Сами по себе

Светлана Рейтер

Москва, 2015

Сами по себе: [сб. статей]. — М.: Common place, 2015. — 240 с.

ISBN 978-99970-0120-7

УДК 353.1

ББК 63.3

Публикуется под лицензией Creative Commons

Разрешается любое некоммерческое воспроизведение со ссылкой на источник

Предисловие

Я прочитала мамины статьи только в 15 лет. Почему не раньше? Не знаю, если честно. Руки не доходили и просто не было повода. Я ездила иногда с мамой на интервью или просто слышала телефонные разговоры, так что я знала, по сути, о чем каждый ее текст.

Но теперь я, если честно, получила совершенно другое представление о Светлане. С одной стороны, она моя мать. С другой стороны, в текстах она абсолютно другой человек. Такое ведь часто бывает с писателями — в тексте и в жизни они совершенно разные люди. Моя мать гораздо мягче в своих текстах: не совсем другой человек, нет, просто мягче и, может, чуть добрее.

Сами статьи мне понравились, хотя они иногда и не очень легко читаются: не из-за того, как они написаны, а из-за темы. Когда я прочитала статью «Антон там рядом», я некоторое время просто сидела, смотрела в одну точку и думала. В голове крутился всего один вопрос: «Неужели у нас в стране сейчас все настолько плохо?». Вообще, такой вопрос у меня возникал после каждой прочитанной статьи, а еще мысль, что что-то нужно менять. Думаю, что такие вопросы и мысли должны возникать у всех людей, особенно в связи с последними событиями.

Больше всего меня удивило, что человек, который сейчас сидит в соседней комнате и говорит по телефону, с которым я периодически ссорюсь и который мне делает чай, когда я болею, написал тексты на такие важные темы. Не знаю, повлияет ли это на наши с мамой отношения, но я стала воспринимать ее по-другому. Я надеюсь, что после прочтения в ком-нибудь еще возникнет мысль: «Может, стоит что-то поменять в стране?».

А уж поменяете ли вы что-нибудь, или нет — это дело ваше.

Мира Янсма, ученица 9 класса, 15 лет

Союз нерушимый

Громкоговоритель над входом на Черкизовский рынок внятно приглашает «москвичей и жителей нашего города» пройти в пятый контейнер шестой линии рынка «АСТ». В контейнере демонстрируют последние модели обуви Salamander, «коллекция — зима». Замерзшие до полусмерти щуплые вьетнамцы и внушительные азербайджанцы чужой обувью не интересуются — свое бы продать. Прошлый год выдался неурожайным, и «жители нашего города» с тоской хватают за полу вальяжных покупателей; бывший обитатель города Ханоя, а ныне обитатель однокомнатной халупы на улице Хабаровской по имени Хан нервно курит сигарету, пытаясь объяснить двум капризным девицам, что «черные бриджи есть, но вот баталов — нет».

«Баталы — это великан! Большие размеры на хороших женщин», — поясняет мне Хан уважительно. Его интересует, всегда ли я жила в Москве. «Да, всегда». — «А я раньше — в была-лучше». Что ж, раньше и правда было лучше, кто спорит? «В Минска жил. В была лучше». В Белоруссии! В Белоруссии Хан учился, затем переехал в Москву, пять лет работал «на прессу» завода ЗИЛ, а потом встал к рыночному станку, и теперь контейнер на рынке «АСТ» (один из многочисленных рынков, входящих в состав Черкизовского комплекса) — его, Хана, постоянное место работы. Очень холодно, Хан смешно топочет ножками по покрытому истертым паласом полу контейнера. Но «водка нельзя никак и обогреватель никак нельзя, от водки глупый будешь, а за обогреватель оштрафуют сильно»: над первым этажом контейнера есть чердачок с пестрым барахлом — бриджи, блестки, «баталы», и вся эта халабуда сгорит к едрене фене. Хану тогда и работать негде будет, и ночевать — когда сил доехать на улицу Хабаровскую нет. А от водки дуреют — вон Вася из контейнера напротив вчера перебрал, потерял телефон, упал в проход между торговыми рядами и сегодня стоит ни жив, ни мертв. Он уже пробовал поправить здоровье дошираком, чаем с молоком и «Дюшесом» из горла, но ничего не помогает, и теперь он стоит в своем контейнере, вяло скалясь мучнистым белым лицом, похожий на гигантского опарыша, и переругивается с Ханом: «Ты, б… тараканчик!» — «А ты сама — алкоголик!».

Черкизовский рынок огромен, его не зря называют государством в государстве; внутри действуют едва ли не десять полноценных рынков, входящих в структуры четырех обществ с ограниченной ответственностью. Это до сих пор — крупнейшая торговая база России. Каждый день здесь бывает больше миллиона человек, доход же торговцев в докризисные времена составлял, по самым скромным подсчетам, порядка миллиона долларов ежедневно. Стоимость аренды торговой точки, по словам хозяев контейнеров, составляет от одной до четырех с половиной тысяч долларов ежемесячно, и эта сумма платится непосредственно арендодателю. Еще 58 тысяч рублей в месяц платится непосредственно администрации рынка. Работают же здесь едва ли не все национальности бывшего СССР и прилегающих областей, причем русские — в абсолютном меньшинстве: их, по словам самих торговцев, процентов десять от общего числа. Поэтому все важные рыночные объявления транслируются на русском и китайском языках; раньше к ним добавляли вьетнамский и азербайджанский, но китайский все-таки победил.

Этнический компот не каждому по вкусу — это место ненавидят жители близлежащих домов, и обитатели московского района Гольяново не рискнут в одиночестве любоваться луной и тусклыми московскими звездами: на Черкизовском рынке случаются грабежи и драки, территория его внушительна, и желающих праздно пошататься в его непосредственной или опосредованной близости нет. «Там же сложная территория», — говорит Залина Мусавиева, начальник пресс-службы при УФМС города Москвы, которой по штату положено быть отважной. Раз в квартал они с милицией ловят на Черкизовском нелегалов, но задерживают немногих: «По закону хозяин контейнера должен платить штраф в размере 800 000 р. за каждого работника без регистрации — ему проще заплатить 1000 р. за разрешение на работу, чем подпадать под штрафные санкции». Но, может быть, нелегалы во время проверок прячутся? Или даже разбегаются?

«Бегут, конечно, — говорит Залина. — Мы даже видим, как они от нас бегут. Кого успеваем, тех и ловим. Все же, согласитесь, разбежаться не могут».

Бача в голову

Во время одной из проверок продавщица Люба, женщина с волосами цвета дикой вишни, лет 50-ти на вид, отсиживалась в туалете бассейна, расположенного на территории рынка «Новая Евразия». Никаких официальных бумаг у нее не было. Уроженка Оренбурга, она с самого основания Черкизовского рынка (то есть с 1991 года) ездила сюда закупать оптовый товар. В один прекрасный день 2007 года ее, беременную, как в плохом романе, бросил муж. В детали Люба не вдается, но понятно одно: едва родив ребенка, Люба решила на попутках добираться до Москвы. Основную часть дороги проделала на грузовике «Почта России». «Я водителю сказала: „Секс мне, пожалуйста, не предлагайте, а денег у меня все равно нет“».

Ее довезли в сохранности до единственного места, которое она знала в Москве помимо Красной площади, — Черкизовского рынка. Там на стоянке автобусов дальнего следования возле рынка «Евразия», расположенной недалеко от пруда с трогательным названием Серебряно-Виноградный, одна из женщин, приехавших за оптом из Нальчика, помогла Любе с работой. Любовь стояла «на обуви у азербайджанцев», и жить ей было категорически негде. Получив за первый день работы гонорар в 600 р. (средний по рыночным меркам, где дневной максимум для продавца составляет 5000, а черный минимум — 200 р.), Люба пошла искать комнату. И нашла ее прямо тут, на рынке. На вопрос, где именно находилась ее комната, Люба мнется и жмется, говорит только, что это было на втором этаже вьетнамского кафе. На рынке их несколько, но отличаются они только качеством еды: где именно приютили Любу, не так уж важно.

В халабуде, которую нашла Люба, вповалку спали 20 человек — в одной комнате, без душа. За душем надо было идти в бассейн на территории «Новой Евразии». Хозяева душа, вьетнамцы, «за помыв» просили 50 р. За свои 20 сантиметров на полу Люба платила ровно 3000 р. в месяц; из-за гулявших по полу сквозняков вот уже полтора года ее мучает кашель. Она часто меняла место работы: полгода торговала обувью на одном месте, полгода — на другом. Когда людей с ходу берут на место продавца, то это, считает Люба, очень плохой знак. Это значит, что в контейнере или поставщик некачественный, или товар плохо расходится. На этом месте ничего не заработаешь.

Черкизовский торгует буквально всем, что только можно вообразить, — от шуб до бюстгальтеров и от дешевого тофу до свежайшего пак-чоя.

Вообще заработок на Черкизовском — штука сезонная. Лучше всего идут дела в конце лета, «когда детей в школу собирают», весной — «когда народ раздевается», и в мороз — когда спешно одевается. Основная часть выручки приходится на промежуток между шестью и девятью часами утра, когда по рыночным проходам — они же линии — бодро семенят оптовики с клетчатыми баулами. Когда Люба в первый раз приехала на Черкизон за товаром, ей показалось, что это просто огромная свалка. На этой свалке, однако, свои законы и правила: Черкизон — это государство в государстве, и это чувствуют здесь все.

Одно из правил, если верить Любе, такое: чем краше продавец, тем богаче хозяин; нужно жить с ним и работать на него днем и ночью. Второе правило: вывешивать лучший товар подальше от входа в контейнер, чтобы конкуренты не увидали. Третье: если покупатель забыл сдачу, догнать его и отдать. Четвертое: не называть туалет туалетом, а только — Домом культуры. Последнее правило звучит так: таджикский рыночный грузчик-бача (ударение на последний слог, означает «молодой человек») никогда не вывезет по доброй воле тележку с купленным оптовиком товаром за территорию рынка. Все подходы к рынку контролируются постами милиции, и если таджик без разрешения на работу сунется с рынка «на волю», то это удовольствие обойдется ему в 1000 р. Внутрь же милиция, как утверждают обитатели рынка, практически не заходит. Впрочем, грузчики-бача с рынка уходить особенно не хотят: низшая рыночная каста, они получают 15 000—20 000 р. в месяц; самые бедные из них, говорят на рынке, ночуют в рыночных сортирах, кто позажиточнее — за дополнительные деньги дежурят в контейнерах, оберегая чужое добро. А под вечер, перед закрытием рынка, бача практикуют занятия странным видом спорта — перекидывают друг другу липкий мяч, сделанный из содранного с коробок скотча. Невысокого роста, но очень вспыльчивые бача охотно лезут в драку, и их так же охотно бьют.

Решив обеспечить свой народ необходимой защитой, для нужд бача консульство Таджикистана открыло дополнительный пункт рядом с Черкизовским рынком. В ожидании защитников флегматичные таджики сидят на корточках перед закрытой дверью со вставкой из плексигласа; внутри — стол, покрытый занавеской. Прождать можно несколько часов. В самом таджикском консульстве про пункт на Черкизовском рынке отвечают уклончиво, с вопроса «А вам зачем? Визу мы там не выдаем».

Уловка-22

Таджикские бюрократы солидарны с российскими — последние тоже не любят вопросов об этом громадном куске столичной земли, дислоцированном между метро «Партизанская», «Щелковская» и «Черкизовская». Не так давно репортер Андрей Лошак пытался снять документальный фильм о местных диаспоральных нравах и быте; разработка проекта продлилась четыре месяца и не привела к хоть сколько-нибудь ощутимым результатам. Никто из арендаторов не согласился пустить к себе съемочную группу, никто из владельцев не пошел на контакт, дважды продюсеров очень вежливо выпроваживала за территорию рынка местная охрана. Ситуация нисколько не изменилась — владельцы пришлых не любят.

Формально ситуация владения рыночным пространством такова: четыре общества с ограниченной ответственностью — ООО «Фирма Илиев», ООО «КБФ-АСТ», ООО «Вернисаж в Измайлово» и ООО «Трэйдикс „Ярмарка Сиреневая"» — арендуют под рынки землю у РГУФКСиТа, то есть у Российского государственного университета физической культуры, спорта и туризма. Тем не менее разрешить проход прессе на территорию рынка администрация РГУФКСиТа не может и отсылает испрашивать позволения непосредственно у самих арендаторов. По тому же адресу направляют и в московском Департаменте потребительского рынка и услуг; и несмотря на то, что руководитель самого департамента пообещал москвичам вскорости закрыть Черкизовский рынок, до сих пор не слишком понятно, когда именно совершится эта процедура. Если верить полученному «БГ» официальному ответу, рынки подлежат закрытию с 1 января 2010 года — на их месте задуманы жилой комплекс, школы, детские сады, библиотеки и проч. Но абсолютно идентичные постановления принимались неоднократно: решением московского правительства часть рынка должна была исчезнуть аж в 2003 году — здесь собирались строить коммерческое жилье. Специально созданная комиссия при префектуре ВАО приняла решение о сносе ряда незаконно построенных зданий. Но снос был отложен на неопределенное время. За шесть лет Черкизовский рынок четыре раза горел: в 2001-м рядом с «Новой Евразией» загорелся автобус с челноками из Краснодара (14 человек сгорели заживо, поскольку все проходы в автобусе и подходы к окнам были завалены клетчатыми баулами), в 2006 году здесь был теракт, после которого задержали более сотни торговцев-нелегалов, но закрытие Черкизона по-прежнему откладывается.

Дружба народов

Ольга, продавщица на Сиреневой ярмарке, больше всего любит кавказскую кухню. К восточной еде ее приохотил друг, азербайджанец Тахир. Они живут вместе уже шесть лет: Тахир арендует у владельцев контейнер, в котором не без аккуратности развешаны кожаные куртки с воротниками из волчьего меха, Ольга их с переменным успехом продает. Одна из многочисленных интернациональных пар рынка, Оля и Тахир относятся друг к другу трогательно: Тахир, беженец из Нагорного Карабаха, называет ее Олечки-любимые, она его — Тархун. Несмотря на то, что заведений кавказской кухни на территории Черкизовского рынка как минимум десять, Ольга с Тахиром предпочитают кафе «Люля-кебаб», расположенное напротив входа на рынок «Щебенка». В кафе — бордовые занавески, отгораживающие от основного зала столики с серьезными восточными мужчинами в кепках из стриженой норки. Местный шашлычник Мустафа — приятель Тахира, поэтому, говорит Ольга, «старого мяса нам не подадут». Вообще, и это удивительно, в любом из многочисленных заведений рыночного общепита, будь то кафе «Душанбе» или ресторан «Менора», кормят гарантированно вкусно. И дешево — «в три раза дешевле, чем в вашем городе», довольно поясняет Ольга.

Ольгу, 28-летнюю уроженку Пензы, в 2001 году перетащил в Москву брат Юрий, «прирожденный бизнесмен и оратор». Вместе они снимали комнату, вместе вывезли из Пензы маму, которая через год после переезда умерла от инсульта. Юрий устроился работать в строительную компанию, а Ольга пошла на рынок: она любит работать с людьми, не выносит офисы, и ей, считай, повезло, общения у Ольги через край. Она ходит к знакомым девочкам в соседний контейнер и покупает кофточки с пылу с жару из самой Турции; периодически, когда хочется чего-нибудь экстравагантного, она идет в контейнер № 9 по линии «Г» на Сиреневой ярмарке. Это и вправду удивительная точка: за смешные деньги здесь продают одежду Max Azria, сумки Paul Smith, ботильоны Stella McCartney, сапожки UGGS и Dsquared2.

«Подделка?» — осторожно спрашиваю я продавца Гену, родившегося лет 30 назад в городе Киеве и блестяще знающего, помимо прочего, турецкий язык. «Нет, — отвечает Гена, чья внешность не вызвала бы опасений у самого строгого клубного фейсконтроля. — Мы просто со стоков нераспроданное привозим. Вот и сертификаты все есть». Впрочем, сертификаты, как утверждают завсегдатаи рынка, можно купить прямо на рынке — ходит по рынку некая «баба Маша с айфоном» и продает. Но вся развешанная в контейнере одежда выглядит вполне убедительно. Ольга, например, купила здесь шапку Masha Tsigal и страшно ей рада — не мерзнет в отличие от своего приятеля Раджи, продавца дубленок. Раджа, уроженец Джайпура и бывший житель Баку, пытается, по его словам, «отмахаться от холода монетницей». Монетница — это самодельный кастет, обмотанный липкой лентой металлический кирпичик, набитый мелочью. Без него Раджа за территорию рынка старается не выходить — а если скинхеды нападут? На рынке Радже как-то спокойнее — хотя человек он смелый и даже служил в Афганистане. Тем не менее ни он, ни Ольга, ни Тахир толком не знают, чего ждать от Города — так обитатели рынка называют ту Москву, которая не входит в зону Черкизона.

«А если заболеешь, то куда идти?» — спрашиваю я. «А вот сюда», — говорит Ольга и ведет меня в крытую галерею, расположенную между первой линией Сиреневой ярмарки и заправкой BP. Здесь имеются кабинеты азербайджанских и вьетнамских зубных врачей: вырвать зуб — 300 р., поставить пломбу — 500 р. Рядом дверь с надписью «Татуаж», неподалеку, над китайскими продуктовыми рядами, принимает гинеколог Мадина. А по соседству — кабинет, дверь которого украшена блестящей фольгой и огромной надписью: «Доктор Пиявка лечит все». Пиявкам Ольга не доверяет, но зубы здесь лечила — «и очень хорошо все сделали». Тахир же всей традиционной медицине предпочитает массаж.

Массажистки, как правило, китаянки: час стоит 500 р., полчаса — 300. Ольга морщит нос — ей не нравится мысль, что Тахир делает «полный массаж» и к тому же делает на Вонючке, как здесь называют вьетнамские продуктовые ряды. По наводке Тахира я иду попробовать массаж на себе — на линию 15 крытой галереи Сиреневой ярмарки. Китаянка Мэй, которую на рынке зовут просто Катя, ловко массирует мне голову тощими кулачками и пытается болтать на ломаном русском. У нее нет мужа, а маленький сын остался с бабушкой в Китае. Мэй смешлива и, судя по всему, любопытна: ее очень интересует, есть ли у меня муж и работаю ли я на рынке. Нет, Катя, не работаю. И никогда бы не хотела.

Вавилон

По утверждениям Раджи, на рынке работают люди как минимум двенадцати национальностей: вьетнамцы, корейцы, индусы, афганцы, азербайджанцы, уйгуры, украинцы, горские евреи, турки, таджики, узбеки, ну и русские. Понять друг друга им нелегко, и они не очень пытаются; диаспоры живут на рынке обособленно. Но поскольку это единственное место в городе, где можно получить за копейки миску вьетнамского сказочного супа фо-бо и помассировать голову как снаружи, так и изнутри, по выходным на Черкизон стекается московская богема. Новички идут с опаской, обычно — со знающим человеком.

Самый известный из столичных проводников — китаист Арсений Попов. Высокий, поджарый, свободно знающий китайский, он тащит за собой толпу народа по рядам живописного ориентального продуктового рынка, вход в который начинается сразу за кафе «Каспий». Москвичи, пришедшие в гости к «жителям нашего города», покупают пучки лимонной травы, с опаской смотрят на увязанных в букеты голенастых кур и пытаются понять, что именно запаковано в украшенные иероглифами банки, коробки и пакетики. Травят байки: «Говорят, девушка Х. пришла домой, открыла сумку, а там — собачья лапка!». Затем все отправляются есть китайское фондю — оно же «китайский самовар», оно же хого — в ресторан «Солнце»: кидают в поставленные на плитки кастрюли с острым бульоном соевые ростки, тонко порезанное мясо, кальмары, креветки, стеклянную лапшу и грибы. Здесь кормят аутентичной, вкусной, дешевой — в общем, настоящей китайской кухней. В отдельных кабинетах пищит и рычит караоке.

Старшую официантку «Солнца» зовут Чжан Ли, она родилась в провинции Цзилинь на северо-востоке Китая 42 года назад и вот уже четыре года работает на рынке. У нее нет детей, нет мужа, и не совсем понятно, есть ли у нее родители. На вопрос, где она живет, Чжан Ли неловко разводит руками и говорит: «Ну… здесь». «Скорее всего, в ресторане спит», — поясняет Арсений. Ради развлечения Чжан Ли иногда ездит в город поесть еды в «Макдоналдсе» и гуляет с подружками по улицам. Китаянки, поясняет Чжан Ли, поодиночке никогда не ходят, а передвигаются по Москве исключительно толпой. Иногда рыночные торговцы ходят друг к другу в гости: основная масса китайских заведений расположена на втором этаже первой линии рынка «Евразия» — там есть кафе, ателье, где за 50 р. можно погладить (или укоротить) брюки, массажные салоны. «Здешние китайцы, — говорит Сеня, — народ трудовой и суровый. Готовы ради 200–300 долларов в месяц рисковать жизнью и здоровьем. Я неделю назад проходил по продуктовому рынку перед закрытием, и человек 600 таджиков и китайцев кидались друг в друга камнями. Довольно страшное зрелище».

Рыночные вьетнамцы в драках не замешаны: поставщик товара в контейнеры рынка «АСТ» и Ле Хай Фонг, представитель компании «Тхань-Лонг», которого все называют Федей, утверждает, что вьетнамцы — люди очень тихие, трудолюбивые, «им бы денег заработать — и все». Сам Фонг называет себя «государственным человеком», и поскольку по-русски Федя говорит с большой натяжкой, я не очень понимаю, в чем, собственно, состоят его государственные обязанности. Но у него есть на рынке собственный офис (с табличкой «Инженер» и рядом — «Плотник»), а живет он в отдельной московской квартире, что само по себе показатель солидного статуса. Обычно же вьетнамские рыночные продавцы живут в местной общаге на Сиреневой ярмарке или в общежитиях близ метро «Щелковская» и «Улица Подбельского». Фонг — человек занятой и проводит на рынке две недели в месяц. Прочее время коротает в Ханое, где живет его жена, русская девушка Катя, и сын Гриша.

По рынку меня водит его приятель Хуан, знающий по-русски ровно два слова. Он бежит между рядами с барахлом, приговаривая: «Вьетнама — тама!». «Вьетнамой» оказывается крытая галерея 19-й линии рынка «Евразия», где есть магазины вьетнамских пряностей, магазины подержанных сотовых телефонов и кафе за занавеской из бамбуковых палочек; ловко выхлебывая из мисочек суп фо и запивая зеленым чаем, вьетнамцы, или, как их называют на рынке, «тараканчики», болтают по телефону и страшно много курят. Курят, как правило, Parliament Lights, а всем телефонам предпочитают аппараты Nokia.

Бог простит

Федя предпочитает есть не у соотечественников, а в арабском шалмане без названия на втором этаже комплекса «Чайка-2», где грустный араб с тревожными глазами, не понимающий ни слова по-русски, отведет вас на кухню, чтобы вы могли ткнуть пальцем в разложенные на полках припасы и расставленные на полу кастрюли. Еда здесь отменная, главное — не растеряться, когда в урочный час мужчины с окладистыми усами разом бросят играть в нарды, достанут из-под столиков коврики и начнут молиться, глядя на невидимое за торговыми павильонами солнце.

На рынке нет храмов и нет мечетей: православные ходят в церковь на Сиреневом бульваре, а мусульмане отправляют свои религиозные нужды там, где застанет надобность, — в контейнере, в проходе, в кабинете зубного врача. Или в кафе. Но зато на рынке есть синагога — официальный молельный зал, открытый в трибунах местного стадиона (он же ФОП, то есть физкультурно-оздоровительное предприятие) 6 июня 1997 года. Главный раввин общины горских евреев Анар к синагоге на рынке относится скептически: «Рынок и молитва — вещи несовместимые. В одном месте священные книги, а кругом — торговля. К тому же на рынке религиозный еврей никак не сможет соблюсти Шаббат: все-таки суббота на Черкизовском — самый базарный день». Но раввин синагоги при Черкизовском рынке Марк Александрович Пинхасов с Анаром не согласен: «Десять лет назад обычный горский еврей не мог спокойно доехать почитать кадиш — ему пришлось бы ехать в синагогу на Архипова, рискуя быть избитым и ограбленным».

Молельный зал создали, как говорит Пинхасов, еще и потому, что «Черкизовский рынок — это компактное поселение горских евреев». Синагога занимает две комнаты, на подступах к которым сидит охранник и имеется рамка-металлоискатель, внутри — все что полагается: семисвечная менора, Тора, связки талесов (необходимой для моления одежды). Самая распространенная проблема, с которой сталкивается Пинхасов, — смешанные браки: «Часто приходят горские евреи, решившие жениться на православных. Я им объясняю, что переводом в иудейство занимаюсь не я лично, а раввинатский суд». Но веяния эти Пинхасов не одобряет: «Возьмем, к примеру, парня из Баку. Он всю жизнь привык есть долму, а женится на украинке! Что ж ему теперь — всю жизнь борщ кушать?! Браки должны заключаться только между горскими евреями, желательно — выходцами из одной области». Инициировали создание синагоги на рынке тамошние горские евреи, на протяжении долгих лет синагогу поддерживает старейшина общины — Савелий Бинсионович Илиев. «Но мой хозяин не он, — отвечает на мой вопрос Пинхасов. — Мой хозяин — Всевышний». Разрешение же на создание синагоги в свое время дал бизнесмен и князь Сергей Васильевич Корниенко, прежний хозяин территории ФОП; по словам Пинхасова, «князь — серьезный, богобоязненный человек и в прессе почем зря светиться не любит».

Синагога в Измайлове закрыта по субботам, хотя, признается Пинхасов, «сейчас все наши торговцы в этот день работают. А как я могу им запретить?! Это их „гешефт“, то есть дело, их „парнаса“, она же — работа. Как же им без парнасы жить?!». Раньше на рынке действовало следующее правило: по соглашению главы раввинатского суда Пинхаса Гольшмидта с владельцем территории князем Корниенко еврейская община покупала на субботу всю свою территорию, то есть территорию ФОП, и закрывала ее, дабы евреи не нарушали законов Шаббата. Право это было куплено общиной за один доллар США.

Дети подземелья

Окна синагоги глядят на отреставрированный бункер Сталина, о существовании которого не подозревает практически никто из контейнерных обитателей Черкизовского рынка. Его площадь составляет 100 тысяч квадратных метров, а вход — это скромная и незаметная синяя дверь на территории ФОП «Измайлово». Над бункером — вход на вещевой рынок и несколько киосков с лепешками и самсой. Внутри — зал заседаний с круглым столом, столовая, кабинет Сталина и его же спальня, куда, впрочем, никого не пускают. Не пускают просто так и в сам бункер — только с экскурсиями: два раза в месяц послушные туристы спускаются внутрь, слушают историю СССР и пишут потом в книге посещений «Уау! Круто!» и «Сталин — гений». На Черкизон они глядят с опаской. «Ничего там не ешьте!» — предупреждают гиды.

Подземелье было обнаружено случайно: при строительстве рынка искали место под овощехранилище — и наткнулись на громадное пространство с разветвленной сетью полузасыпанных тоннелей, ведущих от территории рынка сквозь район Измайлово к построенной перед войной секретной линии «Метро-2». Затем в архиве Минобороны были найдены чертежи, из которых стало ясно, что найдено не что-нибудь, а рабочий бункер вождя, втайне построенный в 1933-м под прикрытием строительства стадиона «Сталинец». После смерти Сталина (он был здесь всего дважды) бункер стал секретным объектом, а в середине 1980-х был продан князю Корниенко вместе со всей территорией ФОП «Измайлово», с тем чтобы, в конце концов, стать филиалом музея Вооруженных Сил и прибежищем диковатых корпоративных вечеринок с Хором Александрова вместо диджея. Это, однако же, по-прежнему самая тайная, самая скрытая точка и без того не любящего любопытных Черкизона. Не то место силы, не то живое подтверждение тому, что самое ценное в мире всегда спрятано подальше от посторонних глаз. Черкизон, бестолковое на первый взгляд переплетение немытых рыночных галерей, контейнеров, лавочек и ресторанчиков, не стремится никому понравиться — но тех, кто подсел, отчего-то тянет сюда снова и снова.

Дикое поле

Исчезнет ли он в этом году, или в следующем, или вообще когда-нибудь — этот город в городе, напоминающий разом арабскую медину и средневековую крепость, нуждающийся в существовании Москвы гораздо меньше, чем Москва в нем? Точного ответа на этот вопрос не знает, наверное, никто, кроме двух людей, имеющих непосредственное отношение к Черкизовскому рынку.

Основной долей Черкизовского владеют группа компаний «АСТ» и фирма «Илиев». «АСТ» возглавляет 53-летний горский еврей, уроженец Баку Тельман Марданович Исмаилов (76-е место в списке Forbes 2006 года), фирма «Илиев» — детище другого горского еврея, Зараха Бинсионовича Илиева (68-е место в том же списке). Входящая в группу «АСТ» компания «КБФ-АСТ» арендует большую часть из 72 гектаров «торговой земли» рынка. Группе также принадлежат в числе прочего ресторан «Прага», здание Военторга (как в целом, так и в сломанном виде) и участок земли на пересечении Воздвиженки и Никитского бульвара. Интересы группы весьма обширны — «АСТ» занимается гостиничным, строительным, издательским, ресторанным, охранным и ювелирным бизнесом, ежегодный ее оборот — около двух млрд долларов, а принадлежит она в равных долях самому Исмаилову, двум его сыновьям и племяннику. Фирма «Илиев» управляет 15 гектарами территории; среди активов ее основателя Зараха Илиева — торговый центр «Европейский», гостиница «Украина» и мебельный центр «Гранд» в Химках.

Люди сугубо непубличные, ни Исмаилов, ни Илиев практически никогда не общаются с прессой — Зарах Илиев категорически отказывает в интервью, а Тельман Исмаилов сделал исключение лишь однажды — для газеты «Ведомости». Получить комментарий от администрации рынка по поводу вероятной реконструкции невозможно, дальше секретарши «КБФ-АСТ» дело не идет: «Причем тут мы?! Звоните в мэрию!». Но в то, что Черкизовский рынок когда-нибудь закроют, не верит никто из местных контейнерных торговцев: «Кому же хочется столько денег потерять?!».

Случайно мне удалось увидеть своеобразный хит Черкизовского рынка — запись съемки 50-летия Тельмана Исмаилова в зале торжеств «Сафиса». Там много интересного: икра на золоте и бриллианты на запястьях, официанты в леопардовых шкурах и покорные чернокудрые женщины подле осанистых мужчин с сигарами; есть поющий здравицу Тельману Мардановичу весь цвет российской поп-сцены и вторящие им актеры «Ленкома»; есть выступление старенького Джеймса Брауна и Дженнифер Лопес, мурлыкающая «Happy Birthday, Dear Thelman!» в презентованный ей самим Исмаиловым золотой микрофон. А первый тост в честь юбиляра произносит мэр Москвы Юрий Михайлович Лужков. Назвав юбилей Тельмана Мардановича главным праздником в году, Лужков продолжает: «С Тельманом Исмаиловым мы идем по жизни и наслаждаемся этой дружбой».

Черкизовский рынок еще постоит. Мы же с вами взрослые люди.

2009 год

Как это делают в Дивееве

Про село Дивеево я услышала в мае 2011 года, когда занялась материалом об исчезнувших людях, следов которых так и не нашли.

Четыре года назад, при невыясненных обстоятельствах, бесследно, внезапно и необъяснимо пропала жительница села Дивеево 27-летняя Виктория Краснощек, администратор местной гостиницы «Московская».

Виктория так и не нашлась.

Ее родители по-прежнему живут в этом селе: бывшие одесситы, они вместе с дочерью переехали в Дивеево «за благодатью и спокойной жизнью».

Но, показалось мне, спокойная жизнь — это не про Дивеево.

Я помню, что отец Виктории, Владимир Краснощек, показывая мне дом, сказал: «Вы не смотрите, что дом у нас внутри хороший, а снаружи — так себе, это чтобы соседи не завидовали». И добавил, что у них четыре года назад собаку убили, «отравленную кость подкинули».

И я решила приехать в Дивеево еще раз.

Палата № 6 всероссийского масштаба

По примерным оценкам, около половины восьмитысячного населения Дивеева — приезжие, перебравшиеся в село исключительно из религиозных соображений: в Дивееве расположен самый большой в Европе женский монастырь, в котором обитает больше 400 насельниц. В Дивееве семь церквей и пять святых источников, туда ежедневно направляется множество паломников, которые едут на автобусах из Набережных Челнов, Казани, Москвы и Санкт-Петербурга. Некоторые из них ездят в Дивеево годами, а потом строят в селе собственный дом.

В монастыре хранятся мощи самого почитаемого в России святого, преподобного Серафима Саровского, считающегося, помимо прочего, покровителем российского ядерного щита. Перед ракой с мощами святого паломники стоят по многу часов. Плачут. По их собственным уверениям, излечиваются от болезней.

Дивеево, считают паломники, — это благодать.

Это село похоже на место, где с человеком никогда ничего плохого случиться не может. Тихие улицы. Парки. Золотые купола, куда ни глянь. На центральной улице огромный щит с изображением строгого Серафима Саровского и надписью: «Преподобный отче Серафиме, моли Бога о нас».

Основная достопримечательность села, Серафимо-Дивеевский монастырь, почитается как четвертый (после Иверии, Афона и Киево-Печерской лавры) «земной Удел Пресвятой Богородицы». Он возник во второй половине XVIII века по инициативе рязанской помещицы Агафьи Семеновны Мельгуновой, и его покровителем стал Серафим Саровский.

После революции монастырь был зарегистрирован как трудовая артель и продолжал действовать, но в 1927 году — закрыт. Его восстановление началось в 1989-м, после образования в Дивееве церковной общины. Особый размах ремонтно-восстановительные работы приобрели в 2003-м, накануне празднования 100-летия прославления преподобного Серафима Саровского в лике святых: в Дивееве отремонтировали соборы и провели перепланировку монастырской территории. Женя, сельский таксист и экскурсовод, прекрасно помнит, как это происходило: «Сначала весь центр перегородили железным забором. Был у нас парк Победы — пусть это был небольшой сквер, но село-то маленькое, хоть какой-никакой, но парк, чистенький, зеленый. Туда десятилетиями люди приходили на День Победы и вечерами на лавочках посидеть. Раз — забором огородили и сказали, что это теперь монастырская территория. Была у нас хоккейная коробка, я в ней на коньках научился кататься, в хоккей играл. В 2000 году и эту коробку оттяпали: монастырь расширил свой забор, а „хоккейка“ осталась внутри. Понятно, что там теперь цветник, но нам не нужен был этот цветник, нам хотелось на коньках кататься. Был Дом культуры. Хороший, по нашим меркам, ДК. Концертный зал на 500 мест, вполне современный, не хуже, чем в Арзамасе. Кинозал был, спектакли ставили, дискотеки проводили. Несколько лет назад хоп — монастырь отобрал, трапезная там. Куда молодежи податься?! Мы раньше собирались возле школы, там был шикарный спортивный городок. Кто на гитаре тренькает, кто качается на тренажерах. Хороший турник был, брусья. А сейчас — монастырская больница. Молодежи делать нечего, и им ничего не остается, кроме как пиво и водку на автовокзале пить. Ни кинотеатра, ничего. Конечно, батюшку Серафима Саровского никто не отменял, но зачем же спортзал забирать?! К тому же стали приезжать какие-то левые типы, покупать дома. Мы здесь привыкли, что все свои, все друг друга знают, а тут начинают строиться, заборами огораживаться».

На автовокзале села Дивеево стоят несколько автобусов, из которых группами выходят паломники. Я приезжаю в Дивеево на праздник Святой Троицы, и автобусов перед утренней службой особенно много. По всему пути от автовокзала до монастыря — палатки, в которых продают иконы с изображением Богородицы и Серафима Саровского, статуэтки ангелов и головные платки.

Перед Казанским собором раскатывают зелено-белую ковровую дорожку. По ней идет священнослужитель в парадном облачении. Кто-то кричит: «Это владыка, владыка!». За владыкой — несколько монахинь. В руках одной из них фотоаппарат с неожиданно большим, профессиональным фотообъективом. «Вот видите, ничто человеческое им не чуждо», — комментирует паломница Ирина. Ирине на вид 50 лет. Ночь она ехала из Москвы в Дивеево на автобусе и заплатила за поездку две тысячи рублей. У Ирины крашеные волосы цвета «дикой вишни», а на голове — белый платок. В собор Ирина идти боится: она одета «нежелательно». То есть в брюках. Она чуть не плачет: «Я думала, нас перед службой в гостиницу отвезут, а нас — сразу сюда. Я в автобусе переодеться не смогла: все толкались, торопились». Ирину можно понять. Впервые попробовав пройти по селу Дивеево в коротких брюках и с сигаретой, я наткнулась на жесткий отпор от пожилой женщины в платке:

— Вот вроде и взрослая, а куришь и брюки неправильные носишь!

— В смысле?

— Брось сигарету и переоденься, манда!

И я иду переодеваться.

На входе в Казанский собор — толпа людей, не войти. Маленький мальчик дергает за руку рослого лысого: «Папа, папа, купи мне новый крестик!».

Вокруг главного здания монастыря, Казанского собора, — Святая Канавка, выкопанная сестрами монастыря в 1825 году. Преподобный Серафим говорил, что Канавка эта до небес высока и всегда будет стеной и защитой от Антихриста. «Кто Канавку эту с молитвой пройдет да полтораста „Богородиц" прочтет, тому все тут: и Афон, и Иерусалим, и Киев!»

Вдоль Святой Канавки медленно движется друг за другом цепочка людей. Все они шевелят губами, про себя читая молитву Богородице. Я с удивлением замечаю, что девушка передо мной идет вдоль Канавки без обуви. В тонких, с виду капроновых, колготках. Время — семь утра, холодно. Я обхожу девушку, чтобы посмотреть на ее лицо.

Оно светится от счастья.

Частный предприниматель Татьяна, переехавшая в Дивеево из Набережных Челнов, говорит, что «тут хорошо приживаются психически больные люди, которые ищут поддержки. Они знают, что их в монастыре накормят, напоят. Дьякон Андрей Кураев, личность в Москве знаменитая, назвал Дивеево „палатой номер 6 всероссийского масштаба". Это ведь о чем-то говорит, да? В итоге публика в селе самая разная: со всей России приезжают. Преступных элементов стало много: несколько лет назад пропала девочка, подросток. Мама сбилась с ног, ее искала. А потом девочку нашли в гараже, убитую».

Дивеевская криминальная хроника последних десяти лет состоит из происшествий предсказуемых: «На объездной дороге Дивеева водитель ВАЗ-21074 выехал на полосу встречного движения и столкнулся с ВАЗ-21043. В результате с переломами и ушибами в больницу попали 27-летний водитель ВАЗ-21043 и его ровесник водитель ВАЗ-21074. Две пассажирки автомашин, находившиеся в состоянии алкогольного опьянения, с сотрясением мозга и переломами, госпитализированы». Страшных: «Следственным отделом по Нижегородской области завершено расследование уголовного дела в отношении ранее судимого 29-летнего жителя города Елец Липецкой области. По версии следствия, ночью 18 января 2011 года ранее судимый злоумышленник, находясь в доме по ул. Садовой в селе Дивеево, похитил деньги в сумме 114 тысяч рублей, принадлежащие 84-летней квартирной хозяйке, а затем нанес дочери потерпевшей несколько ударов колуном по голове и скрылся с места преступления». Трагикомических: «Житель поселка Прибрежный Первомайского района Нижегородской области под видом паломника проник в собор, подошел к раке и кулаком разбил стекло, закрывающее мощи святого Серафима Саровского». А недавно, сказали мне в селе, еще одну собаку отравили — нищий, из мести, за то, что хозяева собаки ему подаяние не давали. Я пытаюсь выяснить, где теперь этот нищий: «Да он погиб. Вроде как паленой водки опился, или еще что бытовое».

Я иду по селу Дивеево. От земли до неба разносится мелодичный звон множества колоколов. На улицах продают емкости для воды из святых источников — их в селе пять, и четыре расположены на территории монастыря. Две женщины в ярких платьях и мужчина в серых бархатных брюках направляются к купальням — с одной стороны отделение «Для братии», с другой — «Для сестер». На входе объявление: «Громко не разговаривать, не сквернословить».

В пяти метрах от источника девочка лет 16-ти пинает колесо машины Mitsubishi Lancer с московскими номерами: «Б…, эти приезжие всегда без очереди лезут!».

Небеса обетованные

Приезжих в Дивееве действительно не любят: они, считают местные жители, отбирают у них рабочие места. Градообразующее предприятие села Дивеево — местная птицефабрика, дела у которой обстоят примерно так: в 2006 году группа компаний «Содружество», владелец Дивеевской птицефабрики, продала фабрику акционерному обществу «Нижегородский МЖК», то есть Нижегородскому масложировому комбинату. В 2009 году фабрика попросила кредит у Волго-Вятского банка Сбербанка России в размере 57 миллионов рублей — на модернизацию. Сейчас, объясняет экскурсовод Женя, «рабочих мест мало, местные получают зарплату в десять тысяч максимум и держатся за эту работу зубами. Они, в массе своей, люди оседлые, к переездам непривычны, к тому же не религиозны, большие скептики. Честно сказать, им вся эта православная шумиха не особенно нужна: до пенсии бы спокойно доработать, и все». Но, чтобы получить лишние пару сотен рублей с туриста, местные водят группы по святым местам. Конечно, есть своя конкуренция. Женя говорит: «Был тут на меня наезд несколько месяцев назад. По телефону один местный сказал: „Не занимайся экскурсиями, а то у тебя будут неприятности, вплоть до лишения машины и здоровья"».

Несмотря на это, Женя продолжает заниматься экскурсиями. Пока. Три года, с 2006-го по 2008-й, Женя служил в Чечне. Ему было 25 лет, когда он понял, что ему все надоело: «Я жил в Дивееве, работы никакой не было, и мне стало очевидно, что я слишком часто начинаю водочку употреблять, тот же спирт. Я, конечно, на фан-фурики не собирал, но у меня так было: вечером напивался, с утра вставал с чугунной головой, к середине дня в себя приходил, потом опять бухал. А в один день пришел в военкомат в Дивееве и сказал: „Заберите меня, не могу больше". Кроме Чечни, других мест не было». Отслужив в Чечне, Женя поехал в Саратов, женился на женщине с ребенком и вернулся в село к родителям, потому что больше ехать было некуда.

Жена Жени тоже водит туристов по источникам и церквям: «Здесь это бизнес, конечно. И церковь — это бизнес. А приезжие сюда едут, потому что у нас — благодать. То есть если ты готов благодать почувствовать, то ты ее чувствуешь. Все чувствуют, кто готов». И все готовы? «Нууу…, — тянет Женя, — сюда ведь едут не обязательно богомольцы. Здесь рассадник, здесь можно скрыться. Едут же всякие разные бродяги, они говорят: „Мы веруем, а паспорт — выбросили". Тут женский монастырь, мужская сила нужна, бродяги живут при монастыре, жильем обеспечены, обеды-ужины в трапезной на халяву. А бродяги сегодня по монастырю трутся, а завтра хату выставляют. Им же бухать на что-то надо. Приходят в монастырь со скорбным лицом: „Дайте мне работу". Монастырю это выгодно: дешевая, практически бесплатная рабочая сила, работают за ночлег и еду. В общем, самый разный народ приезжает, свой жизненный уклад приносит в наше болото».

Свой удел

В 1997 году сибирячка Елена увидела по телевизору передачу о Дивееве. Через десять лет она переехала в село и приняла постриг. Елена — монахиня и учительница в сельской школе. В той передаче, вспоминает Елена, рассказывали о батюшке Серафиме, о Святой Канавке: «Мне тогда было 43 года, и я поняла, что святые — такие же люди, как мы, и они, оказывается, жили в России. Удивительно мне стало. Неужели все это действительно было? Через две недели после этой передачи был отпуск, и я решила, что поеду в Дивеево. Я знала, что автобусы в Дивеево идут с вокзала в Арзамасе. Приехала на вокзал. Спросила: „А продаются ли билеты?“. Мне сказали: „Да, есть“. Но даже когда я в автобус села, то все равно не верила и переспросила водителя, точно ли автобус в Дивеево идет».

Первым делом она пришла в монастырь и попросилась пожить в паломническом доме — «очень аскетичном, ветхом». Елена прожила в этом доме ровно три дня и до сих пор помнит, что ей все время хотелось есть: «Был Успенский пост, и я мучилась, голодала: в монастырской трапезной кормили скудно, овощами на воде. Полное отсутствие молочной пищи, которую я очень люблю. Я бежала из Дивеева и ела белую булку с такой жадностью, что у меня слюни текли, я ни слова не могла сказать».

Она говорит мне, что была уверена — в Дивеево никогда больше не вернется. Прошел месяц, и она поняла, что снова хочет сюда приехать. И она приехала. Паломником. Еще один раз. И еще. А потом у нее, «как у всех у нас, ненормальных, появилось страшное желание жить здесь. С этим невозможно совладать: ты хочешь жить при монастыре, чтобы больше никогда не видеть светскую жизнь». Несколько лет она работала на послушании: мыла в монастыре полы и посуду, помогала на кухне и в огородах. Потом устроилась на работу в местную школу и приняла тайный постриг в миру: «Как-то приехала к батюшке одному, прозорливому, очень крепкому. Мужа у меня нет, есть только семья дочери, и нужен был мне совет, как личную жизнь устроить. Батюшка мне сказал, что есть Божья воля принять постриг». После пострига она вышла на работу в школе, на нее стали смотреть косо и избегать общения. «Если ты сама с кем-то начинаешь разговаривать, то на тебя так глядят, как будто ты НЛО. У Господа сказано, „возлюби врагов своих“, но у местных настолько странное к нам отношение, что вот мы приехали, мы не такие». Слишком «православнутые»?

«Скажем так, — отвечает Елена, — непонятные. На работу, если специальных умений нет, тебя просто не возьмут. А даже если и скажут, чтобы ты приходил, то ты и сам у них работать не сможешь: сквернословие, местный народ совсем нево-церковленный. У местных безбожие настолько ярко выражено, казалось бы, в таком месте, а верят — мало. Ты здесь своя среди чужих и чужая среди своих. Сюда со всего мира люди едут, но местные вообще этого понимать не желают. Не хотят просвещаться, к Богу не приходят».

Может, я ошибаюсь, но некоторые поступки приезжих тоже выглядят, мягко говоря, странными. Четыре года назад более тысячи «новых переселенцев» отказывались менять советские паспорта на новые российские, утверждая, что в них содержится антихристианская символика. Начальник местного ЗАГСа, Нина Лисенкова, сказала, что среди местного населения таких отказников нет, все радикалы — люди пришлые, которые съезжаются сюда на постоянное место жительства не только со всей России, но и из-за границы. «Мне трудно сказать, верующие они или больные, извиняюсь за выражение», — сказала она. Одна из отказниц объясняла, что в российском паспорте «не так»: «Здесь антихристианская символика — вот шесть штук, шесть виньеток обозначают шестерки и внизу на виньеточке три шестерки. И змей, который обвивает землю и заглатывает свой хвост. Вот эти самые основные такие масонские знаки». Для тех, кто поменял свой паспорт, в Дивееве продаются специальные кожаные корочки с молитвой: «Да сокрушится под знаменем образа Креста Твоего вся супротивная сила». Молитва призвана обезвредить все шестерки.

Местные жители по праздникам собираются на центральной площади, и 12 июня, когда все церковные службы заканчиваются, с жадностью отмечают День села. Своего собственного села, в котором дети с криками прыгают на ярко-желтом батуте, а взрослые сидят за желтыми пластиковыми столиками, пьют водку под названием «Дамская шляпка» и закусывают жирным шашлыком по 100 рублей за 100 граммов. К моему столику подходит мужчина с золотыми зубами: «50 граммов „Шляпки“? Нет? А 150? Тоже нет?». Отходя, в сторону: «Вот зараза городская».

Паломников здесь нет. Молодежь стоит в очереди к кафе «Исток». Там предлагают организацию «банкетов, свадеб, поминальных обедов и бизнес-ланчей» и продают спиртное «на вынос». Две женщины в синих платьях и белых кокошниках залихватски поют частушки. Одна запевает: «К Кашпировскому поеду, установку получу, снова замуж захочу. Выйду замуж я когда, буду новая звезда». Вторая подхватывает: «Да какая ты звезда? Ах ты, старая… бабуся!». Зрители громко смеются.

За певицами — неизбежный гипсовый Ленин в натуральную величину. За Лениным — двухэтажный торговый центр, где продают дивеевские сувениры и китайский трикотаж. За трикотаж отвечает Алла, живущая в Дивееве всю свою жизнь. То есть 28 лет. Она считает, что в последнее время Дивеево стало хуже: появились злые люди, приезжие, скупили дома. «Раньше, — говорит Алла, — мы все знали друг друга и на улице приветствовали. А сейчас люди идут с агрессией, на них посмотришь, и страшно становится. Есть у нас соседи одни, они городские, не привыкли к сельским сожитиям, и то им не то, и это. Пройдет еще немножко времени, убудет все Дивеево, заселятся сюда иногородние. Ничего здесь не останется». Переезжать Алла не хочет, поскольку к городам «непривыкшая». С другой стороны, Алла боится отпускать из дома свою шестилетнюю дочь: «Года три-четыре назад в село стали приезжать освободившиеся из Мордовии, и я не знаю, почему их сюда допускают. Они, может, скажут, что хотят Богу молиться, а сколько потом происшествий на Канавке проходило! И ограбления, и поножовщина. Недавно женщину на Святой Канавке ножом пырнули: двое мужчин ее ножом вот так, сзади».

Мама Виктории Краснощек, Тольяна, на сельские праздники не ходит: она почти все время сидит дома и размещает на сайтах «Одноклассники» и «Вконтакте» фотографии пропавшей дочери. Она хочет продать дом и уехать — может быть, в Санкт-Петербург, а может, в Одессу, по которой скучает. Переехать Тольяна сможет только после того, как найдется Вика, и когда это произойдет, не совсем понятно: дело по розыску ее дочери официально закрыто. Некоторое время Вику искал частный детектив из Казани, который в разговоре признался: «Розыск девушки в местной милиции толком не вели, кинолога на место пропажи не присылали, а материалы дела никому не показывали. Она исчезла, и все. И это не первый ужасный случай в селе: там, например, заместитель начальника уголовного розыска подростка пристрелил».

Да, вспоминает Тольяна, был такой эпизод. Десять лет назад заместитель начальника уголовного розыска и по совместительству начальник службы безопасности в гостинице «Московская» Киселев Алексей погнался за подростком-мотоциклистом, нарушившим правила дорожного движения. Киселев решил выстрелить по колесам, но попал в мальчика. Дальше — отстранение от должности, суд, заключение, амнистия. Теперь Киселев, как и раньше, работает начальником службы безопасности все в той же гостинице «Московская». «А что тут странного? — переспрашивает меня одна из жительниц села. — Здесь же все местные друг с другом повязаны, все друг другу помогают».

Чужой монастырь

А приезжие продолжают переселяться в Дивеево. Екатерина приехала в село из Адлера вместе с подружкой монастырь посмотреть, пожить немножко, поучиться. Училась так: «Была на послушании в монастырском скиту, в деревеньке возле леса. Там очень тяжело, очень тяжелый труд. И коров доила, и кушать готовила. Надо было в полшестого утра встать, печку растопить, еду приготовить на 40 человек. Как вспомнишь эти кастрюли огромные! Сама их таскала, надорвалась. Сливаешь воду, помои, ведра таскаешь сама, все выливаешь, ходишь сама. На кухне работали по графику, два через два, но ты не отдыхаешь после дежурства, тебя направляют на огород, плюс к этому ты все время читаешь правила, молитвы, поклоны бьешь, в храм ходишь, все мы делали. А только сядешь, к тебе монахини подходят и говорят: „Ты чего отдыхаешь? Иди молись!“. Спали мы в скиту по несколько человек в одной комнате. Но я даже не знаю, почему домой не вернулась. Что-то понравилось, что-то тянет сюда необъяснимое. Ореол, что ли, вокруг батюшки Серафима».

Монахини уверенно ездят по сельским улицам на машинах, продают сувениры в киосках и стоят за стойкой местного паломнического центра. Натыкаясь на их строгий взгляд, понимаешь, почему девушки в Дивееве носят старомодные длинные юбки и кофты с длинными рукавами.

Монахини, поясняет Екатерина, сами пекут хлеб и сами следят за территорией. «А недавно при монастыре медицинский центр рядом со Святой Канавкой отстроили. Большое здание: говорят, туда завезена аппаратура самая новейшая», — добавляет она. Туда берут на реабилитацию после серьезных болезней. Лечат тоже монахини. Местные жители, по слухам, в этот медицинский центр не попадают и даже не знают, кого туда берут. Монастырь в Дивееве — это государство в государстве, законы там свои, и говорят про них — всякое.

Некто «Раб Божий Василий Портнов» в своем блоге пишет: «Свято-Троице-Серафимо-Дивеевский женский монастырь — это четвертый и последний удел Пресвятой Богородицы во Вселенной. Но что делают с ним, это просто дикость. Мы, как слепые котята, ничего не понимающие, позволяем осквернять великую святыню. Все телефонные переговоры в Дивееве прослушиваются ежесекундно. В женском монастыре матерные слова в среде рабочих как норма. Приезжих молодых мужчин, к примеру меня, просят помочь сестрам и заводят чуть ли не в кельи сестринские. Мне лично пришлось это испытать на себе, когда позвали чистить подсвечники в сестринском корпусе. Одному старику, читавшему акафист образу Пресвятой Богородицы „Воскрешающая Русь“, у Канавки заявили, что территория монастыря — это частная собственность, и выпроводили вон. Никогда ни монастыри, ни храмы не являлись и не являются частной собственностью кого-либо!!! Если человек нарушает благочестивый церковный порядок, это одно, тогда, разумеется, его нужно выпроводить. Но если на Канавке Пресвятой Богородицы, куда вход свободный, основанием для запрета чтения Акафиста является заявление, что монастырь — это частная собственность, то это обыкновенный бандитизм, захват монастыря, попытка сделать монастырь музейным культурно-развлекательным центром православия для туристов». Раб Василий утверждает, что среди покровителей монастыря — масоны.

При входе в Казанский собор висит мемориальная доска со списком фамилий покровителей, внесших неоценимую лепту в восстановление Дивеева. Среди них — Олег Дерипаска, владелец местной гостиницы «Московская», и глава «Росатома» Сергей Кириенко. За вклад в восстановление святынь Дивеева семь лет назад Кириенко удостоился ордена Серафима Саровского.

Но до полного восстановления святынь еще далеко: согласно недавней проверке Счетной палаты РФ, «по состоянию на 1 декабря 2010 года из 37 объектов недвижимого имущества, включенных в список памятников истории и культуры федерального значения села Дивеево, передано 26 объектов».

А это значит, что в скором времени монастырь получит еще одиннадцать объектов. Больше объектов — больше туристов, паломников и новообращенных переселенцев. Одна из местных жительниц подводит итог: «Мы будем бороться со всем этим, хотя приезжих не выгонишь, бесполезно это все. Они как заселяются, так и заземляются. Как парашютисты садятся».

Земля в Дивееве дорожает. Десант продолжается.

2011 год

Захотят — посадят

Обвиняемый в попытке свержения конституционного строя фермер Михаил Шляпников из деревни Колионово на собственном опыте доказывает, что здравоохранение, пожарная охрана и лесное хозяйство намного лучше работают без участия Минздрава, МЧС и Рослесхоза.

В 1988-м я окончил Плехановский институт, в 23 года работал во флагмане советской торговли — ГУМе. В то время соль и сигареты по талонам выдавали, на Красной площади торговали бананами и туфлями, так что у меня был неожиданно мощный старт. Наивный и детский случай. В ГУМ я пришел с улицы, сказал: «Хочу работать ревизором». Мне ответили: «В другой раз приходи». А я на самом деле поверил, что нужно зайти в другой раз. Вернулся, спрашиваю: «Где главный бухгалтер?» — «В отпуске». Я тогда сказал: «А вот она мне велела зайти, я на должность ревизора оформляюсь…». Ну, распоряжение главного бухгалтера ГУМа — закон. Так я и остался. В магазине, в основном, женщины работали, а я, как мужчина, занимался какими-то тугими делами — с Елисеевским магазином, с ОБХСС.

Карьера моя развивалась стремительно: где-то через пару лет я стал директором крупного магазина в Москве, а в марте 1991-го меня пригласили на работу в ЦК КПСС под указ Горбачева «О коммерциализации партийных средств». Это так называемое «золото партии». Я же был специалистом по внешнеэкономической деятельности. Работа строилась так: партийные средства, которые лежали на зарубежных валютных счетах, шли на приобретение товаров народного потребления, они привозились, продавались здесь за рубли, эти рубли переводились обратно в инвалюту, КПСС получала свою прибыль.

Я никогда не был убежденным коммунистом — книжки читал не революционные, а о бирже, курсе доллара и торговле. Знал только, что нужно служить, быть честным, кормить свою семью и как-то подниматься.

Все так и продолжалось до августа 1991 года. Потом начальника моего отдела в ЦК за ноги выбросили из окна его квартиры. И еще, кажется, двух человек так же убили: управделами и другого какого-то чиновника — я не помню, кого именно. В окно выбросили… Просто пришли люди в сером и убили тех, кто знал всю финансовую отчетность в ЦК КПСС: переворот 19 августа был злым и нечестным.

В начале 1990-х у меня уже был свой банк «Золотой век», при нем клуб одноименный и товарно-сырьевая биржа. Все этим занимались, глупо было этим не заниматься — у каждого оборотистого человека в то время был свой банк. Я знал систему внешней торговли, знал про конвертацию, был в курсе таможенных правил, поэтому мне было относительно легко. Первые деньги мы делали с внешнеторговых контрактов — была гигантская инфляция, рубль обесценивался ежедневно, а доллар, наоборот, фантастически рос. И ничего не надо было делать — сиди и обогащайся. Мы не участвовали в финансовых пирамидах. Мы занимались экспортом-импортом медицинского оборудования. В то время была огромная потребность в медико-диагностическом оборудовании, и я первым стал ввозить, например, томографы. Мне сложно давать оценку собственной деятельности, но у меня работало много народа, и все были довольны — высокая зарплата и хороший социальный пакет. Наша структура не зависела от государства — маленькое красивое царство. Для себя, для сотрудников, для окружения.

В 1995-м под Владимиром я попал в аварию: на обледенелой дороге занесло в ложбинку, не справился с управлением, перевернулся. Когда мне сделали рентген, оказалось, что позвоночник сломан.

И у меня началась новая жизнь.

В Москве операцию мне делать отказались. В Европе сказали, что я всю жизнь буду передвигаться на коляске. Мне был 31 год, маленькие дети и молодая жена. Я лежу, и у меня дикие боли. Бутылка водки на завтрак, бутылка — в обед, бутылка — на ужин. Через два года мне сделали операцию в травматологическом отделении горбольницы на улице Саляма Адиля. Врачи — золотые, только у них не было ни медикаментов, ни обезболивающих, ни шовного материала. У меня благодаря старым связям была возможность достать имплантаты-пластины, фиксирующие позвоночник… Но вы понимаете, какая штука: там в отделение хирургии бомжи попадали по два-три человека в месяц, и вот им швы накладывали рыболовной леской. И меня это ужасно раздражало: я лично к тому моменту заплатил около миллиона долларов налогов, а оказалось, их государству не хватило даже на шовный материал.

Два года я лежал, мои предприятия работали, но без Чапая, и все мое дело быстро загнулось.

Я остался без денег — спинальный инвалид, еле хожу, никаких перспектив. В 1998-м я стал создавать инвалидские фонды: в то время, в конце 1990-х появились, на мой взгляд, довольно перспективные законы о благотворительности. РПЦ разрешили торговать сигаретами и алкоголем, афганцы друг друга на кладбищах перестреляли, зато государство вместе с благотворительными фондами финансировало какие-то проекты. Мы занимались тем, что отправляли инвалидов на курорты. Человек 300 инвалидов мы обеспечивали.

В 2001 году финансирование прекратилось. Ну, какие-то деньги у меня все же были, и я построил себе домик в деревне Колионово за 100 километров от Москвы. Хотелось уехать подальше и устроить себе берлогу. Мне сделали еще одну операцию на позвоночнике. А в 2004-м у меня обнаружили рак.

Блин, опять… твою мать! Куча операций полостных, метастазы. После десятой операции я уехал в Колионово. Врачи сказали, что жить мне осталось три месяца, и я решил, что помру в деревне. Прожил три месяца, не умер. Еще полгода — жив. Взял земли, начал фермерское хозяйство — и у меня получилось. Сегодня те, кто занимаются фермерством, совершенно не понимают его экономику: и вот местные ребята помогали мне с землей и техникой, а я им помог наладить реализацию продукции со схемой, с экономическим моделированием. Денежки пошли: мы выращиваем груши, яблоки, саженцы ели, сосны. На сегодняшний день в нашем питомнике около 400 наименований, а начинали с елочек и сосенок. Теперь зерновые есть, картофель, корма для животных. Вариабельные продукты, то есть всегда можно что-то поменять. В этом году газонная трава за лето сгорела, там — убытки, однако картошка подорожала, мы с картошки что-то получим. Труд на земле неблагодарный, тяжелый, объемы — огромные, прибыли — трудные. Но мне нравится.

Через несколько лет после того, как я сюда приехал, случилась больничная эпопея. Расскажу. В свое время, в конце девяностых, я открывал четыре частные больницы для инвалидов — в Сингапуре, в Африке и в Германии. Мы возили туда людей на реабилитацию. То есть некоторый опыт в этом деле у меня есть. Когда я приехал в Колионово и через забор глянул на местную больницу — а она ровно за моей оградой — то понял, что больница, как самолет, четко падает в пике. И если в 2004-м сюда еще приезжали больные, которых принимали врачи, то в 2006-м, когда сменилось руководство сельсовета, из больницы решили сделать дом престарелых — разогнали врачей, оставили только медсестер и нянечек. Я говорю: «Ребята, отдайте нам больницу, мы из нее сделаем шикарное место, опыт у меня есть». Но вприсядку я перед ними не ходил, взятки не давал, и ребята из сельсовета больницу мне не дали.

В этом году больницу решили закрыть. Что в России значит слово «закрыть», я прекрасно знаю: здание разберут, все растащат, и все бурьяном зарастет. Это и я понимал, и старики местные — у меня нужда такая же, как и у них. И я тоже видел, как санитары лежачих больных в сугробы выбрасывали. Я подключил своих друзей, какие-то старые связи, чтобы больницу не закрывали, а разрешили мне ее взять в аренду. Но здесь такая тупая администрация! Да она по всей стране такая: они сейчас ассоциируют себя с вертикалью и на 9 мая шарики вместе с Кремлем пускают, вместо того, чтобы в деревнях старикам помогать. В больнице до сих пор четверо стариков находятся, и куда их теперь — на улицу?! Ветераны войны, между прочим.

Я говорю: «Я сам решу вопрос, построю им новый домик, будет у них все замечательно, свет проведем, воду». В общем, этим летом я готов был больницу забрать, открыть отделение на 20 бесплатных коек, и за счет коммерческого использования площадей я бы обеспечил бесплатных больных. А коммерческое использование было бы таким: в стране гигантская потребность в местах для лежачих больных после инсульта. Тех, кто лежат без движения в неприспособленных квартирах, а родственники им памперсы менять должны. И один человек, без движения лежащий, двух трудоспособных по рукам связывает. Восстановительных центров для них в России нет. Мы бы брали таких больных и за небольшие деньги — 20 000 в месяц — проводили бы реабилитацию. В этом есть огромная потребность и в Москве, и в Рязани. В Швейцарии и Германии такие центры есть, вот только курс там стоит не 20 000 рублей, а 20 000 евро. А мне бы 20 000 рублей хватало на зарплату персоналу, свет, электричество и бесплатное обслуживание стариков. И из деревенской больницы, которую 140 лет назад открывали, мы бы сделали конфетку, причем конфетку, государством не управляемую. А зачем государство?! Зачем безграмотный сельсовет, который выдавал мне версию, что, дескать, народ сам требует, чтобы больницу закрыли, потому что в стране — переизбыток коек, а на месте больницы нужно открыть общежитие для гастарбайтеров?

Я поднял шум. Понимаете, если бы мне отдали больницу, сохранив там персонал и все оборудование, то на ее восстановление ушло бы два миллиона рублей, которые у меня были. И к концу лета я бы все сделал. Но в апреле больницу закрыли, а ко мне стали посылать то налоговую, то Россельхознадзор, то милиционеров, которые у меня в огороде коноплю искали. У нас сходка с местными два раза в неделю, как автолавка приезжает. И вот там мы со стариками решили собрать деревенский сход и объявить сельсовету импичмент. Точнее, главе сельсовета — Нине Александровне Морш, которая раньше агрономом была, а затем — председателем колхоза, и успешно его развалила.

В сходе семь человек, и это юридически возможно, поскольку, согласно третьей статье конституции, народ осуществляет свою власть непосредственно. Мы — народ, и конституцию я читал. Мы имеем право выбрать власть, и ровно так же мы имеем право объявить этой власти импичмент. И вообще, деревенский сход должен раз в год проводиться, а в Колионово его еще никогда не было.

На первый сход, как только сели мы во дворе за столом, приехало 100 человек: милиция с собаками, прокуратура с видеокамерами, люди из сельсовета. Насвинячили кругом и орали на старух и стариков: «Вы тут сдохнете все! Вам больница не нужна!». Там еще местная депутатша в слезах бегала, говорит: «Я не могу ничего сделать, у меня свое начальство!». Я ей: «Да вот же старики, они тебя выбирали, они — твое начальство». Старики, конечно, ошалели: за спиной у каждого — больше десяти человек, и все орут. Я удивился, как они выдержали. Там самому младшему лет 70 было.

И вот в начале июня мы объявили сельсовету импичмент: создали прецедент, и власть свою скинули. Но на меня завели уголовное дело по обвинению в подрыве конституционного строя. Я об этом узнал совершенно случайно: приехал в начале июля, за пару недель до пожаров, милиционер. Приносит талмуд, обвинения в свержении конституционного строя, в оскорблении органов власти и автоматом — за незаконное предпринимательство. Истец — Н.А. Морш. В качестве доказательств — пленки с записью схода, перепечатки из моего «Живого журнала» и, самое удивительное, показания свидетелей, которые у меня в сарае видели вилы. На которых я, видимо, администрацию вынести собирался. Всем 13-ти сотрудникам сельсовета мои вилы покоя не дают, все они заняты локализацией и прекращением переворота. В общем, милиционеров я послал, теперь повестки и предписания идут косяком, но плевать мне. Я даже не знаю, будет ли суд — думаю, районный прокурор должен их талмуд порвать за глупостью.

28 июля начались пожары. В Москву запах гари потянулся, болота горели, леса. Эвакуация началась. А у меня знакомые здесь в пожарной части работают, я им позвонил. Сказали, что в нашу сторону идет 25-километровый фронт шквалистого ветра в сочетании с верховым пожаром и дойдет до деревни за несколько часов. Десять человек пожарных в болоте застряли и вот-вот сгорят. Мой знакомый Миша Капустин, водитель в пожарке, на машине к этому болоту рванул, проскочил 200 метров огня и людей на дорогу вывез. А ему начальство под угрозой увольнения запретило об этом случае говорить — правда, ребята, которых он спас, скинулись и купили ему золотые часы.

Мы побежали больницу для погорельцев и пожарных открывать. Сунулись в ту, закрытую, а там краны вырваны, постели и кровати вынесены. Я сказал: «Давайте дома у меня пункт для погорельцев устроим, сколько смогу — размещу». Вокруг Колионово мы сразу противопожарную опашку сделали, а 29-го поехали в погорелые деревни — Моховое и Каганок. Там люди сидят отрешенные, капуста на грядках обгорелая, остатки машин. Привезли им покушать, воды. Объявили сбор помощи, Лиза Глинка (основатель благотворительного фонда «Справедливая помощь») очень помогла. Мы с ней давно через интернет знакомы, она про мою историю с сельсоветом слышала, а вживую мы встретились в Белоомуте числа 3-го августа. Она меня попросила адресную помощь организовать. Сделали у меня во дворе перевалочный пункт: из Москвы машины шли, привозили воду, одежду, бакалею, а мы машины переукомплектовывали и в соответствии с запросами по адресам везли.

Развернул я три лагеря для добровольцев: в Верейке, в Рязановке и под городом Рошаль. Завезли им все необходимое — помпы, ранцевые огнетушители, одежду, берцы. Быстро все сделали.

Сельская администрация, хоть ничего для добровольцев и погорельцев не делала, но ситуацию мониторила внимательно: вздумай кто власть в свои руки взять, она б немедленно это прекратила. Сельсовет в Полбино в середине августа очень грамотно развел молодежь, которая туда погеройствовать на пожарах приехала: у них отобрали помпы, пилы, продовольствие. И к нам в лагерь в Рязановке, как только Шойгу объявил, что все пожары потушены, милиция приходила — лагерь хотели свернуть. Но у меня знакомые в пожарке, они видели, как мы работаем, и что у нас есть все: и стволы, и помпы, и рукава. Наши ребята вместе с ними просеки в лесах для пожарной техники делали, торфяные болота проливали, тушили вторичные очаги, мы две деревни в Рязанской области спасли, и лагерь закрывать не стали.

Я давно живу. Я ребятам молодым, добровольцам, говорил, чтоб они не рассчитывали на то, что их будут хвалить. Я им велел сидеть тихо и не самоорганизовываться. Потому что любая такая организация будет сверху раздавлена. И действительно, стоило только добровольцам показать себя реальной силой, как пошли провокации: дескать, вы только мешали, чуть ли не сами леса поджигали. А смысл в политику лезть? Надо действовать тихо, аккуратно.

Но администрация местная меня стала бояться — теперь у меня силы есть, чтобы их, как окурок, затоптать. Многие люди про меня в связи с пожарами узнали, теперь не замолчишь. Хотя повестки, как и раньше, шлют. Мне не до повесток сейчас: до сих пор пожары торфяные продолжаются, и погорельцам по-прежнему помощь нужна.

Добровольцев, которых я уговаривал не лезть в политику, теперь хочу к большому делу привлечь: нарезать 60 гектаров и два-три года заниматься восстановлением лесов. Будем сажать елки, сосны, еще — дуб, липу, ясень. Мещера состояла из смешанных лесов, она выгорела, по моим оценкам, на 300 000 гектаров, и сама восстановится лет через 100. Если мы начнем сажать, процесс регенерации ускорится до десяти лет. Расчищать горелый лес добровольцам бесполезно — там нужна специальная техника, государственное финансирование. Но я надеюсь, что за полгода они хоть вдоль дорог расчистят, и вот там мы свои саженцы и посадим.

Мои возможности не безграничны, но даже если процентов пять от гигантского мещерского комплекса посадить — уже дело. Лесхозы развалены, у них нет даже посадочного материала, а у меня для начала он найдется.

Мы под это дело выделим посадочного материала — до миллиона саженцев и сеянцев. Растить — на моей арендованной территории, к которой никакая милиция и администрация не подойдет. Ну, разве что они ночью коноплю посадят… Можно и в теплице выращивать. Что из себя представляет процесс? Это затратный и долгоиграющий труд. Вам нельзя выкопать елочку в парке в Москве, посадить ее в горшок на подоконнике и весной в Мещеру привезти. Уход за каждым деревом от момента посадки до момента высадки по себестоимости — 100 рублей. Закладываться надо на два года. Миллион деревьев — 100 миллионов рублей. Таких денег ни у добровольцев, ни у спонсоров нет. Я сейчас оформляю кредит на десять миллионов рублей, чтоб обеспечить народный рывок. Может, кто еще денег подбросит. Сажать будем в конце сентября, тысяч 100–200 деревьев. Уже землю распахивать начали, лагерь для добровольцев подготовили, палатки, парковку, туалеты. Посадки продлятся до декабря; кредит — под мое фермерское хозяйство.

Осенью — саженцы, зимой будем проращивать семена в специальных теплицах — есть у нас установки искусственного тумана — чтобы к весне уже все готово было. 300 тысяч елок мы по лесхозам нашли, но они сейчас, конечно, будут цены задирать: так сеянец ели два рубля стоил, а сейчас мне 30 рублей объявили. Гринпис обещал полторы тысячи сеянцев подбросить; может, в Канаде что-то закупим.

На сайте нашего хозяйства написано, что мы избавлены от «удушающих объятий банков и государства». Но придется мне в эти объятия упасть — без кредита на саженцы и сеянцы мы не сможем. Как-то раньше я всегда сам справлялся, хоть три-четыре раза все с нуля начинал. Но вот случилась беда — придется банку кланяться.

Я люблю Кропоткина и батьку Махно. Все, что было, книжек 20, про него собрал: и воспоминания Фрунзе, и Деникина, и генерала Слащева. И еще, знаете, мне больше даже не теоретические работы Кропоткина, Бакунина и Прудона нравятся, а практические истории Ганзейского союза. 600 лет существовало анархическое государство Ганза без президентов, без конституции, а люди были богатыми, счастливыми и создавали произведения искусства, которые ценятся до сих пор. Да, тех, кто цены завышал, там в речку сбрасывали, но церковь не довлела, королей не было, ни с кем не воевали и не ссорились. 800 городов под этим союзом было. У нас, конечно, в масштабах страны так не получится. Но я у себя в одной отдельной деревне анархическую модель строю. Потому что я здесь самый молодой, самый сильный, и этим семи старикам могу помочь. Меня не посадят.

Я — каменный, меня посадить нельзя.

2010 год

Жизнь других [1]

«У меня нет никаких трагических переживаний из-за того, что моя жизнь так необычно в сравнении с моими сверстниками сложилась… Я думаю, что у меня никогда другой, нормальной, жизни не было, и, наверное, я не могу ее себе практически, ясно представить. И если бы она вдруг наступила, не уверен, что я мог бы к ней легко приспособиться. Я приспособился к тем границам, в которых моя нынешняя жизнь протекает. Я научился извлекать из нее удовольствие и радости».

Эти слова написал Николай Дилигенский, один из первых диагностированных в СССР аутистов.

Сейчас ему 41 год, он стоит перед компьютерной клавиатурой, монотонно раскачиваясь и громко вскрикивая, бьет рукой по клавишам. Если бы Дилигенский зашел, допустим, в районный продуктовый магазин Москвы, то самым мягким эпитетом в его сторону было бы слово «юродивый». Но, глядя на строчки, которые появляются на мониторе компьютера, по клавишам которого он все колотит и колотит, начинаешь понимать, что слово «писатель» подходит к нему лучше прочих. Причем писатель, скорее всего, хороший. Просто — другой.

Каннер, Аспергер и диагноз

Что такое аутизм и откуда он берется — никто доподлинно не знает. Впервые он был описан на рубеже 1930-х и 1940-х психологами Гансом Аспергером и Лео Каннером. Используя один и тот же термин, они кардинально расходились в оценках аутизма: Каннер считал его «очевидным несчастьем», Аспергер видел в нем определенные достоинства и говорил о том, что он дает «специфическую оригинальность мышления и своеобычность познания, которые могут привести в будущем к значительным достижениям в жизни». Симптоматика аутизма чрезвычайно сложна, но общая картина такова. Во-первых, это нарушение эмоциональных связей и сложности в коммуникации. Во-вторых, склонность к стереотипному поведению — повторяющимся действиям (раскачивание, например), консерватизму в отношениях с внешним миром (все должно быть по строго установленным правилам), страхам перед любыми изменениями, узким и иногда довольно причудливым интересам. В-третьих, особенности речевого и интеллектуального развития — многие аутисты страдают эхолалией (автоматическое, неконтролируемое повторение услышанных слов), около трети вообще не могут говорить (как Николай Дилигенский). На сегодняшний день существует понятие аутистического спектра, которое объединяет целый ряд состояний: от наиболее «легкого» варианта — синдрома Аспергера, при котором на первый план выходят коммуникативные сложности, до «классического», раннего детского аутизма, при котором вся симптоматика выражена гораздо более ярко, и люди с этим диагнозом в зависимости от степени сохранности интеллекта и адаптивных способностей делятся на высоко-, средне- или низкофункциональных.

Несмотря на то что в год проводятся сотни исследований по аутизму, его причины до сих пор окончательно не установлены. Большинство исследователей полагают, что аутизм является генетическим, то есть врожденным, расстройством, на которое могут влиять также прижизненные факторы. Ученым уже удалось обнаружить целый ряд отдельных генов, которые так или иначе связаны с аутизмом. Однако общей генетической модели пока не существует.

Среди тех, кто придерживается гипотезы приобретенного характера аутизма, тоже нет единства. Одни считают, что во всем виноваты пренатальные факторы: например, диабет или краснуха во время беременности, контакт с пестицидами или фолиевой кислотой, высокий уровень стресса матери и множество других. Другие винят постнатальные факторы, которые могут провоцировать аутизм уже после рождения: отравление свинцом или ртутью, аутоиммунные заболевания и всевозможные вирусные инфекции.

Но главная опасность развития «приобретенного» аутизма сопряжена в общественном сознании с прививками. В 1998 году группа ученых под руководством Эндрю Уэйкфилда опубликовала в одном из самых авторитетных медицинских журналов мира, британском The Lancet, статью, посвященную 12 детям с нарушениями развития. По показаниям родителей и врачей, у восьми из них симптомы нарушений появились непосредственно после вакцинации от кори-паротита-краснухи. Ученые выдвинули гипотезу, согласно которой прививки могли служить пусковым механизмом, активизирующим развитие аутизма. И хотя они не утверждали этого категорически, в самое ближайшее время Уэйкфилда будут судить за проведение исследования без должного надзора и подтасовку данных. Даже несмотря на то, что когда в Японии прививки против кори-краснухи-паротита были отменены, число детей с нарушениями аутистического спектра не уменьшалось, а росло.

Другой миф — «пандемия» аутизма, о которой все чаще говорят в последние годы. Если в 1970-е назывались цифры порядка одного случая заболевания на 10 000 человек, то сейчас соотношение — один-два случая классического аутизма на 1000 человек и один случай расстройств аутистического спектра на 150 человек. Впрочем, большинство ученых склонны считать, что если рост и есть, он не настолько катастрофичен: основная масса новых людей с диагнозом появляется потому, что за 30 лет появилось больше специалистов и расширились границы аутистического спектра.

Сколько аутистов в России, тоже неизвестно. Официальная статистика не ведется, но даже если бы она была, объективной картины бы не получилось — в официальных учреждениях диагноз «аутизм» ставят крайне неохотно. Зачастую врачам не хватает квалификации, чтобы отследить аутизм на ранних стадиях, но даже когда все симптомы налицо, многие стараются поставить более «понятный» диагноз вроде шизофрении или задержки психического развития. Типичный случай диагностирования Ирина Карвасарская, ведущий психолог петербургского фонда «Отцы и дети», описывает так: «Ребенку два года, мама начинает замечать что-то странное в его поведении, начинает ходить по врачам. Ей говорят: „Он еще маленький, подождите. Разовьется, заговорит". Следующий этап, два с половиной года: „Вы нервная мать. Идите сами голову лечите". Следующий этап: „Подождем еще немножко". А дальше, без перехода, буквально в течение двух-трех месяцев, ей говорят: „Это же аутизм. Где вы были раньше?"».

Впрочем, даже если диагноз ребенку поставить удалось, когда он вырастает, то сталкивается с новыми проблемами. «После 18 лет у нас диагноз изменяется, аутизма у нас уже нет, — говорит Карвасарская. — Человек превращается либо в шизофреника, либо в психотика, либо в умственно отсталого — в зависимости от того, какого уровня развития он достиг. А раз нет диагноза, не нужна и специфическая помощь таким людям. Как можно делать что-то для тех, кого нет?»

Фонд «Отцы и дети», в котором работает Карвасарская, — самая крупная в Петербурге организация, где специфическую помощь аутистам оказывают, причем вне зависимости от возраста. В Москве этим занимается Центр лечебной педагогики (ЦЛП). По словам специалистов центра, в городе, где ситуация с диагностикой лучше, чем в остальной России, аутисты сталкиваются с другой проблемой. «Диагностика нужна, — говорит Роман Дименштейн, председатель правления и руководитель правовой группы ЦЛП. — Но что дальше делать с этим диагнозом? Ведь он может использоваться, чтобы составить точное представление о том, как организовать помощь, а может — чтобы ограничить человека в его правах. Типичная ситуация: мы знаем, что в некую школу или в детский сад с таким диагнозом ребенка не возьмут, и мы предпринимаем действия, чтобы у него в карте было записано что-то другое. Диагноз — это часто такая штука, которая в наших условиях, наоборот, мешает».

Ирис, Слире и Скюдде

В середине 1990-х по приглашению ЦЛП в Москву приехала шведский психолог Ирис Юханссон. Ее случай уникален: отец Ирис, простой шведский крестьянин, самостоятельно вытащил дочь из аутичного мира. Но, что самое важное, она прекрасно запомнила реальность, в которой обитала до 12 лет, и смогла ее описать в книге «Особое детство». Благодаря таким примерам, как Ирис, стало понятно, что аутисты при правильном подходе могут спокойно существовать в обществе. Если вовремя диагностировать у ребенка аутизм и попытаться обучить его хотя бы азам коммуникации, можно получить уникальный результат, например, талантливого психолога, прекрасно разбирающегося в предмете. Родители Ирис заподозрили неладное, когда ей было три месяца: ее ужалила в нос пчела, а она не издала ни звука. Ирис не узнавала близких и все время погружалась в себя. «До меня нельзя было достучаться», — пишет она в своей книге.

В Стокгольме ее немедленно повели бы к специалисту, но поскольку до ближайшего врача надо было ехать сотню километров, а единственная лошадь семейства Юханссон была занята более важными для фермы делами, отец Ирис решил справляться с проблемой самостоятельно. Он сшил дочери заплечный мешок и до трех лет постоянно носил ее на спине, рассказывая о том, что видит вокруг. Чтобы другие обитатели фермы не избегали контакта с Ирис, отец соорудил для нее гамак в проеме кухонной двери: на нем девочка качалась со своими воображаемыми друзьями — Слире и Скюдде: «Я могла войти в контакт с ними, особым образом раскачиваясь взад и вперед. Они приходили и забирали меня с собой. Мы улетали прочь и водили хоровод вокруг верхушек деревьев — и возвращались назад ужасно счастливые и хохочущие».

Одеваться, умываться, ходить в туалет и чистить зубы Ирис не умела, да и не видела в этих процедурах особого смысла. Процесс обучения дочери нехитрым навыкам еды занял у крестьянина Юханссона долгие годы: Ирис самостоятельно съела свой первый бутерброд в семь лет. Еще больше сил пришлось потратить на то, чтобы девочка перестала кусать себя и других: «Я любила кусать малышей. Они орали как резаные, этот звук мне нравился, и я не могла понять, почему нельзя этого делать. Вокруг становилось так прекрасно — дети орали, воздух наполнялся чувствами окружающих».

Отец заставлял Ирис постоянно смотреть ему в глаза, чтобы не терять контакт, терпеливо объяснял, что нельзя нюхать окружающие предметы, а лучше просто смотреть на них или трогать руками.

В общеобразовательную школу Ирис пошла в девять лет, но первые полгода она слышала только множество поющих голосов и видела кружащиеся по комнате цветные слова. Учительница пыталась заставить отца перевести девочку в специализированное учреждение. Тот отвечал: «Есть закон об образовании, в котором говорится, что ребенок должен ходить в школу, но не говорится, чему он должен научиться. Значит, ребенок может ходить в обычную школу». В пятом классе Юханссон нашла учителя, который, невзирая на ее типичную для аутистов дислексию и неспособность отвечать на вопросы, стоял рядом и подробно объяснял ей содержание урока, а потом записывал ее соображения.

Когда Ирис поступила в педагогический институт Стокгольма, общение с преподавателями строилось по тому же принципу: она рассказывала, они — записывали. Постепенно она поняла, что находится снаружи, во «внешнем мире», и не может оставаться в своем состоянии, даже если очень сильно этого захочет. Слова утратили объем и скукожились до буквенных сочетаний на бумаге; Слире и Скюдде больше к ней не прилетали. Тем не менее, чтобы окончательно удержаться в обычной реальности, Ирис пришлось долго и мучительно тренироваться. Став к 20 годам белокурой красавицей, она узнала от родителей, что девушкам положено иметь романы. Не слишком понимая, как это делается, Ирис подходила к целующимся парам, внимательно их изучала, а затем репетировала перед зеркалом. Впоследствии она вышла замуж, родила дочь, но никаких материнских чувств к ней не испытывала. «К счастью, — пишет Ирис, — у меня был хороший муж и добрые домочадцы, которые заботились о девочке».

Эта история вроде бы показывает, что любовь и дружбу, как чистку зубов, можно разделить на несколько несложных действий и отрепетировать их до автоматизма. Но Ирис до сих пор, в свои 60 с лишним лет, не знает, что такое «здравый смысл» и «совесть».

Одной из тех, кто встречался с Ирис Юханссон в Москве, была сотрудница ЦЛП Надежда Моргун. «Человеку, не знающему, что Юханссон аутист, она покажется совершенно нормальной, — рассказывает Моргун. — Но в Москве Ирис непременно хотела купить павлово-посадский платок, а когда ее привели в магазин, и продавщица выложила перед ней с десяток платков, она выбирала их не по цвету, а по запаху».

Саванты и поклонники

Надежда Моргун сейчас работает в технологическом колледже № 21: здесь на первом этаже готовят водителей, а на втором помогают подросткам с ограниченными возможностями адаптироваться к окружающей реальности. Центр по профессиональной подготовке молодых людей с ограниченными возможностями, который работает при колледже уже четыре года, вырос из мастерских при ЦЛП. Когда мастерские разрослись, возникла проблема с помещением. После нескольких лет обращений в департамент образования Москвы там собрали директоров столичных техникумов — и единственным человеком, который не отделался пустыми обещаниями, был директор колледжа № 21 Николай Раздобаров (только теперь его опыт понемногу начинают перенимать и другие техникумы). Сейчас в колледже учится около 50 молодых людей, половина из них — аутисты.

Вот клеит новогоднюю открытку 15-летняя Аня: практически не говорит, зато много улыбается. Рядом раскрашивает новогоднюю картонную варежку 16-летний Кирилл: он любит хватать проходящих за руку и царапать на ней ногтем одному ему понятные знаки. В соседней комнате расписывают вазы, раскрашивают батик, ткут ковры на старинных станках, валяют из войлока бусы и снеговиков. Когда их наберется штук 100, их сложат в пластиковые пакеты и отправят по московским фирмам — регулярные заказы на корпоративные сувениры позволяют хотя бы отчасти окупать расходы колледжа, а подросткам платить небольшие гонорары.

Надежда Моргун говорит, что администрация уже четвертый год пытается открыть при колледже центр ремесел, и тогда каждый ученик сможет развивать в себе заложенный от природы талант. «Я заметила, что практически все аутичные дети невероятно одарены в одной или двух областях, — говорит Моргун. — Есть в аутизме какая-то медицинская загадка. Его, на мой взгляд, нельзя назвать заболеванием — это своеобразное, неравномерное развитие личности. Бывает, что у совершенно здоровых родителей появляются аутичные дети, которые к семи годам научаются перемножать в уме трехзначные цифры, но не умеют умываться».

Таланты аутичных детей выявляются резко и вдруг — к примеру, десятилетний мальчик говорит, что слышит чудесную музыку. Его подводят к роялю, и со слуха, не зная нотной грамоты, он играет довольно складное произведение. Моргун вспоминает мальчика-аутиста, пациента Детской психиатрической больницы № 6, который знал, какая медсестра будет дежурить по графику через три года: он мог назвать и смену, и день недели.

Этот мальчик был, скорее всего, подвержен «савантизму», который проявляется у десяти процентов аутистов. Люди с этим официально не признанным диагнозом демонстрируют феноменальные дарования в одной области — обычно в ущерб развитию прочих интеллектуальных и эмоциональных способностей. Савантом был и Реймонд Бэббит — наверное, самый известный аутист в мире, герой фильма «Человек дождя» в исполнении Дастина Хоффмана. «В этом фильме есть точные детали, — говорит Роман Дименштейн. — Например, брат Реймонда Чарли Бэббит — он ведь тоже довольно аутичный. Бывает такая форма аутизации, при которой человек как будто живет в мире после взрыва нейтронной бомбы, когда ничего живого нет, и он все, в том числе и людей, воспринимает как предметы. Страсть Чарли к машинам — тоже весьма характерная для аутистов черта. Конечно, аутистом его назвать нельзя, но определенная степень аутизации налицо, и это позволяет ему быть очень мощным лечебным педагогом. Он довольно быстро научается проникать в то, чего на самом деле хочет Реймонд, и ставит некие компромиссные задачи, которые вписывают того в окружающую реальность. Так что помимо прочего фильм „Человек дождя“ о том, как нормальный сопровождающий, специалист может работать с аутистом».

Артем, Лена и музыка

«Я решила показать своему сыну фильм про такого же человека, как и он сам. Мне была интересна его реакция», — говорит Лена Мурагина, мать 23-летнего Артема. Лена вставила в видеомагнитофон кассету с фильмом «Человек дождя», Артем оживился — он, вообще-то, любит смотреть фильмы. Буквально через десять минут у него случилась истерика — он испугался того, что похож на главного героя: «Мой сын не знает и не понимает, что он аутист, что он не такой, как все, и его такая реакция для меня была неожиданной».

Мы впервые увидели Мурагиных на концерте в Театре Станиславского, устроенном в честь 20-летия ЦЛП в ноябре, — Артем ловко исполнял на рояле регтайм Скотта Джоплина: «Артем преодолел себя. Понимаете, он в одном месте запнулся, но не начал для соблюдения порядка играть всю пьесу сначала, а спокойно продолжил дальше. Я думаю, от него этот поступок потребовал громадных усилий», — рассказывает Лена.

Когда двухлетнего Артема привели в детскую поликлинику со стандартной жалобой на то, что «мальчик не говорит», врач сказала, что «заговорит обязательно, приходите позже», поставила перед ним два чайника, заварочный и побольше, и предложила сказать, в каком из них заварка, а в каком кипяченая вода. После этого Лена поняла, что обычный врач им не поможет, а невропатолог и логопед направили ее в Москву. Различать чайники Артем научился только пять лет назад.

В Москве Лена и Артем попали на прием к будущему президенту ЦЛП Анне Битовой, которая тогда работала на логопедической площадке при психиатрической больнице № 6 и с ходу поставила трехлетнему Теме диагноз «ранний детский аутизм». В общей сложности Лена с Артемом провели в Москве около десяти лет: «В 1989 году, когда открылся ЦЛП, моего сына взяли туда среди самых первых пациентов».

Благодаря занятиям Артем начал говорить и для начала сказал слово «аселя». «Мы в Москве зашли в овощной магазин, и Артем стал тыкать пальцем в ящики с огурцами и кричать: „Аселя! Аселя!“. А потом увидел помидоры и сказал: „Помхдо, помхдо, помхдо“». Учиться писать Артем стал тоже в центре — и там начал заниматься музыкой. Сейчас он играет на уровне первого курса музыкального училища.

Артем перестал наблюдаться в ЦЛП в 12 лет, и теперь Мурагины живут в Туле. Лена говорит, что когда она в 1990 году пришла к тульскому невропатологу на прием, врач посоветовал Лене никому не говорить, что у ее сына аутизм, дословно сказав, что ее сын такой «один на всю Тулу». Сейчас в Туле диагностировано порядка 60 аутистов, которые занимаются в группе лечебной педагогики и реабилитации на базе местного валеоло-гического центра, а слово «аутизм» знают даже продавщицы в обувном магазине. Покупка вещей для Артема — сложный и трудоемкий процесс. Он не понимает, малы ли ему ботинки и жмут ли джинсы. Когда Лена интересуется: «Артем, тебе ботинки малы?», ее сын два раза подряд отвечает «да» и три раза «нет». Зато у него отличная географическая память, он помнит, в какой коляске его катали в детстве, и знает программу телепередач на неделю вперед. «Вот что делать с этими знаниями — совсем непонятно», — говорит Лена.

Николай и уроки истории

«Родители Николки были людьми очень успешными и состоятельными, — рассказывает подруга детства Николая Дилигенского Тамара Эйдельман. — Мне кажется, они всеми силами старались делать вид, что с сыном ничего необычного не происходит, что требовало от них чудовищного напряжения. Вот представьте себе: за столом сидят гости и ведут какие-то умные разговоры, а в соседней комнате бесится Николка, бегает из угла в угол и страшно завывает. При этом все делают вид, что ничего не происходит». Тамара, хоть и была на несколько лет старше Николая, боялась его: «Он был очень странным, постоянно дергался, и раскоординированность движений сочеталась с полнейшим молчанием — он ничего не говорил, только выл иногда. Не то чтобы меня кто-то насильно заставлял с ним общаться, просто он приходил к нам в гости с папой и мамой, а я даже не понимала, почему он так странно себя ведет».

Единственный способ общения Николая с людьми выглядел необычно: он выводил фразы на тыльной стороне ладони своего отца Германа по буквам, а тот их транслировал. «Конечно, в лицо Герману никто не говорил, что он все придумывает за сына, но я точно помню, такие разговоры ходили, — вспоминает Тамара Эйдельман. — Но я не верю, что Герман хоть что-то придумал за Николку, и доказательством могут служить наши с ним занятия историей».

Когда Николаю исполнилось 15 лет, он сломал ногу и пару месяцев провалялся в больнице, где, по утверждению отца, «испытал невероятное удовольствие от общения со сверстниками». Когда же мальчика выписали, чтобы обеспечить ему общение со сверстниками, в квартире Эйдельманов решили устроить подобие исторического кружка. Там занимались четверо сверстников Николая, а занятия вела Тамара. Подростки, по ее словам, «философствовали» и «говорили об истории России». Аутист Дилигенский отличался повышенным вниманием к информации, а когда хотел что-то сказать, то скреб пальцем по ладони Германа, сидевшего с ним рядом, и тот передавал его мысли окружающим.

Позже в своей книге «Слово сквозь безмолвие» Николай напишет, насколько важны были для него эти занятия: «Мне особенно нравилось, что Тамара преподавала историю не как изложение каких-то фактов и событий, но учила нас самостоятельному осмыслению событий, поиску ответа на наиболее трудные вопросы о причинах исторических процессов. Лично для меня Тамара была хороша еще и тем, что прекрасно ко мне относилась, без всякого снисхождения, вступала со мной в дискуссии по некоторым вопросам… А иногда мне удавалось найти более удачное и полное объяснение, чем моим товарищам. Побывав на занятиях Тамары Эйдельман, я понял, что, если иметь в виду чисто теоретический интеллект, я не особенно отличаюсь от ребят моего возраста. Что мне лучше помогло понять природу моих бед».

Мемуары были изданы в 2000 году и делались в период с 1992 по 1997 год следующим образом: Ольга Никольская, психолог, работающая с Николаем, заведующая лабораторией содержания и методов обучения детей с эмоциональными нарушениями Института коррекционной педагогики РАО, задавала Николаю вопросы и получала на них развернутые ответы, написанные на ладони Германа Дилигенского. Книга Николая — попытка разобраться в себе. Он пишет, что понял, что отличается от других «в тот момент, когда мама повезла. один раз на прогулку и. очень боялась, что я что-то не так сделаю. В общем, я лучше всего это понял благодаря тому, как реагировали мои близкие на мое поведение, и особенно в присутствии людей посторонних». Его книга — мемуары человека, чей внутренний мир «заперт» во внешней грубой оболочке. И остается загадкой, как 23-летний аутист, обрывавший обои со стен, колотивший чайники и тайком жевавший сигареты, смог написать, например, такое: «Я очень еще хорошо помню, как я увидел первый раз очень меня поразившую картину. Увидел я какую-то женщину, шедшую по улице и разговаривавшую не с другим человеком, а с самой собой. Меня поразило, что человек, оказывается, может разговаривать, даже если его никто не слышит. Ведь я даже никогда не подозревал, что речь рождается от человека как такового. Мне казалось, что речь рождается из взаимодействия двух людей. Ну как если бы не было у реки двух берегов, то не было бы и моста. И этот мост есть речь. Вообще, я начал понимать, что моя немота происходит не оттого, что боюсь общения с другим человеком, а оттого, что боюсь, что не могу разговаривать».

Леша и еда по карточкам

Мы разговариваем с педагогом Надеждой Моргун в столовой колледжа № 21; за соседним столом сидит молодой человек лет 20, который боится съесть печенье. Он подносит его ко рту, с недоверием на него смотрит и кладет обратно на блюдце. И так — раз десять. Моргун комментирует: «У аутистов есть такие страхи, которых нет у обычных людей. Понятно, что многие дети боятся шума работающего пылесоса. А аутист может приходить в ужас от шума ветра. У нас был мальчик, который никогда не сидел около окна, потому что вид облаков вызывал у него безумный, панический страх. И я заметила, что если родители стараются ребенка от страха увести, не работая сообща на преодоление, то на первый ужас накладываются и другие».

Лариса Адырхаева — одна из тех мам, которые вместе со своим ребенком проходят все страхи. Сейчас ее сыну Леше 17 лет, а когда ему было восемь, Лариса решила, что пора приучать его к поездкам в общественном транспорте. В метро ее отдирали от кричащего сына взрослые пассажиры: «Лешка орал и задыхался. Ему было страшно, я пыталась его успокоить, а мне говорили: „Вы украли ребенка! Он так кричит, что сразу ясно, вы не можете быть его родной матерью“». Зато теперь Леша каждую неделю ездит в мастерские при колледже № 21 спокойно.

Аутизм у Леши диагностировали в три года: в тот момент семья жила в США, и это, говорит Лариса, его спасло: «В Америке быстрая диагностика и мощное движение родителей детей-аутистов. Они, если надо, пришлют специалиста, говорящего на русском языке, и он поможет в общении с местными врачами. Что важно, я не считала своего сына изгоем — врачи помогли мне адаптироваться к положению мамы аутиста, сказав, что это трудное дело, но не стоит считать его наказанием». Когда Леше исполнилось четыре, семья перебралась в Москву: «Я не буду называть имена врачей, говоривших, что мой сын не сможет читать, писать и стелить кровать. Скажу только, что они ошиблись».

Читать и писать Лариса учила Лешу так: «Я писала на карточке слово, мы проговаривали его по миллиону раз, потом я разрезала его на отдельные буквы, которые мы тщательно переписывали». Чтобы обучить сына простейшим бытовым навыкам, Лариса разработала систему карточек: уборка кровати была разложена на пять карточек, чистка зубов — на 20. «На первой карточке было нарисовано, как открыть воду, на второй — как взять щетку, на третьей — как открыть тюбик зубной пасты и так далее».

«Наша жизнь состоит из стереотипов, из блоков, с помощью которых мы конструируем свое поведение, — говорит Роман Дименштейн. — Мы встаем, одеваемся, чистим зубы, особо об этом не задумываясь. Суть аутизма во многом определяется тем, что у человека есть какие-то свои, странные, на наш взгляд, стереотипы, и из этих странных кубиков складывается его странное поведение».

После полугода тренировок «карточная система» ушла навсегда, а необходимые навыки закрепились в сознании Леши. Если спросить Ларису, что будет с сыном, если с ней самой что-нибудь случиться, она начинает плакать и говорить, что успокаивает себя только тем, что у нее много родственников. А еще она обошла все близлежащие магазины, познакомилась с продавцами и предупредила их, что если к ним придет высокий светловолосый мальчик и протянет им вместе с деньгами карточки, на которых крупно написано «хлеб», пусть его не прогоняют.

ABA, TEACCH и таблетки

Большинство специалистов сходятся во мнении, что человек не может раз и навсегда избавиться от аутизма, но его состояние можно сильно скорректировать, научить его элементарным бытовым навыкам и способам коммуникации с миром. При этом различных терапий не меньше, чем теорий происхождения аутизма. Некоторые из них действительно помогают, но большинство, как и в случае с теориями, не имеют научного обоснования и являются предметом постоянной дискуссии и критики.

В первую очередь это относится ко всевозможным биологическим методикам лечения аутизма, например, диетам. Не менее популярны пищевые добавки, курсы витаминов, гормональная терапия или однократная инъекция секретина — гормона, регулирующего деятельность желудка и поджелудочной железы. Гарантированной пользы ни один из этих методов не приносит, зато может причинить вред.

Вторая группа альтернативных методик носит психолого-педагогический характер — музыкальная, танцевальная, театральная, арт-терапия. Порой они дают весьма сильный положительный эффект, но требуют серьезной подготовки и тонкой настройки. Так же, как и дельфино- и иппотерапия, и терапия, основанная на общении с собаками (некоторые аутисты специально заводят собаку, чтобы она помогала им распознавать, что на уме у незнакомцев, ведь сами они не могут оценить намерения других людей).

Более или менее научно обоснованными считаются всего несколько методик коррекции аутизма. Одна из них — «прикладной поведенческий анализ» (applied behavior analysis, ABA), который предполагает поэтапное освоение аутистом определенных навыков и знаний в ходе занятий один на один со специалистом. Тренинги ABA могут быть настолько жесткими и интенсивными, что противники традиционной терапии или вообще лечения аутизма иногда называют их дрессурой. Более мягкий вариант терапии — «лечение и обучение детей с аутистическими и другими нарушениями общения» (treatment and education of autistic and related communication handicapped children, TEACCH), где программа обучения разрабатывается индивидуально и рассчитана на всю жизнь.

Впрочем, применение всех этих методик в России — большая редкость. Не хватает ни специалистов, ни организаций, которые бы этим занимались. Тем не менее за 20 лет своего существования крупнейшая из таких негосударственных организаций — ЦЛП — помогла 10 000 детей с нарушениями развития. По словам Романа Дименштейна, таких центров в одной только Москве должно быть по одному на район, то есть 123.

Большинству аутистов зачастую приходится сталкиваться совсем с другой терапией. «Россия — страна медико-центрированная, и считается, что если есть какая-то заметная проблема, то надо лечить таблетками, — говорит Дименштейн. — На Западе роль лекарств в лечении аутиста — не больше десяти процентов от решения проблемы, а у нас — почти 100».

Пример подобного ориентирования на медикаментозный подход приводит Ирина Карвасарская из фонда «Отцы и дети»: «Есть у меня прекрасная история про аутичного мальчика Васю. Вася — студент высшего учебного заведения. Он потерялся в аудиториях, не смог найти место, где у него лекция, и занервничал. Побежал в деканат и начал там приставать к людям, разумеется, аутично. Они в панике вызывают скорую. Скорая хватает Васю и отвозит его в психиатрическую больницу. Прибегают в ужасе родители и говорят: „Отдайте нам Васю“. Им говорят: „Мы вам Васю вашего не отдадим, потому что он опасен для себя и для общества". Начинается мощное давление на родителей, попытки доказать им, что они просто не понимают, насколько он опасен для себя и для общества, угрозы обратиться в суд. Тогда родители по блату переводят мальчика из одной больницы в другую, и он наконец оказывается в Бехтеревке. Там родителям сообщают: „Он у вас шизофреник развалившийся, а вы его ни разу не лечили!". Родители приносят бумагу от врача, который с десяти лет наблюдает Васю. Справка: „У Васи Г. нет шизофрении".

Но в Бехтеревке не верят ни родителям, ни специалисту, официальному сотруднику государственного учреждения, который знает Васю много лет. Дедушка-профессор сказал: „Сейчас мы его вылечим". И Васю лечат от шизофрении — внутривенно, лошадиными дозами препаратов. А он не лечится. У любого шизофреника была бы хоть какая-то реакция, Васе — хоть бы что. И дальше на каком-то этапе они его выпускают с диагнозом „аутизм“. Просто потому, что в Бехтеревке он всем надоел, у них страдает профессиональное самолюбие — ведь не лечится, зараза.

Три месяца Вася пробыл в больницах. Если учесть, сколько в него закачали препаратов, у любого человека, по идее, слюни должны были течь. Я его видела на следующий день после выписки. Немножко только испуганный. „Все, — говорит, — я понял, так себя вести нельзя. Если я потеряюсь, я не пойду выяснять уже…“».

Николай, Ольга и компьютер

«Прежде всего ужасно я переживаю все то, что меня ожидает. Я имею в виду то, что будет со мной, когда мои родители не смогут по тем или иным причинам обо мне так заботиться, как они заботятся теперь», — писал Николай Дилигенский. Его родителей не стало в 2002 году — в мае умерла мать, а через две недели после ее смерти Герман Дилигенский попал в больницу, где скончался ровно через месяц. Перед тем как его увозили на скорой помощи, он успел позвонить Ольге Константиновой, вдове своего близкого друга. «Оля, меня увозят в больницу. Николка остается один. Приезжайте», — сказал Герман. Когда он умер, Константинова восприняла его слова как завещание.

Дилигенский пытался, говорит Ольга Константинова, что-то писать ей на руке. Она не понимала ни слова. Николай мычал. Хорошо, что ей помогали, например психолог Игорь Костин, который входил в группу специалистов Института коррекционной педагогики: «Мы работали по методике облегченной коммуникации — в квартире Дилигенских поставили компьютер, к которому была подключена клавиатура с клавишами, в пять раз больше обычных». Компьютерные занятия Николая начались еще в середине 1990-х, но именно в 2002 году они стали для него основным каналом коммуникации с внешним миром.

Игорь Костин показывает файлы записей разговоров с Николаем. Из-за того, что клавиши иногда западали, из-за свойственного аутистам нарушения мелкой моторики, в каждом слове больше букв, чем должно быть. На вопрос о первом в жизни посещении деревни Николай отвечает: «?В дждеревыне живут корощшо эжто зщначит живут очень папросто и сами про-стыве пролсто нужнол привыкнуть бдблоюсь торлько что россия можент вчвсакоре промии-нятьб свооик людеый неа людецйй зжзщападл-нвык» («В деревне живут хорошо. Это значит, живут очень просто — и сами простые. Просто нужно привыкнуть. Боюсь только, что Россия может вскоре променять своих людей на людей западных»). Попадаются и рассуждения на религиозные темы: «Зжачекм читстиь библшию есдл и мкаамиа кумпегорла… жжзитгньл енппо-казпла чтьо мы гнек ипмрнотиивчявни ки жтить без бьбога» («Зачем читать Библию, если мама умерла?.. Жизнь показала, что мы не противники жить без бога»).

Когда Николая спросили, стоит ли ему написать новую книгу, он ответил: «Эти разгнговолры быть унимчтожены этти раззговоры слишек-ком даже личные саиммии думпайте куак быцть да риторикуой занимветесь» («Эти разговоры [должны] быть уничтожены. Эти разговоры слишком даже личные. Сами думайте, как быть, риторикой занимаетесь»). Если интересуются, как ему живется с Константиновой, отвечает: «Куороршо но екстоь рпарочка проблем ррисунгогк отьно-шенний это знгачит очяеннь выв меня опекаенте» («Хорошо, но есть парочка проблем. Рисунок отношений. Это значит — очень вы меня опекаете»).

В 2004 году Константинова подала документы на выезд в Израиль. Параллельно с оформлением документов Ольга занималась поисками места в Израиле, где Николай мог бы жить. Главной проблемой была языковая среда. Иврита Николай не знал, а английский только начинал осваивать. К счастью, Константиновой рассказали, что в 2004 году откроется первый в стране франко язычный дом для обособленного проживания аутистов. Этот вариант был идеальным — Герман Дилигенский был тесно связан с Францией, научил сына французскому и дважды возил его в Париж.

Темпл и обжимная машина

История американки Темпл Грандин, описанная британским нейропсихологом Оливером Саксом в книге «Антрополог на Марсе», лучше всего иллюстрирует тот факт, что аутисты могут принести обществу редкую пользу, если общество будет полезным им. В шесть месяцев она начала противиться ласкам матери, а в десять царапала ее, «как пойманный в капкан зверь». По собственному признанию Грандин, в детстве она была крайне импульсивна и нередко впадала в беспричинную ярость. Любимыми игрушками девочки были скульптуры из собственного кала, которые она аккуратно расставляла по всему дому. В три года у нее диагностировали аутизм и предложили поместить в психиатрическую лечебницу. Тетя Темпл, единственная из всех родственников, относившаяся к девочке с теплотой и заботой, настояла на том, чтобы вместо лечебницы ее отдали в детский сад для умственно отсталых детей. Там с ней стали заниматься развитием речи — обучение пошло ей впрок, и она начала говорить: «…обретение связной речи и способности с ее помощью поддерживать отношения с другими людьми помогло ей выбраться из хаоса ощущений.». К шести годам, пишет Сакс, девочка «перешла Рубикон, отделяющий таких, как она, высокофункциональных людей от низкофункциональных, не способных освоить связную речь, триада ее дефектов — социальных, коммуникативных и образных — стала постепенно сдавать позиции».

Сейчас Грандин превратилась в США в полноценную знаменитость — 12 февраля она должна выступать на конференции TED, о ней писали Time, People и Forbes, сама она написала десяток книг и побывала в эфире у Ларри Кинга, а на Би-би-си вышел фильм о ней под названием «Женщина, которая думает, как корова». Чувствуя с раннего детства определенную тягу к животным, в восемь лет Темпл Грандин нарисовала свой первый чертеж улучшенного загона для телят, а впоследствии стала доктором зоотехнических наук и дипломированным психологом, профессором Колорадского университета, консультантом производителей мяса по гуманному обращению с животными. Еще она ездит по всему миру, читая лекции по двум темам — аутизм и обращение с животными. Если верить Грандин, эти вещи между собой связаны: в свое время она защитила диссертацию, посвященную влиянию условий содержания и ухода на головной мозг свиней. Когда Сакс был у Грандин, та рассказала ему, что в основу работы был положен эксперимент, в ходе которого одна группа свиней содержалась в особо благоприятных, а другая — в особо скверных условиях. Эксперимент показал, что свиньи из первой группы жизнерадостны и общительны, а свиньи из второй — сверхвозбудимы и агрессивны. Почти «аутичны», дополнила Грандин. В связи с этим она предположила, что плохое обхождение и невнимание к детям способствуют развитию аутизма.

Когда Темпл Грандин была маленькой девочкой, она мечтала о волшебном аппарате, который мог бы нежно ее обнимать, — у аутистов время от времени возникает необходимость срочного и полного тактильного контакта с миром. Впоследствии она сконструировала для себя «обжимную машину»: устройство, имевшее две тяжелые деревянные боковины, обшитые изнутри толстым слоем ватина и прикрепленные к длинному, в человеческий рост, основанию, имевшему V-образную форму. Компрессор, подключенный к машине через блок питания, оказывал на тело нужное давление — постоянное, переменное, пульсирующее.

Ваня, Екатерина и работа

Если Ирис Юханссон, Темпл Грандин и другие знаменитые аутисты на Западе во всеуслышание говорят о своей победе над аутизмом, а их коллеги хором отмечают уникальность их умений, то российские аутисты ведут себя гораздо скромнее. Николай И., программист одной из московских компаний, отказался говорить о работе, потому что не хочет, чтобы там хоть кто-то узнал о том, что он — аутист. Но бывает и по-другому.

30-летний Иван М. уже 11 лет работает курьером в библиотеке российского представительства западного благотворительного фонда. На эту должность его рекомендовали в обществе помощи аутичным детям «Добро», и мать Ивана Екатерина до сих пор считает это редчайшей удачей. Руководство фонда считает, что аутисты — во всяком случае некоторые из них — могут работать в обычных организациях, надо только создать для них условия. Поначалу решили, что Иван будет работать два полных дня в неделю, но по просьбе матери сошлись на четырех неполных. Как-то раз Ваню, человека в высшей степени сознательного, попросили пропустить через шредер ненужные документы. Ваня случайно уничтожил бумагу нужную, пошел к начальнику, громко плакал, повторяя сквозь всхлипывания одно: «Что же я натворил?». В ответ ему сказали, что документ непременно напечатают заново, подпишут и приложат к нему печать.

«Аутистам просто необходима трудовая реабилитация, — говорит Игорь Костин. — Но, как правило, они неконкурентоспособны, им нужно помогать, создавать программы по организации специальных рабочих мест, обеспечивать постоянную индивидуальную поддержку и сопровождение на работе».

Николай и Дом Солнца

Коммуна Алекса Айиса расположена на полпути между Иерусалимом и Тель-Авивом, посреди небольшого города Бейт-Шемеша (в переводе на русский — «Дом Солнца»). Она делится на две части: хозяйственную, расположенную в просторном беленом одноэтажном доме, и жилую, дислоцированную в двухэтажном желтом здании. Расстояние между домами — метров 100, и на этих 100 метрах в клетках живут кролики, морские свинки и куропатки. Ухаживают за ними 25 подопечных Айиса.

Кроме коренных израильтян в коммуне пятеро французов, три американца, несколько испанцев, британец, канадец и индиец. У каждого — своя небольшая комната в жилой части, и каждый имеет право обедать в просторной столовой хозяйственной части в любое время. Санитаров и нянек нет: есть доктор, но он живет за территорией коммуны, как и весь остальной персонал, — Айис убежден, что никто, кроме его подопечных, не должен находиться в доме круглосуточно, даже он сам: «Нам всем нужно время, чтобы отдохнуть, переключиться, иначе нас может засосать рутина, и тогда от нас будет мало толка».

В затею Айиса многие не верили: «Люди больше склонны помогать детям: многие считают, что если аутист достиг совершеннолетия и ни одна методика ему не помогла, то ожидать хоть какого-то прогресса в его состоянии бесполезно». В неправильности такого взгляда легко убедиться на примере одного из воспитанников Алекса, единственного ортодоксального иудея в коммуне, высокого, худощавого и необычайно кроткого Аарона. Несколько лет назад родители привезли его, неговорящего аутиста, в Бейт-Шемеш — и два года даже не думали забирать домой. В результате терапии Аарон заговорил с родными и теперь ездит к семье на Шаббат каждую неделю.

Идеология Бейт-Шемеша заключается в том, что здесь бок о бок живут очень низкофункциональные и очень высокофункциональные аутисты, которым, на первый взгляд, вообще не нужна помощь. Однако это не так. 60-летний британец Айзек, самостоятельно диагностировавший у себя синдром Аспергера, поначалу производит впечатление скорее сотрудника, чем жильца Бейт-Шемеша. Айзек с детства испытывал сложности при взаимодействии с людьми. Так, лет в десять он до крови разбил себе голову, но не смог обратиться за помощью к матери: его боль была частью его собственного внутреннего мира, с которым мир внешний никак не пересекался. Адекватная помощь, терапия, которую он впервые в жизни начал получать именно в Бейт-Шемеше, начинает давать плоды — теперь у него есть работа преподавателя английского языка в местной школе. А высокофункциональный аутист Давид работает в иммиграционной службе: он знает восемь языков и помогает заполнить анкеты потенциальным репатриантам. Прочие подопечные Айиса, которых он аккуратно называет «менее функциональными», чистят конюшни, ухаживают за газонами, помогают разгружать грузовики при местных супермаркетах или работают в столярной мастерской. В последней много времени проводит Николай Дилигенский.

Раз в неделю весь «кибуц» вплоть до кухарок едет на экскурсии — в пустыню, на курорт в Эйлат, прогуляться на морском катере или полазать по местным пещерам. Айис показывает нам фильм, в котором низкофункционального 30-летнего индийца Шимона, спускающегося в расщелину скалы на веревке, бережно страхует высокофункциональный работник иммиграционной службы Давид. Веревку Николая держит социальный работник Рахиль.

Ежемесячное содержание каждого обитателя Бейт-Шемеша обходится в 3000 долларов, то есть совокупный годовой бюджет заведения приближается к одному млн долларов — 80 % суммы выделяет министерство социального обеспечения Израиля, остальное дают благотворительные фонды. Периодически кураторы из социальных служб приходят к Алексу Айису с ревизиями: «Они видят обычный дом, обычных людей. Я не склонен делать из своих подопечных обезьянок в цирке и говорить: „Смотрите, Николай может писать книги!“. Мне кажется, аутистам надо помогать вне зависимости от того, одарены они или нет. Талант и интеллект никак не связаны друг с другом: если человек может сходу сказать, сколько спичек лежит в 500 коробках, но не может сам почистить зубы, то никакой практической пользы талант ему не принесет».

Тема, Женя и интернат

Заведений, подобных Бейт-Шемешу, в России нет, и любого аутиста, не имеющего возможности жить в семье, фактически ожидает одно — психоневрологический интернат. Если в большинстве цивилизованных стран основная задача — это создание оптимальных условий для людей с особенностями развития и по возможности интеграция их в общество, то у нас — изоляция. «С точки зрения государства все понятно, — говорит Роман Дименштейн. — Инфраструктуры помощи нет, деньги государство распределяет исключительно через свои организации, и в итоге получается, что если ты хочешь получить много денег на ребенка, ты должен сдать его в интернат, где на каждого пациента выделяется из бюджета порядка 1000 долларов в месяц. Государство готово их тратить на человека в интернате и не готово тратить ни копейки, если он остается в родной семье, — деньги из системы выпускать нельзя.

С точки зрения общества это действует так: нас много лет приучали к тому, что мы движемся к социализму, коммунизму и так далее, идет некоторый прогресс, в достижении которого все участвуют. И вот у кого-то в семье появился какой-то не такой ребенок. Понятно, что общество, которое идет к чему-то высокому и светлому, в этом виновно быть не может — значит, виновата сама семья. Но мы, будучи крайне гуманным сообществом, даем ей шанс исправиться. Практика изъятия детей из семей в России популярна — и вот мы изымаем ребенка, прячем его, берем на государственное попечение. И все это вместо простой гуманитарной схемы, которая работает на Западе: мы все вместе, например, портим окружающую среду, но по кому-то это ударяет сильнее, поэтому мы все должны им помочь. У нас самим родителям бывает неудобно за то, что у них такой ребенок, сами родители стесняются выходить с ним на улицу — это сидит внутри них».

Евгения М. отдала своего сына Артема в один из московских интернатов семь лет назад. Ему было пять лет, ей — 30, она очень любила свою работу, единственный источник дохода семьи, и совершенно не представляла, как совмещать обязанности научного сотрудника в музее с каждодневным воспитанием аутиста.

При выборе пятидневки ее интересовали две вещи — близость к дому и неплохие отзывы. Выбранный интернат по этим параметрам вроде бы подходил. «Но интернат — он и есть интернат. Там, конечно, никого не бьют, но подзатыльник дать при случае могут». К тому же, по утверждению Жени, в интернате живут дети с разными заболеваниями, например, с шизофренией и олигофренией в степени имбецильности. Артему трудно с ними контактировать, а отдельной группы для аутистов нет просто потому, что аутист в группе всего один — Артем. «Для аутиста само по себе пребывание в интернате является жестоким физическим обращением и, конечно же, полным игнорированием его потребностей, — говорит Роман Дименштейн. — А если он еще начнет реагировать в соответствии с этой тяжелой ситуацией? Проявится аутоагрессия, он начнет себя бить, его начнут привязывать к кровати. Страшно представлять себе всю эту цепочку. В интернате он будет очень неудобен, а это смертельная опасность — быть неудобным в интернате».

Два года, рассказывает Женя, она ходила по разным инстанциям, пытаясь добиться для сына индивидуальных занятий. В итоге с Артемом согласился заниматься дефектолог: дважды в неделю по 20 минут. В 2004 году, когда Артему исполнилось семь лет, Жене поставили диагноз «хронический лейкоз».

Женя уверена, что причина — стресс. «Меня, конечно, раздирают противоречия. Хотя мы берем сына дважды в неделю домой, и он проводит с нами все каникулы, я каждый день звоню в интернат и спрашиваю: „Как там Артем?“. Он ведь говорить и писать так и не научился». Один раз Артем прибыл домой «на побывку» в странном состоянии: «Он стоял с отвисшей челюстью, у него подгибались ноги и закатывались глаза». На вопрос Жени, что случилось, медсестры и нянечки ответили, что «накануне мальчик много бегал и теперь хочет спать». После долгих разбирательств она выяснила, что мальчику вкололи неулептил, «слишком сильную дозу, после которой он приходил в себя два дня».

Если спросить, каким она видит будущее своего сына, Женя отвечает: «Когда Артему исполнится 18 лет, пятидневка для него закончится, и по закону мне придется либо забирать его домой, либо оставлять в интернате навсегда». Она, конечно, видела проект поселка для обособленного проживания взрослых аутистов, который планирует построить на Новорижском шоссе ЦЛП. Землю под социальную деревню Данилково центр получил в дар, существует и архитектурный проект: от большого здания в форме подковы, в котором должны располагаться мастерские, столовая, библиотека, спортзал и медпункт, идет дорожка к небольшому озеру, вдоль которой расположились пять небольших и светлых жилых домов, где на первом этаже будут жить сами аутисты, а на втором, мансардном, — гости, которые будут приезжать к ним на выходные. Но когда его построят — неизвестно.

Николай, Ольга и книга

Каждую пятницу Ольга Константинова привозит Николая Дилигенского домой, в свою квартиру в Иерусалиме. До утра воскресенья они проводят время вместе: смотрят «Жестокий романс» по русскоязычному телеканалу, пьют чай, едят шоколадные конфеты и иногда выходят на улицу — в кафе, погулять или просто выбросить мусор. Дважды в год они едут в путешествие, например, в Эйлат или в круиз по греческим островам. На предложение съездить в Россию Николай пока неизменно отвечает отказом. Он не хочет возвращаться в прошлое, и когда мы при нем заводим разговор о последних годах жизни в Москве и подробностях переезда, уходит в свою комнату.

О ночном звонке Германа Дилигенского, попросившего ее приехать и пожить с Николкой, пока сам он побудет в больнице, Ольга вспоминает довольно спокойно. Хотя звонок этот очевидным образом изменил всю ее судьбу: Константинова не вышла замуж во второй раз, хотя было за кого. Ей пришлось бросить работу в издательстве РГГУ и смириться с тем, что не все подруги приняли ее выбор. Николай очевидно к ней привязан — периодически он подходит к Ольге и целует ее в затылок. «Я только недавно поняла, что нет в моей жизни человека более привязанного и любящего», — поясняет она. В основном Ольга и Николка общаются при помощи таблички со словами «Да» и «Нет», изрядно потрепанной от частого употребления. И каждый его визит она достает привезенную из Москвы компьютерную клавиатуру с огромными клавишами. Константинова задает Николаю вопросы, тот, монотонно раскачиваясь, печатает, опираясь на нее.

— Ты не жалеешь, что мы уехали из Москвы?

— Всепрввилоьтнор (Все правильно).

— Ты бы хотел вернуться?

— Двприедепмвотпу (Да. Приедем в отпу[ск]).

— Ты хотел бы написать еще одну книгу?

— Да.

— О чем?

— Ортомже (О том же).

— Это о чем?

— Орсвыорнем опытен (О своем опыте).

— Что ты понял за время пребывания тут?

— Потнялочторвсекльюдиорас (Понял, что все люди разные).

Пройдет еще не одна сотня исследований, призванных до конца объяснить, как устроены аутисты. Пройдет еще больше времени, прежде чем к аутистам и вообще «другим» людям в России начнут относиться как к людям. И до тех пор все, что мы будем знать об аутистах, мы будем узнавать от них самих, как мы уже узнаем это от Темпл Грандин, Николая Дилигенского и Ирис Юханссон, которые благодаря самой обычной человеческой заботе могут жить на два мира.

2010 год

За чертой беспросветности

С любовью и всякой мерзостью

Серая многоэтажка, Северное Бутово. В типовой двухкомнатной квартире, пропахшей рыбным супом, живет бывший слесарь-котельщик местной ТЭЦ Михаил Колесов. Щуплый, с детским лицом, 60-летний Михаил одет в тренировочные брюки и штопаную водолазку; обстановка в его квартире аскетичная: ни телевизора, ни компьютера, из мебели — простой кухонный гарнитур, три кровати, стол, шкаф. Обои в коридоре выцвели, по коридору ходит безымянная черно-белая кошка.

Когда-то в этой же квартире жили его жена Надежда и дочери Аня и Маша. Свою прошлую жизнь Колесов вспоминает со смешанными чувствами: «Жена была слишком заумная, работала в бюро патентной литературы, меня ни во что не ставила, возвышалась надо мной, хотя при знакомстве первом совсем не высокомерная была».

Проблемы с их общими дочерьми, Аней и Машей, начались после школы: «Дочери кое-как учились, кое-как окончили ПТУ. Потом устроились на работу: Аня садовником в теплице на ВДНХ, Маша поваром в кафе, — вспоминает Колесов. — Как-то Маша отошла, извините меня, по нужде, а ей говорят: „А что ж ты посуду не помыла, нам надо было стаканчики вымыть“. Раз, и уволили. Потом и Аня с работы ушла, не понравилось ей. Стали они дома без всякого дела жить, нахлебницами. Службу вообще не искали, только музыку целыми днями слушали да с мальчиками гуляли. Жена моя решила, что надо им устроить пенсию по инвалидности».

На учет в психоневрологический диспансер девочек поставили достаточно легко и даже выписали препараты — какие именно, Колесов не знает. Присвоили вторую (рабочую) группу инвалидности, пенсию положили стандартную — шесть тысяч рублей в месяц. По описанию Колесова, семья жила более-менее нормально, вот только Надежда, знавшая несколько иностранных языков, жалела, что не нашлось для нее лучшего мужа, чем миловидный слесарь-котельщик. А Михаил сильно выпивал и несколько раз вшивал под кожу «торпеду».

В последний раз он ушел в запой в 2008 году, когда его жена умерла от рака поджелудочной железы, и пил два месяца подряд — говорит, поминал. Потом «жестко завязал», и вот по какой причине: после смерти Надежды, тайком от Колесова, Аню и Машу устроила в интернат его старшая сестра Ирина. Пришла домой, когда брата не было, взяла из шкафа документы племянниц, небольшое количество носильных вещей и на маршрутке отвезла девушек в интернат № 5, что в поселке Филимонки. Колесов пришел в ярость. Даже бросил пить, чтобы доказать всем, что может самостоятельно воспитывать своих дочерей.

Сестра Колесова Ирина живет в Северном Бутово, ее квартира расположена рядом с квартирой брата, она заходит к нему несколько раз на дню. Дородная, в халате с цветочным орнаментом, Ирина говорит на повышенных тонах: «Девки у него грязные ходили, голодные, обляпанные, в цыпках до локтей. Жрать им нечего было, ко мне за едой бегали. Кто ими заниматься должен был? Я? Почему это? И что с того, что я их родственница? Хотите, сами себе их берите, а у меня своих забот полно. В интернате их и поят, и кормят!». «Б…, да я бухать 100 лет назад бросил, я их сам воспитывать хочу, а тебе моя жилплощадь нужна, ты и меня выселить рада!» — возражает Михаил. В ответ Ирина кричит: «Ты че, ты че, ты в своем уме-то?! Как только девки сюда вернутся, я их обратно в интернат сдам!».

В единственном шкафу Колесова стоят фотографии дочерей, сделанные пять лет назад, незадолго до отправки в интернат: у 25-летней Ани длинные темные волосы и тонкие черты лица, 23-летняя Маша — полная, с короткой стрижкой. В руках у Маши плюшевый медведь. «Теперь смотрите, какие они сейчас», — Ирина тычет мне в лицо мобильный телефон. На экране — две женщины, лет 50 с виду. Беззубые, острижены неровно, с проплешинами. На обеих жуткие ситцевые халаты.

«Что же они такие… Как в концлагере», — не выдерживаю я. «Это не концлагерь, это интернат. Им там очень хорошо», — чеканит Ирина.

Закрытый мир

Доподлинно неизвестно, когда в СССР появились первые психоневрологические интернаты для больных как с психическими (шизофрения, умственная отсталость тяжелой степени, синдром Дауна), так и с неврологическими заболеваниями (детский церебральный паралич, эпилепсия, органические поражения ЦНС).

Считается, что массово убирать из советского общества людей с физическими и психиатрическими проблемами стали в конце 1940-х годов: тогда по указу Иосифа Сталина на Валааме был создан «Первый дом инвалидов войны и труда». На остров свозили солдат, контуженных и искалеченных в Великую Отечественную войну, — часть из них лишилась рук и ног, в народе их называли «самоварами». Количество интернатов постепенно увеличивалось. В 1980 году в России было уже 300 ПНИ — согласно приказу Минздрава от 12 декабря 1980 года, их занимали преимущественно «больные психоневрологическими заболеваниями на почве пьянства, алкоголизма и самогоноварения». К 1999-му в России насчитывалось уже 442 психоневрологических интерната, а к 2013-му их количество составило 505.

По сводным данным департамента социальной защиты города Москвы и Министерства труда и соцзащиты России, в 2013 году в российских ПНИ находятся 146 тысяч человек. В 35 процентах случаев они поступают из детских домов-интернатов для детей с умственными дефектами развития, в 20 процентах случаев — из семей, в 40,7 процента случаев — из психиатрических лечебниц.

В отличие от лечебниц, где пациентам проводится интенсивная лекарственная терапия, в интернатах лечение симптоматическое, а основная задача — социальное обслуживание.

Большую часть клиентов, проживающих в интернатах, составляют лица со снижением интеллекта; считается, что все они не способны самостоятельно себя обслуживать. «На самом деле эти люди способны жить в квартирах и вести обычную жизнь при помощи родственников или социальных служб. Но так сложилось, что всем проще запихнуть их в архипелаг ГУЛАГ, — уверен Сергей Колосков, член экспертного совета при аппарате уполномоченного по правам человека Владимира Лукина. — Люди, живущие в интернатах, были лишены свободы, хотя они не совершали никаких преступлений и вряд ли совершат. Их не лечат, потому что это не больница, но и не пускают в общество, потому что обществу они не нужны и никто не готов им помогать. Знаете, какова позиция обычного человека? Есть психически больные люди, они опасны для себя и окружающих, всем нам будет гораздо лучше, если они станут жить где-то, где вы их не увидите».

Посторонним вход воспрещен

Снести глухой бетонный забор вокруг интерната — первое, что попытался сделать новый директор московского ПНИ № 12 Вадим Мурашов. Дипломированный врач-психиатр, кандидат медицинских наук и преподаватель факультета социальной медицины академии имени Маймонида, Мурашов был назначен на должность директора ПНИ в декабре 2011 года. Через год Вадиму не продлили контракт, забор остался на том же месте, что и раньше.

Причины, по которым Вадим пришел работать в ПНИ, личного характера: «Мой отец, офицер, умирал безногим, — объясняет Мурашов. — Я впервые в жизни столкнулся с нашими социальными службами, понял, что от них индивидуального подхода к людям не дождешься. Подумал, что нужно действовать самому».

После этого Вадим попал на прием к Владимиру Петросяну, руководителю департамента социальной защиты населения Москвы — именно это ведомство курирует городские ПНИ (всего их в столице 21).

«Я предложил Петросяну устроить первый российский интернат, действующий по принципу государственно-частного партнерства, — вспоминает Мурашов. — Я был готов найти инвесторов и брался выполнять заказ от департамента соцзащиты на обслуживание больных людей, причем с солидной для государства экономией. По такому принципу устроены западные учреждения для людей с неврологическими и психиатрическими проблемами. В таких учреждениях люди живут под социальным присмотром: в определенное время приходит сиделка, напоминает о приеме лекарств, помогает умыться, выводит на прогулку в парк, в магазины в город, потом — в столовую. Под социальным присмотром в таких учреждениях — не более 50-ти подопечных, а у нас в интернатах живут по 500 человек. Их по команде выводят на прогулку, сигареты выдают поштучно и за хорошее поведение, а конфеты из столовых в комнаты забирать категорически запрещено, а то оставят без прогулки».

По словам Мурашова, в департаменте к его идее отнеслись благосклонно: «На первой же встрече мне было предложено самому стать директором ПНИ, диплом психиатра к этому располагал. Петросян сказал: „Давайте перед тем, как вы будете делать частное учреждение, вы поработаете в государственном учреждении, а потом уже начнете действовать сами“. После этого со мной подписали годовой контракт».

При Мурашове обитатели ПНИ № 12 играли в футбол, выходили в город, участвовали в конкурсах и соревнованиях и даже — об этом Вадим вспоминает с особенной гордостью — катались на лошадях.

Мурашов пытался изменить внутренний распорядок в интернате: «Социальные стандарты были разработаны после войны и давно не пересматривались: например, пациентов без конца кормят кашей и хлебом, они тучные, малоподвижные. К тому же, в одном и том же месте содержат сохранных больных, способных себя обслуживать самостоятельно, — аутистов, людей с синдромом Дауна, больных легкой формой ДЦП — и пациентов с болезнью Альцгеймера, которым нужна постоянная помощь. И даже тех, кто способен обслуживать себя самостоятельно, редко выпускают на улицу. Такого рода интернаты — закрытые учреждения, это повелось еще с советских времен, когда психиатрические лечебницы использовались для решения конкретных задач карательной психиатрии. Сейчас эти задачи не стоят, но сама система сохранилась».

С энтузиазмом неофита Мурашов решил провести анкетирование по всем ПНИ Москвы: «Я хотел выяснить, что за персонал работает в интернатах и почему он вообще туда идет. Мне было интересно понять, какова стоимость услуг, предоставляемых ПНИ, сколько стоит один койко-день, какие больные там находятся и кто из них лишен дееспособности, а кто — нет».

Ни один из московских интернатов не принял участие в анкетировании, все отказались. Пансионат по западной схеме Мурашов так и не построил. Он считает, что годовой контракт ему не продлили потому, что он попытался изменить систему.

Свобода и квартира

За год в психоневрологические интернаты Москвы поступает 1000 человек; в общей сложности, в интернатах города живут 10,5 тысяч пациентов (из них 8245 — мужчины в возрасте 18–58 лет). Около пяти тысяч попали в ПНИ из коррекционных детских домов без психиатрического переосвидетельствования.

* * *

28-летний Дмитрий Кувшинов никогда в жизни не видел своих родителей и даже не знает, как их зовут. С виду он производит впечатление обычного молодого человека, каких сотни в метро и на улицах. Он помнит себя с пяти лет — в этом возрасте он находился в коррекционном детском доме № 7, рядом с метро «Новые Черемушки». Видимо, уже тогда у него была «инвалидность по умственному заболеванию», вот только по какому именно, Дима не знает, и никто ему не говорил.

О том периоде он рассказывает связно и слегка старомодно: «Из детства мне запомнилось многое: и плохое, и хорошее. Вот вздумаешь побаловаться, так тебя нянечки отругают очень здорово: и скакалками побьют со всей силы, и голышом на крапиву кладут. Топили несколько раз: помню, мне лет девять, так они вот что удумали — набрали полную ванную холодной воды до верха. Руки, естественно, заломали, ноги держали, и — головой вниз, таким макаром наказывали. А если до ванны лень тащить, санитарки наливали большой керамический таз, туда хлорку сыпали, и опять же — головой до дна. Сами сидят, чай пьют».

Когда Кувшинову исполнилось 17 лет, из детского дома его перевели в ПНИ в Филимонках: Дима живет в комнате с двумя соседями, у них есть один телевизор и шкаф, а в тазу на полу — улитки и черепаха. Правда, Диме приходится убирать весь этаж, но это ерунда. Главное, радуется Дима, в последние два года жить стало попроще: «Аминазин людям реже дают, а от него ведь целые сутки спать хочется, так и не заметишь, как жизнь прошла. И галоперидол теперь не всем колют, а только некоторым, но их так скрючивает, что смотреть больно». Еще радостно, что охрана бить перестала, а то один раз такое было: Дима без спросу с девушкой за воротами встретился, так его охранники избили и закрыли на несколько дней в комнате социальной адаптации, где голые стены, мебели вообще никакой нет, только пара стеллажей, на которых нужно спать. Потом его долго шатало.

О том, что Кувшинову как выпускнику детдома по достижении 18 лет положена отдельная квартира, он узнал лишь через десять лет — жилье он не получил, и получит ли когда-нибудь — неизвестно. «Наверное, государству удобно было меня сплавить, а квартиру мою перепродать», — размышляет Кувшинов (за последний год российское государство предоставило выпускникам коррекционных детских домов всего 24 квартиры).

Жить в интернате Дима категорически не хочет: «На воле и в интернате — это две большие разницы. На свободе ты живешь вольно, ты кому-то себя посвящаешь. А в интернате все под присмотром. Зачем там жить?». Год назад администрация ПНИ разрешила Диме подрабатывать грузчиком в гостинице «Турист», но после работы он обязан возвращаться в интернат. Его место жительства — там.

Годовой бюджет, выделяемый московским департаментом соцзащиты интернатам, составляет 7,4 миллиарда рублей. Простой арифметический подсчет показывает: на каждого жильца выходит по 60 тысяч рублей в месяц (в провинции эта цифра составляет примерно 50 тысяч рублей в месяц на одного человека).

«Я долго думала, почему в ПНИ так охотно берут молодых людей и мужчин среднего возраста, — говорит Мария Сиснева, психолог правозащитной организации „Гражданская комиссия по правам человека". — Потом меня осенило: деньги в бюджет интерната идут колоссальные, а если человек молодой, то финансирование на него будет выделяться много лет. Пожилого человека брать невыгодно: он проживет года два-три, да и проблем с ним гораздо больше, потому что за ним нужен круглосуточный уход. Мне доподлинно известны случаи, когда за то, чтобы устроить своих сенильных родственников в интернат, люди давали взятки от 25 до 50 тысяч рублей. А молодых берут, не глядя».

Алексей Вовченко, заместитель министра социальной защиты населения России, рассказывает: «Более 30 процентов в ПНИ — молодые люди из специализированных детских домов. Их и по хозяйству используют, и на ставку санитаров берут. Пожилые в очереди годами стоят, а директора интернатов радуются, когда молодежь из детдома в ПНИ приходит. Молодые ведь не только огород копают, они и ремонт сделать могут — уж что-что, а трудовые навыки им в детских домах прививают. А эти люди могли бы жить самостоятельно под социальным надзором».

Таня и книги

С Таней Багдасарян мы встречаемся в библиотеке для слабовидящих неподалеку от метро «Проспект Мира». 36-летняя Таня, дипломированный тифлопедагог, сидит за столом и читает «Алису в стране чудес» на английском «брайле».

У Багдасарян тот тип внешности, который принято называть уютным: круглое лицо, очки с сильными диоптриями, волосы собраны в «корзинку». Рядом с креслом — костыли.

Когда-то она училась в обычной школе, где ей очень нравилось, вот только учителя сердились, что она их с первого раза не понимает. Учительница велела Таниной бабушке идти с внучкой в поликлинику: Тане поставили диагноз «органические поражения центральной нервной системы», и девочку повезли в коррекционную школу, на пятидневку. Ей казалось, что там будет весело, много детей и игрушек, а летом — разные игры. И детей действительно было очень много, вот только никто с ними особенно не играл. Я спрашиваю Таню, обижал ли ее кто-нибудь, в ответ она молчит.

Позже Багдасарян перевели в психоневрологический интернат: она говорит, что хотела бы жить отдельно, но собственности у нее нет — квартиру, в которой Таня прописана, недавно приватизировала ее мама. «Я маму спрашивала, как же так, почему я собственницей не стала, — рассказывает Таня. — Мама мне ответила: „Ничего страшного"».

Сейчас Багдасарян живет в столичном ПНИ № 25 (правда, иногда остается у мамы), где отделения всегда закрыты на ключ, в комнатах — по четыре человека, палаты — как в больнице. «Хорошо бы у нас была своя комната, и мы бы сами покупали себе мебель, — жалуется Таня. — А то у нас только кровати, тумбочка, маленький шкаф — все это на четверых».

Багдасарян показывает мне фотографии своих соседок. Наташа Шмаева, ей 70 лет, она плохо слышит и мало что видит; в ПНИ ее перевели из дома для слепоглухих в Сергиевом Посаде. Катя Клименко, ей 19, она прекрасно соображает, но никто в детском доме не научил ее читать и писать. Маша, ей было 20 лет, недавно она «умерла от тоски», поскольку ей было запрещено выходить в город.

Сама Багдасарян дистанционно окончила Московскую открытую социальную академию по специальности «коррекционный педагог», активно пользуется интернетом и постоянно смотрит сайты западных социальных учреждений. «Вот в Европе и США совсем другие дома. Там один человек живет в комнате, где так красиво все расставлено, — мечтает Багдасарян. — А у нас все перемешаны: тяжелые больные в одной комнате с молодежью, никакой самостоятельности нет, даже чай сделать нельзя, потому что чайники — под запретом».

Представившись посетителем, я прохожу в ПНИ № 25 — серое четырехэтажное здание, окруженное глухим забором, неподалеку от метро «Петровско-Разумовская».

В здании совсем недавно закончился ремонт; стены облицованы светлым деревом, полы — розовым кафелем. В холле — гарнитур из кожаных кресел с причудливо изогнутыми спинками и подлокотниками. На стене, в плексигласовых карманах, висят правила: «Администрация интерната рада обеспечить для вас наилучшие условия для проживания, отдыха, проведения досуга и, кроме того: обеспечить всех медицинской помощью, обеспечить безопасность нахождения в интернате, контролировать содержание посылок и передач, обеспечить приглашение священнослужителя». Рядом предупреждение, выписанное каллиграфическим почерком: «Главным врачом могут быть ограничены следующие права: вести переписку без цензуры, получать и отправлять посылки, пользоваться телефоном, принимать посетителей, иметь и приобретать предметы первой необходимости, пользоваться собственной одеждой».

Все отделения в ПНИ — закрытые, посетители общаются с жильцами только на межлестничных площадках, где стоят кресла. Дважды в день жильцов выводят на свежий воздух — строем, в прогулочный дворик. В центре двора — столик, на нем два ящика, в одном таблетки, в другом сигареты. За столиком стоит медсестра. Съел таблетку — получи сигарету. Мужчины во дворике одеты абсолютно одинаково, в казенное: джинсы, клетчатые рубашки, белые кепки. Женщины в одинаковых теплых халатах, поверх накинуты серые кофты.

«Петров, ты еще одну сосиску хочешь? — весело спрашивает медсестра больного лет 30-ти. — Пусть твой папа сходит, купит. Ах, у тебя папы нет? Тогда жди, пока дадут».

Теплый солнечный день. Медсестры и санитары сидят у входа во дворик на лавочках. Смеются, курят.

Надя и Андрей

По данным московского департамента социальной защиты населения, «около 80 процентов бюджетных средств составляют выплаты на заработную плату с начислениями».

У сотрудников российских ПНИ зарплата гораздо выше, чем у их коллег из других лечебных учреждений: в среднем директор московского интерната получает 80 тысяч рублей в месяц, заведующий отделением — 60 тысяч, медсестра — около 40 тысяч, санитарка — 30 тысяч. Такие высокие зарплаты объясняются еще и тем, что штатное расписание в стандартном российском интернате заполнено на две трети, а оставшиеся ставки делят.

«У нас в интернате многие не умеют читать и писать, хотя могли бы, — сокрушается Таня Багдасарян. — Я стала сама учить, пошла к директору, попросила взять меня на работу дефектологом, все равно у нас в ПНИ его не было. Мне сказали: „Танечка, учи бесплатно, у нас этой ставки нет“».

«Известно, что у подмосковных медсестер и санитаров, работающих в московских интернатах, хватает денег на то, чтобы снимать себе квартиру в городе, — язвительно говорит психолог Надежда Пелепец. — При этом администрация интерната отбирает у проживающих 75 процентов пенсии за стационарное обслуживание». Надежда досконально изучила систему российских интернатов, поскольку из них последние четыре года не выходит ее жених Андрей Дружинин.

В 2005 году они работали вместе в детском реабилитационном центре «Наш солнечный мир» (в то время он находился в московском районе Текстильщики): Пелепец — волонтером, Дружинин — коневодом на иппотерапии. «Мы два года общались с Андреем на уровне „привет-пока“, я знала, что есть такой чувак, сохранный аутист, пришел из института коррекционной педагогики, — вспоминает начало их романа Надежда. — Я знала его в лицо, знала, как его зовут, и все. Было видно, что он стеснителен, что ему трудно разговаривать, но не более того».

В 2007 году у Андрея случился нервный срыв, и он отпустил из конюшни всех лошадей. Лошадей поймали где-то рядом со станцией метро. Андрею, по словам Нади, до сих пор ужасно стыдно за то, что он сделал: «Я его потом спрашивала: „Ты ведь не думал, что лошади будут жить долго, счастливо и уйдут из Текстильщиков в пампасы?“. А он мне: „Нет, конечно. Что ж я, дурак?“ — „А зачем выпустил-то?“ — „В знак протеста". Там такая была история: Андрей хотел пасти лошадей, другие не хотели, и он таким дурацким способом самовыразился».

После акта самовыражения двоюродная тетя Андрея (заместитель главного врача Московской областной психоневрологической больницы для детей с поражением ЦНС с нарушением психики) Надежда Черлина уговорила его «подлечиться стационарно» в психиатрической больнице № 13 в Люблино.

Затем Андрей оказался в ПНИ № 25. «У него был лишний вес от лекарств и короткая стрижка, — описывает Надежда внешность Андрея. — Когда я его увидела и спросила, как у него дела, он ответил, что невесело каждый день просыпаться и думать, что в этом месте проведешь остаток жизни. В этот момент меня накрыло, я стала к нему ходить. Кроме тети, родных у Андрея не было: мама умерла в 2004 году… И вот, представляете себе, в какой-то момент тетя попросила Андрея оформить на нее генеральную доверенность, тут же подала заявление о лишении его дееспособности, и в принадлежащую ему трехкомнатную квартиру на площади Ильича радостно вселился ее сын Антон Черлин».

Про историю с квартирой Надежда узнала в начале лета 2011 года — и сразу же начала действовать: «Пошла, взяла выписку из ЕГРП (единый государственный реестр прав на недвижимое имущество и сделок с ними) и тут же выяснила, что собственником квартиры является Андрюхин двоюродный брат. Надежда Черлина квартиру путем купли-продажи отдала своему сыну».

Сделка была оспорена в суде: Дружинин выиграл, но Черлина подала апелляцию. Надежда поняла, что «нужно из этой ситуации как-то выковыриваться и срочно выбираться из интерната».

Для того чтобы Андрея признали годным к самостоятельному проживанию, была назначена стационарная экспертиза в институте имени Сербского. Я видела запись интервью Дружинина до этой экспертизы: чуть полноватый спокойный брюнет со связной речью, доходчиво объясняющий, что в интернате свободы нет, а значит, нормальной жизни — тоже.

Я видела его лично после экспертизы в институте имени Сербского и четырех лет жизни в интернате. Теперь это грузный молодой человек с встревоженным выражением лица и с неаккуратной стрижкой; он не в состоянии дать ответ на любой, даже самый простой, вопрос. «Андрюху просто залечили, — злится Надежда. — Ему назначали азалептин, галоперидол, аминазин в неслабой дозировке. От этого он был на человека не похож». Надежда считает, что его как будто специально залечивали до такой степени, чтобы он больше никогда не пытался жить самостоятельно.

Суд и больница

Все началось с клеща, который в 2004 году укусил на полянке Кирилла К., спортсмена и водителя рейсового автобуса по маршруту «Царское село — Санкт-Петербург». Кирилл занимался ушу. На дворе было лето, тренировки в клубе закончились, он решил потренироваться самостоятельно. По его словам, «что-то изобразил в лесу рядом с Павловском», затем вернулся домой, в город Пушкин; принял душ, заметил торчащего из ноги клеща. После того как клещ был благополучно извлечен, в больнице имени Боткина Кириллу прописали профилактические противоэнцефалитные препараты. Они, увы, не помогли. Его месяц лечили от клещевого энцефалита амбулаторно, а еще через два месяца Кирилл оказался в психиатрической лечебнице в селе Никулино (Ленинградская область).

«Моя жена Людмила, учительница французского языка в пушкинской школе, пошла в психоневрологический диспансер, сказала, что я веду себя неадекватно, включаю газ на кухне, не закрываю входную дверь. Мне велели явиться в диспансер, поставили на учет к невропатологу, но на этом моя история не закончилась», — излагает свою версию событий Кирилл. Ему 54 года, выглядит он на 15 лет моложе, в его шестиметровой комнате в коммунальной квартире — боксерские перчатки и велосипед.

В психиатрическую лечебницу Кирилла забрали зимой 2005-го, ночью, когда он вышел выносить мусор из квартиры: «Я вышел из квартиры, жена захлопнула за мной дверь. Подхожу к мусорному баку, через пять минут подъезжает карета „Скорой помощи": „Гражданин такой-то? Пройдемте с нами". И все, повезли в Никулино».

Больше всего в клинике ему запомнились уколы аминазина, от которых ему было нечеловечески плохо: «Давление — 50 на 60, я ходить вообще не мог, пластом лежал, как и все остальные». Параллельно с этим Людмила подала заявление в суд с просьбой признать ее мужа недееспособным. Кирилл вспоминает, как его возили на суд: «Моя зимняя одежда, в которой меня из дома привезли, куда-то делась. Мне дали тулуп с чьего-то плеча и валенки разного размера. Кто-то из врачей увидел меня, пошутил: „Прямо как большевик перед расстрелом". На суде было что-то ужасное: Людмила, с которой мы прожили много лет, говорила, что я сахар мимо чашки сыплю, духовкой пользоваться не умею, не соображаю ничего. Она настаивала на том, чтобы из психиатрической лечебницы меня сразу же перевели в интернат».

Спасло Кирилла то, что его друг нашел в почтовом ящике рекламную листовку адвокатской конторы «Онегин»: «Адвокатская помощь в медицинских ситуациях, помощь больным в психиатрических учреждениях». С этого момента делами Кирилла стал заниматься питерский адвокат Дмитрий Бартенев.

Бартенев — единственный российский адвокат, который успешно вытаскивает подзащитных из психиатрических заведений. Он с легким смешком вспоминает свое первое дело: молодой человек решил устроиться проводником на РЖД, на собеседовании обмолвился о своей гомосексуальной ориентации, а дальше получил отказ в месте «по причине психического заболевания, а именно — „гомосексуализма"». Тому молодому человеку настоятельно рекомендовали пройти психиатрическую экспертизу в больнице; Бартенев быстро и с блеском доказал, что гомосексуальность и психиатрические заболевания не имеют между собой ничего общего.

Случаем Кирилла К. адвокат занимался без малого четыре года: «Для того чтобы суд признал Кирилла вменяемым, нам пришлось пройти пять психиатрических экспертиз в больницах. Жить ему было негде, жена домой не пускала, но и это не главное: вы даже не представляете, какие требования к дееспособности предъявляют врачебные комиссии. Вы, например, легко можете потерять мобильный телефон, ничего страшного в этом не будет. Но если это сделает человек, проходящий психиатрическую экспертизу в больнице, то это будет прямым свидетельством его недееспособности».

Так, Кирилла спрашивали, умеет ли он пользоваться интернетом и компьютером, хотя ни то, ни другое водителю не требуется. «В целом проблема психиатрии в России связана с тем, что в пациентах психиатрических заведений не видят личность. Не ведется диалог с пациентом на равных, — уверен адвокат Бартенев. — Российская психиатрия претендует на решение всех проблем: закрыть, изолировать, запретить думать самостоятельно».

Трудами Бартенева Кирилла восстановили на работе, ему даже выделили комнатку в коммунальной квартире. Не случись этого — он жил бы в одном из психоневрологических интернатов Ленинградской области.

Приют

Психоневрологический интернат № 3, расположенный под Петергофом, — один из самых больших в России. На пяти этажах — 1080 человек. В здании два корпуса, которые активно ремонтируются; ремонт только одного из них обошелся в 150 миллионов рублей. Годовой бюджет ПНИ — 477 миллионов рублей. Все корпуса снаружи облицованы серой потрескавшейся плиткой, а построены, судя по виду, в середине прошлого века. Внутри рабочие в оранжевых куртках сверлят полы, красят стены; видны всполохи газосварочных аппаратов.

По интернату меня водит директор учреждения, врач-травматолог Наталья Зелинская. В молодости она рванула из Донецка в Петербург да так и осталась.

Она ведет меня мимо обшарпанных лифтов и тюков с грязным бельем, которые лежат в коридоре, и объясняет: «Видите, тут обои пациенты руками заляпали? Мы два года назад ремонт делали, обои новые поклеили. Теперь все переделываем, плитку кладем». На вопрос, почему нельзя было положить плитку с самого начала и не тратить деньги дважды, Зелинская не отвечает.

Внутри самих корпусов народу немного — почти у всех, уверяет Зелинская, прогулка. Мне показывают пустые палаты — в каждой по 10 аккуратно заправленных кроватей под пестрыми одеялами. На стенках — рисунки карандашом. Шкафов практически нет, одни тумбочки.

В каждом отделении — два туалета и два душа, для больных-колясочников предусмотрена помывочная — одна на этаж.

Питерская благотворительная организация «Перспективы», специализирующаяся на помощи инвалидам, сделала душевые комнаты для лежачих больных: санузлы для 12-ти палат обошлись в один миллион рублей; администрация интерната не потратила ни копейки. Зато интернат полностью оборудовал несколько «элитных» комнат. Они находятся на первом этаже: он прихотливо устроен — поделен на две неравные части. В первой — однокомнатные квартиры, оборудованные мебельными стенками, диванами, кроватями, плазменными телевизорами и компьютерами. Двери добротные, вишневого дерева. В таких помещениях живут люди, заслужившие, по словам Зелинской, «доверие руководства».

Мы заходим в одну из квартир, где юноша в серой толстовке играет в игру на компьютере с большим монитором. По соседству с ним живет крепкий рыжеволосый Игорь с наколками на руках, на вид — лет 30 с лишним. Когда-то, рассказывает Зелинская, Игоря перевели в ПНИ из детского дома за девиантное поведение, теперь он «исправился», помогает администрации, работает санитаром. На накачанных плечах Игоря трещит белоснежный халат, сквозь халат просвечивает футболка с надписью «Rich».

Поигрывая желваками, Игорь глядит на толпу беззубых и шатающихся мужчин, которых толпой загоняют в душ. Все эти люди живут во второй части этажа, в специализированном отделении для людей, прошедших принудительное лечение в городских психиатрических лечебницах.

В отделении — палаты на 10 человек, железные кровати привинчены к полу, дверей в комнатах нет. На собравшихся перед душевой мужчин без брюк, одетых только в застиранные коричневые рубашки, Игорь смотрит, как пастух на нерадивых овец.

При этом ПНИ № 3 — единственный интернат в Петербурге, в котором позволено работать волонтерам. В остальные восемь интернатов города не пускают никого, кроме родственников. По мнению руководителя «Перспектив» Марии Островской, именно в силу закрытости в этой системе распространены уголовные порядки: «В интернаты попадают и престарелые люди с психическими нарушениями, и алкоголики, которые допились до умственной отсталости, и уголовники, и люди из детских домов, которых некуда деть. Часть людей совершенно не адекватна в своих возможностях, и этим пользуются остальные: например, есть сексуальное насилие одних сильных мальчиков над другими. Я недавно ездила в интернат Звенигорода. Там, со слов пациентов, сильные бьют слабых скрученными и вымоченными в соленой воде полотенцами».

Коррупция

В 2008 году аппарат уполномоченного по правам человека Пермского края Татьяны Марголиной провел проверку нескольких ПНИ (всего в регионе их 15). После проверки был опубликован доклад «Соблюдение прав лиц, постоянно проживающих в психоневрологических домах-интернатах Пермского края». Согласно документу, в интернатах были выявлены случаи смерти проживающих — ввиду несвоевременности оказания медицинской помощи; высокая скученность проживания; направление проживающих на лечение в психиатрические стационары и применение к ним необоснованного лечения психотропными препаратами в качестве наказания. За работу в интернате проживающим не платили ни копейки.

Доклад Марголиной стал одной из первых попыток показать ситуацию изнутри, он наделал в крае много шума: например, после его публикации во всех 15-ти интернатах был сделан ремонт. Тем не менее с течением времени сообщений о правонарушениях в ПНИ становилось все больше.

Хроника такова: в 2009 году прокуратура Октябрьского района Екатеринбурга предъявила иски к психиатрам и сотрудникам психиатрических заведений из-за нарушений прав пациентов-подопечных на жилье. Так, врач-психиатр Зубарева оформила опекунство над недееспособным Савельевым, зарегистрировалась в его квартире, приватизировала квартиру своего подопечного и отправила его в Березовский психоневрологический интернат (Свердловская область). По той же схеме врач-психиатр Недотко выселила из квартиры недееспособного Богуславского, врач Цихалевская лишила собственности свою же пациентку Войкову, а врач Гаврилова — больную Гребенникову.

В феврале 2013 года главного бухгалтера интерната в городе Сальск (Ростовская область) арестовали по подозрению в хищении 15 миллионов рублей. В одном из ПНИ на границе России и Казахстана зафиксировали случаи изготовления жильцами сосновых гробов: впрок, для собственных нужд и на продажу.

В марте 2013 года в Чувашской республике в суд было направлено дело директора Шомиковского психоневрологического интерната Сергея Вачаева и директора обществ с ограниченной ответственностью «Компания Дайм», «Аватар», «Альбатрос» и «СК Дайм» Алексея Дмитриева. По версии следствия, Вачаев заключил 19 государственных контрактов с ООО «Компания Дайм», «Аватар», «Альбатрос» и «СК Дайм», возглавляемых Дмитриевым, на выполнение текущего ремонта на общую сумму свыше двух миллионов рублей. Несмотря на то что Дмитриев не выполнил даже половину от обещанного, Вачаев подписал фиктивные документы, свидетельствующие о приемке всего объема работ. На этом основании два миллиона были перечислены на счет фирм Дмитриева. В итоге суд приговорил Вачаева к пяти годам лишения свободы и штрафу в размере 500 тысяч рублей; Дмитриев получил два с половиной года колонии и штраф в 300 тысяч.

«Зайдите в любой интернат, там всегда будет идти ремонт, — уверяет бывший директор ПНИ № 12 Вадим Мурашов. — Потому что ремонт — это тендеры, это выгодно. При этом от ремонта мало толка: для интернатов нужно строить новые помещения, а не бесконечно латать многопролетные здания, в которых раньше были заводы и ПТУ».

По мнению Мурашова, существующие ПНИ мало пригодны для лежачих и тяжелых больных: «Там не пандусы, а узкие многопролетные лестницы. Сколько одна медсестра может колясочников при пожаре вытащить — кто-нибудь над этим думал?».

Мурашов уверен: большое количество людей, погибших при недавних пожарах в интернатах Московской и Новгородской областей, вызвано именно этим.

«Интернаты для нас на данный момент — наибольшая проблема», — признается Алексей Вовченко, заместитель министра труда и социальной защиты России. Он согласен с тем, что существующая сеть не выдерживает никакой критики: люди с тяжелыми заболеваниями лежат на втором и третьем этажах, будет пожар — опять будут жертвы. «В Москве и Петербурге интернаты расположены в городах, а в области — здания старые, это может быть все что угодно — завод, училище, хлев, конюшня, лишь бы подальше, лишь бы с глаз долой. При этом директор интерната — микрогосударь, у него — подсобное хозяйство, он посторонних пускать не хочет. Эту систему необходимо открывать для общественного контроля», — отмечает Вовченко.

Другие голоса, другие комнаты

«Наша система как будто говорит: поедешь в интернат и оттуда не вырвешься», — разъясняет Андрей Горшков, основатель сайта tvoritdobro.ru (занимается поиском и систематизацией информации для людей с ограниченными возможностями).

Горшкову 36 лет, при рождении у него диагностировали детский церебральный паралич. Мама по совету врачей от Андрея отказалась, и его поместили в детский дом. Про тот период своей жизни Горшков помнит одно: «В одной палате 20 человек, условия тюремные. К нормальной жизни тебя никто не подготавливает. Хочешь читать и писать — учись сам. Мне, допустим, повезло, я много времени провел в городских больницах, там лежали дети „с воли“, из обычных семей, они мне здорово помогли. И все равно до 21 года меня держали в детском интернате, потом перевели во взрослый».

Когда Андрей попал в московский ПНИ № 30, то сразу сказал: «Я у вас ненадолго задержусь». В итоге он провел в интернате больше года и чудом добился перевода в пансионат ветеранов войны и труда. Таких пансионатов, объясняет мне Горшков, на всю Россию — всего 12, в них люди живут в больших комнатах по двое и на прогулку выходят, когда захочется. Но никто в детском доме не рассказывает воспитанникам о том, что они могут там жить.

Я спрашиваю, каким образом ему удалось перевестись в пансионат, и Горшков отвечает предельно скупо: «Помог один знакомый». Много позже Андрею даже удалось получить квартиру.

Он пытался самому себе доказать, что можно найти выход из интернатской системы: «Ты все время боишься, что с тобой завтра могут что-то страшное сделать. Ударят, на уколы посадят, превратят в овоща, направят за любое нарушение режима в психушку».

Когда я спрашиваю его про самый страшный случай, который случился с ним в интернате, Горшков долго смотрит на меня широко расставленными темными глазами: «Вы знаете, я такое видел… Я не буду про это говорить… Но мои знакомые в одном из интернатов спрыгнули из окошка, насмерть. Вам это странным кажется, да? А я вам скажу: такое вполне может быть, если тебе говорят: „Ты никогда не получишь квартиру, ты вообще никому не нужен, ты всегда будешь жить здесь“. Вы не понимаете, вы ведь не живете там, и не жили, и жить не будете никогда». Теперь он пытается мне объяснить все так, чтобы я поняла: «Они многим сломали судьбу, и мне — тоже».

2013 год

Антон здесь больше не живет

16 января 2010 года, подмосковные Люберцы, Октябрьский проспект. Возле местного роддома — полупьяные счастливые отцы с шариками. Из подъезда выходят женщины с «кульками» в руках. Младенцы плачут, родственники кричат «Ура!», бутылки «Советского» шампанского рвутся из рук.

Лишь одна пара уходит тихо: без шариков, криков, шампанского. С виду им слегка за 30, наружность — европейская. Между собой они разговаривают на иностранном языке, имеющем отчетливое сходство с русским — болгарский? Польский?

Рядом с роддомом припаркована машина; мужчина и женщина садятся в нее и уезжают, не мешкая. В руках у женщины — укутанный в одеяло новорожденный младенец. Один. Должно было быть двое. Второй остался в роддоме.

Из выписки Антона Аргуновского: «Аргуновский Антон Владимирович, дата рождения: 16.01.2010. Место рождения: Люберецкий роддом. Ребенок от матери 24-х лет, здорова, 3-я беременность, ЭКО, подсадка суррогатной матери. Роды на сроке 37–38 недель, 2-ой ребенок из двойни. При рождении — обширные участки поражения кожных покровов с наличием гнойных пузырей. Диагноз: врожденный буллезный эпидермолиз. Оставлен в родильном доме».

В переводе с сухого медицинского языка это означает вот что: суррогатная мать родила близнецов для заказчиков. Здорового ребенка родители забрали, больного — оставили лежать там, где лежал. В просторечии детей с диагнозом, как у Антона, из-за хрупкости кожи называют «бабочками», а саму болезнь описывают так: «Кожа слезает с тела, как чулок». Это редкое и на сегодняшний день неизлечимое генетическое заболевание, при котором на коже беспричинно или от малейшего трения образуются крупные волдыри и гноящиеся раны. Большинство детей унаследовали это заболевание от родителей, но изредка встречается спонтанная естественная мутация. Дети с таким заболеванием настолько редко выживают, что в списке показаний на инвалидность до последнего времени буллезного эпидермолиза просто-напросто не было.

История Антона Аргуновского впервые попала в прессу в ноябре 2010 года: журналистка «Комсомольской правды» Ярослава Танькова опубликовала статью под броским заголовком «Суррогатная мама родила больного малыша, а миллионеры-заказчики бросили его в роддоме!». «Знаете, как кинологи отбирают из помета лучших щенков, а „бракованных" топят в ведре? Маленького Антошку только не утопили. А в остальном отбор выглядел так же», — недоумевала автор, виня во всем несовершенство Семейного кодекса, не предъявляющего никаких требований к биологическим родителям, воспользовавшимся услугами суррогатной матери.

Право на ЭКО

На первой странице любого рекламного буклета агентства, занимающегося подбором суррогатных матерей для бездетных родителей, вы всегда прочтете: «Россия относится к числу счастливых стран, где суррогатное материнство законодательно разрешено». Или даже такое: «Подлинным оазисом для репродуктологов являются страны СНГ, в частности Россия, Украина, Белоруссия и Казахстан, в которых законодатели исходят из того, что репродуктивные права граждан нуждаются не в надуманных ограничениях, а в законодательной защите и поддержке со стороны государства».

В остальном мире ситуация для репродуктологов менее вольготная: в Дании, Испании, Франции, Германии, Швеции, Норвегии, Италии, Турции, Японии, суррогатное материнство законодательно запрещено. В Австралии, ЮАР, Канаде (кроме Квебека — там эта процедура также запрещена), Греции и Великобритании разрешено лишь безвозмездное суррогатное материнство, а в Израиле такая беременность требует разрешения государственных служб.

В США суррогатное материнство законодательно разрешено в Калифорнии (в том числе и для однополых пар), Иллинойсе, Арканзасе и Мериленде. Чаще встречаются случаи благотворительного суррогатного материнства — подруга вынашивает ребенка для бездетной подруги, сестра — для брата-гея. Впрочем, за последние два года число коммерческих суррогатных беременностей в США выросло, и связано это с тем, что в последние три года на рынке этих специфических услуг появилось новое предложение: жены американских военных, несущих службу в Ираке и Афганистане. Долгое отсутствие мужей перекраивает их жизнь: женам, чтобы заниматься детьми, приходится уходить с работы, выплачивать ипотечные кредиты и страховки. Вынашивание чужого ребенка — идеальная возможность поправить материальное положение. В материале «Матки напрокат», вышедшем в 2010 году на телеканале PBS и снятом двумя журналистками Хабибой Нашин и Хильке Шелманн, показаны истории трех суррогатных матерей, получивших за свои услуги гонорар в 26 тысяч долларов каждая. Общая сумма, которую биологические бездетные родители платят агентствам за подбор матерей и ведение беременности, составляет не менее 40 тысяч.

В среднем, такую же сумму платят бездетные родители в России. Как следствие, любая россиянка 20–35 лет (это стандартное требование к возрасту), имеющая хотя бы одного собственного ребенка, может добровольно забеременеть при помощи вспомогательных репродуктивных технологий, как правило, экстракорпорального оплодотворения, и выносить чуждого ей биологически ребенка, зачатого с помощью донорских клеток. Такую женщину называют гестационным курьером (от латинского gestatio — ношение, беременность).

Репродуктивный туризм

Офис компании «Росюрконсалтинг» расположен в одном из торговых центров рядом с московским метро «Таганская»; на первом этаже — платья и косметика, на втором — кабинет руководителя «Росюрконсалтинга» Константина Свитнева. На стенах развешаны приятные глазу морские пейзажи. На вешалке — пиджак из буклированной шерсти и кашемировый шарф.

На вид Свитневу лет 40, наружность — крайне импозантная: русые волосы, среднего роста, голос тихий, речь правильная. Юрист по образованию, Свитнев решил заняться правовым обеспечением суррогатных программ лет 15 назад: «Прочел статью в Financial Times о сложностях, с которыми сталкиваются американцы, которые хотели бы стать родителями при помощи суррогатного материнства». «Изучили вопрос, дело оказалось интересным: в России около 15 процентов от популяции имеют трудности с зачатием, — рассказывает он и добавляет. — Суррогатное материнство в нашей стране никогда запрещено не было, программы реализовывались, скажем так, „де-факто“!».

На данный момент у компании три офиса: в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве. В базе данных — 500 кандидаток, готовых стать суррогатными матерями. Как поясняют в агентстве, «на разной степени готовности — кто-то уже прошел медицинское обследование, кто-то еще проходит».

Контракт с агентством обойдется бездетным родителям в полтора миллиона рублей минимум, из них 250 тысяч стоит поиск суррогатной мамы, 40 тысяч рублей в месяц — организация и координация программы, включая ведение беременности, 650 тысяч рублей — гонорар суррогатной матери, и 15 тысяч рублей в месяц — ее расходы. Компаний такого же профиля на рынке — десятки; газеты и интернет завалены объявлениями о наборе суррогатных матерей. Россия, признает Свитнев, превратилась в столицу репродуктивного туризма, в чем он сам видит опасность.

«Нам жизненно необходимо соблюсти баланс интересов всех сторон, которые задействованы в программе суррогатного материнства», — убеждает меня Свитнев, утверждая, что законодательство сейчас защищает только интересы «несчастной, гонимой, эксплуатируемой» суррогатной матери, в то время как генетические родители и сам ребенок полностью лишены правовой защиты.

Складывается ощущение, что к суррогатным матерям Константин относится настороженно: «В нашем законодательстве четко прописано, что биологические родители могут быть записаны родителями ребенка только с согласия суррогатной матери. Что это значит? Это значит, что суррогатная мать может оставить ребенка себе, а может убить, сделав аборт». Он приводит случаи, когда суррогатные матери шантажировали своих нанимателей абортом: «Я общался с одной бесплодной парой, которые нашли сурмаму через интернет. После наступления беременности суррогатная мать заявила супругам: „До вас я договорилась с одной парой, нефтяниками из Сургута, они мне предложили двухкомнатную квартиру в городе Москве. Но они куда-то пропали, я от горя, от безысходности, от нищеты пошла на ваши условия, на ваши полтора миллиона рублей. А сейчас первые заказчики нашлись, так что давайте мне квартиру, либо я делаю аборт“».

Свитнев выдерживает драматическую паузу, а потом продолжает: «Знаете, что сделали эти люди? Чтобы сохранить жизнь своему ребенку, они продали свою квартиру, а сами стали жить на съемной!». Он повышает голос: «Я бы хотел подчеркнуть такую вещь: суррогатное материнство — это почетная миссия и ответственная работа, которая занимает семь дней в неделю. Но все-таки сурмама остается не более чем няней, которой родители на девять месяцев доверили своего малыша и которая, конечно, по прошествии этого срока должна его вернуть. Некоторые сакрализируют связь, которая существует между сурмамой и ребенком, которого она вынашивает, но главным все-таки мне представляется намерение родителей-заказчиков стать родителями, их индивидуальный акт творения, благодаря которому этот ребенок и появляется на свет».

Жизнь в кредит

Два года назад 27-летняя жительница города Ко-тельнич-2 Кировской области, продавщица продуктового магазина Даша Фалеева (фамилия изменена) прочла в газете «Вятский край» объявление: «Требуются суррогатные матери. Оплата 600 тысяч рублей». Тогда она сказала мужу: «Саша, у нас двое детей, одних кредитов — на миллион рублей», — и позвонила в контору.

Даша, Саша и двое их детей, Максим и Федор, живут на первом этаже полуразвалившегося барака на окраине Котельнича; впрочем, есть ли у Котельнича центр, сказать трудно. Котельнич — небольшой унылый город в Кировской области с разбитыми дорогами, по которым колесят груженые лесом грузовики. Год назад местный губернатор Никита Белых поставил в местном парке с полдюжины фигур динозавров — так в Котельниче появился «Дино-парк». Говорят, фигуры динозавров доставили из самого Китая, областному бюджету они обошлись в 15 миллионов рублей, но дети в «Дино-парк» заходят редко, фигуры вызывают у них страх.

Мы с Дашей обходим парк по периметру, она тянет за руку упирающегося шестилетнего Максима, своего старшего сына. Младший, трехлетний Федор, в гостях у бабушки. Дома у Даши — в крошечной двухкомнатной квартире, купленной на материнский капитал — идет ремонт, устанавливают галогенные светильники, новую кухню, душевую кабинку, мягкую мебель. Вся мебель, а также панели для кухни с псевдокитайским орнаментом, телевизор, компьютер и машина куплены Дашиной семьей в кредит. В семье жалеют, что не успели взять душевую кабинку с радио внутри: «Всего 15 тысяч рублей, из-под носа увели». Реклама банков, предлагающих «быстрый кредит без гарантий и документов», в Котельниче встречается чаще, чем указатели с названиями улиц.

Саша и Даша познакомились в 2005 году на дискотеке. «Смотрю, ходит девка, задницей виляет. Ну, я чо? Хвать ее за жопу и в ЗАГС», — веселится короткостриженый Александр, подрабатывающий в городе таксистом. По его словам, он раньше страшно пил: «Тут все бухают, и я с ними. Запойно, месяцами, неделями. Как с армии пришел, так и начал, расстался с девушкой, которая меня с армии ждала, и запил». Деньги на выпивку находили так: «Брали с другом кредит под паспорт, покупали в салоне связи телефон, за углом его продавали, и понеслось». Когда на свет появился младший сын, Саша «жестко завязал».

Сейчас семейный вечер Александр начинает не с рюмки, а с фразы: «Даш, включи НТВ, посмотрим, как нормальные люди живут». За просмотром НТВ следует немудрящий ужин: суп из консервированного лосося с картошкой, тушеные куриные ножки. За ужином глава семьи читает газету «Округа», на первой странице — броская новость: «В Кирове сделана уникальная операция! Областному жителю пересадили на руку палец со стопы!». Саша оживляется: «О, да это ж про Валерку Черепанова пишут, мы с ним раньше в одну школу ходили. Он пьяный по перрону шел, ему большой палец правой руки электричкой цепануло, оторвало к х…».

В июне 2012 года в московской клинике Даше сделали подсадку по ЭКО. После того как беременность подтвердилась, она вернулась в Котельнич. Про то, что ребенок не Дашин, в Котельниче никто, кроме местной акушерки, не знал: «Тут не понимают такого». Саша подхватывает: «Народ у нас гнилой, хуже москвичей, б…». Вот эта зависть к нам бесконечная, что мы машину в кредит взяли, ремонт делаем. Сосед сверху на нас исподтишка, с гнилью смотрит».

Ребенка Даша вынашивала для иностранных заказчиков, жителей Копенгагена Рикки и Майкла Хаммеров. Рикки работает в благотворительном фонде, Майкл — банкир. «Они долго ребенка ждали, страшно обрадовались, когда я забеременела, — вспоминает Даша. — Но все равно, разницы никакой между своим и чужим ребенком нет, носишь, как для себя. Я чего-нибудь забуду, начинаю с животом разговаривать, как обычно, когда плод шевелиться начинал, и Саша меня жестко одергивал: „Не трогай живот, не твое“».

Чужое счастье

На 22-й неделе Дашиной беременности у плода диагностировали серьезный генетический порок — диафрагменную грыжу, при которой не развивались легкие, а петли кишечника легли на сердце. УЗИ, которое Даше сделали в Кирове, показало многоводие; в компании «Росюрконсалтинг», сопровождавшей беременность, ей срочно велели ехать в Москву для дополнительных исследований, которые выявили патологию плода.

У Даши начались истерики: «Я понимала, что ребенок уже большой, я к нему привыкла. При этом несколько недель его биологические родители не могли определиться, нужен он им или нет. Я рыдала, ждала их решения: если б они решили, что вынашивать дальше мне не стоит, я бы прервала беременность. А как иначе? Это же не мой ребенок».

К 30-й неделе, когда выяснилось, что диафрагменную грыжу младенцу можно прооперировать сразу после родов, Хаммеры решили: «Ребенка оставляем».

Через две недели Даша полетела в Данию: «Меня в компании поставили перед фактом: делаем загранпаспорт, едем. Купили такое пальто трапецией — скрыть беременность, беретку и шарф — ну, чтоб прилично выглядела. Я летела нормально, вот только спина болела до слез. Зато заграницу посмотрела, я ж нигде, кроме Котельнича, не была».

Саша смеется: «Она до сих пор берет фотографии — „это я в Копенгагене". А я: „Да заколебала, вот твой колхоз Котельнич-2, маленькая дыра, б…, черное пятно на карте. Его вообще, наверное, не существует"».

После родов ребенка у Даши забрали сразу же: «У него сердечко остановилось, его сразу врачи забрали в реанимацию. Я знаю только, что родился мальчик, назвали Милтоном». Практически сразу Милтону сделали операцию на сердце и легком. «Сейчас его родители мне о нем пишут, фотографии присылают. Они хотят меня с мальчиком познакомить, хотят, чтобы мы с ним общались. А на фига мне это нужно? — недоумевает Даша. — У меня свои дети есть».

За свою работу Даша получила 650 тысяч рублей; все деньги разошлись по старым кредитам, сейчас взяли еще один — полмиллиона рублей на новую машину, белую Daewoo. Даша родила всего четыре месяца назад, но сейчас хочет пойти суррогатной матерью еще раз, для денег: «У нас сейчас мечта — дом купить. Чем влазить в ипотеку, лучше родить еще раз. Мне надоело, я хочу нормально пожить, не как все. Устала уже кредиты брать».

Все для Даши — это ее родная семья. Папа, который был конюхом в одном из местных совхозов, а потом спился. Мама, которая работает охранником на московском Ярославском вокзале. Жить так Даша не хочет, а за вторую суррогатную беременность она может получить миллион рублей: «Больше платят, когда ты уже опытная. Мне одна знакомая суррогатная мама говорит: „Три месяца проходит, ты опять на ЭКО идешь, так родных детей и кормишь“». Глаза Фалеевой загораются мечтательным блеском: «Хочется дом большой, детей к зиме одеть, собаку завести, лабрадора».

Недостатка в объявлениях о поиске суррогатных матерей нет: безработица, говорит Даша, в Кировской области колоссальная.

ЭКО и ДНК

В 2010 году в России было опубликовано исследование «Состояние здоровья детей и особенности течения беременности после применения вспомогательных репродуктивных технологий», авторы — профессора Северо-западного института андрологии Сергей Рищук и Владимир Мирский. В нем ученые ссылаются на данные Европейской ассоциации репродуктологов, подсчитавших, что в Европе на тот момент проводили более 290 тысяч циклов искусственного оплодотворения в год, в США — более 110 тысяч, в России — около десяти тысяч.

Ровно за год до публикации результатов исследования главный педиатр РФ академик РАМН Александр Баранов, выступая в Государственной Думе и на слушаниях в Общественной палате, объявил, что у 75 процентов детей, рожденных в результате ЭКО, имеются те или иные отклонения в состоянии здоровья, например заячья губа, пороки сердца и ЖКТ. С присущей многим государственным чиновникам горячностью Баранов заявил о том, что государственные программы ЭКО лоббируются репродуктологами, которые озабочены собственной прибылью.

И Баранов, и Рищук с Мирским ссылались на аналогичные западные исследования: в частности, Мишель Хансен и ее коллеги из Телетонского института здоровья ребенка в Австралии проанализировали данные из трех реестров этой страны за период с 1993 по 1997 год о рождении детей после использования вспомогательных репродуктивных технологий. У 75 из 837 младенцев после ЭКО были выявлены значимые врожденные аномалии. Коллектив шведского Сальгренского университетского госпиталя во главе с Уллой-Бритт Веннерхольм опубликовали результаты определения частоты врожденных аномалий у детей, рожденных в результате другой процедуры — интрацитоплазматической инъекции спермия (ВЦИС). Были обследованы 1139 младенцев, в том числе 200 пар близнецов и одна тройня. Общее количество младенцев с выявленными врожденными аномалиями составило 87, или 7,6 процента.

Чтобы оценить врожденные аномалии у детей, зачатых «в пробирке» в Финляндии, в 2009 году было выполнено контрольное исследование. Выяснилось, что у таких детей в четыре раза выше распространенность врожденных пороков сердца. Научные причины этого до конца не изучены, но в российских агентствах, занимающихся подбором суррогатных матерей, к такой статистике относятся скептически, напирая на то, что случаи серьезных генетических пороков крайне редки. В то же время в США и Европе распространена практика, в соответствии с которой, если у суррогатной матери рождается ребенок с серьезным генетическим заболеванием, его уход и лечение оплачиваются страховыми компаниями. В России же судьба этого ребенка заранее почти всегда предопределена: и биологические, и суррогатные матери отказываются от них, а государство заботится о них так же, как и обо всех попадающих в систему детских домов.

Фармацевт Светлана Красина и ее муж, водитель Сергей Красин, живут в Челябинской области, в поселке Красноармейское. В 2010 году пара обратилась в клинику «ДНК» в Челябинске — у Светланы была диагностирована патология яичников, но функции матки повреждены не были, так что Светлана сама сыграла роль своеобразного гестационного курьера: ей подсадили эмбрион, созданный из семени собственного мужа и донорской яйцеклетки.

Подсадка стоила 300 тысяч рублей; деньги на ЭКО взяли, как водится, в кредит. По базе доноров была выбрана 27-летняя женщина, благодаря ее яйцеклетке у Светланы и Сергея родился сын, у которого сразу же был диагностирован синдром Дауна. Вопреки обыкновению, от ребенка родители не отказались и забрали его домой, а через четыре месяца пошли в суд, подав прецедентный в России иск к компании, занимающейся суррогатным материнством.

Слушания проходили в Советском суде города Челябинска летом 2012 года. Родители, чьи интересы представляет адвокат Мария Аксенова, настаивали на том, что «их не информировали о том, что у них может родиться ребенок с синдромом Дауна». По словам Аксеновой, «нет закона, который предписывал бы врачам проводить диагностику такого рода в обязательном порядке: перед процедурой ЭКО супруги подписали в клинике только информированное согласие, но ни о синдроме Дауна, ни о других генетических заболеваниях в нем не говорится. Сказано лишь, что процедура ЭКО не уменьшает и не увеличивает риски возникновения заболевания». Дополнительные исследования, утверждает Аксенова, клиникой не проводились. В суд Красины обратились, обвиняя «ДНК» в нарушении закона о защите прав потребителей. 15 ноября 2012 года Красины свое дело проиграли, поскольку суд пришел к выводу об «отсутствии прямой связи между оказанной пациентке услугой и наступившими последствиями — врожденной хромосомной патологией — синдром Дауна у новорожденного ребенка». Предъявленные пациенткой претензии по поводу отсутствия информированности о возможности рождения ребенка с генетическими отклонениями суд также признал неправомерными. «ДНК» ситуацию не комментирует — секретарь главврача клиники Татьяны Пестовой на все просьбы отвечала одно: «Врач занята, говорить не может». Пресс-служба клиники отсылает к решению суда.

С журналистами супруги Красины также общаться отказываются; по словам Аксеновой, от односельчан они заболевание сына скрывают — не хотят, чтобы его дразнили. От государства мальчик получает семь тысяч рублей ежемесячно.

Эффект бабочки

Фотографию больного буллезным эпидермолизом Антона Аргуновского три года назад увидела на сайте «Отказники. ру» Алена Куратова — тогда еще домохозяйка, жена владельца магазина автомобильных запчастей. Сейчас Куратова возглавляет фонд «Дети БЭЛА». В нем помогают «детям-бабочкам» с таким же диагнозом, как и у Антона. Увидев фотографию Аргуновского, Алена обомлела: «Когда я его в первый раз увидела, это был комочек весь в бинтах. Он был в детдомовской застиранной одежде, которую бесплатно дают, у него были огромные глаза и щеки все в ранах. Две такие засохшие раны. Он был очень худой, одни глаза, щек не видно. Я горько расплакалась, а потом стала приезжать к нему в больницу в Люберцах. Отвечала за то, чтобы у него все было — антибиотики, крема, подключичные катетеры. Ему вообще никто не помогал, и мы стали собирать ему деньги на сайте „отказников". Например, ему были нужны батистовые пеленки, мы кидали клич, закупали».

Куратова, обаятельная девушка с ямочками на щеках, аккуратно описывает условия, в которых Антон лежал в Люберцах: «По российским меркам все было неплохо, вот только он за девять месяцев четыре пневмонии перенес: лежал около окна, постоянно простужался. Для меня удивительно, что он в таких условиях вообще выжил. Вдобавок ему плотно бинтовали руки и ноги, а это „детям-бабочкам“ категорически противопоказано: у них же от трения ранки между пальцами образуются, вот у Антона пальцы на руках и ногах полностью и срослись».

Помимо Куратовой Антону помогали в фонде «Подари жизнь». Его сотрудница Ольга Капитульская говорит, что в 2011 году эта некоммерческая организация потратила на мальчика полтора миллиона рублей: «Государство о мальчике заботилось мало, и мы на себя брали обеспечение перевязочными материалами. Нужны были бинты специальные, губки, пленка, которая на кожу наносится — в общем, удовольствие не из дешевых». При помощи Капитульской и сотрудничающего с фондом «Подари жизнь» онколога Михаила Ласкова Антона перевели в единственное в Москве паллиативное отделение при Научно-практическом центре челюстно-лицевой хирургии в Солнцево. «Болезнь у мальчика была неизлечимая, и мы хотели положить его в паллиативное отделение в НПЦ. Тогда там было мало народу, отделение только открылось, кто-то прислал мне выписки Антона, я уже даже не помню, кто», — поясняет она.

Когда десятимесячного Антона перевели в НПЦ, Капитульскую поразило, каким он был худым: «У него бедро было объемом с карандаш, ручки-ниточки. От него все на свете отказались, а он ведь не из воздуха появился». По мнению Ольги, мальчик провалился в дыру в законодательстве, регулирующем процесс суррогатного материнства: «Биологические родители имели полное право от него отказаться, что они и сделали. Несчастную суррогатную маму, родившую такое чудо, тоже можно понять. Соответственно, Антона передали на воспитание государству, которому он особенно не был нужен». Вопрос, почему ему не помогала компания, курировавшая беременность суррогатной матери, выносившей Антона, повисает в воздухе: «Для компании это бизнес, они изначально подсаживают по двое детей, чтобы избежать риск неприживления. Российским законом их ответственность за „бракованного ребенка" никак не оговорена», — сокрушается Капитульская.

Бракованный ребенок, по словам его няни в паллиативном центре, Ольги, жил так: «На коже у него без конца появлялись пузыри, волдыри, как при ожоге. Надо было их аккуратно вскрыть, губкой отжать. А он-то это понимал: как только подойду к шкафу, где лекарства лежали, он тут же пищать начинал от страха, плакать». Вопреки постоянному крику она его очень любила: «Я много раз думала, как я возьму себе Антона, в село привезу. А куда? Дома у меня нет, я с мамой живу. Лекарства где возьму? Были такие дурацкие мысли: вот приеду я в свое село казахское, а вдруг он раз — и выздоровеет, никаких болячек не останется? Рядом с тем местом, где мы живем, есть целебная пещера из соли, там санаторий. Туда приходят всякие аллергики, астматики, в пещере по два часа каждый день сидят. И я вот думала: „Приеду туда, и не по два, а по четыре часа ходить буду, вылечу Антона". Жалела я его страшно, у меня в сердце от него рана осталась. Я понять не могу, почему он, хоть и больной, никому, кроме меня и волонтеров, оказался совсем не нужен».

Предчувствие болезни

Павел Базанов работает репродуктологом уже 20 лет, в последние годы руководит центром передовых репродуктивных технологий «ВитроКлиник», но у него нет ответа на вопрос, как сделать так, чтобы ребенок, зачатый при помощи ЭКО, родился бы здоровым: «Для того чтобы расшифровать геном человека полностью, три года с лишним должен работать большой институт. Проверить все болезни у человека нельзя, но проверить то, что типично для славянской нации, возможно».

Есть, рассказывает Базанов, такая вещь — преимплантационная генетическая диагностика эмбриона, вот только делают ее в России лишь по медицинским показаниям. «В этом случае мы, забирая часть материала эмбриона, смотрим, есть ли у него редкие генетические заболевания. А по крови родителей анализ на генетику можно сделать в лаборатории Института медицинской генетики: в среднем анализ стоит от пяти до 30 тысяч рублей (в списке лаборатории свыше 200 заболеваний, которые можно отследить), и мы всем родителям — биологическим и обычным — это делать рекомендуем. Но если европейцы очень послушные и делают все, что скажешь, то наши люди, особенно в платных клиниках, подозревают, что им за деньги пытаются всучить то, что им совсем не нужно. Никому не приходит в голову, что может родиться больной ребенок, и непонятно, что ему, бедному, делать — в нашей-то стране, с нашим Павлом Астаховым».

В случае с Антоном Аргуновским его участь была предрешена: родившиеся с буллезным эпидермолизом в России, в лучшем случае, доживают до 25 лет. Умирают от сепсиса или от рака кожи. Их детдомовское детство выглядит страшно: так, фонд «Дети БЭЛА» опекает трехмесячную девочку из села под Уфой. Девочка лежала вместе с мамой в местном роддоме, и родители были готовы отказаться от нее, от безвыходности. Родной отец позвонил в фонд со словами «готовы отказаться». И в ответ услышал: «Давайте я вам просто расскажу, на что вы обрекаете своего ребенка. Вы, конечно, отказывайтесь от дочери, сколько хотите, но она у вас в детском доме заживо сгниет, у нас много таких случаев».

Бремя ответственности

С онкологом Михаилом Ласковым, занимавшимся переводом Антона Аргуновского из Люберецкого роддома в НПЦ, мы встречаемся в кафе на станции метро «Проспект Мира». Отхлебывая минеральную воду, Ласков, невысокого роста брюнет, говорит, что «носится с историей Аргуновского уже три года». «Почему, Миша?» — спрашиваю я. Он уверен, что компании, занимающиеся «суррогатным» бизнесом, должны нести полную ответственность за плод своей работы.

«Насколько мне известно, компания мальчиком совершенно не занималась. Он родился, и они его каким-то образом сплавили, — кипятится Ласков. — Вот этот момент ухода от ответственности, он же, на самом деле, самый главный». Он уверен: от ответственности в случае с Антоном Аргуновским ушла группа компаний «Свитчайлд» — самый крупный оператор суррогатного материнства в России. Доказательства такие: на сайте группы компаний есть раздел «Я родился!», в графе «Наши мамы подарили счастье» написано, что 16 января 2010 года, в день рождения Аргуновского и его брата-близнеца, у одной из мам, нанятых через «Свитчайлд», родилась двойня, мальчики.

Ласков уверен в своей правоте, но подтвердить или опровергнуть его доводы не представляется возможным: информация о суррогатном материнстве и усыновлении подпадает под действие закона о защите личной жизни.

Суррогатная мать Антона и ее муж, найденные мною через социальные сети, наотрез отказались говорить. Не вызывает большого энтузиазма эта тема и у Сергея Лебедева, главы группы компаний «Свитчайлд». Обритый наголо, с трехдневной щетиной на подбородке, с массивными часами на запястье, Лебедев принимает меня в офисе компании на Цветном бульваре. В его кабинете — антикварная мебель позапрошлого века и внушительная коллекция старинных микроскопов. На полу ковер ручной работы. Лебедев говорит уверенно, временами напористо.

В прошлом Лебедев, по его же словам, был соучредителем компании, которая занималась бухгалтерским сопровождением, оффшорными компаниями, аудитом, консалтингом, а в 2001 году занялся суррогатным материнством. На данный момент, согласно базе юрлиц «СПАРК-Интерфакс», за Сергеем Лебедевым числится несколько компаний: «СвитГрупп АйТи», ФРЦ ГК «Свитчайлд», «СвитГрупп-Пресс», юридическое агентство «Свитчайлд», благотворительный фонд «Формула рождения», сеть аптек «Город».

На вопросы Лебедев отвечает прямолинейно: «Меня вот спрашивают: „А почему у вас суррогатное материнство стоит столько же, сколько в Штатах?". А почему нет? Москва — один из самых дорогих городов мира, и цены здесь соответствующие». К преимплантационной генетической диагностике, позволяющей выяснить наличие генетических заболеваний у эмбриона, Лебедев относится отрицательно: «ПГД позволяет вычислить лишь некоторые из заболеваний. Любой акушер-гинеколог скажет вам, что есть масса внутриутробных заболеваний, которые не диагностируются практически нигде, и я не вижу смысла проводить дорогостоящую процедуру. Тем более что в России по законодательству ПГД применяется только при наличии медицинских показаний».

Когда я спрашиваю Лебедева, согласна ли его компания материально поддерживать больного ребенка, родившегося у суррогатной матери, он взрывается: суррогатное материнство — это «тысячные доли процента от общего количества детей, рождающихся в России», а в стране «сотни детей с подобными заболеваниями лежат в таких же условиях». «Этот мальчик, чем он отличается от всех прочих, я не понимаю», — говорит Лебедев.

Мое утверждение, что компания могла бы поддерживать такого ребенка хотя бы потому, что за его зачатие и рождение получила приличные деньги (стоимость программ суррогатного материнства в компании «Свитчайлд» доходит до трех миллионов рублей), Лебедев гневно отметает. Биологические родители, если ему верить, тоже ни при чем. Они отличаются только тем, что «наскребли деньги на программу сурматеринства и с них можно попытаться еще что-то выдоить? — задается вопросом он. — Тогда давайте заставим наши газпромы, норникели платить за таких детей — у них-то денег еще больше».

На прямой вопрос, имеет ли Антон Аргуновский отношение к компании Сергея Лебедева, я выслушиваю следующее: «Я не знаю ничего про мальчика с буллезным эпидермолизом». Через полчаса разговора он все-таки признается, что знаком с биологическими родителями Антона Аргуновского: «Но к нам этот мальчик не имеет никакого отношения. Дружественная нам клиника помогала его родителям, но суррогатную маму родители искали не через нас, а самостоятельно»., — несколько туманно объясняет он. Биологические родители Антона — сербские журналисты, долго жившие в России. Муж работал на телевидении, жена — в одной из сербских газет. Их данные строго конфиденциальны. Лебедев уверяет меня: «Они в голос рыдали, когда узнали, что их мальчик болен. Им сказали, что речь идет о днях жизни мальчика, и только поэтому они его оставили в роддоме».

Антон здесь больше не живет

Ранчо под Техасом, небольшой по местным меркам дом из пяти спален. Белые стены, вышитые молитвы в простых рамках на стенах. Здесь живет семья программиста Джейсона Дельгадо и его жены Ванессы: у нее задорные хвостики из темных волос, и очки в тонкой оправе. Она одета в толстовку ярко-зеленого цвета и джинсы. Ей 28 лет, но выглядит она на добрый десяток лет моложе.

У баптистов Джейсона и Ванессы — двое собственных детей, Кенья и Джуда. Еще один — приемный, Антон Дельгадо. Раньше его звали Антон Аргуновский.

«Я увидела фотографию Антона на фейсбуке и моментально приняла решение, — улыбается Ванесса. — Дальше мои действия были такими: я прочитала в сети все, что могла, по буллезному эпидермолизу, а потом сказала мужу: „Джейсон, посмотри на этого мальчика. Мне кажется, мы можем его усыновить. Ты ведь не считаешь, что я окончательно спятила?“. А он ответил: „Нет, давай попробуем". На следующий день я позвонила в агентство Hand in hand, которое тогда занималось усыновлением российских детей». 16 марта 2012 года, всего за несколько месяцев до вступления в силу «закона Димы Яковлева», запретившего американцам усыновлять российских детей, Антон прилетел в США. Сейчас агентство закрыто; за последний год через него было усыновлено 14 тяжело больных детей.

Ванесса называет Антона dude, то есть «чувачок». Когда мы разговариваем с ней по скайпу, она с гордостью показывает мне, на что ее «чувачок» способен: ему три года, но он уже отчетливо произносит английские слова, умеет показывать, сколько ему лет, на пальцах, а еще ползает по дивану, держась за спинку, и отвечает «йес», когда Ванесса успокаивает его: «Мы не хотим сделать тебе больно, а просто бинтуем твою волшебную кожу».

В конце разговора с Сергеем Лебедевым я спрашиваю его, может ли он передать сербской семье информацию о семье Дельгадо. «Вы им скажите, что у мальчика все хорошо, им же, наверное, приятно будет», — поддаюсь я сентиментальному порыву. «Нет, — строго произносит Лебедев. — Долго этот мальчик все равно не проживет». «Но он же сейчас жив, и в хороших руках!» — горячусь я.

Мой собеседник молчит.

2013 год

Убили цыгана, так вышло

Мертвого Максима Сабова полицейские обнаружили в ночь с 21 на 22 января 2013 года; и это все, что достоверно известно. Точное время смерти цыганского мальчика судебно-медицинская экспертиза установить не смогла, хотя причину гибели определили сразу — отек головного мозга, наступивший после множества ударов неизвестным «тупым предметом». Максиму едва исполнилось полтора года. Вместе с мамой, представлявшейся иногда Юлей, а иногда Кристиной, он два месяца жил в цыганском таборе — в пяти километрах от станции метро «Рыбацкое» в Петербурге.

Приехавших из Владимирской области Юлю и Максима приютила одна из местных таборных цыганок, Жанна Лакатош; по одной версии, Юлия Сабова приходилась ей двоюродной сестрой, по другой — сестрой названной.

Табор, в котором жили 20 мадьярских цыган, стоял в промышленной зоне и представлял собой несколько хлипких хибар, сделанных из деревянных досок и линолеума: вместо крыши — парниковая пленка, вместо кровати — топчан, на котором спали вповалку несколько человек. Высота жилища — полтора метра, ширина — полметра; грели его самодельной печкой, сделанной из распиленной пополам железной бочки — в ней жгли мусор и ветки. Жизнь в таборе была устроена просто: мужчины искали цветной металлолом все в той же промышленной зоне, женщин отправляли в метро на мелкие кражи — телефонов и планшетных компьютеров.

29 декабря 2012 года «сестры» пошли воровать на станцию метро «Маяковская» (в 20-ти минутах езды от «Рыбацкого»). Юлию задержали с ворованным телефоном Nokia, Жанна отделалась легким испугом. Перед тем как работники метро увели Юлию Сабову в ОВД, та успела попросить Жанну присмотреть за Максимом. Жанна согласилась — и забрала Максима в свою лачугу.

Через две с лишним недели, 17 января 2013 года, Жанна Лакатош была задержана ровно на том же месте, что и ее «сестра»; на этот раз объектом кражи стал телефон Samsung. Жанна пыталась вытащить его из кармана куртки жительницы Петербурга И.Д. Степановой. Согласно протоколу задержания, составленному в ЛУВД станции «Маяковская» в 20:55, «довести свой преступный умысел до конца она не смогла по независящим от нее обстоятельствам, так как была задержана на месте сотрудниками полиции».

Еще через четыре дня, когда Жанна Лакатош уже сидела в СИЗО № 5 на Арсенальной улице, в дежурной части ОВД № 45 Невского района раздался звонок. Женщина, представившаяся как Ица Тонто, «старшая по табору», сообщила, что обнаружила в своей палатке труп Максима Сабова.

Когда в табор приехали оперативники, мальчик лежал на топчане. Он был одет в синие рейтузы и голубую фуфайку. На его лице насчитали шесть гематом; нижняя губа треснула от удара. На подошвах ног обнаружились сильные ожоги.

На месте допросили троих жителей табора, живших вместе с Жанной Лакатош и Максимом — Ицу Тонто, ее сына Александра Дердя (он также был сожителем Жанны) и внука Андрея. Все они дали идентичные показания. Полицейские записали так: «В период с 00:00 минут 17.01.2013 по 20:45 мин. 18.01.2013 Жанна Лакатош, находясь в самовольной пристройке, расположенной в 440 метрах от Тепловозной улицы и в 230 метрах от 3-го Рыбацкого проезда, в ходе внезапно возникших личных неприязненных отношений нанесла 22 удара Максиму Сабову». Свидетели утверждали, что Жанна Лакатош била Максима за то, что тот «постоянно писался и какался». Свидетели хором пояснили, что мальчик умер через четыре дня после избиений. Основным свидетелем обвинения стал внук Ицы Тонто — Андрей: в момент избиения мальчика он находился в той же лачуге.

На Жанну завели уголовное дело по подозрению в совершении убийства. Труп Максима Сабова забрали в морг, табор разогнали. После нескольких допросов Ица Тонто и Александр Дердь уехали в неизвестном направлении. Андрей оказался в питерском приюте для детей-мигрантов «Транзит».

Бремя цыган

Питерский этнограф Андрей Якимов в статье «На стоянке цыган-мадьяров» пишет, что венгерские цыгане (мадьяры) с точки зрения традиционной этнографии — «наименее интересная группа». «В результате длительного совместного проживания с венграми, особенностей традиционного хозяйства и быта и ассимиляционной политики Австрийской/Австро-Венгерской империи, а впоследствии — независимой Венгрии и УССР, большая часть цыган этого ареала перешла на венгерский язык, переняла венгерскую традиционную культуру и отчасти даже самосознание, не говоря уже о католической религии», — пишет Якимов.

Позднее, когда в составе Советской Украины образовалась Закарпатская область, часть цыган получила советское гражданство. По данным антидискриминационного центра (АДЦ) «Мемориал», на Украине насчитываются 47,6 тысячи человек, называющих себя цыганами. Около 14 тысяч человек живут в Береговском районе Закарпатской области. Крупные мадьярские поселки расположены у городов Берегово и Мукачево. Цыганское население Берегова, согласно переписи 2001 года, составляет 1,7 тысячи человек (меньше десяти процентов от всех жителей города). Вплоть до распада СССР цыгане были вполне обеспечены работой — в Берегове действовали кирпичный и деревообрабатывающий заводы, цыгане преподавали в местных школах и работали на железной дороге. Однако после 1991 года в Закарпатье только трети из них удалось сохранить работу. Цыгане-мадьяры решили перебираться в более благополучные места.

Первые мадьяры появились в Петербурге еще в начале 1990-х; в 2002 году они основали кочевую стоянку возле станции метро «Рыбацкое». Как правило, из Украины в Россию цыгане добирались нелегально: до границы — на электричках, через границу — на наемных попутках и автобусах.

Тогда же правозащитница Стефания Кулаева начала собирать информацию об их жизни в Питере по просьбе европейских коллег. «Этот мониторинг меня в каком-то смысле утомил, поскольку факты ты собираешь, а сделать с ними практически ничего нельзя: ну, опубликуют их в каком-то правозащитном издании на английском языке, вот и все, а цыгане как жили в нищете и голоде, так и живут», — рассказывает Кулаева.

В 2003-м Кулаева основала проект «Северо-Западный центр защиты прав цыган» (сейчас — АДЦ «Мемориал»; 12 декабря 2013 года признан «иностранным агентом»). Со слов Стефании, Украине бывшие граждане не нужны; помимо просроченного советского никакого иного гражданства у них просто-напросто нет: «Понятно, что Украина от них открещивается, и, так уж вышло, часть цыган переехала в Россию. У нас ведь все-таки не война, не чума, не Сирия, не Косово. А люди на глазах у всех строят домики из картонок и фанерок, которые сами называют „палатки", туда затаскивают бочки, топят их той же фанеркой, [это] почти как у костра сидеть. Они живут трудной жизнью, полиция об этом знает, и время от времени полицейским приходит в голову что-нибудь в отношении этой язвы предпринять. Как правило, их фантазия ограничивается такими мерами, как поджог. Иногда это сопровождается рейдами и задержаниями, иногда — поджог в чистом виде, и кто выскочил, тот молодец».

По словам Кулаевой, в очередь с полицейскими на цыган нападают ультраправые. В 2004 году в ходе операции «Табор» милицией были сожжены десятки «палаток», выбегавшим из кибиток людям, рассказывает Стефания, стреляли по ногам (аналогичный рейд состоялся в 2010-м). В 2005-м свежеотстроенные «палатки» сожгли дотла люди в масках, в том же году неизвестные с ножами напали на двух сестер, Анну и Луизу Фаркош. Первой, окровавленной, удалось убежать, вторая скончалась на месте. Стефания Кулаева уверена: на сестер напали «воеводинцы» из ультраправой группировки БТО; только никому расследованием этого дела заниматься неохота: «Убитая была лицом без гражданства, бомжом. В таких случаях вообще ничего не докажешь, поскольку непонятно, кого убили. У цыган очень часто нет никаких документов, и стандартное объяснение такое: перед их переездом в Питер в Украине было наводнение, все дома смыло, или же документы во время последнего рейда сожгли».

Цыгане, объясняет Кулаева, «живут в условиях на грани выживания»: «Я в таборе начинаю свой мониторинг со стандартного набора вопросов. Первый: „Сколько у вас детей?“. Женщины, с виду — довольно молодые, хотя их возраст очень сложно определить, говорят: „Ты что имеешь в виду? Живых детей или всех, кто родился?“. Я говорю: „Ну, давай всех“. Всех, как правило, 10–12. Живых — хорошо если пять-шесть. Они живут в болоте, в диких морозах, у детей то переедание, то недоедание».

Когда Кулаева услышала, что в таборе умер полуторагодовалый Максим Сабов, она не очень удивилась: «Детская смерть и травмы в таборе — частое явление. Год назад в больницу попал с тяжелейшими ожогами мальчик, которому обожгло лицо загоревшейся от костра клеенкой. Совсем недавно у одной таборной женщины дочь умерла в страшных муках — оттого, что горлом пошли глисты».

Гораздо больше Кулаеву удивило то, что смерть Максима предала огласке «старшая по табору» Ица Тонто; по мнению правозащитницы, это случилось только потому, что мальчик был чужой, приблудный. «Я десять лет помогаю цыганам-мадьярам и знаю, что у них существует свой внутренний способ уголовно-правовых регулировок. Я думаю, Ица просто боялась того, что мама мальчика, Юля, выйдет из колонии после срока за кражу телефона, своего сына в таборе не обнаружит и обратится к родственникам. Начнутся разборки, месть и так далее». Кулаева убеждена: Жанну Лакатош, «сестру» Юлии, сидевшую в СИЗО № 5, сделали «козлом отпущения»: «К моменту смерти мальчика она уже четыре дня сидела в изоляторе, на нее было удобно повесить все что угодно».

Суд и дело

Дело Жанны Лакатош вел старший следователь СО Невского района ГСУ Петербурга А. Морозов. В октябре 2013 года Жанне предъявили обвинения в краже телефона у гражданки И.Д. Степановой, а также в убийстве и истязаниях Максима Сабова. В начале октября дело начали слушать в Невском районном суде. Через месяц со Стефанией Кулаевой связалась педагог питерского приюта «Транзит» Яна Цепкова, воспитательница внука Ицы — Андрея Лакатоша (однофамильца подсудимой Жанны Лакатош). Она заявила, что мальчик, весь год находившийся в приюте, неожиданно рассказал ей следующее: Максима Сабова убила не Жанна, а ее сожитель Александр Дердь.

6 декабря 2013 года Андрей Лакатош был вызван на судебное заседание.

В Невский районный суд я еду вместе с ним. Андрей утверждает, что ему 11 лет, но выглядит он лет на восемь — маленького роста, подвижный, в машине сосет леденец. Он любит играть в футбол, носит спортивный костюм с нашивками «Зенита». О своей таборной жизни рассказывает неохотно — припоминает только какого-то «Маугли», который его бил и лицом в ведро окунал. А потом «Маугли бог покарал, он на машине насмерть перевернулся».

Мы едем от «Транзита» до суда ровно час, периодически Андрей начинает вполголоса бормотать свои показания. Если напрячь слух, то можно разобрать обрывки слов: «А Саша его ударил… О шкаф головой ударился… А Ица кричала… А потом Максиму горячую крышку от кастрюли к ногам бабушка прикладывала, чтобы оживить… А он был синий. Саша тогда сказал: давай Максима в колодец кинем. Бабушка сказала: не надо, собаки труп учуют».

Заседание ведет судья Светлана Ларионова, прокурор — Оксана Зотова. Подсудимой Жанне Лакатош на вид — лет 16, темные длинные волосы, одета в черный свитер, лосины такого же цвета и босоножки со стразами. Русским языком она практически не владеет, на все вопросы отвечает «Нэ-э-эт». Перед допросом судья Ларионова задает несколько вопросов следователю Морозову — он допрашивал Андрея месяц назад, тот дал показания, что Максима убила Жанна. На допросе Андрей представился именем «Павло Балог», хотя позже в приют поступил под своим настоящим именем и с подлинными документами.

Через пять минут следователь Морозов, заметно нервничая, слушает показания мальчика в суде. Андрей рассказывает, как полгода назад в табор пришла Юля из Москвы со своим ребенком Максимом, пошла воровать (Андрей говорит «работать») и попала в милицию: «Максим остался в „палатке" Жанны и дяди Саши [Александра Дердя]. Жанна жила с Сашей и ходила работать по его указанию. Если она не приносила денег или телефонов или если [Дердь] был пьян, то Жанну он избивал, поэтому Жанна сидеть дома не могла. Однажды, когда Жанна ушла на работу, Саша подошел к Максиму и увидел, что тот обкакался, пнул его. Ребенок забрался от испуга под кровать, но Саша вытащил его из под кровати

и бросил на кровать. Покормил молоком, и ребенок уснул, а Саша начал делать отдельную кровать для Максима, чтобы он спал отдельно от других членов семьи. От шума Максим снова проснулся, так как Саша попал себе [молотком] по пальцу и разозлился. Максим подошел к Саше, но так как Саша был зол, он ударил ребенка молотком по коленке, а потом по голове, затем пнул ногой — и ребенок влетел головой в доску, а рукой в горячую печку. На другой день, вечером, бабушка услышала, что ребенок стал задыхаться, бабушка взяла крышку от кастрюли и положила ее на горячую печку, затем замотала шарфом ноги ребенка и стала прикладывать к замотанным ногам горячую крышку, чтобы помочь ребенку, но ноги и лицо в тот момент были уже синие. Бабушка вызвала ментов, менты пришли на следующее утро, всех забрали в отделение. Дядя Саша мне сказал: „Не будь дураком, говори на Жанну!“».

По словам мальчика, с момента избиения до смерти Максима прошло два дня. Раньше он «говорил на Жанну» из страха перед Александром Дердем, но за год жизни в приюте бояться перестал.

История одного убийства

Связаться ни с Ицой Тонто, ни с Александром Дердем не удалось. Следователь Морозов комментарии по делу Лакатош не дает; прокурор Оксана Зотова в интервью местной программе «ЧП» с уверенностью говорит, что показания мальчика на ход дела никак не влияют. Даже адвокат Жанны, Глеб Лаврентьев, сомневается в том, что слова мальчика могут развалить дело: «Статья, в которой обвиняют мою подзащитную, очень тяжелая, а мальчик давал на следствии другие показания. Не в интересах обвинения доказывать, что он давал их под давлением».

С ним полностью согласен заместитель главного редактора сайта «Фонтанка. ру» Евгений Вышенков. Он был первым, кто написал об убийстве Максима Сабова. Информация о смерти мальчика поступила к нему от самих оперативников ОВД № 45 — Вышенков, около 30 лет отработавший в питерском уголовном розыске, обладает обширным контактами в местной полиции (на вопрос, почему он пошел в журналистику, Вышенков отвечает строчкой из песни группы «Кровосток»: «Убили цыганку, так вышло»).

Мы встречаемся с Вышенковым в кафе на Фонтанке. Он в принципе не верит цыганским словам: «Они сегодня назовутся одним именем, завтра другим, а послезавтра цыган скажет, что он президент США. Отношение к ребенку и женщине у цыган символизирует Россию конца XIX века, а вселенское горе [цыганами] изображается, когда [им] это выгодно… У нас есть одна новость про убийство одного ребенка, а сколько [детей] закопали — мы не в курсе. Кто в курсе? И кому это нужно? Кто хочет в это лезть? Мы у себя на „Фонтанке“ как-то поставили [новость] о том, что сожгли табор, так мне потом [из полиции] ребята позвонили: „Жень, ну зачем так, так [писать] не надо. Ну, там какие-то сараи, какая-то грязь, вот мы и сожгли. А нам это надо?“. Эти дети, эти трупы, этот вой тюленя в теплую погоду!».

Судя по рассказу Вышенкова, после того как стало известно об убийстве, ситуация могла разворачиваться следующим образом: «Вот вы представьте, у вас [на территории] табор. В этом таборе что-то произошло, вот труп, вот уголовное дело. Вы [приходите в табор]: „Слушайте, вы уж как-нибудь разберитесь, кто кого убил, а?“. Мне чего нужно, мне нужен результат. Опер и следователь в этом цыганском анабиозе не понимают, кто что говорит, потому что сегодня он говорит одно, завтра — другое. А послезавтра их вообще никогда в жизни не найдут. Он говорит так: „Ребят, знаете, давайте выстраивать конструкцию так“, — потому что не разобраться ему. Потому что единственное, что у него есть — это первоначальный звонок бабушки, некие показания свидетелей и экспертиза. Все остальное — это бульон, который варится каждую секунду. Вот и все. С цыганами всегда и тяжело, и трудно. Но когда появляются медицинские экспертизы, тут есть точность».

Проблема в том, что точности нет даже в медицинских экспертизах. В заключении эксперта Е.И. Потеряйко (она проводила патологоанатомическое исследование в СПБ ГБУЗ «Бюро судебно-медицинской экспертизы» с 22 января по 7 марта 2013-го) в одном месте указано, что «обнаружены множественные ссадины, гематомы и закрытая тупая травма головы… отек головного мозга и кровоизлияние образовались в период времени, исчисляемый единичными сутками (не менее трех)». При этом в другом месте Потеряйко пишет так: «Указанная травма образовалась в период времени (трое-четверо) суток». А в третьем — «Достоверно высказаться о давности наступления смерти не представляется возможным».

«Если не было точного медицинского мониторинга, то с уверенностью сказать, насколько быстро развивался отек головного мозга, практически невозможно», — считает профессор Павел Иванов, начальник специализированного центра молекулярно-генетических экспертиз ФГБУ «Российский центр судебно-медицинской экспертизы».

Известно, что медицинский мониторинг в случае Максима Сабова не проводился: по словам свидетеля обвинения Ицы Тонто, избитому мальчику вызывали скорую помощь, «но она до табора не доехала». Ни одного подтверждения вызова кареты скорой помощи с подстанций Петербурга в деле нет.

По мнению специалистов ФГБУ РЦСМЭ, можно определить разницу между одним-двумя днями, прошедшими с момента нанесения побоев. А вот понять, были нанесены побои три или четыре дня назад, практически невозможно. При этом Андрей Лакатош утверждает, что с момента избиения до смерти Максима прошло ровно два дня. Жанна Лакатош попала в СИЗО 17 января, мальчик был обнаружен мертвым в ночь с 21-го на 22-е; соответственно, с момента избиения до смерти должно было пройти, как минимум, четверо суток. Таким образом, в пользу Жанны Лакатош — только свидетельство 11-летнего Андрея.

Остатки табора

В промзону возле станции «Рыбацкое», где недолго жил и умер Максим Сабов, меня ведут юристы АДЦ «Мемориал». Час с лишним мы ходим по горам строительного мусора, огибаем копающиеся в мерзлой земле экскаваторы, чуть не проваливаемся в мелкое болото, а потом обнаруживаем одинокую цыганскую хибару неподалеку от железной дороги. Эта хибара — все, что осталось от табора мадьярских цыган. Сделанное частично из фанеры, частично из линолеума, жилище прикрыто целлофаном и — неожиданно — детским ковриком из «Икеи». Внутри топчан, свернутое ватное одеяло, надкушенное яблоко.

Рядом с хибарой — железная бочка с остатками дров, на земле валяется топор и куски вареной цветной капусты. Обитатели хибары, мама Андрея Лакатоша Анна и ее сожитель Степан Герич, обнаруживаются рядом — копают цветмет в ближайшей траншее. На Анне — пуховик, заляпанный грязью, и сапоги. На Степане ватник бурого цвета. Больше в промзоне цыган нет: кто-то подался в Москву, кто-то — на Украину, в Берегово.

Табор разогнали 22 января: об Ице Тонто, которая Анне приходится мамой, и Александре Дерде, своем сводном брате, Анна с тех пор ничего не слышала. Она спрашивает, как ее сын Андрей выступил на суде, а потом говорит: «Жанна мальчика не убивала, богом клянемся». О том, били или нет Максима в «палатке», Анна и Степан рассказывать не хотят: «Ну, кто знает? Это ж муж и жена, они музыку включили, кто слышал, что они там с детьми делают? Вот только Жанна ребенка никогда не била, разве что по попе один раз стукнула».

Самого Максима они помнят очень хорошо: «Он по-мадьярски вообще не говорил, только по-русски. У него было настоящее свидетельство о рождении и медицинский полис. Хороший мальчик, крепкий». Степан и Анна одновременно поднимают руки на два метра от земли: «Вот такого роста был, настоящий богатырь».

Следующее заседание по делу об убийстве Максима Сабова состоится в Невском районном суде Петербурга 25 декабря 2013 года.

2013 год

Самовывоз тела

В мае 2004 года в поселке Сычево под Волоколамском при невыясненных обстоятельствах пропали четверо друзей: Олег Коршунов, Сергей Сторожев, Александр Кербабаев и Сергей Ефимов. Они приехали на дачу из Москвы, отправились в магазин — и больше их никто не видел. Девять лет спустя, 3 сентября 2013 года, в канализационном коллекторе возле Сычево обнаружили «шестерку» с останками пропавших. Автомобиль вытащили из коллектора с помощью бульдозерного троса, при этом большая часть останков выпала на дно коллектора и на берег. Полмесяца родственники и друзья погибших извлекали останки, то есть фактически выполняли работу полиции и криминалистов.

В универсале Mazda, припаркованном возле «Макдоналдса» на Звенигородском проспекте, сидят трое: Игорь Коршунов, Андрей Панфилов, а также их друг, который просит называть его просто Петром. Предприниматель Игорь — старший брат погибшего под Волоколамском Олега Коршунова, финансист Панфилов — одноклассник Коршунова и его близкий друг. Петр учился в параллельном классе.

Вместе с ними я повторяю ровно тот же путь, который девять с половиной лет назад, в мае 2004 года, проделали четверо парней на «шестерке»: разбег на въезде на Новорижское шоссе, небольшая пробка возле Пирамиды Голода, разбитая дорога на въезде в садоводческое товарищество «Связист», расположенное близ села Язвищево.

Золотистая «шестерка» принадлежала Олегу. Тогда, в 2004 году, москвичи добрались в Язвищево ближе к вечеру. Встретились с местными. Привезенное с собой спиртное быстро закончилось, на той же машине решено было съездить к ближайшему ларьку. Опрошенные позже продавцы ларька показали, что «ребята не нашли того, что искали», и отправились дальше — в сторону соседнего поселка Сычево. Вот, собственно, и все: обратно машина не вернулась, мобильные телефоны не отвечали. Масштабные поиски, позже проведенные друзьями и родственниками, не дали никаких результатов. Несмотря на то что ребят искали солдаты двух воинских частей, спасатели МЧС и даже сотрудники ФСБ (привлеченные главным организатором поисковых работ, отцом Олега Коршунова, полковником ФСБ в отставке Игорем Коршуновым), никаких следов ни в Язвищево, ни в Сычево, ни даже в Волоколамске обнаружено не было.

Волоколамские следователи отрабатывали несколько версий: по одной из них, компания ребят из Сычево отправилась в бар, расположенный по дороге в Рузский район, и там у них произошел конфликт с местной молодежью. Однако в указанное время бар не работал. По второй версии, к исчезновению «шестерки» были причастны сотрудники ГИБДД: якобы после заезда в магазин машина, за рулем которой находился Коршунов, свернула в сторону поселка Сычево. На развилке дорог автомобиль попытался остановить дежуривший там экипаж Волоколамской ГИБДД. Коршунов не отреагировал, инспекторы ГИБДД устроили погоню за нарушителями и применили табельное оружие. Предполагалось, что, уходя от погони, подстреленная машина упала в один из затопленных карьеров, но гильз от табельного оружия на дорогах Сычево обнаружено не было.

Абсурд ситуации в том, что водолазы обследовали все водоемы в Язвищево и Сычево — все, кроме канализационного коллектора.

«Я был рядом с отцом на берегу коллектора, когда к нему водолазы приехали, это было где-то в середине мая 2004 года, — рассказывает 25-летний брат Сергея Сторожева, фермер Дмитрий Юрьев, с которым я встретилась позже в Сычево. — Я помню, их бригадир отцу сказал: „Петрович, я своих парней в эту помойку не пущу, тут видимость — чистая нефть, говна полно. Ребята костюмы порежут, поранятся"».

Возле канализационного пруда стоял и Андрей Панфилов (одноклассник Коршунова), который на следующий после исчезновения день примчался в Сычево из Москвы: «В этот пруд заехать на скорости нельзя — он окружен гаражами, стоит на отшибе от дороги. Пролететь между гаражами на скорости невозможно, там никаких следов машины и близко не было. Никому в голову не могло прийти, что машина — там». К тому же берег пруда безуспешно прочесали 34 солдата внутренних войск.

В июле 2004-го, спустя два месяца, розыски пропавших прекратились; уголовное дело, заведенное по факту исчезновения компании (пункт «а» ч. 2 ст. 105 Уголовного кодекса России — убийство двух и более лиц), было приостановлено.

В 2006-м из автомата был застрелен главный «двигатель» поисков, отец Олега и Игоря Коршуновых, бывший полковник ФСБ Игорь Коршунов, на тот момент исполнявший обязанности начальника службы безопасности ООО «Тольяттикаучук» (предположительно, убийство произошло из-за спора между собственниками).

В следующие семь лет в поселке Сычево не происходило ровным счетом ничего.

Вес воды

Мы проезжаем Пирамиду Голода, и я прошу своих попутчиков рассказать, какими были их друзья. «Ровные парни. Увлекались спортом, играли в фут-больчик, занимались единоборствами, за девушками ухаживали. Образованные, но не ботаники. Адекватные ребята. Такие же, как мы. Наши друзья — часть нас», — вразнобой дают свои характеристики Андрей, Игорь и Петр.

Их друзей нашли 4 сентября 2013 года: канализационный коллектор частично обмелел, над водой показалась часть кузова «шестерки». По версии Петра, это произошло потому, что вокруг коллектора стали копать карьеры, и вода быстро ушла из пруда. По другой версии, озвученной пристально следящей за делом газетой «Волоколамские новости», в обмелении коллектора виновны проливные дожди — из-за них в стенке пруда появилась промоина.

Как бы то ни было, 4 сентября к месту обнаружения машины выехала бригада под руководством начальника следственного отдела Волоколамска Владимира Берестянского. Он распорядился подогнать к пруду бульдозер, «шестерку» подцепили за заднюю раму и вытащили на берег.

На следующий день Ирина Гуменная, старший помощник руководителя ГСУ СК России по Московской области, сделала официальное заявление: «В салоне находились останки предположительно четырех человек, при которых обнаружены документы на имя жителей Москвы — Коршунова и Кербабаева. Также в салоне обнаружены частицы одежды, бутылка водки без этикетки и несколько банок с энергетиками». Останки, по словам Гуменной, были помещены в морг для проведения идентификации и генетической экспертизы.

У друзей погибших это заявление вызвало скепсис: «Непонятно, какие останки были обнаружены в машине. Ее на берег так топорно тащили, что все кости высыпались на берег и на дно», — горячится Игорь. Ему вторит Панфилов: «Мы 5 сентября приехали на этот пруд цветочки положить и невооруженным взглядом увидели кости, которые валялись на берегу. Мы их собрали, вызвали группу из местного СК. Заставили следователя Андрея Михеева, который был назначен руководителем группы по проверке обнаруженного автомобиля, эти кости к делу приобщить. Мы его задалбывали, чтобы он поскорее осушил пруд: там же улики, кости те же. А он нам отвечал, что нет ресурсов на осушение данного пруда. Тогда мы сказали: ладно, ребят, нам нужно достать наших пацанов. Если вы не можете это сделать, мы это сделаем сами. Хотя, конечно, это полный абсурд: вместо того чтобы матерей успокаивать, друзья и родственники ковыряются в говне и достают кости. Типа, вам нужно, вы и собирайте».

Свалка

На берегу осушенного канализационного коллектора валяются связки резиновых перчаток — в них доставали кости со дна, горы пластиковых ведер — в них собирали донную грязь, и цветы — их клали на берег друзья погибших. Рядом с цветами две грубо сколоченные рамы с натянутой мелкоячеистой сеткой: на эти рамы выливали из ведер содержимое, которое потом промывали из «кер-херовских» помп, чтобы аккуратно выбрать кости. Помпы и генераторы везли из Москвы. Ведра передавали со дна по цепочке: ежедневно на протяжении трех недель в коллекторе копошились человек 20 — к друзьям и родственникам подключились волонтеры, откликнувшиеся на призыв о помощи, брошенный в специально созданной группе во «ВКонтакте». Неделю работали под проливным дождем — таким сильным, что охотничьи куртки с пропиткой, купленные на сычевском рынке, промокали за десять минут.

Окончательно пруд осушали 13 сентября; дядя погибшего Сергея Сторожева, Юрий Константинов, подогнал к коллектору свой трактор «Беларусь» (воду и грязь вычерпывали ковшом). Когда стало понятно, что пруд слишком глубок и мощностей трактора не хватит, родственники пошли на поклон в местный горно-обогатительный комбинат (в Сычево добывают гравий). По просьбе сычевского участкового Александра Гришина ГОК отправил на полдня японский экскаватор. Когда дно осушили, обнаружилось, что на дне коллектора лежат остовы еще четырех машин: они до сих пор находятся в пруду; как они туда попали — непонятно.

«Вот здесь мы нашли позвонки, а здесь — кости ног, — Андрей Панфилов указывает на кучу хлама, лежащую на дне. — Работали каждый день. Нам казалось, что это такая бездонная могила, сил не хватало катастрофически. Я звонил в местное МЧС за помощью, а нам говорили: „Следственный комитет не разрешил к вам выехать, потому что следователей на месте не будет“. Я им: „А это ничего, что мы сами там ковыряемся? Нам бы машину пожарную, мы помпами моем, нам вода, вообще-то, нужна“».

Одна лопата донного ила, поясняет Андрей, весит 20 килограммов. Три лопаты — и ведро уже не поднять. Грязь промывали девушки, дно копали мужчины. «Пока грязь ковыряли, страшно не было, — вспоминает Андрей. — Страшно стало, когда мы черепа нашли. Когда ты в черепах узнаешь своих друзей — вот это настоящий ужас».

После осушения работа строилась так: добровольцы «намывали» кости, вечером приезжал следователь Андрей Михеев (сотрудник следственного отдела Волоколамска) и переписывал обнаруженное. Весь процесс снимали на видео, ролики выкладывали в сеть. На мой вопрос, как же так получилось, что на месте преступления работала не полиция, а обычные люди, Михеев отвечать наотрез отказался и порекомендовал обратиться в пресс-службу областного СК. Друзья погибших хором утверждают, что сотрудники следственного отдела Волоколамска предлагали им «не париться, поиски прекратить, а просто устроить братскую могилу».

«Ни один адекватный человек так со своими друзьями не поступит, это абсурд. Они и так почти десять лет пролежали в братской могиле. И что теперь, оставить их кости собакам?! Покажите мне хоть одного человека, который бы так сделал», — возмущается Игорь Коршунов, который параллельно с раскопками мотался по всем вышестоящим инстанциям, начиная от приемной председателя СК Александра Бастрыкина и заканчивая кабинетами в областной прокуратуре. Потребовались обращения в пять инстанций — для того, чтобы 25 сентября 2013 года возобновили уголовное дело, приостановленное девять лет назад.

Полиция и эксперты начали работать на месте обнаружения машины только 28 сентября 2013 года. За три недели добровольцы обнаружили 500 костей и три черепа.

2013 год

Бог из машины

«Вас зовут Ирина?» — «Нет».

«Вас зовут Вера?» — «Нет».

«Вас зовут Екатерина?» — «Нет».

Я сижу в черном кожаном кресле с широкими подлокотниками. На моей груди закреплен круглый датчик. Еще один датчик — на животе. На правой руке манжетка для измерения артериального давления. Под ножками кресла — плоские металлические пластины. Мне нельзя двигать ногами, чесать нос, кашлять и шмыгать.

Я стараюсь не думать о Сакко и Ванцетти.

Напротив меня — камера. Сбоку от меня сидит полиграфолог Сергей Аксенов. Он смотрит в монитор своего компьютера, к которому подсоединен детектор лжи.

Он задает мне вопросы. Я на них отвечаю. Его задача — узнать, вру я или нет.

Когда я вру, я волнуюсь, и на мониторе возникает вертикальная шкала красного цвета. Если я говорю правду — шкала зеленая.

«Вас зовут Марина?» — «Нет».

Национальная школа детекции лжи, где преподает Аксенов, арендует часть помещений у Технического университета МИРЭА, расположенного на 5-й улице Соколиной Горы. Это здание типичного НИИ, чей расцвет пришелся на 1970—1980-е годы. Легко можно представить себе, как по этим сейчас уже обшарпанным коридорам бегали бородатые мужчины в свитерах крупной вязки. В очках. В комнатах, наверное, пили чай с домашним вареньем. На стенах висели портреты Льва Ландау и Альберта Эйнштейна. В столе, в нижнем ящике, — автограф Окуджавы и фотография академика Сахарова.

Сейчас длинные темные коридоры освещаются парой лампочек. Стены покрашены скверной голубой краской. В курилке какой-то мужчина в дешевом костюме серого цвета с селедочным отливом эмоционально обсуждает по мобильному телефону чье-то увольнение.

Отремонтированы только те комнаты, где учатся будущие полиграфологи — студенты школы детекции лжи. За год в школе проходят обучение 160 человек; два курса занятий длятся 365 учебных часов, полная стоимость — 92 тысячи рублей. Основное требование при приеме — наличие высшего образования.

Мы идем по коридору в кабинет, где проходят исследования на полиграфе, и я слышу, как в одной из комнат кто-то из студентов спрашивает невидимого преподавателя: «А в нашей стране что страшнее — алкоголь или наркотики?».

«Правосудие», — бормочет себе под нос Аксенов.

«Вас зовут Анастасия?» — «Нет».

Перед тем как начать исследование, Сергей Аксенов задает мне общие вопросы. «В какой школе вы учились? Где вы работаете? Чем вы любите заниматься в свободное время? Вы любите читать? Вы курите? Можете описать свой типичный день?»

Эта процедура — стандартная. С ее помощью полиграфолог пытается понять, на какие темы я говорю охотно, а какие предпочитаю замалчивать.

«Вы когда-нибудь употребляли алкоголь?» — «Да, и часто». — «Вы замужем?» — «13 лет, за голландцем».

Черт, я, кажется, догадываюсь, каким будет следующий вопрос. «Вы когда-нибудь употребляли наркотики?» Громко и отчетливо говорю: «И да, я курила марихуану».

«Считайте, что проверку вы провалили, — говорит Аксенов. — Ни в одну крупную компанию вас не возьмут. Давайте я вас о правонарушениях больше спрашивать не буду».

И не надо. Иначе придется рассказать, что в середине 1990-х, когда меня выгнали с работы из одной некрупной компании, я зарабатывала на жизнь так: сдавала в ларек на Киевском вокзале блоки красного Marlboro и бутылки миндального ликера Amaretto Disaronno.

Их мы воровали в супермаркете Irish House.

Теперь меня не возьмут уборщицей в региональный банк.

«Вас зовут Елена?» — «Нет».

На самом деле это простой тест. Полиграфолог Аксенов хочет понять, умею ли я врать. Моя задача состоит в том, чтобы скрыть от него собственное имя.

«Вас зовут Юлия?» — «Нет».

«Вас зовут Александра?» — «Нет».

«Вас зовут Светлана?» — «Нет».

Честно говоря, мне никогда не нравилось собственное имя.

Аксенов поворачивает ко мне монитор, и я вижу напротив имени «Светлана» высоченную шкалу красного цвета.

«Вот что, Света. Врать вы не умеете».

Здравый смысл и чувствительность

8 апреля 1993 года фермеры Морис и Руфь Гогер были жестоко убиты в своем доме в городе Ричмонде, штат Иллинойс. Глотки Мориса и Руфи были перерезаны так глубоко, что головы жертв держались на паре сухожилий.

Тело Мориса обнаружил его сын, автомеханик Гари Гогер. Он же немедленно вызвал полицию. Приехавшие оперативники обыскали территорию фермы и обнаружили тело Руфи под грудой подушек и одеял в трейлере, запаркованном на заднем дворе.

После обыска Гари Гогер был задержан по подозрению в двойном убийстве.

Этот день, 8 апреля, был 23-м днем трезвой жизни Гари Гогера, в прошлом запойного алкоголика с частыми приступами беспамятства.

«Два детектива, Кэрол Данн и Кен Трайгер, провели первичный допрос в доме моих родителей. В 9:00 они попросили меня поехать с ними в полицейский участок. До этого я никогда не был в полиции. Допрашивали меня в небольшой комнате, и основные вопросы задавал Трайгер. Час за часом он монотонно спрашивал меня, что я делал в последние три дня, где был, кого видел. Я хотел ему помочь: родители убиты, состояние мое было чудовищным. К восьми часам вечера я рассказал ему все, что мог: какие машины чинил в гараже, с какими парнями играл в футбол, в какие магазины заходил и какую еду покупал. Потом я спросил Трайгера: „Ну что, теперь я могу идти домой?“. Трайгер ответил: „Нет“. Затем он стал спрашивать меня, в какой школе я учился и с кем из родственников общался ближе всего. Мне казалось, что эти вопросы не имеют особенного отношения к делу, но я и на них отвечал. Ближе к полуночи я опять спросил Трайгера, могу ли я уйти. Он, как и раньше, ответил отказом».

Гогер не помнит, в какой момент Трайгер произнес слово «детектор лжи».

«Я сказал ему: „Черт, я слышал про эти исследования, но им ведь нельзя доверять!". Я был на взводе: за целый день я выпил восемь чашек кофе и ничего не ел. Трайгер ответил: „Гари, этой штуке можно верить. Если ты пройдешь детектор лжи, то мы отпустим тебя домой“. Я подумал: „Дельное предложение. Я не виноват, я пройду этот тест, и меня отпустят домой"».

После этого Гогеру наконец-то принесли бутерброды. Ему не разрешили лечь и поспать и в тот же вечер проверили на детекторе лжи. Перед исследованием Данн и Трайгер говорили ему, что он убил родителей в состоянии алкогольного беспамятства, поскольку нет никаких доказательств того, что он действительно бросил пить. Во время исследования Трайгер кричал: «Как ты мог раскроить глотку женщине, которая тебя родила?».

Задавая вопрос, Трайгер громко хлопал по столу. От этого Гогер нервничал, и датчики отмечали «острую реакцию на задаваемый вопрос». Так Трайгер получал «свидетельство эмоционального возбуждения, зафиксированное машиной».

«Парень, машина врать не будет, — сказал Трайгер. — Скажи, ты мог убить своих стариков в беспамятстве?».

«Хрен с ним со всем, скорей бы выспаться, — подумал Гогер и произнес: — Да, мог». Через пару дней экспертное заключение по обследованию на полиграфе было готово.

Суд штата Иллинойс приговорил его к смертной казни за двойное убийство.

В апреле 1993 года Гогер был отправлен в тюрьму — ждать своей очереди на электрический стул.

Беверли Монро, профессор химии из города Ричмонд, штат Вирджиния, работала патентным аналитиком в компании Philip Morris и растила троих детей. В течение 13-ти лет Монро встречалась с мужчиной по имени Роджер Зигмунд де ла Бурдэ.

Вечером 4 марта 1992 года Беверли обедала с де ла Бурдэ в его доме, потом поиграла на его пианино, накинула на плечи свой кашемировый свитер и уехала домой.

Наутро де ла Бурдэ был обнаружен мертвым с пулей в виске.

Несмотря на то что Роджер Зигмунд перед смертью звонил своему ближайшему другу со словами: «Жизнь мне надоела, я запутался в долгах и в женщинах и хотел бы умереть», Дэвид Райли, детектив полицейского управления штата Вирджиния, посчитал, что его убила Беверли. Ведь она была последней, кто «видел де ла Бурдэ живым». Причина убийства — ревность.

26 марта, после двухнедельных допросов, агент Райли предложил Беверли пройти исследование на детекторе лжи.

«Я пришла с утра в полицейский участок, и меня уже трясло: вообразите, я, человек с высшим образованием, чистокровная южанка, и в таком месте. Я зашла в комнату, где должны были проводить исследование, и начала плакать. Потом появился агент Райли. Он сел рядом со мной, схватил меня за руки и стал говорить, что с моей памятью что-то не так, он это точно знает, чувствует, видит; он сталкивался с такими случаями неоднократно. Но он мне поможет, вылечит мою память. Он говорил, что желает мне добра».

Райли повторял эти фразы снова и снова. Он сидел так близко к Беверли, что она чувствовала, как пахнет у него изо рта, и ее это ужасно раздражало.

Потом он сказал: «Я знаю, вы убили де ла Бурдэ из ревности. Вы остались в его доме на ночь и застрелили его».

После этого рыдающая Беверли стала проходить исследование на детекторе лжи. Процедура длилась примерно два часа. Чередуя вопросы личного характера («Как вас зовут? Какой сегодня день недели? У вас действительно трое детей? Вы были знакомы с Роджером Зигмундом де ла Бурдэ?») с вопросами значимыми («Вы часто ревновали своего любовника? Вы были в день смерти вашего любовника в его доме? Вы были там вечером?»), Райли добился положительного ответа на последний вопрос.

Основное доказательство вины было получено. За 300 долларов Райли нашел свидетельницу — бывшую заключенную по имени Зелма Д. На суде Зелма, которую Беверли видела впервые в жизни, показала, что продала Монро пистолет.

2 ноября 1992 года Беверли Монро приговорили к 22 годам лишения свободы по обвинению в убийстве Роджера Зигмунда де ла Бурдэ.

Оказавшись за решеткой, Гогер и Монро постоянно писали письма в высшие инстанции.

В 1998 году Верховный суд США рассмотрел вопросы правомерности использования полиграфа. Было указано, что только при условии соблюдения добровольности и отсутствия всякого принуждения, выражаемого в той или иной форме, а также соблюдения действующего законодательства и выполнения процедуры испытания на должном технологическом уровне, то есть с применением средств видеоконтроля на протяжении всего процесса, обследование на полиграфе может признаваться правомерным. И, несмотря на это, прямым доказательством вины такое обследование в судах США не является, оно может лишь подкреплять тщательно обоснованные «протоколы» следствия и основанием для возбуждения уголовного дела служить не может.

Кроме того, беременные, несовершеннолетние, пожилые, наркоманы, алкоголики, люди легко возбудимые, тревожно-мнительные, психически больные проходить проверку на полиграфе не должны.

Дела Гогера и Монро, основанные исключительно на применении полиграфа, без убедительной следственной базы, отправили на доследование.

Горсть сухого риса

На столе Аксенова стопкой навалены рефераты студентов. Темы варьируются от способов полиграфической проверки персонала в крупных компаниях до «Необходимости полиграфического обследования сотрудников правоохранительных органов».

Несмотря на разницу тем, все рефераты начинаются одинаково: с экскурса в древние времена.

Десять веков назад в Китае в качестве своеобразного «детектора лжи» использовался хорошо высушенный рис, поскольку в период сильного страха во рту человека прекращается выделение слюны. Предполагаемому преступнику давали проглотить пригоршню сухого риса, и если человек был не в состоянии ее проглотить, он прощался и с глоткой, и с головой.

В древней Индии существовала более гуманная метода. Подозреваемого приводили к пещере, внутри которой находился так называемый «священный осел», хвост которого предварительно мазали сажей. Предполагаемому преступнику объявляли, что если он дотронется до хвоста осла и осел закричит, то он виновен. Создатели данного «детектора лжи» были убеждены, что человек, совершивший преступление, побоится гладить осла — вдруг он закричит? — и не дотронется до него. Следовательно, руки виновного оставались чистыми.

Первым толчком для развития инструментальной диагностики детекции лжи послужила работа итальянского физиолога Анджело Моссо: в 1875 году он опубликовал монографию «Страх», в которой наглядно объяснял, что «в зависимости от величины эмоционального напряжения человека меняется и ряд его физиологических показателей». Моссо удалось установить, что артериальное давление и частота пульса человека меняются при изменении эмоционального состояния.

20-ю годами позже итальянский врач-психиатр Чезаре Ломброзо сконструировал первый «детектор лжи», прибор гидросфигомометр, регистрирующий колебания артериального давления у человека. Через семь лет, в 1902 году, с помощью этого прибора в суде впервые удалось доказать непричастность обвиняемого в совершении преступления.

Первый полиграф, пригодный для расследования преступлений, был создан американцем Джоном Ларсеном в 1921 году. Прибор регистрировал на движущейся бумажной ленте изменение пульса, артериального давления и дыхания испытуемого в зависимости от задаваемых вопросов.

В 1926 году криминолог Леонард Килер, в созданной им же Чикагской лаборатории расследований преступлений, опробовал почти совершенный детектор лжи, регистрировавший не только частоту пульса и артериальное давление, но и кожное сопротивление и тремор.

Примерно тогда же стало понятно, что испытуемый ни в коем случае не должен отвлекаться во время тестирования на полиграфе, поскольку любой отвлекающий фактор способен вызвать физиологическую реакцию, которая будет замечена полиграфом и может оказать влияние на результат. Тест должен был проходить в помещении со звукоизоляцией, куда не проникают посторонние звуки. Испытуемым запрещается двигаться и позволено отвечать на вопросы только «да» или «нет», поскольку движения и речь могут привести к нежелательным физиологическим реакциям.

Типичный набор вопросов почти не изменился, и они делятся на три типа: нейтральные, значимые и контрольные.

Нейтральные вопросы относятся к разряду общих и не должны вызывать возбуждения испытуемого. Они играют роль своеобразных «наполнителей», и при обработке результатов тестирования реакции на эти вопросы игнорируются. Значимые вопросы — это специальные вопросы, касающиеся любого правонарушения. Контрольные вопросы имеют отношение к поступкам, которые связаны с расследуемым преступлением, но непосредственно на него не указывают. Они всегда носят обобщенный характер, умышленно размыты и охватывают длительный период времени. Их цель — привести испытуемых в замешательство (как виновных, так и невиновных) и вызвать эмоциональное возбуждение. Затем на основании анализа психофизиологических реакций полиграфологом делается вывод о косвенной причастности исследуемого к правонарушению.

Все вышеописанное хорошо известно не только любому студенту любой школы детекции лжи, но и каждому, кто по каким-то причинам интересовался историей самого детектора.

Барабанчик Марея

Чуть менее известен тот факт, что первым российским ученым, применившим инструментальную методику в расследовании преступлений, был, без всякого сомнения, великий человек.

Звали его Александр Романович Лурия.

Он родился в Казани в интеллигентной еврейской семье в 1902 году. Менее чем через 20 лет окончил Казанский университет, затем — Первый медицинский институт в Москве.

Любимый ученик психолога Льва Выготского, Лурия развивал идею системного строения высших психических функций и создал важнейшее направление — нейропсихологию. Именно ему посвящена большая часть книг замечательного писателя и нейропсихолога Оливера Сакса.

Но за полвека до того, как Оливер Сакс написал свою первую книгу, Александр Лурия сидел в московской губернской прокуратуре и проводил исследования людей, подозреваемых в совершении жестоких убийств.

Занимаясь в числе прочего изучением состояния аффекта у преступников и обобщив огромный экспериментальный материал, Лурия пришел к выводу о том, что у преступников возникает «состояние психической травмы, осложненное необходимостью скрывать ее и ограниченное страхом саморазоблачения», которое «создает у преступника состояние острого аффектного напряжения; это напряжение увеличивается потому, что субъект находится под страхом раскрытия совершенного им преступления, и чем серьезнее преступление, тем ярче аффект».

Лурия описывает процесс исследования аффекта в своей книге «Природа человеческих конфликтов» в главе «Проблема дезорганизации поведения».

«Наш испытуемый сидел в удобном кресле перед столом, держа свои руки на специальных пневматических приемниках. Правая рука лежала на столе, упираясь кончиками пальцев в зажим пневматического приемника, левая во время опыта держалась на весу, также упираясь пальцами в аналогичный аппарат. В наших обычных экспериментах испытуемому давалось слово-раздражитель, на которое он должен был ответить другим словом, и одновременно с ответом нажимал пальцами правой руки на пневматический приемник, соединенный с барабанчиком Марея; левая рука испытуемого все время оставалась пассивной, испытуемый держал ее на весу, не делал ею никакого движения.

На ленте кимографа мы получали, таким образом, запись, одновременно отражавшую три важных для наших опытов линии:

А — отметка времени в пятых долях секунды;

В — линия речевой реакции, где точно регистрируется момент подачи слова-раздражителя и момент речевого ответа;

С — кривая активной, правой руки, которая дает нажим, сопряженный с речевым ответом».

Дальше Лурия переходит к самому интересному — к примерам.

«Испытуемый Ст., которого мы выбрали для демонстрации того, как наша методика отражает дезорганизованные аффектом реакции, обвиняется в убийстве женщины, которую нашли в парадной одного дома, задушенную ремнем. Мы предъявляем ему ряд речевых раздражителей и между другими слово „поезд“. Испытуемый воспринимает это слово как „пояс“ и дает реакцию „ремень“. Регистрация речевого ответа показала некоторое замедление по сравнению с нормальной реакцией, апперцепция при восприятии заставляла предположить известную связь с ситуацией преступления.

Сопряженная моторика ясно указывает на нейродинамические отклонения, характерные для данного процесса. Вскоре после предъявления раздражителя в активной моторной кривой начинается характерный тремор, указывающий на то, что за этим латентным периодом кроется известное центральное возбуждение и что именно его наличием данная реакция отличается от остальных. Мы делаем проверку и даем испытуемому через некоторое время слово „ремень“: он отвечает на него резко задержанной реакцией „ремень… ну, шуба“. Взглянув на сопряженную моторную кривую, мы убеждаемся, что она совершенно разрушена. Следовательно, за этой реакцией кроется резчайшее нейродинамическое возбуждение, полностью дезорганизующее весь процесс».

К исследованиям А.Р. Лурия был проявлен большой научный и практический интерес, а его книга «Природа человеческих конфликтов» была издана в США. Однако советский ученый Николай Полянский писал: «Можно не сомневаться, что опыт профессора А. Лурия представляет серьезный научный интерес для психологов. Но их значение, как и значение других сходных по заданию экспериментов, в судебно-следственном деле более чем сомнительно».

Той же точки зрения придерживался и главный прокурор СССР Андрей Януарьевич Вышинский. В 1934 году Вышинский заявил, что «применение подобных методик нарушает права человека». Очевидно, в то время никаких иных нарушений прав человека зафиксировано не было.

Царица доказательств

В современной России правосудие давно рухнуло ниже планки, заданной Андреем Януарьевичем Вышинским. Про то, как в нашей стране проводятся оперативные и следственные мероприятия, рассказывалось не раз, не два и не три.

В большинстве случаев никаких мероприятий просто нет.

Классический пример работы следствия описывает журналистка Марина Юденич, написавшая серию статей по делу лейтенанта Сергея Аракчеева.

Его обвиняют в убийстве трех человек.

По версии следствия, 15 января 2003 года неподалеку от города Грозный два лейтенанта внутренних войск — сапер Сергей Аракчеев и разведчик Евгений Худяков — остановили на дороге КамАЗ. Троих мужчин, находившихся в кабине, уложили на землю и расстреляли в упор. Затем автомобиль сожгли.

Вскрытие трех мужских тел, найденных рядом с остатками КамАЗа, не проводилось; соответственно, никто не извлекал пули из их тел и не сравнивал с пулями из табельного оружия, принадлежавшего Аракчееву и Худякову.

Мало того, в суде были оглашены пять заключений баллистических экспертиз, из которых следует, что все гильзы и пули, найденные на месте происшествия, не имеют никакого отношения к оружию лейтенанта и разведчика.

Евгений Худяков бесследно исчез, а дело лейтенанта Аракчеева дважды рассматривала коллегия присяжных заседателей. Дважды присяжные выступали на стороне лейтенанта, признавая его невиновным, и дважды Военная коллегия Верховного суда отменяла вердикт присяжных.

27 декабря 2007 года суд Северо-Кавказского окружного военного суда признал дважды оправданного лейтенанта виновным и осудил его на 15 лет лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима.

Четыре года подряд Аракчеев настаивал на том, чтобы пройти исследование на детекторе лжи, и его можно понять: если нет никакого правосудия в принципе, остается надеяться только на машину.

10 июня 2011 года Марина Юденич привезла в колонию независимого эксперта, который провел «комплексное психофизиологическое исследование с применением полиграфа в отношении осужденного Аракчеева».

Исследование длилось более четырех часов с использованием средств видеоконтроля. Заключение было готово 14 июня 2011 года.

Марина Юденич пишет: «Мы получили еще одно подтверждение его невиновности». Теперь она надеется на справедливый пересмотр дела: «Какие еще аргументы и доказательства нужны нашему государству, чтобы — нет, не признать невиновным с ходу — но хотя бы пересмотреть дело лейтенанта Аракчеева и исправить те нарушения закона, которые уже допущены? Пусть скажет. Они будут. Потому что он — невиновен».

Я верю Марине Юденич. И я понимаю, что машина не должна подменять собой верховного жреца. Оперативники должны качественно вести оперативно-розыскную работу, следователи — тщательно расследовать преступление, машина — регистрировать психофизиологические реакции, которые потом обрабатываются и учитываются экспертом, проводящим процедуру исследования под видеоконтролем. Должно быть только так — не иначе.

В российском уголовном кодексе это называется «комплекс доказательств».

Но практика кладет на комплекс с большим прибором.

Так, в Комсомольске-на-Амуре продолжаются поиски виновного во взрыве в детском саду, который случился 2 августа 2011 года. 16 сентября 2011 года по обвинению в причастности к взрыву был задержан поэт, коммунист и постоянный участник акции «Стратегия-31» Сергей Долженко.

Отец малолетней дочери, Долженко был взят «на карандаш» сотрудниками Центра «Э» в начале сентября, после того как в газете «Другой Комсомольск» было опубликовано стихотворение Сергея. Содержание стиха в аллегорической форме высмеивает деятельность местного центра по противодействию экстремизму, сорвавшего 31 июля митинг «Стратегии-31» массовыми обысками. Двумя днями позже неизвестный устраивает теракт в детском садике.

Несмотря на то что стихотворение появилось в печати уже после теракта, 16 сентября 2011 года, Долженко, явившийся по повестке в прокуратуру, был задержан сотрудниками уголовного розыска и увезен на допрос в УВД.

После допроса он был на время отпущен домой. Вот как комментируют его допрос на форуме Komcity.ru:

«Jagger: Знаю „террориста" лично, он приехал в плачевном состоянии. Били его, видно, не на жизнь, а на смерть. Вопрос на засыпку: зачем отцу пятилетнего ребенка делать бомбу и подкладывать ее в детсад?

Capricorn: Ну так если лично знакомы, то у него и спросите!

Jagger: Я спросил. Он ответил, что, когда тебе менты руку выкручивают в локте и кистевом суставе одновременно, темнеет в глазах и лишаешься сознания на двое суток. Потом повторяют. Потом ты подписываешь все».

Сергею Долженко настоятельно рекомендовано пройти проверку на полиграфе. И я очень сомневаюсь, что результаты проверки человека, подвергнутого пыткам, можно счесть хоть сколько-то обоснованными.

Заводной апельсин

Исследования на детекторе лжи в России — общее место. Мой родной брат, устраиваясь программистом в компанию среднего калибра, «проходил детектор» при приеме на работу.

«Мне сказали, что эта проверка нужна для того, чтобы понять, не работаю ли я на конкурентов. И в начале действительно меня спрашивали вполне вменяемые вещи: про выбор профессии и так далее. А потом пошли вопросы личного характера: „Вы употребляли наркотики? Вы употребляли алкоголь? Вас когда-нибудь приводили пьяным в милицию? Вы участвовали в драках?“».

Мой брат не понимает, «на фига им была нужна вся эта информация и какое отношение она имеет к работе программиста».

Несмотря на то что в США, Японии и в большинстве стран Европы при приеме на работу проверка на полиграфе исключена, в российских компаниях детектор лжи приветствуется. В сети есть сотни объявлений из серии: «Василий Николаевич. Проверю на полиграфе (детекторе лжи) сотрудников вашей компании. Любая сложность. Надежно и анонимно. Проверю на полиграфе ваших людей!».

Среди клиентов центра детекции лжи «Антей» помимо прочих указаны: Оперативно-розыскное бюро МВД, Новороссийское ЛУВД на транспорте, Департамент по управлению государственным имуществом Ярославской области, ООО «Согаз», Государственная корпорация «Олимпстрой», ООО Группа «Разгуляй», ОАО «Мобильные ТелеСистемы» (МТС), ЗАО «Беталинк», ОАО «Боровичский комбинат огнеупоров» и ООО «Тропик Тула».

Наша судебная хроника последних трех лет напоминает дурной фильм, кафкианские хроники: «28 ноября 2008 года Авиастроительный районный суд Казани признал 23-летнего жителя Казани Рустема Ибрагимова виновным в разбое и умышленном причинении тяжкого вреда здоровью, повлекшем по неосторожности смерть потерпевшего, приняв в качестве доказательства результаты проверки подсудимого на „детекторе лжи". Это происходит впервые в судебной практике РФ. Подсудимый свою вину не признавал. Но допрос, проведенный с применением „детектора лжи", получил статус экспертизы и был признан судом». Годом позже. «13 октября следователь предписал Анатолию Качанову пройти проверку на полиграфе. При этом согласия обвиняемого на прохождение подобной проверки следователь не спрашивал. Анатолий Качанов, старший лейтенант милиции, был арестован в самый разгар борьбы с „оборотнями в погонах". Его и еще десять милиционеров задержали 21 августа нынешнего года. Потом восемь из 11 задержанных были отпущены „за недостатком улик"».

Два года спустя. «5 сентября сотрудник министерства транспорта Владимир Макаров был признан виновным в совершении сексуального насилия над собственной дочерью. „Полученное заключение, которым подтверждался факт совершения насильственных действий сексуального характера в отношении ребенка, полиграфолог сам принес в следственные органы с соответствующим заявлением о преступлении", — сообщила Виктория Цыпленкова, официальный представитель главного следственного управления СК России».

Ничего более весомого, чем заявление «независимого полиграфолога», для возбуждения дела не нашлось. И, в сущности, не искалось.

Дело Макарова полиграфолог Сергей Аксенов комментирует так: «Если есть такая задача, то нечистоплотный специалист может специально выделить голосом вопросы и „навести" любые реакции — особенно, если нет средств видеоконтроля за ходом проведения исследования».

В случае с Владимиром Макаровым видеоконтроль исследования не велся.

Механизм вины

В рамках доследования дела Гари Гогера полиция штата Иллинойс напала на след банды мотоциклистов, известной под названием Outlaws. Полицейским удалось записать разговор двух членов банды, Рэндалла Миллера и Джеймса Шнайдера.

На записи Миллер и Шнайдер в мельчайших деталях говорили о том, как планировали убийство, а затем и убивали родителей Гари Гогера — Мориса и Руфь.

Дело Гари Гогера было пересмотрено, и он был оправдан.

28 марта 2002 года дело Беверли Монро, обвинявшейся в убийстве Роджера Зигмунда де ла Бурдэ, было заново рассмотрено в суде.

Судья Верховного суда США Ричард Уильямс назвал его примером «следственной жестокости и манипуляции» и сказал, что «впервые сталкивается с тем, что вместо детального осмотра места происшествия, наглядно свидетельствующего о самоубийстве де ла Бурдэ, следствие „выбивает" признание из невинного человека».

Свидетельница, на первом суде заявлявшая о том, что продала Беверли Монро пистолет, во время второго суда призналась, что «имел место сговор с агентом Райли».

Беверли Монро была признана невиновной и отпущена на свободу.

Истории Гогера и Монро рассказаны в книге «Surviving Justice» Дэйва Эггерса и Лолы Воллен, в которой собраны монологи 13-ти американцев, ошибочно осужденных в середине 1990-х годов по так называемым «тяжелым статьям».

Все их дела были доследованы и пересмотрены. Каждый из них вышел на свободу с порядочной компенсацией за понесенный моральный ущерб.

А теперь про нас.

Я не знаю, отпустят ли на свободу чиновника министерства транспорта Владимира Макарова, чье дело было возбуждено на основании заявления «независимого полиграфолога».

Я не знаю, пересмотрят ли дело лейтенанта Аракчеева.

Я знаю только одно: надежды на то, что кто-то должным образом заново опросит свидетелей, соберет весомые улики и тщательно осмотрит место преступления, нет. Как нет честных полицейских, отчаянно смелых оперативников и благородных следователей. А полиграф — вот он, есть. Хорошо сконструирован и ловко устроен.

Готов послужить всем — и плохим, и хорошим.

И вот уже родственники Ольги Александриной и Веры Сидельниковой, погибших зимой 2010 года в ДТП на Ленинском проспекте с участием автомобиля «Лукойла», в рамках возобновленного уголовного дела очень просят проверить на детекторе лжи топ-менеджера «Лукойла» Анатолия Баркова, а также его водителя и охранника.

Их можно понять. Близкие погибли, их уже не вернуть. Мало того, одной из женщин, Ольге Александриной, суд выдал путевку в ад, признав ее виновной в ДТП на проклятом Ленинском проспекте.

Теперь родственники хотят узнать правду: пусть хоть такую, механическую, если другой нет. Ведь известно, что 99 % автомобильных аварий с участием высокопоставленных лиц просто не раскрываются.

Суд родственникам в их просьбе отказал. Анатолия Баркова не будут проверять на детекторе лжи: он, его водитель, его охранник отказались от проверки.

И нет никаких гарантий тому, что мы узнаем, виновны они или нет. И до тех пор пока у нас не будет нормально работать следствие и правосудие, мы все без исключения будем просить о помощи механического верховного жреца.

А если меня заподозрят в причастности к какому-то скверному делу и следствие, как водится, зайдет в тупик, я буду отчаянно умолять о том, чтобы меня пропустили через детектор лжи.

Это, конечно, бред, но ведь ничего другого не остается.

Известно, что невиновные лица обычно приветствуют возможность применения полиграфа. И иногда даже сами просят о проверке.

Еще не зная о том, что их ждет.

2011 год

Он был уверен, что его расстреляют

Преступление и жизнь

Девушки в Поворинском районе Воронежской области пропадали раз в год, даже чаще.

Исчезали с дорожной трассы, выбегали с работы — и ни слуху ни духу. Одна сгинула прямо из дома: на кресле валялось недовязанное рукоделие, включенный телевизор показывал какую-то дребедень, кресло еще хранило отпечаток тела, но само тело было найдено далеко от телевизора — в лесу.

В общей сложности за шесть лет, начиная с 1990 года, в Воронежской области не досчитались 11 девушек в возрасте от 14 до 22 лет. Трех так и не нашли, шесть тел много позже были обнаружены в мелких — штык-полтора глубиной — лесных могилах, два трупа — в водоемах.

Все погибшие были обезображены идентичным способом: «т»-образные надрезы на животе, грудные железы отрезаны. Позже эксперты напишут восемь одинаковых фраз: «Молочные железы отчленены единым слитным движением».

Таким же слитным движением в деревне перерезают глотку негодной скотине.

Первой пропала 20-летняя Екатерина Пастушкова, уроженка райцентра Поворино и официантка в местном кафе «Юбилейное». Отработав смену и убрав со столов, 14 июня 1990 года она поздним вечером вышла из кафе, дошла до перекрестка улиц Транспортная и Жукова, подняла руку, «голосуя» проезжим автомобилям. Живой ее больше никто не видел.

Через полгода, в декабре 1990-го, из продовольственного магазина № 19 на улице Советской, в том же Поворино, исчезла 17-летняя ученица продавца Таня Глуховская, эффектная брюнетка с золотыми кольцами на пальцах и в ушах. Она отпустила сахар немногочисленным покупателям, стянула с вешалки свое красное пальто с капюшоном, выбежала на улицу. Ее тело нашли в апреле 1991 года во время половодья в пойме реки Хопер. Золотых украшений на трупе не было.

Ученица поворинского ПТУ 16-летняя Римма Григорьева исчезла из дома сразу после того, как ее мать ушла на работу. Дело было летом 1991 года, и эти каникулы оказались для Риммы последними: тело Григорьевой нашли местные рыбаки в речке Свинцовка.

Велосипеды двух закадычных подруг-старшеклассниц, Оли Подзоровой и Люды Федоровой, были найдены в массиве «Отрог» 21 мая 1991 года. Рядом, в яме, едва присыпанные листвой, лежали два обезображенных девичьих тела. За три дня до этого девочки ушли из дома погулять.

В мае 1996 года 20-летняя учительница Оксана Юрина, жительница хутора Двойновский, расположенного на границе Воронежской и Волгоградской областей, уехала на семинар и пропала.

Двумя месяцами позже выпускница московского строительного техникума Ольга Ивакина сошла с поезда «Москва-Волгоград» на станции «Алексино» и не доехала до родного хутора Дуплетский.

Восьмой и последней жертвой стала Оксана Реднева, выпускница средней школы поселка Грибановский, пропавшая в том же 1996 году.

Шесть лет милиция Воронежской области искала убийцу.

Веревка

Ровно за 40 лет до того, как из райцентра Поворино исчезла Екатерина Пастушкова, в семье разнорабочего Николая Ретунского родился младший сын. Мальчика назвали Владимиром. Его отец болел хроническим туберкулезом, мать болела раком, так что воспитанием мальчика занималась старшая сестра Александра.

Когда Владимир вырастет, она расскажет ему, что, будучи еще ребенком, он спал с ней в одной кровати, присосавшись к ее груди, «хотя и грудей-то не было, так, пупырышки». Такое воспитание не пошло Ретунскому на пользу: он, в отличие от остальных мальчишек, всеми способами избегал драк, боялся вида крови, физической боли и не мог за себя постоять. В школу № 1 райцентра Поворино Ретунский пошел с восьми лет и при удовлетворительной успеваемости окончил восемь классов. Его характер описывается как «спокойный» и «в меру общительный».

Ни одноклассникам, ни тем более учителям Владимир не рассказывал о следующем эпизоде из своего раннего детства: в десять лет он упал с дерева на землю, очнулся дома, неделю пролежал в кровати и долго не мог спать ночами. Позже в беседе с воронежским профессором-психиатром Михаилом Бурковым он признавался, что все время «чувствовал, как чьи-то руки во сне душат его».

Когда сосед Ретунского повесился, десятилетний Владимир сам решил испытать, что это такое: привязал полотенце к спинке кровати, начал себя душить; в это время в комнату зашел отец и выпорол его. Шесть лет спустя, когда Владимир учился на слесаря в профтехучилище Поворино, его отец покончил жизнь самоубийством. Через год после смерти отца Владимира призвали в армию. Он попал в пограничные войска, в 1970-м вернулся, друзьям рассказывал, что «был старшиной на заставе в Иране, на заставу напали местные бандиты и почти всех бойцов убили — ножом в ухо». Никаких документальных подтверждений резни обнаружить не удалось.

В 1973 году Ретунский переехал из Поворино в Москву, где устроился крановщиком на завод «Серп и молот»; через пять лет Калининский районный народный суд приговорил его к пяти с половиной годам лишения свободы за изнасилование: Ретунский пригласил домой сослуживицу и добился с ней близости, приставив к горлу ножницы.

Срок Ретунский отбывал в колонии строгого режима в Панинском районе Воронежской области, за время «отсидки» серьезных нарушений не совершал и через два года был направлен «на стройки народного хозяйства на Север», проще говоря — «на химию». На стройках Ретунский познакомился со своей будущей женой, продавщицей Людмилой Галиной. Позже они вместе отправились в Поворино — жили хорошо, дружно. До тех пор, пока в 1986 году на семейном торжестве Ретунский не поссорился с мужем своей племянницы, Николаем Журавлевым.

Спор вышел из-за жен. Мужчины вышли во двор. Журавлев умер с семью ножевыми ранениями груди. «Как только Колька упал, сразу стало ясно, что его уже не вернешь. Значит, надо Вовку срочно выгораживать. А как еще? Он же свой, родной: тут его сестра сидит, а здесь — племянница. А Колька пришлый, не из семьи, да и мертвый уже», — рассказала бывшая соседка Ретунского, директор продуктового магазина Нина Поваляева.

Поворинский суд приговорил Ретунского к трем годам лишения свободы «за превышение пределов необходимой самообороны». В 1989 году он вышел на свободу и устроился водителем в местную заготовительную контору.

Охота

У замначальника отдела управления криминалистики СК РФ по Воронежской области Аллы Хмелевой располагающая внешность, приятный голос и модная стрижка из темно-каштановых волос. Она кладет на стол в своем рабочем кабинете пожелтевшую от времени картонку, на которой написано название населенного пункта Поворино. Надпись окружают множественные перекрестные линии с точками: так почти 20 лет назад обозначали места, в которых в последний раз видели убитых девушек. Сама Алла на тот момент была немногим старше жертв.

«Мы сначала даже не предполагали, что это серийный убийца у нас действует, по некоторым фактам исчезновения уголовные дела вообще не возбуждались. Считалось, что девушки сами куда-то уехали, — объясняет Хмелева. — Только когда в реке нашли трупы Глуховской и Григорьевой [пропавших в 1990 и 1991 годах соответственно] с отчлененными молочными железами, стало понятно, что все это дело рук одного и того же человека».

Но только в 1996 году всех «пропавших девушек», которых к тому времени уже было восемь, объединили в одно дело. К поворинской милиции подключилась группа из Воронежа: следователи, криминалисты, курирующие прокуроры. Хмелева занималась аналитикой: «Первым делом вышли на почерк преступника — почти все девушки исчезли с улицы. Две, Подзорова и Федорова, пропали вместе с велосипедами. От их родителей мы знали, что они хотели съездить покататься в деревню Самодуровку, однако были найдены далеко от нее. Значит, в деле был задействован грузовой автомобиль, а как иначе можно одновременно похитить двух сразу, да еще и с велосипедами?! Был составлен психологический портрет преступника: контактен, раз девушки соглашаются поехать с ним.

Сильный, раз с двумя может справиться. Потом я заметила один важный момент: все жертвы были однотипными — худенькими, субтильными, скромного поведения, таких очень легко запугать». Преступника заранее окрестили «хоперским Чикатило».

Хмелева честно признается, что маньяка искали год и нашли случайно. После нескольких месяцев оперативной работы выяснилось, что предпоследняя жертва, Ольга Ивакина, везла с собой из Москвы щенка ротвейлера. Ни на что не надеясь, следователи стали расспрашивать жителей ближайших деревень, не видели ли они собаку редкой, невиданной в провинции породы. Кто-то из поворинских сказал, что видел такую собаку в доме Евгения Галина — пасынка Владимира Ретунского, жившего с ним вместе.

В феврале 1997 года Евгений Галин был задержан и взят под стражу. Уже на первом допросе он признался, что щенка ему подарил отчим.

Михаил Сидоров, бывший в то время оперативным работником воронежского уголовного розыска, вспоминает, как пришел задерживать Ретунского: «Признавайся, негодяй, или твоего Женьку сходу расстреляют». Тот набычился, закричал: «Все расскажу, только Женьку отпустите!».

15 февраля 1997 года Владимир Ретунский был взят под стражу и помещен в воронежский СИЗО на Донбасской улице.

Следствие

С дела Ретунского начал свою адвокатскую практику юрист Михаил Федоров, до 1997 года работавший дознавателем и следователем в воронежском МВД. «Первая встреча с Ретунским, — восстанавливает хронику событий Федоров, — была в следственном изоляторе на Донбасской улице. Прихожу с утра, захожу в один из кабинетов, там сидит наш лучший следак — Сережа Поповкин, самые мощные дела вел, умер уже, к сожалению. Заводят арестованного: высокий, крупный мужчина, чернявый, слегка бородатый. Поповкин ему говорит: „Вот тебе адвокат по назначению, у тебя ведь денег нет“. Первая мысль такая: наверное, какое-то чудище привели. А он на самом деле так выглядел, что если женщина рядом с ним сядет, то она в жизни не догадается, что он убить может. Напротив, он женщину и заинтересовать сможет: стройный, высокий, черты лица не отталкивающие».

На тот момент в России действовал Уголовный кодекс в последней советской редакции, согласно которому за «умышленное убийство, совершенное повторно», предусматривалось наказание от 15 лет лишения свободы до высшей меры наказания. О том, что через два месяца, 16 апреля 1997 года, президент России Борис Ельцин введет мораторий на смертную казнь, как противоречащую Конституции, ни Федоров, ни его подзащитный не догадывались.

«Он был уверен, что его расстреляют, как-то подспудно ждал этого, — объясняет Федоров. — Понимаете, была в нем какая-то тяга к самоубийству. Он рассказывал мне о своих попытках повеситься. „Единожды накинув на шею веревку, от веревки и умрешь“ — такая у него была присказка. Когда выяснилось, что сразу его никто не расстреляет, он каким-то образом выдернул из лавки в камере „сотку“, десятисантиметровый гвоздь, и загнал его себе в ухо. Остался жив, вот только из уха у него все время гной тек».

Материалы дела Владимира Ретунского читать по-настоящему страшно: «Установлено, что у водителя заготовительной конторы Поворино В.Н. Ретунского с правой двери вверенного ему автомобиля „ЗИЛ-130“ была свинчена ручка, которой можно было бы открыть дверь изнутри», «Применив угрозы и насилие, Ретунский связал жертве руки веревкой, Подзорову заставил лечь в кузов, помогая ей при этом, а Федорову после этого изнасиловал в кабине в естественной форме», «С целью сокрытия трупов он перетащил тело в заранее заготовленную яму, при этом ему показалось, что девушка подает признаки жизни. Для того чтобы быть уверенным в смерти, Ретунский нанес несколько ударов ножом в грудную клетку Ивакиной», «Глумясь над трупом Глуховской, проявляя особую жестокость, он отсек молочные железы и бросил их в реку».

Помимо письменных материалов в деле есть многочасовая видеозапись. На ней Владимир Ретунский, небритый мужчина с копной нечесаных кудрей на голове, одетый в тренировочные штаны, свитер и тельняшку, демонстрирует следователю Сергею Поповкину, бородатому блондину в джинсовой куртке и очках-хамелеонах, каким образом он свинчивал из кабины ручку и как отрезал грудные железы. Там же Ретунский показывает следственной группе, куда закапывал трупы и где выкапывал могилы впрок — для будущих жертв. Когда на пленке возникают люди с лопатами наперевес, идущие к одной из точек, указанных Ретунским, я отворачиваюсь от экрана.

Останки выкопали. В тайнике в доме Ретунского нашли золотые украшения и вещи убитых девушек.

Суд

Следствие по делу Владимира Ретунского продолжалось год, еще полгода Ретунского обследовала в областной психиатрической больнице Воронежа комиссия под председательством профессора Михаила Буркова. «Испытуемый подвозил голосующих на трассе женщин, и как только девушка садилась в машину, ему становилось ясно, чем все кончится. Женская грудь была особым объектом внимания испытуемого, он часто не к месту говорил об этом. Сам испытуемый показал, что у него были периоды, когда он за что ни возьмется, все не то, чего-то не хватает, возникает мысль, что нужно поехать, а зачем — уже ясно», — говорится в экспертном заключении. Свое состояние Ретунский описывал просто: «Как у алкаша, когда его мысли заняты лишь одним — где бы похмелиться. На третьи сутки желание было уже точное — надо ехать». Его трясло после того, как он все совершал, и в это время возникала мысль, «зачем все это сделал». Тем не менее Ретунский был признан вменяемым.

Когда ему предъявляли официальное обвинение, мораторий на смертную казнь уже был введен, и вот тогда Ретунский испугался по-настоящему: «Он стал отказываться от всех показаний, на себя брал только три эпизода, — рассказывает адвокат Михаил Федоров. — Дескать, одну женщину он случайно задел колесом, сбил, увез в лес, закопал. Вторая женщина, с собачкой, тоже села сама в его машину, просила подвезти; собачка на него затявкала, он протянул к ней руку, в итоге случайно задел ее хозяйку по горлу, убил, закопал. Третья дама якобы отдалась ему за деньги, он обещал рубли, она потребовала доллары, дальше стандартная схема: убил, закопал. Я хорошо помню, как [следователь] Сергей Поповкин зачитывал текст обвинения, а Ретунский зажал уши руками, заорал: „Менты вы продажные, и адвокат ваш тоже мент! Не желаю ничего слушать!"». У Федорова возникло ощущение, что его подзащитный смертельно боится попасть в тюрьму на всю жизнь.

В феврале 1999 года дело было передано в суд, выездные заседания в Поворинском суде продолжались три месяца. Процессом руководил судья Воронежского областного суда Михаил Авдеев.

Невысокий складный мужчина с бархатным баритоном, он провожает меня в свой кабинет на третьем этаже Воронежского облсуда и сходу достает из шкафа приговор по делу Ретунского. В приговоре 50 с лишним страниц, само дело Авдеев считает «самым резонансным в своей практике». Еще он называет это дело сложным: «Не с точки зрения доказательств, их с лихвой хватило и на то, чтобы передать дело в суд, и на все судебные заседания. Нет, сложность скорее была эмоциональная: Ретунский обвинялся в изнасилованиях и убийствах ни много ни мало восьми девушек и женщин в возрасте от 14 до 23 лет. Все, за исключением двух девушек, были похищены из одного населенного пункта. Понятно, что на выездных сессиях в Поворинском суде была очень тяжелая атмосфера: в зале присутствовали родственники потерпевших, я никогда не видел столько горя в одном отдельно взятом помещении».

Одну из матерей, Валентину Глуховскую, несколько раз увозили из зала суда на скорой помощи. Еще одна, Галина Пастушкова, во время суда сошла с ума, была госпитализирована в психиатрическую лечебницу, где впоследствии умерла.

Сам процесс проходил в закрытом режиме, приговор 6 мая 1999 года оглашали публично: «И вот тут, — вспоминает судья Авдеев, — нам стало действительно тяжело, пришлось заботиться о мерах безопасности: мы боялись, что публика в зале разорвет Ретунского на куски».

Впервые за всю судебную практику в Воронежской области были предприняты исключительные меры безопасности. Ретунского ввели в зал под усиленным конвоем, он был отгорожен от публики цепью милиционеров, которые стояли, взявшись за руки. И несмотря на мораторий, суд под председательством Авдеева вынес Ретунскому смертный приговор. «Почему я вынес высшую меру наказания? — переспрашивает Авдеев. — Видя обстановку в зале, видя людей, кричавших: „Отдайте его нам!“, я посчитал нужным принять именно такое решение. Да, мораторий уже действовал, а новый Уголовный кодекс — нет.

Ретунский совершал преступления во время действия старого, еще советского, Уголовного кодекса в редакции 1962 года, и по 102-й статье, которую ему вменяли, его следовало либо посадить на 15 лет, либо расстрелять».

Присудить 15 лет Авдеев не мог: «Вы же понимаете, что те сотрудники милиции, которые стояли живой цепью в судебном зале, не стали бы стрелять на поражение в публику, в этом зале сидевшую. Эти десять милиционеров, они бы просто не удержали сотню людей, пришедших на приговор».

Позже Верховный суд отменил решение Авдеева. Ретунский сел в колонию на 15 лет. А потом вернулся домой.

Возвращение

По официальным данным, население Поворино составляет 18 тысяч человек. По неофициальным — 13 тысяч. Любой из местных покажет вам дом, где до недавнего времени жил «поворинский маньяк»: улица Чкалова, 172; ободранный деревянный дом, выкрашенный темно-зеленой краской, выбитые окна, поломанная крыша. Других достопримечательностей в Поворино нет.

Старший следователь СУ МВД Поворинского района, улыбчивая молодая блондинка Татьяна Паринова, живет в Поворино всю свою сознательную жизнь. Она прекрасно помнит, как мама запрещала ей гулять вечерами, «а то маньяк утащит», она дружила с одной из похищенных девушек, Риммой Григорьевой, и ходила искать ее в лес. Она даже видела, как рыбаки поднимают из воды тело Риммы — с распоротым животом.

Татьяна знала, что в феврале 2012 года Ретунский вышел на свободу после 15-летней «отсидки», но не могла и предположить, что займется расследованием кражи 1500 рублей — нового преступления, совершенного им.

У меня складывается ощущение, что расследовать там особо было нечего. «Потерпевшей была признана соседка Ретунского — одинокая женщина, живет со взрослой дочерью, которая грабителя и заметила: увидела, как он лезет в дырку в заборе между домами. Она узнала Ретунского по спортивному костюму и тапочкам, причем один тапочек он на ходу потерял. Да, и еще у дырки в заборе рос репей, так что на штанах обвиняемого, изъятых при обыске, остались колючки. Это была классика жанра», — поражается нелепости преступления следователь.

Поворинский районный суд приговорил Ретунского к пяти годам лишения свободы. «Он специально сел, ему бы иначе жить в деревне не дали. Все же знают, что к нему казаки из Волгоградской области приезжали, по дому из пневматического ружья стреляли, все окна выбили. Как будто предупреждали: убирайся сам, иначе хуже будет», — уверена Татьяна Королева, младшая сестра убитой в 1991 году Ольги Подзоровой.

Татьяна — единственная родственница жертв «поворинского маньяка», согласившаяся со мной поговорить. Тонконогая блондинка с большими глазами, Татьяна прекрасно помнит, как исчезла ее сестра: «Мне тогда было девять лет, я в третьем классе училась. Оля с Людкой Федоровой (второй убитой велосипедисткой) гуляла, а потом пришла к маме, попросила велосипед, чтобы в Самодуровку съездить. Мама отказала, папа разрешил. Помню, я в тот день тоже с ними просилась: „Оль, ты куда? Возьми меня с собой!“ — я ж все время за ней как хвост ходила. Нет, говорит, сиди дома, я скоро вернусь. Меня в тот день кто-то из мальчишек обидел, я ему говорю: „Сейчас моя сестра вернется, как задаст тебе!“. А ее все нет и нет: десять часов, одиннадцать».

Когда тело Ольги нашли в лесу, ее мать Вера чуть не сошла с ума. «Вела себя неадекватно, так ей плохо было, что полгода не ела вообще. Говорила, что Ольга жива, просто в Волгоград на три года учиться уехала: сестра ведь после школы действительно собиралась туда ехать, на адвоката учиться», — вспоминает младшая сестра Оли. Сейчас Татьяне 27 лет, но характер своей сестры она описывает живо и в красках: «Мы с ней разные. Я постоянно где-то лазила, бойкая такая. Она у нас была спокойная, я ее постоянно била, есть фотографии, где она вся царапанная. Мама ей: „Оль, дай сдачи“. А та: „Не могу, она ж маленькая, нельзя ее бить“. Училась она хорошо, вот только физкультуру не любила, а я наоборот».

Татьяна говорит: ее родители хотели, чтобы Ретунскому дали хоть пожизненное: «Чтобы мучился. Вот сейчас, когда он опять сел, мама сразу сказала: „Не зря он это делает, боится, знает, что ему жить не дадут нормально"».

Отца у Татьяны больше нет, два года назад сгорел на летней кухне: «Он после смерти Ольги пить сильно начал, упрекал себя за то, что дал ей в тот день велосипед, из-за него она и погибла».

Семья Татьяны — единственные родственники жертв Ретунского, по-прежнему живущие в Поворино. Остальные разъехались — кто в Борисоглебск, кто в Воронеж.

Одна из матерей девушек, Валентина Глуховская (ее дочь была убита в 1990 году), живет в соседнем с Поворино селе Пески. После того как я долго стучу в ее дверь, Валентина говорит мне всего несколько фраз о том, что она обижена на государство, которое этому зверю всего 15 лет дало. «Мы всю жизнь по совести жили — и я, и дочь моя. И что же получается? Этот ирод опять выйдет, опять всех в страхе держать будет!» Все 15 лет, которые Ретунский провел в заключении, Глуховская задавала всем только один вопрос: «Почему так мало?».

Наказание

Местные жители обходят дом на улице Чкалова стороной. Родственники Ретунского не желают общаться с прессой. Его племянница предлагает «от…сь от всей семьи по-хорошему» и добавляет, что «нет у нее такого дяди, она его знать не знает».

Школьный приятель Ретунского, слесарь Николай Полушкин, мужчина лет 60-ти с закопченным от солнца лицом, вспоминает: «В детстве Володька был нормальным, а что с ним потом случилось, я ума не приложу: никто и подумать не мог, что он на такое зверство способен». Полушкину в память врезался один эпизод: «Как девушки пропадать начали, помню, стоит наша соседка, кричит: „Вот бы поймать гондона этого, да х… ему порезать на пятаки“, а Ретунский идет мимо, улыбается». После возвращения Ретунский говорил Полушкину, что его оклеветали, жаловался, что нет ему больше жизни в деревне: «Ему автопокрышки несколько раз поджигали, забор пытались сломать».

Говорят, Ретунский боялся ходить отмечаться в полицию, ездил туда на машине.

Как был устроен его быт между «отсидками», можно только догадываться: при обыске, проведенном из-за кражи полутора тысяч рублей, в доме с выбитыми окнами были обнаружены странные вещи: ворох женского белья, видеокассеты «Некрономикон» (художественный фильм про самоубийц), «Людоед-1» (сюжет фильма основан на реальных событиях — самом крупном восстании заключенных в 1954 году в Казахстане, поднятом из-за зверств НКВД; в фильме, в частности, главный герой совершает самоубийство, а его сын его съедает).

Еще была найдена книга Пауло Коэльо «Вероника решает умереть» с прорезанной в страницах нишей для мобильного телефона: зачем это было сделано, до конца непонятно. В полиции предполагают, что с помощью этого нехитрого устройства Ретунский фотографировал жительниц Поворино. «Этого негодяя надо было убивать, — горячится бывший воронежский оперативник Михаил Сидоров. — Клянусь, своими бы руками задушил гада. Эти либералы, которые против смертной казни протестуют, пусть они на минутку себе представят, что Ретунский их детей порешил».

Если оперировать понятиями Сидорова, то главным «либералом» в этом случае является правозащитник Валерий Борщев (российский политик, правозащитник, журналист; председатель постоянной палаты по правам человека политического консультативного совета при президенте России, член бюро партии «Яблоко», член Московской Хельсинкской группы). Именно он предложил Ельцину ввести тот самый мораторий на смертную казнь, и с его подачи высшая мера наказания была заменена в новом Уголовном кодексе пожизненным заключением.

Борщев уверен: пожизненное заключение гораздо больше соответствует понятию «наказания»., чем расстрел. «Расстрел — одномоментная вещь, а пожизненное заключение оставляет тебя жить взаперти со своей виной. „Пожизненники“ сидят в камерах по двое, потом кто-то один ложится на кровать, отворачивается к стене и, выражаясь на местном жаргоне, „уходит в гон“. Он не встает, не говорит, не ест, а потом умирает — неизвестно, от чего. Я видел в колонии в Мордовии Сергея Ряховского (Сергей Ряховский — серийный убийца, с 1988-го по 1993-й убил 18 человек; известен как „балашихинский потрошитель"). Я заглядывал к нему в камеру, он метался по ней, как обезумевший зверь. Я знаю, что он много раз абсолютно искренне просил о смертной казни». Ряховский «ушел в гон» и умер в 2005 году.

Владимир Ретунский выйдет на свободу в 2017 году.

2013 год

Казус Сугробова: как устроена борьба с коррупцией в России

14 февраля 2014 года надолго запомнится сотрудникам хипстерского кафе Sisters на Покровке в Москве. Большинство столиков были заняты хмурыми короткострижеными мужчинами, недобро посматривавшими на официантов, украшающих помещение ко Дню всех влюбленных. За самым укромным столиком двое мужчин вели неспешную беседу. Хотя оба были за рулем, они выпили по 50 грамм и попросили счет.

— В корзиночку, может [заглянете]? — сказал молодой, придвигая корзинку для хлеба собеседнику.

— А что там? Что там?

— Десять…

— Чего?

— Тысяч долларов. Как мы…

— А-а. Все, понял… Сейчас тогда нам все посчитают. (Приносят счет). Может, я добавлю [денег в счет], неудобно, — кокетничает старший мужчина.

— Не надо. Я угощаю. Для меня это честь просто обедать с вами.

— Почему опять на «вы»? Мы даже выпиваем вместе, а ты все на «вы».

Старшим собеседником был заместитель начальника 6-й службы Управления собственной безопасности ФСБ Игорь Демин, молодым — Руслан Чухлиб, бывший сотрудник Федеральной службы судебных приставов. Оба обвешаны спецаппаратурой, записывающей разговор. Через мгновение к мужчинам подошли несколько человек — сотрудников ФСБ, сидевших за соседними столиками. Чухлиб, выдававший себя за бизнесмена, был немедленно задержан.

Посетители, наблюдавшие за сценой ареста, были явно в растерянности. Ведь «разработку» высокопоставленного сотрудника ФСБ, который должен был получить «взятку» от предпринимателя, вели именно они — сотрудники Главного управления экономической безопасности и противодействия коррупции МВД России, которое возглавлял 37-летний генерал-лейтенант Денис Сугробов.

В течение двух недель после Дня святого Валентина были арестованы семеро гуэбовцев. Им инкриминировали провокацию взятки, превышение должностных полномочий, а впоследствии добавили статью «организация преступного сообщества». 26 февраля был арестован лучший друг и заместитель Сугробова, 36-летний генерал-майор Борис Колесников (в июне он погибнет, выпав после допроса с балкона Следственного комитета). Сам Сугробов, написав рапорт с просьбой об отставке, проходил по делу как свидетель, но 8 мая тоже попал за решетку.

Карьерист в хорошем смысле слова Сугробова взяли 7 мая 2014 года на подъезде к посту ДПС под Урюпинском, на трассе Волгоград-Москва. С женой Марией Шерстневой и 12-летним сыном генерал ехал с астраханской рыбалки, в багажнике джипа лежали снасти и рыба в ведрах.

Выездная операция по задержанию Сугробова, возможно, была оправдана: несмотря на молодой для генерала возраст, Сугробов на пике своей карьеры был очень влиятелен.

Сын обычных московских инженеров, за 14 лет он сделал головокружительную карьеру: диплом получил в 1997 году, работал опером в московском угрозыске, с 2007 года занимал ведущие должности в оперативно-розыскном бюро (ОРБ) № 7 (страхование и рынок ценных бумаг) и ОРБ № 10 (противодействие организованной преступности в сфере экономики).

В Сугробове уже тогда были задатки руководителя высокого уровня, вспоминает его бывший коллега по РУБОПу Северного округа Вячеслав Федоров: «Он — такой сгусток концентрированной энергии и разума. Выдает ровно то, что требуется».

Карьерного пика вчерашний опер достиг в 2011 году: указом Медведева назначен начальником Главного управления экономической безопасности и противодействия коррупции (ГУЭБиПК) МВД России.

По словам Шерстневой, от должности Сугробов дважды отказывался, и дважды Медведев ударял по столу кулаком: «Пойдешь!». Пресс-секретарь Медведева Наталья Тимакова о таком разговоре не знает. «Назначение на высшие командные должности — это, безусловно, прерогатива президента, но формирует списки руководство тех органов, которые представляют кандидатуры. В данном случае МВД. Указ о назначении Сугробова на должность действительно подписан президентом, но это не означает ни личного знакомства, ни какого-то личного общения», — говорит она.

«В 33 года Сугробов стал руководителем крупного главка, — вспоминает зампред думского комитета по безопасности Александр Хинштейн. — Он был объективно юн, хотя, безусловно, человек талантливый и амбициозный, в хорошем смысле слова карьерист. Нургалиеву [Рашид Нургалиев, экс-глава МВД] это очень нравилось».

Вместе со своим сослуживцем еще по РУБОПу Колесниковым генерал Сугробов занялся самыми резонансными темами. Всего за месяц до операции в Sisters вместе с вице-премьером Дмитрием Козаком, курировавшим подготовку к Олимпиаде, генералы ездили в Сочи. «Мы Борю в новостях по затылку узнавали, — рассказывает Иван Колесников, отчим Бориса. — После поездки Козак обещал ему поощрение, лично жал руку, благодарил». Через своего помощника Дмитрий Козак подтвердил сотрудничество с руководством ГУЭБиПК по инспектированию олимпийских объектов, отказавшись от дальнейших комментариев.

Но прекрасная карьера оборвалась в кафе на Покровке.

«Фикус» с Сугробовым закусился лично Предысторию вечера в Sisters можно восстановить по материалам следствия (копии всех документов есть у РБК).

По версии обвинения, четверо гуэбовцев, подполковник Алексей Боднар, капитаны Сергей Борисовский и Иван Косоуров, майор Михаил Назаров, с конца 2013 года занимались оперативной разработкой фээсбэшника Демина. Схема простая: полицейские через посредников заслали Демину своего агента под видом советника по безопасности одной из коммерческих структур. Тот попросил Демина о «содействии» и «крыше» за «абонентскую плату» в десять тысяч долларов в месяц, чтобы склонить влиятельного фээсбэшника к получению взятки.

Операцией командовал Боднар. Посредником выступил бывший сотрудник ДЭБ МВД Сергей Пирожков, который свел Боднара со своим знакомым Павлом Глобой. В январе 2014 года Глоба, в прошлом сотрудник ФСБ, познакомил Демина с «торпедой» (подосланный агент на оперативном сленге) — Русланом Чухлибом. Оперативники создали ему легенду: для солидности на его имя даже оформили представительский Lexus ES250. На первой встрече в служебном кабинете Демина агент представился советником гендиректора по безопасности «Первого дома клининга». На последней, уже в Sisters, Чухлиб положил в корзинку для хлеба взятку. Оперативники ФСБ задержали «торпеду» в ту же секунду. В тот же день взяли Боднара, Косоурова, Назарова и Борисовского.

Пикантность ситуации состояла в том, что оперативники двух ведомств — МВД и ФСБ — тайно разрабатывали друг друга. Глоба, уже согласившись помогать Боднару, впоследствии написал начальнику УСБ ФСБ генерал-лейтенанту Сергею Королеву следующее заявление (есть в деле): «В конце октября 2013 года мой знакомый… Пирожков… в беседе предложил мне познакомиться с… Боднаром., сообщив, что указанным подразделением планируется комплекс оперативно-розыскных мероприятий в отношении сотрудников ФСБ». По сообщению Глобы, основная цель разработки — первый замначальника УСБ ФСБ Олег Феоктистов. Боднар сообщил, что «задержать самого Феоктистова при получении взятки не представляется возможным», поэтому сотрудниками ГУЭБ разработан комплекс провокационных мер в отношении сотрудников 6-й службы с целью «компрометации Феоктистова», что «повлечет утрату доверия» и возможное «расформирование 6-й службы». В письме Глоба указал, что заказчиками акции являются «Сугробов и его окружение». Заявитель выразил готовность содействовать в разоблачении «провокаций ГУЭБ», и руководство УСБ ФСБ санкционировало ответ гуэбовцам с Игорем Деминым в «главной роли». На рапорте Демина стоит резолюция главы УСБ ФСБ Сергея Королева: «т. Феоктистову О.В. — организуйте проверку».

Почему сотрудники двух могущественных силовых структур сошлись в схватке, закончившейся для одной из сторон за решеткой?

Феоктистов не ответил на официальный запрос РБК, связаться с сидящим в СИЗО Сугробовым не удалось. Однако в материалах «прослушки», попавших в дело, зафиксированы следующие разговоры предположительно между Глобой и Боднаром, Глобой и Пирожковым.

«Глоба»: Их [6-й отдел 9 Управления ФСБ] точно уе.?

«Боднар»: Все будет происходить, х… — и звонок Сорочкину [зампред Следственного комитета].

«Глоба»: Знаю такого, Сорочкин в курсе?

«Боднар»: Нет, не в курсе, пока! И говорим, такая ситуация, ваша компетенция, нигде же не написано, что мы не можем это сделать. А когда туда уже привезем материалы, вызовем ответственного по конторе [так силовики называют ФСБ]. Об этом параллельно узнает руководитель государства. Докладная Евгению Михайловичу [речь, по-видимому, идет о помощнике президента Школове] в руки, звонок туда, звонок туда.

«Глоба»: Я думал, уровень поменьше будет. Министр ваш [Владимир Колокольцев].

«Боднар»: Он бы ох., если бы узнал. Но в любом случае до конца пойдем.

[…]

«Глоба»: Я так понял, Сугробов в курсе этой ситуации?

«Пирожков»: Конечно. Это указание Сугробова. Они же под Сугробова приняли. «Фикус» [по версии следствия, под этим прозвищем проходит Феоктистов] с Сугробовым закусился лично… Их [6-й отдел 9 Управления ФСБ] хотят уе. по причине того, что они себя позиционируют как рыцари-освободители. Хотя они ни х… не рыцари и ни х… не освободители по факту.

«Глоба»: А закус из-за чего произошел? «Пирожков»: Ну, в том числе из-за Магина.

«„Фикус“ фигура п…ц серьезная», — подытоживает «Глоба».

Дело «Мастера» боится

Воскресным утром июля 2013 года жители одного из дворов в центре Москвы проснулись от звуков ударов: люди в черных масках с помощью кувалд и автогена пытались вскрыть бронированную дверь в один из офисов. Когда через несколько часов оперативники справились с замками, из помещения повалили клубы дыма. На офисной кухне в огромных кастрюлях кипел «суп» из жестких дисков и мобильных телефонов, в соседнем помещении с помощью промышленного шредера хозяева офиса уничтожали документы и оргтехнику. По мнению силовиков, в этом помещении находился расчетно-кассовый центр подпольного финансового синдиката, занимавшегося «обналичкой», который позже в прессе стали называть «группой Магина».

«Дело Магина» стало крупнейшей за последние годы операцией по ликвидации сети «обналички». 7 июля 2013 года сотрудники ГУЭБиПК провели одновременный обыск сразу по 85 адресам, в том числе в банках, которые, по мнению силовиков, участвовали в «обналичке»: «Мастер-банке»., «Окском»., «Военно-промышленном банке», «Аспекте» и «Интеркапитале». Лидером группы следствие считает уроженца Мытищ, председателя ТСЖ «Панорама» Сергея Магина.

По данным следствия, группа Магина получала наличные от владельцев платежных терминалов и торговцев на вещевых рынках «Садовод», «Москва», «Дубровка». Мелкие предприниматели не зачисляли выручку на счет в банке, а продавали наличные, получая на свой счет эквивалент тех же денег плюс дополнительный процент безналом от фирмы-однодневки по фиктивному договору. Неучтенные наличные перевозились в расчетно-кассовый центр группы Магина. Затем деньги доставлялись клиентам, искавшим «нал», они же в свою очередь перечисляли безналичные средства на счета фирм-однодневок. Другим бизнесом группы Магина был вывод денег из России по фиктивным договорам внешнеэкономической деятельности, считает следствие. Эта услуга также была выгодна торговцам на вещевых рынках, которые сокращали расходы на переводе денег на родину.

Арест Магина стал не только большим успехом ГУЭБа, но и важным этапом кампании по борьбе с «обналом». Инициатором этой кампании был давний знакомый Сугробова Евгений Школов, который в июле 2012 года возглавил межведомственную группу по противодействию незаконным финансовым операциям.

Самым же громким успехом группы Школова стала ликвидация «Мастер-банка», который, по оценке Агентства по страхованию вкладов, за два года незаконно обналичил до 600 млрд рублей (лицензия у банка отозвана в ноябре 2013 года, основной владелец «Мастер-банка» Борис Булочник с тех пор живет в Израиле).

Сотрудники Сугробова работали и по этому делу: до отзыва лицензии сотрудники ГУЭБиПК дважды, в 2011 и 2012 годах, приходили в «Мастер-банк» с обысками. По данным оперативников, банк участвовал в «обналичке» денег для руководителей нескольких крупных ФГУПов. Однако через несколько месяцев после обысков «Мастер-банк» перестал фигурировать в уголовном деле как подозреваемый. Только летом 2013 года ситуация изменилась — помимо Школова борьбу с «обнальными» банками начала новый председатель Центробанка Эльвира Набиуллина. В итоге «Мастер-банк» лишился лицензии через пять месяцев после ее назначения главой ЦБ.

Несмотря на то, что в названии рабочей группы Школова было слово «межведомственная»., слаженной работы у оперативников из МВД и ФСБ не получалось.

По данным РБК, ФСБ пыталась получить доступ к оперативным материалам по делу Магина и «Мастер-банка», но Сугробов был против. «Мастер-банк» и Магин формально были не связанными между собой площадками, но группа лиц, имеющих отношение к ФСБ, проявляла очень настойчивый интерес к этим структурам и пыталась получить информацию по этим делам», — утверждает адвокат семьи Колесниковых Павел Лапшов.

Про интерес ФСБ к «Мастер-банку» ранее газете «Ведомости» рассказывал и один из офицеров Лубянки, собравший в середине 2000-х годов данные о сомнительных операциях банка. «Мы думали, что у нас зеленый свет, информации было очень много, но руководство вдруг сказало: стоп, больше этими банками не заниматься, пояснив, что их владельцы все осознали и теперь действуют в правильном направлении»., — вспоминал бывший сотрудник ФСБ.

«Традиционно борьбой с „обналичкой" занималось банковское подразделение (Управление „К") Службы экономической безопасности ФСБ, — объясняет автор книги „Новое дворянство. Очерки истории ФСБ" Андрей Солдатов. — Долгое время говорили, что Управление „К", которое отвечает за кредитно-финансовую сферу, несет ответственность за „крышевание" таких вещей. Скандалов на эту тему было невероятное количество: и вокруг офицеров этого управления, и вокруг руководителей. ФСБ их никогда не опровергала».

«„Обналичка" всегда была темой чекистов. „Контора" если и не имела отношения к каким-то площадкам, то всегда контролировала всех игроков, чтобы понимать движение денег и ответить на вопросы, возникающие наверху», — подтверждает один из московских банкиров на условиях анонимности.

«Глупо говорить, что площадки длительное время занимающиеся „обналичкой", делали это без чьего-то прикрытия: у кого-то „крыша" была в ФСБ, а у кого-то — в МВД. Но утверждать, что у какого-то ведомства была монополия, я бы не стал», — парирует глава общественной организации «Офицеры России» Антон Цветков.

Как бы то ни было, но уже через несколько месяцев после задержания Сугробова ситуация в «деле Магина» начала странным образом меняться. Заместитель генпрокурора Виктор Гринь внес «требование об устранении нарушений законодательства» по делу группы Магина, указав на недостаточность доказательств для предъявленного ее участникам обвинения по статье «организация преступного сообщества». А в начале августа подали рапорты об отставке два бывших подчиненных Сугробова — следователи по особо важным делам Марина Алексеева, которая вела «дело Магина», и Сергей Капустин, занимавшийся делом «Мастер-банка».

По словам источника РБК в Следственном комитете, версия о банковском конфликте ГУЭБ и ФСБ «выгодна только адвокатам», а сама причина возбуждения уголовного дела в отношении сотрудников кроется в другом: «После задержания в кафе на Покровке были проведены обыски у оперативников ГУЭБиПК. У них нашли аудиозаписи по делам, которые они вели. Выяснилось, что гуэбовцы фабриковали доказательства: составляли купированную версию расшифровки. Писали на бумаге только то, что выгодно им, создавали громкие дела».

Карьерист в плохом смысле слова Промозглым весенним днем на дороге через промзону в Печатниках ловила машину одетая не по сезону молодая девушка. Вряд ли кто-то мог узнать в ней Эльмиру Айнуллину, бывшую сотрудницу Росстрахнадзора. Весь последний год она провела в московском СИЗО-6 по подозрению в получении взятки и мошенничестве. Из-под стражи ее отпустили неожиданно: попросили собрать вещи в пакеты и вывели на улицу.

История Айнуллиной хорошо показывает механизм борьбы с коррупцией в понимании отдельных сотрудников ГУЭБиПК. За полгода до ареста знакомые попросили Эльмиру проконсультировать Светлану — бухгалтера небольшой подмосковной страховой компании «Астро». Девушки сдружились; через некоторое время Светлана попросила дать консультацию гендиректору (по данным СПАРК, на тот момент руководителем «Астро» был Андрей Макаров). После нескольких телефонных звонков гендиректор сказал, что его компании нужна лицензия на работу с ОСАГО, и он готов заплатить за содействие.

Эльмира отказалась, объяснив, что ее отдел вообще не имеет к этому отношения. Общение с руководителем «Астро» продолжилось, про ОСАГО больше не вспоминали, но неожиданно новый знакомый позвонил и попросил немедленно встретиться. Встречу назначили в кафе «Мизучи» на Татарской улице. Как только она села за столик, гендиректор «Астро» бросил на стол сверток с деньгами, а в зале появились оперативники, вспоминает Эльмира.

По словам Эльмиры, оперативники объяснили, что их интересует не она, а ее руководство. Если она откажется помогать, ее посадят на 15 лет. На ночь Эльмиру отвезли в неизвестный дом, где готовили к передаче взятки начальству.

Наутро она вошла в кабинет замруководителя инспекции Росстрахнадзора по Центральному федеральному округу Алексея Линника и, забыв сказать заранее отрепетированную фразу «это для вас взятка за лицензию ОСАГО», кинула сверток с деньгами на стол. Линник тут же столкнул пакет на пол, но полиция уже ворвалась в кабинет. По обвинению в мошенничестве Линник, как и Айнуллина, просидел в СИЗО год, и в один с ней день был отпущен.

То, что раньше сотрудники ГУЭБиПК назвали «оперативным экспериментом», следователи стали квалифицировать как «провокацию взятки». «Есть очень тонкая грань между оперативным экспериментом и провокацией: в первом случае вы говорите, что у вас вымогают деньги, пишете заявление, приносите вымогателю меченые купюры, и оперативники его задерживают. Во втором случае к человеку приходит доверенное лицо гуэбовцев и всеми силами „разводит" на то, чтобы он взял деньги. Это уже называется провокацией и созданием преступления», — убежден Хинштейн.

Всегда ли оперативный эксперимент заканчивался арестом коррупционеров?

«Был случай, когда был задержан мужчина, взявший деньги для передачи определенным чиновникам. Он согласился сотрудничать со следствием и пытался передать взятку лицам, о которых он говорил. При попытке общения с ними на коррупционную тематику его выгоняли из кабинетов. После этого его действия стали квалифицироваться как мошенничество, а эксперимент по выявлению коррупционеров закончился неудачно, так как доказать причастность чиновников к взяточничеству не удалось», — вспоминает Павел Лапшов, ранее работавший начальником управления следственного департамента МВД РФ. «Когда коррупционеру предлагают сдать того, кто наставил его на преступный путь, стать участником оперативного эксперимента и получить снисхождение, на языке закона это называется „сделка со следствием". Оформление досудебного соглашения о сотрудничестве на практике занимает не менее недели. За это время все сообщники узнают об аресте и откажутся встречаться», — добавляет он.

Наиболее популярно проведение «оперативных экспериментов» стало в начале 2000-х годов для задержания наркоторговцев. «Провокатор (в уголовных делах он называется закупщик) сам звонил наркоторговцу, своими действиями, просьбами, уговорами, мольбой вынуждал его продавать, хотя изначально такой идеи у продавца не было», — вспоминает свою практику адвокат Ирина Хрунова. Сугробов и большинство сотрудников ГУЭБиПК начинали карьеру оперативниками, боровшимися с наркоторговцами. А использовать «оперативный эксперимент» в борьбе с коррупцией стали в конце 2008 года после внесения поправок в закон «Об оперативно-розыскной деятельности». Поправки были инициированы именно Департаментом экономической безопасности МВД (в 2011 году был реформирован в ГУЭБиПК).

В деле Сугробова, помимо «провокации взятки» Демину, более десяти эпизодов.

По данным защиты, десять сотрудников ГУЭБиПК, проходящие по этому делу, содержатся в СИЗО. Трое, непосредственно участвовавшие в операции с Деминым, уже пошли на сделку со следствием: экс-глава управления «Б» ГУЭБиПК МВД Салават Муллаяров, его заместитель Алексей Боднар и старший оперуполномоченный Михаил Назаров.

По делу проходит около 20 потерпевших: прекращено уголовное преследование руководителя департамента Счетной палаты Александра Михай-лика. Оправдали бывших сотрудников Росреестра Ольгу Жданову и Алексея Акчурина, которые были задержаны при получении 1,3 млн руб. за содействие в регистрации земли и недвижимости в Подмосковье. За последний месяц в деле появились новые потерпевшие: экс-глава Центральной клинической больницы Анатолий Бронтвейн, которого подозревали в вымогательстве отката, топ-менеджеры «Аэроэкспресса», которых обвиняли в мошенничестве с недвижимостью в аэропорту Шереметьево.

В конце августа, по сообщениям РАПСИ и «Коммерсанта»., суд наложил арест на 11 объектов недвижимости Сугробова, среди которых лофт-апартаменты площадью 1,5 тыс. кв. м возле метро «Аэропорт», в комплексе «Studio 8», квартира площадью 72 кв. м в элитном жилом комплексе «Город яхт» на Ленинградском шоссе. У погибшего Колесникова арестовали два нежилых помещения (общей площадью около двух тыс. кв. м) на Алтуфьевском шоссе и Псковской улице, которые сдаются под торговые склады и по документам принадлежат матери покойного генерала Вере Колесниковой.

«Излишнее рвение» Сугробова было связано с желанием скорейшего продвижения по карьерной лестнице, считает собеседник РБК в Следственном комитете: «Он был одним из явных кандидатов на должность замглавы МВД, а впоследствии, возможно, и министра, ходили такие слухи. Многие сотрудники МВД были уверены: еще чуть-чуть, и замминистра будет Сугробов».

Что бы ни стояло за делом Сугробова — конфликт с ФСБ за контроль над банковской сферой или желание молодого генерала выслужиться любой ценой — начало расследования против него самого санкционировалось на очень высоком уровне.

«Сугробов напрямую подчинялся Школову» Гулявший в прессе миф о том, что Сугробов — протеже команды тогдашнего президента Медведева, лишь отчасти миф. Утверждалось, что генерал и начальник Контрольного управления президента Константин Чуйченко женаты на сестрах (об этом, в частности, писал и РБК), но супруга Сугробова Мария Шерстнева, с которой до РБК никто из журналистов не говорил, уверяет, что никакого свояка в Кремле у нее нет.

В эксклюзивном интервью РБК супруга эксглавы ГУЭБиПК Дениса Сугробова Мария Шерстнева рассказала о стремительном карьерном росте супруга, возможных покровителях и его любви к оперативной деятельности.

Тем не менее своей карьерой опальный генерал в немалой степени обязан другим близким друзьям президента и премьера. Одним из покровителей Сугробова источник в аппарате МВД назвал генерала Валерия Кожокаря, однокурсника Медведева (как и Чуйченко), в 2011 году занимавшего должность замминистра внутренних дел. Кожокарь в беседе с РБК говорит другое: «Я никогда не давал (Сугробову) рекомендаций, это полная ложь». Зато, по словам источника РБК, близкого к следствию, в личном деле Сугробова есть положительные характеристики за подписью Школова, человека, как считает пресса, максимально приближенного к нынешнему президенту страны.

Школов, которого называют сослуживцем Путина по Дрездену, и сейчас курирует в Кремле борьбу с коррупцией, в частности ему поручена проверка деклараций о доходах госслужащих. «Сугробов напрямую подчинялся Школову с того момента, когда тот руководил ДЭБом, они давно и хорошо знакомы», — объясняет источник РБК в правоохранительных органах.

Уголовное дело против Сугробова бьет по авторитету Школова, потому что после избрания Путина на третий срок, тот восстановил свои позиции в органах. ГУЭБиПК находился в сфере его интересов, считает политолог Алексей Макаркин. Когда конфликт ГУЭБиПК с ФСБ стал публичным, Сугробов не получил достаточной аппаратной поддержки, добавляет собеседник РБК.

Сам Школов на просьбу РБК прокомментировать историю генерала Сугробова не ответил.

Особенности национальной борьбы с коррупцией

По мнению источника РБК в правоохранительных органах, сотрудники ГУЭБ поставили на поток провокацию взятки по одной причине: российская система, в отличие от американского аналога, едва ли позволит инициировать проверку в том случае, если есть расхождение между заявленным в официальных документах имуществом крупного чиновника и реальным положением дел.

Руководитель организации Transparency International Russia Елена Панфилова считает, что «у нас нет четко прописанного определения инструментов и правовых норм, определяющих незаконное обогащение и способы борьбы с ним. Поэтому появляются такие, как Сугробов, буквально на коленке придумывающие свои способы борьбы с коррупцией».

13 мая, спустя неделю после ареста Сугробова, Путин назначил нового руководителя ГУЭБиПК. Им стал Дмитрий Миронов, выходец из ФСО — силовой структуры, не участвовавшей в склоке, приведшей Сугробова за решетку.

«Управление как работало, так и будет работать, — уверен собеседник РБК в правоохранительных органах. — Как боролись с коррупцией, так и продолжат. Поговорят, поговорят, да и забудут вашего Сугробова».

Версии самоубийства Бориса Колесникова 16 июня 2014 года заместитель Дениса Сугробова, генерал-майор Борис Колесников, покончил с собой после очередного допроса. По версии следствия, оглашенной пресс-секретарем СК Владимиром Маркиным, Колесников, отпросившись в туалет, оттолкнул конвойных и бросился с пожарной лестницы. По версии защиты, Колесникова намеренно довели до самоубийства. В мае 2014 года Колесников, находясь в СИЗО «Лефортово», получил черепно-мозговую травму. По словам того же Маркина, генерал «упал с подоконника».

«Бориса давно хотели убить, его деятельность раздражала, — считает отец Колесникова Иван. — В мае, когда Боря уже сидел в СИЗО „Лефортово", его избили. Нам говорили, что Боря хотел помыть окно и упал с подоконника, но наши адвокаты провели экспертизу, ясно видно: проломили череп сзади и спереди, так не падают».

По словам Анны Ставицкой, представлявшей интересы покойного Колесникова, защита провела независимое исследование у специалиста Министерства обороны РФ. Он изучил представленные медицинские справки и пришел к следующим выводам: характер повреждений свидетельствует о том, что ЧМТ была получена не в результате падения с высоты собственного роста, а в результате ударов по голове.

По мнению адвоката Георгия Антонова, представлявшего интересы Колесникова, его подзащитного до самоубийства довели: «Я навещал Бориса за две недели до того, как следователь Сергей Новиков, ведущий это дело, вызвал моего клиента на фатальный допрос в СК. До этого Борис производил впечатление крепкого парня, но в мае, сразу после так называемого „падения с подоконника", он практически шептал: „Нам предъявили обвинение в организации преступного сообщества, мы на 17 лет сядем! Ты их не представляешь, они все продавят". Я был в шоке, понимаете? Я ему говорил: „Скажи, что случилось?". А он боялся — башка сама по себе в двух местах не раскалывается».

По словам источника РБК в СК, Борис выбросился с балкона пожарной лестницы: «Пожарные выходы у нас открыты, так положено по правилам. Камер наблюдения на этажах нет, только периметр просматривают. Колесников попросился в туалет; позже, когда с него сняли наручники, он резко оттолкнул конвойных, рванул к пожарному выходу, открыл, бросился к пожарному выходу, пробежав мимо стоящего в коридоре следователя Новикова». На вопрос корреспондента РБК, почему Колесникова в этот момент не остановили, очевидец трагедии сказал следующее: «Все очень неожиданно произошло». От официальных комментариев по делу сотрудников ГУЭБиПК следователь по особо важным делам ГСУ СК РФ Сергей Новиков отказался, сославшись на тайну следствия.

Адвокат Павел Лапшов, представляющий интересы семьи покойного Колесникова, усматривает в деле «элементы доведения до самоубийства». По его данным, на «Бориса оказывали давление, понимая, что он может дать показания не только на Сугробова, но и на высокопоставленных сотрудников, в том числе из администрации президента». Корреспонденту РБК удалось ознакомиться с заявлением Колесникова, написанным незадолго до его смерти. В нем есть такие слова: «Мы очень многим перешли дорогу своей принципиальной системной борьбой с коррупцией. Нас неоднократно предупреждали, что наша работа никому не нужна. Сотрудники ФСБ „защищают" „бедных" и „несчастных" коррупционеров, лишь бы сфабриковать еще новые уголовные дела на нас, „новых оборотней". При этом можно только предположить, как коррупционеры, которые с помощью сотрудников ФСБ избегут ответственности, будут благодарить своих избавителей. Таким образом, сотрудники ФСБ, которые безнадежно упустили пальму первенства борьбы с коррупцией ГУЭБу, дают нам понять, что сотрудники МВД могут задерживать „максимум" глав сельских поселений. Уже сейчас фиксируются случаи, что заявители отказываются обращаться в МВД, опасаясь последствий для себя. ФСБ открывают „ящик Пандоры", борясь с нами, они играют на руку коррупционерам. Сотрудники ФСБ, когда конвоируют, постоянно говорят, что надо признаваться. Дать показания (придумать) на руководство МВД, министра, окружение министра, на отдельных руководителей администрации президента». Конкретные фамилии, судя по заявлению, Колесников собирался назвать на суде.

2014 год

Примечания

1

Текст написан в соавторстве с Максимом Голубовским.

Content

Сами по себе

Предисловие

Союз нерушимый

Бача в голову

Уловка-22

Дружба народов

Вавилон

Бог простит

Дети подземелья

Дикое поле

Как это делают в Дивееве

Палата № 6 всероссийского масштаба

Небеса обетованные

Свой удел

Чужой монастырь

Захотят — посадят

Жизнь других

Каннер, Аспергер и диагноз

Ирис, Слире и Скюдде

Саванты и поклонники

Артем, Лена и музыка

Николай и уроки истории

Леша и еда по карточкам

ABA, TEACCH и таблетки

Николай, Ольга и компьютер

Темпл и обжимная машина

Ваня, Екатерина и работа

Николай и Дом Солнца

Тема, Женя и интернат

Николай, Ольга и книга

За чертой беспросветности

С любовью и всякой мерзостью

Закрытый мир

Посторонним вход воспрещен

Свобода и квартира

Таня и книги

Надя и Андрей

Суд и больница

Приют

Коррупция

Другие голоса, другие комнаты

Антон здесь больше не живет

Право на ЭКО

Репродуктивный туризм

Жизнь в кредит

Чужое счастье

ЭКО и ДНК

Эффект бабочки

Предчувствие болезни

Бремя ответственности

Антон здесь больше не живет

Убили цыгана, так вышло

Бремя цыган

Суд и дело

История одного убийства

Остатки табора

Самовывоз тела

Вес воды

Свалка

Бог из машины

Здравый смысл и чувствительность

Горсть сухого риса

Барабанчик Марея

Царица доказательств

Заводной апельсин

Механизм вины

Он был уверен, что его расстреляют

Преступление и жизнь

Веревка

Охота

Следствие

Суд

Возвращение

Наказание

Казус Сугробова: как устроена борьба с коррупцией в России

Дело «Мастера» боится

Особенности национальной борьбы с коррупцией

Примечания