробовал ещё раз, но по какой-то причине не смог произнести следующее число.

— В любом случае, этого достаточно, — сказал я. — Я проделал хороший путь самостоятельно. Теперь это действительно похоже на мой личный рекорд.

— Я хочу, чтобы ты попробовал записать это последнее число! — настаивал Джек, выглядевший очень взволнованно. — Ты увидишь, что его там нет! — он протянул мне свой простой карандаш, 2Т, сделанный в Китае.

Просто чтобы доставить ему удовольствие, я попытался записать число, которое не смог произнести, но, конечно же, когда я добрался до последней цифры, грифель сломался. — Это глупо; — сказал я. Джек же был в полном восторге. Он протянул мне свою шариковую ручку. В ней закончились чернила на долбаной последней цифре. — Я сдаюсь, — я отбросил ручку в сторону и пожал плечами. — Какая мне разница, если я посчитаю ещё одно число? Я уже бессмертен. Гордая, одинокая фигура на бескрайних снежных полях.

— Ты описал мою жизнь в двух словах, — прокричал Джек. — До этого момента.

— Почему ты выглядишь таким счастливым?

— Потому что я больше не один, — сказал он. — Нас двое, я и ты, Берт. Я не сумасшедший. Ты нашёл дыру!

— Какую дыру?

— Дыру в числовой строке. Того числа, которое ты хотел назвать, — его там нет, говорю тебе. Вот почему ты не мог произнести его или записать. Число пропало, Берт. И теперь, когда ты наткнулся на большое недостающее число, ты сможешь заметить и те, которые поменьше.

— Я думал, твоя волшебная шапочка заставила меня сосчитать все до единого числа до базового лагеря Гугол.

— Она не могла не перепрыгивать через дыры. Как камень, несущийся по воде. Предположим, ты начнёшь считать в обратном порядке. Я сейчас поверчу свой «Уортлберри», чтобы убедиться, что он помечает числа, которые ты пропустил.

— Я что теперь должен тащить свою усталую обратно из базового лагеря Гугол? — воскликнул я.

— Начинать с предгорий — просто прекрасно, — сказал Джек. — Мы ищем меньшие недостающие числа. Не швейцарский сыр с горной вершины, — он протянул мне волшебную шапочку. — Предположим, ты считаешь в обратном порядке от своего предыдущего рекорда. 12 345 893…

— Как ты все их запомнил?

— Математики не впадают в маразм, — ответил он.

— Они просто сходят с ума, — пробормотал я. Но я сделал так, как мне сказали. Я решил, что я в долгу перед Джеком. Я натянул шапочку, лёг на спину, закрыл глаза и начал считать овец, перепрыгивающих через забор задом наперёд, хвостом вперёд…

Вы когда-нибудь рассматривали овечий хвост?

Это была грязная работа, но кто-то должен был её выполнить. Стадо столпилось вокруг меня. Мы пересекали пастбища на вершинах холмов, спускались по заросшим кустарником оврагам и выезжали на кукурузные поля за городом.

— Просыпайся, — сказал Джек. Я проснулся. Я сел. Джек сунул мне под нос свой «Уортлберри».

— Вуаля, — сказал он.

— Поздравляю, — сказал я. — Ты нашёл шесть чисел, которых не существует.

— Три, — Джек покачал головой. — Наша установка регистрировала числа по обе стороны от каждого пропущенного числа, так как не-числа не могут быть отображены. Ты не видишь дыры. Ты просто видишь всё вокруг. Не-дыры.

— Хорошо, — сказал я. — Неважно.

Мы пошли завтракать. Овсянка была комковатой. Интересно, комочки — это не овсянка, или овсянка — это не комочки?

Пока я размышлял обо всём этом, Джек сделал несколько телефонных звонков друзьям-математикам — в банковском деле, в сфере коммуникаций и в правительстве. Математики есть везде. Я слушал вполуха; разговоры звучали так, будто Джек спорил со всеми, с кем разговаривал. Как обычно. Через некоторое время он повесил трубку и кратко изложил мне ситуацию.

— Те числа, которые мы обнаружили пропавшими, никогда не использовались в качестве идентификационных номеров для банковских счетов, телефонных номеров, веб-адресов — нигде. Но это никого не волнует. Мои так называемые коллеги не понимают сути дела. Вместо того, чтобы задаваться вопросом, почему эти конкретные числа трудно использовать, люди просто пропускают их мимо. Никто не тратит время впустую, беспокоясь о недостающих числах.

— Но у тебя же есть время, чтобы тратить его по пустякам, — сказал я. — Верно?

— Неверно, — сказал Джек, очень напряжённо. — Неверно, что я трачу время впустую. Я готов рассказать тебе свой секрет. Я надеюсь, ты не подумаешь, что я зашёл слишком далеко.

На какое-то параноидальное мгновение я воспринимал его глаза, словно светящиеся иллюминаторы, а его голову контейнером, в котором внутри сидит инопланетянин. Но я не мог отгородиться от него. Я должен был позволить ему говорить. Кроме него, у меня никого не было.

— Рассказывай, — сказал я. — Мы всё равно останемся друзьями.

— Я больше не хочу быть знаменитым, — сказал Джек со вздохом. — Будет достаточно, если я смогу убедить только одного человека. Пусть им будешь ты, Берт. Мой секрет касается определённого очень небольшого числа людей. Его. Блядь. Там. Нет.

— Не бери в голову всё это, — сказал я, чувствуя себя неловко. — Я плохо спал.

Джек уставился на столешницу. Он прищурил левый глаз и уставился одним глазом на кончик своего пальца.

— Сделай так, Берт. В поле зрения есть отверстие, где зрительный нерв соединяется с глазным яблоком. Но ты никогда не видишь дыру. Ты видишь всё вокруг. — Он взмахнул рукой. — Выбери место на столешнице, пристально посмотри на него и двигай кончиком пальца от правой стороны к центру. В определённый момент кончик твоего пальца исчезнет. Начинай около двух часов, на полпути к правому краю твоего поля зрения.

Я попробовал и надо же — сработало. Чёрт возьми, я мог бы засунуть в дыру целых два кулака. Забавно, что я никогда не замечал такого раньше, хотя дыра прямо перед моим носом на протяжении восьмидесяти лет.

Гектор бочком подошёл к нашему столику, разглядывая нас.

— Вы позавтракали, сеньоры?

— Всё в порядке, — сказал я, уставившись на свой безымянный палец. — Ты можешь убрать со стола, если хочешь.

Мы с Джеком вышли во внутренний дворик позади «Конца путешествия» и сели бок о бок в кресла-качалки, глядя на кукурузное поле позади нашего дома престарелых.

— Дыры создают мир, — сказал Джек. — Мир — это число, дыры — это земля. Феноменологически говоря, иллюзии пространства, времени и материи — все они являются результатом психической работы, которую мы выполняем, чтобы не замечать недостающие числа.

Я размышлял над этим. Я чувствовал себя умным.

— Как ты думаешь, какая самая маленькая дыра?

Джек улыбнулся мне, довольно и лукаво.

— Четыре, — сказал он, наконец. — Его нет. Это слово — всего лишь звук. Отрыжка, пердёж, громкий звук. Нет никакой четвёрки.

Каким-то образом я знал, что он был прав.

— Четыре, четыре, четыре, — сказал я, проверяя. — Четыре, четыре, четыре, четыре, четыре.

— Просто звук, — повторил Джек. На кукурузном поле три или, может быть, пять ворон разговаривали друг с другом. — Кар-кар-кар, — проговорил Джек, вторя им. — Божий глас. Вокруг дыр.

— Ты знал об этом с самого начала? — сказал я, восхищаясь его мудростью.

— Вот почему я сказал своим студентам, изучающим бизнес-математику, что 2+2=5, — сказал Джек. — И именно поэтому меня уволили. Ты не был готов услышать меня раньше. Но теперь готов. Дыры повсюду.

Мы сидели там, раскачиваясь и улыбаясь, а позже пошли смотреть телевизор. Это было веселее, чем обычно, зная, что стены, потолок и экран телевизора на самом деле не были прямоугольниками. Возможно, это были сплющенные пятиугольники, или гуголгоны, или, чёрт возьми, узлы в почти сплошной паутине человеческого языка.

Одно можно сказать наверняка: ничто не является квадратным.

Терри Биссон, Руди Рюкер

Ничего не потеряно

Впервые я повстречал Джека, когда мы прозябали в приюте для престарелых «Конец путешествия» в Харродс-Крик, штат Кентукки. Однажды какие-то учёные открыли нечто, что они обозвали словом блюджин, лучшее из всех лекарств. «Конец путешествия» обанкротился. Благодаря блюджин общество могло снабжать нас, старикашек, и освободить нас от внимания. Костлявый скот на лугах.

Нам всё ещё нужно было жильё, поэтому они открыли несколько заброшенных загородных кондоминиумов. Таких вокруг предостаточно, учитывая сокращение населения и возрождающуюся страсть к городской жизни. Мы с Джеком оказались в главной спальне с бежевым гипсокартоном и двумя односпальными кроватями. Наши жёны были мертвы, ну, вы понимаете.

Там, где мы жили, не было никого, кроме нахлебников-старикашек в ветхих застройках «Лондон Эрлс» недалеко от шоссе 42 близ Гошена, среди полей и чахлых деревьев. Предоставлены сами себе. У нас были телевизоры с большими экранами, дешёвые, словно моча, сделанные на основе кожи кальмаров.

Парень по имени Гектор раз в неделю приезжал в «Лондон Эрл кондос» со своей командой. Они упаковывали и забирали любого из клиентов, которые «сдавали», и раздавали пакеты с едой и таблетки блюджин оставшимся. Таблетки были в дефиците; за раз можно было получить не больше семи.

Мои дети сказали, что они были рады новому лекарству, но я беспокоился, что, возможно, это не так. Я вспомнил, как я относился к своим собственным родителям. Они продержались дольше, чем я рассчитывал.

С блюджин я сам мог бы дожить до ста лет. До конца в ясном сознании, всё ещё разговаривающий, всё ещё дающий советы. Фу. Я сказал детям, чтобы они не чувствовали, что им нужно поддерживать тесный контакт. Хватит.

Тем временем у меня был мой друг Джек и другие полоумные знакомые, живущие с нами в «Лондон Эрл кондос». По сути, своего рода спектакль. Блюджин поднял уровень флирта на ступеньку выше. У меня была подруга по имени Дарли — великодушная красавица в своём роде: пухленькая посерёдке, но ещё более пухлая сверху и снизу. Она продавала косметику Кэринг Кейт через социальные сети в течение двадцати или тридцати лет. Она даже заработала легендарный розовый кожаный кейс для образцов Karing Kate, который всегда носила с собой.

Тощий Джек встречался с тощей деревенщиной из округа Аллен по имени Амара. Большую часть своей жизни она была бэк-вокалисткой, даже гастролировала с Вадди Пейтона и его Джампер Кэйбле. Она всё ещё выглядела довольно мило в своих гугл-очках, даже несмотря на то, что они были подделкой из магазина всё-за-доллар. Благодаря очкам Амара записывала почти всё, что видела. Но не обращайте внимания — вы же не хотите слышать о фигуре Дарли или гугл-очках Амары. Старикашки вызывают тошноту. Мы знаем своё место — «Лондон Эрл кондос».

То, о чём я действительно хочу вам рассказать, — это наше путешествие в друговёрс с Джеком — и как мы сбежали оттуда.

Это началось однажды вечером, когда мы с Джеком были в нашей ванной с двумя раковинами и принимали на ночь наши таблетки блюджин. Маленькие, пастельно-голубые, словно мелки, футбольные мячики. Мы принимали таблетки просто, чтобы не забыть их принять. Третий или четвёртый вечер подряд Джек не мог с этим справиться. Его таблетка блюджин упала на пол, издала тихий щелчок и скрылась из виду.

— Ну что ж, — сказал Джек, поворачиваясь, чтобы выйти из ванной. — Ещё одна пропала.

— Ложись на пол и ищи её! — закричал на него я. — Ты же знаешь, что случится, если ты пропустишь слишком много приёмов.

— Я стану таким, будто меня сбили на дороге, — сказал Джек. — По крайней мере, так говорит Гектор. Но это медленный процесс.

— Не такой уж медленный, — с театральным вздохом я наклонился, чтобы заглянуть к основанию шкафчика под раковиной. Это то, что я могу сделать для своих друзей.

— Когда что-то маленькое падает на пол, оно исчезает, — сказал Джек. — Конечно, ты это не мог не заметить, Барт.

Берт, — пробормотал я. Он всегда забывал моё имя.

— А если искать, то становится только хуже, — продолжил Джек. — Элементарная квантовая механика. Эффект наблюдателя. Электрон не имеет определённого положения, пока его не наблюдают. Выпавшая таблетка не будет полностью потеряна, пока вы её не отыщете. А затем её волновая функция ускользает в сторону. Через все измерения.

Наклониться легко, а вот выпрямиться трудно. Однако я справился с собой и посмотрел Джеку в глаза, чувствуя, как мой пульс стучит в ушах.

— Через изменения?

— Измерения! — Джек рассмеялся мне в лицо. — Я объяснял тебе всё это прошлой ночью, Берт. Когда мы сидели на крыльце и смотрели, как машины растворяются в ночи. Ты что, забыл? Или, может быть, не обратил внимания.

— Конечно, обратил, — солгал я. Джек был профессором на пенсии. Он обладал монотонным голосом, из-за чего его было легко игнорировать, словно гул от плохого усилителя. К тому же у меня плохой слух. К тому же я был занят подсчётом машин. Вышедшему на пенсию бухгалтеру хобби просто необходимо.

— Объясню ещё раз, — сказал Джек. — На этот раз будь внимательнее.

Мы разлили Early Times[12] и устроились в креслах-качалках, стоявших бок о бок на потрескавшейся, отслаивающейся бетонной плите, которая служила парадным крыльцом «Лондон Эрл кондос». Мы наблюдали другие кондоминиумы, вонючие сорняки, увитые виноградом деревья и старую добрую трассу №42, которая проходила от Луисвилла до Гошена и далее до Цинциннати. Теперь, когда межштатные дороги были приватизированы, на них было много движения.

Был август, и пронзительно звенела саранча. Мне всегда нужно было помнить, что устойчивый звук на самом деле не был у меня в голове. Август. В «Лондон Эрл кондос» не было кондиционеров, но благодаря блужданию полюсов, лето в Кентукки уже не было таким жарким.

Джек свернул нам две сигареты из своей верной пачки табака «Баглер». Лишь изредка он терял его. «Баглер», конечно, был нелегальным, но Джек брал деньги у Гектора, расплачиваясь с ним лягушками, которых он ловил в бассейне «Лондон Эрл кондос» с зелёной обезжиренной водой. Лягушачьи бои. Гектор был глубоко погружён в местный бизнес лягушачьих боёв. Дрессировщики приклеивали к головам лягушек шипы саранчи и натравливали их друг на друга, словно маленьких кровожадных единорогов. Но я отвлёкся.

Джек всё ещё объяснял, как вещи исчезают. У него был свой способ объяснения.

— Итак, я оказался в такой ситуации, — говорил он. — С докторской степенью по математике, клянусь зубами, и без работы. К счастью, я поступил в Колледж Знаний в Некст-Экзит, штат Индиана. Я уверен, ты слышал о нём.

— А кто не слышал? — ответил я, хотя, разумеется, не слышал.

— Преподавал там неполный рабочий день почти пятьдесят лет. Вышел в отставку в качестве почётного адъюнкта. За время работы я провёл много исследований. В какой-то момент я объединился с профессором физики, Чендлером как-то там; чувак занимался теорией струн. Я считал, а он, так сказать, тянул за ниточки. Чендлер предполагал, что существует бесконечно много альтернативных вселенных. Мы надеялись, что сможем найти их. Чендлер решил, что если бы мы смогли, он бы получил Нобелевскую премию. Что касается меня, то я охотился за Золотым Пи.

— Это ещё что такое?

— Греческая буква. Золотая Пи. Большая премия по математике. Я уверен, ты слышал о ней.

— А кто этого не слышал? — сказал я, хотя, разумеется, не слышал. — Сверни мне ещё одну.

Самокрутки Джека были идеальны; они были очень аккуратно скручены. Он зажёг спичку «зажигай-где угодно» — у него был полный карман таких. Я наклонился к огню и глубоко затянулся резким, успокаивающим табачным дымом. Мгновенная головная боль, мгновенное умиротворение. Раньше они давали папиросы психически больным. Но теперь блюджин их заменил.

— В те дни мы были амбициозны, — мечтательно сказал Джек. — Не то, что сейчас.

— Так что же случилось с этим Чендлером? — спросил я.

— Ну, я придумал математический инструмент для упрощения его теорий. Метод перенормировки. Оказалось, что вселенных вовсе не бесконечно много. Они нейтрализуют друг друга. Например, из-за условий исправления. И, в конце концов, их осталось всего две. Наша — и ещё одна. Своего рода эхо. Мы назвали её друговёрсом. А потом Чендлер пропал.

— Он не был счастлив?

— Ему не понравился друговёрс. Ему не понравилось потеря всех этих бесконечные миров. Он впал в депрессию, а потом однажды не пришёл на работу. Мне пришлось пару недель прикрывать его занятия, пока они не нашли нового учителя физики. Придурок. Не хотел работать со мной над теорией друговёрса. Поэтому я перешёл к другим проектам. Но я узнал от Чендлера достаточно, чтобы понять, куда пропадают потерянные вещи. Они падают в друговёрс.

— Так что это не моя вина, когда я не могу найти что-то, — сказал я. — Такое мне по душе.

— Мне тоже, — Джек свернул ещё одну сигарету. Был прекрасный вечер, старое шоссе походило на звёздную реку. — Хотя это проблема — каждый вечер терять таблетку блюджин. Это не то же самое, что потерять контактные линзы или обручальное кольцо, или ещё что-то несущественное.

— Ароматы? — произнёс знакомый голос позади нас. — Чувственные эссенции? У Кэринг Кейт есть всё.

Это была Дарли, постукивающая по своему кейсу с образцами. С ней была и Амара. Они делили фруктовое мороженое. В еженедельном продуктовом наборе каждому положена пинта бурбона и семь порций фруктового мороженого. Мы с Джеком съели наше мороженое несколько дней назад, или потеряли его дав ему растаять. Но Амара знала, как распределять продукты по частям.

Как настоящие джентльмены из Кентукки, какими мы и являемся, Джек и я предложили дамам свои кресла-качалки и плюхнулись на пару металлических садовых стульев, которые я стащил из одного из сгоревших кондоминиумов, окружавших «Лондон Эрл кондос».

— Джек уронил свою таблетку блюджин на пол, и теперь она исчезла, — сказал я Дарли. — И так уже две ночи подряд. Или четыре.

— Сгинула, пропала, исчезла, — сочувственно сказала она. — А поиски бессмысленны.

— Вещи просто пропадают, — согласилась Амара. Трудно поверить, что она была певицей. Сейчас голос у неё был тонкий, точно бумага. — Я знаю об этом с тех пор, как гастролировала с Вадди Пейтоной. Вы когда-нибудь задумывались, почему он так много говорил между песнями?

— Дорогая, расскажи нам, — сказал Джек, сворачивая пару самокруток для женщин. Как будто мы снова были старшеклассниками. Когда темно, можно быть плохишами.

— Вадди так много говорил, потому что постоянно ронял медиаторы, — сказала Амара. — Он заставлял меня ползать на четвереньках, ища их, пока он трепался. Конечно, я никогда их не находила. У меня всегда были запасные в кармане, так что я могла сунуть ему новый. Но я не торопилась. Мне нравилось слушать его риффы. Он просто отжигал, когда понятия не имел, о чём говорить.

— Ему следовало стать профессором, — заметил я.

Джек притворился, что не расслышал. В его голосе появились сократические нотки.

— Вы когда-нибудь задумывались, куда пропадают потерянные вещи?

— Когда моя бабушка теряла какую-нибудь вещицу, она говорила, что та улетела на Луну, — сказала Дарли. — Хотя я никогда в это не верила.

— Вещи должны куда-то деваться, — задумчиво сказала Амара.

— Вот именно, — согласился Джек. Он поднял палец в философском стиле. — Я только что объяснял это Барту. Потерянные предметы попадают в друговёрс, параллельный мир, находящийся рядом с нашим.

— Вау, — сказала Амара, доедая фруктовое мороженое. — Разве вам не нравится слушать Джека?

— Не особенно, — сказала Дарли. — Он учёный. Я называю таких «Чудо-кролики».

— Я приму это как комплимент, — сказал Джек, умело облизывая и заклеивая очередную крошечную самокрутку.

— Если ты знаешь, куда всё пропадает, давай принеси нам что-нибудь, — сказала Амара. — Держу пари, что тот мир полон грёбаных медиаторов. К тому же, мне бы не помешало приключение. Жизнь здесь, когда никуда нельзя выйти, уже достала меня.

— Ты могла бы позволить себе немного её изменить, — сказала Дарли. — У Кэринг Кейт есть продукт, который… — Амара пристально посмотрела на неё. Дарли сменила тактику. — Я тоже устала сидеть взаперти. К тому же у меня пропала серёжка. Симпатичная подвеска с маленькими золотыми палочками.

— А у меня пропал мой новый слуховой аппарата, — пожаловался я. — Маленький ублюдок держался около десяти минут, а потом выскользнул. И у меня нет права получить новый ещё целый год.

— Что означает, что ты и дальше будешь неправильно понимать всё, что я говорю, Барт, — сказал Джек.

— Берт, — пробормотал я.

— Одна проблема, — сказала Дарли. — Если мы отправимся в этот друговёрс — что насчёт тех юных мстителей, которые стреляют в нас каждый раз, когда мы выходим за пределы территории «Лондон Эрл»?

— Да, они просто развлекаются, — сказала Амара. — И стрелки они так себе.

— По словам моего давно пропавшего друга-физика Чендлера, — Джек снова поднял свой палец словно философ, — друговёрс находится бесконечно близко к нам. Нам даже не нужно было бы сходить с крыльца, чтобы попасть туда. Если бы мы могли найти пространственную трещину. И было бы легче, если бы мы стали меньше. Так сказать, более несущественными. Большая часть пропавших предметов, прямо скажем, крошечные с точки зрения размеров. А мы тяжёлые и громоздкие.

Дарли впилась в него взглядом.

— Ну, — глядя на неё Джек решил уточнить, — по сравнению с таблеткой блюджин. Или с зубочисткой. Или со слуховым аппаратом.

— Давайте воспользуемся наукой, — предложила Амара. — наукой об атомах. Мы полностью состоим из атомов, верно?

Джек кивнул.

— Тогда давайте просто уменьшим наши атомы! Тогда мы и сами уменьшимся.

— Это глупо, — сказал я, пытаясь быть полезным. — Атомы уже настолько малы, насколько это возможно. Как ты собираешься их ещё уменьшить?

— Твои атомы были меньше, когда ты был ребёнком, мистер умник. Всё, что нам нужно сделать, это снова сделать их такими же маленькими.

В этом вроде был смысл, пока я не задумался.

— Амара, это связано с путешествием во времени, а у тебя даже часов нет.

— Пожалуйста! — закричал Джек. — Давайте будем придерживаться моей твёрдой, как алмаз, логики. Вот факты. Дело в том, что уменьшить материал очень трудно, а уменьшать людей ещё труднее. Может быть, даже невозможно.

Дарли впилась в него взглядом.

— По крайней мере, очень трудно, — он налил нам в бокалы Early Times. — Только наука способна завести вас настолько далеко. Может быть, нам стоит просто забыть об друговёрсе.

Early Times способствует тому, чтобы что-то забыть. Мы пили в тишине, пока стрекотали сверчки. Амара постукивала ногой, следуя их ритму, когда вдруг сказала:

— А разве математика — не наука? И разве музыка не состоит из математики? В музыке можно уменьшить стопы.

Мы втроём дружно хмыкнули.

— Серьёзно. У Вадди на банджо играл один чувак-иранец. У него были огромные ноги, но он мог сделать их меньше, задерживая дыхание, когда он исполнял «Утопи щенка»

— Я ненавижу эту песню, — сказала Дарли. — Она злая и печальная. Заставляет меня чувствовать себя одиноким ничтожеством.

— Вот что такое блюграсс, — с гордостью сказала Амара. — Этот парень использовал «Утопи щенка», чтобы снять ботинки, когда у него распухали ноги, а распухали они почти каждый вечер после концерта. Он сидел на краю сцены, затаив дыхание, и играл всё быстрее и быстрее, а моя работа заключалась в том, чтобы стаскивать с него ботинки. К тому времени, как я их снимала, он уже синел. А ботинки были из змеиной кожи от Тони Лама.

— Хммммм, — задумчиво промычал Джек. — Тони Лама сделаны на славу. А этот трюк немного напоминает Иззинтит, тайное математическое упражнение, разработанное древними ассирийцами и используемое при поиске нуля. Задокументировано клинописью и в папирусе Ринда[13]. Интересно, что изменения в «Утопи щенка» происходят в уменьшающейся хроматической гамме. Если бы она была сыграна достаточно быстро, и если бы мы достаточно долго задерживали дыхание, что ж, может быть…

— Я думаю, что это должно быть в G, — сказала Амара.

— Большинство людей играют её в G, — сказал я. — Так получилось, что у меня на кальмарофоне есть «Утопи щенка». Играет сам мастер блюграсс-банджо Джей Ди Кроу. И у меня есть ускоряющее приложение.

Джек посмотрел с сомнением.

— Пойми, что размер — это только часть проблемы, — сказал он. — Нам также нужна трещина. Складка в пространстве-времени.

— Тебе нужна складка? — бодро спросила Дарли. Она постучала по боку своего розового кожаного футляра для образцов. — У Кэринг Кейт есть прототип крема от складок. У меня есть экспериментальный образец.

— Разве крем от морщин не избавляет от морщин? — в словах Джека всё сильнее звучало сомнение.

— Только не этот, — ответила Дарли. — Он создан для того, чтобы их создавать. Это что-то вроде обратной ипотеки. Он для девушек, которые хотят выглядеть готично и пресыщенно. Если он получит одобрение, его назовут «Земная женщина».

Итак, сначала мы допили виски. А потом мы все затаили дыхание, пока Джей Ди Кроу на моём кальмарофоне ворвался мелодией «Утопи щенка», словно бульдозер в розарий. Безумная, одинокая музыка заставляла меня чувствовать, что ничто не имеет значения. Я был одиноким стариком, угасающим, забываемым и забытым. И, задерживая дыхание, я чувствовал, что вот-вот потеряю сознание. Всё становилось очень странным, словно я истощался.

Крем от морщин «Земная женщина» прилагался к аппликатору, который к тому времени, когда Дарли закончила укладывать полоску на крыльце, стал размером с лопату. Полоса свернулась сама по себе, и теперь это была молочная река — или каньон, полный тумана. Джек нырнул внутрь. Всё ещё затаив дыхание, мы все последовали за ним, стремясь вдохнуть свежий воздух или умереть, пытаясь это сделать. Где-то неподалёку начала каркать ворона.

Я упал, но, казалось, пролетел всего несколько футов, прежде чем с глухим стуком ударился задницей о грязную землю. Я огляделся, хватая ртом воздух. Дарли и Амара стояли по обе стороны от меня, выглядя потрясёнными. Джек уже был на ногах, отчаянно роясь в карманах.

— Потерял свой табак! — сказал он. — Должно быть, он выпал из моего кармана во время перехода.

— Давайте послушаем во имя Кэринг Кейт, а? — сказала Дарли.

Мы находились на голом глинистом поле, усеянном камнями размером с мусорные баки. Небо над головой было бледного жёлто-оранжевого оттенка, как будто мы находились внутри гигантского праздничного воздушного шара. Несколько больших птиц кружили высоко над головой.

Джек улыбался, несмотря на потерю своего табака. В его голосе появились торжествующие нотки.

— Мы сделали это! — воскликнул он. — Мы вошли в историю! Мы — первые люди, перешедшие из нашей вселенной в друговёрс.

— Думаю, ты ошибаешься, — возразила Дарли. Обеими руками она указала на край поля, где на одном из камней сидел мрачный мужчина с белой козлиной бородкой. Он был одет как полковник из Кентукки, в серый сюртук с вырезом и галстук-шнурок. Он сворачивал самокрутку из пачки табака, лежавшей у него на коленях.

— Это же мой табак! — Джек поспешил к нему, и мы последовали за ним. Мужчина поднял глаза, когда мы приблизились, а Джек, увидев его лицо, остановился как вкопанный.

— Чендлер!

— Джек! Это ты?

— Да, это я, и я полагаю, что это моя заначка, — сказал Джек твёрдо, но дружелюбно. — Я бы хотел получить её обратно, если не возражаешь.

Чендлер покачал головой.

— Кто нашёл — тот хозяин, — сказал он. — Местный закон. Но я был бы рад свернуть для вас несколько самокруток.

Так он и сделал. Его движения были почти такими же выверенными, как у Джека.

— У кого-нибудь есть спички? — спросил Чендлер, передавая самокрутки по кругу. — Табак и спички здесь трудно найти.

Джек вытащил из кармана комбинезона кухонную спичку.

— Мы здесь надеемся, — сказал он, — что принцип взаимовыгоды верен для обоих миров.

Оказалось, что так оно и есть.

Мы курили, пока Джек и Чендлер обсуждали прошлое.

— То, что существует только одна дополнительная вселенная, сбило меня с ног, — сказал Чендлер. — Я был готов оставить профессорскую должность. По какой-то безумной прихоти я начал подрабатывать в KFC.

— Это объясняет странную одежду, — прошептала Амара.

— Работники KFC не одеваются как полковник Сандерс, — прошептала Дарли.

— А ты когда-нибудь заглядывала на их кухню? — прошипела Амара.

— Говорите громче! — огрызнулся я. — Но ведите себя потише, — мне хотелось услышать Чендлера.

— Работа в KFC была ошибкой. Вся эта скользкая, прыщавая кожа. С жировыми бляшками. Конечно, я был подавлен из-за друговёрса, но теперь я был склонен к самоубийству. Вернувшись в свою жалкую съёмную комнату, я позволил дурным чувствам взять верх, и я начал — ослабевать. Уменьшаться. Истощаться. Я проскользнул через трещину и оказался в друговёрсе. — Он остановился, оглядываясь по сторонам. — Да, я нашёл другой мир, но я застрял в нём. И он настоящая помойка. Только посмотрите.

Он повёл нас через поле туда, где оно заканчивалось низким обрывом.

— Здесь столько всего! — сказала Амара. — Похоже на двор моей кузины Джесси.

В самом деле, мы смотрели на широкую бесплодную равнину, усеянную пирамидами мусора, которые возвышались даже выше нашего утёса. Небо было всё в кремовых и персиковых тонах.

— Вон там куча гигантских ключей, — сказала Дарли, указывая на ближайший из холмов.

— И доски для сёрфинга забавной формы, — сказала Амара, указывая на другую кучу неподалёку.

— Это медиаторы для гитар, — сказал Джек. — Не забывай, что мы весьма миниатюрные.

— Дома я больше, чем медиатор, — запротестовала Дарли. — Почему я должна быть меньше здесь, чем он?

— Мы выглядим меньше, потому что находимся дальше, — спокойно сказала Амара.

— Дальше от чего? — спросил я.

— Ты бы понял, если бы мы с Чендлером смогли научить тебя основам механики сплошных сред в масштабе пространства-времени, — сказал Джек.

— Но такая попытка была бы совершенно донкихотской, — сказал Чандлер. Они с Джеком обменялись снобистским, понимающим взглядом, словно дерьмовые артисты, какими они и были.

— Ты видишь, Берт? — спросила Амара. — Я права.

Я уставился на равнину. В каждом из зиккуратов обширной равнины сокровищ хранилась разная категория потерянных вещей. Гигантский стог сена с длинными ногами и линзами — очками размером с тарелку. Собор из золотых обручей — обручальных колец. Тикающая стопка угрожающих машин — часов. Гора одиночных носков. Другие, менее легко поддающиеся классификации курганы простирались вдаль, насколько хватало глаз. И среди прочего всего в четверти мили от нас…

— Куча таблеток, — сказал, указывая на них, Джек. — Мы здесь для того, чтобы забрать мои таблетки блюджин.

— Кто все эти люди? — спросила Дарли. — Там, внизу.

Среди пирамид горестно толпились мужчины и женщины в обычной одежде, суетясь, как муравьи.

— Укладчики и сортировщики, — сказал Чендлер. — Пропавшие без вести, вроде меня. Люди, позволяющие себе исчезнуть. Мы никогда не разговариваем. Мы тратим своё время на то, чтобы разбираться со всем этим дерьмом. Будто что-нибудь из этого может когда-нибудь пригодиться.

— Это что — трудотерапия? — поинтересовался Джек.

— Ну, надо как-то занять себя, — сказал Чендлер, пожимая плечами. — Мы застряли здесь навсегда. Мы, может быть, даже стали бессмертными, ну, если нас не съедят вороны.

— Ты имеешь в виду тех больших птиц, которые летают вокруг? — уточнила Амара. Её гугл-очки слегка поблёскивали — документировали место происшествия.

— Мне кажется, они красивые, — сказала Дарли, находившая многие вещи красивыми. — А что им нужно?

— Трудно сказать, — ответил Чендлер. — Иногда одна из них хватает что-нибудь блестящее и уносит. Куда, я не знаю. Другие вороны всегда преследуют ту, которая улетает. Будто они хотят последовать за ней.

— А что, вороны здесь заправляют? — спросил Джек.

— Возможно, — сказал Чендлер. — Иногда ворона пикирует и перекусывает бездельничающего укладчика или праздношатающегося сортировщика. Вот почему бездействовать рискованно.

Амара изобразила дрожь.

— Ты сейчас вполне себе бездельничаешь, — заметил Джек, — покуривая мои самокрутки.

— Вороны чтят меня, потому что им нравится быть пассивными курильщиками рядом со мной, — сказал Чендлер. — Смотрите.

Он затянулся и выпустил дым прямо вверх. Одна из птиц учуяла запах и по спирали спустилась вниз.

Я вздрогнул, когда радужная чёрная ворона приземлилась в поле рядом с нами. Она была размером с частный самолёт, с широкими крыльями, широкой спиной и короткой шеей. Она уселась, будто на корточки, и опустила голову так, чтобы Чендлер мог выпускать дым в ноздри огромного клюва.

— Эти ребята умны, — сказал Чендлер. — Если накачать их дымом, они будут делать то, что ты им скажешь — какое-то время.

— Что, если ты попросишь её, отвезти меня к той куче таблеток вдалеке, чтобы я мог набрать немного блюджин? — Сказал Джек хмыкнув.

— Почему бы и нет? — согласился Чендлер. — Учитывая, что ты обеспечил меня самокрутками. И спичками тоже.

— Хорошая сделка, — сказал Джек.

— Только, когда ты заберёшь свои таблетки, вернись и помоги с укладкой и сортировкой, ладно? — попросил Чендлер. — Мы всегда отстаём.

— Конечно, — сказал Джек. — Как ты и сказал, мы застряли здесь навсегда, и нам больше нечего делать, а жизнь — отстой. И все эти вещи могут когда-нибудь пригодиться.

— Ты спятил? — шёпотом спросил я Джека.

— Заткнись, — пробормотал он. — И повторяй за мной.

Чендлер выпустил ещё больше дыма в ноздри большого ворона, и тот защебетал из глубины своего горла.

— Идём, — сказал он нам.

Джек взгромоздился на шею вороны, будто садился на дракона. Женщины и я уютно устроились в тёмных перьях посередине спины птицы. Огромные крылья рассекли воздух, и мы поднялись, скользя по нижней стороне персиковых облаков друговёрса.

Под нами скорбящие пропавшие без вести сортировали и складывали: монеты, ручки и контактные линзы, шпильки и шляпы, сосиски, кредитные карточки, батарейки, отвёртки…

— Эй! — закричал я. — Вот мой слуховой аппарат! — Он лежал поверх стопки таких же устройств всех типов и размеров, словно экспонат в медицинском музее. Довольно неприятное зрелище, некоторые из них словно из воска и привносят отвратительную старческую атмосферу. По приказу Джека гигантская ворона спикировала вниз и сделала круг, чтобы я сумел схватить свой слуховой аппарат из кучи. По сравнению с моим нынешним размером он был, чёрт возьми, размером с ящик из-под апельсинов. Мне удалось засунуть его в воронье оперение. Возможно, наши относительные размеры придут в норму, если и когда мы вернёмся домой.

Джек оглянулся со своего насеста на вороньей шее и ухмыльнулся.

— Я хочу медиатор для гитары, — попросила Амара. — На память.

Сказано — сделано. Ворона вернулась к тому месту, откуда мы начали, и пластиковая кирка для буги-вуги размером с доску вскоре уместилась среди перьев, уютно устроившись рядом с моим громоздким слуховым аппаратом.

— Ты управляешь этой птицей? — спросил я Джека, повышая голос, чтобы перекричать ветер.

— Да, приятель! — ликовал он. — Знаешь, в «Конце Путешествия» мне заменили колени?

— Конечно, знаю, — сказал я, хотя и не знал.

— Я могу направлять эту птицу коленями, — хлопнул он себя по бедру, словно воин сиу на индейском пони. Титан!

— Я хочу вернуть свою золотую серьгу-подвеску, — сказала Дарли. — Я вижу её в той куче!

— Попридержите коней, мэм, — сказал Джек с ковбойским акцентом. — Мне нужно взять ту гигантскую таблетку блюджин. — Он вонзил свои титановые колени в шею вороны, и мы взлетели к неровной пастельной вершине из пилюль.

— Сейчас должна была быть моя очередь, — сказала Дарли, впадая в уныние.

— Замолчи и помоги, — сказала Амара, когда мы приблизились к горе таблеток. Сортировщики здесь схалтурили, и таблетки были всевозможных цветов. Ведомая Джеком, ворона кружила, пока Амара не заметила нужный. Таблетку блюджин было трудно достать, так как она была размером с рождественскую индейку, но вскоре она оказалась рядом с моим большим слуховым аппаратом и огромным медиатором. А потом мы направились к куче серёжек.

— Вот она! — воскликнула Дарли. — Та россыпь блестящих палочек сверху.

Она высунулась, потянувшись за ней, как ребёнок на карусели, но ворон опередил её, схватив клювом звенящую серьгу.

— Эй! — взвизгнула Дарли.

— Кау!! — ответила ворона из глубины своего горла, крепко держа серьгу в клюве. Некоторые другие вороны заметили добычу нашей вороны, и пикировали на неё, как будто хотели украсть её или хотели последовать за ней.

С грацией тренированного спортсмена наша ворона взмыла по дуге в абрикосовые небеса. Она сделал петлю, поворот Иммельмана и бочку. Мы держались изо всех сил. И теперь мы оторвались от преследующих нас ворон.

— Что происходит? — крикнул я Джеку.

— Держитесь! — закричал он. Он уже не управлял вороной коленями, а цеплялся за перо, волоча ноги за собой, как знамёна.

Нас окружал бледно-персиковый туман. Амара кричала, Дарли скулила, а меня чуть не вырвало. Как летчик-каскадер на авиашоу, ворона выполнила крутую сумасшедшую петлю. Я в ужасе зажмурился. Я чувствовал электричество в облаках.

Я увидел вспышку света. И всё погрузилось во тьму. И наступила тишина.

Я открыл глаза. Дарли, Амара и я всё ещё держались друг за друга. Крылья вороны были распростёрты, как у стервятника, и мы выскользнули из облаков. Джек улыбался.

— Что, чёрт возьми, это было? — спросил я.

— Высший пилотаж, — сказал он. — Кульминацией является самый сложный манёвр из всех — поворот Мёбиуса. Разработан легендарным барнстормером Линкольном Бичи, но никогда не демонстрировался публично. Считается, что именно поворот Мёбиуса стал причиной исчезновения Амелии Эрхардт. Должно быть, благодаря ему вороны добираются из нашей вселенной в друговёрс и обратно.

— Они умеют такое? — спросил я. — Мы дома?

Джек указал вниз. Внизу я увидел огни, поток огней, похожих на звёзды. Я увидел знакомые очертания ветхих крыш «Лондон Эрл кондос». Ворона села на плиту нашего крыльца и, распушив перья — довольно грубо, как мне показалось, — высадила нас и наш найденный груз на бетон. Она улетела, позвякивая золотой серьгой Дарли в клюве.

— Воровка! — закричала Дарли.

— Мы дома, — сказал я. — Ты всё предусмотрел, Джек, или нам просто повезло?

— И то, и другое, — сказал Джек. — Я подозревал, что вороны могут каким-то образом летать туда и обратно между нами и друговёрсом, не меняя своего размера. Так что я направил ворону к сияющей серьге Дарли, это пробудило её вороватую душу, и вуаля…

— Но как ты узнал, что она спрячет её прямо здесь, в Гошене, штат Кентукки?

— Эта часть была глупой удачей, — сказал Джек.

— У нас есть ещё одна проблема, — напомнила нам Амара. Она указала на угол крыльца, где её кошка жадно смотрела на нас из тени.

Мы, четверо людей, вообще не выросли до нормальных размеров. Мы были такими маленькими, что по сравнению с нами Джекова таблетка блюджин была размером с индейку, медиатор Амары — размером с доску для сёрфинга, а мой слуховой аппарат — размером с коробку.

— Чёрт, — сказал Джек. — Мы находимся в неправильном положении в пространственно-временном континууме. — Я согласно кивнул.

— У Кэринг Кейт есть продукт, который может помочь, — сказала Дарли, открывая свой розовый кожаный футляр. — «Увеличь Меня». Он экспериментальный. Подержите свою добычу, пока я втираю это вещество.

И это, более или менее, конец истории.

Девочки для разнообразия переночевали у нас с Джеком, и мы проснулись счастливыми — от всех нас слегка пахло «Увеличь меня» от Кэринг Кейт. Мазь не только увеличила нас до нужного размера, но и увеличила таблетку блюджин, медиатор и слуховой аппарат вместе с нами.

Так что с тех пор Джек откалывает свою ежедневную дозу блюджин от таблетки размером с индейку. Больше никаких поисков крошечных таблеток на полу в ванной. Я подключил свой огромный слуховой аппарат к кальмарофону, и мы используем его как бумбокс, и что с того, что я наполовину глух. Амара превратила свой гигантский медиатор в кофейный столик. Она говорит, что на нём повсюду видны огромные отпечатки пальцев Вадди.

Что касается серёжки Дарли — как я уже сказал, она оказалась размером с серёжку, унесённую вороной размером с ворону. Дарли грозит кулаком каждой пролетающей мимо вороне. Но она делает это в своей фирменной добродушной манере — и её жест выглядит как приветливый взмах. И это к лучшему. Вы же не хотели бы обидеть тайных повелителей пространства.

О, и Джек получил свою Золотую Пи! Он представил несколько видеоклипов из гугл-очков Амары, и высочайшие академические бонзы отправили Джеку награду с помощью дрона UsFedEx. Беспилотник даже завис у нас, чтобы послушать приветственную речь Джека, в которой мой друг поблагодарил всех нас, даже Чендлера, даже ворон.

Награда, конечно, была круглой. И блестящей, почти как настоящее золото.

Джек, конечно, потерял её. Он думает, что она могла скатиться с крыльца.

Вот почему он стоит на четвереньках в сорняках.

А я, я смотрю на небо.

Ещё ничего не потеряно.

Требуется разрешение

— А как насчёт экологических издержек? — спросил мой босс. Мой босс, мистер Мэннинг, всегда думает об окружающей среде. Он сотрудник отдела контроля за состоянием окружающей среды компании «Персональные Краски». В наши дни такой отдел есть в каждой компании.

— В том-то и прелесть, Мэннинг, — сказал ему продавец. (По крайней мере, я думала, что он был продавцом.) — Наша система соответствует научному прямоточному типу дымовой трубы, который является новейшим достижением в области экологической технологии разгрузки. Пары попадают прямо в атмосферу…

— Что? Вы хотите, чтобы я выбрасывал ядовитые побочные продукты производства «Персональных красок» непосредственно в атмосферу, и вы утверждаете, что это не повлечёт за собой никаких экологических издержек?

— Я не сказал «никаких», я сказал «маленькие», — пояснил продавец (по крайней мере, он говорил как продавец). — Как вы знаете, загрязнение окружающей среды в наши дни является законным, если оно должным образом лицензировано и оплачено. А новая администрация снизила сбор за токсичные частицы до двадцати пяти центов за тонну. Если учесть кредит на капитальные улучшения и скидку, которую вы получите, если купите новую дымовую трубу у американской компании, вы сэкономите 39,8% в первый год по сравнению с вашей нынешней системой очистки дыма, которая, в любом случае, не приносит чертовски много пользы, судя по тому, что я вижу из окна.

— Хммм! Что ж, в этом вы правы. Вы записываете это, мисс, мисс…

— Миссис Робинсон, — сказала я, пытаясь игнорировать руку мистера Мэннинга на моём бедре. Его разрешение на сексуальное домогательство, которое хранилось в файле в главном офисе, не распространялось на фактический генитальный контакт, так что мне, слава Богу, не приходилось беспокоиться о том, что рука продвинется немного выше. — Я записываю, в своём блокноте. — Он из переработанной бумаги — я ответственно выполняю свою работу.

— Во всяком случае, всё расписано в брошюре, которую я вам дал, — продолжал продавец (я всё ещё думала, что он продавец). — Неограниченный сброс в атмосферу — только один из элементов общей системы управления отходами, которая также включает неограниченное рассеивание твёрдого мусора и полное удаление водных сточных вод, и всё в одной низкой ставке Агентства по охране окружающей среды.

(Агентство по охране окружающей среды! Итак, он был государственным служащим.)

— Ну, конечно, вы заманчиво рассказываете, — сказал мистер Мэннинг. — А можете ли вы помочь с нашим кризисом с утилизацией твёрдых отходов? Мы здесь говорим о куче разных вещей.

— С нашей новой системой учёта вы больше не будете тратить лишнего, перевозя мусор по всему миру в поисках законных свалок, — сказал представитель Агентства по охране окружающей среды (ибо так оно и было). — Вы заплатите единовременный штраф за загрязнение окружающей среды и свалите всё своё дерьмо в большую грёбаную кучу мусора в бедной части города.

— Мне это нравится, — сказал мистер Мэннинг. — А как насчёт липких, вонючих материалов? У нас есть отходы, выделяющие радиоактивный пар и диоксины прямо в грунтовые воды. Вы собираетесь позволить нам выбросить их там, где нам удобно?

— Нет, мы же несём ответственность за защиту общества, — сказал представитель агентства. — Настоящую вонючую дрянь, вы выбрасываете в лесу.

— Это мне тоже нравится, — сказал мистер Мэннинг. — А как же исчезающие виды? Вы не поверите, сколько неприятностей мы получаем в последнее время от защитников окружающей среды.

— Забудьте о них, — сказал представитель EPA. — Если бы мы их слушали, то были бы по уши в совином дерьме.

— Я думала, там было коровье, — сказала я.

— Не забивай свою хорошенькую головку, — сказал мистер Мэннинг, его рыскающая лапа остановилась на резинке моих трусиков, где заканчивалось его разрешение. — Просто удостоверься, что ты всё это записала.

— Во всяком случае, всё это описано в брошюре, которую я вам дал, — сказал агент. — Поскольку исчезающих видов не осталось, плата за ИВ была отменена. Это делает наш план выплаты прямых экологических штрафов ещё более привлекательным. По самым скромным подсчётам…

Пока он бубнил, я смотрела в окно. Из кабинета мистера Мэннинга на двадцать третьем этаже открывался прекрасный вид на реку, которая с её блестящими масляными пятнами напоминала разноцветный плащ Иосифа. (Я читаю Библию[14] каждый день. А вы?)

Представитель Агентства по охране окружающей среды показывал мистеру Мэннингу четырёхцветную фотографию тридцатишестидюймовой трубы. — Прелесть научной сквозной системы в том, что она никогда не засоряется и редко даёт задний ход, — сказал он. — Сточные воды облагаются налогом только один раз и сбрасываются непосредственно в реку, которая удобно впадает в море. Это как платный туалет.

— Этот парень — поэт, — размышлял мистер Мэннинг, проводя рукой по ложбинке, между моих ягодиц. Я старалась не обращать на него внимания (работы в наши дни мало) и продолжала смотреть в окно. Это был великолепный день. Можно было увидеть небо, ну, почти. Радиоактивная свалка на другом конце города тепло светилась, напоминая мне о доме. Поскольку свалка находилась по соседству с моим районом, штрафы за повышенные значения на счётчике Гейгера (мы называли их глистами, или деньгами за мутацию) обеспечили дополнительные пособия на погребение пяти из моих шести детей.

— К тому же, всё это очень патриотично, поскольку сто процентов экологических штрафов идёт непосредственно в казну США, а не на какую-то высокотехнологичную японскую аферу по очистке, — сказал представитель агентства, завершая свою речь.

— Мне это нравится, — сказал мистер Мэннинг.

Я украдкой взглянула на часы. Мой постоянно работавший неполный рабочий день муж, Большой Билл, с нетерпением ждал, когда я вернусь домой, чтобы приготовить ужин для себя и нашего последнего оставшегося ребёнка, ужасно деформированного, сумасшедшего маленького калеки, Крошки Тима.

Было 4:59. Мистер Мэннинг и представитель агентства всё ещё разрабатывали детали ежеквартального плана оплаты за загрязнение окружающей среды, что означало, что мне придётся работать допоздна, хочу я того или нет.

Разумеется, я получу сверхурочные.

***

Наконец, в 5:59 бумаги были подписаны, и я отправилась домой. На лестнице было полно народу, но лифт был почти пуст. Многие люди боятся пользоваться лифтом после ужасающих инцидентов последних нескольких недель, но мне достаточно просто знать, что сертификат осмотра хранится в офисе управляющего зданием (даже если нам не разрешают его видеть).

Скоростная автомагистраль была заполнена бампером к бамперу репликами пятидесятых годов, с большими рёбрами, которые популярны сейчас, когда снова доступен этилированный бензин. У меня потеплело на сердце при мысли о том, что все штрафы за его использование пойдут в бюджет на нужды образования, здравоохранения и соцобеспечения. Я знала, что это помогает оплачивать коррекционное образование моего невменяемого, плохо обучающегося, страдающего двойной дислексией малыша, Крошки Тима.

Я ехала, слушая рекламу вполуха и Говарда Стерна, который вернулся в эфир (его радиостанция, по-видимому, приобрела ещё одно разрешение на непристойности). Я устала, и мне не очень хотелось слушать, поэтому я убавила звук настолько, насколько это было возможно, мечтая о том дне, когда мы с Большим Биллом сможем позволить себе машину без радио.

Но лучше зажечь свечу, чем проклинать темноту, поэтому я сосредоточилась на красоте разноцветных машин, ползущих по пурпурно-тонированному небу. Штрафы за выбросы углекислого газа, безусловно, облегчили налоговое бремя для работающих жён, вроде меня.

Движение возле аэропорта замедлилось почти до минимума. Сначала я испугалась, что это очередная авария (которая может задержать движение по магистрали на несколько часов), но это был всего лишь комплект шасси, который оторвался и упал на шоссе. В последнее время такое происходило всё чаще и чаще с тех пор, как Федеральный совет по аэронавтике начал продавать авиакомпаниям отказы от обязательного обслуживания, чтобы увеличить свой пенсионный фонд.

Я была рада увидеть огни нашего мирного пригорода Миддл-Элм. Моя радость была немного испорчено (но только немного) сожжением креста в парке. Похоже, Ку-клукс-клан приобрёл ещё одну лицензию на предрассудки — не такую дорогую, как разрешение на фактическое насилие. Линчевание на прошлой неделе, должно быть, обошлось им в хорошенькую монету (если вы можете использовать слово «хорошенькая» для такого мрачного события).

Было почти девять, когда я въехала на подъездную аллею. Я знала, что у меня будут неприятности, поэтому я медлила у двери так долго, как только могла, пока меня не начало тошнить от вони из свинарника наших соседей. Запах просто ужасен, но что мы могли поделать? Миссис Грин заплатила за свои фекалии, и, в конце концов, деньги пошли на снижение налогов на нашу собственность. Кроме того, её животных не съедали, а мучили до смерти ради науки, и я знала, что эти эксперименты на животных помогали улучшить качество жизни моего неизлечимо больного, покрытого гноем, полубезумного сына, Крошки Тима.

Барбара (я не буду называть её Бэбс!) стояла в дверях и махала резиновой перчаткой, но я не помахала ей в ответ. Не хочу показаться высокомерной, но я ненавижу, когда обычные люди напускают на себя вид гигантских корпораций.

— Где, чёрт возьми, ты была, сука! — пробормотал Большой Билл. Он сделал ещё глоток джина (игнорируя этикетку, на которой было написано: «ВНИМАНИЕ, ВЫПИВКА ЗАСТАВЛЯЕТ НЕКОТОРЫХ ЛЮДЕЙ ВЕСТИ СЕБЯ ОТВРАТИТЕЛЬНО»). Он схватил меня за задницу, а когда я отстранилась, сжал кулак, как Ральф Крамден (вы ведь любите это старое шоу?[15]), и указал не на Луну, а на своё разрешение на избиение жены, висящее в рамке на стене над обеденным столом, рядом с нашим брачным свидетельством.

Проигнорировав его выходки, я поставила курицу в духовку, быстро захлопнув дверцу, чтобы избавиться от запаха. Мне было интересно, сколько ей лет, но определить это было невозможно. Срок годности был указан на официальной наклейке Министерства сельского хозяйства США, запрещающей отмену штрафа за просрочку, и снимать их, как бирки на матрасах, запрещено законом.

Где же Крошка Тим? Как раз в этот момент, когда я услышала стрельбу из автоматического оружия (в наши дни у всех есть разрешение), он ворвался в дверь; вернее, вкатился, его лицо было всё в крови, а инвалидная коляска искорёжена.

— Где ты был? — спросила я. (Будто я не знала! В последнее время ему пришлось путешествовать по неблагополучному району, с тех пор как городская администрация выпустила облигации, чтобы купить разрешение, позволяющее обойти законы о ограничении доступа инвалидов.

— Меня ограбили, — сказал он, выплёвывая сломанные зубы в маленькую, похожую на клешню, крохотную ручонку.

— Кто это сделал? — спросил его отец. — Я убью их!

— У них были свои документы, пап! — захныкал наш избитый, избитый, плачущий малыш. — Они выхватили их и помахали ими у меня перед носом, а потом стали бить, бить, бить!

— Бедный ребёнок, — сказала я, стараясь не смотреть на него. Никогда не отличавшийся красотой, он выглядел ещё хуже, чем обычно. Вместо этого я посмотрела в окно на закат. Говорят, что сейчас, когда загрязнение окружающей среды под контролем, закаты красивее, чем когда-либо были. Конечно, они адски живописны (прошу прощения за мой французский)!

— Чёрт бы их всех побрал, — сказал Крошка Тим, сморщив то, что осталось от его носа-пуговки. — Что у нас на ужин, опять цыплёнок?

И это конец моей истории. Если вам она не понравилась, отправляйтесь к чёрту. Пожалуйста, направляйте любые жалобы в Нью-йоркское отделение Национального союза писателей, Отдел сюжета, где хранится моё разрешение на отсутствие кульминации, номер 5944, Пошлина уплачена.

Росток

Давайте перестанем оплакивать старые добрые времена. Мы в значительной степени живём в них до сих пор.

— Йуле Гиббонс[16]

Моя последняя неделя началась, как обычно с кризиса.

— Код четыре, Гейл, — сказал Карл, бросая мне мою кепку. Он никогда не мог выговорить моё имя. — Семья Барбере, в районе Висперинг Вудс, к югу от Нью-Брансуика, недалеко от Первого шоссе.

Он подогнал пикап к сараю в конце теплицы и начал проверять меня, пока я закидывала оборудование в кузов.

— Насадки для капельниц? Взяла 4 плюс 6? Силован, D50C? Форсунки для газона? Не забыла взять топтуна, на всякий случай? Да и чипы из Датч Элм для торгового центра. Мы можем заехать к ним сегодня.

Был ясный, унылый июньский день. На дороге было ярко и напряжённо. Обочины недавно, к весне, покрасили в ярко-зелёный цвет.

— Вот мы и приехали, Гейл. Висперинг Вудс.

Мы проехали мимо кованых железных ворот между двумя большими лазерными клёнами с шелестящими листьями со звуком Dolby и обогнули изогнутую подъездную дорожку, вдоль которой выстроились большие дома, стоящие на широких псевдогазонах. Они были, что называется «и дёрн и тёрн» (так Карл называет verdachip и astrolawn[17]) до дома Барберов на повороте.

Их лужайка была не зелёной, а жёлто-зелёной. Это был единственный органический газон в округе. Мы установили его им четыре года назад, и в течение двух лет почти всё было хорошо; затем прошлым летом нам пришлось установить ему круглосуточный капельный полив, а теперь он выглядел, будто всё пошло прахом.

Миссис Барбер стояла в дверях и выглядела встревоженной. Её муж подъехал к дому так же, как и мы. Должно быть, она позвонила нам одновременно.

— Господи, — сказал мистер Барбер, вылезая из своего «Крайслера Якокка» и глядя на свои пожелтевшие сто тысяч долларов (104 066,29 доллара, если быть точным; я иногда наблюдала, как Карл ведёт бухгалтерию). — Ещё же не слишком поздно, правда, Карл?

— Никогда не поздно, мистер Барбер, — сказал Карл. Самая зелёная часть газона образовывала крест-накрест узор, похожий на рентгеновский снимок, показывающий подземную сетку, где были спрятаны капельные сатураторы; остальная трава была желчно-жёлтой. Тёмно-коричневая кромка тянулась по всему двору, словно бумага перед тем, как вспыхнуть пламенем.

— Код шесть, Гейл, — сказал Карл, пересмотрев свою первоначальную оценку. — Дай мне 4,5 литра чистого биулоформикаина в виде быстрой инъекции. И поторопись. Я загружу амбулофоггер.

Резервуар для питательных веществ был пристроен к стене дома в стиле ранчо, замаскированный под сарай. Я налила четыре банки Би, добавила немного фиш-флейков для пущей убедительности и установила нижние насосы на режим «Супер». Перед домом Карл бегал взад и вперёд по лужайке с дипротемиталиновым распылителем, в то время как Барберы обеспокоенно наблюдали за происходящим из дверей. Соседи собрались у обочины, на их лицах была смесь беспокойства и плохо скрываемого удовлетворения. Я могла бы сказать, что Барберы и их органический газон не пользовались популярностью.

Препарат быстрой фиксации Dipro придал зелёный оттенок тонким маленьким листочкам травы. Я подошвами ног ощущала, как им легче становилось дышать. Но если бы насыщающий раствор, поступающий из капельницы, не нашёл ещё живых корней, всё это было бы пустой тратой времени.

Карл выглядел серьёзным, когда ставил распылитель обратно в грузовик. — Если к среде ситуация не улучшится, позвоните мне, — сказал он Барберам. — У вас есть номер моего домашнего телефона. Мы заедем в пятницу, чтобы скорректировать раствор для капельного полива, и тогда я всё проверю.

— Сколько это будет стоить? — прошептал мистер Барбер, так чтобы его жена и соседи не услышали. Карл укоризненно бросил на него неодобрительный взгляд, и мистер Барбер отвернулся, пристыженный.

— Чёрт возьми, я понимаю, к чему он клонит, — сказал мне Карл, когда мы снова оказались на дороге. — Раньше, покупая газон, можно было получить страховку, особенно при покупке нового дома, но в наши дни никого не страхуют. Можно застраховать искусственное дерево, в горшке, например, или киберкустарник, и, конечно же, любой вид голограммы. Но живую лужайку? Господи, Гейл, неудивительно, что парень волнуется.

Лучшая черта Карла — его сочувствие.

***

Мы остановились пообедать в «Лорде Байроне» на объездной дороге вокруг Принстона — в единственном месте, куда пускают девушку без обуви. Лорд Байрон двадцать лет проработал поваром в госпитале для ветеранов, прежде чем скопил достаточно денег, чтобы открыть собственное заведение. Из-за такого медицинского образования он считает себя врачом.

— Как обычно, — сказал Карл. — Два пива и Неряха Джо[18] на твёрдой булочке.

Лорд Байрон приподнял мою кепку, и его огромная тёплая чёрная рука накрыла мою макушку.

— Как я и думал, — сказал он. — Холодная, словно лёд. Уверена, в меню нет ничего, что ты могла бы съесть, Гэй?

Он тоже никогда не мог правильно произнести моё имя.

***

После обеда мы поменяли материнскую плату на клумбе в похоронном бюро на шоссе 303. Дисплей в ней был одним из самых дешёвых шестнадцатиразрядников, через которые нельзя пройти, и которые правильно смотрятся только с расстояния около ста метров. Карл продал его им прошлой осенью. Предположительно, его можно было модернизировать, но на самом деле компания, которая его производила, зимой обанкротилась, и теперь чип стал как бы сиротой — нельзя было изменить сорт или даже цвет цветов, без его замены.

Карл неуверенно объяснял ситуацию, ожидая возражений, но менеджер похоронного бюро через минуту подписал контракт на новый чип, клон Hallmark.

— Это одна из таких франчайзинговых операций, Гейл, — сказал Карл на обратном пути в магазин. — Им всё равно, что они тратят. Чёрт возьми, почему они должны это делать? Всё это облагается налогом в соответствии с Законом об улучшении состояния окружающей среды. Я всё равно никогда особо не любил цветы. Даже органические.

***

Вторник был лучше, потому что мы начали копать. Мы посадили десять метров живой изгороди из патагонской циветты в Johnson, Johnson, & Johnson. Пэт на самом деле не патагонец; предполагается, что название предполагает какую-то выносливую породу. На самом деле это киберизгородь, насыщенная фертом пластатная решётка с ложементами из бутонов «сухого роста» с интервалом 20 мм на трёхмерной сетке. Но крошечные листочки, растущие из неё, так же реальны, как и я сама. Они греются на солнце и развеваются на ветру. Жуки, если бы они на них оказались, были бы одурачены.

Карл был в хорошем настроении. Десять метров пэта по цене 325 долларов за метр — выгодная сделка. А поскольку сами корни не живые, вы можете посадить их прямо в необработанную землю. Есть что-то в том, как лопата погружается в грязь, что будоражит кровь садовника.

— Вот это и есть жизнь, верно ведь, Гейл? — сказал Карл.

Я кивнула и улыбнулась ему в ответ. Даже несмотря на то, что что-то в грязи пахло не так, как надо. Оно не пахло чем-то неправильным. Оно просто совсем не пахло.

***

После обеда «У лорда Байрона» Карл продал две электрические ёлки в торговом центре Гарден Стэйт. Менеджер хотел, чтобы деревья были выставлены у главного входа, и Карлу пришлось отговаривать его от органики. Карлу электрика нравится не больше, чем мне, но иногда это единственная альтернатива.

— Я, вроде как, хотел настоящие деревья, — сказал менеджер.

— Нет, не хотели и вот почему, — сказал Карл. — Послушайте, органические деревья слишком хрупкие. Даже если бы вы могли себе это позволить — а вы не можете, — они заболевают странными болезнями, падают замертво, нужно подпитывать их днём и ночью. Лучше я продемонстрирую вам новые голландские вязы от Microsoft, — он включил голопроектор, в то время как я начала собирать сенсорный забор. — Смотрите, как замечательно они выглядят, — сказал Карл. — Давайте, обойдите вокруг них. Мы называем их Бессмертными. Насекомые их не едят, они никогда не болеют, и всё, что вам нужно, чтобы накормить их, — так это 110 Вольт. Мы можем установить проектор на крыше, так что вам не придётся беспокоиться о том, что по нему проедут машины.

— Я, вроде как, хотел что-то, что отбрасывало бы тень, — сказал менеджер.

— Вам всё равно не нужна тень здесь, в торговом центре, — когда Карл включал режим продавца, у него были ответы на всё. — И вам не придётся беспокоиться о том, что покупатели будут ходить сквозь деревья, — он провёл рукой по стволу, — и искажать изображение. Вот для чего нужен этот забор, который устанавливает моя очаровательная помощница. Готово, Гейл?

Я установила две секции белого штакетника рядом с деревом и соединила их одну за другой.

— Это не голограмма, — сказал менеджер.

— Нет, сэр. Сплошной пластик, — ответил Карл. — И у него гораздо больше функций — не просто не даёт людям проходить или проезжать сквозь деревья. Сам штакетник является сложным датчиком окружающей среды. Сделано в Сингапуре. Смотрите.

Я включила забор, и, поскольку ветра не было, Карл подул на штакетник. Листья на деревьях заколыхались и зашевелились. Он прикрыл рукой штакетник, и на верхушки деревьев упала тень. — Они реагируют на реальные условия ветра и солнца, обеспечивая максимальную реалистичность. Теперь давайте предположим, что будет дождь…

Это был намёк мне. Я протянула Карлу бумажный стаканчик, и он кончиками пальцев побрызгал водой на штакетник, словно священник, дающий благословение. Листья деревьев заблестели и казались мокрыми.

— Мы называем их Бессмертными, — снова с гордостью повторил Карл.

— А как насчёт птиц?

— Птиц?

— Я где-то читал, что птицы сбиваются с толку и пытаются приземлиться на ветки или что-то такое, — сказал менеджер. — Я забыл что именно.

— А как давно вы в последний раз видели птиц? — со смешком, но в то же время печально произнёс Карл.

***

Среду мы выделили для обслуживания шедевра Карла — Дубовой рощи в Принстонском университете. Это были не айлантовые дубы или композитные красные «леса»; это были полноразмерные белые дубы из цельной древесины, которые росли не из горшков, а прямо из земли» — коллоидного резервуара типа эколовушки площадью 0,09 акра, насыщенного раствором «Арборпризинамина Плюс» с высоким содержанием электролитов, с самым эффективным из всех когда-либо разработанных (и дорогим) внутренним поливом и стабилизатором рощи. Грунтовый коллоид был настолько прочным, что деревья, высотой в целых сорок четыре фута, стояли без тросов. Они были великолепны. Всего в роще было семь дубов, всего на два меньше, чем в государственном лесу в Уиндхеме. Принстон был единственным частным учебным заведением в Нью-Джерси, которое могло позволить себе так много органических деревьев.

Но что-то пошло не так. Ни на одном из них не было ни листика.

— Код Семь, Гейл, — сказал Карл с оттенком паники в голосе. Я заковыляла вверх по склону так быстро, как только могла, и проверила чаны под зданием Гуманитарных наук, но они были почти полны, и раствор был правильным, поэтому я оставила чаны без изменения. Деревья не похожи на траву; не было никакого смысла увеличивать давление внутреннего насоса.

Карл просигналил, я вернулась в грузовик, и мы поехали искать декана Факультета. Его не было в его кабинете. Мы нашли его в Зале знаний, он наблюдал, как команда из округа Бакс проводит сканирование плюща на северной стене. Плющ был ещё не совсем мёртв; я слышала его слабые коричневые стоны, когда программное обеспечение сканировало и воспроизводило каждый умирающий усик, заменяя его ярким зелёным изображением. Затем старый материал был снесён с помощью длинных настенных грабель и упакован в мешки. У меня начала болеть голова.

— Я только что из рощи, — требовательно сказал Карл. — Как давно дубы сбросили листья? Почему никто мне не позвонил?

— Я полагал, что они были автоматическими, — сказал декан факультета почвоведения. — Кроме того, вас никто не винит.

Изображение-плющ шёл в комплекте с бабочками, неустанно парящими в воздухе.

— Дело не в том, кто виноват, — сказал Карл. Он включил передачу, декан его сильно раздражал. — Запрыгивай, Гейл, — велел он. — Давай вернёмся в рощу. Я думаю, у нас здесь Код Семь. Пришло время для Топтуна.

Топтун представляет собой индукционную катушку с бензиновым двигателем размером с «саламандру», которую мы использовали для обогрева теплицы в холодные зимы. Пока Карл заводил его, я вытащила два троса, прикреплённых к нему, из кузова грузовика и начала тащить их к деревьям; они становились всё тяжелее по мере того, как становились длиннее.

— У нас нет целого дня в запасе! — закричал Карл. Я прикрепила красный кабель к низкой ветке на самом дальнем дереве, а чёрный — к стальному стержню, вбитому в землю-коллоид. Потом вернулась в грузовик.

Декан подъехал на своём трёхколёсном велосипеде как раз в тот момент, когда Карл нажал на выключатель. Несколько учеников, спешащих на занятия, остановились и озадаченно огляделись, когда ток прошёл сквозь тротуар под ними. Карл ударил ещё дважды. Я видела, как трепещут самые верхние ветви деревьев, но почти ничего не ощущала ни в них, ни далеко внизу, там где корни деревьев свернулись в клубок в тёмном и безмолвном страдании.

— Это должно их пробудить! — весело крикнул декан.

Карл проигнорировал его. Он был в роще, стоял на коленях у подножия одного из дубов и жестом пригласил меня подойти. — Смотри, росток, — прошептал он, проводя кончиками пальцев по четырём крошечным травинкам овсяницы. — Я не видел такого уже много лет.

Я ощутила его кончиками пальцев, невероятно нежную зелёную филигрань, нетерпеливо и бесстыдно живую. Он питался питательными веществами, которые должны были поступать к корням деревьев, но которые почему-то потеряли волю к жизни.

— Прости, что накричал на тебя, Гейл, — сказал Карл, отряхивая свои колени, когда мы встали; он неловко наклонился и отряхнул мои тоже. — Не знаю, что на меня нашло.

И это было правдой: он впервые накричал на меня с тех пор, как я нашла убежище в его питомнике шесть вёсен назад.

Карл сказал декану, что завтра мы проверим дубовую рощу, и мы ушли. Но мы оба знали, что электрошок был слишком слабым, слишком запоздалым. На обратном пути в питомник Карл вообще не говорил о своих любимых дубах. Вместо этого он заговорил о ростке.

— Помнишь, когда трава просто росла, Гейл? — спросил он. — Она было повсюду. Не нужно было её кормить, или просто подкармливать, или сажать, или что-то ещё. Дети зарабатывали на ней деньги. Чёрт возьми, её было не остановить! Она росла на обочинах дорог, росла между полос, росла сквозь трещины в тротуаре. И деревья тоже. Деревья росли дикими. Оставь поле в покое, и через несколько лет оно превратится в лес. Жизнь витала в воздухе, словно дикие дрожжи; весь этот чёртов мир был похож на хлеб на закваске. Помнишь, Гейл? Старые добрые времена.

Я кивнула и отвела взгляд, но не раньше, чем непрошеные слёзы жалости к себе навернулись мне на глаза. Как я могла забыть старые добрые времена?

***

К полудню в среду Барберы так и не позвонили, поэтому мы заскочили к ним по дороге на ланч. Зловещий коричневый край всё ещё был на месте, но трава, ближе к центру лужайки, была зеленее, ярче, местами выглядела почти лихорадочно.

— По крайней мере, она всё ещё жива, — сказал Карл, но немного неуверенно. Я пожала плечами. Я чувствовала себя не очень хорошо.

***

— Такая девушка мне не подходит, — сказал лорд Байрон за обедом. Мне пришлось найти стул, потому что я не могла балансировать на табурете у стойки.

— С ней всё будет в порядке, — сказал Карл. После сочувствия оптимизм — его лучшее качество. — А я буду как обычно.

***

Карл провёл вторую половину дня за книгами, пока я дремала на раскладушке в служебном конце питомника.

— То, что я теряю на растениях, я компенсирую на киберах, — сказал он. — Я единственный садовод в штате, который всё ещё занимается выращиванием органики, но ты это знаешь. Забавно, как всё это уравновешивается, Гейл. Сначала я зарабатывал деньги, травя или подстригая траву; затем я зарабатываю больше, пытаясь сохранить её живой. Когда всё пройдёт, в Гринлауне будет целое состояние. Типа крась всё заново каждую весну. То же самое и с деревьями. Сначала их продавили. А потом — техническое обслуживание, жизнеобеспечение. Теперь же — электрика. Чёрт, я не знаю, на что я жалуюсь, Гейл. Я зарабатываю больше денег, чем когда-либо, но почему-то не могу избавиться от ощущения, что я выхожу из бизнеса…

Он говорил и говорил весь день, пока я ворочалась с боку на бок, пытаясь заснуть.

***

В четверг утром мы подъехали к университету с нарастающим чувством страха. Я знала это с самого начала; Карл понял это, как только подъехал к деревьям и заглушил двигатель. Мне даже не нужно было вылезать из грузовика, чтобы ощутить тишину подошвами ног. В дубовой роще не было никакой жизни. Гордость и радость Карла была мертва навсегда.

Росток овсяницы тоже исчез. Мы вышли посмотреть, но за ночь она высохла, и остался только коричневый стебель, увядающий в сетчатых тенях голых ветвей. Может быть, Топтун убил её; или, может быть, у неё просто закончилась жизнь, как, казалось, и у всего остального в эти дни.

— Никто вас не винит, — сказал декан факультета почвоведения. Он незаметно подошёл к нам сзади и положил руку Карлу на плечо. — По правде говоря, Карл, у нас были проблемы с финансированием. Я всё равно не уверен, как долго мы могли бы позволить себе поддерживать внутреннее питание. Как вы думаете, может перейти на видеолистья? Или мы могли бы даже попробовать имплантировать на ветви силиконовые бутоны, по крайней мере, на сезон или два. Но не волнуйтесь, мы не собираемся вырубать эти величественные дубы, пока в этом нет крайней необходимости. Они для студентов, словно старые друзья, Карл. Вы знаете, как они называют эту рощу? — Декан посмотрел на меня и подмигнул; думаю, потому, что он решил, что я молода. — Студенты зовут её «Рощей поцелуев»!

— Не важно кто виноват, — сказал Карл. Я никогда не видела его таким подавленным. Я и сама чувствовала себя не очень хорошо.

***

— Ты должен отправить эту девушку домой, Карл, — сказал лорд Байрон, когда мы остановились на обед. — Как долго она работает у тебя? Гэй, милая, ты когда-нибудь брала больничный?

— Она живёт в оранжерее, — сказал Карл. — И она точно не работает на меня. И оставь её кепку в покое; нет никого, кто любил бы смотреть на лысую голову.

***

Мы провели вторую половину дня, устанавливая капельницы. Гольф-клуб Delaware Valley — один из самых модных клубов в «Стране садов»[19], и не так много лет назад фервеи, как и зелёные насаждения, были органическими. В этом году мы окончательно проиграли битву за грин. Четверг был крайним сроком для нас, чтобы вывезти наше оборудование, чтобы они могли заложить перматурф.

Карл вёл пикап прямо по фервею, не обращая внимания на сердитые крики и проклятия игроков в гольф. Грин был похож на луну. Карл сердито отвинтил форсунки и фитинги и бросил их в кузов пикапа, но оставил трубы под землёй; они не стоили тех усилий, которые потребовались бы, чтобы вытащить их, по крайней мере, для одного человека, работающего в одиночку. У меня слишком кружилась голова, чтобы делать что-то большее, чем просто смотреть.

— С каждой весной становится всё хуже, — пробормотал Карл, перепрыгивая через последний фервей, через канаву и выезжая на окружную дорогу.

— Ты в порядке? Мне съехать на обочину?

Я засунула два пальца в рот, но не помогло.

***

В пятницу я едва могла встать. Моя некогда смуглая кожа выглядела бледной, отражаясь в окнах оранжереи. Карл постукивал по стеклу ключом от грузовика. Было уже десять часов.

— Код Восемь, Гейл! — сказал он. — Я завожу грузовик.

Это были Барберы.

— Я не смог понять, что она говорила, — сказал Карл, выруливая на дорогу. Он дал мне аварийную мигалку, чтобы я подключила её и установила на приборной панели. — Но видимо, всё очень плохо. Чёрт возьми, она кричала.

Был ясный, суровый весенний день; небо было жестоко-голубым. Трасса номер один была забита, и Карл включил сирену, а также свет. Он ехал по обочине, одним колесом по асфальту, а другим по выкрашенным в зелёный цвет камням.

К тому времени, как мы добрались до Висперинг Вудс, я поняла, что было уже слишком поздно.

Соседи стояли по краям переднего двора Барберов, наблюдая, как трава становится жёлтой, затем жёлто-зелёной, затем снова жёлтой, мерцая, как алкогольный огонь, тошнотворными волнами. Послышался слабый треск и слабый запах умирания.

— Звук, словно хлопья заливают молоком! — сказал один из детей.

Карл опустился на колени, вырвал пучок травы и понюхал корни; затем он понюхал воздух и посмотрел на меня, как будто впервые.

— Код Десять, — сказал он странно ровным голосом. Разве мы оба не знали, что этот день должен был наступить?

— Осторожно! — крикнул один из соседей. — Возвращайтесь!

Коричневый цвет по краям двора начал темнеть и распространяться внутрь. Треск становился всё громче, когда он приближался ко всё ещё зелёному центру; он чуть затих, затем снова усилился, и каждая волна делала жёлто-зелёную траву немного бледнее. Затем трава вся сразу потемнела, как будто закрылся глаз, и наступила тишина. Я почувствовала, что у меня подкашиваются колени, и прислонилась спиной к грузовику.

— Ещё не слишком поздно, правда, Карл? — спросил мистер Барбер, подходя к концу аллеи. Его жена последовала за ним, шмыгая носом от страха, стараясь ступать по центру дорожки, подальше от мёртвой земли. Слабый запах смерти сменился мерзким, влажным, отвратительным уродливым зловонием, словно разверзлась какая-то огромная могила.

— Что это за запах? — спросил сосед.

— Эй, мистер, ваш парень падает, — сказал один из детей, дёргая Карла за рукав. — И у него слетела шляпа.

— Она не парень, — сказал Карл. — И её зовут Гея.

Я никогда раньше не слышала, как он правильно произносил моё имя.

— Что это за запах? — спросила ещё одна соседка. Она принюхивалась не к газону, а к ветру, продолжительному ветру, дующему по всему миру.

— Мне жаль, — сказал Карл Барберам. Он подбежал и попытался поднять меня, но я была уже была на пути в мир иной.

— Уже слишком поздно, так ведь, Карл? — спросил мистер Барбер, и Карл, кивнув, заплакал, я бы тоже заплакала, если бы ещё могла.

Послание

Голос в трубке был отчётливым, хотя и слабым:

— Наш вызов прошёл.

— Я выезжаю.

Хотя я многие годы ждал, работал и мечтал об этом, даже когда были другие проекты, мне всё равно было трудно поверить. И ещё труднее объяснить Джанет.

— Звонила Бет, — сказал я.

— И ты уезжаешь, — утверждение, не вопрос.

— Мы оба знали, что это может случиться.

— Можешь не возвращаться.

— Джанет…

Но она уже перевернулась на другой бок и притворилась спящей. Я почти слышал, как рвётся ткань: шов восьмилетнего брака, который держал нас вместе от маленьких колледжей на Среднем Западе до центров океанологических исследований и долгих зим в Вудс-Хоул.

Начав рваться, его было не остановить. Я взял такси до аэропорта.

Перелёт в Сан-Диего тянулся бесконечно. Как только я сошёл с самолёта, я позвонил Дагу в Flying Fish.

— Помнишь, ты сказал, что бросил бы всё, чтобы отвезти меня на остров, если бы то, над чем мы работали, получилось?

— Встретимся в ангаре, — сказал он.

Древняя «Сессна» Дага уже прогревалась, когда я добрался туда. Я принёс два кофе, чёрный для него. Мы поднялись в воздух и направились на запад над Пойнт-Лома, прежде чем заговорили.

— Итак, рыба наконец-то отзвонилась, — сказал он.

— Дельфины — не рыбы, и ты это знаешь, — поправил я.

— Я имел в виду не их, я говорил о Леонарде. Он так много времени проводит под водой, что у него должны были бы вырасти жабры.

Даг летал на остров два раза в месяц, чтобы доставить припасы моим партнёрам. Когда материк позади нас превратился в размытое пятно, я подумал о годах исследований, которые привели нас к этому отдалённому тихоокеанскому форпосту.

Наше финансирование было прекращено военно-морским флотом, когда мы отказались разрешить им использовать наши данные для военных целей. Оно было прервано Стэнфордом, когда мы отказались публиковать наши предварительные результаты. Грант за грантом опадали, как листья; как и мой брак, который, как я теперь видел, был всего лишь ещё одним листом, упавшим на землю. Джанет и я шли в разных направлениях в течение нескольких лет, с тех пор как я отказался от должности, чтобы продолжить дело своей жизни.

Проект.

— Вот он, док.

Остров был одолжен нам Алехандро Мартинесом, миллионером, сделавшим состояние на нитратных удобрениях сейчас находившемся на смертном одре в Мехико. Это была каменная капля длиной в милю, на одном конце которой обитали тюлени, а на другом стояли серые (цвета дельфинов, как я впервые понял) стеклопластиковые модули Проекта.

Даг вывел маленькую 172-ю «Сессну» прямо на короткую полосу, проложенную бульдозером на склоне холма. Я всегда удивлялся тому, как он справляется с туманом или ветром. До конца полосы оставалось всего около десяти футов, когда он резко нажал на тормоза, чтобы шасси не врезались в камни.

Бет ждала в джипе с включённым двигателем. Увидев лучезарную улыбку на её широком простом лице, я задумался, какой была бы моя жизнь, если бы я женился не ради красоты, а ради гармонии. Она с Леонардом в первую очередь были партнёрами.

— Добро пожаловать! — прокричала она сквозь шум ветра и прибоя. — Хочешь присоединиться к нам, Даг? Это наш великий день!

— Ни за что на свете не пропустил бы его, — ответил он, заглушая двигатель. — Где рыба?

— Внизу, в бассейне, полагаю, — ответила Бет. — Приходит и уходит. Какое разумное существо стало бы общаться с нами, если бы мы держали его взаперти?

— Он подтрунивает над тобой, — сказал я ей. — Он имел в виду Леонарда.

— Я тоже, — засмеялась она.

Мастерски и пугающе («В конце концов, это же Мексика!») Бет промчалась по единственной на острове полумиле дороги к лаборатории, построенной на скалах и похожей на серо-розовую коралловую отмель, оставленную приливом. Бассейн, окружавший её, был с трёх сторон окружён морем.

Леонард был на защищённой верхней палубе, в мокром гидрокостюме, который всегда был на нём. Он жевал сэндвич с морскими водорослями и смотрел на экран компьютера.

— Оно пришло? — спросил я.

— Послание. Да, пришло, — сказал он, глядя на меня снизу вверх, его лицо блестело то ли от морской воды, то ли от слёз.

Мы обнялись, и Бет присоединилась к нам. Это был общий триумф. Мы с Леонардом начали Проект двенадцать лет назад. Он проводил подводные полевые работы, она спроектировала и построила синтезатор голоса, а я написал программу.

Пока я надевал гидрокостюм, Бет объяснила озадаченному Дагу, что мы сделали. До сих пор всё было совершенно секретно.

— Предыдущие попытки общения с дельфинами всегда терпели неудачу из-за временного фактора, — пояснила она. — Именно Док выяснил, что они мыслят не по отдельности, а коллективно. Первая проблема состояла в том, чтобы убедить их, что мы, раса, которая живёт и умирает как личности, способна даже мыслить, и даже общаться. Я думаю, они чувствовали, что вся наша деятельность была реактивным поведением.

— А как же города? Корабли? — Спросил Даг. — Мы работаем на море уже много веков.

— О, они это знают. Но они воспринимают коралловые рифы и ракушки, как сделанные объекты. Например, Австралийский Барьерный риф — это сотворённый объект, а он больше, чем все наши города вместе взятые. Они же ничего не создают. Они не придают значения вещам.

— В их цивилизации работать значит мыслить, — вставил Леонард. — Они строят мысль, концепцию, разрабатываемую на протяжении тысячелетий. Это грандиозный проект, превосходящий всё, что мы можем себе представить.

— Значит, они думают, что они слишком хороши, чтобы разговаривать с нами, — сказал Даг.

— Не ёршись, — сказала Бет, смеясь. — Они не думают словами, как мы. Слова для них как продолжение руки — механизм для познания, а они не подхватывают идеи и не манипулируют ими так, как это делаем мы. Поэтому на протяжении многих лет, мы работали над тем как попытаться облечь их концепции в слова.

Я был почти готов. Я сделал ещё один глоток кофе. Мои руки дрожали.

— Главной проблемой были временные рамки, — сказал Леонард. — Мы разговариваем короткими фразами. Их разговоры тянутся на протяжении веков словно длинные, нескончаемые нити. Они не заинтересованы в общении лицом к лицу. Им интереснее общаться друг с другом и своими потомками. Готов?

Последнее относилось ко мне. Я кивнул.

Леонард спустился ко мне по лестнице на уровень бассейна. Бет и Даг последовали за ним. Прибой снаружи ревел, словно огромное сердце.

— Но, мне кажется, будто ты сказал, что они не хотят с нами разговаривать, — возразил Даг.

— О, как оказалось, они хотят, — сказал Леонард. — Они были очень рады получить от нас весточку. Видишь ли, они знают, кто мы такие.

— Они помнят, — сказала Бет.

— У них есть сообщение для нас, — сказал Леонард.

— Им потребовался тридцать один месяц, чтобы сказать это, — сказала Бет. — Это была работа тысяч индивидуумов.

— Так давайте же начнём! — воскликнул Даг. Мы все рассмеялись над его нетерпением, таким типично человеческим.

— Первым Док, — сказал Леонард. — Синтезатор работает только под водой. — Он повёл меня в конец бассейна, где несколько дельфинов, величественных и жемчужно-серых, ждали, словно посетители в приёмной посольства.

Я соскользнул в воду. Было холодно, но было приятно. Дельфины ткнулись в меня носом, а затем нырнули. Мне захотелось нырнуть вместе с ними, но у меня был только гидрокостюм и никакого дыхательного снаряжения.

— Готов? — спросил Леонард.

Я кивнул.

— Опусти голову и слушай.

Я погрузился. Глубокий, медленный голос эхом отозвался в моих костях, словно голос, из давнего сна: «Возвращайтесь домой. Всё прощено».

Англия на ходу

Как гораздо позже, содрогнувшись, понял Мистер Фокс, он, возможно, был первым, заметившим это явление, ощутив себя подобно человеку, подавшим незнакомцу чашку воды, а спустя несколько часов или даже лет обнаружившим, что тем незнакомцем был Наполеон. Возможно. По крайней мере, больше никто в Брайтоне, казалось, в тот день не смотрел на море. Он прогуливался по Променаду, думая о Лиззи Юстас и её бриллиантах — люди в романах вообще становились для него всё более реальными по мере того, как люди в повседневном (или «настоящем») мире становились всё более отдалёнными — когда он заметил, что волны кажутся курьёзными.

— Смотри, — сказал он Энтони, бывшему неподалёку, и сопровождавшему его повсюду, их привычный мир ограничивался Променадом на юге, домом миссис Олденшилд на востоке, крикетным полем на севере и «Свиньёй и чертополохом», где мистер Фокс содержал комнату — или, точнее, комната содержала его, с 1956 года — на западе.

— Гав? — тявкнул Энтони, казалось слегка насмешливо.

— Волны, — пояснил мистер Фокс. — Они кажутся… ну, странными, не так ли? Они не слишком близки друг к другу?

— Гав.

— Ну, может быть, и нет. Может быть, просто разыгралось моё воображение.

Дело в том, что мистеру Фоксу волны всегда казались странными. Странными, утомляющими и зловещими. Ему нравился Променад, но он никогда не ходил по пляжу как таковому, не только потому, что ему не нравился зыбкий песок, но и из-за волн с их непрерывным движением взад-вперёд. Он не понимал, почему море волнуется именно так. Реки не поднимали столько шума, и они действительно текли в каком-то направлении. Движение волн, казалось, наводило на мысль о том, что прямо за горизонтом что-то происходит. Именно такое мистер Фокс всегда подозревал в глубине души; именно поэтому он никогда не навещал свою сестру в Америке.

— Возможно, волны всегда такие курьёзные, а я просто никогда этого не замечал, — сказал мистер Фокс. Если, в самом деле, «курьёзный» — подходящее слово для обозначения чего-то настолько странного.

Во всяком случае, была почти половина пятого. Мистер Фокс отправился к миссис Олденшилд и, поставив перед собой чайник чая и тарелку с песочным печеньем, прочитал свою ежедневную порцию Троллопа[20] — он давно решил прочитать все сорок семь романов в том порядке и примерно в том темпе, в котором они были написаны — потом заснул на двадцать минут. Когда он проснулся (и никто, кроме него, не знал, что он спит) и закрыл книгу, миссис Олденшилд убрала её для него на верхнюю полку, где хранилось полное собрание в сафьяновом переплёте. Затем мистер Фокс отправился на крикетную площадку, чтобы Энтони мог побегать с мальчиками и их воздушными змеями, пока в «Свинье и чертополохе» не настало время ужина. Виски в девять с Харрисоном завершили то, что в то время казалось обычным днём.

На следующий день всё началось всерьёз.

Мистер Фокс проснулся от шума уличного движения, шагов и неразборчивых криков. За завтраком, как обычно, не было никого, кроме него и Энтони (и, конечно, Финна, которая готовила еду); но снаружи он обнаружил, что улицы удивительно оживлены для этого времени года. Направляясь в центр города, он видел всё больше и больше людей, пока не погрузился в настоящее море людей. Люди всех мастей, даже пакистанцы и иностранцы, обычно не слишком заметные в Брайтоне в межсезонье.

— Что, чёрт возьми, случилось? — вслух поинтересовался мистер Фокс. — Просто не могу себе представить.

— Гав, — согласился Энтони, который тоже не мог себе представить, но которого никогда и не призывали к этому.

С Энтони на руках мистер Фокс пробирался сквозь толпу вдоль Королевской эспланады, пока не добрался до входа на Променад. Он быстро преодолел двенадцать ступенек. Его раздражало, когда незнакомые люди преграждали его привычный путь. Променад был наполовину заполнен гуляющими людьми, которые вместо того, чтобы прогуливаться, держались за перила и смотрели на море. Это было загадочно; но ведь привычки обычных людей всегда были загадкой для мистера Фокса; у них было гораздо меньше шансов остаться в образе, чем у людей в романах.

Волны были ещё ближе друг к другу, чем накануне; они скапливались, будто их притягивало к берегу магнитом. Прибой в том месте, где он разбивался, имел странный вид единой непрерывной волны высотой около полутора футов. Хотя казалось, что он больше не поднимается, вода поднялась за ночь: она покрыла половину пляжа, доходя почти до дамбы прямо под Променадом.

Ветер был довольно сильным для этого времени года. Слева (на востоке) на горизонте виднелась тёмная линия. Возможно, это были облака, но они выглядели более плотными, будто земля. Мистер Фокс не мог припомнить, чтобы когда-либо видел такое раньше, хотя он ходил здесь ежедневно в течение последних сорока двух лет.

— Пёс?

Мистер Фокс посмотрел налево. Рядом с ним у перил Променада стоял крупный, можно даже сказать дородный африканец с вызывающей тревогу причёской. На нём было твидовое пальто. Вопрос же задала девочка-англичанка, вцепившаяся в его руку. Она была бледной, с тёмными вьющимися волосами, и на ней была клеёнчатая накидка, выглядевшая мокрой, несмотря на отсутствие дождя.

— Прошу прощения? — переспросил мистер Фокс.

— Это пёс? — Девочка указывала на Энтони.

— Гав.

— Ну, да, конечно, это — пёс.

— Он не может ходить?

— Конечно, он может ходить. Но не всегда всё зависит от его желания.

— Твою ж мать, — сказала девочка, неприглядно фыркнув и отвернувшись. Она была не совсем девочкой. Ей могло быть лет двадцать.

— Не обращайте на неё внимания, — сказал африканец. — Посмотрите, какое мельтешение.

— В самом деле, — сказал мистер Фокс. Он не знал, что думать об этой девочке, но был благодарен африканцу за то, что тот завёл разговор. В наши дни такое даётся с трудом, и чем дальше, тем всё труднее. — Может быть, шторм у берега? — рискнул продолжить он.

— Шторм? — переспросил африканец. — Я полагаю, вы не слышали. Несколько часов назад передали по телевидению. Сейчас мы делаем почти два узла, на юго-восток. Направляемся, огибая Ирландию, во внешнее море.

— В море? — Мистер Фокс оглянулся через плечо на Королевскую эспланаду и здания за ней, которые казались такими же неподвижными, как всегда. — Брайтон выходит в море?

— Твою ж мать, — произнесла девочка.

— Не только Брайтон, приятель, — пояснил африканец. Впервые мистер Фокс услышал в его голосе слабые карибские нотки. — Вся Англия на ходу.

Англия на ходу? Как необычно. Мистер Фокс видел на лицах других прохожих, то что, по его мнению, можно было принять за волнение, на Променаде в течение всего дня. Когда он пошёл пить чай, ветер почему-то стал более солёным. Он чуть было не рассказал миссис Олденшилд данную новость, когда она принесла ему кастрюлю и тарелку; но дневные дела, никогда не вторгавшиеся в её чайную комнату, полностью отступили, когда он взял книгу и начал читать. Был (как оказалось) тот самый день, когда Лиззи наконец прочитала письмо от мистера Кэмпердауна, семейного адвоката Юстаса, которое она носила нераспечатанным в течение трёх дней. Как и ожидал мистер Фокс, в нём содержалось требование, чтобы бриллианты были возвращены семье её покойного мужа. В ответ Лиззи купила сейф. В тот вечер все новости Би-би-си были посвящены странствию Англии.

По словам репортёров, в телевизоре над барной стойкой в «Свинье и чертополохе», где мистер Фокс имел обыкновение перед сном выпить стакан виски с барменом Харрисоном, Королевство направлялось на юг, в Атлантику, со скоростью 1,8 узла. За шестнадцать часов, прошедших с момента первого обнаружения этого явления, Англия прошла около тридцати пяти миль, начав длинный поворот вокруг Ирландии, который должен был вывести её в открытое море.

— Ирландия не сопровождает нас? — спросил мистер Фокс.

— Ирландия была независимой с 19 по 21 год, — сказал Харрисон, который часто мрачно намекал на наличие родственников в ИРА. — Ирландия вряд ли собирается гоняться за Англией по семи морям.

— Ну, а как насчёт, вы понимаете…?

— Шести графств?[21] Шесть графств всегда были частью Ирландии и всегда останутся ею, — сказал Харрисон. Мистер Фокс вежливо кивнул и допил свой виски. Не в его обычаях было спорить о политике, особенно с барменами и уж тем более с ирландцами.

— Итак, я полагаю, вы поедете на родину?

— И потеряю свою работу?

***

В течение следующих нескольких дней волны не поднималась выше, но казались более стабильными. Они выглядели уже не мельтешением, а непрерывным плавным следом, тянувшимся вдоль берега на восток, в то время, как Англия начала свой поворот на запад. Крикетная площадка опустела, когда мальчики отложили своих воздушных змеев и присоединились к остальным жителям города на берегу, наблюдая за волнами. На променаде было так много народу, что несколько магазинов, закрывавшихся не в сезон, снова открылись. Однако у миссис Олденшилд было не больше работы, чем обычно, и мистер Фокс мог продолжать своё чтение так же уверенно, как мистер Троллоп в своё время — писал. Прошло совсем немного времени, прежде чем лорд Фаун, с почти достойными манерами и поведении, заявил о себе молодой вдове Юстас и попросил её руки. Однако мистер Фокс знал, что с бриллиантами у Лиззи будут проблемы. Он и сам кое-что знал о семейных реликвиях. Его крошечная комната на чердаке в «Свинье и чертополохе» была оставлена ему в вечное пользование владельцем гостиницы, жизнь которого спас отец мистера Фокса во время воздушного налёта. Спасённая жизнь — как когда-то сказал хозяин гостиницы, ост-индиец, но христианин, а не индуист — была долгом, который так и не был полностью выплачен. Мистер Фокс часто задавался вопросом, где бы он жил, если бы ему пришлось уехать и искать жильё, как это делали многие в романах, да, и в реальной жизни тоже. В тот вечер по телевизору показывали панику в Белфасте, когда мимо на юг проплывали берега Шотландии. Должны ли лоялисты остаться? Все ждали известий от короля, который уединился со своими советниками.

На следующее утро на маленьком столике в холле на первом этаже в «Свинье и чертополохе» лежало письмо. Как только мистер Фокс его увидел, он сразу понял, что настало пятое число месяца. Его племянница Эмили всегда отправляла свои письма из Америки первого числа, и они всегда приходили утром пятого.

Мистер Фокс открыл его, как всегда, сразу после чая у миссис Олденшилд. Как всегда, он сначала прочитал концовку, чтобы убедиться, что не будет никаких сюрпризов. «Жаль, что вы не сможете увидеть свою внучатую племянницу до того, как она вырастет», писала Эмили; она писала одно и то же каждый месяц. Когда её мать, сестра мистера Фокса, Клэр, навестила его после переезда в Америку, она хотела познакомить его с его племянницей. Эмили повторяла тот же припев после смерти своей матери. «Ваша внучатая племянница скоро станет юной леди», писала она, как будто Мистер Фокс каким-то образом приложил к этому свои руки. Единственное о чём он сожалел было то, что Эмили, попросив его приехать в Америку после смерти её матери, предложила ему сделать то, о чём он не мог даже помыслить; и поэтому он не смог даже вежливого отказать ей. Он прочитал всё до начала («Дорогой дядя Энтони»), затем, когда вернулся в свою комнату тем вечером, очень аккуратно сложил письмо и положил его в коробку вместе с остальными.

Когда он спустился вниз в девять, бар казался переполненным. По телевизору показывали Короля, сидящем в коричневом костюме и зелёным с золотом галстуке, сидевшим под часами в студии Би-би-си. Даже Харрисон, никогда не любивший королевских особ, отложил в сторону бокалы, которые протирал, и слушал, как Чарльз подтверждает, что Англия действительно на ходу. Его слова официально утвердили процесс, раздалось вежливое «гип, гип, ура» от трёх мужчин (двое из них незнакомцы) в конце бара. Король и его советники не были точно уверены, когда прибудет Англия, и, если уж на то пошло, куда она направляется. Шотландия и Уэльс, конечно же, шли в ногу со временем. Парламент объявит о корректировке часовых поясов по мере необходимости. Хотя Его Величеству было известно, что есть основания для беспокойства, связанные с Северной Ирландией и островом Мэн, причин для тревоги пока не было.

Его Величество король Чарльз говорил почти полчаса, но мистер Фокс многое из того, что тот сказал, пропустил мимо ушей. Его внимание привлекла дата под часами на стене за головой короля. На календаре было четвёртое число месяца, а не пятое; письмо его племянницы пришло на день раньше! Этот факт, даже больше, чем курьёзные волны или речь короля, казалось, говорил о том, что мир меняется. Мистер Фокс испытал внезапное, но не неприятное чувство, похожее на головокружение. После того, как всё прошло и бар опустел, он предложил Харрисону, как он всегда делал во время закрытия: «Может быть, вы выпьете со мной виски», и, как всегда, Харрисон ответил: «Нет причин, чтобы не выпить».

Он налил две порции Bells. Мистер Фокс заметил, что, когда другие посетители «покупали» Харрисону выпивку, а бармен проводил рукой по бутылке и клал деньги в карман, виски всегда был Bushmills. Только с мистером Фоксом, на закрытии, он действительно выпивал, и тогда всегда был скотч.

— За вашего короля, — сказал Харрисон. — И за тектонические плиты.

— Прошу прощения?

— Тектонические плиты, Фокс. Разве вы не слушали, когда ваш драгоценный Чарльз объяснял, почему всё происходит? Всё это связано с движением земной коры и тому подобным.

— За тектонические плиты, — сказал мистер Фокс. Он поднял свой бокал, чтобы скрыть смущение. Он действительно слышал эти слова, но предположил, что они имели отношение к планам защиты домашних сокровищ в Букингемском дворце.

***

Мистер Фокс никогда не покупал газет, но на следующее утро, проходя мимо киосков с газетами, притормозил, чтобы прочитать заголовки. Фотография короля Чарльза была на всех первых полосах, он уверенно смотрел в будущее.

АНГЛИЯ ИДЕТ СО СКОРОСТЬЮ 2,9 УЗЛА;

ШОТЛАНДИЯ, УЭЛЬС МИРНО СОСУЩЕСТВУЮТ;

КОМПАНИЯ ЧАРЛЬЗА У РУЛЯ СОЕДИНЕННОГО КОРОЛЕВСТВА

гласили заголовки в Daily Alarm. The Economist придерживается менее оптимистичной точки зрения:

ЗАВЕРШЕНИЕ СТРОИТЕЛЬСТВА КАНАЛА ОТЛОЖЕНО;

ЕЭС СОЗЫВАЕТ ЭКСТРЕННОЕ СОВЕЩАНИЕ

Хотя Северная Ирландия юридически и бесспорно была частью Соединённого Королевства, как объяснила в тот вечер Би-би-си, по какой-то необъяснимой причине она, по всей видимости, оставалась в составе Ирландии. Король призвал своих подданных в Белфасте и Лондондерри не паниковать — уже принимаются меры к эвакуации всех, кто этого желает.

Обращение короля, казалось, подействовало успокаивающе в течение следующих нескольких дней. На улицах Брайтона снова воцарилась тишина. На Эспланаде и Променаде всё ещё было несколько съёмочных групп, поддерживающих работу киосков по продаже фиш-энд-чипс; но они не покупали сувениров, и все сувенирные лавки снова закрывались одна за другой.

— Гав, — сказал Энтони, обрадованный тем, что мальчишки со своими воздушными змеями вернулись на крикетную площадку.

— Всё возвращается на круги своя, — сказал мистер Фокс. Но так ли было на самом деле? Пятно на восточном горизонте, по словам репортёров из телевизора, было Бретанью; дальше должно было быть открытое море. При мысли о таком бросало в дрожь. К счастью, в доме миссис Олденшилд царили дружеские и тёплые отношения, а Лиззи избегала семейного адвоката Юстаса, мистера Кампердауна, удалившись в свой замок в Эйре. Лорд Фаун (по настоянию своей семьи) настаивал, что не сможет жениться на ней, пока она не отдаст бриллианты. Лиззи решила взять бриллианты с собой в Шотландию в надёжном сейфе[22].

Позже на той же неделе мистер Фокс снова увидел африканца. На старом Западном пирсе собралась толпа, и, хотя начинался дождь, мистер Фокс прошёл до конца, туда, где разгружали катер. Это было изящное судно на подводных крыльях с гербом Королевской семьи на носу. Две съёмочные группы снимали, как моряки в дождевиках передавали пожилую даму в инвалидном кресле с катера на пирс. Ей передали зонтик и крошечную белую собачку. Красивый молодой капитан судна на подводных крыльях помахал своей плетёной шляпой, завёл моторы и отчалил от пирса; толпа закричала «ура», когда лодка поднялась на своих паучьих ногах и умчалась под дождь.

— Гав, — сказал Энтони. Никто больше не обращал никакого внимания на старую леди, сидевшую в инвалидном кресле с мокрой, дрожащей собакой на коленях. Она заснула (или, возможно, даже умерла!) и уронила свой зонтик. К счастью, дождя не было.

— Судя по всему, это был молодой принц Уэльский, — произнёс знакомый голос слева от мистера Фокса. Это был африканец. По его словам (а он, похоже, знал толк в таких вещах), Нормандские острова и большинство островитян остались позади. Судно на подводных крыльях было отправлено на Гернси за личный счёт Королевской семьи, чтобы спасти старую леди, которая в последнюю минуту передумала; возможно, она хотела умереть в Англии.

— К пяти они будут в Портсмуте, — сказал африканец, указывая на уже далёкий столб брызг.

— Сейчас уже начало пятого? — спросил мистер Фокс. Он понял, что потерял счёт времени.

— У вас, что нет часов? — спросила девочка, высовывая голову из-за корпуса африканца.

Мистер Фокс не видел, как она там пряталась.

— На самом деле они мне не нужны, — сказал он.

— Твою ж мать, — произнесла она.

— Ровно двадцать минут пятого, — сказал африканец. — Не обращайте на неё внимания, приятель. — Мистера Фокса никогда раньше не называли «приятель». Он был доволен, что, несмотря на все волнения, не пропустит свой чай. Он поспешил к миссис Олденшилд, где обнаружил, что в Портрее, замке Лиззи в Шотландии, только что началась охота на лис, и с нетерпением принялся читать об этом. Охота на лис! Мистер Фокс верил в силу имён.

***

Погода начала меняться, становясь одновременно теплее и суровее. На спутниковых снимках, показанных по телевизору над баром в «Свинье и чертополохе», Англия представляла собой затуманенный облаками контур, который с таким же успехом мог быть как рисунком, так и фотографией. Протиснувшись между Ирландией и Бретанью, как непоседливый ребёнок, выскользнувший из рук своих древних кельтских родителей, она направлялась на юго-запад, в открытую Атлантику. Волны набегали уже не косо, а прямо на дамбу. К своему некоторому удивлению, мистер Фокс наслаждался таким путешествием больше, чем когда-либо, зная, что каждый день смотрит на другую часть моря, хотя оно и выглядело всегда одинаково. Сильный и устойчивый ветер дул ему в лицо, а Променад был пуст. Даже журналисты уехали — в Шотландию, где только что заметили, что Гебридские острова остались позади вместе с Оркнейскими и Шетландскими островами.

— Арктические острова со своими собственными традициями, языками и памятниками, сделанными из камня неизвестным способом, — объяснял репортёр, в прямом эфире из Уига по радио. На видео же был запечатлён почтальон, который что-то непонятно кричал сквозь ветер и дождь.

— Что он говорит? — спросил мистер Фокс. — Должно быть это на гэльском?

Откуда мне знать? — ответил Харрисон.

Несколько вечеров спустя съёмочная группа Би-би-си с Северо-Шотландского нагорья презентовала последний вид континента: удаляющиеся мысы Бретани, в ясный день видимые с вершины Бен-Хоуп высотой 3504 фута.

— Хорошо, — шутливо сказал мистер Фокс, обращаясь к Энтони на следующий день, — что миссис Олденшилд отложила много Хайсона. — Это была марка зелёного чая, предпочитаемая мистером Фоксом. Она также отложила и собачье печенье для Энтони. Лиззи в это время покидала Шотландию, следуя за последними своими гостями обратно в Лондон, когда её гостиничный номер был ограблен, а сейф украден, чего всегда и опасался мистер Фокс. Целую неделю шёл дождь. Огромные волны бились о дамбу. Брайтон был почти безлюден. Слабонервные отправились в Портсмут, где они были защищены островом Уайт от ветров и волн, обрушивавшимися на то, что теперь можно было назвать носом Британии.

Мистер Фокс прогуливался неторопливо и гордо по Променаду, чувствуя себя капитаном на мостике. Ветер был почти штормовой, но ровный, и он скоро привык к нему; надо было просто идти и стоять под уклоном. Перила, казалось, вибрировали от избытка энергии под его рукой. Несмотря на то, что он знал, что они находятся в сотнях миль в море, мистер Фокс чувствовал себя в безопасности, когда вся Англия была у него за спиной. Он даже начал наслаждаться грохотом воды, когда она обрушивалась на брайтонскую дамбу, продолжавшую двигаться на запад, в Атлантику.

***

С южным побережьем от Пензанса до Дувра впереди (или, возможно, следует сказать, на носу) и Шотландским нагорьем на корме Соединённое Королевство делало почти четыре узла. Или 3,8, если быть точными.

— Умеренная и подходящая скорость, — сказал король подданным, выступая из своих покоев в Букингемском дворце, которые были украшены морскими картами и картами, освещённым глобусом и серебряной секстантой, — примерно такая же, как у линейных кораблей времён великого Нельсона.

На самом деле, поправил комментатор Би-би-си (ибо такие поправят даже короля), 3,8 узла были значительно медленнее, чем у военного корабля восемнадцатого века. Но хорошо, что это было так, поскольку Британия была, в лучшем случае, тупой; действительно, подсчитали, что при скорости даже на пол-узла больше, волны, заполняющие Плимутский и Эксетерский каналы, разрушили бы доки. Как ни странно, больше всего пострадал Лондон, далёкий от встречного ветра и носовой волны. Волна за Маргейтом, вдоль того, что раньше было Ла-Маншем, снизила уровень воды в Темзе почти на два фута, оставив широкие илистые отмели вдоль набережной Виктории и под мостом Ватерлоо. В новостях показали, как искатели сокровищ в резиновых сапогах раскапывают грязь по всему городу, «грязь такая же вонючая, как и древние преступления, которые ежедневно обнаруживаются» — сообщало Би-би-си. Не очень патриотичный репортаж, подумал мистер Фокс, который повернулся от телевизора к Харрисону, чтобы заметить:

— Полагаю, ваша семья сейчас там.

— В Лондоне? Вряд ли, — сказал Харрисон. — Они все уехали в Америку.

***

К тому времени, когда шотландские горные вершины должны были выдержать (или, возможно, «насладиться» — подходящее слово, для гор, и притом шотландских) первые снежные зимние шквалы, они наслаждались (или, возможно, «терпели») субтропические ливни, в то время, когда Соединённое Королевство проходило к северу от Азорских островов. Погода на юге (ныне на западе) Англии была весенней и прекрасной. Мальчики на крикетной площадке, которые обычно к этому времени года убирали своих воздушных змеев, каждый день выходили на улицу, доставляя бесконечное удовольствие Энтони, с простой, безоговорочной радостью собаки принимавшего тот факт, что в мире полно бегающих мальчиков. «Сегодня в дневнике», популярное новое вечернее шоу Би-би-си, начиналось и заканчивалось кадрами волн, разбивающихся о скалы Корнуолла, показал любителей с телескопами и видеокамерами на утёсах в Дувре, кричащих «Земля Хо!» при виде далёких вершин Азорских островов. Всё возвращалось в нормальное русло. Общественность (согласно новостям) обнаружила, что даже средняя Атлантика не таит в себе никаких ужасов. Прогнозируемая волна городской морской болезни так и не материализовалась. При постоянной скорости 3,8 узла Великобритания не подвергалась влиянию волн даже во время самых сильных штормов: казалось, она была создана для путешествий и комфорта, а не для скорости. Несколько небольших шотландских островов оказались оторваны и, что вызывало тревогу, затонули; но единственный реальный ущерб был нанесён восточному (ныне южному) побережью, где течение уносило куски рыхлых берегов Норфолка размерами с дом. Короля видели в новостях в заляпанных грязью ботинках, когда он помогал прокладывать дамбу в болотах против кильватера. Сделав перерыв в работе, он заверил своих подданных, что Соединённое Королевство, куда бы оно ни направлялось, останется суверенным. Когда репортёр с шокирующей дерзостью спросил, означает ли это, что Его Величество не знает, куда движется его Королевство, король Чарльз хладнокровно ответил, что он надеется, что его подданные довольны его выступлением в роли, в конце концов, предназначенной для того, чтобы довольствоваться тем, что есть, а не формировать или даже предсказывать то, что только может быть произойдёт. Затем, даже не извинившись, он взял свою серебряную лопату с королевским гербом и снова начал копать.

***

Тем временем у миссис Олденшилд, весь Лондон гудел, осознав пропажу у Лиззи. Или предполагаемую пропажу. Только Лиззи (и господа Фокс и Троллоп) знали, что бриллианты были не в её сейфе, а под подушкой. Письмо для мистера Фокса от его племянницы пришло ещё на день раньше, третьего числа месяца, подчеркнув в своей собственной спокойной манере, что Англия действительно на ходу. Письмо, которое мистер Фокс, как обычно, прочитал в обратном порядке, заканчивалось вызывающими тревогу словами «с нетерпением жду встречи с вами». Встречи? Он прочитал письмо от конца к началу и отыскал «движется к Америке». Америка? Мистеру Фоксу такое никогда не приходило в голову. Он посмотрел на обратный адрес на конверте. Оно было из города, довольно зловеще называвшегося Вавилон.

Лиззи была из тех, кто умеет держать удар. Несмотря на то, что полиция (и половина лондонского общества) подозревали, что она подстроила кражу бриллиантов, избегая их возвращения семье Юстасов, она не собиралась признавать, что они вообще никогда не были украдены. В самом деле, почему она должна была это делать? По мере того, как книга день за днём ставилась обратно на полку, мистер Фокс поражался силе характера человека, способного убедить себя в том, что то, что отвечает его интересам, является единственно правильным. На следующее утро на Западном пирсе собралась небольшая толпа, размахивавшая Юнион Джеками и указывавшая на пятно на горизонте. Мистер Фокс не удивился, увидев среди них знакомое лицо (и причёску).

— Бермуды, — сказал африканец. Мистер Фокс только кивнул, не желая провоцировать девочку, которая, как он подозревал, затаилась с другой стороны африканца, ожидая возможности нанести удар. Только ли в его воображении пятно на горизонте было розовым? В ту ночь и две последующие он наблюдал по телевизору над баром за основными моментами перехода через Бермуды. Остров, едва видный из Брайтона, прошёл в миле от Дувра, и тысячи людей вышли посмотреть, как колониальные полицейские в красных мундирах выстроились на вершине коралловых скал, приветствуя проходящую мимо Метрополию. Даже там, где не было толпы, в низинах Норфолка или, шалевых утёсах Йоркшира, скалистых мысах шотландского побережья Северного моря (бывшего), все видели одинаковый салют. Путешествие заняло почти неделю, и мистер Фокс подумал, что это дань уважения стойкости бермудцев, а также их патриотизму.

В течение следующих нескольких дней ветер переменился и начал стихать. Энтони был доволен, заметив только, что мальчишкам приходилось бегать гораздо усерднее, поднимая своих воздушных змеев, и, казалось, им больше, чем когда-либо, нужна была собака, тявкающая рядом. Но мистер Фокс знал, что если ветер утихнет ещё больше, они вообще потеряют интерес к запуску змеев. По данным Би-би-си, жители Бермудских островов остались довольны тем, что увидели Метрополию, но остальные члены Содружества были возмущены тем, что Соединённое Королевство резко повернуло на север после прохода через Бермуды и направилось на север курсом, который, казалось, вёл его к США. Мистер Фокс, тем временем, оказался втянут в неожиданный, но не менее разрушительный кризис более домашнего характера: у Лиззи украли бриллианты — на этот раз по-настоящему! Она хранила их в запертом ящике в своей комнате у отвратительной миссис Карбункул. Если бы она сообщила о краже, то признала бы, что их не было в сейфе, украденном в Шотландии. Её единственной надеждой было то, что они и воры никогда не будут найдены.

СОДРУЖЕСТВО В СМЯТЕНИИ

ЧЛЕНЫ КАРИБСКОГО СООБЩЕСТВА ВЫРАЖАЮТ РЕЗКИЙ ПРОТЕСТ

БРИТАНЦЫ РАЗНЕСУТ «БОЛЬШОЕ ЯБЛОКО»?

Британские и американские газеты были выставлены бок о бок на Би-би-си. Приглашённые эксперты по навигации с указками и картами подсчитали, что при нынешнем курсе юг (ныне север) Англии упрётся носом в изгиб Нью-Йоркской гавани, там, где Лонг-Айленд встречается с Нью-Джерси; так что Дувр будет виден с горизонта Нью-Йорка. Ожидалось, что Плимут окажется недалеко от Монтаука, а Брайтон — где-то посередине, на спутниковых снимках не было названий тех мест. Харрисон держал карту под стойкой для расчёта ставок, и когда он вытащил её после «Сегодня в дневнике», мистер Фокс был встревожен (но не удивлён), увидев, что в районе, куда направлялся Брайтон, доминировал город, название которого вызывало слишком мрачные образы, чтобы их можно было вообразить:

Вавилон.

В тот день, когда Лиззи впервые посетили из Скотленд-Ярда, мистер Фокс увидел чартерную рыбацкую лодку, которая уверенно держалась параллельно берегу со скоростью около трёх узлов. Это была «Джуди Джей» из Айслипа, и палуба была забита машущими руками людьми. Мистер Фокс помахал в ответ и также помахал лапой Энтони. Низко пролетел над пляжем, буксируя знак, самолёт. В тот вечер по телевизору мистер Фокс увидел на спутниковом снимке, что Брайтон уже находится с подветренной стороны Лонг-Айленда; вот почему ветер стих. Би-би-си показывала фрагменты из «Кинг-Конга». «Нью-Йорк готовится к эвакуации, — вещал диктор, — опасаясь, что толчок, вызванный столкновением со старушкой-Англией, приведёт к падению легендарных небоскрёбов Манхэттена». Он, казалось, был доволен такой перспективой, как и канадский эксперт по землетрясениям, у которого он брал интервью; как, впрочем, и Харрисон. Власти же Нью-Йорка были мрачнее тучи; они боялись паники больше, чем самого столкновения. На следующее утро у берега было две лодки, а днём — пять. Волны, набегающие под углом, выглядели очень неуверенно после смелых волн средней Атлантики. За чаем Лиззи во второй раз навестил Скотленд-Ярд. Казалось, что-то важное покинуло её, что-то связанное с желанием бороться, с её мужеством. Что-то в воздухе за пределами чайной комнаты тоже было другим, но только, когда они с Энтони подошли к крикетной площадке, мистер Фокс понял, что же это было. Это был ветер. Он исчез совсем. Мальчишки изо всех сил пытались поднять всё тех же воздушных змеев, с таким рвением летавших всего несколько дней назад. Как только они переставали бежать, воздушные змеи спускались вниз. Энтони побежал и дико залаял, словно призывая Небеса на помощь, но мальчишки вернулись домой до наступления темноты, раздосадованные до глубины души.

В тот вечер мистер Фокс вышел на минутку из «Свиньи и чертополоха» после ужина. На улице было так тихо, как он всегда представлял себе кладбище. Все ли уехали из Брайтона, или они просто сидели дома? Согласно «Сегодня в дневнике», паника, которой опасались в Нью-Йорке, не оправдала ожиданий. Видеосюжеты показывали ужасные пробки на дорогах, но, по-видимому, они не превышали обычные. Король был… но как раз в тот момент, когда Би-би-си собиралась переключиться на Букингемский дворец, картинка начала мерцать, и началось американское игровое шоу. «Да, кто такие эти “Битлз”», — сказала молодая женщина, стоявшая на чём-то вроде яркой кафедры. Причём, это было утверждение, а не вопрос.

— Телевидение появилось раньше нас, — сказал Харрисон, выключая звук, но оставляя изображение. — Может, отпразднуем это стаканчиком виски? Сегодня я угощаю.

***

Комната мистера Фокса, оставленная ему мистером Сингхом, первоначальным владельцем «Свиньи и чертополоха», находилась на верхнем этаже под фронтоном. Комната была маленькой; они с Энтони делили одну кровать. В ту ночь их разбудил таинственный музыкальный скрежет. «Гав», — сказал Энтони во сне. Мистер Фокс слушал с трепетом; сначала он подумал, что кто-то, несомненно, вор, выносит пианино из общей комнаты внизу. Потом он вспомнил, что пианино было продано двадцать лет назад. Издалека донёсся более глубокий рокот, а затем наступила тишина. На другом конце города прозвенел звонок. Раздался гудок, хлопнула дверь. Мистер Фокс посмотрел на время в отделении банка через дорогу (он поставил свою кровать так, чтобы сэкономить на часах). Было 4:36 утра по восточному стандартному времени. Больше не было никаких необычных звуков, и звонок перестал звонить. Энтони уже снова погрузился в сон, но мистер Фокс лежал без сна с открытыми глазами. Тревога, которую он испытывал в течение последних нескольких дней (на самом деле, лет), таинственным образом исчезла, и он наслаждался приятным чувством предвкушения, бывшим для него совершенно новым.

***

— Стой спокойно, — сказал мистер Фокс, обращаясь к Энтони, расчёсывая его и надевая на того маленький твидовый костюм. Погода становилась всё холоднее. Было ли это игрой его воображения, или на самом деле свет, проходящий через окно над обеденным столом был другим, когда Финн подавала ему варёное яйцо, тосты, джем и чай с молоком? Стоял туман, впервые за несколько недель. Улица перед гостиницей была пустынна, и, пересекая Королевскую эспланаду и поднимаясь по двенадцати ступеням, мистер Фокс увидел, что Променад тоже почти пуст. На нём было всего две или три небольшие группы людей, стоявшие у перил и смотревшие в туман, словно на пустой экран.

Не было ни волн, ни кильватерного следа; вода плескалась о песок нервными, бессмысленными движениями, будто пальцы старой леди, перебирающие шаль. Мистер Фокс занял место у перил. Вскоре туман начал рассеиваться; и, мистер Фокс увидел широкий плоский пляж, появившийся на близком расстоянии, над серой водной гладью, похожей на изображение в телевизоре, когда его впервые включили. Неподалёку, в его центре находилась бетонная купальня. Группы людей стояли на песке, некоторые из них возле припаркованных машин. Один из них выстрелил в воздух из пистолета, другой размахивал полосатым флагом. Мистер Фокс помахал им лапкой Энтони.

Америка (а это могла быть только Америка) казалась не очень развитой. Мистер Фокс ожидал увидеть если не небоскрёбы, то, по крайней мере, больше зданий. Рядом с купальней остановился белый грузовик. Человек в форме вышел, закурил сигарету, посмотрел в бинокль. На грузовике сбоку было написано «ГОЙЯ».

— Добро пожаловать на Лонг-Айленд, — произнёс знакомый голос. Мистер Фокс кивнул, но ничего не сказал. Он видел девочку по другую сторону африканца, смотрящую в бинокль. Он задался вопросом, не наблюдают ли она и владелец «ГОЙИ» друг за другом…

— Если вы ожидали увидеть небоскрёбы, то они в пятидесяти милях к западу отсюда, в Дувре, — сказал африканец.

— К западу?

— Дувр теперь на западе, поскольку Англия перевёрнута с ног на голову. Вот почему солнце встаёт теперь над Верхним Бидингом.

Мистер Фокс кивнул. Конечно. Он никогда не видел восхода солнца, хотя и не чувствовал необходимости говорить об этом.

— Все уехали в Дувр. Там можно увидеть Манхэттен, Статую Свободы, Эмпайр-Стейт-билдинг, и всё это из Дувра.

Мистер Фокс кивнул. Успокоенный тем, что до сих пор девочка помалкивала, он спросил шёпотом:

— И это что за место, где мы находимся?

— Джонс-Бич.

— Не Вавилон?

— Твою ж мать, — произнесла девочка.

***

Мистер Фокс был измотан. Лиззи преследовали, словно ту лису, на которую она сама с таким кровожадным ликованием охотилась в Шотландии. Когда майор Макинтош преследовал её, она, казалось, получала извращённое удовольствие от безнадёжности её положения, будто её уязвимость, нечто такое, чего она никогда раньше не ощущала, сокровище, даже более ценное для неё, чем фамильные бриллианты Юстаса.

— Мистер Фокс? — позвала миссис Олденшилд.

— Мистер Фокс? — она потрясла его за плечо. — О, со мной всё в порядке, — сказал он. Книга упала с его колен, и она застала его спящим. У миссис Олденшилд было для него письмо. (Письмо для него!) Письмо было от его племянницы, хотя было всего десятое число. Ничего не оставалось, как открыть его. Мистер Фокс начал, как обычно, с конца, чтобы убедиться, что сюрпризов не будет, но на этот раз они были. «До тех пор», прочитал он. Просматривая письмо, он наткнулся на упоминание о «двух паромах в день» и не смог читать дальше. Как она узнала адрес миссис Олденшилд? Ожидала ли она, что он приедет в Америку? Он сложил письмо и положил его в карман. Он не мог читать дальше.

В тот вечер Би-би-си снова вышла в эфир. Огни Манхэттена можно было увидеть в прямом эфире с вершины утёсов Дувра, сквозь пелену дождя мерцавшие вдали (Англия, естественно, принесла с собой дождь). Оба правительства выдавали однодневные пропуска, и очереди уже стояли на шесть кварталов. Паром из Восточного (ныне Западного) Кента в Фолкстоне в Кони-Айленд был полностью забронирован на следующие три недели. Поговаривали также об организации паромов в Истборне и Брайтоне. На следующее утро после завтрака мистер Фокс задержался за чашкой чая, рассматривая фотографию своей племянницы, обнаруженную в своём ящике для писем, когда убирал её последнее (и самое пугающее) письмо. На фотографии была серьёзная девятилетняя девочка с жёлтой лентой в светло-каштановых волосах. Её мать, сестра мистера Фокса, Клэр, накинула на них раскрытый плащ. Всё это было тридцать лет назад, и в её волосах уже появились седые пряди. Финн убрала тарелки, что послужило сигналом для мистера Фокса и Энтони уйти. На Променаде возле Западного пирса собралась целая толпа, наблюдавшая за первым паромом из Америки, дымящем в узком проливе. Или не «дымящем», а «извергающим пар»? Вероятно, он был оснащён каким-то новым типом двигателя. Сотрудники иммиграционной службы безучастно стояли рядом, закрывая свои планшеты от тумана (потому что Англия принесла с собой и туман). Мистер Фокс был удивлён, увидев Харрисона в конце пирса, одетого в ветровку и несущего засаленный бумажный пакет, будто в нём была еда. Мистер Фокс никогда раньше не видел Харрисона днём или на улице; на самом деле, он никогда не видел даже его ног. На Харрисоне были полосатые брюки, и прежде чем мистер Фокс успел с ним заговорить, он бочком, как краб, скрылся в толпе. Раздался толчок, когда паром ударился о пирс. Мистер Фокс отступил назад как раз в тот момент, когда американцы начали подниматься по трапу, словно армия вторжения. Впереди, разговаривая между собой, шли подростки, так, будто никто другой не мог их услышать; почти такие же громкие пожилые люди следовали за ними. Они казались не хуже американцев, приезжавших в Брайтон каждое лето, только не так хорошо одетыми.

— Гав, гав!

Энтони тявкал через его плечо, и мистер Фокс обернулся и увидел маленькую девочку со светло-каштановыми волосами и знакомой жёлтой лентой. — Эмили? — произнёс он, узнав свою племянницу по фотографии. Или так он только думал. — Дядя Энтони? — снова раздался у него за спиной голос. Он обернулся и увидел даму в выцветшем костюме от Burberry. Туман рассеивался, и за ней он впервые за этот день увидел унылый американский берег.

— Вы ничуть не изменились, — сказала женщина. Сначала мистер Фокс подумал, что это его сестра Клэр, точно такая же, какой она была тридцать лет назад, когда привезла свою дочь в Брайтон на встречу с ним. Но, конечно, Клэр была мертва уже двадцать лет; и женщиной была Эмили, которой тогда было почти десять, а сейчас было почти сорок; а девочкой была её собственная дочь (неумолимо вырастающая племянница), которой уже было почти десять лет. Дети, казалось, почти всегда были кем-то или почти кем-то.

— Дядя Энтони? — протянула к нему руки девочка. Мистер Фокс был поражён, думая, что она собирается обнять его; затем он увидел, чего она хочет, и протянул ей пса. — Ты можешь погладить его, — сказал он. — Его тоже зовут Энтони.

— Правда?

— Поскольку никто никогда не зовёт нас обоих одновременно, это не создаёт путаницы, — пояснил мистер Фокс.

— Он может ходить?

— Конечно, он может ходить. Просто он не часто выбирает такую возможность.

Раздался свисток, и паром гружёный британцами, отправился в Америку. Мистер Фокс увидел Харрисона, стоящего на носу, держащего одной рукой свой засаленный пакет, а другой — поручень, выглядевшего немного больным или, возможно, встревоженным. Затем он повёл свою племянницу и внучатую племянницу прогуляться по набережной. Девочка Клэр — её назвали в честь бабушки — шла впереди с Энтони, а мистер Фокс и его племянница Эмили следовали позади. Все остальные американцы отправились в город на поиски ресторанов, за исключением подростков мужского пола, которые толпились в салонах развлечений вдоль Эспланады, открывшихся на весь день.

— Если гора не придёт к Магомету, ну, и так далее, — загадочно произнесла Эмили, когда мистер Фокс спросил, хорошо ли она перенесла дорогу. Её каштановые волосы были тронуты сединой. Теперь он узнал это пальто; оно принадлежало её матери, его сестре, Клэр. Он пытался придумать, куда бы сводить их на обед. Финн в «Свинье и чертополохе» подавала очень вкусный пастуший пирог, но он не хотел, чтобы они видели, где он живёт. Однако они довольствовались фиш-энд-чипс на набережной; Энтони, казалось, был доволен тем, что ему подавала один кусок за другим маленькая девочка, названная в честь сестры, которую мистер Фокс встречал всего дважды: один раз, когда она была студенткой Кембриджа (или это был Оксфорд — он их всегда путал) и собиралась выйти замуж за американца; и ещё однажды, когда она вернулась со своей дочерью в гости.

— Её отец, твой дедушка, был уполномоченным по гражданской обороне, — сказал мистер Фокс Эмили. — Он был убит, так сказать, в бою, когда во время спасательной операции рухнул дом; и когда его жена (ну, она была не совсем его женой) умерла во время родов близнецов неделю спустя, каждого из них приютил один из тех, чью жизнь он спас. Это было в пансионе, где были одинокие люди, так что, видишь ли, не было никакой возможности оставить их двоих вместе; я имею в виду детей. О, боже, боюсь, я рассказываю всё очень сбивчиво.

— Всё в порядке, — сказала Эмили.

— Во всяком случае, когда мистер Сингх умер и его гостиница была продана, моя комната была навсегда зарезервирована за мной, в соответствии с его завещанием, что означает, что она моя, пока я остаюсь в ней. Но, понимаете, если бы я переехал, я бы потерял всё своё наследство целиком.

— Я понимаю, — сказала Эмили. — И где же то место, куда вы ходите пить чай?

***

И вот они провели вторую половину дня, а это был дождливый и очень английский день, в уютной чайной с выцветшими фиолетовыми шторами в западном (бывшем восточном) конце Монктон-стрит, где миссис Олденшилд держала на высокой полке полное собрание сочинений Троллопа мистера Фокса, чтобы ему не приходилось таскать книги с собой туда-сюда независимо от погоды. Пока Клэр делилась пирогом с Энтони, а затем позволяла ему дремать у неё на коленях, мистер Фокс один за другим доставал красивые тома в кожаных переплётах и показывал их своей племяннице и внучатой племяннице.

— Я полагаю, что это первое полное издание, — сказал он. — Чепмен и Холл.

— Оно принадлежало вашему отцу? — спросила Эмили. — Моему дедушке?

— О нет! — ответил мистер Фокс. — Оно принадлежало мистеру Сингху. Его бабушка была англичанкой, а её двоюродный дед, по-моему, служил на почте в Ирландии вместе с автором, в честь которого меня, если не ошибаюсь, назвали, — он показал Эмили то место в «Бриллиантах Юстаса», которое он читал бы в этот день, — если бы, — сказал он, — не это довольно удивительно восхитительное семейное событие.

— Мама, он покраснел, — сказала Клэр. И это было утверждение, а не вопрос.

Было почти шесть, когда Эмили посмотрела на свои часы — мужские часы, отметил мистер Фокс — и сказала:

— Нам лучше вернуться на пирс, иначе мы опоздаем на паром. — Дождь перешёл в мелкую морось, когда они торопливо шли по набережной. — Я должен извиниться за нашу английскую погоду, — сказал мистер Фокс, но его племянница остановила его, положив руку ему на рукав. — Не хвастайся, — сказала она, улыбаясь. Она увидела, что мистер Фокс смотрит на её большие стальные часы, и объяснила, что они были найдены среди вещей её матери; она всегда считала, что они принадлежали её дедушке. Действительно, на них было несколько циферблатов, а на лицевой стороне была сделана надпись: «Гражданская оборона, Брайтон». Через залив, сквозь морось, словно через кружевную занавеску, можно было наблюдать, как солнце играет на песке и припаркованных машинах.

— Вы всё ещё живёте в, вы знаете… — мистер Фокс едва знал, как произнести название этого места, чтобы оно не прозвучало вульгарно, но его племянница пришла ему на помощь.

— В Вавилоне? Ещё только месяц. Мы переезжаем в Олений парк, как только мой развод будет окончательно оформлен.

— Я рад, — сказал мистер Фокс. — Олений парк для ребёнка звучит гораздо приятнее.

— Могу я купить Энтони подарок на прощание? — спросила Клэр. Мистер Фокс дал ей немного английских денег (хотя все магазины брали американские), и она купила пачку чипсов и скормила их собаке один за другим. Мистер Фокс знал, что Энтони будет страдать от метеоризма в течение нескольких дней, но вряд ли об этом стоило упоминать. Паром причалил, и туристы, уезжавшие в Америку на один день, устремились обратно нагруженные дешёвыми сувенирами. Мистер Фокс поискал Харрисона, но если он и был среди них, то прошёл незамеченным. Раздались два предупреждающих гудка. — Было очень мило с вашей стороны приехать ко мне, — сказал мистер Фокс.

— Пустяки, — улыбнувшись, сказала Эмили. — В любом случае, это в основном ваших рук дело. Я бы никогда не добралась до Англии, только если бы Англия сама не приехала сюда. Я не летаю.

— Я тоже, — мистер Фокс протянул руку, но Эмили обняла его, а затем поцеловала и настояла, чтобы Клэр сделала то же самое. После, она сняла часы (они были снабжены расширяющимся ремешком) и надела их на его тонкое, похожее на палку запястье.

— В них встроен компас, — сказала она. — Я уверена, что они принадлежали вашему отцу. И мама всегда…

Финальный посадочный свисток поглотил её последние слова.

— Можете быть уверены, что я буду хорошо заботиться о них, — крикнул мистер Фокс. Он не мог придумать, что ещё сказать.

— Мама, он плачет, — сказала Клэр. И это было утверждение, а не вопрос.

— Давай мы с тобой будем следить куда идём, — сказала Эмили.

— Гав, — сказал Энтони, и мать с дочерью побежали вниз (потому что пирс был высоким, а лодка низкой) по сходням. Мистер Фокс махал рукой, пока паром не дал задний ход и не развернулся, и все на борту не ушли внутрь, подальше от дождя, потому что дождь начался всерьёз.

В тот вечер после ужина он был разочарован, обнаружив бар без присмотра.

— Кто-нибудь видел Харрисона? — спросил он. Он с нетерпением ждал возможности продемонстрировать ему часы.

— Я могу угостить вас выпивкой так же хорошо, как и он, — сказала Финн. Она взяла метлу и прислонила её к стойке бара. Она налила виски и сказала: «Просто подайте знак, если вам нужно ещё. — Она думала, что «подать знак» означало спросить. — По телевизору показывали, как король садится в длинную машину вместе с президентом. Вокруг них стояли вооружённые люди. Мистер Фокс отправился спать.

***

На следующее утро мистер Фокс встал раньше Энтони. Семейный визит был приятным; действительно, замечательным; но он чувствовал необходимость вернуться к нормальной жизни. Принимая душ, он наблюдал за первым пришедшим паромом, надеясь (к своему некоторому удивлению), что увидит на нём Харрисона; но ему не повезло. Там не было англичан и мало американцев. Туман появлялся и исчезал, как одна и та же страница в книге, которую переворачивают снова и снова. За чаем мистер Фокс застал Лиззи признающейся (как он и предполагал, когда-нибудь она должна была признаться), что драгоценности всё это время были у неё. Теперь же, когда они исчезли на самом деле, все, казалось, вздохнули с облегчением, даже адвокат семьи Юстасов. Без бриллиантов мир был лучше.

— Слышите?

— Прошу прощения? — Мистер Фокс поднял глаза от своей книги.

Миссис Олденшилд указала на его чашку, которая дребезжала на блюдце. Снаружи, вдалеке, звенел колокол. Мистер Фокс протёр книгу и поставил её на верхнюю полку, затем надел пальто, взял свою собаку и нырнул через низкую дверь на улицу. Где-то на другом конце города раздался сигнал клаксона. — Гав, — сказал Энтони. Впервые за несколько дней подул лёгкий ветерок. Зная или, по крайней мере, подозревая, что он обнаружит, мистер Фокс поспешил на Променад. Волны на пляже были сплющены, будто воду откачивали от берега. Паром с последними американцами, приехавшими на один день, как раз отчаливал. Выглядели они раздосадованными. На обратном пути в «Свинью и чертополох» мистер Фокс зашёл на крикетную площадку, но мальчишек нигде не было видно, судя по всему, ветер был ещё слишком слабым для кайтинга. «Возможно, завтра», — сказал он Энтони. Пёс, не имевший возможности заглядывать в будущее, промолчал.

В тот вечер мистер Фокс снова пил виски в одиночестве. Он надеялся, что Харрисон, возможно, объявится, но за стойкой не было никого, кроме Финн и её метлы. Король Чарльз появился в телевизоре, запыхавшийся, только что приземлившийся на вертолёте прямо из Осеннего Белого дома. Он пообещал послать транспорт за всеми, кто остался, а затем приказал (или, скорее, призвал) своих подданных обеспечить безопасность королевства в Атлантике. Англия снова была на ходу. На следующее утро подул свежий ветерок. Когда мистер Фокс и Энтони пришли на Променад, он сверился с компасом на своих часах и увидел, что Англия за ночь повернула, а Брайтон занял своё надлежащее положение на носу. Дул сильный встречный ветер, и дамбу омывал устойчивый двухфутовый завиток. Лонг-Айленд стал невысоким тёмным пятном на севере (или слева), далеко от порта.

— Отличная волна.

— Прошу прощения? — Мистер Фокс обернулся и с радостью увидел крупного мужчину в твидовом пальто, стоящего у перил. Он понял, что боялся, как бы африканец не сбежал с корабля, как Харрисон.

— Похоже, на этот раз мы делаем четыре узла или даже больше.

Мистер Фокс кивнул. Он не хотел показаться грубым, но знал, что если он что-нибудь скажет, вмешается девочка. Неразрешимая дилемма.

— Пассаты, — сказал африканец. Его воротник был поднят, и его дреды ниспадали на и вокруг него, словно виноградные лозы. — Мы хорошо проведём время, возвращаясь обратно. Если мы действительно возвращаемся. Я вижу у вас новые часы?

— Хронометр гражданской обороны, — сказал мистер Фокс. — Со встроенным компасом. Мой отец завещал их мне, когда умер.

— Твою ж мать, — сказала девочка.

— Должны пригодиться, — сказал африканец.

— Я тоже так подумал, — сказал мистер Фокс, улыбаясь свежему солёному ветру; затем, отсалютовав африканцу (и девочке), он взял Энтони под мышку и покинул Променад, единым целым. Было двадцать минут пятого, Англия стабильно двигалась на юго-восток, самое время подумать о чае.

Под замком

Откройся.

Откройся.

Откройся, чёрт подери.

Откройся, чёрт тебя дери.

От-крой-ся!

От-крой-ся, чёрт подери!

Проклятье.

Бет, отзовись.

Бет, ты там?

Бет, возьми трубку, если ты там.

Бет, позвони мне, как только получишь это сообщение. Я в аэропорту, и я не могу выйти из машины.

От-крой-ся.

От-крой-ся сукина ты дочь.

От-крой-ся, ты сукина чёртова дочь.

От-крой-ся, чёрт подери, если…

ДЗИИНЬ

Наконец-то! Бет, слава богу.

Да, она села на свой рейс. Я думаю… Я видел, как она проходила через линию безопасности. Теперь я заложник ситуации, стою на обочине и не могу вернуться в машину.

Я не знаю, она не узнаёт мой голос. Может быть, голосовой идентификатор испорчен, или, может быть, слишком холодно. Я только вышел, чтобы помочь твоей матери с сумками. Мне повезло, что я не оставил свой телефон в машине.

Конечно, я вежливо попросил об этом. Ты это серьёзно? Это не шутка, Бет. Это зона безопасности или как там они это называют, и они уже начинают странно на меня смотреть.

Я знаю, что ты должна быть в суде, но у меня есть идея. У тебя тоже есть голосовой идентификатор, так что я просто поднесу телефон к замку.

Классно. Хорошо.

Попробуй снова.

Более категорично.

Так-то лучше. Нет, она не открылась. Я имею в виду, что звучало лучше. Попробуй ещё раз. Я не уверен, что повторение — это то, что нужно.

Крики не помогут.

Нет, я не говорю тебе, что делать, я просто предлагаю.

Нет, я не могу оставить её здесь, господи, это аэропорт же на хрен.

Прости, просто начинается дождь, а у меня нет зонтика.

Ладно, у меня есть зонтик, но он в моём портфеле, а тот в грёбаной машине, и, послушай, Бет, пожалуйста, просто попробуй ещё раз.

Хорошая идея. Я попробую с пассажирской стороны.

Я на месте. Давай медленно и уверенно.

Может быть, если я отодвину его на несколько дюймов.

ШАГ НАЗАД. ПОПЫТКА НЕСАНКЦИОНИРОВАННОГО ПРОНИКНОВЕНИЯ. ОТОЙДИТЕ ОТ МАШИНЫ.

О, чёрт.

УУУ ВИИИ УУУ. ОТОЙДИТЕ ОТ МАШИНЫ.

Это машинная сигнализация. Она думает, что мы пытаемся проникнуть внутрь.

УУУ ВИИИ УУУ.

Она даёт три или четыре попытки, а затем предполагает, что ты угонщик автомобилей, подражающий голосу, полагаю. Да, заткнись же! Это я!

ОТОЙДИТЕ ОТ МАШИНЫ! НЕАВТОРИЗОВАННЫЙ ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ.

Пароль, наверное, есть, но я его не знаю. Я никогда им не пользовался.

Я знаю, что должен это сделать, Бет. Я уверен, что он у меня есть. Я уверен, что он в моём ноутбуке, который находится в моём портфеле, который находится в грёбаной машине.

УУУ ВИИИИ УУУ. ОТОЙДИТЕ НАЗАД.

Я не схожу с ума, я просто расстроен. Я думаю, что это законно. Я думаю, это объяснимо.

ПОПЫТКА НЕСАНКЦИОНИРОВАННОГО ПРОНИКНОВЕНИЯ.

Теперь действительно пошёл дождь.

ОТОЙДИТЕ ОТ МАШИНЫ. УУУ ВИИИ УУУ.

Чёрт. Может быть, тебе стоит приехать сюда, Бет. Я знаю, что ты должна быть в суде в 14:00, но…

СПАСИБО. ЧИРИК-ЧИРИК.

Эй, сигнализация только что отключилась. Круто. А вот и полиция. У них должна быть своя частота или что-то в этом роде. Может быть, они смогут открыть двери машины. Они, вероятно, дадут мне штраф, но это лучше, чем быть отбуксированным.

О-о-о. Это один из тех фургонов Эшкрофта.

ОТОЙДИТЕ ОТ МАШИНЫ, СЭР.

Офицер, это моя машина, она заперта.

ОТОЙДИТЕ ОТ МАШИНЫ. ДЕРЖИТЕ СВОИ РУКИ НА ВИДУ.

Это не полиция, Бет. Это Национальная безопасность. Я только что видел логотип башен-близнецов.

ПОЛОЖИТЕ УСТРОЙСТВО, СЭР.

Они не выходят из фургона. Я думаю, что их двое. Я с трудом вижу сквозь стекло.

ПОМЕСТИТЕ УСТРОЙСТВО НА ТРОТУАР.

Это не устройство, офицер, это телефон. Бет, тебе лучше поговорить с этими парнями. Я понятия не имею, что…

СЭР! ПОЛОЖИТЕ УСТРОЙСТВО НА ТРОТУАР И ОТОЙДИТЕ В СТОРОНУ.

Офицер, не могли бы вы поговорить с моей женой? Она юрист.

СЕЙЧАС ЖЕ! ПОМЕСТИТЕ УСТРОЙСТВО НА ТРОТУАР.

Я не думаю, что они даже слышат меня, Бет. Они не выходят из фургона.

СЭР! СЕЙЧАС ЖЕ!

Хорошо, Хорошо. Бет, мне нужно идти. Я тебе перезвоню. Никуда не уходи.

А ТЕПЕРЬ ОТОЙДИТЕ. ПРЯМО СЕЙЧАС!

Офицер, это моя машина. Это мой телефон. Я гражданин. Вот мои документы.

РУКИ ИЗ КАРМАНОВ, СЭР! ПРЯМО СЕЙЧАС!

Если бы вы только позволили мне показать вам свои документы.

РУКИ НА ВИДУ, СЭР! ОТОЙДИТЕ К ЗАДНЕЙ ЧАСТИ ФУРГОНА ОХРАНЫ.

Офицер, ради Бога, идёт дождь!

СЭР! ПРЯМО СЕЙЧАС!

Мне нужно забрать свой телефон. Я не могу просто оставить его на улице под дождём.

ВЫ НАХОДИТЕСЬ В ЗОНЕ БЕЗОПАСНОСТИ. ВСЕ УСТРОЙСТВА, ОСТАВЛЕННЫЕ БЕЗ ПРИСМОТРА, ПОДЛЕЖАТ ПРЕВЕНТИВНОЙ РАЗБОРКЕ.

Что?! Ты собираешься разобрать мою грёбаную Нокию? Что же это за дерьмо такое?

СЛЕДИТЕ ЗА СВОИМ ЯЗЫКОМ, СЭР. МЕДЛЕННО ПОДХОДИТЕ К ФУРГОНУ.

Значит они меня слышат. Ублюдки.

ПОМЕСТИТЕ ОБЕ РУКИ В РАСШИРЕННЫЙ ЗАЩИТНЫЙ КОНТУР.

Для чего? Эй!

ОБЕ РУКИ! СЭР!

Вы не можете надеть на меня наручники. Я гражданин… Ой!

А ТЕПЕРЬ ОТОЙДИТЕ ОТ ДВЕРИ ФУРГОНА, СЭР. ТОЛЬКО ОДИН ШАГ.

Мне нужен мой телефон. Я имею право позвонить своей жене.

ВЫ НАХОДИТЕСЬ В ЗОНЕ БЕЗОПАСНОСТИ. ВАМ БУДЕТ РАЗРЕШЕНО ПОЗВОНИТЬ ПО ТЕЛЕФОНУ В ТЕЧЕНИЕ 96 ЧАСОВ.

Она мой адвокат. А как насчёт моей машины? Это и её машина тоже.

ВЫ НАХОДИТЕСЬ В ЗОНЕ БЕЗОПАСНОСТИ. ВСЕ УСТРОЙСТВА, ОСТАВЛЕННЫЕ БЕЗ ПРИСМОТРА, ПОДЛЕЖАТ ПРЕВЕНТИВНОЙ РАЗБОРКЕ.

Это не устройство, это грёбаная машина. Это моя машина!

СЛЕДИТЕ ЗА СВОИМ ЯЗЫКОМ, СЭР. ОТОЙДИТЕ ОТ ДВЕРИ НА ОДИН ШАГ.

Я имею право позвонить своей жене. Она мой адвокат.

ОТКРЫТЬ ДВЕРЬ.

Что это? Что-то вроде автозака? Ни за что!

ЗАХОДИТЕ В ФУРГОН, СЭР.

Ай! Больно! Почему вы используете против меня электрошок? Я гражданин…

СЯДЬТЕ НА СКАМЕЙКУ.

Ладно, ладно! Но я говорю вам…

СЭР! ОСТОРОЖНО, ДВЕРЬ ЗАКРЫВАЕТСЯ.

Чёрт возьми, вы не можете это сделать. Я ничего не делал. Я…

ЗАКРЫТЬ ДВЕРЬ.

Знает Тень

Если бы лев мог говорить, мы бы его не поняли.

— Томас Витгенштейн.[23]

1

Когда дела начинают касаться имущества, даже старики начинают двигаться быстрее. Эдвардс был оставлен не более чем на год, прежде чем перелётные птицы начали туда прилетать. За шесть месяцев мы превратили гордость космической программы США в парк трейлеров, а «Эйрстримы» и «Винни» были припаркованы на плитах, где когда-то располагались ангары и казармы.

Я считался чем-то вроде неофициального мэра, поскольку я служил в Эдвардсе и за его пределами (или, как выражаются земляне, вдоль и поперёк) около двадцати лет, прежде чем был вынужден уйти в отставку ровно за шесть дней до отметки десятилетия, когда обанкротившееся правительство сократило бюджет самой базы. Я знал, где были отстойники и водопровод; я знал, где электрические линии и дороги были погребены под песком. А поскольку я занимался техническим обслуживанием, я знал, как соединить телефонные линии и даже украсть немного электричества из магистрали Лос-Анджелес — Вегас. Хотя я и не знал всех в Слэб-Сити, меня-то знали почти все.

Поэтому, когда лысый чувак в костюме-двойке начал ходить от двери к двери, спрашивая капитана Бьюли, люди знали, кого он ищет.

— Вы, должно быть, имеете в виду полковника, — сказали ему. (Я никогда не был очень точен в отношении своего звания.) Все знали, что я был тем, кого старожилы называли «астронавтом», но никто не знал, что я был лунни, за исключением пары старых подружек, которым я показывал трюки, которым учишься за три года при 0,16g, но это другая и более, ну, интимная история в целом.

История, которая последует, также имеет свои интимные аспекты, начинается со стука в дверь моего древнего, но не совсем почтенного Дорожного Лорда 2009 года выпуска.

***

— Капитан Бьюли, возможно, вы меня не помните, но я был младшим дневальным офицером, когда вы были помощником по техническому обслуживанию в Хоуболте…

— На обратной стороне Луны. Лётный лейтенант Джей Би «А-Вот-И-Джонни»[24] Карсон. Как я мог забыть одного из самых… — Я поискал слово: вежливый синоним «забывчивого», — приятных молодых людей на Службе. Уже не настолько молодой. А теперь, как я вижу, ещё и гражданский.

— Не совсем так, сэр, — сказал он.

— Больше не «сэр», — сказал я. — Вы, вероятно, уже превзошли меня по званию, да я всё равно на пенсии. Зовите меня просто полковником[25], майор.

Он не понял шутки — А-Вот-И-Джонни никогда не понимал шуток, если только сам их не придумывал; он просто стоял там, выглядя смущённым. Потом я понял, что ему не терпелось поскорее убраться в тень, и что я был плохим хозяином.

— Заходите, — пригласил я. Я отложил в сторону радиоуправляемую модель, которую собирал, или, скорее, чинил, для одного из моих неофициальных внуков, и у которой никак нормально не работала система посадки. У меня нет ни внуков, ни собственных детей. Карьера в космосе, или, как мы привыкли говорить, «на воле», имеет свою обратную сторону.

— Я вижу, вы сохранили интерес к полётам, — заметил Джонни. — Это упростит мою работу.

Это явно был намёк, и поскольку мы, лунни, никогда не видели особого смысла ходить вокруг да около, я решил снять Джонни с крючка. Или это смешение метафор? На Луне тоже нет метафор. Всё там таково, как оно есть.

В любом случае, я любезно произнёс:

— А ваша работа, заключается в том…

— Сейчас я работаю на ООН, капитан Бьюли, — сказал он. — Вы знаете, они взяли на себя Обслуживание. Несмотря на то, что я не в форме, я здесь по официальному делу. Инкогнито. Чтобы предложить вам задание.

— Задание? В моём возрасте? Меня выгнали со службы десять лет назад, потому что я был слишком стар!

— Это временное назначение, — сказал он. — Месяц, самое большее два. Но оно означает согласие на новое поручение, чтобы вам могли дать допуск, поскольку весь проект Совершенно Секретен.

Я мог слышать заглавные буквы «С» и «С». Полагаю, я должен был быть впечатлён. Полагаю, что мог бы. Лет пятьдесят назад.

— Они говорили о повышении до майора, с увеличением пенсии и медицинских пособий, — продолжил А-Вот-И-Джонни.

— Что было бы фактическим понижением в должности, поскольку все здесь уже называют меня полковником, — сказал я. — Ничего личного, А-Вот-И-Джонни, но ты зря потратил время. У меня уже достаточно медицинских и пенсионных средств для моих старых костей. Что такое лишняя мелочь для семидесяти шестилетнего старика, у которого нет иждивенцев и мало пороков?

— А как насчёт доплаты за космос?

— Доплаты за космос?

А-Вот-И-Джонни улыбнулся, и я понял, что он всё это время ходил вокруг да около и наслаждался этим. — Они хотят отправить вас обратно на Луну, капитан Бьюли.

***

В триллерах прошлого века, когда вас завербовывают для сверхсекретной международной операции (а эта операция оказалась не просто международной, а межпланетной; даже межзвёздной; чёрт возьми, межгалактической), они посылают LearJet[26] без опознавательных знаков, чтобы забрать вас в аэропорту и доставить на безымянный карибский остров, где вы встречаетесь с хорошо одетыми и безжалостными чуваками, которые управляют миром из-за кулис.

В реальной жизни, по крайней мере, в 2030-х годах, вы летите эконом-классом в Ньюарк.

Я знал, что А-Вот-И-Джонни не мог рассказать мне, что происходит, по крайней мере, пока я не был приведён к присяге, поэтому на обратном пути мы просто сплетничали и вспоминали старые времена. На службе мы не были даже приятелями — нас разделяли возраст, звание и темперамент, — но время имеет свойство разглаживать такие морщины. Большинство моих старых друзей были мертвы; большинство его друзей были на гражданке, работая на одну из французских или индийских фирм, обслуживавших сеть коммуникационных и метеорологических спутников, которые были наследием космических программ прошлого века. Служба, которую мы с Джонни знали, была сокращена до подразделения типа береговой охраны, управляющего орбитальным спасательным шаттлом и обслуживающего лунную базу наблюдения за астероидами, которую я помогал строить — Хоуболт.

— Мне посчастливилось быть в Хоуболте, — сказал Джонни, — иначе я бы, вероятно, сам ушёл на пенсию три года назад, в пятьдесят лет.

Я поморщился. Даже те, кого я знал детьми уже почти старики.

***

Мы взяли такси прямо через туннель Линкольн/Мидтаун к зданию ООН в Квинсе, где скучающая дама в пурпурной униформе вновь назначила меня майором космической службы. В моих новых документах указывалось, что, когда я снова выйду на пенсию через шестьдесят дней, я получу пенсию майора плюс увеличенное медицинское обслуживание, включающее стоматологию.

Это было действительно прекрасно, так как у меня всё ещё оставалось несколько зубов. Я был впечатлён и в то же время озадачен.

— Отлично, А-Вот-И-Джонни, — сказал я, когда мы вышли на идеальное октябрьское солнце (в моём возрасте осень замечаешь больше, чем весну). — Начинай. В чём дело? Что происходит?

Он вручил мне квитанцию на номер в отеле в центре города (Служба никогда не могла позволить себе Квинс) и билет на первый рейс до Рейкьявика на следующее утро; но он держал коричневый конверт с нацарапанным на нём моим именем.

— Приказы, касающиеся вас в этом конверте, — сказал он. — Там всё объяснено. Проблема в том, что, как только я отдам их, мне придётся оставаться рядом с вами, пока я не посажу вас на самолёт завтра утром.

— А у тебя есть подружка.

— Я думаю у вас тоже.

Я решил последовать этому совету. Со старой подругой. В моём возрасте все подруги немолоды.

***

Нью-Йорк считается одним из самых грязных городов в мире, и он, безусловно, самый шумный. К счастью, я люблю шум и, как и большинство пожилых людей, мало сплю. А-Вот-И-Джонни, должно быть, нужно было больше времени — он опоздал. Он встретил меня у выхода на посадку в аэропорту Рейгана всего за несколько минут до последнего предупреждения на мой рейс и вручил коричневый конверт с моим именем.

— Вы не должны открывать его, пока не окажетесь в самолёте, капитан, — сказал он. — Я имею в виду, майор.

— Не так быстро, — сказал я, хватая его за запястье. — Ты втянул меня во всё это. Ты должен что-то знать.

А-Вот-И-Джонни понизил голос и огляделся по сторонам; как и большинство лунни, он любил секреты.

— Вы знаете Zippe-Buisson, французскую фирму, убирающую орбитальный мусор? — спросил он. — Несколько месяцев назад они заметили новую вспышку на средней высоте. В базе данных не было никаких потерянных сведений о причине; она была слишком большой, чтобы быть уроненным гаечным ключом, и слишком маленькой, чтобы быть челночным баком.

Дзинь, хлопнула дверь. Я попятился к воротам и придержал их одной ногой.

— Продолжай, — сказал я.

— Помните «Вояджер», межзвёздный зонд, отправленный в 1970-х годах? В нём был диск с цифровыми картами земли, фотографиями людей и даже музыкой. Моцарт и как-его-там…

Дзинь-дзинь, щёлкнула дверь.

— Я помню эту шутку. «Пришлите ещё Чака Берри», — сказал я. — Ты меняешь тему.

Но, он не менял. Как раз в тот момент, когда дверь начала закрываться, и мне пришлось выпрыгнуть наружу, Джонни крикнул:

— Вояджер вернулся. С пассажиром.

***

Запечатанные приказы, которые я вскрыл в самолёте, мало что добавили к тому, что рассказал мне Джонни. Я был официально назначен в Комиссию SETI ООН (Поиск внеземной разведки), группа «E», временно размещённую в Хоуболте, Луна. Это было интересно, поскольку Хоуболт был ограничен только обслуживающими роботами ещё до моего выхода на пенсию и не принимал никого (насколько я знал) в течение последних пятнадцати лет.

Я должен был отправиться в Рейкьявик на обследование; я не должен был никому сообщать о своём пункте назначения или о своём назначении. Точка. Не было никаких указаний на то, что такое Команда «E» (хотя мне, конечно, дали подсказку), или какова должна была быть моя роль в ней. Или почему выбрали именно меня.

Рейкьявик считается одним из самых чистых городов в мире. И он, безусловно, один из самых тихих. Я провёл вторую половину дня и большую часть вечера, сдавая медицинские анализы в сверкающем новом больничном крыле, где, казалось, я был единственным пациентом. Врачи, казалось, меньше беспокоились о моём физическом состоянии, чем о состоянии моего мозга, крови и костей. Я не медицинский эксперт, но я могу распознать сканирование на рак, особенно когда его делают мне.

В перерывах между тестами я встретился со своим новым боссом, главой отдела электроники SETI, по видеофону с Луны. Она была коренастой женщиной лет пятидесяти с идеальными зубами (теперь, когда у меня в страховку была включена стоматология, я снова стал обращать внимание на зубы), короткими светлыми волосами, яркими голубыми глазами и едва заметным скандинавским акцентом. Она представилась как доктор Сунда Хварлген и сказала:

— Добро пожаловать в Рейкьявик, майор. Я понимаю, что вы являетесь частью истории Хоуболта. Я надеюсь, что в моём родном городе к вам хорошо относятся.

— Фильмы в зале ожидания неплохие, — сказал я. — Я посмотрел «Инопланетянина». Дважды.

— Я обещаю, что проведу официальный инструктаж, когда вы доберётесь до Хоуболта. Я просто хотела поприветствовать вас в команде «E».

— Означает ли это, что я прошёл медкомиссию?

Она отключилась, и, когда я повесил трубку, меня осенило, что вся цель звонка заключалась в том, чтобы взглянуть на меня.

Они закончили со мной в девять вечера, а на следующее утро в семь меня погрузили в потрёпанный фургон и отвезли на двенадцать миль на север по асфальтированному шоссе, затем на восток по тропе через лавовое поле. Я был единственным пассажиром. Водитель был потомком (по крайней мере, так он сказал) Хаггарда Хваткого, одного из первых исчезнувших поселенцев Ньюфаундленда. Хаггард указал на небольшой лавовый хребет с острыми пиками, похожими на зубы; за ним я заметил единственный серебристый зуб, ещё более острый, чем остальные. Это был носовой обтекатель Ariane-Daewoo IV.

***

Комиссия отказалась от преимуществ экваториального запуска, чтобы сохранить секретность проекта; это означало, что запуск длился почти двадцать восемь минут. Я не возражал. Я не покидал планету одиннадцать лет, и сила тяжести в 6g была сродни объятиям очень давней любовницы. А изгиб планеты внизу — что ж, если бы я был сентиментальным человеком, я бы заплакал. Но сентиментальность — это для среднего возраста, так же как романтика — для молодёжи. Старость, как и война, вызывает более холодные чувства; в конце концов, это борьба не на жизнь, а на смерть.

Высокая Орбиталь была освещена и выглядела оживлённой при заходе на посадку, что меня удивило; станция была закрыта уже много лет, за исключением заправки топливом и стыковки. Мы не заходили внутрь; просто воспользовались универсальным воздушным шлюзом для пересадки на лунный шаттл, грязную, но надёжную старую «Диану», на которой я совершил так много путешествий. Официально она была под командой А-Вот-И-Джонни, но он был на смене — думаю, его наградили за то, что он доставил меня живым.

Когда мы, старики, забываем, насколько мы дряхлы и неинтересны, мы можем рассчитывать на то, что молодёжь напомнит нам об этом, просто игнорируя нас. Экипаж «Дианы» из трёх человек держался особняком и говорил только по-русски и по-японски. Это означало полтора одиноких дня, но я не возражал. Путешествие на Луну — одно из самых прекрасных на свете. Вы покидаете один шар из воды и направляетесь к другому шару из камня, и всегда открывается прекрасный вид.

Поскольку команда не знала, что я немного говорю (или, по крайней мере, понимаю) на Рус-Япе, я получил первую подсказку относительно того, в чём может заключаться моё назначение. Я подслушал, как двое из них рассуждали о «ET» (название, одинаковом на всех языках), и один сказал: «Кто бы мог подумать, что это будет относиться только к старикам?»

В ту ночь я спал как младенец. Я проснулся только один раз, когда мы пересекли то, что мы, лунни, привыкли называть перевалом Волчий ручей — вершину (относительно) длинного, крутого гравитационного колодца Земли и начало короткого, пологого спуска к Луне. В невесомости этот переход никак не ощущается; и всё же я проснулся, точно зная (даже спустя одиннадцать лет), где я нахожусь.

Я возвращался на Луну.

***

Хоуболт, расположенный на обратной стороне Луны и всегда обращённый от Земли, был на виду у всей Вселенной. В более изобретательную, более интеллектуальную, более энергичную эпоху там могла бы быть оптическая обсерватория для исследования дальнего космоса или, по крайней мере, монастырь. В наш мелочный, скупой на гроши, параноидальный век он использовался только как полуавтоматическая станция раннего предупреждения о сближении Землёй с астероидами. Вряд ли бы его открыли, если бы не крохотная ошибка NEO 2201 Oljato в 14-м году, который выгрыз средства ООН, а такое под силам только настоящим террористам.

Хоуболт находится недалеко от центра большого кратера Королева на дальней стороне серой реголитовой равнины, окружённой зубчатыми горами, не тронутыми водой, ветром или льдом; отвесные, как лавовые пороги Исландии, но высотой в мили, а не в метры; достаточно фантастические, чтобы напоминать вам снова и снова, с каждым взглядом, что вы на Луне, а не на Земле, что вы находитесь в их царстве и что это не царство живых существ.

Мне это нравилось. Я помогал строить, а затем обслуживать базу в течение четырёх лет, так что я хорошо её знал. На самом деле, снова увидев этот бесплодный пейзаж, в котором жизнь не является ни обещанием, ни воспоминанием, ни даже слухом, я понял, почему я остался в пустыне после выхода на пенсию, а не вернулся в Теннесси, хотя мои люди всё ещё оставались там. В Теннесси слишком много зелени.

Хоуболт имеет форму морской звезды с пятью маленькими периферийными куполами (названными по сторонам света и Другой), соединёнными сорокаметровыми трубами с большим центральным куполом, известным как Гранд-Централ. Хварлген встретила меня у воздушного шлюза на Юге, который всё ещё был цехом и ремонтным куполом. Я сразу почувствовал себя как дома.

Я был немного удивлён, увидев, что она была в инвалидном кресле; в остальном она выглядела так же, как на экране. Голубые глаза казались ещё голубее здесь, на безликой Луне.

— Добро пожаловать в Хоуболт, — сказала она, когда мы пожали друг другу руки. — Или, я должна была сказать — с возвращением. Разве не здесь, в Южном, раньше был ваш офис? — Луна с её 0,16g всегда привлекала больше внимания, чем отдавала, и я мог сказать по тому, как она развернула кресло и откинула его назад на двух колёсах, что место было как раз для неё. Я последовал за ней вниз в сторону Гранд-Централа.

Я боялся, что Хоуболт мог разваливаться, как и Высокая Орбиталь, но его недавно покрасили, а в воздухе пахло свежестью. Гранд-Централ был ярким и жизнерадостным. Команда лунни Хварлген добавила несколько ярких цветных пятен, но они не перестарались. Все молодые, в ярко-жёлтых туниках. Когда Хварлген представила меня как одного из пионеров Хоуболта, никто из них и глазом не моргнул, услышав моё имя, хотя оно было одним из двадцати двух на табличке у главного шлюза. Я не был удивлён. Служба подобна плесени, организму с бессмертием, но без памяти.

Молодой лунни показал мне мою «нору» в форме пирога без окон на Северном. На гамаке лежала свёрнутая свободная оранжевая туника с нашивкой SETI. Но я не собирался надевать форму команды Хварлген, пока не узнаю, чем она занимается.

Я нашёл её в Гранд-Централе, ожидающей у кофейного автомата — гигантского аппарата, сделанного русскими, поверхность которого отражала наши лица, будто зеркала в комнате смеха. Я был удивлён, увидев своё отражение. Достигая определённого возраста, вы перестаёте смотреться в зеркала.

Нарисованный от руки плакат над машиной гласил: D=118.

— До возвращения «Дианы» ещё несколько часов, — сказала Хварлген. — Лунни рассматривают это как трудное задание, как это ни удивительно. Они привыкли находиться здесь всего день или два за смену.

— Вы обещали инструктаж, — сказал я.

— Я его проведу, — она взяла мне кофе и указала на стул. — Я предполагаю, поскольку сплетни по-прежнему являются топливом Службы, что, несмотря на все наши усилия, вам удалось кое-что узнать о нашем проекте, — она нахмурилась. — А если бы вы не узнали, я бы посчитала вас слишком глупым для данного проекта.

— Ходили слухи, — проговорил я. — Об ET.

— AO, — поправила она. — На данный момент он классифицируется только как Аномальный Объект. Даже если на самом деле это не объект. Больше похоже на идею для объекта. Если моя работа — наша работа — будет успешной, и мы установим контакт, он будет повышен до ET. Он был обнаружен на околоземной орбите около шестнадцати дней назад.

Я был впечатлён. А-Вот-И-Джонни не сказал мне, как быстро всё произошло.

— Вы работаете быстро, — сказал я.

— Что ещё вы слышали? — Кивнула она.

— Вояджер, — ответил я. — Пришлите ещё Чака Берри.

— Вообще-то, «Вояджер II», запущенный в 1977 году. Он покинул гелиосферу в 1991 году, став первым созданным человеком объектом, вышедшим в межзвёздное пространство. В прошлом месяце, более чем через пятьдесят лет после запуска, он был обнаружен на высокой околоземной орбите с разряженными батареями, разряженными ядерными зарядами и, по-видимому, заброшенным. Космический мусор. Как долго он там находился, кто или что вернуло его и почему — мы до сих пор не знаем. Когда он был доставлен в шлюз на борту спасательного судна «Жан Жене», нечто, похожее на тень, прикрепилось к одному из членов экипажа, некоему Гектору Мерсо, очевидно, остальные не подошли. Сначала они ничего не заметили, пока не обнаружили Мерсо, сидящего в воздушном шлюзе, наполовину раздетого и ошеломлённого, как будто он только что вышел из-под наркоза. Он держал свой шлем, и тень собралась в нём; очевидно, наш AO любит маленькие пространства, будто кошка.

— Любит?

— Мы позволяем себе некоторые антропоморфизмы, майор. Позже мы постараемся исправиться. Если понадобиться необходимость. Ещё кофе?

Пока она наливала нам обоим ещё по чашке, я оглядел зал; но глядя на лунни трудно отличить европейца от азиата, мужчину от женщины.

— И где же сейчас Мерсо? — Спросил я. — Он здесь?

— Не совсем, — сказала Хварлген. — На следующее утро он вышел из шлюза. Но наш друг AO всё ещё с нами. Пойдёмте. Я вам покажу.

***

Мы допили кофе, и я последовал за Хварлген вниз по трубе к периферийному куполу, известному как Другой. Она мчалась с откинутым назад креслом, так, что её передние колёса были почти в футе от пола; мне ещё предстояло узнать, что угол наклона кресла отражал её настроение. Другой был разделён на две полусферические комнаты, используемые для выращивания растений, которые мы привыкли называть «сорняки и бобы». Между двумя комнатами была небольшая кладовка для хранения вещей. Мы направились прямо к ней. Лунни с церемониальным (я так надеялся) проволочным пистолетом отпер дверь и впустил нас в серую закрытую нору, маленькую, как тюремная камера. Дверь за нами закрылась. Комната была пуста, если не считать пластикового стула перед полкой на высоте по пояс, со стоящей на ней прозрачной стеклянной миской, похожей на аквариум, в которой была…

Ну, да, тень.

Она была размером с клавиатуру или дыню. На неё было трудно смотреть; она как бы была там, и как бы нет. Когда я посмотрел чуть в сторону, чаша выглядела пустой; что бы в ней ни было (или не было), периферийным зрением я не уловил.

— Наши биологи уже обсуждали, что это может быть, — сказала Хварлген. — Оно не регистрируется ни на каких приборах. К этому нельзя прикоснуться, взвесить или измерить каким-либо образом, даже с помощью электричества. Этого даже там нет. Насколько я могу предполагать — это просто какой-то суп из античастиц. Не спрашивайте меня, как наши глаза могут это видеть. Я думаю, они просто видят, что что-то не так, если вы понимаете, о чём я.

Я кивнул, хотя и не понимал.

— Это не отображается на цифровом видео, но я надеюсь, что мы сможем зарегистрировать его на аналоговом.

— На аналоговом?

— Химическом. Мы снимаем его. — Хварлген указала на предмет, похожий на пистолет, прикреплённый Джерри к одной из стен, который тотчас зажужжал и последовал за её рукой, а затем снова нацелился на чашу. — Я заказала этот антиквариат специально для данной работы. Всё, что делает наш AO, снимается на плёнку двадцать четыре часа в сутки.

— Как в кино! — сказал я. Я снова был впечатлён. — Так что же именно оно делает?

— Просто сидит там, в чаше. В этом-то и проблема. Оно отказывается — но не слишком ли антропоморфно для вас слово «отказаться»? Давайте начну всё сначала. Насколько мы можем судить, оно взаимодействует только с живой тканью.

По мне пробежала мелкая дрожь. Живая ткань? Это про меня, по крайней мере, ещё несколько лет, и я начинал понимать или, по крайней мере, подозревать, почему я здесь. Но почему я?

— Что именно вы подразумеваете под «взаимодействием»? — спросил я.

Хварлген нахмурилась.

— Не беспокойтесь так сильно, — сказала она. — Несмотря на то, что случилось с Мерсо, это вовсе не самоубийственное задание. Пойдёмте, выпьем ещё по чашечке кофе, и я всё объясню.

***

Мы оставили AO в его чаше, а лунни с проволочным пистолетом запер дверь. Вернувшись в Гранд Централ Хварлген налила ещё две чашки густого лунного кофе. Я начинал воспринимать её как устройство на колёсах, разъезжающее по своим делам.

— SETI была создана в середине прошлого века, — начала она. — В некотором смысле «Вояджер» был частью программы. НАСА приобрела её в конце века и изменило название, но идея осталась той же. Там искали свидетельства разумной жизни, предполагая, что реальное общение на таких огромных расстояниях всё равно было бы невозможно. Контакт считался ещё более маловероятным. Но в том случае, если бы такое произошло, предполагалось, что он, вероятно, не был бы чем-то вроде приземления космического корабля в Лондоне или Пекине и последующей просьбы «отведите меня к своему лидеру»; что всё было бы сложнее, и что нужно было бы создать достаточно места для человеческой чувствительности и интуиции чтобы встроить её в систему. Добавить гибкости. Итак, директора SETI установили приоритетом букву «E». Команде, приступившей к работе в случае первого контакте будет дан двадцать один день работы в полной секретности. Никакой прессы, никакой политики. Без присмотра взрослых, если можно так сказать. И командой будет руководить один человек, а не комитет; гуманист, а не учёный.

— И женщина, а не мужчина?

— Просто так выпал жребий. Вы будете удивлены, узнав, как всё было на самом деле. — Хварлген снова нахмурилась. — В любом случае, к тому времени, когда я получила работу, команда «E» была скорее подачкой, брошенной «неточным наукам», чем рабочей единицей — краткое ознакомление, финансирование и звуковой сигнал, который никогда не должен был пищать. Но соответствующие механизмы всё ещё действовали. Я была в гостях у профессора психологии Калифорнийского университета в Дэвисе, проводила отпуск данный университетом Рейкьявика, когда мне позвонили — через несколько часов после инцидента с Жаном Жене. Я уже была на пути к Высокой Орбитали, когда Мерсо умер. Или покончил с собой.

— Или был убит, — предположил я.

— Неважно. Обсудим позже. Во всяком случае, я воспользовалась чрезвычайными полномочиями, которые ООН предоставила команде «E» — я была уверена, что они никогда не будут использованы, — и организовала всю эту операцию здесь, в Хоуболте.

— Потому что вы не хотели спускать AO на Землю.

— Мы не думали, что это хорошая идея, по крайней мере, пока мы не поймём, с чем имеем дело. А Высокая Орбиталь в ужасном состоянии, к тому же трудно найти людей, которые могут долго переносить нулевую гравитацию без тренировки. Я знала условия на Луне, так как я работала здесь над своей докторской. Так мы оказались здесь. Всё, что произошло после смерти Мерсо, под моей ответственностью. Мой мандат команды «E» продлится ещё только на шесть дней. После этого наш друг отправится либо в полную комиссию SETI в качестве инопланетянина, либо в Q Team — команду Квантовой сингулярности — в качестве AO. Время имеет решающее значение; видите у меня его не очень много. Поэтому, пока я ждала на Высокой Орбитали, пока мой лунный персонал подготовит Хоуболт, я сама инициировала второй контакт. Я сунула руку — правую руку — в чашу.

Я снова посмотрел на неё с растущим уважением.

— Это вытекло из чаши и поднялось по моей руке, немного выше локтя. Словно длинная перчатка, такие моя прабабушка надевала в церковь.

— И…?

— Я написала это, — Она показала мне блокнот, на котором было написано:

— Это исландское слово, и оно означает «Новый рост». Я взяла с собой блокнот и карандаш, а также магнитофон. Всё закончилось прежде, чем я успела это осознать; это даже не показалось мне странным. Я просто взяла карандаш и написала.

— Это ваш почерк?

— Вовсе нет. Я правша, а я написала это левой рукой. Моя правая рука была в чаше.

— И что произошло потом?

— Затем она стекла — вроде как рябью; звучит довольно странно, но вы увидите — обратно по моей руке и в чашу. Помните, что всё это происходило на Высокой Орбитали при нулевой гравитации, и ничто не удерживало нашего ET в чаше, кроме того, что она хочет быть там. Или что-то такое.

— Теперь вы называете это ET.

— А вы разве не назвали бы это общением или, по крайней мере, попыткой общения? Неофициально говоря, его и его способа прибытия достаточно, чтобы убедить меня. Как ещё вы могли бы это назвать, если не ET?

Клякса Уиджи[27], подумал я, но ничего не сказал. Всё это начинало казаться мне безумием. Тёмная несущественность в миске выглядела примерно так же разумно, как кофейный осадок в моей чашке; и я больше не был настолько уверен в женщине в инвалидном кресле.

— Я вижу, что не убедила вас, — сказала Хварлген. — Это неважно — всё впереди. Во всяком случае, следующие нескольких часов я провела под охраной, словно Одиссей, привязанный к мачте, чтобы убедиться, что я не последую за Мерсо через воздушный шлюз. Потом я всё повторила.

— Ещё раз сунули руку в чашу.

— И снова мою правую руку. На этот раз я держала карандаш в левой руке, готовая к работе. Но на этот раз наш друг, наш инопланетянин или кто там ещё, как бы высказывал нежелание что-либо делать. Только после пары попыток он пробежал по моей руке, а затем всего на дюйм или около того вверх по запястью, и только на мгновение. Но и это сработало. Будто он непосредственно влиял на мою мускулатуру, минуя моё сознание. Даже не задумываясь, я написала это.

Она перевернула страницу в блокноте, и я увидел:

— Что означает «Старик».

Я кивнул.

— Поэтому, вы послали за мной А-Вот-И-Джонни.

Хварлген рассмеялась и нахмурилась одновременно, и я впервые понял, что её хмурый взгляд был улыбкой; она просто носила её вверх ногами.

— Вы забегаете вперёд, майор. Я истолковала всё это, как нежелание общаться со мной, возможно связанное с моим возрастом, или с моим полом, или и с тем, и с другим. Поскольку мы ещё не отправились на Луну, я использовала свои несколько экстравагантные полномочия и, отправила шаттл обратно вниз. Я наняла своего старого друга, моего бывшего профессора — фактически бывшего советника SETI, проведшего некоторое время в Хоуболте, и взяла его с собой на Луну. Это отняло у меня ещё три дня драгоценного времени.

— Ну и где же он? Полагаю, уже за воздушным шлюзом, я полагаю, иначе меня бы здесь не было.

— Он ещё не совсем вышел из шлюза, — сказала Хварлген. — Пойдёмте со мной, вы всё увидите.

***

Я никогда не встречался с доктором Су Ли Кимом, но слышал о нём. Крошечный человечек с длинными развевающимися белыми волосами, похожий на Эйнштейна, был астрономом, руководителем команды оптики дальнего космоса, выгнанную из Хоуболта, когда его превратили в полуавтоматическую станцию оповещения. Доктор Ким получил Нобелевскую премию. В его честь была названа целая галактика. Теперь он занимал одну из двух коек в лазарете под прозрачным куполом Востока. Другая была пуста.

Я почувствовал запах смерти в комнате и понял, что это был назальный спрей «Умиротворения» — сенсимильи, который дают неизлечимым пациентам. Для меня это сложный аромат, запах любви и потери вместе, любопытная смесь, которую я хорошо знал по последним неделям жизни моей первой жены. Я вернулся к ней незадолго перед её смертью. Но это совсем другая история.

Доктор Ким выглядел достаточно жизнерадостным. Он ждал нас.

— Я так рад, что вы здесь; теперь, возможно, мы сможем начать общаться, — сказал он на английском с кембриджским акцентом. — Как вы, вероятно, знаете, Тень не хочет со мной разговаривать.

— Тень?

— Я так называю это. Как в вашем старом американском радиосериале. — Кто знает, какое Зло таится в Сердцах людей? Тень знает![28]

— По-моему, вы не выглядите таким уж старым, — сказал я.

— Нет, мне будет семьдесят два на следующей неделе, когда вернётся «Диана», если мне повезёт продержаться так долго. Он сделал быстрый вдох «Умиротворения» из распылительной трубки из искусственного чёрного дерева и продолжил:

— Коллекционирование старых радиолент было хобби, которым я увлёкся, когда учился в университете. Им было по сорок пять лет уже тогда, сорок пять лет назад. Я полагаю, вы не помните Скай Кинга и его Радиоранчо?

— Нет никого, кто настолько стар, доктор Ким. Мне всего семьдесят шесть. Сколько должно быть лет для того, чтобы общаться с призраком-в-чаше?

— С Тенью, — поправил он. — Ну, вы уже достаточно стары. На самом деле, я думаю, что и я уже достаточно стар. Или был бы, если бы не…

— Начните с самого начала, доктор Ким, — сказала Хварлген. — Пожалуйста. Майор должен знать всё, что произошло.

— С начала? Лучше начнём с конца, с того момента, как начинается Тень, — он загадочно рассмеялся. — По крайней мере, я усвоил одну вещь: наша речь одинаково контролируется как мышцами, так и мозгом. В первый раз я поступил, так же как Сунда: я засунул руку в чашу, и мой мозг безучастно наблюдал, как Тень взяла мою руку, а вместе с ней и карандаш.

— И вами было написано письмо, — продолжил я.

— Он нарисовал мной картинку, — поправил доктор Ким. — Корейский язык, по крайней мере, частично идеографичен. — он сунул руку под кровать и вытащил листок бумаги, на котором было нарисовано:

— Отведите меня к вашему лидеру? — предположил я.

— Это означает, более или менее, «хорошо»; и предполагает более близкие отношения, которые я немедленно, так сказать, реализовал, и которые…

— Более близкие?

— …привело к следующему:

— Как и послание Сунды, это означает «новый рост», — сказал он. — Что, как я понял, в моём случае означает рак.

— Ох.

Должно быть, я поморщился, потому что он сказал:

— Да нет, всё в порядке. Я уже знал про него. У меня рак толстой кишки — я узнал про него четыре месяца назад. Я просто не сказал Сунде, потому что не думал, что это имеет значение.

— Значит, это сделала не Тень? — спросил я.

— Одарила меня раком? Нет, — сказал доктор Ким. — Тень была в состоянии, так сказать, обнаружить его, вот и всё. — Он то ли усмехнулся, то ли скривился от боли (трудно было сказать) и сделал ещё один вдох «Умиротворителя». — Не забывайте: «Тень знает».

Молодые сентиментальны по отношению к смерти, но для стариков такой проблемы не существует.

— Жестоко, — сказал я.

— Счастливых концов не бывает, — сказал доктор Ким. — По крайней мере, благодаря Тени я получил возможность ещё раз вернуться на Луну. Если повезёт, я могу даже закончить свои дни здесь. Разве из Луны не получится великолепное надгробие? Висит там, в небе, размером больше тысячи пирамид. И освещено в придачу. Это навсегда положило бы конец клевете о том, что у всех корейцев хороший вкус, — он сделал паузу, чтобы сделать ещё один вдох. — Но проблема в том, что из-за рака, по-видимому, Тень не будет взаимодействовать со мной. Я думаю, что он ошибочно принимает рак за молодость. Этот второй контакт был для меня последним. Так что завтра ваша очередь, не так ли? — Он перевёл взгляд с меня на Хварлген.

Мы с Хварлген переглянулись.

— Значит, я следующий, — подытожил я. — Старик версия два ноль.

— И вот настал момент, когда я даю вам шанс отыграть назад, — сказала Хварлген. — Как бы мне не хотелось обратного. Но если вы мне откажете, у меня всё равно будет время для ещё одной попытки; ваш дублёр прямо сейчас проходит обследование в Рейкьявике.

Я мог сказать, что она лжёт; если у неё оставалось всего шесть дней, я был её единственной надеждой.

— Почему выбрали меня? — спросил я.

— Вы были самым старым достаточно здоровым мужчиной, которого я смогла найти за такой короткий срок, и который имел космическую квалификацию. Я знала, что вы были в Хоуболте. К тому же мне понравилась ваша внешность, майор. Интуиция. Вы выглядели как парень, который может подставить свою шею.

— Шею? — засмеялся доктор Ким, и она бросила на него недобрый взгляд.

— Конечно, я могу ошибаться, — сказала она мне.

Она проверяла меня на прочность, но я не возражал; меня уже много лет не проверяли на прочность. Я посмотрел на Хварлген. Я посмотрел на доктора Ким. Я посмотрел на миллион звёзд за ними и подумал, какого чёрта.

— Хорошо, — сказал я. — Думаю, я могу для науки засунуть руку в аквариум.

Доктор Ким снова рассмеялся, и Хварлген вновь бросила на него сердитый взгляд.

— Есть одна вещь, которую вы должны знать… — начала она.

Доктор Ким закончил за неё:

— Тень не собирается пожимать вам руку, майор Бьюли. Он хочет заползти к вам в задницу и осмотреться. Так же как она заползла в меня.

2

На следующее утро я появился на Центральном вокзале в ярко-оранжевой тунике с нашивкой SETI, просто чтобы доказать Хварлген, что я в её команде. Мы пили кофе.

— Боитесь?

— А вы бы не боялись? — спросил я. — Во-первых, эта Тень — детектор рака. Затем, история с Мерсо…

— Маловероятно, что наши люди в Рейкьявике что-то пропустили. И есть признаки того, что Мерсо, возможно, самостоятельно склонялся к самоубийству. Зиппе-Бюиссон нанимает каких-то чудаков. Но вы правы, майор, никогда нельзя знать наверняка.

Я последовал за ней по сорокаметровому переходу в Восточный. Мы инициировали первый сеанс контакта в лазарете, чтобы доктор Ким мог принять участие или, по крайней мере, наблюдать. Хварлген буквально встала на дыбы: кресло было откинуто назад так далеко, что она ехала на нём почти лёжа.

В трёх из пяти периферийных куполов растут магнолии — эти деревья-рептилии любят Луну, — но именно в Восточном куполе самое пышное растение, его листья собирают лунную световую палитру с реголита дна кратера и превращают её в новый, сложный серый цвет, невиданный ранее.

Кровать доктора Кима стояла под деревом. Он не спал и ждал нас. Он погладил трубку ингалятора в пальцах, словно талисман — на удачу.

— Доброе утро, коллеги, — сказал он.

Хварлген подкатилась к кровати и поцеловала его в иссохшую щёку.

Два лунни вкатили столик на колёсиках; на нём лежала Тень в своей чаше. Ещё одна лунни несла на плече кинокамеру. Другой нёс ярко-жёлтый пластиковый стул. Для меня.

Великий момент наступил. Мы с Хварлген вместе подошли к столу. Когда она взяла чашу, я заметил, что Тень от её рук переместилась к центру. Она двигалась волнообразным движением, которое одновременно отталкивало и притягивало мой взгляд.

Хварлген поставила чашу на пол перед стулом.

— Начнём, — сказала она, нажимая на видеомагнитофон, который она держала на коленях. Кинокамера заработала, когда я снял штаны поверх ботинок и стоял там голый под туникой. На стене было 9:46 по Гринвичу (время Хьюстона/Хоуболта).

Мне стало страшно. Я почувствовал себя неловко. Хуже того, я чувствовал себя нелепо, особенно с юными лунни — юношами и девушками, сидящими на пустой кровати и наблюдавшими за мной.

— Ну, майор, пожалуйста, не стоит беспокоиться, — сказала Хварлген. — Женщины привыкли к тому, что им втыкают и суют между ног. Мужчины могут иногда с этим смириться. Садитесь!

Я сел; моя задница чувствовала холод жёлтого пластика. Хварлген молча раздвинула мои колени и поставил миску между моих ног, затем откатилась назад к изголовью кровати доктора Кима под магнолию. В одной руке я сжимал карандаш, в другой — бумагу. Хварлген и доктор Ким объяснили, что произойдёт, но это всё равно было шоком. Тень переместилась — изогнулась — из чаши, потекла вверх между моих ног и исчезла в моей заднице.

Я зачарованно наблюдал. Я не испытывал ни страха, ни ужаса. Не было никакого «чувства» как такового; это действительно было похоже на тень. Из скромности я прикрыл себя туникой; но я понял, как только Тень оказалась внутри меня, потому что…

В комнате появился кто-то ещё. Он стоял в другом конце комнаты, недалеко от изножья кровати доктора Кима. Он был не совсем плотным и не совсем полноразмерным, и он мерцал, как плохая лампочка; но я сразу понял, «кто» же это был.

Это был я.

Я слегка пошевелил рукой, чтобы посмотреть, пошевелит ли он своей, как зеркальное отражение, но он этого не сделал. Он мерцал и с каждым мерцанием становился то больше, то меньше, либо и то, и другое вместе. Не было никакой системы отсчёта; не было никакого способа оценить его размер. Было почему-то очень понятно, что он или оно не был в комнате с нами; не занимал то место. От этого у меня волосы на затылке встали дыбом, и, судя по ощутимой тишине в комнате, у всех остальных тоже.

Мы видели привидение.

Наконец заговорила Хварлген.

— Кто ты такой?

Ответа не последовало.

Я снова попытался пошевелить рукой, но Тень (ибо я уже так обозначил для себя изображение) не реагировал ни на одно из моих движений. Каким-то образом от этого стало лучше; будто я смотрел фильм о себе, а не о своём отражении. Но это был старый фильм; я выглядел моложе. А когда я посмотрел немного в сторону, изображение исчезло.

— Кто ты? — снова спросила Хварлген; это было скорее утверждение, чем вопрос. «Он», «оно» — Тень — начал мелькать всё быстрее и быстрее, и я внезапно почувствовал тошноту в животе.

Я согнулся, меня чуть не вырвало; я прикрыл рот, а затем попытался прицелиться в миску у подножия стула. Но это не имело значения — ничего не вышло, хотя я видел, что Тень вернулась обратно в чашу.

Я встряхнул руками и осмотрел их; они были чистыми.

Привидение исчезло.

Сеанс был окончен. Хварлген пристально смотрела на меня. Я посмотрел на часы: было 9:54. Всё продолжалось шесть минут.

Блокнот и карандаш лежали на полу там, где я их уронил. Блокнот был пуст.

— Что ж, это было весьма познавательно, — сказал доктор Ким, делая большой вдох «Умиротворителя».

***

Хварлген отослала всех лунни, велела принести кофе, и мы обсудили сеанс за лёгким ланчем. Очень лёгким; я сидел на «диете астронавта» — лунных (созданных для употребления на Луне) чипсах с высоким содержанием белка и низким содержанием клетчатки. К тому же меня всё ещё немного подташнивало.

Мы все согласились, что изображение — это я, или приблизительное изображение меня.

— Но моложе, — заметил доктор Ким.

— Так что же он пытается сказать? — спросила Хварлген. Ни доктор Ким, ни я не ответили; строить догадки казалось бесполезным. Она включила свой регистратор. Вместо изображения на голографическом экране появилась сфера ярких статических помех. Она перемотала вперёд, но ничего не изменилось.

— Чёрт! Как я и подозревала, — сказала она. — Если мы вообще хотим получить какое-либо изображение, оно будет снято на плёнку. Но плёнка должна быть обработана химическим путём, а это значит, что её надо вернуть на Землю, прежде чем мы узнаем, есть ли на ней хоть что-то. В то же время…

— А пока, — сказал доктор Ким, — почему бы нам не попробовать ещё раз?

***

Хварлген села на свой телефон-кресло, и вскоре прибыли лунни с Тенью в чашке, кинокамерой и остальной съёмочной группой, которая, по-видимому, слышала об утреннем сеансе. Было 1:35 (по Гринвичу). Удивительно, но во второй раз это было так же унизительно для меня. Но наука есть наука — я снял штаны. На плече у лунни хрипела и жужжала кинокамера. В одной руке я держал блокнот и карандаш наготове. Хварлген откатилась к кровати доктора Кима. Я сел на холодный пластиковый стул и раздвинул ноги. И забыл о своём смущении, когда Тень вывернулась из своей чаши, поднялась — и исчезла…

И вот он снова здесь. Тень. Фигура снова изначально была маленькой, а потом, мерцая, становилась всё больше и больше, пока не стала размером с половину человека, стоящего в комнате с нами; хотя мы все каким-то образом знали, что это не так. Что фигура была далеко.

На этот раз он говорил, хотя не было слышно ни звука. Он замолчал, потом начал снова. На нём был синий комбинезон, какой я обычно носил на Службе, а не оранжевая туника. Я не мог разглядеть его ступни, как ни старался их разглядеть; мои глаза, будто отворачивались. Я ношу служебный браслет, но я не мог его разглядеть; руки Тени были размыты. Я хотел спросить его, кто он такой, но почувствовал, что это не моё дело. Ранее мы договорились, что никто, кроме Хварлген, не должен говорить.

— Кто ты? — спросила она.

Голос, когда он раздался, удивил нас всех:

— Не кто.

Все в комнате повернулись, чтобы посмотреть на меня, хотя это был не мой голос. Я бы и сам повернулся, если бы не был той точкой, на которую все смотрели.

— Тогда, что ты?

— Протокол связи.

Звук голоса был совершенно не синхронизирован с изображением рта. Кроме того, звук, казалось, не исходил ниоткуда; я слышал его непосредственно своим умом, а не ушами.

— Откуда? — спросила Хварлген.

— Двойное устройство.

Лунни, сидевшие в ряд на кровати, были абсолютно неподвижны. Никто в комнате не дышал, включая меня.

— Что такое двойное устройство? — спросила Хварлген.

На этот раз губы почти синхронно произносили слова:

— Одно и, — Тень наклонился к нам в странном, почти придворном жесте, — Другое.

Звук, казалось, возникал у меня в голове, как воспоминание о голосе. Как воспоминание, оно казалось совершенно ясным, но бесхарактерным. Я задался вопросом, был ли это мой голос, настолько насколько изображение было «моим» изображением, но я не мог сказать наверняка.

— Какое Другое? — спросила Хварлген.

— Только одно другое.

— Чего ты хочешь?

Словно в ответ, изображение снова начало мерцать, и меня внезапно затошнило. Следующее, что я осознал, — это то, что я смотрю вниз, в чашу, на первоначальную тёмную несущественность, которую мы назвали Тенью. Хотя всё ещё было темно, оно казалось более ясным, холодным и глубоким. Я внезапно осознал холодные звёзды, сверкающие сквозь купол над головой; свирепый вакуум вокруг; холодный пластиковый стул под моей задницей.

— Майор?

Рука Хварлген лежала на моём запястье. Я поднял глаза — под аплодисменты с кровати, где сидели луни, похожие на ярко-жёлтых птиц, все в ряд.

— Никто не уходит! — сказала Хварлген. Она прошлась по комнате. Все согласились с тем, что именно говорил Тень. Все согласились, что то, что было у них в голове, больше похоже на воспоминание о голосе или воображаемом голосе, чем на звук. Все согласились, что это был не мой голос.

— А теперь все свободны, — сказала она. — Нам нужно поговорить с доктором Кимом.

— Мне тоже выйти? — спросил я.

— Вы можете остаться. И он тоже, — она указала на чашу, которую лунни ставили обратно на стол. Они оставили её у двери.

***

— Чёрт! — выругалась Хварлген. Иррационально она встряхнула диктофон, но там не было записи слов Тени, как и его изображения. — Проблема в том, что у нас вообще нет никаких веских доказательств какого-либо общения. И всё же мы все знаем, что оно произошло.

Доктор Ким мирно фыркнул и несколько загадочно улыбнулся.

— Если только мы не считаем, что майор загипнотизировал нас.

— Не считаем, — сказала Хварлген. Был поздний вечер. Мы продолжали пить кофе под магнолией. — Но чего я не понимаю, — продолжила она, — так это того, как оно может заставить нас слышать, не оставляя отпечатка, следа в воздухе.

— Очевидно, что он воздействует непосредственно на слуховые центры в мозге, — сказал доктор Ким.

— Без физического события? — возразила Хварлген. — Без материальной связи? Это же телепатия!

— Всё это является физическим событием, — сказал доктор Ким. — Или ничего из этого. Эта штука материальна? Может быть, он получает доступ к зрительному центру нашего мозга. Мы все смотрели на него, когда услышали, как он заговорил. Мозг — такая же дрянь, как и воздух. Свет — материален. Сознание тоже материально.

— Тогда зачем вообще необходим физический контакт? — спросил я. — Тени на самом деле здесь нет; я его не чувствую, мы не можем его потрогать или даже сфотографировать. Почему он вообще должен входить в моё тело? Если должен, почему он не может просто проникнуть через кожу или глаза, вместо того, чтобы… ну так, как это происходит?

— Может быть, он сканирует вас, — сказала Хварлген. — Для создания изображения.

— И, возможно, он может сканировать только определённые типы, — сказал доктор Ким. — Или, может быть, существует ограничение. Точно так же, как нам, может быть, запрещено торговать с племенем каменного века, у них — кем бы или чем бы они ни были — может быть запрет на определённые стадии или виды жизни

— Вы имеете в виду случай с «Новым ростом»? — спросил я.

— Точно. Может быть, старики кажутся им менее уязвимыми. Возможно, контакт разрушителен для растущей ткани. Или даже смертелен. Посмотрите, что случилось с Мерсо. Но я просто предполагаю! И я предполагаю, Сунда, что вы ещё не достигли менопаузы, верно?

— Не совсем, — улыбнулась она. Точно так же, как её хмурые взгляды были улыбками, её улыбки были гримасами.

— Видите? И в моём случае, возможно, процветающий рак с его непомерной жадностью к жизни был ошибочно принят за молодость. В любом случае… возможно, мы имеем дело с запретами. Формальностями. Возможно, даже такой инновационный способ контакта — такая же формальность, как рукопожатие. Что может быть логичнее? — Доктор Ким ещё раз вдохнул «Умиротворитель», наполнив лазарет тяжёлым сладковатым ароматом.

— Такое трудно назвать рукопожатием, — заметил я.

— Ну почему же? Анус, или задница на вульгарном языке, — это своего рода насмешка, но в глубине души, для всех нас, это, так сказать, средоточие физического тела. Он также может восприниматься этим Другим как вместилище сознания. Мы гораздо лучше осознаём его, чем, скажем, сердце. И физически он осознаётся лучше, чем мозг. Он предупреждает нас об опасности, напрягаясь. Он даже говорит время от времени…

— Ладно, ладно, — сказала Хварлген. — Мы поняли суть. Давайте вернёмся к работе. Пойдёте ещё раз?

— Без лунни? — спросил доктор Ким.

— Почему бы нет?

— Потому что без видео или звукового изображения они являются нашим единственным подтверждением того, что здесь происходит какое-либо общение. Я знаю, что это ваш проект, Сунда, но на вашем месте я бы действовал более обдуманно.

— Вы правы. Уже почти пять часов. Давай дождёмся ужина и пойдём после него.

***

Я ужинал в одиночестве. Хварлген разговаривала по телефону, спорила с кем-то по имени Сидрат. Плакат на стене над её головой гласил: D=96. Голос Хварлген звучал сначала умоляюще, потом саркастично, потом снова умоляюще; я чувствовал, что подслушиваю, поэтому ушёл без кофе и пошёл в Восток один.

Доктор Ким спал. Тень лежала в своей чаше. Смотреть на это было завораживающе. Она лежала неподвижно, но, казалось, каким-то образом двигалась с огромной скоростью. Было темно, но я чувствовал свет, словно от звёзд, пробивавшихся сквозь тонкие облака. Мне захотелось прикоснуться к этому; я протянул один палец…

— Это вы, майор? — доктор Ким сел. — А где Сунда?

— Она разговаривает по телефону с каким-то Сидратом. Они спорят уже почти час.

— Он глава команды Q. Вероятно, он находится на Высокой Орбитали, ожидая прибытия Тени. Они собирают всевозможное причудливое оборудование. Они подозревают, что мы имеем здесь дело с каким-то видом антивещества, вот почему они не решаются перевезти его на Землю.

— Как, по-вашему, что это такое? — спросил я. Я пододвинул пластиковый стул и сел рядом с ним, глядя на звёзды сквозь прозрачный купол и тёмные листья магнолии.

— Я думаю, что это необычно и удивительно, — сказал доктор Ким. — И это всё, что мне нужно от жизни в данный момент. Я больше не пытаюсь понять или осмыслить вещи. Умирать — забавно. Ты впервые понимаешь, что не сможешь закончить Данте. Тебе нужно отказаться от этого. — Он сделал вдох «Умиротворителя». — Вы когда-нибудь задумывались, почему Тень выглядит моложе вас?

— У вас есть теория?

— У Роберта Льюиса Стивенсона была теория, — сказал доктор Ким. — Однажды он высказал предположение, что наш хронологический возраст — всего лишь разведчик, посланный впереди «армии» тех, кем мы себя чувствуем, которая всегда отстаёт на несколько лет. По вашему мнению, майор, вы всё ещё молодой человек; самое большее, вам за пятьдесят. Это образ, который Тень получает от вас, и, следовательно, образ, который он даёт нам.

Я снова услышал шипение его ингалятора.

— Я бы предложил вам, но…

— Всё в порядке, — сказал я. — Я понимаю, что являюсь подопытным кроликом.

— Ну что, парни, готовы? — спросила Хварлген, вкатившаяся через дверной проём. Настало время продолжать.

***

Пластиковый стул был на месте. Двое лунни поставили миску на стол. Остальные лунни вплыли внутрь, сели на кровати и столпились у двери. В 7:34 вечера Хварлген прочистила горло и нетерпеливо посмотрела на меня. Я стянул штаны, сел на стул и раздвинул свои старые иссохшие голени…

На этот раз, не поднимаясь между моих ног, Тень изогнулась в своей чаше и исчезла; движение было каким-то тошнотворным, и я поперхнулся…

И вот это случилось; он был здесь. Было ли это моим воображением, или мне просто так показалось, но Тень, казался более чётким и ясным, чем был? Казалось, от него исходило какое-то свечение. Он улыбнулся.

На этот раз Хварлген не стала ждать.

— Откуда ты? — спросила она.

— Не откуда. Протокол — откуда.

— Что тебе нужно?

— Корректировка протокола, — сказал голос. Теперь всё было так чисто, что я подумал, что это, должно быть, звук. Но я наблюдал за звуковыми индикаторами на видеомагнитофоне Хварлген, и там ничего не отобразилось. Как и прежде, голос звучал только в наших головах.

— Где Другие? — снова спросила Хварлген.

— Только протокол — «где», — сказал Тень. — Точка «где и когда».

Казалось, ему нравилось отвечать на её вопросы. Он перестал мерцать, и его речь теперь синхронизировалась с движениями губ. Его движения казались знакомыми: мягкими, грациозными. Я испытывал к нему определённую собственническую привязанность, зная, что это идеализированная версия меня самого.

— Чего они хотят? — спросила Хварлген.

— Общаться.

— Через тебя?

— Это сообщение положит конец протоколу. Подключение только однократно.

Тень смотрел прямо на нас, но не на нас. Казалось, он всегда смотрел на что-то, чего мы не могли видеть. Он замолчал, словно ожидая следующего вопроса.

Когда никто ничего не сказал, изображение начало исчезать, снова становясь похожим на призрак.

И Тень превратился в существо в чаше у моих ног. Оно казалось ещё более чётким, чем раньше. Я мог видеть звёзды за ним. Это было всё равно, что видеть отражение звёзд в бассейне, только у меня было отчётливое (и неприятное) ощущение, что я смотрю вверх. Я даже проверил рукой затылок.

Так было в первый день. У нас было три сеанса и Хварлген решила, что этого достаточно. Доктор Ким попросил нас присоединиться к нему для игры в четырёхмерную монополию. Он неровно дышал к игре за её крутые ипотечные ставки и ограниченное время на их погашение. Пока мы играли, лунни смотрели фильмы в Гранд Централе. Мы слышали выстрелы и блюграсс-музыку даже издалека, всю дорогу по соединительному переходу.

***

Следующее утро мы начали с неторопливого завтрака. Я всё ещё был на диете из лунных чипсов, но у меня всё равно не было аппетита. На плакате над кофеваркой было написано D=77.

— А сколько времени осталось до рассвета? — спросил я.

— Не знаю точно; но меньше семидесяти семи часов, — ответила Хварлген. Это не являлось проблемой. Несмотря на то, что Хоуболт больше не был защищён от воздействия окружающей среды в течение лунного дня, он был бы удобен для всех, кроме шести дней лунного «полудня», и, вероятно, был бы управляемым даже тогда, в чрезвычайной ситуации. Согласно плану Хварлген, А-Вот-И-Джонни должен был прибыть и забрать нас вскоре после восхода солнца.

Хварлген первой спустилась по трубе в лазарет, за ней последовал я, за нами лунни. В Восточном стоял аромат «Умиротворителя», указывая на то, что доктор Ким уже некоторое время не спит. Он попросил, чтобы ему разрешили задать один вопрос, и Хварлген согласилась.

Что касается меня, то я был просто нанятой задницей с дыркой. Я снял штаны, и чаша оказалась у меня между ног. Игнорируя меня (или делая вид, что игнорирует), Тень в чаше превратилась в ничто. На этот раз я не почувствовал тошноты. На самом деле, всё было красиво, плавно и быстро, будто нырок кита.

— Имеется ли сообщение для нас?

Это был вопрос Хварлген. Я оторвал взгляд от пустой чаши и увидел Тень, стоящую на другом конце комнаты — или на другом конце вселенной.

— Коммуникация.

— У тебя есть сознание?

— Протокол сознателен, а я являюсь протоколом.

— Кто с нами общается?

— Другое. Не «кто».

— Оно сознательно?

— Вы в сознании. Протокол является сознательным. Другое — это не строка гдекогда.

Последовало продолжительное молчание.

— Доктор Ким… — сказала Хварлген. — Вы хотели задать вопрос.

— Вы устройство Фейнмана? — спросил доктор Ким.

— Протокол состоит из двух устройств.

— Каково расстояние между ними? — спросил доктор Ким.

— Не расстояние. Петля гдекогда.

— А откуда берётся энергия?

Словно в ответ, Тень начал мерцать и исчезать, а я наклонился над чашей (хотя я больше не верил, что Тень была внутри меня). И, словно тёмный кит, вынырнувший на поверхность, Тень свернулась в своей чаше. Я удивлялся, как столь малое могло вместить в себя столь большое.

***

Пока лунни убирали комнату, а Хварлген поехала в Центральный модуль, чтобы позвонить, я придвинул свой стул к кровати и сел рядом с доктором Кимом.

— Я понимаю, что он больше не получает доступ к нашей вселенной через вашу задницу, — сказал он. — Может быть, у него есть то, что ему нужно.

— Надеюсь, что так, — сказал я. — Кстати, что такое устройство Фейнмана?

— Вы когда-нибудь слышали о парадоксе ЭПР?[29]

— Что-то связанное с Ричардом Фейнманом?

— Косвенно, — ответил доктор Ким. — Парадокс ЭПР был предложен Эйнштейном и двумя его коллегами в безуспешной попытке опровергнуть квантовую физику. Две связанные частицы разделяются. «Спин» или ориентация каждого из них неопределимы (в истинно квантовом смысле) до тех пор, пока не будет определён один из них, вверх или вниз. Тогда другой — противоположен. В тот момент.

— Даже если они находятся на расстоянии в миллион световых лет, — сказала Хварлген с порога. Она вкатилась в комнату, закрыв за собой дверь. — Я рассказала Сидрату о твоём вопросе. Ему он понравился.

— На него так и не было ответа, — пожал плечами доктор Ким.

— Другими словами, мы говорим о связи со скоростью, превышающей скорость света, — сказал я.

— Верно, — сказал доктор Ким. — Теоретически, это парадокс. Именно Фейнман доказал, что парадокс вовсе не парадокс. Что это правда. И что сверхсветовая связь, по крайней мере теоретически, возможна.

— Так вот в чём закавыка, — сказал я. — Мюонный мост.

— Ансибль, — сказала Хварлген. — Устройство для связи со скоростью, превышающей скорость света. Как я уже сказала, Сидрат согласен. То, что мы здесь наблюдаем, похоже, является своеобразной версией устройства Фейнмана. Всё, что происходит с ним здесь, происходит одновременно, возможно, как зеркальное отражение, на другом «конце».

— На другой стороне галактики, — сказал я.

— О, я думаю, гораздо дальше, — сказал доктор Ким, делая ещё один вдох «Умиротворителя». — Возможно, мы имеем дело с областями пространства и времени, которые даже не пересекаются с нашими собственными. Я даже думаю, что мы имеем дело с формами жизни, которые не являются биологическими.

***

В полдень я попросил бутерброд.

— Я собираюсь перестать беспокоиться о состоянии своего нижнего отдела кишечника, — сказал я. — Тень же перестал беспокоиться.

— Мы пока не уверены, — сказала Хварлген. — Останьтесь на лунных чипсах ещё на один приём пищи. Сегодня днём мы попробуем провести сеанс, и вы останетесь в штанах и посмотрим, что получится.

Тень, казалось, ничего не заметил. (Мне было немного обидно.) Он закрутился в своей чаше, нырнув в другую форму (мою собственную), которая, как и прежде, появилась в другом конце комнаты.

— Когда будет сообщение? — спросила Хварлген.

— Скоро. — То, как Тень произнёс это слово, прозвучало почти как название места — типа «Луна».

— Что значит скоро?

— После коррекции протокола.

Долгая пауза.

— Какого рода будет сообщение? — спросил доктор Ким. — Мы сможем его услышать?

— Нет.

— Увидеть?

— Нет.

— Почему ты никогда не говоришь, пока мы не зададим вопрос? — спросила Хварлген.

— Потому что вы — половина протокола, — сказал Тень.

— Я так и думала, — сказала Хварлген. — Мы разговаривали сами с собой!

Тень начал мерцать. Я подавил желание наклониться над чашей и понаблюдать, как он исчезает.

***

Я устал. Я вернулся в свою нору, чтобы уснуть, и впервые за много лет мне приснился полёт. Когда я встал, Хварлген всё ещё была в Восточном с доктором Кимом. Они были на телефонной конференции с Высокой Орбиталью и Квинс; они были где-то между тем, чтобы называть Тень не ET, a AD[30].

Я оставил это на их усмотрение. Я поел в одиночестве (ещё один бутерброд), а затем посмотрел первую половину Бонни и Клайда с лунни. У них было что-то вроде культа Майкла Дж. Полларда. Теперь я понял, почему каждый раз, когда на станции что-то шло не так, один из них обязательно говорил: «Грязь».

Хварлген приехала в Центральный почти в девять вечера.

— Сегодня мы пропустим вечернюю сессию, — сказала она. — Сидрат и команда Q не хотят прозевать обещанное сообщение. Они боятся, что мы ускорим процесс или сотрём Тень, словно ластиком.

— Но вы же здесь главная, — я был удивлён, обнаружив, что разочарован.

— Верно. Но это всего лишь формальность. На самом деле, Сидрат уже на пути сюда с А-Вот-И-Джонни, на случай, если это сообщение произойдёт до того, как они смогут вернуть Тень на Высокую Орбиталь. Мы заключили сделку; я согласилась ограничиться сеансами по одному в день.

— Только один в день!

— Я думаю, что мы узнали всё, что собирались узнать. Всё, что он делает, — это отвечает на одни и те же вопросы, можно даже сказать, циклично. Мы отправимся утром, майор, как обычно. А пока, может сыграем в «Монополию»?

***

В ту ночь мне снова приснилось, что я летаю. Сам полёт был настолько стремительным, что я еле-еле успевал реагировать, боясь проснуться. На следующее утро, после завтрака (сосиски и яйца), я последовал за лунни по туннелю в Восточный, где нас ждали Хварлген и доктор Ким.

Хварлген настояла, чтобы я сел на своё обычное место. Как жрица на ритуале, она поставила чашу к моим ногам, затем откатилась к кровати доктора Кима. Тень изогнулась в чаше и исчезла; Тень появилась снова в синем комбинезоне, более синем, чем я помнил.

— Кто такие Другие? — спросила Хварлген.

— Они — это не «они». Они — Другие.

(Возможно, Хварлген была права, ограничивая сеансы, подумал я. Это начинало походить на словесную игру.)

— Что значит другие? — спросила Хварлген. — Другая цивилизация?

Я услышал звук, похожий на рычание. Это был храпящий доктор Ким; он заснул, опёршись на локоть, с баллончиком в руке.

— Не цивилизация. Они не во множественном числе, как вы. Не биологические.

— Не материальные? — спросила Хварлген.

— Не строка гдекогда, — сказал Тень.

— Готово ли сообщение? Могут ли его передать сейчас?

— Скоро. Протокол заполнен. Когда произойдёт обмен данными, протокол исчезнет.

Мне было интересно, что это значит. Мы, предположительно, были частью протокола. Я собирался поднять руку, чтобы попросить разрешения задать вопрос, но Тень уже мерцал, уже сворачивался обратно в свою чашу.

***

Стараясь не разбудить доктора Кима, Хварлген выгнала всех из лазарета, и мы отправились в Гранд Централ на поздний завтрак. Я не сказал ей, что уже поел. Я взял суп и крекеры.

На плакате было написано D=55. У меня оставалось меньше двух дней на Луне.

— Вам не кажется, что доктор Ким использует слишком много болеутоляющего? — спросил я.

— Ему очень больно, — сказала Хварлген. — Я просто надеюсь, что он продержится до этого сообщения, каким бы оно ни было. В то же время…

— Это вас, — сказал один из лунни. — «Диана». Они только что завершили TLI[31] и уже в пути.

Я вернулся к своему креслу, чтобы вздремнуть, и мне снова приснился полёт. Я не видел так много снов с тех пор, как умерла Кэти. У меня не было ни крыльев, ни даже тела — я сам был полётом. Движение было моей сущностью в том смысле, что я прекрасно понимал его, за исключением того, что понимание испарилось, как только я проснулся.

Лежак был холодным. Я никогда не чувствовал себя настолько одиноким.

Я оделся, пошёл в Гранд Централ и обнаружил двух лунни, смотрящих «Бонни и Клайда», а Хварлген, свернувшись калачиком, разговаривала по телефону с Сидратом. Я и забыл, каким одиноким местом может быть обратная сторона. Это единственное место во Вселенной, откуда вы никогда не увидите Землю. Снаружи не было ничего, кроме звёзд, камней и пыли.

Я пошёл в лазарет. Доктор Ким проснулся.

— Где Сунда? — спросил он.

— Разговаривает по телефону с Сидратом и с А-Вот-И-Джонни. Они совершили TLI сразу после обеда, пока вы спали.

— Да будет так, — сказал доктор Ким. — Вы поздоровались с нашим другом?

Я увидел Тень в углу, под магнолией, у изножья кровати. Я почувствовал дрожь. Это был первый раз, когда он появился без нашего призыва. Чаша на столе была пуста.

— Привет, я полагаю, — сказал я. — Вы говорили с ним?

— Он не говорит.

— Может, мне позвать Хварлген?

— Не имеет значения, — сказал доктор Ким. — Это ничего не значит. Я думаю, ему просто нравится существовать, понимаете?

— Я всё равно уже здесь, — сказала Хварлген от двери. — Что происходит?

— Я думаю, ему просто нравится существовать, — повторил доктор Ким. — Было ли у вас когда-нибудь ощущение, когда вы запускали программу, что ей нравится работать? Существовать? Всё дело в связях, в танце частиц. Я думаю, наш друг Тень чувствует, что он не будет существовать очень долго, и…

Пока он говорил, Тень начал исчезать. В то же время тёмная субстанция закрутилась в чаше. Я заглянул туда. Оно было тёмным, но ясным и в то же время бесконечно глубоким, как сама бесконечность. Я мог видеть в нём звёзды за звёздами.

Хварлген, казалось, почувствовала облегчение от того, что Тень исчез.

— Я буду рада, когда «Диана» прибудет сюда, — сказала она. — Я не знаю, в какую сторону повернуть, в какую сторону двигаться дальше.

Я сел в изножье кровати. Доктор Ким сделал ещё вдох «Умиротворителя» и передал ингалятор мне.

— Доктор Ким!

— Успокойся. Он больше не подопытный кролик, Сунда, — сказал он. — Его кишечник больше не является дорогой, связывающей звёзды.

— И всё же. Вы же знаете, что он только для смертельно больных людей, — сказала Хварлген.

— Мы все смертельно больны, Сунда. Просто выходим на разных остановках.

***

В тот вечер после ужина мы играли в «Монополию». Тень появился снова, и снова ему нечего было сказать.

— Он не говорит, пока мы его не вызовем, — сказала Хварлген.

— Возможно, церемония, председатель, наблюдающие за ней лунни — тоже часть протокола, — сказал доктор Ким. — Как и вопросы.

— А как насчёт Других? Как вы думаете, мы их увидим? — спросил я.

— Я предполагаю, что их не нужно видеть, — сказал доктор Ким.

— Что вы имеете в виду?

— Представьте себе существо, большее, чем звёздные системы, которое манипулирует на субатомном уровне, где ньютоновская вселенная является нелогичной фантазией, которую невозможно осмыслить. Существо, воспроизводящее себя в виде волн, чтобы существовать, это одно и в то же время много. Существо, являющееся не строкой гдекогда, как называет это Тень, а серией разовых событий…

— Доктор Ким, — сказала Хварлген. Она вела осторожную, но смертельно опасную игру.

— Да, моя дорогая?

— Обратите внимание. Вы только что остановились на моём поле. Наличные или в долг?

— В долг, — ответил он.

***

В ту ночь мне приснился сон. Я проспал допоздна и проснулся измученным. Я нашёл Хварлген в Центральном, она разговаривал по телефону с Сидратом, как обычно в последнее время. Лунни менял плакат с D=29 на D=11.

— А-Вот-И-Джонни и Сидрат только что пересекли перевал Волчий ручей, — сказала Хварлген, вешая трубку.

— Они включились по полной, — сказал я.

— Они используют ускорители, — подтвердила она. — У всех есть чувство, что наше время истекает.

По договорённости это должен был быть наш последний сеанс связи. Все лунни уже были там; в жёлтых туниках они были похожи друг на друга, как пчёлы. Я сел на обычное место, что, по-видимому, было частью протокола. Я наслаждался своим положением на видном месте — особенно с тех пор, как мне не приходилось снимать штаны.

Хварлген поставила чашу на пол, и тёмный кит нырнул, красиво изогнувшись, из своей чаши, а Тень появился в образе человека.

Хварлген посмотрела на меня.

— У вас есть вопрос?

— Что произойдёт после сообщения? — спросил я.

— Я перестану существовать.

— Неужели мы перестанем существовать?

— Вы — строка гдекогда.

— Что вы такое? — спросил доктор Ким.

— Не «что». Точка гдекогда.

— Когда произойдёт сообщение? — спросила Хварлген.

— Скоро.

Он повторялся. Мы повторялись. Было ли это моим воображением, или Тень действительно казался усталым?

Хварлген, совсем как демократка, повернула свой стул к лунни, собравшимся в дверном проёме и около кровати. — У кого-нибудь из вас есть какие-либо вопросы?

Их не было.

Наступило долгое молчание, и Тень начал исчезать. Мне казалось, что я вижу его в последний раз, и я испытал чувство потери. Это же был мой исчезающий образ…

— Подожди! — хотел сказать я. — Говори!

Но я ничего не сказал. Вскоре Тень вернулась в свою чашу.

— Мне нужно немного поспать, — сказал доктор Ким, делая вдох «Умиротворителя».

— Пойдёмте, майор, — сказала Хварлген. Мы ушли, забрав с собой лунни.

***

Я сам приготовил себе обед, а потом немного посмотрел «Бонни и Клайда» с лунни. Как и они, я устал от Луны. Я устал от Тени. Устал ждать и сообщения, и прибытия «Дианы» — оба события были нам неподконтрольны.

Я прогулялся по малоиспользуемому периферийному туннелю, который вёл из Южного в Северный через Западный. Там было холодно и пованивало. Впереди я увидел новый, незнакомый свет. Я поспешил в Западный, догадываясь, что это такое. В сорока километрах отсюда высокий неровный край 17000-футовых вершин на западной окраине кратера Королева был залит солнечным светом.

До рассвета оставалось ещё несколько часов, но он уже коснулся вершин безымянных гор, проявлявшимися в небе столь же ярко, словно новая луна, луна Луны, кусками отбрасывая тени на дно кратера. Всё было будто вверх тормашками.

Мне показалось, что наблюдая за рассветом, я простоял несколько часов. Рассвет придвигался очень медленно, словно часовая стрелка, и я стал замерзать.

С Западного я срезал путь прямо в Восточный, хотя меня и не звали. Хварлген всё ещё разговаривала по телефону, и мне захотелось с кем-нибудь поговорить. Может быть, доктор Ким уже проснулся.

В лазарете пахло сенокосом Теннесси, навевая внезапные воспоминания о детстве и лете. Тень стоял в тени под магнолией, выглядя измученным. Словно старик, подумал я, который истончается.

Доктор Ким смотрел прямо на звёзды. Ингалятор выпал из его руки на пол. Он был мёртв.

***

Доктор Ким оставил четыре листа в конверте с пометкой «Сунда» с инструкциями, кому позвонить, когда он умрёт. Его дети. Они жили в четырёх разных часовых поясах, разбросанных по всей Земле. Большинство из них пробудились ото сна, но не были удивлены; доктор Ким уже попрощался с каждым.

Наблюдая за тем, как Хварлген звонит, я впервые за много лет почувствовал тоску по семье, которой у меня никогда не было. Я побрёл от Центрального вокзала обратно в Восточный. Тело доктора Кима было помещено в шлюз для медленной декомпрессии, и комната была пуста, если не считать Тени, который молча стоял в ногах кровати, подобно плакальщику. Я лёг на кровать доктора Кима и посмотрел наверх сквозь магнолию, пытаясь представить, что видели его глаза в последний момент. Рассвет ещё не коснулся купола, и галактики повисли в небе, подобно отблескам от горящего города.

Хварлген заехала за мной, и мы провели короткую службу в Центральном. Тело доктора Кима всё ещё находилось в воздушном шлюзе, но карманный Данте и ингалятор на столе представляли его. Лунни дежурили посменно, поскольку готовили станцию к приёму.

Затем мы облачились в скафандры.

***

Захоронение на Луне незаконно в соответствии по крайней мере с тремя пересекающимися правовыми системами, но Хварлген, похоже, не возражала. А-Вот-И-Джонни и Сидрат выполнили ВЛО (ввод на лунную орбиту) и попросили ей закончить всё до того, как они высадятся, чтобы они не были скомпрометированы тем, что она нарушает правила.

К тому времени, когда мы вышли наружу, лучи рассвета были уже на полпути к горам. Скоро неизменённый солнечный свет будет мчаться или, по крайней мере, скакать по дну кратера. Станция будет пригодна для жизни ещё несколько недель, по крайней мере, до середины утра; но поскольку у нас не было подходящих скафандров работы на поверхности Луны при солнечных лучах, даже во время рассвета, нам пришлось поторопиться.

Это была моя первая вылазка на поверхность за много лет. Мы с одним из лунни несли гроб (на Луне можно справиться вдвоём), в то время как Хварлген следовала за нами в своём толстом кресле ЕВЫ. Несмотря на то, что мы декомпрессировали тело доктора Кима как можно медленнее, он всё ещё раздувался в вакууме. Его лицо было полным, и выглядел он почти молодым.

Мы пронесли его сотню метров по дну кратера к довольно плоскому камню (плоские камни редкость на Луне), следуя инструкциям, найденным в конверте. Доктор Ким выбрал место для своей могилы, находясь на койке в Восточном.

Мы положили его лицом вверх на камень в форме стола, как обычно клали индейцев, чтобы стервятники могли налететь и съесть их сердца. Только здесь в небе не было стервятников. Хварлген сказала несколько слов, и мы двинулись в обратный путь. Дно кратера было наполовину освещено горами на западе. Солнечный свет окрасил их от вершины до подножия, так что мы отбрасывали длинные тени — «не в ту» сторону. Через несколько недель, с приближением лунного полдня, с его 250-градусной температурой, он превратит доктора Кима в кости, пепел и пар, а до тех пор тот будет лежать на поверхности Луны, позволяя звёздам, которые он изучал более полувека, изучать его.

***

Когда мы вернулись, зазвонил сигнал о прибытии. А-Вот-И-Джонни и Сидрат рассчитали всё идеально. Хварлген выкатилась им навстречу на двух колёсах; я же не спешил. К тому времени, как я добрался до Центрального, он был уже пуст — церемония встречи «Дианы» была в Южном. Я пошёл обратно по туннелю в Восточный. Чаша исчезла; её вернули в Другой к приходу Сидрата. Но Тень, казалось, ничего не заметил. Он стоял в ногах кровати, больше не блеклый. Впервые, казалось, что он смотрит прямо на меня. Я не знал, поздороваться мне или попрощаться. Тень, казалось, удалялся всё быстрее и быстрее, и я вместе с ним. Я потерял равновесие и упал на одно колено как раз в тот момент, когда «почувствовал» то, что гораздо позже стало известно во всём мире как Кисть.

3

Спустя одиннадцать месяцев и четыре дня в дверь моего Дорожного Лорда постучали.

— Майор Бьюли?

— Зовите меня полковником, — сказал я.

Это был А-Вот-И-Джонни. На нём был костюм из искусственной кожи, каким-то образом подсказавший мне, что он решил уйти на пенсию. Я не был удивлён. Он направлялся в Лос-Анджелес, чтобы жить со своей сестрой.

— Не собираетесь пригласить меня войти?

— Лучше, — сказал я. — Оставайся на ночь.

Это было почти так, как если бы мы были друзьями, а в моём возрасте «почти» так же хорошо, как настоящая дружба, но только почти. Я расчистил место на диване (моя фотография — та же самая — была в восемнадцатидюймовой стопке журналов), и он сел. А-Вот-И-Джонни набрал около десяти килограмм, что часто случается с лунни, когда они оказываются в тепличных условиях. Я поставил свежий кофе. Должно быть, запах кофе заставил нас обоих вспомнить о Хварлген.

— Она в Рейкьявике, — сказал А-Вот-И-Джонни. — Когда в фильме ничего не показали, для неё это стало последней каплей. Остальное она оставила на усмотрение Сидрата и Комиссии.

— Остальное? — Тени больше не было; и изображение, и вещество в чаше исчезли вместе с Кистью. Как и было обещано. — Что им оставалось делать?

— Все опросы, интервью, выборки населения. Всё, что вы читали о Кисти; всё это пришло от Сидрата и Комиссии. Но без помощи Хварлген. Или вашей, я на это случайно обратил внимание.

— Я и сам был сыт по горло, — сказал я. — Я чувствовал, что мы все немного сходим с ума. Вся та неделя была похожа на сон. Кроме того, в то время казалось, что говорить было не о чем. То, что я испытал, было буквально, как ты знаешь — как мы все теперь знаем — неописуемо. Поскольку мой контракт истёк, я вроде как сорвался и сбежал, потому что не хотел быть втянутым в какие-то сложные попытки разобраться во всём этом.

— И вы решили, что вы были единственным.

— Ну, а разве мы все так не решили? По крайней мере, поначалу.

Потребовалось несколько месяцев исследований, чтобы однозначно определить, что каждый мужчина, женщина и ребёнок на планете и за её пределами (плюс, как теперь считалось, высокий процент собак) испытали прикосновение Кисти в одно и то же мгновение. Мы были не более способны описать это ощущение, нежели собаки. Это было очень чувственно, но ни в коей мере не физически, ярко красочно, но невидимо, музыкально, но не совсем звучно — совершенно новое ощущение, неописуемое и незабываемое одновременно. Лучшее описание, которое я слышал, было от индийского режиссёра, который сказал, что это было, будто кто-то нарисовал его душу светом. Это, конечно, поэтическая вольность. Всё произошло менее чем за мгновение, но прошли дни, прежде чем кто-либо заговорил об этом, и недели, прежде чем комиссия SETI поняла, что это и было обещанное нам сообщение.

К тому времени оно стало всего лишь воспоминанием. И нам повезло, что мы все его ощутили — иначе некоторые из нас провели бы следующие несколько столетий, пытаясь описать это тем, кто этого не почувствовал. Может быть, возникла бы новая религия. Как бы то ни было, большинство людей на планете занимались своими делами, будто ничего и никогда не было, в то время как другие всё ещё пытались понять, как повлияла Кисть для детей. И на собак.

***

— Это стало горьким разочарованием для Хварлген, — сказал А-Вот-И-Джонни. Было поздно; мы сидели на улице, пили виски и ждали заката.

— Знаю, — сказал я. — Для неё это было оскорблением. Она восприняла это как «отмашку». Я могу понять её точку зрения. Наконец-то с нами связалась другая, возможно, единственная другая форма жизни во Вселенной, но ей нечего сказать. Не более чем «привет» или «как дела». Она назвала это волной от проходящего корабля.

— Может быть, потому, что это случилось со всеми, — предположил А-Вот-И-Джонни.

— И это я тоже могу понять, — согласно кивнул я. — Мы все решили, что это произошло только с нами.

Один из моих названных внуков подъехал на велосипеде, везя черепаху. Я дал ему за неё доллар и положил её в картонную коробку под трейлером вместе с двумя другими черепахами.

— Я плачу детям, чтобы они подбирали их на дороге, — пояснил я. — Затем после захода солнца я отпускаю их, подальше от трассы.

— Что касается меня, то я настроен более оптимистично, — сказал А-Вот-И-Джонни. — Может, дети, которые испытали на себе Прикосновение Кисти, вырастут другими. Может они станут умнее или будут менее жестокими.

— Или, хотя бы собаки, — сказал я.

— А что вы об этом думаете? — спросил он. — В конце концов, вы были первым контактёром.

— Я был просто образцом для корректировки протокола, — сказал я. — И я получил такое же сообщение, как и все остальные, не больше и не меньше. Я в этом убеждён. Я просто привык, соответствовать ожиданиям.

— Так вы не были разочарованы?

— Я разочарован тем, что доктору Киму не довелось испытать это на себе. Но кто знает, может быть, он и испытал. Что касается меня, то я старик. Я не ожидаю, что вещи будут что-то значить. Я просто наслаждаюсь ими. Вот, посмотри.

Далеко на западе между Слэб-Сити и ближайшей звездой вздымалась гряда голых вершин, раскрашивая наши трейлеры нисходящей мглой. Столкновение фотонов вызвало шквал красок в небе над головой. Мы молча наблюдали за заходом солнца; потом я взялся за один конец коробки, а А-Вот-И-Джонни за другой, и мы оттащили её к куче валунов на краю пустыни и положили черепах на ещё тёплый песок.

— Вы выпускаете их каждую ночь?

— Почему бы нет? — сказал я. — Может быть, это те самые черепахи на всём пути вниз[32].

Но А-Вот-И-Джонни шутки не понял. Ведь, как однажды сказал Чак Берри, ты никогда не знаешь чем закончится представление.

Мясо в космосе

— Они состоят из мяса.

— Из мяса?

— Да, из мяса. Они состоят из мяса.

— Из мяса?

— Вне всяких сомнений. Мы взяли нескольких с разных частей планеты и досконально исследовали на борту. Они — полностью мясо.

— Но это невозможно! А как же радиосигналы? Послания к звёздам?

— Они используют радиоволны для связи, но сигналы поступают не от них. Сигналы идут от машин.

— Так кто сделал эти машины? С кем мы хотим вступить в контакт?

— Они сделали машины. Это я и пытаюсь тебе объяснить. Мясо сделало машины.

— Это просто смешно! Ну как мясо может изготовить машину? Ты что, хочешь, чтобы я поверил в разумное мясо?

— Я не хочу, я говорю тебе. Эти создания — единственная разумная раса в нашем секторе, и они состоят из мяса.

— Может быть, это что-то вроде орфолий? Ну, разум, основанный на углероде и проходящий через стадию мяса.

— Нет. Они родились мясом, мясом и умрут. Мы изучали их на протяжении нескольких периодов их жизни, и это не заняло слишком много времени. Кстати, у тебя есть идеи по поводу продолжительности жизни мяса?

— Пощади меня! Послушай, может быть, они только частично из мяса? Как веддилии, например. Голова из мяса, но с электронно-плазменным мозгом внутри.

— Нет. Мы тоже так сначала думали, но я же уже сказал, мы исследовали их полностью. Они — мясо, и только мясо.

— Без мозга?

— О, мозг есть. Но он тоже из мяса.

— Так… чем же они думают?

— Ты что, не понимаешь? Мозгом. То есть мясом.

— Думающее мясо! Ты хочешь, чтобы я поверил в думающее мясо?!

— Да, думающее мясо! Сознательное мясо! Мечтающее мясо. Любящее мясо. В этом всё и дело. Начинаешь представлять себе картину?

— Господи! Да ты всерьёз! Хорошо, они состоят из мяса…

— Наконец-то. Да. И они добиваются контакта с нами вот уже почти сто своих лет.

— Так что же на уме у этого мяса?

— Прежде всего, оно хочет поговорить с нами. Затем, как я предполагаю, исследовать Вселенную, наладить связь с другими разумными существами, обмениваться идеями и информацией. Всё как обычно.

— И нам придётся общаться с мясом?

— Об этом стоит подумать. Вот, примерно, что они высылают по радио: «Здравствуйте. Есть здесь кто-нибудь? Кто-нибудь дома?» Что-то вроде этого.

— Похоже, они, действительно, говорят. Они что, используют слова, мысли, концепции?

— О да. Не считая того, что делают это с помощью мяса.

— Ты же говорил мне про радио?

— Да. Но что, по-твоему, звучит по их радио? Мясные звуки. Знаешь, когда делаешь отбивную или кидаешь мясо на сковородку, оно издаёт определённые звуки. Так вот, они говорят подобными звуками, шлёпаясь кусками мяса друг об друга. Они могут даже петь, пропуская через мясо струю воздуха.

— Боже! Поющее мясо… Это уже слишком. Впрочем, что ты посоветуешь делать?

— Официально или неофициально?

— По-всякому.

— Официально: нас вызывают на связь дружелюбно настроенные существа. Нам следует ответить без страха, предубеждения или пристрастия, как в случае с любой другой разумной расой в этом квадранте. Неофициально: я бы посоветовал уничтожить записи и обо всём забыть.

— Я надеялся, что ты это скажешь.

— Может, это излишне суровая мера, однако во всём нужен предел. Действительно ли мы хотим иметь контакт с мясом?

— Согласен на все сто процентов. Ну что мы можем им сказать? «Привет, мясо. Как дела?» Сколько планет у них сейчас задействовано?

— Только одна. Они могут летать и на другие в специальных мясных контейнерах, но к жизни на них не приспособлены. К тому же, будучи мясом, они могут перемещаться только в пространстве C, что ограничивает их скорость до скорости света и делает саму вероятность контакта с кем-либо довольно незначительной. Бесконечно малой, фактически.

— Так что? Просто притворимся, что никого нет дома?

— Вот именно.

— А как насчёт тех, что были взяты на борт, тех, которых исследовали? Ты уверен, что они ничего не запомнят?

— Иначе их сочтут чокнутыми. Но мы проникли в их головы и так размягчили их мясные мозги, что теперь кажемся им просто сном.

— Сон для мяса! Как это символично, что нам пришлось стать мясным сном.

— Итак, помечаем: сектор свободен.

— Хорошо. Согласен официально и неофициально. Вопрос закрыт. Ещё кто-нибудь? Что-нибудь интересное в той части Галактики?

— Да. Скопление довольно пугливого, но совсем неисследованного разума, основанного на водороде. Находится на звезде девятой категории в зоне G445. Было в контакте два галактических обращения назад. Ищет связи опять.

— Вечно они возвращаются.

— Почему бы и нет? Ты только представь, как невыносима, как неописуемо холодна Вселенная, если думаешь, что ты в ней совершенно один…

Медведи, узнавшие огонь

Я вёз своего брата-проповедника и племянника — сына проповедника — по Шестьдесят Пятому шоссе, и аккурат к северу от Боулинг-Грин шина и лопнула. Дело было в воскресенье вечером, мы ездили навещать мамашу. Машина была моя. Когда шина лопнула, братец понимающе застонал, потому что в семье я один такой старомодный (так они говорят), что сам чиню шины, и брат постоянно талдычит, чтоб я завёл бескамерные и перестал покупать старые шины.

Зато если ты сам умеешь латать и монтировать шины, ты можешь их добывать, считай, задаром.

Лопнула левая задняя шина, так что я съехал на разделительную полосу, на траву. По тому, как мой «кадиллак» наклонился, когда встал, было видать, что шине совсем конец.

— Да, — сказал Уоллес, — думаю, нет смысла спрашивать, есть ли у тебя в багажнике клей «Флэт-фикс».

— Подержи-ка фонарик, сынок, — сказал я Уоллесу-младшему.

Он достаточно большой, чтобы помочь, и не такой большой (пока ещё), чтобы думать, будто он сам всё умеет. Если бы я женился и завёл детей, такого сорта парнишка был бы по мне.

У моего старого «кадиллака» большой багажник, его можно набить, как сарай. Это «кадди» 1956 года, Уоллес был в воскресной рубашке и помощь свою предлагать не стал, и я тащил из багажника журналы, рыболовные снасти, деревянную коробку с инструментами, старую одежду, автомобильные причиндалы в плетёном мешке, садовый опрыскиватель — искал домкрат. Запаска была вроде мягковата.

Фонарик погас.

— Потряси его, сынок, — сказал я.

Фонарик зажёгся. Ручной домкрат у меня давно пропал, но я вожу с собой маленький гидравлический на четверть тонны. В конце концов, он нашёлся под связкой мамашиных журналов «Южная жизнь» за 1978-1986. Давно собирался отвезти их на свалку. Если бы Уоллес не торчал рядом, я бы разрешил Уоллесу-младшему поддомкратить ось, но тут встал на колени и сделал это сам. Не будет ничего плохого, если мальчишка научится менять шины. Даже если вы не собираетесь их клеить и монтировать, вам придётся сменить пару-другую шин в этой жизни. Свет погас опять прежде, чем колесо оторвалось от земли. Я удивился, увидев, что уже совсем стемнело. Был конец октября, начинались холода.

— Тряхни-ка его опять, сынок, — сказал я.

Свет зажёгся, но тусклый. Мигающий.

— С бескамерными у тебя не будет проколов, — изрёк Уоллес таким голосом, каким он говорит, обращаясь сразу к нескольким людям; на этот раз — ко мне и к Уоллесу-младшему. — А даже когда они бывают, достаточно попрыскать этой штукой, именуемой «Флэт-фикс», и езжай дальше. Три доллара девяносто пять центов за упаковку.

— Дядя Бобби сам могёт чинить шины, — заявил Уоллес-младший, из чувства лояльности, надо полагать.

— Может, — сказал я из-под машины.

Если оставить это дело на Уоллеса, мальчик будет разговаривать как те, кого мамаша называет «мужланами из предгорий». Но ездить будет на бескамерных шинах.

— Встряхни-ка его ещё, — сказал я, потому что свет опять почти потух.

Я открутил гайки, складывая их в колёсный колпак, и снял колесо. Шина лопнула по всему боку. Да, её уже не починишь. Не то чтобы меня это заботило. Дома за сараем лежит штабель этих шин, высотой с человека.

Свет опять погас, а затем разгорелся лучше, чем прежде, и светил, пока я насаживал запаску. Гораздо лучше разгорелся. Просто-таки море тусклого, мерцающего оранжевого цвета. Тут я повернулся, чтобы взять гайки, и открыл рот, потому что фонарь, который держал мальчишка, вовсе и не горел. Светили нам два медведя, они стояли с факелами у края деревьев. Большие, фунтов по триста, и футов по пять в высоту. Уоллес-младший и его отец уже увидели их и стояли совсем тихо. Медведей лучше не тревожить.

Я выудил гайки из колпака и навинтил на место. Обычно-то я их малость смазываю, но тут махнул на это рукой. Сунулся под машину, опустил и вытащил домкрат. Вздохнул с облегчением, увидев, что запаска достаточно тугая и можно сразу ехать. Положил домкрат, ключ и спустившее колесо в багажник. Сунул туда же колпак, вместо того чтобы ставить его на место. За это время медведи не шевельнулись. Они просто стояли и высоко держали свои факелы, то ли из любопытства, то ли из добропомощности, кто тут разберёт? Похоже, за ними, среди деревьев, были и другие медведи.

Мы разом открыли три дверцы, убрались в машину и рванули прочь. Первым заговорил Уоллес.

— Похоже, медведи узнали огонь, — сказал он.

Когда мы отвезли мамашу в Дом, а было это почти четыре года (сорок семь месяцев) назад, она сказала Уоллесу и мне, что готова к смерти. «Не тревожьтесь обо мне, мальчики, — прошептала она, притянув нас к себе, чтобы сестра не могла расслышать. — Я проехала миллион миль и готова перебраться на другой берег. Я не протяну долго». Тридцать девять лет она водила школьный автобус по окрестным деревням. После, когда Уоллес ушёл, мамаша рассказала мне свой сон. Орава докторов сидела вокруг неё и спорила о её болезни. Один сказал: «Ребята, мы сделали для неё всё, что могли, давайте её отпустим». И они подняли руки и заулыбались. Однако той осенью она не умерла и вроде была обескуражена, но с приходом весны забыла об этом, как часто бывает со стариками.

Я вожу Уоллеса с пареньком к мамаше по воскресеньям; вдобавок по вторникам и четвергам, когда езжу один. Обычно застаю её сидящей перед телевизором — даже если она туда и не смотрит. Сёстры всегда держат телевизор включённым. Они говорят, старикам нравится, когда крутят кино. Это их успокаивает.

— Я тут слышала, медведи узнали огонь, это враньё? — спросила мамаша во вторник.

— Это правда, — ответил я, расчёсывая её длинные белые волосы черепаховым гребнем, который Уоллес прикупил для неё во Флориде.

В понедельник про медведей напечатали в Луисвилльском «Курьер джорнэл», а во вторник передали в ночных новостях, то ли по Эн-би-си, то ли по Си-би-эс. Люди видели медведей по всему штату, и в Вирджинии тоже. Медведи перестали впадать в спячку и явно задумали провести зиму на разделительных полосах федеральных дорог. В горах Вирджинии всегда водились медведи — но только не здесь, не в Западном Кентукки, здесь их не было почти сотню лет. Последнего убили, когда мамаша была ещё девочкой. «Курьер джорнэл» предполагал, что медведи пришли вдоль Шестьдесят Пятой трассы из канадских и мичиганских лесов, но один старик из графства Аллен (его показывали по национальному телевидению) сказал, что в холмах всегда жили несколько медведей и что теперь, когда у них есть огонь, пошли вместе с остальными.

— Они больше не впадают в спячку, — сказал я. — Разжигают огонь и поддерживают его всю зиму.

— С ума сойти, — сказала мама. — Интересно, до чего они ещё додумаются.

Пришла сестра и забрала у неё табак — это значило, что пора спать.

В октябре Уоллес-младший всегда живёт у меня, потому что его родители уезжают в лагерь. Понимаю, как странно это звучит, но так оно и есть. Мой брат — священник (реформированный Дом Праведного Пути), но две трети своего дохода он извлекает из торговли недвижимостью. Они с Элизабет ездят в лагерь, который называется «Убежище Христианского Успеха»; это в Южной Каролине, люди со всех концов страны учатся там продавать друг другу всякие вещи. Я знаю про всё это не потому, что они вдруг надумали мне рассказать, а потому, что видел как-то ночью по телевизору рекламу «Плана Успеха в Реализации Ценностей».

Уоллеса-младшего высадили из школьного автобуса у моего дома в среду, в день, когда они уехали. Мальчику не приходится набивать свою сумку, когда он перебирается ко мне. У него есть собственная комната. Я — старший в семье, а потому и застрял в старом семейном гнезде у Смите-Гроув. Дом понемножку разваливается, но мы с Уоллесом-младшим на это внимания не обращаем. В Боулинг-Грин у него тоже есть своя комната, но так как Уоллес и Элизабет каждые три месяца переезжают в другой дом (согласно Плану), то он держит своё ружьё, и комиксы, и всякую всячину, ценную для парня его возраста, в старом доме. Когда-то я делил эту самую комнату с его отцом.

Уоллесу-младшему двенадцать. Вернувшись с работы, я нашёл его сидящим на заднем крыльце, с которого видно шоссе. Я занимаюсь страховкой урожаев.

Переодевшись, я показал ему, как вбить кромку шины на место — двумя способами: молотком или весом машины. Чинить шины вручную — всё равно, что варить пиво из сорго. Умирающее искусство. Но парень схватил его на лету. Я сказал:

— Завтра покажу, как надевать шину молотком и монтажкой.

— А я хочу поглядеть на медведей, — проговорил он.

Мальчишка смотрел через поле на Шестьдесят Пятую; она обрезала угол нашего поля. По ночам из дома слышно, что иногда шоссе шумит, точно водопад.

— Днём костров не разглядеть, — ответил я, — ты погоди до ночи.

Вечером на Си-би-эс или Эн-би-си (я всё пугаю, кто есть кто) говорили о медведях отдельно; историей заинтересовались по всей стране. Их видели в Кентукки, Западной Вирджинии, Миссури, Иллинойсе (на юге) и, конечно, в Вирджинии. Медведи всегда водились в Вирджинии. Какие-то типы даже рассуждали об охоте на медведей. Один учёный сказал, что они направляются в штаты, где снег есть, но его не слишком много и где на разделительных полосах достаточно древесины для костров. Он пробрался туда с видеокамерой, но на его кадрах были только размытые фигуры, сидящие вокруг костра. Другой учёный сказал, что медведей привлекают ягоды нового кустарника, который растёт только на разделительных полосах федеральных дорог. Он утверждал, что эти ягоды — первый новый вид в истории последних лет, что они вывелись из-за смешения семян вдоль дорог. Парень съел перед телекамерой одну ягоду, перекосился и назвал её «новоягодой». Эколог-климатолог сказал, что тёплые зимы (прошлой зимой в Нэшвилле снег не выпадал, а в Луисвилле был только один снегопад) изменили цикл медвежьей спячки и теперь медведи могут всё помнить от года к году. «Медведи могли овладеть огнём сто лет назад, — сказал он, — и забыть об этом». Другая теория гласила, что они открыли (или вспомнили) огонь во время пожара в Йеллоустонском парке несколько лет назад.

По телевизору показали других парней, толковавших о медведях, а медведей почти не показали, и нам с Уоллесом-младшим это надоело. Управившись с ужином, я повёл мальчика к ограде позади дома. За полосами дороги и деревьями мерцал свет медвежьего костра. Уоллес-младший хотел вернуться в дом за своим ружьём 22-го калибра и подстрелить медведя, но я объяснил ему, почему это нехорошо.

— Притом — сказал я, — 22-й калибр ничего не сделает с медведем, разве что взбесит. Кроме того, — добавил я, — охотиться на разделительных полосах — это против закона.

Единственная хитрость при ручном монтаже шин — как заправить кромку, когда шина уже на диске. Ставишь колесо стоймя, садишься на него верхом и подскакиваешь вместе с ним, пока шина не расправится. Когда кромка заходит за край, слышится удовлетворённое «поп». Во вторник я не отправил Уоллеса-младшего в школу и показывал ему, как это делается, пока он не усвоил как следует. Потом мы перелезли через изгородь и перешли поле, чтобы взглянуть на медведей.

«С добрым утром, Америка» утверждала, что в северной Вирджинии медведи жгут свои костры весь день. Но здесь, в Западном Кентукки, было пока тепло для позднего октября, и медведи собирались к кострам только ночью. Где они бродили и что делали днём, не знаю. Может быть, смотрели из кустов новоягоды, как мы с Уоллесом-младшим перелезали через казённую ограду дороги и переходили полосы, ведущие на север. У меня был с собой топор, а у мальчика — его ружьишко; не потому, что он хотел убить медведя, а потому, что мальчикам нравится таскать с собой какое-нибудь оружие. Разделительная полоса вся заросла кустарником и ползучей травой, а вверху были клёны, дубы и платаны. Мы ушли всего на сотню ярдов от дома, но прежде я никогда не был здесь и не слышал, чтобы тут побывал кто-нибудь ещё. Место, похожее на первозданный лес. Мы отыскали тропинку и прошли по ней вдоль медлительного, короткого ручейка, перетекавшего из одной решётки в другую. Увидели следы в серой глине — первый знак, что медведи здесь.

Пахло вроде бы плесенью, но не то чтобы неприятно. На поляне под большим дуплистым буком, где ночью горел костёр, осталась куча пепла. Вокруг были неровно выложены поленья, и запах стоял сильный. Я пошевелил пепел, под ним оказалось довольно углей, чтобы разжечь новый костёр, так что я снова их засыпал на прежний манер.

Потом нарубил немного дров и сложил у кострища, как полагается хорошему соседу.

Может быть, медведи и тогда наблюдали за нами из-за кустов. Тут не догадаешься. Я попробовал новоягоду и сплюнул. Она была до того сладкая, что сводило рот, — как раз такая штука, что должна, по-моему, нравиться медведю.

Этим вечером после ужина я спросил Уоллеса-младшего — может, он хочет поехать со мной навестить мамашу. И не удивился, когда он сказал «да». Дети куда уважительней к другим, чем думают люди. Мы нашли мамашу сидящей на бетонном крыльце Дома. Она смотрела, как по Шестьдесят Пятой едут машины. Сестра сказала, что весь день она была возбуждена. Этому я тоже не удивился. Каждую осень, когда падают листья, она начинает беспокоиться или, может, снова начинает надеяться. Я отвёл её в гостиную и причесал её длинные белые волосы.

— Одни медведи по телевизору, — пожаловалась сестра, переключая каналы.

Когда она ушла, Уоллес-младший взял пультик и мы посмотрели специальный репортаж Си-би-эс или Эн-би-си о каких-то виргинских охотниках, у которых подожгли дома. Репортёр расспрашивал охотника и его жену — у них сгорел дом в долине Шенандоа, ценой в сто семнадцать с половиной тысяч долларов. Жена обвиняла медведей. Муж медведей не обвинял, но ходатайствовал о компенсации от штата, потому что имел действующую охотничью лицензию. Тогда член комиссии штата по охоте сказал, что обладание охотничьей лицензией не может запретить (воспрепятствовать — так он, кажется, выразился) предмету охоты нанести ответный удар. Я подумал, что для члена комиссии штата он мыслит удивительно либерально. Конечно, ему так полагалось — отбиваться от оплаты. Сам-то я не охотник.

— Не стоит тебе навещать меня в воскресенье, — сказала мамаша Уоллесу-младшему и подмигнула. — Я наездила миллион миль и одной рукой уже держусь за ворота.

Я приобвык, что она так говорит, особенно осенью, но боялся, что это расстроит мальчика. И в самом деле, когда мы уезжали, он казался взволнованным, и я спросил, в чём дело.

— Как она могла наездить миллион миль? — спросил он.

Мамаша говорила о 48 милях в день в течение 39 лет, и он тут же посчитал на своём калькуляторе, что это будет 336 960 миль.

— Наездила, — сказал я. — На деле было сорок восемь миль утром и сорок восемь днём. И ещё поездки на соревнования. И старые люди любят малость преувеличить.

Мамаша была первой женщиной-водителем школьного автобуса в штате. Она ездила каждый день, и на ней держалась семья. Папа только обрабатывал землю.

Обычно я сворачиваю с шоссе у Смите-Гроув, но этой ночью проехал на север до самой Лошадиной пещеры, а потом обратно, чтобы мы с Уоллесом-младшим могли посмотреть на медвежьи костры. Их было не так много, как изображало телевидение, — по одному на шесть-семь миль, спрятанные за купой деревьев или под скалистым обрывом. Наверное, медведи искали, где есть и вода, и топливо. Уоллес-младший хотел постоять и посмотреть, но по закону стоять на федеральной дороге нельзя, и я боялся, что нас накроет полиция.

В почтовом ящике лежала открытка от Уоллеса. Дела у него и Элизабет обстояли отлично, и они чудесно проводили время. Ни слова об Уоллесе-младшем, но мальчику вроде было всё равно. Как большинство ребят его возраста, он на деле не любил ездить туда-сюда с родителями.

В субботу днём мне позвонили из Дома на службу («Берли Белт Дрот и Хейл») и передали, что мамаши нет. Звонили, когда я ездил. По субботам всегда тот Единственный день, когда сельского жителя можно застать дома. Я позвонил на службу, услышал новость, и сердце у меня буквально остановилось, но только на секунду. Давно был к этому готов.

— Это благословение, — сказал я, дозвонившись до сестры.

— Вы не поняли, — объяснила сестра. — Она не отошла, а ушла. Ваша мать сбежала.

Мамаша вышла через дверь в конце коридора, когда рядом никого не было. Дверь отомкнула своим гребнем, унесла покрывало с кровати — собственность Дома. Я спросил, как насчёт её табака. Табак тоже пропал — верный признак, что она ушла надолго. Я был во Франклине, и мне понадобилось меньше часа, чтобы по Шестьдесят Пятой добраться до Дома. Сестра сказала, что мамаша последнее время вела себя странно. Конечно, ничего другого они не скажут. Мы осмотрели двор — это всего лишь акр голой земли между федеральным шоссе и соевым полем. Потом мне велели позвонить в полицию и оставить сообщение для шерифа. За мамашино содержание надо было платить, пока её не занесут в списки пропавших, то есть до понедельника.

Когда я вернулся домой, было уже темно, и Уоллес-младший готовил ужин. Попросту говоря, открывал консервные банки, заранее выбранные и стянутые вместе резинкой. Узнав, что бабушка сбежала, он кивнул и ответил: «Так она нам и говорила». Я позвонил во Флориду и оставил сообщение на автоответчике. Больше делать было нечего. По телевизору ничего путного не показывали. Я выглянул из задней двери, увидел свет костра, мерцающий сквозь деревья на Шестьдесят Пятой дороге, и сообразил, что, может, и знаю, где искать мамашу.

Становилось всё холоднее, и я достал куртку. Парню велел караулить у телефона на случай, если позвонит шериф, но когда с полдороги взглянул назад, он оказался тут как тут. Без куртки. Он прихватил с собой ружьё, и пришлось велеть ему прислонить эту штуку к нашей изгороди. В темноте было труднее перелезать через казённое ограждение дороги, чем днём, возраст у меня не тот. Мне шестьдесят один. Шоссе кишело легковушками — они ехали на юг — и грузовиками, ехавшими на север.

На обочине трава была высокая, мокрая от росы, и брюки у меня отсырели. Здесь рос пырей.

Под деревьями стояла кромешная тьма, и мальчик ухватил меня за руку. Потом посветлело. Я было подумал, это луна, но просто лучи фар дальнего света сияли, как лунный свет, на верхушках деревьев. Мы с Уоллесом-младшим пробрались сквозь кусты и скоро нашли тропинку со знакомым медвежьим запахом.

Боязно было приближаться к медведям ночью. Если идти по тропинке, можно наскочить на кого-нибудь из них в темноте, но, если пойти через кусты, нас могут принять за охотников. Я подумал, не стоило ли всё-таки прихватить с собой ружьё.

Мы шли дальше по тропинке. Свет вроде бы сыпался с древесных крон, как дождь. Идти было легко, особенно если не пытаться смотреть на тропу, а позволить ногам самим находить дорогу.

Потом я увидел их костёр между деревьями.

Костёр был в основном из платановых и буковых сучьев — от такого огня мало жара и много дыма. Медведи ещё не разобрались, как обходиться с дровами. Но поддерживали огонь правильно. Здоровенный медведь цвета корицы — похоже, с севера — тыкал в огонь палкой и время от времени подбрасывал сучья из кучи дров. Остальные сидели на брёвнах, свободным кругом. В основном это были небольшие, чёрные или светло-коричневые медведи, среди них была мать с медвежатами. Некоторые ели ягоды из колёсного колпака. Моя мамаша не ела, она просто сидела среди них и смотрела на огонь. Плечи были закутаны в покрывало, унесённое из Дома.

Если медведи и заметили нас, то никак не подали вида. Мама пошлёпала по бревну рядом с собой, и я сел. Медведь, сидевший по другую сторону, отодвинулся, уступая место Уоллесу-младшему.

Медведи пованивают, но не так уж неприятно, если притерпеться. Запах не такой как в коровнике, пахнет диким зверем. Я наклонился, чтобы шепнуть кое-что мамаше, но она покачала головой. Неприлично шептаться на глазах этих существ, у которых нет дара речи, — дала она мне понять без слов. Уоллес-младший тоже молчал. Мамаша поделилась с нами покрывалом, и мы, казалось, долгие часы сидели, глядя в огонь.

Большой медведь, который присматривал за костром, ломал сухие сучья, держа их за один конец и наступая на другой — так, как делают люди. Он умело поддерживал ровный огонь. Ещё один медведь временами тыкал в костёр палкой, но остальные сидели тихо. Похоже на то, что несколько медведей знали, как использовать огонь, и вели остальных за собой. Но разве так не бывает всегда и повсюду? Временами в световой круг входил медведь поменьше с охапкой дров и кидал её в кучу. Древесина с разделительной полосы серебрится на изломе, как сплавной лес.

Уоллес-младший не такой непоседа, как многие дети. Оказалось, что сидеть, уставясь в огонь, приятно. Я отщипнул кусочек мамашиного «Краснокожего», хотя обычно не жую табак. Это было всё равно, что навестить её в Доме, только интересней, потому как здесь были медведи. Восемь или десять медведей. Да и смотреть в костёр было нескучно: там разыгрывались крошечные драмы, когда огненные чертоги возникали и рушились в снопах искр. Моё воображение работало вовсю. Я смотрел на медведей в кругу и пытался понять, что они видят. У некоторых глаза были закрыты. Хотя медведи собрались вместе, в душе они, казалось, оставались одиночками, словно каждый сидел сам по себе перед своим огнём.

Колпак прошёл по кругу, и мы все взяли по нескольку новоягод. Не знаю, как мамаша, но я только сделал вид, будто ем. Уоллес-младший перекосился и выплюнул свою ягоду. Когда он заснул, я закутал нас всех в покрывало. Становилось всё холоднее, а меха, как у медведей, у нас не было. Я готов был уйти домой, но мамаша — нет. Она показала на кроны деревьев — там растекался свет, — потом показала на себя. Подумала, что ангелы спускаются с небес? Это были фары грузовика, ехавшего к югу, но мамаша казалась до крайности довольной. Я держал её за руку и чувствовал, как рука становится всё холоднее и холоднее.

Уоллес-младший разбудил меня, постучав по коленке. Уже рассвело, и его бабушка умерла, сидя на бревне между нами. Костёр был укрыт пеплом, медведи скрылись, и кто-то ломился через лес без дороги. Это был Уоллес. За ним поспевали двое полицейских. Уоллес был в белой рубашке, и я понял, что сейчас — утро воскресенья. Он печалился из-за маминой смерти и всё равно казался раздражённым.

Полицейские нюхали воздух и кивали. Медведями пахло ещё крепко. Мы с Уоллесом завернули мамашу в покрывало и понесли тело к шоссе. Полицейские задержались, чтобы разбросать остатки костра и зашвырнуть дрова в заросли. Мелочное занятие. Они сами походили на медведей, такие одинокие внутри собственной формы.

На разделительной полосе стоял Уоллесов «Олдсмобиль-98»; в траве его бескамерные шины выглядели спущенными.

Перед ним стояла полицейская машина с полисменом возле дверцы, а за ней — катафалк, тоже «Олдс-98».

— Первый случай, когда они беспокоят стариков, — сказал полицейский Уоллесу.

— Ничего подобного, всё было не так, — сказал я, но никто не попросил у меня объяснений.

У меня свои правила. Два человека в костюмах вышли из катафалка и открыли заднюю дверь. Это и был для меня момент, когда мамаша ушла из жизни. Руками, которые только что отпустили её, я обхватил мальчика и прижал его к себе. Он дрожал, хотя было вовсе не так уж холодно. Иногда смерть так действует на нас, особенно на рассвете, когда вокруг полиция, а трава мокрая — даже если смерть пришла как друг.

Мы постояли немного, глядя на проходящие мимо машины.

— Благословение Божие, — сказал Уоллес.

Удивительно, какое сильное здесь движение в 6:22 утра.

Днём я вернулся на полосу и нарубил немного дров взамен тех, что полицейские закинули в кусты. Ночью был виден сквозь деревья огонь.

Через две ночи после похорон я пришёл опять. Горел костёр, и здесь была, по-моему, та же команда медведей. Я немного посидел в кругу, но это, казалось, их нервировало, так что я пошёл домой. Взял с собой пригоршню новоягод из колпака, и в воскресенье мы с мальчиком пошли и положили их на маминой могиле. Я опять их попробовал, но без толку. Есть их невозможно.

Если только ты не медведь.

Источники

Старый грубый крест

The Old Rugged Cross

Starlight 3, 2001

Переводчик: слОГ

Вид с моста

A View from the Bridge

The Magazine of Fantasy & Science Fiction, August 2001

Переводчик: слОГ

2+2=5

Terry Bisson and Rudy Rucker, 2+2=5

Interzone, #205 July-August 2006

Переводчик: слОГ

Ничего не потеряно

Terry Bisson and Rudy Rucker Where the Lost Things Are

Tor.com, November 5, 2014

Иллюстрация Криса Базелли (Chris Buzelli)

Переводчик: слОГ

Требуется разрешение

By Permit Only

Interzone, #73 July 1993

Переводчик: слОГ

Росток

Carl's Lawn & Garden

Omni, January 1992

Иллюстрация Мела Одома (Mel Odom)

Переводчик: слОГ

Послание

The Message,

Asimov’s Science Fiction, October 1993

Переводчик: слОГ

Англия на ходу

England Underway

Omni, July 1993

Иллюстрация Нила Бреннана (Neil Brennan)

Переводчик: слОГ

Под замком

OpenClose

The Magazine of Fantasy & Science Fiction, October-November 2002

Переводчик: слОГ

Знает Тень

The Shadow Knows

Asimov's Science Fiction, September 1993

Обложка Daniel Kirk

Иллюстрация Николаса Джейнсчигга (Nicholas Jainschigg)

Переводчик: слОГ

Мясо в космосе

They're Made Out of Meat

Omni, April 1991

Переводчик: С. Копытцев

(из журнала «Ровесник» № 11, 1992, стр. 12)

Медведи, узнавшие огонь

Bears Discover Fire

Isaac Asimov's Science Fiction Magazine, August 1990

Обложка книги 1993 год, художник Nicholas Jainschigg

Иллюстрация Лори Харден (Laurie Harden)

Переводчик: Ю. Латынина

(из сборника «Пригоршня прозы», составитель Дэвид Мэдден — М., Текст, 1998, стр. 227-238)

На обложке использована работа Винсента Ди Фейта (Vincent Di Fate).

Примечания

1

Американский врач армянского происхождения, популяризатор эвтаназии. Прозвища — «Доктор Джек», «Доктор Смерть», «Доктор Суицид».

2

Игра слов: last supper — тайная вечеря.

3

Основное блюдо, сочетающее морепродукты и красное мясо. Типичным компонентом морепродуктов являются омары, креветки, кальмары или морские гребешки, любой из которых может быть приготовлен на пару, приготовлен на гриле или запанирован и обжарен. Мясо, как правило, представляет собой стейк из говядины, хотя могут быть использованы и другие. Одним из стандартных сочетаний является хвост омара и филе миньон.

4

Блок для разделки мяса — это тяжёлая разделочная доска, обычно ламинированная из твёрдых пород дерева. Традиционно изготовленная из твёрдого клёна, она широко использовалась в мясных лавках и на мясоперерабатывающих заводах, но теперь стала популярной в домашнем использовании.

5

Имеется в виду О Джей Симпсон.

6

Журнал, издаваемый Христианской реформатской церковью в Северной Америке.

7

Англо-ирландский исследователь Антарктики, деятель героического века антарктических исследований. Участник четырёх антарктических экспедиций, тремя из которых командовал.

8

Горный перевал высотой 2151 м в северной части Сьерра-Невады, над озером Доннер. Перевал получил своё название в честь злополучной экспедиции, перезимовавшей там в 1846 году.

9

Имеется в виду катастрофа поезда на Биг-Баю-Канот с 47 погибшими.

10

Группа по интересам в Соединённых Штатах, занимающаяся проблемами, затрагивающими лиц старше пятидесяти лет. Организация заявляла, что в 2018 году в ней насчитывалось более 38 миллионов членов.

11

Вершина в Пеннинских Альпах на границе Швейцарии в кантоне Вале и Италии в провинции Валле-д’Аоста. Высота вершины составляет 4478 метров над уровнем моря. Маттерхорн имеет примечательную четырёхгранную пирамидальную форму со стенами, обращёнными по сторонам света.

12

Марка американского виски.

13

Папирус Ахмеса (Ринда) — древнеегипетское учебное руководство по арифметике и геометрии периода XII династии Среднего царства (1985-1795 гг. до н. э.).

14

Бытие 37:3.

15

«Новобрачные» (The Honeymooners) — американский комедийный телесериал, 1955-56гг.

16

Американский писатель. Любитель активного отдыха и сторонник здорового питания, пропагандирующий употребление дикорастущих продуктов в 1960-х годах.

17

Производитель искусственных газонов.

18

Бургер, состоящий из говяжьего и/или свиного фарша, лука, томатного соуса или кетчупа, вустерского соуса, приправ и булочки для гамбургеров. Блюдо возникло в США в начале XX века.

19

Нью-Джерси.

20

Энтони Троллоп (1815-1882) — английский писатель, один из наиболее успешных и талантливых романистов Викторианской эпохи. В произведениях Троллопа отразились проблемы его времени — политические, социальные и семейные. В изображении нравов писатель выступал как наследник традиций английских писателей-юмористов XVIII века. Наиболее известными произведениями Троллопа являются его шесть романов из цикла «Барсетширские хроники», действие которых развивается в вымышленном графстве Барсетшир на западе Англии и его главном городе Барчестере.

21

Северная Ирландия.

22

The Eustace Diamonds — «Бриллианты Юстаса» — роман Энтони Троллопа, впервые опубликованный в 1871 году в виде сериала в журнале Fortnightly Review. Это третий роман из серии романов «Паллисер».

23

Австрийско-британский философ, который работал в основном в области логики, философии математики, философии разума и философии языка.

24

Отсылка на фразу «Here’s Johnny», известную как по фильму «Сияние», так и по «Вечернему шоу Джонни Карсона» (англ. The Tonight Show Starring Johnny Carson).

25

Возможно отсылка на книгу Wade Н. Shafer Just Call Me “Colonel”: My Journey from Warren, India to West Point.

26

Американская компания-производитель военных и гражданских самолётов бизнес-класса.

27

Доска для спиритических сеансов вызова душ умерших с нанесёнными на неё буквами алфавита, цифрами от 0 до 9, словами «да» и «нет» и со специальной планшеткой-указателем.

28

The Shadow (рус. Тень) — таинственный супергерой, боровшемся с преступностью и несправедливостью из американского pulp-журнала, издававшийся компанией Street & Smith с 1931 по 1949 год.

29

Парадокс Эйнштейна — Подольского — Розена (сокращённо ЭПР-парадокс) — попытка указания на неполноту квантовой механики с помощью мысленного эксперимента, заключающегося в измерении параметров микрообъекта косвенным образом, без непосредственного воздействия на этот объект. Целью такого косвенного измерения является попытка извлечь больше информации о состоянии микрообъекта, чем даёт квантовомеханическое описание его состояния.

30

AD — alien device — инопланетное устройство.

31

Интерфейс транспортного уровня.

32

«Черепахи на всём пути вниз» — юмористическое выражение проблемы бесконечного регресса. Это высказывание отсылает к мифологической идее о том, что земля покоится на спине большого зверя (Мировая Черепаха/Черепаха) или зверей (Мировые Слоны). Эти звери, в свою очередь, стоят на спине другого зверя. По одной из версий, это гигантская черепаха, которая плавает в бесконечном океане, В другой версии это ещё одна черепаха, стоящая на колонне черепах, продолжающейся бесконечно.

Content

Терри Биссон
Старый грубый крест

Старый грубый крест

Вид с моста

Терри Биссон, Руди Рюкер 2+2=5

Терри Биссон, Руди Рюкер Ничего не потеряно

Требуется разрешение

Росток

Послание

Англия на ходу

Под замком

Знает Тень

1

2

3

Мясо в космосе

Медведи, узнавшие огонь

Источники

Примечания