Фаворит-5. Родная гавань

Глава 1

Я не струсил, не схитрил, не применил уловок в битве. И вот это было моей второй ошибкой! Я сам дал врагу возможность возвести железную крепость перед моими несчастными кази.

Исмаил I

Крепость Перекоп

18 апреля 1735 года

Фролов стоял под самой стеной крепости, вжимаясь в неё, будто бы сам хотел превратиться в камень. Десятерым диверсантам, тем, кому Фролов доверял больше всего, кто был отобран из более чем трёхсот кандидатов, удалось бесшумно преодолеть вал и ров.

Удивительно… Хотя чего удивляться, если полгода изо дня в день тренироваться, но удалось тихо взять в ножи турецкий секрет у вала. Из дюжины турок, которые несли вахту на валу возле моста, не спали только двое. Их «сняли», а потом…

Так что ножи русских диверсантов уже были в крови, а действия — чуть более смелыми. Шансов у врага, что он сможет вовремя заметить опасность, оставалось теперь крайне мало. Разве что — случайность.

Отряд стоял уже минут десять, почти что и не дышали. И вот, неподалёку от того места, где, прижавшись к стене и накинув маскировочные халаты, были диверсанты, вдруг плюхнулся в воду камень.

Почти не оставив на поверхности кругов, он ушёл под воду. Подпоручик Фролов, ожидая подобного сигнала, почти не моргая смотрел на воду. Иначе можно было бы этот всплеск принять за игры рыбёшек, которые сюда заплывали из озера Сиваш и резвились под утро.

Стены большой крепости Перекопа были толстыми, высотой в пять или шесть метров. Это не так чтобы сильно много, но вполне достаточно, чтобы крепость считалась серьёзным препятствием для штурма.

Вот только существовала важная особенность кладки этих стен. Она была местами неровная, много где осыпались камни. А после захвата казаками Перекопа аж в 63 году прошлого века эти стены почти что и не ремонтировались.

Да и кто мог предположить, что найдутся два умельца, которые рискнут взобраться, без лестницы и каких-либо других приспособлений, на самый верх?

Да, можно было бы использовать «кошки». Вот только был серьёзный риск. Закинуть их бесшумно — даже если обернуть крюки в плотную материю — было почти невозможно.

И теперь Фролов, цепляясь сильными руками за выступы, взбирался всё выше и выше. В Петербурге, на ещё не до конца достроившейся тренировочной базе, стояла достаточно высокая, сбитая из досок стена, на которую были набиты различные деревяшки, кое-где проделаны дырки. И по этой стене были обязаны лазить все в отряде.

И у Фролова это получалось лучше остальных. Своими цепкими пальцами он умудрялся зацепиться там, где большинство даже не видело себе опоры. И была бы это тренировка, Фролов бы уже давно был наверху, как, собственно, и его напарник. Но груз ответственности давил, и Фролов уже дважды чуть не совершил фатальную ошибку, повисая лишь на одной руке.

Подпоручик был уже почти на вершине — оставалось только подтянуться и неожиданно показаться врагу. Желательно — даже не показаться, а сразу убить вероятный дозор, ещё до того, как кто-нибудь увидит русских. Он слышал храп, значит кто-то спал недалеко. Но должен был быть и бодрствующие.

Кивнув друг другу, два русских диверсанта подтянулись, уже достаточно прочно держась за край стены. Оба синхронно спрыгнули и сразу же осмотрелись.

— Шайтан! — метрах в пяти от Фролова ахнул турецкий топчу-пушкарь.

Метательный нож — из тех, что были закреплены на груди Фролова — отправился в полёт.

— Дзынь! — Фролов промахнулся, и нож звякнул о камень рядом с турком.

В это время его напарник уже взгромоздился на бодрствующего турецкого артиллериста. Тот продолжал кричать, но отчего-то даже не поднимался — так и был полулёжа, облокотившись на одно из крепостных орудий, так и «принял» смерть.

— Хех! — гвардеец воткнул свой нож прямо в гортань орущего турка.

В это время Фролов уже перерезал горло четвёртому турку. Все мирно посапывали и, когда послышался крик, только приоткрыли глаза, но спросонья так и не поняли, что происходит.

Больше на этом участке противников не было. Остальные должны были отсыпаться в казармах. Русская армия стояла достаточно далеко и не беспокоила даже артиллерийскими выстрелами татарско-турецкую крепость. Так что причин, чтобы усиливать дозоры и жёстко требовать несения службы, ни у турок, ни у татар не было.

Через три минуты уже восемь русских бойцов стояли на крепостных стенах и, одну за одной, с невероятным напряжением сил, скидывали артиллерийские орудия со стены в ров. С изумлением Фролов смотрел, как с грохотом падают вниз пушки с оттиснутым на круглом боку гербом Российской Империи. Таких пушек здесь было больше половины [по свидетельствам, когда в реальной истории взяли Перекоп, там больше половины были пушки, захваченные турками и татарами еще во время походов В. В. Голицына].

Уже не скрывались, грохот стоял серьезный. Но время было. Нужно же врагу еще понять, что происходит, осознать, собрать хоть сколько воинов.

— Бах-бах! — оставшиеся бойцы Фролова подорвали край рва — и там начался оползень.

— Уходим, братцы! — выкрикнул Фролов, когда увидел, как бегут в его сторону турки.

Их было немного. Подспудно возникали мысли — дать бой. Но уже скоро появятся ещё и ещё… И любое промедление — это смерть. Так всегда говорил Норов, обучая их для подобных операций.

Оставив две пушки, не успели скинуть, но сломали, восемь отважных и уже опытных диверсантов начали свой отход. Они сделали свою работу. Теперь на этом участке артиллерии у врага нет. А перетаскивать с других мест проблематично.

* * *

— Бах-бах-бах! — три пушки били прямой наводкой по воротам.

Расстояние — не более двухсот метров. Как раз столько, чтобы не сильно опасаться ружейного огня со стен, и достаточно, чтобы убойная сила ядер смачно впечатывалась в массивные, обитые железными пластинами, ворота.

Казалось бы, что это — ну просто авантюра — вот так выкатывать пушки и почти безнаказанно бить. Однако ответом нам могла быть только вылазка гарнизона. И это был риск, что подобная вылазка случится. И главное предугадывать действия противника.

И, похоже, как я наблюдаю, немного недооценили мы степень организованности турецкого гарнизона. Я-то считал, что для того, чтобы им организовать хотя бы триста человек на вылазку, понадобится не менее получаса. Ждали вылазку, но позже, когда ворота уже раскурочим.

Бойцы спят, им нужно одеться. И не факт, что это получится быстро сделать. Опять же — получить оружие, порох. Организоваться, построиться. А ещё хоть какая-то разведка должна быть. Нужно же понять, какими силами сейчас атакуется самый центр протяжённых укреплений.

Но вот, прошло минут десять, и после очередного, уже третьего залпа трёх пушек, ворота начинают отворять.

— Уходим! — скомандовал я, находясь рядом с артиллеристами.

Мы побежали прочь, в укрытие — в один из не до конца сгоревших домов. А я бежал и думал, что генерал-лейтенант Леонтьев в этом случае приказал бы оставаться и биться до конца. Огромным позором считается сдача врагу своих орудий…

Даже у солдат бытует такая шутка, что любая пушка — это как жена. В бою можно пушку оставить врагу, потом даже её отбить у неприятеля. Но это словно жена побывала в лапах лютого извращенца. Вроде бы ты и вернул себе свою женщину, но покрыл себя определённым позором, и отношения в семье уже прежними не будут. Так что за каждое орудие нужно стоять до конца. И по этой же причине, чтобы минимизировать риск потери орудия даже на время, пушки редко выкатываются вперёд. Да почти никогда так не делается.

И вот я уже в укрытии, и не менее двух сотен турок бегут в сторону наших орудий. Моего приказа здесь не требуется — подобное было согласовано. И все должны быть готовы действовать. Да и приказывать не могу, по причине того, что отряд расположен по всем строениям.

— Бах-бах-бах-бах! — словно несколько пулемётов открыли огонь, послышались выстрелы из каждого мало-мальски нормального укрытия.

Стреляли штуцерники, стреляли фузеи, разрядились сразу три орудия короткой картечью. Нам удалось скрыть своё пребывание в полуразрушенном торгово-ремесленном посаде, по крайней мере, в таком количестве. Такого враг точно не ожидал.

Турки сразу поняли, что попали в ловушку. Как только практически половина их товарищей полегла прямо здесь, на мосту, они развернулись и ломанулись в ворота.

Туда же устремились мои бойцы. Был расчёт на то, что удастся на плечах отступающих турок вломиться в крепость. Уже где-то менее, чем в версте должны бить копытами башкирские кони. Я очень надеялся, что и другие конные отряды также будут быстро готовы вступить в бой и, что генерал-лейтенант Леонтьев, как мне кажется, последний дегенерат… Или хотя бы попробует на завершающем этапе сложной операции вступить в бой, чтобы после приписать себе победу?

Я просчитался… Сразу после первого нашего залпа ворота стали спешно закрываться. Турки жертвовали своим отрядом, небезосновательно рассудив, что, если они этого не сделают, мы ворвёмся на территорию крепости. А там… Да, многие бы мои бойцы полегли. Возможно, ещё и полягут. Но мы удержали бы ворота те минут десять, которые понадобятся башкирам, чтобы доскакать до крепости.

А так… Остается продолжать уже то, что делали раньше. Ворота уже погнутые. Остается добить их, раскрыть. Ну и дальше, согласно основному плану.

— Бах-бах-бах! — завершался разгром отправленного в жертву турецкого отряда.

Как минимум, уже минус более чем две сотни защитников Перекопа.

— Давай, братцы, молотите и дальше ворота! — сказал я артиллеристам.

Те с азартом выбежали из укрытия и направились к нетронутым пушкам. Теперь враг трижды подумает, отправлять ли ещё одну партию своих солдат, чтобы ликвидировать угрозу обстрела ворот.

Штуцерники тут же перезарядились и вновь направили свои винтовки в сторону крепостной стены у ворот. Если там появлялся хоть один ружейный ствол, тут же два или три стрелка разряжали свои штуцеры. Чаще не попадали, но явно мешали прицельно бить по пушкарям.

— Бах-бах-бах! — раздались ещё отлёты ядер в сторону ворот.

Были бы пушки покрупнее, так с одного или двух залпов вышибли бы эти ворота. И был бы командующий посмышлённее, так сюда бы уже направлялись пять или больше мортир, чтобы бить навесом по скоплению вражеских отрядов у ворот. А также подкатили бы осадные орудия, которых в армии было до десяти.

Но этого не происходило. Приходилось рассчитывать пока только на свои силы. Сейчас шло соревнование между нами и неприятелем, экзамен на выучку и организованность. Противнику нужно придумать, как быстро и каким образом осуществить переброску артиллерийских орудий с другого участка стены, так как большинство пушек были сброшены в ров умницей Фроловым. Мы же должны за это время, пока враг плохо организован, сделать всё возможное, чтобы прорваться в крепость, взять под контроль хотя бы малую часть стены, но рядом с воротами, лучше над ними.

— Ваше высокоблагородие, мы готовы к штурму! — явно пребывая в азарте боя, сообщил мне Саватеев.

— Вести от генерала есть? — спросил я в надежде, что не всё увидел, и что основная русская армия выдвигается на штурм крепости.

Да, был мой план, как я возьму Перекоп. Но дело — общее. И, как минимум, я обеспечил возможность взятия Перекопа. И взять-возьму. Но прогнозируемые потери больше половины. Я лишусь своего батальона!

Саватеев покрутил головой. А я невольно стал искать глазами укрытие, из которого в гордом одиночестве, используя новейшие пули и быстро перезаряжаясь, отрабатывал Кашин. Отменять приказ или даже личную просьбу, адресованную подпоручику Кашину, я не стал. За что генерал боролся, на то он и напорется.

России нужен результат в этой войне, а не напыщенный индюк в роли командующего, который, словно тот вампир, пусть и не кровью, но питается лестью и притворным восхищением подчинённых. Для которого личные обиды стоят даже выше, чем общая польза. Если бы я ошибался, то тут уже было бы не протолкнуться от русских войск. Мои бойцы взяли бы плацдарм на стене. И все… Иди и бери Большую крепость!

— Бах-бах! — в сторону ворот выстрелили только две пушки.

Видимо, третье орудие вышло из строя или трещину дало, или лафет поломался. Выкатывать ещё одну пушку взамен было некогда. Да и другие пушки были ещё меньше по калибру. Плохо… Но играем теми картами, что выпадают.

— Капитан, — обратился я к Саватееву. — Командуйте штурмом. Задача — захватить часть стены справа от ворот.

— Есть! — залихватски ответил мне капитан и побежал отдавать приказы.

Уже через семь минут, или около того, более четырехсот гвардейцев бежали по земле и камням, там, где был оползень. Лестниц у нас было мало — не более десятка. И захватывать верх стены предполагалось не с их помощью. Взметнулись ввысь «кошки». С первого броска удалось зацепить не более половины. Тут же натянули канаты, чтобы врагу было сложно скинуть кошки. Споро бойцы полезли вверх по канату. Вот она — физическая подготовка, дающая преимущество.

Здесь же рядом, на больших шестах, поднимались уже лучшие воины Российской Империи. Это были мои воины. Это мы отрабатывали подобные приёмы, сродни акробатическим этюдам.

Если меня попрут из армии, то создам первый в Российской Империи цирк. Но не с клоунами, а вот с такими ребятами, что сейчас взбирались по вертикальной стене, словно бежали по мостовой, лишь только упираясь на шесты.

Случились первые потери. По законам войны чаще всего первыми погибают самые смелые и умелые. Вот и сейчас трое бойцов, которые первыми забрались на стену, и кто-то из них уже успел скинуть противника в ров. Но русские бойцы, сражённые врагом, упали сами.

Следов подымались на стену уже десятки других бойцов. И вот уже небольшой клочок стены окрасился в цвет мундиров Измайловского полка. Штуцерники всё так же отрабатывали по стене, стараясь не дать никому из турок показать голову, чтобы разрубить канат или скинуть камень на штурмовиков. Всё же защитникам иногда это удавалось, но намного реже, чем если бы стена не была под контролем моих стрелков.

— Ба-бах! — и всё же одна турецкая пушка смогла выстрелить.

Сразу не менее десяти воинов, что были под моим командованием, в основном преображенцев и семёновцев, были убиты или получили ранения. Пушка била вниз со стены. Как только умудрились таким образом развернуть орудие?

А наверху стены уже кипел бой. Измайловцы расширяли плацдарм.

— Бах-бах! — прозвучал сдвоенный залп орудий, и ворота, наконец, распахнулись.

Образовалась небольшая щель, в которую могли зайти, может быть, только два всадника, идущих вплотную. Это было не очень хорошо. Но была и хорошая новость: ворота были настолько раскурочены, что даже большим усилием закрыть их обратно быстро уже не получится, по крайней мере, в условиях боя. Мы не дадим. Я перенаправил двадцать штуцерников на ворота.

— Бах! — к моему удивлению, выстрелила и третья пушка.

Я понял гениальную задумку подпоручика Смитова. Он придержал выстрел одного орудия. Когда возле приоткрытых ворот стали собираться вплотную линии защитников крепости, пушка отправила в их сторону как бы не увеличенный заряд ближней картечи. Стальные шарики при плотном построении людей с достаточно близкого расстояния забирали жизни сразу троих, четверых, прошивая турок и татар насквозь.

— Кашин, ты знаешь, что делать, — сказал я, подбежав к Ивану.

С суровой решительностью подпоручик кивнул мне, передал свой штуцер второму номеру, сам взял лучший из тех, что нам достались, карамультук, и побежал к крепостной стене. Ему предстояло сделать то, что окончательно повяжет наши с ним судьбы.

Но я уже видел, что Иван — свой человек. Не даром же я с ним проводил немало времени в беседах, как бы не больше, чем пытался переубедить в неправоте Данилова.

А бой, между тем, разгорался. Все еще было впереди. Но лучики, вдруг появившегося солнца, пробивающегося через смурные облака, вселяли надежду на лучшее.

Глава 2

Сражение выиграно по всем пунктам!

Михаил Илларионович Кутузов (после Бородино)

Крепость Перекоп

18 апреля 1735 года

— Да что же, чёрт возьми, там происходит⁈ — генерал-майор Юрий Фёдорович Лесли указал в сторону крепости. — Русские люди погибают! Гвардия умирает! Мы безмолвствуем!

— Вам ли говорить о русских людях! Кто вы⁈ Шотландец? Швейцарец? Ещё одно слово — и я прикажу вас арестовать! — разбрызгивая слюни, надрывая свой старческий голос, кричал в ответ генерал-лейтенант Леонтьев.

Командующий хотел проучить этого мальчишку Норова. Баловня судьбы, не по чину смеющего говорить с самим командующим. Был бы Норов не гвардейцем, а простым армейским офицером — Леонтьев бы уже давно предал бы его суду. Нашел бы за что. Но генерал-лейтенант понимал, что найдутся люди, которые заступятся за Норова.

А ещё Леонтьев понимал, что в этом споре мальчишка его переиграл. Если гвардия возьмёт Перекоп таким малым числом воинов, то неминуемо будут большие потери среди элитных русских воинов. С генерала за них спросят. Гвардия все больше превращалась из только лишь боевого подразделения в политическую силу, с которой многие заигрывают.

Если сейчас, феноменально удачно начавшуюся атаку гвардии, турки отобьют, то с генерала опять спросят: почему он вовремя не поддержал так хорошо начавшийся штурм крепости. И ведь найдутся те, кто доложит на верх обо всем, что тут происходило. Тот же генерал-майор Лесли сделает это.

Леонтьев видел, что он должен поддержать не менее, чем тремя полками штурм Перекопа. И сделать это нужно было ещё минут двадцать назад. Сейчас же уже нужно пускать в бой большую часть армии. Он уже проиграл. Леонтьев проиграл спор. Так почему бы всё-таки не выполнить свой долг перед Отечеством?

— Генерал-майор Лесли, ваша дивизия готова выступить прямо сейчас? — с суровой обречённостью спросил генерал-лейтенант.

— Готовы, господин генерал-лейтенант! — мгновенно выдал ответ Лесли.

— Генерал-майор Фермор, распорядитесь передать господину Лесли из вашей дивизии два полка уланов! — отдал ещё один приказ генерал-лейтенант.

Юрий Федорович Лесли, не медля, развернул своего коня, направляясь на восток, где уже готовая к бою была его дивизия.

Сам же генерал-лейтенант так же решил приблизиться к месту сражения. После же можно будет сказать, что он участвовал, даже командовал штурмом. Важно только «посветить лицом», да и смелость свою показать.

При Леонтьеве всегда находился единственный к этому времени, недавно сформированный, полк кирасиров. Генерал-лейтенанту нравилось, как грандиозно выглядит любой его выезд в сопровождении таких молодцов. Так что он быстро приказал собрать собственное охранение, намереваясь одним из первых, к сожалению, скорее всего, после гвардейцев, войти в крепость.

Если после правильно подать эту информацию государыне, то многое спишется, не будет учтено плохое, а хорошее можно чуточку и подправить в нужную сторону. Императрица, да и большинство придворных, любят блеск побед. До такой степени, чтобы от этого блеска щурились глаза и не были видны все допущенные ошибки, ручьи крови и финансовые потери.

Даже будучи стариком, Леонтьев прекрасно держался в седле. Он ехал в окружении сверкающих на внезапно появившемся солнце доспехов кирасир. Генерал-лейтенант старался быть величественным и делать вид, будто держит ситуацию под контролем. Словно всё то, что сейчас происходит, и есть гениальный план великого тактика и полководца.

Шагов за двести кирасирский полк приостановился. В воротах, ведущих в Большой город, или в Большую крепость, было сущее столпотворение. Леонтьев скривился. Он видел, как рвутся в бой башкирские воины, как они относительно организованно, по два всадника, проникают внутрь крепости. Процесс этот всё равно занимал немалое время. Ещё более трёх сотен башкир стояли в очереди.

А сверху, на стенах, всё ещё кипел бой. Стена не взята под полный контроль отрядами гвардейцев. И не сделано это, скорее, потому, что защитников крепости было численно намного больше. Гвардейцы отстреливались, используя пики, постепенно, метр за метром, отжимали у турок стену. Но процесс этот был бы ещё очень долгим и сулил бы многие и многие потери, если бы уже не стали действовать башкиры, растекаясь малыми отрядами вдоль стены внутри периметра крепости.

Кашин был примерно в центре того участка стены, который пока удавалось держать под контролем гвардии. Благодаря слаженной работе гвардейцев и большому количеству пистолетов у них пока удавалось нивелировать численное преимущество врага. Но был риск того, что скоро порох и пули закончатся. Настолько много стреляла гвардия.

Подпоручик Иван Кашин мог бы подумать о том, что эта волокита на стене — это даже не про то, что необходимо взять всю крепость под контроль имеющимися силами. Это про то, что нужно выиграть время. Дождаться прихода подкреплений. И тогда численное превосходство будет уже на стороне русской армии.

У Кашина была своя задача. Когда все взоры гвардейцев были обращены по сторонам, когда внутри отвоёванной стены только тем и занимались, что маниакально быстро перезаряжали свои пистолеты и фузеи, чтобы сменить братьев по оружию впереди, Кашин направил огромное турецкое нарезное ружьё на север.

Ружьё было штуцером, но в полтора раза больше, чем те, с которыми Кашину пришлось уже работать. Удержать такое оружие, чтобы произвести прицельный выстрел, было невозможно. Так что Ивану пришлось облокотить его на выступы крепостной стены.

— Ох, и должен ты мне будешь, командир! — сказал Кашин, прицеливаясь.

Его слов никто не должен был услышать. Вокруг стоял гомон, крики, грохот выстрелов, сыпались проклятия, стонали раненые. Никому не было дела до того, кто будет должен подпоручику, и как будет возвращаться долг.

— Бах! — сразу две пули устремились по нарезному каналу ствола, исполненного турецким мастером.

Отдача была столь велика, что Кашин не смог удержать оружие. Карамультук упал со стены, а Кашин завалился на спину, запутавшись в своих ногах, когда вынужденно попятился назад. Благо что он упал со стены.

— Чего ж вы так, ваше благородие? Раненый, али как? — оказавшийся рядом солдат поинтересовался здоровьем офицера.

— Всё добре, — сказал Кашин, спешно поднявшись, направляясь к краю стены.

Солдат пошёл заниматься своей работой, передавать заряженные пистолеты в первую линию, а Кашин прильнул к зрительной трубе, что временно передал ему командир.

Что-либо рассмотреть более чётко не получалось — обзор закрывали множество спешившихся кирасир, которые обступили генерал-лейтенанта. Леонтьев упал с коня, значит попадание случилось.

Кашин был уверен, что попал. Расстояние было примерно в двести шагов, оружие подпоручик уже успел проверить во время боя, пусть и отбил себе плечо до состояния сильного ушиба. Подпоручик понимал, как и куда целиться, и что нужно брать немножко ниже.

Штурм крепости продолжался. Уже удалось взять под полный контроль ворота, даже немного их расширить, чтобы туда смогли проходить уже по три воина. Лесли, вопреки уставам, даже без барабанного боя гнал свои передовые полки. Солдаты и офицеры непривычно для себя бежали. Строй ломался, но все прониклись моментом, не роптали, подгоняли быстро запыхавшихся солдат. В то самое время, когда и у офицеров сердца стремились вырваться наружу, а сбитое дыхание мешало членораздельно говорить.

Но что участь Большой крепости была решена. А без Большой крепости Малая самостоятельно не могла бы продержаться и дня. Возвышающиеся над Малой крепостью артиллерийские позиции просто методично бы уничтожали остатки гарнизона.

Победа была. Но какова её цена?

* * *

Одновременно с тем, как только до меня дошло известие о «героической», как это уже преподносится, гибели генерал-лейтенанта Леонтьева, начали подходить полки дивизии Юрия Фёдоровича Лесли. Я тут же отдал приказ всем своим бойцам уступить место новоприбывшим на крепостной стене.

Быстро собрав всех офицеров, которых только можно было выдернуть из боя, я отдал ещё один приказ. Суть его заключалась в том, что я разрешал всем подразделениям, но только находясь за спинами передовых частей, присмотреть, что полезного можно и нужно взять для нашего отряда.

Не скажу, что подобное моё предложение вызвало восторг у всех офицеров. Даже напротив, капитан одной из рот семёновцев намекнул мне о вызове на дуэль. Намекнул, потому как я принял бы вызов и не стал жалеть любителя дуэлей. Я же использовал такие формулировки, к которым особо не придерёшься.

Ведь ни слова не было ни о золоте, ни о каких-либо других материальных благах. Я говорил, скорее, о провианте, пистолетах, хорошем холодном оружии. Грабить, видите ли, честь не позволяет. Но когда речь идёт о сувенирах, о каких-то трофеях, которыми после можно будет хвастаться в Петербурге, как в полку, так и перед дамами… Вот это уже не грабёж. Это чести не противоречит.

Да и то, что я приказывал быть за спинами солдат подошедших полков, не вызвало бурю негатива. Все гвардейцы считали, что то, что получилось у нас сделать крайне ограниченным числом бойцов — великий подвиг. Что ни у кого больше не получится в сегодняшнем штурме сделать что-то сопоставимое с нашими деяниями. Потому и поберечься можно, в данном случае, не зазорно.

А я… Я пошёл в спешно в разворачиваемый полевой лазарет. Здесь, прямо под стенами, с убеждением, что крепость уже наша, мы с Шульцем будем пробовать изымать из лап смерти славных воинов, сделавших сегодняшнюю победу.

Моя память — предательница! Нет бы что-то толковое лезло в голову. Технология какая-нибудь, способная принести кучу денег или продвинуть экономику России вперёд. Или стихи какие вспомнились бы, вкупе с теми, что я уже успел положить на бумагу.

Так нет же. Никак не могла покинуть меня мысль, что в реальной истории взятие Перекопа обошлось для русской армии куда как меньшей ценой, чем сейчас, когда я вроде бы как поступал хитро, изворотливо, смело. И что удача, несомненно, была сегодня на нашей стороне.

И всё равно, без учёта башкир (по состоянию их дел у меня просто нет точных сведений), в моём отряде только безвозвратными потерями — шестьдесят два бойца. Сломал ногу и получил пулю в руку Саватеев, у Смолина, похоже, получилось сильное сотрясение мозга — не перестаёт блевать и заваливаться при попытке встать. Другие офицеры так же получили свое. Команда инвалидов может сложиться. В значении будущего, а не якобы ветеранов.

Всего раненых больше ста человек. Хорошо, что большая часть ранений — это переломы, сильные ушибы или огнестрельные, но в конечности. Нет, конечно, ничего хорошего в этом нет. По сравнению с тем, какой боеспособностью обладал мой сводный гвардейский отряд в начале штурма Перекопа, сейчас мы потеряли чуть ли не четверть всей своей силы и боеготовности.

Опять эта память! В реальности Перекоп был взят ценой меньше, чем четырех десятков жизней русских солдат. И это цифры по всему войску. Может быть, в какой-то мере это кощунственно и несправедливо по отношению к тем героям, что пали при взятии турецко-татарской крепости в иной истории, но я всё больше думал, что лучше бы тогда русское командование солгало, заведомо уменьшая цифры боевых потерь. А то слишком всё это бьёт по моему самолюбию, да и заставляет задумываться о правильности своих действий.

Думать — это правильно! Копаться в мыслях и проявлять неуверенность — вот это пагубное занятие. И мне хотелось бы понимать, что каждая жертва, что случилась сегодня во время штурма, не напрасна. Но будет время ещё проанализировать операцию, которая, даже с учётом немалых боевых потерь, но с большой скидкой на то, что штурмующих Перекоп было раз в пять меньше, чем обороняющихся. Мы совершили подвиг.

— Командующего убили! — слышал я нескончаемые возгласы с подобным сообщением.

Хотелось даже бросить операцию, выйти из шатра и закричать:

— Заткнитесь! Я уже знаю, что он умер. Туда и дорога дураку!

Хотелось, но не всегда нужно делать то, что хочется. Чревато и последствиями. Потому старался успокоиться и продолжать работать за операционным столом.

Эти многочисленные сороки, на своих хвостах распространяющие одну и ту же информацию, все равно раздражали. Мало того, что не могу выкинуть из головы всякие ненужные сейчас мысли, так ещё и эти орут. А ведь я стою за операционным столом со скальпелем в виде очень хорошо заточенного небольшого ножа в руках. Мне пулю извлечь надо, каналы вычистить, зашить.

Рядом, буквально в двух метрах, стоит ещё один операционный стол. За ним работает Ганс Шульц. Делает это уже со знанием дела, хотя всё равно опыта парню не достаёт. И вместе с тем он как бы не самый опытный, по моему мнению, доктор в Российской империи, который специализируется на военно-полевой медицине. И всё, что было для меня естественным, но к чему медицина шла десятилетиями и веками, я уже Шульцу передал. Передал все из того, что можно было внедрять здесь и сейчас.

Эх, нам бы ещё как-то определить группы крови! Вот хоть убей, не знаю, как это делается. Каждый третий из тех, кто тяжело ранен, рискует умереть от потери крови. Да и в целом, было бы переливание крови, у каждого раненого было бы чуть больше шансов выжить.

Свежая кровь приносит ещё больше иммунитета. Ну, так мне кажется. И в двух случаях я чуть было не решился подумать над тем, чтобы перелить солдатам кровь. Да и сделал бы это, ведь они были обречены. Однако быстро придумать, как слить у кого-то кровь, чтобы потом влить каким-то непонятным образом в человека, не получилось.

Расширяю каналы, зажимая кожу по бокам притупленными ножницами, извлекаю пулю и начинаю чистить. Вплоть до того, что где-то немного плоти человеческой подрезаю. Как умею, не хирург. Но если бы я не помогал медику, то было бы больше смертей.

— Чёрт! — неожиданно нечеловеческим голосом орёт Шульц.

Я вовремя придержал свой нож, смог среагировать, а то рука бы дёрнулась, так ещё бы заколол своего раненого, добил бы бедолагу.

Быстро понимаю, что происходит. Оставляю в пьяном недоумении от выпитой «анастезии» своего пациента, перемещаюсь к операционному столу Шульца.

Огромная проблема хирургии этого времени — это смерть от болевого шока. Можно немало влить хмельного вина в больного, может, слегка боль и приглушится. Но уж точно не намного. И в ходе болезненных операций человек умирает от остановки сердца.

Хватаю за запястье пациента немецкого медика — пульс не прощупываю. Уж что-что, а науку реанимации человека в полевых условиях без аппаратуры я запомнил хорошо. За свою прошлую жизнь я не только был прилежным теоретиком этой жизнеспасающей науки, четырежды занимался реанимацией. Трижды — успешно.

— Давай же, немчура клятая! Дыши в него! — кричал я на Шульца.

И не только кричал, а умудрился даже, не прекращая делать массаж сердца, ногой медику дать под задницу.

— Соберись! — продолжал я попытки вывести из ступора Ганса.

Он отличный доктор, перспективный. Науку улавливает быстро. Но то ли по молодости, то ли по каким-то иным причинам, иногда Шульц в стрессовых ситуациях теряется и чуть ли не начинает паниковать.

— Один, два, три, четыре, пять… тридцать! Вдох! Ещё один! — кричал я, и Шульц наконец начал реанимационные действия.

Проверил пульс — есть! А секунд через десять раненый даже открыл глаза. Лучше бы он этого не делал, так как в бессознательном состоянии пациента операция прошла бы более спокойно. А его еще нужно зашивать.

Вернулся к своему больному.

— Спасибо! — на русском языке, единственным словом, но наполненном как бы не восхищением, поблагодарил молодой немецкий доктор.

Женить его нужно срочно, заземлить в империи. Так много сил и знаний я вкладываю в этого юнца, что не могу позволить ему уехать из России. Более того, недопустимо просто удаление Шульца от меня под чьё-нибудь другое крыло. Планы на доктора большие. Пусть пока накапливает опыт и на практике видит уже приобретенные знания. А там попробуем вместе и научные статьи написать.

— Продолжай операцию! А я с тебя позже возьму клятву на крови, на верность и сохранение тайны! — вроде бы произнёс я шутливые слова, да и хотел пошутить, но вышло как-то серьёзно и даже с угрозой.

Мы оперировали до сумерек. Восемь часов к ряду я простоял за операционным столом. С учётом ночного бдения, штурма Перекопа… да не буду я даже думать об усталости. А то словно бы жалуюсь постоянно. Чего жаловаться, если и крепость взята, и я подарил бойцам шанс жить дальше, извлек пули, где они застряли, хорошенько прочистил их каналы, подшив где можно было.

— Жить будет? — как только я вышел из большого шатра, где была развёрнута операционная, с вопросом навалился на меня Алкалин.

— Если Бог даст, жить будет непременно. Я всё сделал, чтобы Богу было проще принять решение подарить ли новую жизнь твоему брату! — сказал я, даже не подумав о том, что, может быть, такими словами в какой-то мере даже богохульствую или противоречу религиозным мировоззрениям старшины башкира.

Выбирать тон или подбирать нужные фразы и выражения в данный момент я даже не собирался.

Башкиры на операционный стол стали пребывать чуть позже, уже даже после того как мы с Шульцем провели по четыре операции. Я знал, что далеко не всех своих тяжело раненых башкиры отправили в лазарет. Не верили они в то, что хирургическим образом можно спасти человека, когда тому разворотило живот. Да и я, наверняка, не взялся бы за такую операцию.

— Чтобы знал ты, друг мой, отныне я тебя братом считать буду, — башкирский старшина приобнял меня, чуть согнувшись, словно заговорщик, отвёл чуть в сторону и что-то сказал на своём родном языке.

Алкалин осознал, что я ничего не понял, и нехотя, но позвал переводчика.

— Мои войны взяли турецкую казну. Я признаю тебя старшим, потому половина от всего того — твоё! — переводчик не менее торжественно и картинно говорил, чем сам Алкалин.

Театралы, мля!

Мне сложно было скрыть своего раздражения и даже негодования. Я понимал, что подобные эмоции бурлят во мне больше из-за усталости и, как следствие преодоления сильнейших стрессовых ситуаций. Так что только повздыхал.

— Ты чем-то недоволен, батыр Искандер? — старшина, не будь дураком, заметил противоречивые мои эмоции.

— Нет, я всем доволен и благодарен тебе, мой брат, — после этого признания улыбка башкирского старшины чуть было не разорвала ему рот. — Устал я. Не так легко лечить раненых, вырывать их из лап шайтана.

И переводчик, и старшина многозначительно покивали, даже с каким-то выражением сочувствия.

Моё недовольство, прежде всего, было вызвано тем, что я понял, откуда у башкир такие большие потери. Ведь только до операционного стола дошли три десятка степных воинов. А я-то знал, что большинство раненых, особенно тяжёлых, просто не додумались везти сюда на лечение.

Это степняки так гонялись за золотишком или серебром, которое в крепости, несомненно, было. А после я ещё узнал, что как только в крепость начали входить подразделения русской армии, Алкалин перенаправил все усилия своих бойцов на поиск, чем поживиться. Отобрать золото и серебро оказалось более кровопролитным делом, чем даже сражение на улочках крепости.

— Ты уже посчитал, сколько было взято? — всё же проявил я интерес.

Не стоит скрывать, в том числе и себя обманывать, пытаясь убедить, что я не такой, что за деньгами не гонюсь. Нет, гонюсь я за деньгами. Даже своему батальону наказал найти как можно больше нужных материальных благ в крепости.

— Твои будут две тысячи монет золотом! — сказал Алкалин.

Глаза переводчика расширились, и он не сразу назвал мне цифру.

Хотя я немного уже начал понимать башкирский язык, особенно когда дело касалось не мудрёных фраз, а числительные использовались в русскоязычной традиции.

Сильно. Очень сильно. И только эта информация позволила выкинуть из моей головы лишние мысли про какие-то неудачи. Я всегда знал, что война — для многих прибыльное дело. Это ужасное явление человеческой жизни, но прибыльное.

Помню, когда в сорок пятом до меня дошли выплаты по трём подбитым мною танкам и за сбитый немецкий самолёт… Я чувствовал себя богатейшим человеком Советского Союза. Учитывая всё то, во что это вылилось, пришлось даже ощутить какой-то стыд. Я богатый, а в стране много бедных.

Так что Великая Отечественная война также была для немалого количества людей весьма прибыльным делом. Я привёл пример только лишь одного из легальных способов заработка на войне, а сколько было иных вариантов?..

Алкалин отправился к своим воинам, часть которых всё ещё была в крепости или её окрестностях и гонялась за татарами… или, скорее, даже за их лошадьми. А вот другие пребывали недалеко от лазарета. Старшина решил приказать всем своим раненым воинам обратиться за медицинской помощью ко мне…

Нет. С меня уже хватит. Дальше пусть отрабатывает уже один Ганс. В критический момент я ему помог. Но каждая профессия потому и выделяется, и даётся человеку, чтобы он занимался своими делами. Порядок и чёткая организация возможны только в том случае, когда каждый занимается своим делом профессионально или около того.

Я сидел на табурете возле входа в лазарет. Для полноты картины, наверное, не хватало дымящейся папиросы. Немытый, в кровавом фартуке, и пустыми глазами смотрел вдаль, ничего не замечая вокруг. Вот так смотришь, но не видишь. Признак того, что не мешало бы поспать.

— Господин секунд-майор, — услышал я справа знакомый голос.

Резко, на вбитых рефлексах, я вскочил и принял стойку бравого лейб-гвардии офицера.

— Да сидите вы, Александр Лукич. А если и мне предложат такой стул, присяду рядом с вами, — сказал генерал-майор Юрий Фёдорович Лесли.

Караульный, стоящий у входа в операционную, моментально скрылся в палатке и через мгновение вынес оттуда ещё один табурет. Что ж, видимо, нам, действительно, есть о чём поговорить с генерал-майором. И уже тот факт, что генерал меня не вызвал к себе, а сам пришёл — еще так, более чем по-свойски, — присел на табурет рядом, должно сулить правильный, мужской, без надрывов разговор. Такой формат общения я предпочитаю всем иным.

Глава 3

У многих из нас есть чокнутые родственники. А многие из нас в глазах родственников — сами чокнутые.

Джим Керри

Между Перекопом и Гизляром

20 мая 1735 года

Человек, сидящий напротив меня, был удивительным образом похож на мою мать. Конечно, скорее, нужно было бы сказать, что это она похожа на своего отца. И вот такая странность: мама была величайшей из красавиц, которых мне довелось встретить в этом мире, и не уступала первым медийным красоткам, которых я видел в интернете или по телевизору в прошлой жизни. А, учитывая исключительную натуральность во внешности… Она лучшая!

А вот дед — тот человек, который вроде бы и является биологическим отцом моей матери, имея очень схожие с ней черты лица, выглядел грубо. Имел даже отталкивающую внешность. Может, всему виной чудовищный шрам на левой щеке? Те же губы, похожие, чуть раскосые глаза, тот же нос… А, нет, нос был чуть изогнут, скорее всего когда-то поломан и не нашлось костоправа, чтобы исправить погрешность.

Солнце палило нещадно, хотя это так думается. Наверняка настоящая жара еще впереди. Но я больше по своими ощущениям человек северный, жару не люблю. И понимаю, что вот теперь переходы по степи, особенно, если бы ее подожгли, принесли куда как больше потерь, а не эти, менее тысячи. Хотя и такое количество солдат и офицеров, которые умерли не на поле боя — много. Но не так критично, как в иной реальности.

Мы сидели под навесом из плотной ткани. Тень несколько нивелировала потуги палящего солнца создать максимум дискомфорт, которого и без того хватало. Разговор не был из легких и постоянно витала какая-то недосказанность, жеманность.

Мы сидели и смотрели друг на друга, изучали. Наверняка, как и я, человек напротив несколько растерялся и не знал, как начать уже серьезный разговор. Если даже приветствие не задалось.

— Я горжусь тобой, внук, — на чистом русском языке сказал Исмаил-бей.

Я не мог скрыть своего удивления ранее, когда мы только поздоровались. До сих пор сложно видеть татарина, пусть и со славянскими чертами, который на русском языке говорит лучше, чем многие придворные в Петербурге. Ну ладно, можно было бы как-то коверкать слова, с жутким акцентом воспроизводить русскую речь. Но не так чисто, будто она для тебя родная.

— Я тебя ошеломил тем, что свободно говорю на русском наречии? Если Гульнара, твоя мама, моя дочь, рассказала тебе обо мне и обо всей нашей семье, почему же не сказала, что моей почтенной матерью была русская женщина? И что Гульнару родила тоже русская женщина? У меня три жены, и две из них русские, одна гречанка, — сказал пожилой мужчина.

И я понял, почему и моя мама, и вот этот, вроде бы как мой дед, внешне несколько отличались от того уже установившегося у меня в голове образа крымского татарина. Впрочем, кардинально ситуацию не меняет даже этот факт. Всему виной славянский генотип.

— Дед… Я называю тебя так, потому что это удобно при общении. Так решил Бог, что я твой враг. Но даже враг, если он не подлый, достоин разговора. Я не могу назвать тебя своим дедом, как родственника. Нас многое разделяет. Сейчас я на той земле, которую ты считаешь своей, но уже в ближайшее время она будет русской, — сказал я, наблюдая, как пожилой мужчина состроил разочарованную мину.

— Мне неприятны твои слова, что не считаешь меня своим дедом. Когда-то я понял, что от любого родства нельзя отказываться, пошёл против правил и не стал убивать твоего отца, чтобы забрать свою дочь, — сказал, будто бы отчитывая меня, дед. — А возможности были, чтобы ты знал.

— И ты присылаешь моему отцу кинжалы, чтобы он сам себе перерезал горло? — спросил я, вспоминая рассказы родителей.

— Они тебе и об этом рассказали? — Исмаил-бей рассмеялся. — Это уже больше для смеха. Твой отец оказался достойным человеком. Это я понял уже потому, что Гульнаре с ним хорошо. Плохо, что она забыла Аллаха и Мухаммеда — пророка нашего. И вот за это я хотел когда-то убить даже свою дочь. Семья и вера — вот важнейшее, что есть у достойного мужчины.

И ведь он прав. Но в моём мировоззрении есть две категории, которые считаю главными скрепами в жизни любого мужчины. С одной стороны, это, конечно же, родство. Семья — это очень важно, порой, даже важнее всего остального.

Но есть ещё и долг перед Родиной. И он очень зависит от любви к семье, если использовать более широкое понятие родства. Только в мире-утопии мужчина может отказаться от функции защитника. Для этого должна исчезнуть агрессия, жажда наживы. Но ведь это невозможно. Поэтому мужчина — это защитник.

И в отношении человека, сидящего напротив меня, внутри меня верх берёт ипостась защитника. Наверное, во мне может появиться некоторая неуверенность, если надо будет убить человека, который является моим биологическим дедом. Но я это сделаю, если долг того потребует.

— Знаешь ли ты, внук, что ханы Гераи не имеют полной поддержки среди всех татарских беев? — спросил Исмаил-бей тоном преподавателя, задающего дополнительный вопрос на экзамене нерадивому студенту.

— Знаю. Но не понимаю, это же династия старая, — с некоторым раздражением ответил я.

— Ты многого еще не можешь постичь. Ты молод!

Будет ещё этот шестидесятилетний, или немного старше, юнец поучать меня, стодвадцатилетнего старика! Но ладно — пусть молодой. Лучше, чтобы собеседник недооценивал меня, менее сторожился и подбирал слова. Больше раз ошибется.

— Ответь мне, чтобы понятно было: какова цена твоим словам и намёкам? Ты говоришь, что не все готовы умирать за хана. А есть ли у тебя славянские, православные рабы? — спросил я, а Исмаил с сожалением покачал головой.

Нет, жест не говорил о том, что рабов у деда нет. Исмаил демонстрировал мне, что сожалеет, что я говорю с ним в таком тоне.

— У меня есть рабы — русские, ляхи, кабардинцы, иных народов. Многие из них занимаются ремеслом и даже мелкой торговлей. Разве в Московии как-то не так? Разве сами христиане не имеют рабов, таких же христиан? — парировал мой вопрос дед.

На самом деле, частично он где-то прав. Крепостное право становится всё более нелицеприятным явлением в Российской империи. Но это понимаю я, может быть, ещё кто-то. Но таких людей в России — единицы. Существующее положение дел вполне приемлемо для большинства. И крайне мало тех, кто видит пагубность крепостничества.

Что же касается рабства в Крымском ханстве, то оно не сильно отличается от того, что из себя представляет крепостничество. Лишь с тем исключением, на мой взгляд очень даже важным, что имеет место быть притеснение по религиозному признаку.

— А разве гяур не должен кланяться каждому правоверному при встрече? А разве не имеет право магометянин даже убить неправоверного только лишь за неуважение? — не хотелось бы, но разговор наш уходил в сторону дискуссии.

— И не потому ли нынче в ханстве доля иноверцев и инородцев растёт, тогда как татар становится меньше? Греки, армяне, готы, евреи, славяне — их и было, и остаётся в Крыму превеликое множество. Есть немало и тех бывших рабов, которые смогли выкупиться своим трудом. И они не возвращаются в Московию. Они уже рождены здесь, — и вновь приводил весомые аргументы мой дед.

Я прекрасно понимал, что у каждого народа, у каждой цивилизации есть своя правда. Есть она и у татар. Своя, основанная на религии, но уходящая корнями во времена еще до принятия ислама. У них есть память, восхваление успешных походов на Русь, Россию.

Уже немного пообщавшись с крымскими татарами, в том числе и с пленными, я видел главную причину, почему Крым не может на данный момент стать добровольной частью России — религия и никуда не девшаяся великодержавность. Наследие державы Чингисхана.

Засилье турок нравится далеко не всем татарам. Мой дед тому пример. И двадцать лет назад, и пятнадцать лет назад были серьёзные выступления крымских беев против власти Гераев. Я даже предполагаю, что одним из лидеров оппозиции хану был мой дед.

И вот на эту основу опереться бы нам в деле покорения Крыма. И ведь можно это сделать. Свободу вероисповедания разрешить на этих землях… Если ещё к этому присовокупить дарование татарским элитам таких же прав, как и русскому дворянству, назвать кое-кого из них князьями, то мы могли бы получить серьёзных союзников в Крыму. Ну если еще влить денег на подкуп элит и проводить мощную пропаганду наряду с жесткой политикой при нарушении договора.

Вот только понимаю это я, вряд ли многие. И реалии несколько иные. У меня и вовсе складывается впечатление, что в Петербурге не будут знать, что делать с нашей победой. Россия будто бы не готова к завоеванию Крыма. И нынешняя компания — это скорее попытка ослабления Крыма, ну и Османской империи, чем планы по захвату каких-либо территорий. Но, как говориться, аппетит приходит во время еды. А матушка-императрица покушать горазда.

— Дед, ты должен понимать, что полной свободы вероисповедания не будет. Перехода из христианства в магометанство Россия не допустит. Можно заключить наряд, чтобы ваши мечети не разрушали. Но всё равно в Крыму будут строиться православные храмы. И здесь я без силы чем-то помочь. А, как христианин, только и буду выступать за то, чтобы в Крыму… здесь же колыбель русского православия — в Корсуне… — задумчиво отвечал я.

— Не разрушать мечети, разрешать строить другие — это уже немало. Я это понимаю. А в остальном… Если мы договор подпишем, и в Крыму будут стоять русские войска, но только такие выученные, как твои воины, внук, которые уже прославились, то немного, но не менее десяти родов я найду, которые согласятся сменить Османов на москвитов. Знай это… — Исмаил-бей задумался, наверное, решался ещё что-то сказать важное.

Но чего уж тут решаться, когда прозвучали такие слова, за которые вырежут и самого Исмаил-бея, и всех его родственников, живущих в Крыму. Как говорила моя мама в прошлой жизни: «Пропала коровка, пропадай и верёвка». А отец ей вторил: «Сгорел сарай — гори и хата!»

Видимо, такой мудростью и мой дед проникся, потому что дальше последовали весьма интересные данные, которую мои разведчики добыть не смогли. Да и не было у меня возможностей для такой глубинной разведки, чтобы понимать ещё и стратегические сдвиги в регионе, а не только оперативные.

По словам Исмаил-бея по всему Крыму идёт сбор воинов. Алга, ханский брат, оставшийся в живых из всей линии нынешнего хана, собирает войско, чтобы не допустить подхода русской армии к Бахчисараю.

— В Очакове собирается пятнадцатитысячная армия турок… К Дунаю вышла стодвадцатитысячная армия султана, — сообщил мне мой дед. — Сам визирь ведет такие войска. Буджацкая орда ждет, как присоединиться к турецкому войску. Они идут медленно. Только переходят Дунай, но месяц… И эта армия будет тут.

— И получат потери от солнца, подожжённой степи… Все то, что должно было остановить нас, Россию, — сказал я.

Какая-то юношеская обида проснулась во мне. И понятно, что у турок таких санитарных потерь, как у России не случится. Нет, не потому, что в их армии порядка больше. Вряд ли, если только чуть более чище по религиозным правилам. Но турки могут опираться на Аккерман, Очаков, другие свои причерноморские крепости.

Могло бы показаться, что дед будто бы отговаривает меня. Пугает большими и грозными дядьками, которые придут и накажут за провинность.

— Вы не сможете за это лето взять Крым под свою руку. Без меня не сможете… — наконец-то, родственник подошёл к самому главному. — Если мои условия и условия тех людей, которых я смогу повести за собой, будут приняты, то к середине этого лета я смогу поднять восстание в Керчи. Рядом с этим городом мои земли и мои люди… Найдутся и другие беи, в других местах.

Именно на это я и рассчитывал — что удастся найти хоть какую-то силу, которая сможет стать нашей пятой колонной. Крымское ханство можно завоевать, что и было сделано в иной реальности, правда, значительно позже.

Однако не стоит недооценивать, пусть и весьма отсталое в индустриальном и военном плане, такое государство, как Крымское ханство. Просто так прийти нам, русским, объявить о своей власти по праву сильного, сделать очень и очень сложно.

При подобном узколобом подходе к делу покорения Крыма необходимо будет пролить такие реки крови… Да просто физически уничтожить большую часть населения Крымского ханства. Нужны ли такие завоевания?

Я сейчас имею в виду не гуманизм, хотя и мне претит идея геноцида какого бы то ни было народа. Я больше думаю о тех ресурсах, которые должны будут быть затрачены на то, чтобы уничтожить всех крымских татар. А потом, когда земля полностью обезлюдеет, придёт в запустение, нужно будет её ещё и начинать восстанавливать.

А где людей брать для этого? В реальности, возможно, существовали подобные проекты — заселить Крым полностью немецкими колонистами, вроде как и англичанами. Но я, например, считаю это куда худшим вариантом, чем попробовать наладить отношения с оставшимися на полуострове татарами. Еще не хватало нам мест, где европейцы со временем могут начать кричать о своей независимости.

— И ты же понимаешь, что людям нужно дать надежду, что они не будут умирать от голода? Что нам делать? С Османской империей больше не поторгуешь, ну или не сразу. Как жить? За счет чего богатеть? — задавал резонные вопросы как бы родственник.

И я был готов отвечать. Неоднократно думал о возможном переустройстве экономике Крыма, чтобы еще и мирными способами прибирать эти земли в состав Российской империи.

— Вот, дед, как я вижу, чем вы можете заниматься… — говорил я, когда внимательно выслушал разведданные от своего родственника, принял их к сведению, но не проявил никакой бурной реакции.

— Вот это, внук, самое главное. Чем заниматься будут мои люди и те, кто останется в ханстве, пусть и под рукой России. Поставлять рабов на невольничьи рынки у нас уже не получится… — дед усмехнулся. — Или Россия даст нам возможность покупать крепостных? Вижу, что не даст…

— Я думал, ты и сам прекрасно понимаешь, что у вас это не получится даже в том случае, если Крым не станет русским в ближайшее время. Время набегов на русские земли и тысяч полоняных прошло. Я даже думаю, что можно будет создать оборонительные укрепления, которые протянутся даже до Перекопа. Закрыть вас на полуострове, разделить Кубанскую и Буджацкую орды, обособить Ногайскую, и разбить их поодиночке… — серьёзным видом сказал я, хотя сам ещё не знал, возможно ли это технически.

А потом мы долго и обстоятельно говорили, какой может быть экономика в Крыму и чем могут заниматься татары, чтобы не быть бедными. Для людей крайне важен вопрос, а чем они будут зарабатывать на жизнь, когда придёт другая власть.

При этом уже сам факт того, что появляются знатные татары, которые видят немножко дальше собственного носа, которые понимают, что жить, как жили их предки, уже не получится — это вселяет надежду. Допустить хоть какие-нибудь набеги на территорию России я не могу. Значит, в той же Кафе или Керчи, в Гезлеве, где и без того уже крайне ограниченные рынки невольников, торговля рабами должна исчезнуть совсем.

А я видел у себя в фантазиях Крым с весьма процветающими и живущими в нём татарами. Во-первых, России нужно просто колоссальное количество лошадей. И, если использовать ту же самую уже проверенную на конезаводах герцога Бирона технологию искусственного осеменения, то любой конезаводчик, в том числе и в Крыму, будет иметь огромную прибыль. А русский рынок будет потреблять столько лошадей, сколько их будет поставлено. Тем более, что предстоят многие войны, а России нужна кавалерия. Пусть и крымские кони не подходят тяжелой коннице, но уланам, или гусарам, вполне.

Во-вторых, как я говорил своему деду, можно производить большое количество шерсти. Заниматься овцеводством в Крыму — это уже традиционное дело. Но я смогу поставить одну-две фабрики недалеко от Крыма, чтобы скупать практически всю ту шерсть, которую мне будут давать на реализацию. Или это сделаю не я, но найду того, кто заинтересуется подобным, даже на первый взгляд, весьма прибыльным проектом.

И это я не говорю ещё о том, что русский рынок сейчас становится даже более ёмким, чем рынок Османской империи. Всё то, по мелочи, чем торговали татары, армяне, греки с османами — всё это можно будет продавать в России. Причём, мирное соглашение всё равно же будет заключено, и тогда приоткроются торговые тропки и к османам.

Я говорил и поймал себя на мысли, что начинаю чувствовать себя словно Остап Бендер, когда тот рассказывал про межгалактический шахматный турнир в Нью-Васюках. Вот только я был полностью уверен, что развить Крым можно. И это я ещё не упоминал про виноградники и вино.

Уезжал я поздно вечером. Исмаил-бей приглашал меня посетить его дом, хотя и сам дед не знал, как это вообще возможно сделать. Он хотел расспросить меня о моей семейной жизни, о планах, то есть поговорить, в конце концов, как мог бы говорить дед со своим внуком. Вот только… слишком поздно. И я устал от долгих разговоров о политике, о будущем, о тех силах, которые могут восстать против хана в Крыму. Так что не было уже никакого желания говорить еще и о чём-то личном.

Главное было сказано… Теперь нужно в срочном порядке слать вестовых к Миниху, с информацией. Но еще придумать, как сохранить в тайне не факт встречи. А что я встречался со своим родственником.

Глава 4

Болезнью шутит тот, кто ран не ведал.

У. Шекспир

Царичанка (южная граница с Диким Полем)

25 мая 1735 года

Небольшой городок Царичанка за зиму, и уже почти всю весну, превратился в кишащий войсками крупный город. Не реже, чем один раз в две недели сюда прибывал новый полк для участия, как первоначально предполагал фельдмаршал Христофор Антонович Миних, в военной кампании следующего года.

Неделю назад с целой дивизией подошёл недавно ставший фельдмаршалом Пётр Петрович Ласси. Миних, наконец, нашёл общий язык с этим военачальником. Впрочем, они и не ссорились. А то недоразумение, которое случилось под Данцигом, оба немца на русской службе смогли решить в русской же традиции. Выпили, высказали друг другу всё то, что было на душе, на хмельную голову озвучили своё уважение, ну и принялись за дело.

После комментариев и приведенных фактов Миниха, Ласси также проникся идеей улучшения санитарного состояния в армии. Во многом именно этим они и стали заниматься, постоянно третируя своих офицеров и устраивая нескончаемые проверки. В общей сложности в Царичанке и её окрестностях собралось уже более двадцати двух тысяч солдат и офицеров.

И это только русские силы. Башкиры, согласно договору с империей, привели десять тысяч своих конных воинов. Правда, должны были привести пятнадцать тысяч. Но и такое количество степняков казалось Батыевом нашествием. Они же привели по две, часто по три, лошади каждый.

Если степь все-таки подожгут!.. Как же столько коней прокормить? Вот только, степь по берегам Днепра нынче пустая. Кто из степняков пошел к Азову, где собирает войско Каплан Герай. Хан, по данным разведки, остановился и ожидает подхода Ногайской Орды. Иные, как Буджацкая Орда, отправилась ждать прихода турецкого войска к Аккерману. Так что пройти в Крым можно, никто особо не будет мешать.

Оба фельдмаршала понимали, что почти тридцать пять тысяч воинов, включая иррегулярные войска степняков, не могут сидеть без дела ещё практически целый год. Это даже чревато резким падением дисциплины и огромными проблемами, в том числе связанными и с недоверием к инородцам. Нужный действия.

— Господа, высказывайтесь! — открыл военный совет Христофор Антонович Миних.

— Прошу, простить меня, если скажу что-то не так, но, по моему разумению, единственное, что мы должны нынче сделать — это пойти к Перекопу! — первым высказался Александр Иванович Румянцев. — Стоять — только проедать припасы. Дезертирство скоро станет костью в горле… А башкиры пришли не стоять, они хотят доказать, что воины.

Это Румянцев и привёл огромную массу башкир. А так же Александр Иванович сопровождал три пехотных полка. Румянцев, как никто другой, понимал, что башкирам нужна война. Просто так сидеть на одном месте они не станут, обязательно начнётся какой-то конфликт. Кроме того, башкирам нужна война прибыльная для них.

— Мало у нас было головной боли? — сказал один из приглашённых офицеров.

Но практически все присутствующие, в том числе и командующий, как и его заместитель, Ласси, кивнули в знак согласия. Для Миниха лучшим решением было бы увести башкир обратно в степь. А то приходится постоянно оглядываться на них. Кроме того, саксонец просто терялся при необходимом общении с этим народом. Слишком разная культура.

Однако фельдмаршал понимал и политическую подоплёку участия башкирского войска в войне против Крымского ханства, как и против Османской империи. Договор в Петербурге между башкирами и Российской империей подписан. И теперь, чтобы ещё больше связать отношения, нужна дружба на крови. К сожалению, но просто жизнь такова, что любой договор держится либо на страхе, либо на общем деле. И крепче то тело, которое грязное, но обе стороны вымазались в нём одинаково.

— Признаться, господа, — Миних сегодня решил быть более откровенным, чем обычно. — Я не думал, что та армия, которая выдвинулась в Крым, преодолеет Перекоп. Более того, удалось захватить существенные запасы фуража и провианта неприятеля. Скорее компания этого года для меня была разведкой. Но если так сложилось… Да, нам пора действовать. Нужны подкрепления и нажим. Нужны бои и, наконец, забыть о позоре Прутского похода! Русский должен бить турка! [имеется ввиду Прутский поход 1711 года, когда Петр Великий проиграл туркам и сам чуть не был взять в плен]

Другие присутствующие офицеры удивились подобным всплеском эпоций фельдмаршала.

— Нужно отдать четь генерал-лейтенанту Леонтьеву… — сказал фельдмаршал, еще больше вгоняя в недоумение присутствующих.

Все знали, что Миних и покойный ныне генерал Леонтьев были настоящими врагами. И теперь даже те, кто мог бы быть на стороне генерал-лейтенанта Леонтьева, конечно же, в любом случае высказывались в поддержку Миниха.

Вот только в войсках, да и в Петербурге, в основном принята та точка зрения, что Леонтьев пал смертью героической, практически чуть ли не первым войдя на территорию турецко-татарской крепости. Фельдмаршал же Миних, зная в подробностях, как именно умер Леонтьев и что он делал, решил поступить благородно и не порочить имя уже погибшего своего врага. Так что для всех генерал-лейтенант Леонтьев стал образцом героического генерала. Но все равно, чтобы вот так, прилюдно признать героизм своего личного врага?

— Ещё мнения? — спросил фельдмаршал Миних, но никто больше не стал высказываться. — Как мы готовы к переходу? Доложите о наличии всего необходимого!

Доклад на эту тему обстоятельно готовил Пётр Петрович Ласси. Уже учитывалось то, что татары могут поджечь степь и засыпать колодцы. Это маловероятно, но может быть. Так что вопрос фуража и воды стоял одним из главных. Даже, может, более важным, чем достаточное количество пороха и ядер.

По тем отчётам, которые присылались генерал-майором Юрием Фёдоровичем Лесли, ставшим после погибшего Леонтьева командующим русской армией в Крыму, уже была взята знатная добыча. Пороха, причём не только турецкого, но и французской выделки, в крепости было взято огромное количество. Ядра и картечь там также были в достатке. Фуража с избытком. Столько конницы в русской армии и нет, чтобы потребить все приготовленное турками и татарами. Ну и продукты. Часто экзотические, когда солдат даже заставлять нужно такое есть. Как рис, или финики, изюм с курагой и черносливом.

— Так что мы можем не дожидаться очередного обоза с оружием, а выступить к Перекопу и там провести перегруппировку, довооружить трофейным оружием те полки, в которых не хватает фузей или артиллерии, — заканчивал свой доклад Ласси.

Фельдмаршал Миних нахмурил брови, стал размышлять. Христофор Антонович думал, что слишком много происходит совпадений, чтобы ему всё-таки придерживаться прошлого плана и готовить основную военную кампанию на следующий год. Не любил основательный немец действовать по обстоятельствам, но только по плану.

Предполагалось, что Александр Иванович Румянцев пробудет в башкирских землях намного дольше. Но он здесь, да ещё и привёл огромную массу башкирских воинов.

Предполагалось, что Леонтьеву не удастся дойти даже до Перекопа, что он вернётся, так как тактика выжженной земли отработана татарами досконально и они не дали бы возможности русской армии наскоком взять большую крепость. Но дождливая погода, правильное построение при переходе… и Перекоп уже позади…

Вопрос вызывает войско Крымского хана, которое, пусть медленно, с немалыми трудностями, в том числе из-за партизанских действий дагестанских племён, но уже подходит к Крыму. Однако, эти данные говорят скорее в пользу того, что нужно идти в Крым, причём, спешить.

Никто не сомневался, что с этими войсками, что сейчас есть в распоряжении Миниха, он может дать бой крымскому хану. А, если ещё удастся соединиться с тем войском, которое сейчас должно подходить к крымскому городу Гезлеву, то больше серьёзных противников в Крыму у русских не будет. Турки? Они как-будто выжидают, не спешат, ждут чем закончится Крымский поход. Словно само рассосется. И это шанс.

— Через три дня выступаем! Посылайте вестовых в Петербург с реляциями, отправьте вестовых в Перекоп, — сказал Миних, резко поднялся со своего стула, увлекая за собой остальных офицеров.

А потом Христофор Антонович, пригласив лишь Румянцева и Ласси, отправился в свой дом. Именно с этими двумя офицерами командующий хотел ещё раз обсудить ход военной кампании.

Миниха не оставляла в покое мысль: Азов без внимания, без взятия этой турецкой крепости не совершает ли он ошибку. Вот это и хотелось бы обсудить.

* * *

Петербург

26 мая 1735 года

Неожиданно для всего петербургского общества государыня резко, в сопровождении лишь ограниченного круга приближённых, отправилась из Петербурга в Петергоф. Такой поступок императрицы не должен был смутить ни одного придворного, если он только не знает правил. Все без порядка, заведённого самой же Анной Иоанновной.

Обычно не меньше чем за неделю предупреждали всех придворных, что государыня отправляется в свою загородную летнюю резиденцию. После этого все интересующиеся могли наблюдать сборы императорского двора. Особенно были любопытными сборы тем, кто никогда не был во дворце. Можно было увидеть многое из императорской утвари.

Это же был не тот случай, когда «сел в карету — да и поехал». До того доходило, что немалую часть мебели перевозили в Петергоф, особенно те предметы, которые государыня привыкла видеть в своих покоях.

Затем целыми обозами, многочисленными каретами в Петергоф направлялись те, кто являлся обязательным атрибутом русского императорского двора: карлики и карлицы, бабки и девки-рассказчицы, егеря и дворцовые оружейники… Да много, кто должен был отправляться вперёд государыни за пару дней до её отбытия в Петергоф.

Сейчас этого ничего не было. И тревога поселилась в сердцах петербуржцев. Когда людям что-то непонятно, когда ломается их привычный уклад, в голову начинают приходить мысли. И не всегда добрые. В этот раз самые дурные ожидания оправдывались.

— Говорят, что матушке-государыне больно худо стало, — собрав вокруг себя всяких князей да иных знатных дворян, вещала Авдотья Буженинова. — Не дотянет и седмицы.

Из карлицы такая скорбь сочилась, что все и каждый начинали практически искренне ей сопереживать. Ну и себе, конечно. Это же какая ужасная неопределенность наступит. И кого на престол ставить?

— Медикусы совет дали, что промозглый воздух Петербурга нынче не подходит для нашей Императрицы. А она, родная наша, и сказала: «Помирать буду, так уж лучше в Петергофе, у фонтанов!» — продолжала нагнетать обстановку Буженинова.

Вокруг ближней девки государыни собиралось всё больше и больше людей. Они толпились, и не видно, откуда звучат ответы на многие вопросы. Хоть бери Авдотье, да веди всех этих людей в тронный зал Летнего дворца. да под самую громаду трона. Может только если она взберется на постамент, ее и увидят.

А пока словно ниоткуда исходили столь душещипательные, разрывающие сердце звуки. Но ни у кого не возник вопрос, почему же Буженинову государыня с собой не взяла. Те, кто немного знал расклады при императорском дворе, понимали: без этой карлицы государыня, порой, и шага сделать не могла. Или все же был человек, обративший на это внимание?

— А тебя, девка, отчего же с собой не взяла императрица? — раздался вечный голос в толпе.

Все резко обернулись в сторону Артемия Петровича Волынского. Его тон резко контрастировал с той скорбью, что стояла вокруг. Может, и во многом притворной, подпитанной тем, что придворные оказались в полной растерянности. Но все равно, скорби.

— Тебе ли, батюшка, не знать, с чего я осталась здесь! — быстро нашлась Авдотья. — Али ещё не ведаешь, что тебе, славному статс-министру, доверена свадьба моя? Государыня уповала, что ты всё сладишь по чести. А я осталась как бы с будущим мужем своим, хозяином, скорбь разделить [в реальной истории именно Волынский занимался «ледяной свадьбой», когда Буженинова вышла замуж за графа Голицына, шута и квасника императрицы].

— Да какая скорбь, коли государыне худо стало? — зло выкрикнул Волынский. — Пройдёт приступ, и всё будет добре, как и прежде. Разве же ране такого не было?

Артемий Петрович был еще раздражен, что его вроде бы как пригласили с докладом. А докладывать, как оказалось и некому.

— Твои слова да Богу в уши, батюшка. Так мы и сами на то уповаем. Токмо лекари говорят, что такого худого и таких хворей у государыни ещё не было. Как же мы будем без неё! — и Буженинова расплакалась.

Вид плачущей милой карлицы с ангельским лицом побуждал и других пускать слёзы. Но не Артемия Петровича Волынского. Оправдание Бужениновой он взял на веру. Ну не могут же заблуждаться все те, не самые последние люди, кто уже скорбит по государыне!

Волынский знал, что государыня собиралась выдавать замуж свою ближнюю девку. Да ни за кого бы то ни было, а за квасника Голицына. Вот только это пока было тайной. А сама свадьба должна была состояться лишь зимой. И у Волынского уже были искромётные идеи, как сделать эту свадьбу, как умаслить императрицу, чтобы ещё больше снискать её доверие и признательность. А теперь… Все труды насмарку?

Волынский понимал, что больше никакой серьёзной информации ему от Авдотьи не получить. По крайней мере, не сделать этого, пока вокруг неё будут толпиться другие придворные. Так что он пошёл иным путём, чтобы развеять последние сомнения.

Артемий Петрович, не жалея серебра, расспрашивал каждого из придворных слуг, из тех, что остались в Летнем дворце, а не отправились вслед за государыней. Он понял, что ни одного медика во дворце нет — все отправились в Петергоф. Это, действительно, уже о чём-то говорило.

Да и не стали бы поднимать такую панику в Петербурге, если бы на самом деле государыня не была при смерти. Это же был бы откровенный бунт. Зачем государыне такое? Не он, не Волынский со товарищи, так кто-то другой стал действовать. Нашлись бы десятки людей, которые захотели бы использовать ситуацию в свою пользу.

Если сейчас государыня умирает, то наступают такие лихие времена, что как бы не случилось смуты. И Волынский прекрасно понимал, если бездействовать, то он останется лишь сторонним наблюдателем за разворачивающимися событиями.

Спешно, чуть ли не бегом, Артемий Петрович покидал летний дворец.

— Гони к Остерману! — грозно и решительно приказал Артемий Петрович главному кучеру своего экипажа.

Волынский уже знал, что Ушаков находится рядом с государыней. Все в Петербурге знали, что фаворит Бирон отправился в Москву, где он контролировал организацию нового конного завода. Значит, герцога нет ни в Петербурге, ни рядом с государыней. А пока до него дойдут слухи о том, что происходит в столице и её окрестностях, уже многое можно будет успеть сделать. Это не менее пяти дней, даже если верховые будут сильно спешить, и Бирон будет скакать не в карете, а на заводных конях.

— Ну уж, старый лис, только посмей мне отказать! Без тебя обойдусь, а потом… как и всех немцев… — бурчал Волынский, глядя в окно, как мимо проносятся дома, как всё больше людей выходит на улицы Петербурга.

Такая активность петербуржцев позволяла отринуть любые сомнения. Законы толпы применимы даже к этому весьма неглупому человеку.

Когда карета остановилась, Артемий Петрович, не дожидаясь, пока ему откроют дверцу, сам вышел из экипажа, споткнувшись, чуть не упав — привычных лесенок у кареты не стояло. Чертыхнувшись, прокрутив в голове, но не высказав вслух немало бранных слов, Волынский посмотрел на дом Андрея Ивановича Остермана.

Артемию Петровичу было не понять, почему у такого человека, как статс-министр Остерман, нет достойных хоромов, собственного дворца. На благодарности от государыни, выраженные в звонком серебре, можно было построить куда как более просторное жилище.

Волынский подошёл к двери и сам, опережая слугу, постучал в дверь тяжёлой железной, декорированной орнаментом круглой ручкой.

— Что угодно, сударь? — дверь открыл пожилой слуга, чуть ли уже не старик.

— Доложи барину, что статс-министр Волынский прибыл для важного разговора, — с трудом сдерживая раздражение, сказал Артемий Петрович.

Он уже догадывался, что именно сейчас происходит. А последующие слова слуги только убедили Волынского в своей правоте.

— Батюшка-то наш совсем хворый… подняться не в силах с постели. Так что вы, барин, не серчайте, но не будет разговора, — сказал слуга и состроил такое огорчение, что в этой своей эмоции мог бы посоперничать даже с Авдотьей Бужениновой.

— А ну пошёл прочь! — взревел Волынский, отталкивая старика в сторону.

Не такой уж это был старик. Скорее, прикидывался немощным. Не получилось у министра отбросить далеко, казалось бы, щуплое тело слуги Остермана. Но подоспели слуги самого Волынского, которые оттащили русского дворецкого в сторону, освобождая проход своему хозяину.

Артемий Петрович быстрым шагом шёл в сторону лестницы, ведущей на второй этаж далеко не самого богатого в Петербурге дома. Он успел отметить, что в его собственном доме убранство куда как роскошнее, вещи выглядят дороже. А ведь Остерман в иерархии Российской империи находился очень высоко, выше Волынского. Оттого Артемий Петрович и хочет заручиться поддержкой. А еще из всех прошлых интриг именно, казалось, тихий Остерман выходил победителем.

— Сьюдарь, тудья нэ можно! — на ломаном русском возле опочивальни Остермана, Волынского остановил смутно знакомый ему человек.

Где-то это лицо уже мелькало, как бы не во время важнейших событий в Российской империи, свидетелем которых был Волынский.

Артемий Петрович опешил. С одной стороны — отбрасывать старого слугу, явно недворянского происхождения; с другой — идти на конфликт с этим молодым человеком, который явно знает, с какой стороны держать шпагу. Да и сейчас он схватился за эфес, недвусмысленно намекая, что именно собирается сделать, если Волынский будет настаивать на своём.

И тут двери в спальню Остермана раскрылись. Андрей Иванович, опираясь на плечи двух своих слуг, закатывая глаза, выглядел таким больным, что краше в гроб кладут.

— Что ж ты, Артемий Петрович, шуму поднял? — проскрипел, будто столетний старик, Остерман.

— Андрей Иванович, вижу, что худо вам. Только вот России будет ещё хуже, коли ничего не делать! — воскликнул Волынский, тщательно изучая при этом поведение «больного».

Он догадывался, что всё, что видит, это уловки Остермана. Сколько раз, когда решалась судьба России, когда нужно было выбирать чью-то сторону, Андрей Иванович вдруг начинал «болеть». Может потому и побеждал в интригах. Уходили сильнейшие, Остерман всегда оставался.

— Кхе! Кхе! — закашлялся Андрей Иванович Остерман. — Стар я уже стал, да хворый совсем, чтобы судьбы России решать. Это вам, молодым, о грядущем думать нужно. Пойду я лягу, а то нешто сложно мне говорить с тобой, Артемий Петрович.

Слуги, поддерживавшие, казалось бы, совсем немощного Андрея Ивановича, развернулись и практически понесли хозяина к его кровати. А перед Волынским захлопнулась дверь.

Он мог бы прокричать про неуважение, посулить Остерману кару, но не стал. Зато взял на заметку: можно будет оправдать свои будущие действия тезисом, что в русской политике засилье немцев. Причем уже без исключения, которое Волынский собирался сделать в отношении Остермана.

А реальность такова, что, если Волынскому срочно не найти кого-то из тех же немцев себе в поддержку, то можно получить немецкое сопротивление. И хитрый лис Остерман, по мнению Артемия Петровича, на роль ситуативного союзника подходил более всего. Не срослось.

— Ничего! Еще посмотрим кто кого! Гвардию подымать нужно! — вновь мелькали дома, люди, вновь в карете бурчал заговорщик.

Волынский уже приказал срочно направляться в Стрельну к Елизавете Петровне, а одного из своих слуг отправил по адресам других заговорщиков, чтобы сообщить о ситуации и наказать подельникам, чтобы те также приезжали к цесаревне. Там нужно было сделать временный штаб, призвать колеблющихся, гвардейцами арестовать Ушакова, после Бирона… Действовать!

А в это же время Андрей Иванович Остерман лихо вскочил с кровати и вызвал одного из своих людей — Иоганна. Того, что готов был обнажить шпагу и защищать своего благодетеля.

— Ничего не предпринимать! Сидеть, как мыши в норе! — отдавал приказы Остерман.

При этом он подошёл к своему столу, достал папку с записями и стал перечитывать. Тут были записаны многие его мысли — старого интригана — о том, как можно было бы действовать, если бы вдруг Императрица скоропостижно скончалась. Остерман всегда выбирал одну и ту же тактику: нужно выждать. Что-то неладное происходило, и что именно он прекрасно знал.

— Но будет же бунт! — не понял стратегии своего патрона молодой голштинский дворянин.

— Все может быть… Все… — бормотал Остерман.

Глава 5

Для общества бунт — вещь не менее полезная, чем гроза для природы… Это лекарство, необходимое для здоровья правительства.

Томас Джефферсон

Стрельня

26 мая 1735 года

Елизавета Петровна за сегодняшнее утро будто бы на лет пять постарела. Состояние было такое, что женщина, редко отходящая далеко от зеркала, даже в него не посмотрела за последние несколько часов ни разу. Но, а если бы Лиза это сделала, то она и вовсе залилась бы горькими слезами либо закрылась в себе настолько, что и слова проронить бы не смогла.

У неё на носу вскочил прыщ! Трагедия такая, что в сердцах Елизавета Петровна могла бы даже пообещать целое царство, если бы оно у неё, конечно, было, тому, кто избавил бы ее бесследно от этой напасти. Не было в России такой дамы, что настолько беспокоилась о своей красоте, чем цесаревна.

Находящаяся рядом со своей подругой, Мавра Егоровна Шепелева на своё усмотрение подобрала для цесаревны платье, руководила личным цирюльником Елизаветы, когда тот делал укладку золотых волос дочери Петра Великого. При этом Мавра насилу сдерживала слёзы. Ведь никто иной так хорошо не знал характер Елизаветы Петровны, как её верная боевая подруга. Если Елизавета позволила Мавре выбрать наряд на сегодня? Это катастрофа.

— К вам гости, ваше высочество. Проявите благоразумие! — строго, будто имел на это право, сообщил дежуривший у покоев Елизаветы Петровны офицер Второго Петербургского батальона Измайловского полка.

— Пошёл прочь! — сквозь зубы, зло выдавила Елизавета.

Она всегда старалась быть обходительной с любыми офицерами Гвардии, даже с измайловцами. Но то, что себе позволяет этот, выходило за рамки дозволенного. Ведет себя, будто Лиза тут и не хозяйка. Но Поместье в Стрельне Елизавете Петровне некогда подарил ее отец. И с этим не смел никто спорить.

Офицер лишь улыбнулся, похабно рассмотрев ту часть выдающегося бюста цесаревны, что был доступен для взглядов. А после ушел… Не поклонившись.

— Соберись, матушка, скоро всё закончится! — Мавра пыталась поддержать свою подругу. — И этого негодника еще накажем.

— Как бы, Мавруша не было так, что все беды только начинаются, — отвечала ей Лиза.

Меж тем Елизавета Петровна, действительно, подобралась, даже было дело, сделала шаг к зеркалу, но на её пути стала Мавра. Лиза не совсем поняла, почему её подруга не даёт посмотреть отражение. Но спорить не стала, так как в коридоре уже послышались шаги.

Мавра здраво рассудила, что, если Елизавета Петровна увидит вскочивший за ночь или за утро прыщ, в особенности, когда Елизавета нервничала… У Лизы мог бы случиться какой-нибудь приступ. А то, что произойдёт в течение ближайшего времени, требовало от Елизаветы Петровны концентрации последних её сил.

В спальню цесаревны вихрем ворвался Артемий Петрович Волынский. Он был до крайности возбуждён. Возбуждение не было подобным тому, с которым обычно прибывают в эти покои мужчины. Хотя, по-быстрому возлечь с Елизаветой Волынский не отказался бы. Но возбуждён он был по другой причине.

— Матушка, — обратился к Елизавете Петровне министр, стал перед ней на колени, нежно поцеловал ручку.

Уже это обращение и подобное поведение Волынского ошеломило бы Елизавету, если бы она не понимала, что именно происходит. Вот так она и хотела, чтобы перед ней пресмыкались даже заносчивые мужи. Чтобы она повелевала, сверху взирая на стоящих на коленях подданных. Будет ли когда-нибудь такое?

— Известно ли тебе, что государыня наша при смерти? — спросил Волынский.

Лиза хотела закричать: «Беги отсюда!». Но смолчала, прекрасно понимая, что сейчас её не только слушают, но и наблюдают за происходящим через небольшую, заранее проделанную дыру в стене у большого комода.

Так что Елизавета Петровна только и выдавила из себя:

— Да, сие мне известно.

— Пора действовать! Вспомни, матушка, всё то, о чём мы с тобой говорили! — все также возбужденно говорил Волынский.

— А мы ничего такого с тобой не говорили, Артемий Петрович, — скороговоркой выпалила Елизавета Петровна.

— Ты это чего? Али забыла, что…

— Молчи! — взвизгнула Елизавета, привстала, и закрыла своей ручкой рот Волынскому.

Тот моментально попятился, встал с колен, нахмурил брови и строго посмотрел на Елизавету Петровну.

Андрей Иванович Ушаков, глава Тайной канцелярии розыскных дел, не столько смотрел, сколько слушал, что происходит в соседней комнате. Так что он мог и не заметить тех изменений мимики лица Волынского, которые начались, как только министр, уже весьма вероятно, что бывший, стал догадываться о происходящем. Артемий Петрович покраснел, глаза его наполнились страхом.

— Довольно! Все и без того понятно, — строго произнёс Ушаков, направляясь к двери, что вела в соседнюю комнату, в спальню Елизаветы Петровны.

Сразу же следом за Ушаковым шли пятеро гвардейцев. А командовал ими всё тот же поручик Измайловского полка, который успел нагрубить Елизавете Петровне.

Дверь распахнулась, Ушаков сразу же явил свой тигриный взгляд. Волынский было дело дёрнулся, однако прекрасно понял, что бежать куда-то не получится и только навредит сам себе, если начнёт убегать. Ведь, если бежишь, значит, чувствуешь свою вину. Артемий Петрович же лелеял надежду оправдаться.

— Взять его и ждать меня у карет! — приказал Ушаков, выпроваживая и Волынского, и всех гвардейцев, которые были сегодня силовым прикрытием для Андрея Ивановича.

— Но с чего? Как смеете! — начал возмущаться Волынский, но его никто не слушал.

Елизавета тяжело дышала, слёзы наворачивались на её глазах, она провела взглядом Волынского и ждала… Но между тем смотрела она на Ушакова не со страхом. А даже с каким-то вызовом.

— Что, Андрей Иванович, теперь и меня арестуешь? — спросила царевна, когда пауза затянулась.

Глава Тайной канцелярии прекрасно понял, что именно сейчас может сказать Елизавета Петровна, чем пригрозить. Тигриный взгляд резко сменился доброжелательным.

— Ну же, не пристало дочери Петра Великого слёзы лить. Разве же я тебя нынче повезу к государыне? — улыбнувшись, доброжелательным тоном говорил Ушаков. — Лизавет… Я ж тебя еще малым дитем помню.

— Так что же, Андрей Иванович, не станешь меня в крамоле и измене обвинять? — уже даже немного игривым голосом спрашивала Елизавета.

— Не стану, царевна. Более прочего скажу тебе, не убоюсь и слов своих. Ибо если ты кому о тех словах скажешь, то я отрицать буду… Ежели матушка-государыня и в самом деле сильно захворает да преставится, разве же есть кто-то опричь тебя, кому на престол зайти? Ну не Аннушке же Леопольдовне, дитю неразумному! — сказал Андрей Иванович Ушаков, взял руку Елизаветы, поцеловал.

— Ты это говоришь мне, Андрей Иванович, потому что могу рассказать и про твоего пасынка? Стёпка Апраксин мало того, что меня при любой встрече стращает за трон бороться. Так он же ещё и со шведами якшается. И с французами, — напомнила Елизавета Петровна про толстые обстоятельства.

Ушаков не подал вида, но внутри, конечно, у него сердце ёкнуло. Будь это кто-нибудь другой, а не любимый пасынок, так уже за то, что он сделал, за одни связи со шведами, не сносить головы. Однако Андрей Иванович Ушаков был таким человеком, который во всём пытался найти не только плохое, даже если это на первый взгляд так и было, но и что-то полезное.

— Станешь о том говорить, Ваше Высочество, так есть у меня доказательства, что Степан по моему поручению стращал шведов, разведывая у них планы по России нашей, матушке, — сказал Ушаков, Елизавета ему поверила.

Ведь можно всё так перекрутить, что Апраксин ещё станет героем, а не предателем. Ума и возможностей у Андрея Ивановича Ушакова на такое дело хватит, даже с избытком. Но признавать своё полное поражение Елизавета не хотела.

— Да ты не кручинься, Ваше Высочество! Сказано же мною, что для соблюдения порядка и спокойствия в державе нашей, ты должна жить и даже быть при дворе, — Ушаков вновь усмехнулся. — Разве же о том я тебе не говорил ни разу?

— А не каждому слову мужа должна верить жена? Знавала я уже тех, что много говорят, а на выходе воно что, иных девиц голубят, — с обидой сказала Елизавета.

— А не о том ли ты говоришь, слава о котором доходит до государыни? Александр Лукич Норов зело добре воюет. Того и гляди, что премьер-майора получит, — догадался Ушаков, по ком тоскует Елизавета Петровна.

— Скажи, Андрей Иванович, а в чём участие твоё было в той истории, когда телёнок Алёшка Розум волком обратился, да Норова пытался погубить? — с хитрым прищуром спрашивала Елизавета.

И тут выдержка Ушакова, пусть на мгновение, но дала сбой. Он показал своё нездоровое удивление осведомлённостью Елизаветы. А ведь она только лишь догадывалась, не зная наверняка.

— Неужто? — смешав страх, злость, удивление, спросила Елизавета. — А я всё Норова кляну. А он тут и без вины.

— Да что ты, Ваше Высочество, да разве же я посмел бы, — сказал Ушаков и улыбнулся, словно желая перевести разговор в шутку.

— Разладь те детские амуры, что питает Анна Леопольдовна до Норова! Что было, то прошло. Но сделай, что велю тебе, Андрей Иванович! — даже не попросила, а словно царица повелела Елизавета Петровна.

— При случае, Ваше Высочество, при случае, — неоднозначно отвечал Ушаков, направляясь уже на выход.

Глава Тайной канцелярии уже как будто собирался открыть дверь, но развернулся, строго посмотрел на цесаревну и сказал:

— Всё отрицай, никакого разговора с Волынским у тебя не было! Матушка велела прознать, чтобы могло быть, кабы она преставилась. И не приведи Господь, коли ты глупости начала бы делать. Письмо пошли преображенцам, кабы умы их не смущались. Сидели бы все по своим домам и носа не казали! — строго наказал Ушаков и спешным шагом направился на выход из небольшого дворца в Стрельне.

* * *

Петергоф

26 мая 1735 года

Анна Иоанновна негодовала. Ей было необычайно скучно. Если бы не всевозможные яства и блюда, которые нескончаемым потоком подносились к столу императрицы, то государыня могла бы прийти даже в бешенство. И отменила бы всё то, на что её так долго уговаривали и Ушаков, и Бирон.

Герцог Бирон так же был тут. Ну не мог же он оставить государыню в такой момент! Ну а то, что фаворит уехал во Владимир, или в Москву, так это слухи, которые велено распространять. Само присутствие в столице Бирона, как посчитали и герцог, и государыня, могло сдерживать потенциальных заговорщиков. Они бы убоялись и не проявили себя. У Бирона так же было несколько большее ожидание, чем реальный политический вес без поддержки государыни.

— Вот же удумали, шельмы. Ну на кой же ляд всё это? — государыня взмахнула своей пудовой рукой, показывая куда-то в сторону.

— Что, матушькиа? — спросил также скучающий герцог.

— Ты дурень али казаться таким хочешь? — выпалила государыня. — Где же это видано, чтобы императрица так врала своим придворным?

— Но тебе же доносили, любовь моя, что есть крамола державе твоей! И что она не только в том, что монетку с твоим ликом бросить могут на землю! — отрешённо, усталым от безделья голосом на немецком языке сказал герцог.

— Это кто же вас с Ушаковым надоумил на такое? — сказала государыня, макнула картофельный хворост в белый соус «Астория» и уложила в свой большой рот очередное лакомство.

Герцог промолчал. Он и сам до конца не знал, кто или что побудили его сойтись со своим чуть ли не врагом Ушаковым, и придумать такой хитрый план выявления крамолы в Российской империи.

Бирону казалось, что это Норов подтолкнул его к такой мысли. До конца в это не верил, считая, что и без того как будто бы сильно много этого гвардейца. Не хватало, чтобы Норов ещё и подталкивал к тайным операциям на самом высоком уровне.

Вопреки тому, что было показано всем придворным и всему Петербургу, государыня не уехала в Петергоф неподготовленной. Было здесь и немало мебели, и вещей, которыми привыкла пользоваться императрица. Приехали с ней и три рассказчицы, чтобы повеселить хозяйку земли русской. Однако всё это делалось в тайне, по ночам.

И не так, чтобы сильно врали, когда говорили, что императрица больна. По приезду в Петергоф государыня сильно мучилась животом. Но после вызвали рвоту, ей полегчало. Вот… сидит, ест. Наверное, тот факт, что государыня в последнее время всё чаще болеет, особенно мается животом, и подтолкнул Анну Иоанновну к поступку.

Ведь по мнению государыни не было кому доверять империю. Вернее сказать, единственная, на кого могла бы оставить державу императрица, — это Анна Леопольдовна. Но, конечно же, не на одну её, и даже не столько на неё, сколько на герцога Бирона. И для того, чтобы понять, возможен ли вовсе такой вариант, государыня и решила, так сказать, протестировать ситуацию.

И сейчас при дворе оставлено немало ушей, запоминали каждое слово, что будет произнесено придворными, чтобы выяснить, сколько людей лгут своей государыне, заверяя о своей преданности. Все сотрудники Тайной канцелярии выведены на улицы и собирают сплетни, проверяя их на достоверность. Все работают.

В дверь постучали. Сам герцог поднялся и направился посмотреть, кто же там беспокоит, желая пройти в тайное место государыни.

— Господин Ушаков! Заждались уже! — сказала Анна Иоанновна, когда увидела, кто именно пришёл. — Не томи, Андрей Иванович, уж умаялась я. Желаю обрадовать подданных моих своим выздоровлением. Пострелять хочу.

Ушаков низко поклонился, сделал несколько шагов вперёд, останавливаясь возле круглого стола, заполненного различной едой.

— Да садись уже! — разрешила императрица. — Вот доложишь мне, так и поешь, и выпьешь.

— Не томи, Андрей Иванович! — почти без акцента сказал герцог.

Ушакову хотелось докладывать в присутствии только лишь государыни. Но он понимал, что потребовать сейчас ухода герцога не может. Так что глава Тайной канцелярии розыскных дел начал свой доклад.

— Главным злодеем стал Волынский, — Ушаков сходу ошарашил и Бирона и государыню.

У Андрея Ивановича Ушакова ещё не так и много сведений было. Но по основным фигурантам, наиболее важным вельможам, ему было что сказать.

Когда герцог только намекнул на возможную операцию, Ушаков сразу же понял, какая огромная прибыль может случиться для него лично. Вряд ли в деньгах или в поместьях, хотя и это не исключено. Но вот в политическом плане, как и для подготовки своих собственных задумок, операция была идеальной.

Ушаков тут же предупредил тех, с кем в будущем хотел бы войти в союз. Например, он по-дружески, практически прямо, сказал Андрею Ивановичу Остерману по своему обыкновению прикинуться больным. Для такого хитрого лиса, как министр иностранных дел Остерман, достаточно было лишь намёка. Остальное он прекрасно додумал, сразу же, как только начали расползаться слухи про критическое недомогание государыни.

Так что по всему выходит, что теперь Остерман является должником Ушакова. И при таком союзе, обязательно чтобы тайном, можно очень много чего сделать. При возможности скинуть даже герцога Бирона.

Но и в другом направлении действовал Андрей Иванович. Он собирался как можно качественнее прикрыть тех заговорщиков, которых пусть и считал детьми, но эти дети начинали играть в очень опасные взрослые игры. Ну и обезопасить своего пасынка.

Ушаков был государственником. Он прекрасно понимал, что лучше нынешней государыни для Российской империи не найти. Она много совершает ошибок, но при ней уже есть примеры славных дел. И флот возрождает, и польскую войну выиграли, даже с немалым прибытком для себя. И сейчас, судя по тем данным, которые приходят из Крыма, война с турками может быть славной для России.

А вот потом, когда не старая, но крайне болезненная Анна Иоанновна умрёт, трон оставлять просто некому. И в Елизавете Петровне Ушаков видел ту же самую Анну Иоанновну. В меру разумную, во многом глупую, по-своему взбалмошную, но удобную, чтобы мудрые мужи, в том числе и сам Андрей Иванович Ушаков, вершили политику Российской империи.

— Так что выходит, Волынский всё же заговорщик? — спрашивала государыня, при этом пристально поглядывая на герцога. — Не ты ли, Эрнестушка, привёл ко мне Волынского? А все тогда говорили, что вор он и казнокрад, как тот светлейший князь Меньшиков.

Андрей Иванович Ушаков внутренне усмехнулся. Он и взял в плотную разработку Волынского во многом потому, что Артемия Петровича связывали дружеские отношения с Бироном. Именно герцог, чтобы показать себя не только немцем, но и тем, кто радеет за присутствие во власти русских, продвигал Волынского.

Глава Тайной канцелярии ещё какое-то время сомневался, стоит ли Волынского приносить в жертву. Артемий Петрович мог бы стать неплохой поддержкой для той же Елизаветы, когда преставится государыня. Но слишком уж Артемий Петрович был сам себе на уме и преизрядным гордецом. Вот гордыня его и сгубила.

Но ещё раньше Ушаков сделал всё, чтобы слухи о связи Бирона и Волынского распространялись. И герцог не отрицал, хвастал, что он, дескать, и привел нового статс-министра во власть. Конечно, Андрей Иванович не был столь наивным, чтобы думать в такой ситуации скинуть герцога. Но немного потеснить фаворита можно было. А это уже большой плюс и возможность.

— Прикажете, матушка, пытать разбойника? — угодливо спрашивал Ушаков.

В это время герцог насупился и зло смотрел на своего соперника. Он далеко не всё понимал, но чувствовал, что игра ведётся в том числе и против него.

— Делай всё, что тебе угодно, Андрей Иванович, чтобы только я знала всю правду, — государыня вновь строго посмотрела на герцога, а после благожелательно продолжила разговор с Ушаковым. — Тебе поручаю, граф, чтобы ты собрал все те слова, что будут говорить, когда узнают придворные люди, что я преставиться собираюсь.

А ведь предполагалось, что этим делом займётся герцог.

— И епископа Новгородского привезите мне. Исповедаться надо, да причаститься, помолиться. Из-за вас, шельмы, я с Богом в игры играю, — сказала государыня, потом сделала вид, что больше не хочет разговаривать.

Ушаков поклонился, сделал три шага спиной вперёд, развернулся и пошёл на выход.

— И ты иди, Эрнестушка! Да зверья мне приготовьте. Выздоровела я. Стрелять хочу! — повелела государыня. — И боле не беспокой меня. Злая я на тебя.

Глава 6

Любовь уникальна в любом отношении. Только она способна превратить врага в друга и наоборот.

М. Л. Кинг

Петербург

28 мая 1735 года

За последний день Марта сменила уже четыре платья. И дело не в том, что известная на весь Петербург хозяйка ресторанов стала вдруг такой модницей, чтобы без конца примерять на себе одежду. Дело было в другом: Марта не приседала ни на минуту, металась по огромному ресторану «Мангазея», словно вихрь. Ну, а так как была весьма чистоплотной и понимала, что управляющая рестораном не может пахнуть потом, приходилось не только переодеваться, но и дважды на день ополаскиваться водой.

В Петербурге стояла удушливая жара. Даже со стороны Финского залива не приходила спасительная прохлада. И несмотря на то, что в ресторане были открыты все окна и двери, здесь было жарко, причём, и в переносном смысле также.

Толпы горожан, уже второй день снующие по улицам Петербурга в поисках хоть какой-нибудь информации о состоянии здоровья государыни, не спешили возвращаться домой. И многие вполне резонно считали, что трактиры и новомодные рестораны столицы могут стать тем местом, где хоть что-то будет известно о происходящих событиях. Да еще и поесть, выпить можно.

Ну, а если это такой большой ресторан, по вместительности примерно как пять-шесть трактиров, то здесь информации должно быть больше. Вот и не закрывалась «Мангазея» даже на пару часов, даже ночью, а посадка в залах ресторана была практически полной всё время за последние два дня. Такой напряженной работы у Марты не было еще никогда.

— Хозяйка, — обратился к Марте один из гвардейцев, оставленных Норовым для обеспечения безопасности ресторанов, под благовидным предлогом, конечно же.

У фурьера Потапа Громыки перед самым уходом батальона на войну была сломана нога. Это и был тот самый предлог, чтобы оставить бойца в Петербурге присматривать за порядком.

Сейчас он в полном здравии и весьма на своём месте, организовывая охрану сразу в двух ресторанах. Причём ещё успевает собрать сплетни и слухи, записать, кто из важных людей посещает ресторации. Так что Марта по прибытии Александра из похода хотела попросить Норова каким-то образом сделать так, чтобы Громыко и дальше занимался тем, что делает сейчас.

— Так что делать, хозяйка? Здесь — как ты скажешь, — не совсем честно переложил ответственность за свою же работу на Марту Громыко.

— Что? Я не услышала, — нехотя призналась Марта.

— Пришел разбойник, кличут Кондрат Волга. У него сходка. Есть еще тот саксонец, тот, которого особливо командир приказывал не трогать. Так кого слушать? Рассуди!

— Слушать обоих! — приказным тоном сказала Марта.

— То я понимаю, а людишек больше у меня нет. Думаешь, хозяйка, что пришёл у тебя совет спрашивать? Я пришёл за помощью. Дай мне двух своих смышлёных половых, да тех, что разумeют. Вот пущай и записывают, — сказал Потап.

— Нет у меня никого. Люди второй день не спят… Стой, а как у тебя немца слушают?

— Хозяйка, — сбоку, не приближаясь к гвардейцу, обратился ещё и главный повар. — Телятины больше нет, колбасы коптить надо, мясо на фарш заканчивается…

— Да что ж это такое! — взбесилась Марта. — Ты, Потап, делай то, что нужно, и на том твой ответ. Ты, Мирон, обратись к интенданту. Пусть решает, где взять телятину, а где фарш. Пусть людей пошлёт в «Асторию» или к поставщикам… Что ж всем вам объяснять-то надо?

Повар, состроив обиженную мину, удалился самостоятельно решать вопросы. А вот Потап остался.

— В отдельном кабинете сидит… — безопасник замялся. — Жена командира. Она с господином. С тем, кого особливо было приказано не трогать. С немцем. У меня нет людей, кои хорошо знают немецкую речь. Как кого из своих, из немцев.

— С женой Александра Лукича? — удивилась управляющая.

Внутри самой, не осознав почему именно, у Марты рождалась злость. С этими эмоциями ещё стоило бы разобраться, но, скорее всего, это была не ревность, а именно злость. Как если бы сестра узнала, что жена брата блудит. Да ещё так нагло…

— Иди работай, Потап. Я сама разберусь! — решительно сказала Марта.

Хозяйка посмотрела на свой ремень, к которому был приторочен её самый любимый, необычайно крепкий и острый нож. Подумала… От греха подальше сняла ножны, передала их мимо проходящему половому. В таком состоянии и усталости, и злости, и еще целого сонма эмоций, лучше колющую и режущие предметы иметь вне поля зрения.

А в одном из особых кабинетов Юлиана Менгден смотрела на человека, сидящего напротив, и копалась в своих чувствах. Вроде бы она любит этого саксонца. Но, разве может быть любовь с приставкой «вроде бы»?

Мориц Линар настойчиво добивался встречи с Юлианой. И первоначально госпожа Норова, отказываясь встречаться вроде бы как со своим возлюбленным, прикрывалась пристальным вниманием за ней со стороны Тайной канцелярии, различных доносчиков Императрицы, и бог весть ещё кого.

А теперь молодая и, несомненно, красивая женщина после замужества как будто только лишь хорошеет, как тот бутон цветка, раскрывается. Юлиана предполагала, что отказы во встрече с Линаром были связаны и ещё с чем-то. Пора бы и признаться, что сама избегала, потому что не нуждалась.

— Вы были нимфой, стали богиней! — всё сыпал комплиментами и красивыми заученными фразами Линар.

— А вы как были паном с козлиными рогами и копытами, так и остаётесь. Всё за нимфами гоняетесь! — неожиданно для себя грубо ответила Юлиана.

Прислушавшись к своим внутренним ощущениям, женщина с удивлением осознала, что нисколько не сожалеет о высказанной грубости и сравнении Линара с самым нелицеприятным божеством из древнегреческой мифологии.

— Вы становитесь жестокой. Возможно, я того достоин. Но обстоятельства были выше и сильнее меня. Был долг, который не позволил мне драться за вас. Увы, я слуга своего правителя. И наша связь могла бы сильно усложнить политик, — оправдывался саксонский посол.

Во все времена люди стремились понять, что же такое любовь. Будучи склонными к простым ответам на сложные вопросы, отдельные представители рода человеческого навязывали своё понимание любви. Юлиана раньше не задумывалась о таком извечном вопросе. Ей казалось, что достаточно любить, а не думать о любви. И что любовь — это в том числе и красивые слова, произносимые словно волшебные заклинания. Но… от любимого человека.

А вот сейчас слушает Линара и осознаёт, то ли этот человек растерял свою волшебную силу, то ли нашёлся более сильный колдун. Какие бы красивые речи ни произносил сейчас саксонец, Юлиана от них не таяла, а всё больше раздражалась.

— К делу, господин Линар. Моля о встрече, вы писали, что это очень важно, — Юлиана скрестила на груди руки, будто бы закрываясь от своего собеседника. — Я жду!

— Так где же это пресловутое обслуживание? — разъярённо выкрикнул Линар. — Позор, а не ресторан.

И такими обидными словами показались Марте крики саксонца. Да еще и эта… Юлиана. Так что управляющая рванула защищать своих близких и свое любимое детище — ресторан.

— А мы неверных жён не обслуживаем! В отличие от вас, господин! — входя в кабинет, зло сказала Марта.

— Да как ты смеешь? Этот ресторан моего мужа! — Юлиана тут же выдала себя.

Впрочем, кто был в той или иной степени близок к Александру Лукичу Норову, прекрасно знал, как выглядит жена командира. Многие видели её даже в подвенечном платье.

— Ваш муж, Юлиана, может уволить меня, но не только он решает такие вопросы. Однако, если скажет, я уйду, — сдерживаясь, чтобы не влепить пощёчину предательнице, говорила Марта.

— Дикая страна. Здесь даже прислуга грубит! А ну пошла вон, блудница Вавилонская! — выкрикнул саксонский посол.

Однако своими могучими плечами Марту прикрыл мужчина, который, пусть и не был в военном облачении, но по всему было видно, что служивый.

— Нас очень просили, — стал говорить на русском языке Потап, в целом и без переводчика поняв тон разговора, — Не искать возможности убить вас, господин Линар. Наши товарищи убиты руками разбойников, которым вы заплатили за смерть секунд-майора Норова. И лишь слова командира спасли вас.

Линар сглотнул слюну. Именно этим — местью гвардейцев за покушение на их любимого командира — постоянно саксонского посла и стращал глава Тайной канцелярии. Так что это стало уже своего рода кошмаром для саксонца. И он не смог скрыть своего страха.

— Оставьте нас! И будьте любезны, обслужите! — найдя в ситуации даже что-то весёлое, наслаждаясь растерянностью и страхами Линара, сказала Юлиана. — В ответном письме своему супругу я напишу, какие у него защитники.

— А в своём ответном письме Александру Лукичу я тоже найду, что написать, — сказала Марта, развернулась и пошла давать указания, чтобы кто-нибудь из половых всё-таки обслужил эту парочку.

Юлиана сидела и пылала. Она уже давно так не злилась. Это что? Ее муж пишет этой рыжей… Не отнять, что красавице.

— Да, любовь моя, я тоже негодую! — Мориц Линар неправильно расценил причины злости Юлианы Норовой.

Она ревнует! И это чувство намного сильнее, чем та лёгкая ревность, которую испытывала Юлиана по отношению к Анне Леопольдовне.

«С кем ещё мне приходится тебя делить⁈» — кричало подсознание разгневанной женщины.

— Моя дорогая, уедем! У меня есть один неплохой дом. Нам будет там хорошо! — сказал Линар, взял за руку Юлиану и чуть не потащил её из кабинета.

— Трус! Ты трус! И ты нанимал убийц! Как же это низко! — на радость Марте, которая внимательно слушала разговор, вновь будучи в соседней комнате, зло шипела Юлиана.

— Сядь! И внимательно послушай то, что я тебе скажу! — поменялся в лице и саксонский посол.

Страх Линара ушёл, как только скрылся за дверью могучий русский гвардеец Потап Громыко. И Юлиану Мориц не только не боялся, в какой-то степени он её даже презирал, брезговал ею.

Ведь в тот момент, когда саксонец применял весь свой арсенал обольстителя по отношению к Анне Леопольдовне, Юлиана Менгден, ныне госпожа Норова, уже была не прочь проверить мягкость постели саксонского посла. Да и тот факт, что между ними уже была связь, действовал на саксонца таким образом, что он не мог уважительно относиться к Юлиане.

— Я всем расскажу, что у нас с тобой снова было. В таких подробностях, что тебе потом не отмыться. И свидетели нашей встречи уже есть. Они сами доложат твоему мужу. Остаётся лишь только мне либо признаться и рассказать, как всё было, либо придумать такие небылицы, что даже при распутном русском дворе тебя почтут за наипервейшую блудницу, — нависая над Юлианой, говорил саксонский посол.

— Мужа моего не боитесь? — усмехаясь спросила Юлиана.

— Нет, я под защитой Ушакова. И даже твой дикий муж не посмеет меня тронуть. А еще я и посол, если ты не забыла.

Норова хотела было вспылить, разбить о голову негодяя тот красивый стеклянный графин, в котором принесли французское вино. Но вовремя опомнилась. Все же убийство саксонца проблем только добавит.

— Что-то вы от меня хотите? — практически обречённо спросила Юлиана.

— Срочно направляйтесь в Петергоф в сопровождении моего человека. Вам же никто не отменял доступ в любое время к Анне Леопольдовне. Уже завтра мне нужно знать всё, что происходит с императрицей! — сбросив все личины и маски, строго говорил саксонский посол.

Юлиана, действительно, могла это сделать. Анна Леопольдовна доверяла ей. И госпожа Норова даже несколько недоумевала, почему, отправляясь в Петергоф, подруга не взяла её с собой.

— Что вы с теми новостями собираетесь делать? — взяв себя в руки, спросила Юлиана.

— Это уже не ваше дело! — сказал саксонец.

Да и сам Мориц Линар был в растерянности, и не знал, что делать. От него немногое и зависело. Будучи на крючке у Тайной канцелярии Саксонии, в последнее время он почти никаких действий не предпринимал, не имел каких-либо серьёзных встреч и отношений ни с какими представителями высшей русской аристократии. Ему нужно было только лишь быть полезным для короля польского и курфюрста Саксонии Августа III. Ну, а также для Священной Римской империи, для которой шпионил.

Через пару минут в отдельный кабинет ресторана «Мангазея» стали заносить многочисленные блюда, которыми славилось заведение.

Если Линар поглощал еду с немалым удовольствием, много, не обращая даже внимания на этикет, то Юлиана лишь сидела молча, ела мало. Она думала о том, какую же ошибку совершила, всё-таки придя на эту встречу. С намерениями разобраться внутри себя Юлиана становилась игрушкой в чужих руках.

И это ещё не все беды. Она вдруг для себя осознала, что встречей с Линаром хотела не столько увидеть саксонца, сколько возбудить ревность у своего мужа. Женщина злилась на то, что даже в отсутствие Норова всё больше в него влюбляется, что видит в этом человеке мужество, что начинает его идеализировать. Злилась, что, как и любая другая влюблённая женщина, создаёт для себя кумира из мужчины, которого любит.

Теперь всё стало на свои места. И Юлиана боялась. Прежде всего, того, что приедет её героический муж и услышит о своей жене, что она — блудница. Хоть почти ничего и не было. Но ведь даже сам факт встречи с Морицем Линаром можно считать признаком измены.

А в это время в соседней комнате находилась Марта. В её голове также происходили некоторые метаморфозы. Вот, только что она всем сердцем ненавидела жену человека, которого считает всё же не любовником, а старшим братом. А сейчас Марта хотела помочь Юлиане.

Выйдя из комнаты, управляющая рестораном направилась в свой кабинет. Выдвинув один из ящиков комода, Марта достала небольшой флакончик со снотворным. Пока ещё не приходилось применять такое средство, но она была готова, что в какой-то момент придется это сделать.

А ещё через полчаса, когда уже обед у саксонского посла закончился, когда Линар стал подгонять Юлиану отправляться в Петергоф, они оба уснули.

— Потап, Юлиану отвезти в дом командира, а немца положи в комнате для встреч с девицами, — распорядилась Марта.

— Ох, хозяйка, с огнём играешь! — то ли упрекнул, то ли восхитился Потап, понимая весь замысел Марты.

Она и сама понимала, что не по чину ей в такие игры играть. Вот только для Норова она готова была сделать многое.

Когда проснётся Юлиана, она с удивлением обнаружит себя в своей же постели. Конечно же, для неё не будет секретом, что кто-то её, спящую, привёз домой, а две служанки, нанятые когда-то её мужем, хозяйку раздели, даже протёрли влажными полотенцами, уложили спать.

А вот Мориц Линар проснётся в большом удивлении. Рядом с ним будут две далеко не самые привлекательные продажные девки, он будет полностью голым. Ну, а остальное воображение дорисует. Причём, воображение не только Линара, но и тех гостей ресторана, которым по очень большой тайне в красках расскажут о приключениях неизвестного господина, оказавшегося саксонским послом.

* * *

Гизляр

1 июня 1735 года

Небольшая торговая галера, принадлежавшая торговцу греческого происхождения Алексису Домионесу, день назад пришвартовалась к причалам города Гизляр. Это могло бы показаться крайне странным. Ведь из города сейчас всеми возможными путями, прежде всего, морским, пытаются сбежать жители. Грек же, наоборот, прибыл.

Однако можно было найти объяснение, чего именно хочет добиться этот торговец. Алексис Дамионис по неприлично низким ценам покупал в городе тот товар, вывести который у торговцев не было возможности. Целый день в подобном ключе действовал.

Небольшой турецкий гарнизон, который был в городе, объявил все корабли с четырьмя и более парусами или более чем с двадцатью гребцами, если это галеры, реквизированными в пользование турецких военных.

Это вызвало сперва бурю негодования в городе, чуть было не случился бунт. Но турецкий алга, вместе с тремя капитанами турецких же фрегатов, прекрасно ориентировались в положении вещей в городе. Так что наиболее знатным горожанам было предложено даже за вполне умеренную плату покинуть город.

Но вот не могло быть и речи, чтобы эти люди забрали всё своё нажитое добро, даже самое ценное имущество, если оно весит много и объемное. Итак горожане, кроме своих родных и близких рабов, грузили на уже турецкие корабли драгоценности, шелка, оружие и одежду. Некоторые, за особую плату, чуть ли не по весу серебром, увозили любимых лошадей.

И вот в этих условиях прибыл Алексис. Узнал, как обстоят дела, и чуть было не лишился своей галеры. Дело в том, что гребцов на ней было не двадцать, а тридцать — по пятнадцать человек с каждого борта. Но греческий купец поступил быстро и хитро. Десять из гребцов, вроде бы как рабов, стали вдруг не гребцами, а носильщиками или даже помощниками торговца. Кроме того, турецкому полковнику, алга, было также заплачено пятьдесят золотых пиастров. Очень приличная сумма денег. Так и удалось сохранить галеру при себе.

Я даже в какой-то момент, рьяно изображая кипучую деятельность помощника купца, прикидывал… это же, если, к примеру, с половины тех судёнышек, которые турки не собираются использовать, взять хотя бы по двадцать золотых монет, то можно вернуться в Константинополь — или откуда эти турки — и стать весьма богатыми людьми. Правду говорят: «Кому война, кому — мать родна!»

— Дёшево, давай больше! — из очень эмоционального разговора якобы моего хозяина с другим торговцем уже получалось вычленять некоторые слова.

Того и гляди, скоро начну сносно понимать и турецкую, и татарскую речь. Думаю, что подобный навык мне в жизни пригодится. Россия вступает на путь череды войн с турками. Нужно даже озаботиться тем, чтобы слегка подучить своих офицеров основным фразам на турецком и татарском языках.

Поторговавшись с купцом, приобретя почти за бесценок с десяток рулонов красного шёлка, мы направились обратно на галеру.

По пути, в порту города, мне показался, наверняка, он это сделал специально, Фролов. Его было не узнать — крайне мало чем отличался от татарина. Хотя он и отыгрывал роль представителя готов.

Этот народ, германцы, живут в Крыму чуть ли не полторы тысячи лет. И худо-бедно, но смогли сохранить свою идентичность, став, на самом деле, немаловажной частью национального состава Крымского ханства.

Опасно было отправлять Фролова и его подразделение на такую операцию, когда они не знают языка. Но был расчёт на то, что в общей суете и панике, которые царили в Гизляре, можно оставаться нераскрытыми и прятаться в толпе.

Русская армия вплотную подошла к городу. Не сказать, что татары вообще не собирались сопротивляться и сдавали Гизляр. Генерал-майор Лесли, используя тактику множества каре, смог отразить две атаки крымско-татарской конницы. А потом и вовсе обратил в бегство более девяти тысяч татарских воинов. Часть из них теперь в городе. Вот только, если в поле татары ещё умели воевать, хотя и использовали устарелые тактики, то как пехотинцы и защитники городов они были чуть больше, чем никак.

И это понимали все. Потому из города начиналось повальное бегство. Кто пытался уходить землёй — тех отлавливали. Иногда, на нужды русской армии, всё, что можно было забрать, конфисковывали. Женщин и детей, отправляли дальше. Молодых же мужчин, в которых можно было заподозрить маскирующихся воинов, осматривали. У большинства были характерные мозоли на пальцах, как у лучников, у некоторых — небольшие ожоги, вполне распространенные у тех, кто часто использует огнестрельное оружие. Вот эти молодцы становились нашими пленными.

— Не досматривайте нас! — из множества слов, произносимых на изрядных эмоциях, смог разобрать я.

Перед греческим купцом, «арендованным» мной у деда, стоял какой-то турецкий офицер. И было понятно, чего он хочет.

Алексис с грустью посмотрел в мою сторону. И такую скорбь являл собой грек, что мне его даже в какой-то момент стало жалко. И причины подобного эмоционального состояния нашего прикрытия в лице торговца я понимал. Ему опять приходится платить немалые деньги, чтобы очередной турецкий офицер отстал.

— Триста пятнадцать золотых! — когда мы уже приближались к нашей галере, бурчал Алексис. — Мне ещё никогда не приходилось столько платить, чтобы меня не проверяли!

— Ну ты же достаточно заработал! — заметил я.

— Это если мне ещё удастся увезти свою галеру отсюда! Кто сядет на вёсла? Вы же этой ночью будете жечь турок? — говорил грек, а я зло на него смотрел.

Слишком громко он разговаривал.

Да, уже этой ночью нам нужно действовать. Иначе завтра поутру гружёные всяким добром турецкие фрегаты отправятся в Османскую империю. И пусть город уже обречён стать русским, может быть, всего лишь временно, но если есть хоть какая-то возможность навредить своему врагу, при этом немного поиметь материальных ценностей, то почему бы не воспользоваться ситуацией? Даже если она с риском для жизни.

Глава 7

Гвардия умирает, но не сдается!

Пьер Камбронн

Гизляр

2 июня 1735 года

Суета в порту Гизляра к ночи только усилилась. Генерал-майор Лесли, как и было запланировано ранее, выставил ультиматум городу. Всё просто: сдавайтесь или смерть. И время на подумать было только лишь до утра. Так что уже с первыми лучами солнца мог начать штурм. Ну или раньше. По мне, так чего тянуть. Да и генерал-майор так же думает. И когда начнется штурм в том числе зависит и от меня. Так что работаем…

Русских боялись и татары, и турки. Не сказать, что дружелюбно к нам относились и представители других народов, проживающих в Крымском ханстве. Все понимали, что Россия, вошедшая в силу, с которой крымчакам уже никак не совладать, станет вести себя примерно так же, как и татары ранее. Разоряли же татары Москву. Да и за Козельск с сожженной Рязанью и другими городами отвечать надо. Такие преступления не имеют срока давности! Объявляли же себя крымские татары единственными правомерными потомками монголо-татар!

Уже ходили разговоры, что всех жителей ханства поверстают в рабы, посадят на землю, что для татар было смерти подобно. Ну и, как полагается в таких случаях, были страшилки чуть ли не про изнасилованных и после этого распятых младенцев. Вполне для меня знакомая ситуация. Даже в будущем во всякие подобные глупости люди верили, что уж говорить про современность.

И вот в этой суете даже как-то прошло мимо, что галера греческого купца Алексиса Дамиониса вышла из бухты и бросила якорь в стороне. Будто бы спасалась от чего-то. При этом моих бойцов там уже не было.

Нанять гребцов на галеру стало задачей, которая даже не потребовала от нас особого решения. Были в городе люди, которые готовы сесть на вёсла, лишь бы уехать из города. И дело даже не в том, что греки, которые сейчас заменили моих бойцов на вёсла настолько боятся прихода русских.

Напротив, пусть греки о таких вещах говорили только между собой, но было ясно, что они многого ждут от прихода Российской империи. По крайней мере, при грабеже и разорении татар для других может сработать принцип: «Кто был никем, тот станет всем». И кому же этим «всем» не становиться, как не единоверцам-грекам!

У каждого свои резоны, мотивы. Ну а я не стал разочаровывать и разубеждать. Вряд ли пока можно было говорить о том, что Россия пришла в Крым прочно и навсегда. Пока мы еще только подошли к первому, после Перекопа, крупному городу. Да и турки свое слово не сказали, татары полностью не разгромлены. Но игра идет, инициатива на нашей стороне. А это уже не так мало.

Мы рассредоточились в порту. Мы — это, если без отряда Фролова, тридцать три человека. Ну и я, дядька Черномор. Прям, как в сказке. Жаль, что на нас не чушуя, как жар горя, а теплые и очень жаркие халаты. Учитывая, что под ними еще и наша одежда, то жуть… Килограмма три воды с меня сойдет точно.

Большей частью мы уже скрывались за грудами мусора, которые здесь, в порту, образовались. Даже те, кто получил «счастливый билет» и готовился к отплытию, всё равно не теряли надежды вывести как можно больше своего добра.

Вот и получалось, что они в итоге бросали тюки прямо здесь, у причалов и в целом в порту. Ну, а те, кто облизывался на всё это, пока не решались приступить к присвоению чужого имущества. Все были на взводе, и получить по шее за мародёрку никому не хотелось… Да тут казалось, скоро могут начаться драки за косой взгляд, не то что за кражу.

Уже было далеко за полночь. Знатоки говорили, что вот-вот и начнется рассвет. Я считал, что еще около часа до появления первых лучей солнца. Но все равно решил, что пора…

— Начинаем! — сказал я.

Информация практически моментально разлетелась по всем нашим укрытиям, дошла и до бойцов, которые всё ещё скрывались среди толпы. Условные знаки в батальоне, особенно среди моих ближних бойцов, давно усвоили.

Ожидание всегда мучительно. И вот…

— Что стоите, правоверные? — закричали в толпе на татарском языке. — Русские пошли на приступ, никого щадить не будут, вырежут людей и сожгут город! Берите лодки и плывите к кораблям! Турки не посмеют стрелять — Султан приказал всех правоверных вывозить в Стамбул!

Это в спокойной обстановке, когда люди не находятся в поисках того самого последнего шанса уцелеть, когда они не в стрессе, паники. Вот тогда подобные слова, крики могли бы подвергнуться критике. А того, кто кричит, эти же люди и растерзали бы.

Но те, кто в ночи всё ещё находился в порту, все они ждали хоть чего-то, может быть, знак от Аллаха, послание как спастись. Ведь молились, взывали к помощи. И тут начинают кричать, что какой-то шанс спастись есть. Отчаявшиеся, но готовые ранее на все, люди будут верить любому. Ибо иного решения нет. И придут злые русские и всех вырежут.

Это как в будущем американцы уходили из Афганистана, и афганцы, понимали, что новая власть, талибы, за ними придут и спросят. И тогда обманутые люди цеплялись за обшивку самолётов, покидающих страну. Чувство страха многогранно, и в поисках путей спасения зачастую притупляется разум. И тогда люди готовы подвергать себя ещё большей опасности, используя смертельные и крайне спорные способы спасения.

Но толпа не сразу ринулась к лодкам, которых было немалое количество, так как всё ещё продолжалась погрузка на корабли, чтобы уже через несколько часов большим караваном выйти из города по направлению к Османской империи. И вот две группы, казалось бы, отчаявшихся людей, но на самом деле решительных и знающих, что им делать, ринулись к лодкам. Конкретно к двум лодкам, стоящим чуть в стороне и там уже сидели люди, охраняли.

Это были люди Фролова, усиленные некоторыми моими бойцами, которые умели плавать. На самом деле, большой проблемой было найти более-менее сносных пловцов. Когда всё это закончится, отправлю всех на озеро учиться плавать.

Лодки, гружённые якобы тюками с одеждой, а на самом деле внутри их были бочонки с порохом и с горючей смесью, первыми отправились в сторону стоящих на жёсткой сцепке боевых кораблей турок.

Не научило ещё уму-разуму их Чесменское сражение, когда был в реальности сожжён турецкий флот, стоящий на такой же сцепке. Ничего, учебное пособие уже спешно направлялось к боевым кораблям. Там такая смесь, что водой не потушить. Может только песком засыпать. Но песок на кораблях мог быть только в крюит-камере. Да еще и додуматься до такого нужно.

По примеру диверсантов последовали и другие люди. Послышались выстрелы, крики, проклятия. Турецкое охранение, которое уже свыклось с обстановкой, находилось в полудрёме и не сразу отреагировало на резко изменившуюся ситуацию.

На кораблях также не были готовы к подобному развитию событий. Так что лодки стремительно приближались к фрегатам и галерам противника. В этот раз, в отличие от первого нашего похожего опыта под Данцигом, гребцы отрабатывали настолько слаженно, что хоть в гонках участвуй.

Ну так, гребля стала одной из частей боевой подготовки бойцов. Это — и развитие мускулатуры, и выносливость, ну и сам навык, который, как видно, всё-таки через год пригодился. Вот так же нужно и с плаванием.

— Прыгай! — не выдержал я и прошипел сквозь зубы.

Конечно же меня не слышали. Я находился в метрах четырёхстах, или больше, от ближайшего турецкого корабля. Да и не стремился я докричаться. Говорил тихо, лишь для себя.

Наступал критический момент. Нужно максимально мощно произвести десяток гребков, а потом правильно, чтобы не замедлить ход лодок, прыгнуть в воду — и как можно дальше и быстрее устремиться от будущего эпицентра взрыва и огня.

— Бах-бах! — с одного из турецких фрегатов прозвучало два выстрела.

Вот же, всё-таки какой-то гад предусмотрительный на ближайшем фрегате нашелся! Имел заранее заряженные пистолеты.

— Бах! — прозвучал ещё один выстрел в сторону диверсантов.

Было крайне плохо видно и невозможно оценить, достигли ли пули своих целей. Я наблюдал лишь только смутные силуэты, плохо различимые в предрассветной дымке, или остатках ночного тумана. Поэтому я и не видел, спрыгнули ли в воду мои бойцы, все ли это сделали.

В это время раздавались и другие выстрелы, но, как мне показалось, не по русским диверсантам. Лодок на воде было уже более чем предостаточно, чтобы говорить об их множестве. И то, что первые две являются на самом деле брандерами, не факт, что турки поняли.

— Ба-бах! — с одного из фрегатов, слава богу, что не с того, который сейчас подвергался атаке, прогремел пушечный выстрел.

Вот тут я увидел, как картечью смело тех людей, которые устремились за помощью к своим союзникам, но союзники вмиг стали врагами. Каждый спасает свою шкуру. И нужно будет об этом обязательно и написать в своих «записках о Крымской войне» и распространить среди татар. Пусть хоть у кого-то возникнет четкое чувство отвращение к своим турецким союзникам. Вообще в этом направлении нужно очень плотно работать. Не только же страхом держать Крым… Ох, далековато я заглядываю.

— Давай! — в своих мыслях я чуть не пропустил кульминацию событий.

Бойцы стали нырять, покидая свои лодки. А те…

— Ба-ба-бах! — прозвучал оглушительный взрыв, кратно громче, чем до того выстрелила пушка.

Моментально загоревшаяся горючая смесь дождём обрушилась на ближайший к лодкам диверсантов фрегат. Кляксы смеси не стекали по обшивке корабля, они были тягучими, успевали поджечь одну доску, чуть сползли, и другая загоралась. И таких плямок множество. Так что и речи не могло быть, чтобы даже организованная команда смогла в своей работе за живучесть корабля, потушить огни.

— Ба-бах! — последовал ещё один взрыв, исходящий от второго брандера.

И пространство вокруг резко осветилось. Увиденное мне не особо понравилось. Лучше всего я был бы доволен, наблюдать за сражением с борта корабля. И мы могли бы взять на абордаж один фрегат под покровом ночи. Но в данном случае жесткая сцепка нам только в ущерб. Уже скоро команды других кораблей нас бы вырезали.

Так что, за неимением возможности заполучить мечту, я бы предпочёл видеть развалившийся турецкий корабль, который ещё к тому же и горел бы. Но нет, у фрегата лишь немного разворотило деревянную обшивку сбоку, куда ударили брандеры.

Так что надежда на уничтожение корабля лишь только взрывом покидала меня, оставляя место для зарождающейся надежды сжечь корабль, с помощью горючей смеси из смолы, масла и нефти. И не один корабль, а все, кто стоит в сцепке

И вот тут, похоже, всё для нас выглядело куда как оптимистичнее.

— Кашин, действуй! — командовал я, начиная второй этап операции.

Двадцать восемь бойцов отправились на другое задание. Благо, что недалеко. Все наши цели были рядом — или в самом порту, или около него. Я же с пятью бойцами пока оставался и смотрел за тем, как разгораются турецкие корабли. Моё укрытие было на чердаке одного из небольших складов, уже наполовину пустого, без чего-либо существенного и ценного. Находиться сейчас внизу было очень опасно.

Будто те тараканы, из многих щелей выбегали вооружённые турки и татары. Хотя, вроде бы, тараканы наоборот — когда включается свет, разбегаются в разные стороны. Значит, это были тараканы наоборот. Или мотыльки, которые на свет слетаются. И так же бестолково ведут себя. Мотыльки ударяются о светильник, а вооруженные люди вообще были в растерянности.

Начался ещё больший хаос, но только уже кровавый. Неорганизованные, не понимающие, что вообще происходит, вооружённые люди почти сразу стали применять меры насилия. Полилась кровь. Можно было бы долго рефлексировать по поводу того, что это мои действия спровоцировали разворачивающуюся кровавую баню. Но на войне, как на войне!

И не я сейчас стреляю и рублю всех тех бедолаг, которые теперь уже и не знают, куда бежать, мечутся, периодически наталкиваясь на турецкие ятаганы или татарские сабли. Это так защитники ведут себя по отношению к тем, оборонять кого должны.

Задачей Кашина было взять под свой контроль наиболее крупный склад вооружения турецкого гарнизона. И, отправляя Ивана на это задание, я был уверен, что он справится. Сейчас же, когда наблюдал в свете, исходящем из горящего корабля происходящее, уверенности во мне прибавлялось.

Вокруг начинался такой беспредел, которому можно было бы приписать лозунг: «Спасайся, кто может!». Только спасения никакого не было. Русские войска должны были увидеть зарево, и наши конные отряды, как и штурмовики, должны были идти на приступ, на самом деле не самой могучей крепости города. Не был готов Гизляр к войне. Ханство не ожидало такой прыти от нас, русских. Надеялись, наверное, что будет что-то вроде походов Василия Голицына, в первый из которых даже до Перекопа русские войска не дошли.

Взять и быстро отплыть подальше от горящего корабля, тем более в условиях жёсткой сцепки, практически невозможно. Тем более, если это парусники. Ситуацию для турок наверняка усугубляло ещё и то, что они явно решили отдохнуть перед утренним выходом в море.

И теперь они, пока окончательно проснутся, пока в бессилии что-либо сделать, будут метаться из стороны в сторону, злейший враг человечества — огонь (он же и ближайший друг людей) сожрёт турецкую эскадру в городе.

— Захватить бы хоть один кораблик, — бурчу под нос, стараясь в подробностях рассмотреть в зрительную трубу происходящее.

Не оставляло чувство упущенных возможностей. Даже один турецкий фрегат в Чёрном море, ставший русским — это было бы величайшим подспорьем для всего русского флота. А ещё я не лишён честолюбия, и было бы приятно, если бы в истории остался тем, кто даст будущему Черноморскому русскому флоту первый фрегат.

Но разум возобладал. И теперь мы жгли турецкий флот. Огонь уже перекинулся на рядом стоящую галеру, дальше — на соседний фрегат. Со стороны моря было не просто светло. Рассмотреть было нелегко, что там происходит — слишком ярко. Но я увидел, что на скамьях галер начались схватки. Нет, это не диверсанты Фролова вступили в бой. Они, как я надеюсь, уже плывут к берегу целыми и невредимыми. Рабы на галерах не захотели ни за грош гореть в огне.

Посмотрев немного левее, я подумал, как бы не было какого-нибудь международного скандала. Недалеко от турецких кораблей стояла ещё и галера венецианцев. Они, насколько мне было известно, решили поступить похожим образом, как и Алексис — скупали за бесценок то, что смогут продать у себя на родине за приличные деньги. Что ж, жажда наживы погубила их, так как венецианцы вспыхнули следующими.

— Бах! Бах! Бах! — вдалеке я смог различить звуки пушечных выстрелов.

Значит, Лесли не подвёл. Он повёл русские войска на город. И теперь остаётся лишь продержаться до прихода своих.

— Уходим! — сказал я, резко поднимаясь и направляясь к лестнице, приставленной к чердаку.

Я уже понял, что турецким боевым кораблям, и не только боевым, не спастись. Огонь охватил четыре судна и спешно перекидывался на другие.

Я скинул тюрбан, который был не то чтобы просто неудобным, а, скорее, ненавистным головным убором. В руке пистолет, ещё два за поясом. Холодного оружия, если не считать спрятанный под халатом немалого размера нож, у меня не было. Слишком много вопросов могло возникнуть у турок и татар, если бы приказчик торговца носил саблю, не говоря уже о шпаге.

— Бах! — выстрелил вперёд немного опережающий меня боец.

— Бах! Бах! Бах! — последовали и другие выстрелы, когда неожиданно на нас выскочила группа из восьми вооружённых, с бешеными глазами, турок.

Четверо врагов были ранены или убиты, оставалось же ещё четверо. А у нас нет холодного оружия. Понимая, что выхватить пистолет не успеваю, резко ухожу в сторону, а там, где я был, со свистом пролетает турецкий ятаган.

— Хух! — на выдохе бью турка в челюсть.

Успеваю расслышать приятный для моих ушей хруст костей врага. Турок заваливается, а я успеваю подхватить у него ятаган. Вот теперь я ещё и с холодным оружием. Тяжёлый, неудобный, или скорее непривычный. Я-то рад был, прежде всего, наличием холодного оружия, хотя уже привык больше колоть, чем рубить. Но уверенности появляется чуть больше.

— Бах! — звучит ещё один пистолетный выстрел, завершающий разгром небольшой турецкой группы.

— Пистолеты зарядить, ятаганы взять! — командую я, но мои пять бойцов и без того уже обчищают турок.

Хотел сделать замечание, что некогда шарить по карманам, но решаю, что две секунды, которые понадобятся для того, чтобы срезать с пояса мешочки с серебром или с золотом, сильно погоды не сделают. А то, что мои бойцы будут богатеть — считаю только положительным аспектом. Смелость и дерзость должны хорошо оплачиваться!

— Вперёд! — командую я.

Жду, когда один боец меня немного опередит, и в таком же порядке, где я — посередине нашего небольшого построения, выдвигаемся в сторону ранее разведанного оружейного склада.

Вокруг светло, словно днём. Выстрелы и взрывы со стороны укреплений города слышны уже более отчётливо. А уже мы дошли до склада.

Останавливаемся, пока не выходя на просматриваемое со скрала пространство. Мало ли, свои же пульнуть могут. И легко. Ибо нечего тут ходить без пароля!

— Гвардия! — громко произношу я пароль.

— Не сдаётся! — последовал ответ.

— Кашин, ко мне! — тут же приказываю я, выбегая из укрытия к своим.

Вокруг самоотверженно работают мои бойцы. Вокруг склада быстро возводятся баррикады. Доски, какие-то тюки с вещами, несколько телег — всё это уже выставлено по периметру.

— Ваше высокоблагородие! — запыхавшись, говорит Кашин.

При этом он не отвлекается, помогает тянуть пушку. Скорее, даже фальконет [малую пушку].

— Вот, командир, — говорит Кашин, с самодовольной улыбкой указывая на пушку. — Таких там пять.

— Сколько фузей на складе? — внутренне радуясь добыче, всё же не отхожу от делового тона.

— На роту будет! — отвечает Иван Кашин.

— Командуй солдатами, чтобы заряжали всё, — командую я.

— Бах! Бах! Бах! — прозвучали пистолетные выстрелы справа.

Я пригнулся и сразу же развернулся в ту сторону. Двое вооружённых татар корчились в предсмертных судорогах.

— Таких здесь немало! Уже с два десятка побили! — говорил, словно бы хвастался, Кашин. — Выскакивают малыми кучками. Мы их стреляем, как зайцев.

— Если у врага найдётся хоть один неглупый офицер, то они скоро придут подрывать этот склад, — сказал я.

— Уже были одни, мы отогнали, — сообщил Кашин.

Прошло пять минут, не больше, но они были такими тягучими, словно прошёл целый час. Зарево в порту становилось ещё более ярким. И даже не было заметно, что на востоке начинает всходить солнце.

Пожар переметнулся в порт, где уже горели несколько построек. Мимо нас все чаще пробегали люди, спасаясь от пожара, который для многих оказывался большей опасностью, чем идущие на штурм города русские войска.

С нашей стороны выстрелы звучали в таких людей только в том случае, если они целенаправленно приближались к нам. Мирные? Гражданские? Да, возможно, среди них больше было тех, кто надеялся не на силу оружия, а уже уповал только на волю Аллаха или Господа Бога. Но и у нас не было центра сбора ни пленных, ни беженцев. У нас был особо охраняемый объект.

— Турецкий отряд на четыре часа, прячется за соседним домом. До полусотни! — выкрикнул один из бойцов, задача которого была следить за обстановкой с крыши большого склада оружия.

— Направь туда пушки! — приказал я Кашину, который с момента моего появления здесь не отходил от меня ни на секунду.

И всё-таки у противника нашлись те люди, которые понимали, что такое честь, не желающие, чтобы оружие досталось русской армии. Ну да я и не считал ни турок, ни татар трусливыми идиотами. Просто мы стали сильнее, неожиданнее, дерзкими.

С криками турки отчаянно рванулись в атаку. Успел заметить, что здесь было ещё не менее двух десятков татар. И не пятьдесят было врагов, а как бы не под сотню.

— Бах! Бах! — выстрелили две пушки, и железные шарики, скорее всего, французской выделки, полетели в сторону напирающего неприятеля.

Первые ряды бегущих толпой турок снесло, словно косой.

— Бах! Бах! Бах! Бах! — тут же начали разряжать французские и турецкие ружья мои бойцы.

Но турки с татарами бежали. Они лишь ненадолго замедлялись, чтобы не споткнуться о тела своих товарищей. Наверняка понимали — всё, теперь им деваться некуда. А зверь, загнанный в угол, чаще всего кидается вперёд.

— Бах! Бах! Бах! — уже в ход пошли пистолеты моих бойцов.

И вот один турок взлетает на наши наспех сооружённые баррикады. Ловко забирается на них.

— Бах! — разряжаю и я свой пистолет.

Попадаю турку в ногу, и он кубарем летит с верха перевёрнутой телеги. Но на спину ему уже полезли другие враги.

Пистолетные выстрелы звучат, стреляют и ружья. Единицы противника падают с наших баррикад, так и не спустившись вниз. Единицы… Другие же уже внизу, вперёд — с клинками.

— В штыки! — командую я.

Стоящий рядом плутонг солдат делает слаженный залп и быстрым шагом направляется к прорвавшемуся противнику. Я иду рядом, уже со шпагой. Нашёл на складе и такое оружие.

Звук ударяющегося металла предвещает начало рукопашной схватки. Это самое сложное и жестокое, что случается на войне. На меня, видимо определив, что я офицер, устремляются сразу два турка. Вынужденно делаю три шага назад, разрывая дистанцию. Один из турков вырывается вперёд. Он заносит для удара свой ятаган, но я успеваю провести атаку. Делаю выпад, чуть ли не сажусь в шпагат, но достаю парня и прокалываю живот одному из своих противников. Молодого парня, с выпученными от боли глазами, отталкивает в сторону его же сослуживец.

Второй уже сбоку. Ничего не успеваю, кроме как опрокинуться на землю и перекрутиться в сторону. Турецкий ятаган рассекает пространство, где только что был я. Турок на мгновение теряет ориентацию. Я использую это время для того, чтобы достать последний оставшийся заряженный пистолет.

— Бах! — стреляю, не целясь.

Успеваю удивиться, что попал прямо в голову. Враг заваливается на спину, а меня обходит ещё один плутонг бойцов, устремляющихся в штыковую атаку. Слышу выстрелы, доносящиеся где-то за остатками турок. Не верю, что такое может быть, но рациональное мышление подсказывает, что к нам пришли на помощь.

— Бах! Бах! Бах! — стреляют мои бойцы.

— Ба-бах! — отправляет в полёт картечь ещё одна пушка.

И тут турки дрогнули. Их оставалось вряд ли больше трёх десятков. И они врассыпную побежали прочь.

— Гвардия! — услышал я крик голоса Фролова.

— Не сдаётся! — почти в унисон ответили многие русские гвардейцы.

От автора:

Новинка от Гурова и Старого!

1682 г. Вокруг произвол и беззаконие. Стрелецкий бунт? Не можешь предотвратить — возглавь! Но на своих условиях. Лично воспитаю Петра — или погибну снова

https://author.today/reader/475541/4451330

Глава 8

Вся политика заключается в трех словах: обстоятельства, предположение, случайность… Нужно быть очень твердой в своих решениях, ибо лишь слабоумные нерешительны!

Екатерина II

Петербург

2 июня 1735 года

— А чего ты меня так, Андрей Иванович? Подобрался я к тебе, истинному изменщику? — отхаркиваясь кровью, говорил, висящий на дыбе, Волынский. — Разве же что дурного сделал тебе. А мог бы… Да смолчал, не выдал и тебя и пасынка твоего.

Глава Тайной канцелярии Андрей Иванович Ушаков не отвечал, даже не смотрел на Волынского. В какой-то степени Ушакову было жалко этого человека. Ведь бывший министр сейчас в пыточной, скорее, даже не потому, что замыслил измену государыне. Он здесь, скорее, с той целью, чтобы Ушаков не терял своего положения при дворе. Но лес рубят — щепки летят. Вот такой «щепкой» сейчас и стал Артемий Петрович Волынский.

Была также и другая причина, почему уже бывший статс-министр Волынский теперь тут, в пыточной. Ушаков уже знал, что его пасынок искал встречи с Волынским, стремясь после убийства Лестока и Разумовского оживить круг заговорщиков, концентрирующихся около Елизаветы Петровны. Так что в следственных мероприятиях по делу измены Волынского мог произойти казус, когда следствие вполне вероятно могло выйти на того, кто это следствие ведёт.

Ушаков демонстративно взял графин, налил себе воды и, будто бы нехотя, выпил. Волынский сглотнул вязкую, смешанную с кровью, слюну. Ему давали воды ровно столько, чтобы он преждевременно не помер от обезвоживания. Но не более. И жажда была существенным дополнением к пыткам.

Впрочем, Артемия Петровича не так чтобы и пытали. Дыба только что. А в остальном пугали, морально уничтожали. Ну и ударить по лицу пару раз не забыли, чтобы Волынский почувствовал солоноватый вкус крови и проникся ситуацией еще больше. Тут, в застенках Тайной канцелярии толк в том, как сломать человека, знали.

— Артемий Петрович, я служу государыне, я служу Отечеству нашему верой и правдой по мере сил. Не я желал стать канцлером при Елизавете. Да править Россией замест несмышлёной златовласки. Ты подпиши быстрее бумаги… Облегчи душу свою, — как будто бы на самом деле сопереживал Волынскому, говорил Андрей Иванович.

— Слово и дело прошу! — выкрикнул бывший министр. — Слово и дело!

В какой-то момент от подобных слов даже Ушаков вздрогнул. Понятно же, что, если начнёт Волынский говорить… Ушаков до конца так и не знал, что Артемий Петрович может сказать. Но проверять уровень знаний и осведомлённости арестованного Ушаков не собирался.

— Ты почитай хоть, что там написано, — стараясь не растерять самообладание, говорил Ушаков. — Ну будет кто оболган. Так ты же прощен. Ссылка в Сибирь, губернатором станешь Сибири. Да и живи себе там, воруй, но и в казну присылай серебро.

— Ты отпустил бы меня, Андрей Иванович, служить тебе буду, аки пёс хозяину. Ничего дурного так и не сделал. Перекрути дело моё снову на то, якобы бы ты сам просил меня испытать на верность государыне Елизавете Петровне, — молил Ушакова Волынский. — Ты же можешь… А хочешь полмиллиона дам?

Глаза Ушакова округлились. Нет, он знал, что Волынский воровал и в Астрахани, где на рыбе и соли с икрой, а так же на торговле с Персией, можно сделать много денег. Потом воровал и в Казанской губернии. Она вполне богатая, есть чем поживиться. И через нее идет пушнина на Запад. Но полмиллиона? И ведь, шельмец этот Волынский, явно не последнее отдать собирается.

— Не купишь ты меня, Артемий, — не совсем уверенно сказал Ушаков, но подумал и добавил: — Точно не купишь. А предложишь еще раз мзду, так железом пытать сам стану.

Андрей Иванович встал с неудобного табурета, подошёл к столу, на котором были разложены пыточные инструменты, посмотрел на ярко-красные угли, в которых раскалялись щипцы.

Настолько пытать Волынского Ушаков не хотел. Такая обстановка со множеством предметов для пыток была вызвана, скорее, намерением запугать Артемия Петровича. Даже у главы Тайной канцелярии, пусть и намного глубже, чем у других людей, но существовали и совесть, и даже милосердие. Своеобразные, не без этого.

— Подпиши, Артемий Петрович, не думаешь же ты, что я стану покрывать тебя без какого твоего признания? А что, если ты, как только из пыточной выпущу, побежишь к государыне жаловаться на меня? А залогом, что ты этого не сделаешь, будут подписанные тобой бумаги, — вполне резонно и логично говорил Андрей Иванович Ушаков.

Волынский задумался. Всё вроде бы правильно говорит Ушаков, но почему же тогда внутри Артемия Петровича ещё больше усиливается страх? Может, потому, что теперь Волынскому, действительно, придётся служить Ушакову? И уже не приходится говорить о том, чтобы бывший министр, столь честолюбивый и даже самовлюблённый, играл собственную политическую партию. Но ведь лучше так, чем и вовсе сгинуть. Особенно, если начнут пытать вон теми раскалёнными докрасна щипцами.

Да и надежда была, что после удастся отдалиться от Ушакова. Или получится самого Ушакова удалить… Из жизни. Главное — выйти от сюда.

— Согласен, — сказал Волынский, вновь сплёвывая кровавую слюну. — Все подпишу.

— Развяжите его, да усадите. Попить дайте, да курицу варёную с кашей принесите! — даже где-то угодливо распоряжался Ушаков. — Но… позже, когда подпишет.

Очень важно было, чтобы Волынский подписал именно те показания, которые ему подсунул Ушаков. Прикидывая многие расклады, Андрей Иванович пришёл к выводу, что у него есть все шансы возглавить любой государственный переворот в Российской империи. Если только он понадобится. Пока все же правление Анны Иоанновны главу Тайной канцелярии вполне устраивало.

Ведь получалось так, что теперь Ушаков всерьёз возвышается над всеми возможными заговорщиками. У него под колпаком будут Еропкин, там же, в этой банде был и Василий Татищев, Андрей Федорович Хрущев… Впрочем, и все те, кто еще был связан с Волынским. А это очень немалое число вполне себе видных людей. Мало того, ниточки, пусть пока и косвенные, но ведут и в сторону ещё одного кабинет-министра — князя Черкасского.

И в одной бумаге, якобы признательной от Волынского, князь Черкасский указывается, как заговорщик. Ушаков решил попробовать этого министра приручить. Тоже пригодиться может в будущих делах.

Можно присовокупить к этой банде разбойников молодое, но вполне энергичное окружение Елизаветы Петровны. Те же братья Шуваловы в последнее время весьма удачно ведут дела в Петербурге и уже считаются далеко небедными людьми. А деньги — это тот ресурс, который, порой, делает невозможное возможным.

Ушакову ли не знать, как деньги могут перевернуть политическую ситуацию в стране. Когда-то именно он, а не Меншиков возвёл на престол немку, прачку, кабацкую подстилку — императрицу Екатерину. А ведь всего-то Андрей Иванович занёс тридцать тысяч рублей гвардейцам. А если занести им пятьдесят или сто тысяч? Золото делает людей алчными, а многих при этом забывчивыми, и чаще всего забывается именно долг службы.

— Но с князем Черкасским я не якшался! — читая якобы собственные признания, возмутился Волынский.

Андрей Иванович Ушаков лично взял щипцы и вернул их во всё ещё раскалённые угли. Намёк был предельно понятным. Но Ушаков хотел ещё добить Волынского и словами.

— Ты — пёс мой, а псы у хозяев не спрашивают, токмо лишь слушают и исполняют, — зло сказал Ушаков, метнув звериный взгляд, от которого Волынский съёжился. — Не подпишешь, два дня пытать станут, опосля помрешь, как пес.

Артемий Петрович больше не задавал ни одного вопроса. Лишь только иногда, читая бумаги, останавливался, тяжело вздыхал и вновь приступал к чтению. Многие были в списках. Кто по делу, как тот же Ревельский генерал-губернатор Платон Иванович Мусин-Пушкин. Иных Волынский никогда и не подозревал, что могут быть заговорщиками.

Получается, что на тех, аж восьми листах, Волынский обвинял в измене не только кто на самом деле более или менее был причастен к ещё до конца не сформированному заговору. Там фигурировали и многие другие фамилии. И Волынский понимал почему. Если даже половину из всех людей по списку запугать, сделать своими, заставить поступать по воле Ушакова… Глава Тайной канцелярии приобретал тогда необычайную власть.

Артемий Петрович прекрасно понимал, что его руками сейчас Ушаков пытается создать для самого себя прочную базу обвинения любых чиновников, которые не согласились бы сотрудничать с главой Тайной канцелярии. Но то и дело Волынский поглядывал в сторону вновь раскалённых щипцов.

Не то, чтобы Артемий Петрович был последним трусом. Он, конечно же, боялся, как и любой нормальный человек. Однако такая злая слава шла про пыточную Ушакова, что Волынский не сомневался — здесь замучить могут любого. А весь набор инструментов и различных предметов недвусмысленно намекал на то, что и сам Ушаков — мастер пыток, и те двое катов, служащих при пыточной, ещё большие профессионалы в этом грязном ремесле.

— И что дальше будет, ты меня отпустишь, Андрей Иванович? — спросил Волынский, когда все бумаги были прочитаны и подписаны.

— Отпущу, Артемий Петрович, как есть отпущу, — аккуратно собирая документы, ответил Ушаков.

Теперь у него какой-никакой, но был компромат на немалое количество людей. В том числе там фигурировал и один небезызвестный гвардеец.

Александру Лукичу Норову также «посчастливилось» оказаться в списке предателей. И даже на отдельном листе, что, по мнению Ушакова, уже делало немало чести секунд-майору.

Андрей Иванович Ушаков здраво рассуждал, что бить по той политической группировке, которая может формироваться вокруг Анны Леопольдовны и возглавляться герцогом Бироном, напрямую нельзя. В борьбе против основных своих политических соперников использовать дубину глупо. И Ушаков, как он надеялся, в союзе с Остерманом, собирался колоть своих противников иглами.

Да, это процесс долгий. Игла, если ею только не уколоть в шейную жилу, вряд ли убьёт человека. Но вот когда таких игл будет много… Там можно чуть ослабить позиции Бирона, тут подложить ему проблемку. Где-то оговорить, или слухи распространить. Нужны только исполнители для такой работы. И теперь у Андрея Ивановича они есть.

Что касается секунд-майора и вроде бы возлюбленного самой Анны Леопольдовны, то Ушаков считал Норова уже практически полноценным своим соперником. Почему всего лишь секунд-майор, да ещё столь молодой, был серьёзной политической фигурой? Даже не потому, что его может что-то связывать с будущей матерью будущего наследника престола, с Анной Леопольдовной. Ответ Ушакова был прост — Норов способен на быстрые и жёсткие операции.

Там, где герцог будет долго думать, что и как правильно сказать императрице, чтобы выгадать собственную позицию, Норов может просто стрелять в неугодных. И вообще, когда в политические игры начинают играть такие активные и решительные люди, даже невзирая на их молодой возраст, опытным политическим аксакалам сложно прогнозировать развитие ситуации. Да и неплохо, если бы Норов проникся признательными показаниями Волынского, испугался последствий и стал больше сотрудничать с Ушаковым.

Хотя была и другая причина, по которой Ушаков взъелся на гвардейцы. Андрей Иванович в какой-то момент уже считал, что Александр Лукич Норов — его человек. А тут выходило, что Ушаков не то что Норова не контролирует, так и вовсе не понимает, к кому в итоге может примкнет этот набирающий популярность в гвардии офицер.

Андрей Иванович подошёл к двери, малозаметно кивнул одному из палачей и вышел.

Уже закрывая дверь Ушаков услышал предсмертный крик Волынского. Но глава Тайной канцелярии даже не обернулся. ОН утвердительно кивнул сам себе головой и направился по своим дальнейшим делам.

Андрей Иванович шёл и думал, что государыня будет недовольна тем, что Волынский умер на дыбе. Но чего только не случается во время следственных мероприятий! Да и три из восьми подписанных бывшим министром листов должны были разгневать государыню настолько, что она не будет горевать по смерти своего нерадивого чиновника.

Императрицу, по расчётам Ушакова, должны разгневать даже не те признания Волынского, которые касаются его измены. И даже не то, что Артемий Петрович подписал признание о казнокрадстве в огромных размерах.

Были и другие признания, которые за живое зацепят государыню. Это и в том, что Волынский всякими похабными словами обзывал русскую самодержицу, особенно отмечая скудоумие Анны Иоанновны. Но, Артемий Петрович подписался и под словами, где государыню бывший министр обвиняет в колдовстве, в порочном блуде. Указывает, что такая уродина, как русская государыня, только лишь волшбой привораживает герцога Бирона.

Но прямо сейчас нести эти документы к императрице Андрей Иванович не спешил. Государыня купалась в радости своих подданных, что не померла, что, якобы ей стало лучше, кризис миновал. Чуть позже предстоит расстроить императрицу.

А пока…

Карета главы Тайного приказа ехала через центральные улицы все больше разрастающегося Петербурга. Копыта четверки лошадей стучали по мощенным булыжникам своими подковами, колеса то и дело заставляли карету подпрыгивать. Но мягкая подушка под седалищем делала поездку вполне комфортной. Да и ничего сегодня не должно испортить настроение Андрею Ивановичу.

Экипаж остановился. Ушаков вышел из кареты, направился в ту половину дома, которую арендовал саксонский посол Мориц Линар.

Андрей Иванович негодовал от того, как опозорил себя саксонец. Ведь огромные планы были у главы Тайной канцелярии на плотное сотрудничество с иностранными державами. Но саксонец оказывался нужен не столько Ушакову, сколько его союзнику. Нужно было закреплять такой союз двух могущественных чиновников империи. Вот этим и собирался заняться Ушаков.

Так уже повелось, что даже во внутренних делах Российской империи нужно оглядываться на мнение европейских держав. Прежде всего, на то, что могут сказать в Австрии, когда узнают о смене власти в России. Если не будет признания новой власти иными державами, то могут быть забыты все союзы и договоры. Тогда и войны начнутся и другие проблемы в политике. Но не только это привело Андрея Ивановича в дом к саксонскому послу.

— Господин Ушаков, вы вот так, среди белого дня, приехали ко мне? Как это в русской традиции… отобъедайтье! — на немецком языке, при этом коверкая русские слова, Ушакова встречал Мориц Линар.

Андрей Иванович молчал, не скрывая своего гнева. Он строго, как учитель на нерадивого ученика, смотрел на саксонского посла.

— Ах, вы по поводу случая в ресторации? — догадался саксонец. — Так пустое! С кем не бывает. Девицы в моей постели? Ну все же грешны!

— Пустое? — на немецком языке отвечал Ушаков. — Вот вам мой совет! Под любым предлогом лишь только пришлите поздравительное письмо государыне о её выздоровлении, уезжайте в Саксонию, в Вену, или в Варшаву. Или вы отъедете туда с позором.

Мориц Линар, как стоял возле стула в гостиной, так и рухнул на неустойчивый предмет мебели. И чуть было и вовсе не завалился на пол.

Ушакову в какой-то момент даже стало жалко саксонца. Вот Волынского буквально час назад так не жалел, как этого, вдруг потерявшего все жизненные силы, немца. Дурак Линар. Проиграл все свои партии в чистую.

— Но я не знаю, как так получилось. Что такого, что я был в ресторации? Многие туда ходят. И девицы продажные там есть… — недоумённо бормотал Линар, когда Ушаков, являя собой хозяина положения, удобно размещался на кресле.

— Мой друг, вы же должны понимать, что одно дело, когда, пусть многие но тайно посещают легкодоступных девиц. Я сам знаю о тех господах, что стремятся развлечься в ресторациях. Но о них мне становится известно не из публичного пространства, не с улиц Петербурга. А еще они не избивают девиц. Вы же, немец, и уже поэтому за ту дрянную девку, которую вы сперва… — Ушаков замялся, выдумывая приличные формулировки. — … помяли, а после били. За нее многие могут заступиться.

— Не бил я никого. И вообще это какое-то недоразумение, меня подставили, — спешил оправдаться саксонец.

Но Ушаков в подобных словах видел только лишь слабость и трусость.

На самом деле, вопрос с девицами пришёлся куда как кстати и самому Ушакову, и в целом политике Российской империи. Андрей Иванович тоже, было дело, подумал, что Линара подставили. Но всё выглядело вполне логичным.

Ему отказала жена Норова… Вот и причина, почему нужно было это поражение покрыть сомнительными связями с другими женщинами. Отсюда, скорее всего, и агрессия.

Между прочим, жена Норова встречалась с Линаром тайно. И уже сам факт встречи был весьма интересен Ушакову. Он подумал над тем, как можно было бы использовать это. Может быть, припугнуть даже Юлиану Менгден и шантажировать её, чтобы она шпионила за своим мужем? Но это после… если ещё Норов вернётся с войны.

Историю с Линаром можно было и не раздувать, если бы политическая обстановка складывалась в пользу саксонца. А Линар не только был послом Саксонии, но докладывал и польскому королю, за отдельную плату шпионил и для австрийского императора.

Так вот, опала и жёсткая критика поведения саксонского посла должны были стать сигналом и для Речи Посполитой, и для Австрии. Что они ведут неправильную политику в отношении России.

— Понимаете, мой друг, Россия вступает в войну с Крымским ханством, а через него и с Османской империей. Моя государыня много сил положила для того, чтобы ваш сюзерен стал польским королём. Август нынче и курфюрст Саксонии и король Речи Посполитой. И для меня не тайна, что вы шпионите и для австрийцев, — Ушаков взял паузу, осмотрел помещение на наличие слуг, которых рядом не оказалось, встал и сам налил себе вина. — Знаете ли, с самого утра день не задался… Слабые люди нынче пошли. И неделю на дыбе выдержать не могут, так и норовят помереть.

Линар невольно сглотнул поступивший к горлу комок. Эти слова он расценил как намёк. Ведь если раздуть информацию о том, что Мориц Линар является австрийским шпионом, то русская императрица может приказать пытать Линара. А польский король, чтобы не потерять поддержку России, закроет на это глаза.

— Да не ужасайтесь вы так! Сделайте, как я сказал, а после отправляйтесь в Варшаву или в Вену. Россия крайне недовольна тем, что наши союзники ничем не помогают и ничего не предпринимают в начавшейся войне, — допив рейнское вино, Ушаков поднялся, направился к выходу, остановился у самой двери, развернулся. — С вами свяжутся. Теперь всё, что вы узнаете при дворах польского короля или австрийского императора, всё это я должен знать. И быстрее уезжайте. Помните мою доброту и предупреждение.

Довольный собой, Ушаков сел в экипаж, приказал ехать домой, облокотился о внутреннюю обшивку своей кареты. Он выполнил просьбу своего союзника Андрея Ивановича Остермана.

Внешняя политика Ушакова волновала, но значительно меньше, чем внутренние дела Российской империи. А вот Остерману, который только что был в зените славы после проведённой конференции в Данциге, предстояло испытать недовольство государыни.

Там, на конференции, пусть и без подписанных дополнительных протоколов, но и австрийцы, и нынешний польский король обещали помощь России в её войне с Османской империей. Польша, конечно, крайне ограниченным контингентом своих войск, во многом — припасами. А вот Австрия заверяла министра иностранных дел Российской империи Остермана, что непременно выступит против Османской империи.

Но пока даже не было и видимости подготовки Австрии к войне. Вот Остерман в рамках союза с Ушаковым и попросил главу Тайной канцелярии посодействовать хоть как-нибудь с этим вопросом.

Ушакову сейчас было важно, чтобы Остерман после смерти Левенвольде не затерялся в политических верхах России. Так что помогал по мере своих сил.

Глава 9

Самопожертвование дает нам возможность жертвовать другими без угрызений совести.

Джордж Бернард Шоу

Гизляр

2 июня 1735 года

Город Гизляр был взят. В той неразберихе и суете, которая началась после развернувшихся событий в порту, защитники города оказались неорганизованными. И русская армия встречала лишь разрозненные очаги сопротивления, пусть и весьма упорные, но бессмысленные. Не столько турки защищали город, как татары. Они закрывались, будто бы брали пример с моей группы, баррикадировались, отстреливались когда из луков, иногда из огнестрельного оружия.

Но стоило подвести пушку к такому укрытию, или дополнительные силы, как здания разбирали в щепки, или брали штурмом. Так что ещё до полудня кое-где звучали выстрелы, а после всё стихло.

Мы выстояли, склад остался за нами. Когда штурмовые отряды русской армии оказались в городе, местным уже не было никакого дела до склада. Так что сейчас мои интенданты по описи передают имущество армии. Добрый я. У генерал-майора Лесли просто нет таких денег, чтобы купить военное имущество, сохранить и оборонить которое мне удалось.

Я стоял в порту, дышал через смоченную в воде повязку, оценивая последствия наших ночных диверсий. Здесь уже можно было находится без маски, но недолго. Учитывая то, что за утро успел надышаться угарным газом, старался дальше беречься.

Если ещё пару часов назад у меня было острое желание, чтобы все турецкие корабли были сожжены дотла, то теперь, когда уже всё решено и город наш, хотелось бы увидеть, что какой-то из кораблей можно было бы в ближайшее время восстановить и поставить в строй.

И такой корабль был, наверное… Об этом можно судить только корабелам или же опытным морским офицерам. По мне, так из трех погорелых кораблей один собрать можно было бы. Наверняка, знающие люди посмеются с моих слов. Но точно еще что-то с турецких фрегатов, да и с боевых галер, взять можно.

Один фрегат всё-таки расцепился во время ночного боя, и то ли волнами его отнесло чуть в сторону, то ли каким-то провидением, но сейчас корабль, частично пострадавший от пожара, дрейфовал в стороне. На нём уже были бойцы моего батальона — первые прорвавшиеся во время штурма города к порту. Так что я думал, что, если частично заменить мачты, сменить обгоревшие участки корпуса, то фрегат можно было бы использовать… Ну, если ещё найти парусину.

Как бы сейчас не помешало прибытие Донской флотилии! Но у меня всё больше складывалось ощущение, что высшее командование, тот же самый Миних, не верили в успех военной кампании этого года. Будто было принято решение произвести разведку боем, а уже после, с учётом проб и ошибок, на следующий год организовать полноценное наступление на Крымское ханство.

Потому как без хоть какого флота, невозможно полноценно действовать в Крыму. И я точно знал, что ряд морских офицеров были отправлены на Дон. Планировалось использовать флот. На Азов атака должна была быть… Все как-то так… Недоработано. Но свои задачи я решаю, может даже более успешно, чем это ожидалось командованием.

— Отчего пригорюнились, Александр Лукич? — голосом, из интонации которого сочилась радость или даже счастье, спросил меня генерал-майор Юрий Фёдорович Лесли.

— Вопрос не праздный, господин генерал-майор: что дальше делать? — с досадой и тоном, противоречащим всеобщей радости и веселью, ответил я. — Где флот?

— Так выдвинулся уже фельдмаршал Миних. И силища с ним может и поболе нашей будет! — воодушевлённо говорил генерал-майор, явно не понимая моего настроения. — Вот разобьет он хана Каплан Герая, все проще станет.

— Вы не обращайте внимания, это во мне говорит усталость. Но, и сожаление от упущенных возможностей, — сказал я, указывая рукой в сторону от порта. — Если вы не против, пойдёмте, господин генерал-майор, отсюда. Можем надышаться угарным дымом так, что и отравимся. Помереть не помрем, но голова болеть будет.

Мы пошли в сторону северных ворот, а следом за нами двинулись сразу четыре десятка бойцов. Уж не знаю, подражал ли мне Лесли, или сам дошёл до такого решения, но теперь генерал-майор имел в своём распоряжении личную охрану.

Оно и правильно. Город, конечно, захвачен. Но никто не может быть застрахован от того, чтобы какой-то фанатик не выскочил из-за угла и не разрядил свой пистолет. А если вокруг будет охрана, то фанатика либо изловят, либо телохранитель примет пулю на себя. Но на то и есть работа телохранителя.

— То, что вы сделали, Александр Лукич, достойно всяческих наград, похвалы и даже нового чина, — когда мы уже немного отошли от порта, сказал Лесли.

— Вы, верно, преувеличиваете, господин генерал-майор, — скромно ответил я, хотя прекрасно понимал, что сделанное моим отрядом без всяких «возможно» справедливо считать героическим поступком.

Пусть корабли мы просто пожгли… хотя — что значит «пусть»? Мы выбили у Османской империи сразу три фрегата и шесть боевых галер. А это стоит очень многого. Резко уменьшили возможности врага снабжать морем какую-нибудь прибрежную крепость. Значит, будет толк в осаде.

Если к этому присовокупить ещё то, что мы не дали взорвать огромный склад с боеприпасами и различным воинским снаряжением, то и вовсе… Мне, как главному бенефициару такого подвига, было бы неплохо даровать ещё какое-нибудь поместье на тысячу душ. Но это так… Мечты. Да и разобраться было бы неплохо с тем поместьем, что досталось в приданное.

Сейчас, уставший несколько от войны, я с превеликим удовольствием провел бы остаток лета в поместье. Планов по организации сельского хозяйства громадье. Хоть бы что-то внедрить. Там, кстати, должны были привезти из Голландии картошку и другие семена. Разобраться бы, да не допустить, чтобы семена либо пропали, либо всю картошку съели.

А за склад я рассчитывал хоть что-то взять в серебре, пусть и по очень бросовым ценам. Буду еще разговаривать с Лесли. Пусть неофициально даст моему отряду… ну, например, разграбить дворец хана в Бахчисарае. Это и могло быть платой.

В том складе были не только ядра или картечь, пять пушек… Там было, на мой взгляд, ещё более важное — сапоги, одеяла, палатки. Ну а из оружия для моего батальона важнейшим было заполучить почти пять сотен пистолетов, а также сотню штуцеров австрийской и французской выделки. Карабины, купленные турками у той же Франции и частью хранимые на складе, так же пришлись в пору.

— Боюсь я, Юрий Фёдорович, что нам придётся оставлять этот город, и в лучшем случае закрепляться на Перекопе с большим количеством войск, выстраивая новые оборонительные сооружения и дома под казармы. Иначе стоит вообще уходить из Крыма, — сказал я, а генерал-майор остановился, недоверчиво посмотрел на меня.

— От вас ли я такое слышу? — недоумённо спросил Лесли. — А как же разорить Крым? Выжечь это гнездо людоловов, что боле чем миллион русских людей увели в рабство.?

— Очаков, Керчь, другие турецкие крепости сейчас сильно укрепляются. Мы не можем помешать снабжать эти османские твердыни. У нас осадных орудий, почитай, что и нет: семь мортир, три осадные пушки, которые оставили в Перекопе. Если будем брать крепости силами лишь только солдат — положим лучших своих воинов, — я улыбнулся. — Не думайте, что я упал духом. Я лишь думаю о том, что пока мы не разобьём турецкое войско, а также крымского хана, мы не можем рассчитывать взять Крым полностью в свои руки. А если выиграем битвы, то найдутся те крымские беи, что сами попросятся под руку нашей всемилостивейшей государыни.

— Военный совет состоится сегодня вечером, а пока придумайте, Александр Лукич, как в присутствии иных офицеров проявлять не упадок духа, а решимость и напор, — сказал генерал-майор и, будто бы вспомнив о неотложных делах, покинул меня.

Не того от меня ждал Юрий Федорович Лесли. Наверняка пришёл, чтобы получить новую порцию оптимизма, какой-то исключительно гениальный план. А тут предлагаю не развивать успех, а подумать о том, чтобы закрепить нынешний результат.

Вот только если получится оборонить Перекоп и не пустить в Крым ни хана, ни турецкого султана, то десантною операцию турки не смогут организовать такого масштаба, чтобы ударить по Перекопу с тыла. Да и тыл укреплять нужно. Припасов собрать можно очень много, на тысяч двадцать солдат. Оружия более чем хватает. Так что, я не считал идею закрепляться на Перекопе, начиная масштабные строительные работы там, упадничеством.

Возможно, я что-то такое и придумаю. Ведь есть ещё один козырь в рукаве — мой дед. Ну и посмотрим, на какой ход еще способны татары и турки в Крыму.

Но все размышления о тактике и стратегии нужно делать явно на отдохнувшую голову, и когда пройдёт эти головокружение и тошнота. Всё-таки какое-то отравление угарным газом я получил.

Я шёл в один из домов города, который ещё раньше выбрал в качестве своей резиденции штаба. Не терпелось переодеться в мундир секунд-майора Измайловского полка, а также хоть немного отдохнуть.

Вокруг царила радость, веселились люди, говорящие на русском языке. И полнейшее уныние, осторожная надежда в глазах у тех людей, которые русского языка не знали.

— Господин капитан, нужно хорошенько полазить по кораблям, — обращался я к Саватьеву. — Направьте тех солдат, кто не был ночью в порту. И пусть смоченные тряпки на лица завяжут.

— Будет сделано, господин секунд-майор, — отчеканил Саватьев, направляясь давать нужные указания.

Ни один фрегат полностью не затонул. Частично — у кого нос, у кого корма обгоревшие — выступали из воды. Да, сейчас там не продохнуть, кораблики ещё дымятся, та их часть, которая выступает из воды. Но я видел, какие тяжёлые сундуки тащили некоторые жители города. Именно на фрегатах собирались удирать наиболее обеспеченные турки и татары.

Ну а мне, всему моему батальону, никак не повредит заполучить золото или серебро. Пускай солдаты и офицеры набивают свои карманы драгоценными металлами.

А по прибытии в Петербург у меня будет для многих не одно коммерческое предложение. Пусть ищут управляющих, своих коммерческих представителей. Но по мне, если эти люди, готовые за свою Отчизну умирать, будут становиться элитой, ну или, пусть, людьми среднего звена, то всё будет правильно.

Ну и еще одна сторона медали, когда благодаря моему командованию люди будут богатеть. Они станут держаться за меня. Иные будут искать во мне покровителя. Мало ли… Может еще когда-нибудь мне придется сказать свое слово в толпе гвардейцев, желающих совершить очередной государственный переворот.

А может, плюнуть на осторожность? Предложить на военном совете лихой и быстрый поход на Бахчисарай? Вот где должно быть настоящее богатство, собранное в том числе через русскую кровь… Подумаю об этом.

* * *

В четырехдневном переходе до Перекопа, восточнее Днепра

4 июня 1735 года

— Бах-бах! — разряжали свои ружья солдаты Первого Самарского пехотного полка.

Крымская конница наседала. Отважные татарские воины, злясь в бессилии прорвать систему пехотных русских каре, нагайками нахлёстывали своих лошадей. Животные не хотели устремляться на сверкающие на солнце штыки русских солдат. Однако, при выборе: получить ли новую порцию боли от жаждущего идти вперёд хозяина, или всё-таки ударить в грудь русским пехотинцам, чаще животные выбирали подчиниться воле наездника. Татары знали толк в деле выучки своих коней.

— Вторая линия, пли! — командовал капитан Платон Иванович Свечников. — Первая линии плотнее! Штыки выше! Стоять! 0

Солдаты, стоящие в правой грани практически правильного прямоугольника, квадрата, разрядили свои ружья. Ближайших татарских конных смело залпом русских солдат. Небольшое замешательство в татарской лавине — и вперёд выскочили другие ханские воины.

«Не успеваем!» — пронеслось в голове капитана.

Он, восседая в седле, чтобы видеть всю картину боя, бросил взгляд на командира батальона. Секунд-майор Шаров все еще на носилках лежал недвижим.

Свечников приподнялся в стременах, оглядывая диспозицию. К нему на помощь уже спешили две «коробочки» русских каре. Ну как спешили? На бег солдат не переведёшь, так как моментально растеряется строй. И даже быстро идти в таких условиях невозможно. Так что союзники как могли, так и спешили. А вот Свечникову, заменившему раненого секунд-майора на посту командующего батальоном, нужно было принимать решение.

Все прекрасно понимали: если татары подойдут слишком близко, то они сомнут каре. Татарские лучники практически безнаказанно смогут пустить свои стрелы, если русские воины не будут успевать перезаряжать оружие. И тогда стрелы и напор татар разрушат целостность построений русского каре. И как только обнаруживается хотя бы одна брешь, туда моментально ворвутся орды татарских воинов.

— Косой разворот! — принял решение Свечников. — Всем косой разворот. Первая рота на острие слева!

Любое перестроение в ходе боя чревато серьёзными последствиями. Достаточно одному десятку солдат плохо сделать свой манёвр… Ну, а делать такой сложный манёвр, как стать «ребром» — опасно.

Платон Свечников метался внутри каре на своём скакуне, поимённо называя сержантов, фурьеров, каптенармусов, подопечные которых начинали выбиваться из построения. Если бы не феноменально отличная память у капитана, если бы он досконально не изучил практически каждого солдата и унтер-офицера батальона, в котором всего лишь ещё пятнадцать минут назад командовал первой ротой, навести порядок было бы намного сложнее.

— Первая линия! Пистоли, пали! — выкрикнул Свечников, когда ещё манёвр до конца не закончился, но татарские всадники были уже менее, чем в тридцати шагах.

В батальоне пистолеты были далеко не у каждого. Если сержанты имели при себе это оружие, то у каптенармусов или фурьеров пистолет был у каждого третьего. Но даже эти выстрелы немножечко замедлили противника.

— Вжь-ю! — возле правого уха капитана просвистела стрела.

Нет, не «возле» кончик уха капитана был срезан. Но он не обращал внимание, как теплая внутренняя алая жидкость стала стекать по шее.

Да, татары настолько близко, что теперь умудряются прицельно стрелять. И они понимают, откуда исходит главная угроза: видят русского офицера, который внутри каре гарцует на лошади и энергично отдаёт множество приказов своим подчинённым.

— Бах-бах-бах! — начали разряжать свои ружья солдаты, которые до этого практически стояли без дела.

Теперь стреляли сразу две грани каре. И пусть сам строй пока ещё не был плотным, и унтер-офицеры, используя в том числе бранные слова или даже подзатыльники, выравнивали солдат, но огневая мощь батальонного каре капитана Свечникова увеличилась вдвое.

Татарская конница напирала, но теперь хватало огня, чтобы сдерживать порыв неприятеля, не давая тому приблизиться ближе чем на тридцать шагов.

— Быстрее перезаряжаться надо! — подгонял своих бойцов капитан.

Раненый, бывший ещё минуту назад без сознания секунд-майор Шаров, было дело уже хотел принять командование на себя. Иван Миронович Шаров был человеком умным и не слишком честолюбивым, чтобы сейчас, в самый жаркий момент схватки, отменять какие-либо приказы капитана Свечникова. Так что секунд-майор Шаров был лишь сторонним наблюдателем, готовым в любой момент взять командование на себя. Но только если приказы будут ошибочны.

— Бах-бах! — две грани прямоугольника вновь разрядили своё оружие.

Словно не понимая, с чем имеют дело, татары попробовали окружить каре. Но этот манёвр татарской конницы только лишь вызвал ликование у тех солдат, которым приходилось стоять в плотном построении с заряженными ружьями, но не иметь возможности бить врага, надеясь только на своих товарищей, со стороны которых шла атака.

— Бах-бах! — первая линия левой грани ромба разрядила свои ружья.

И без того бывшая задымлённость внутри каре создала, казалось, непроницаемое облако дыма от сгоревшего пороха. Лёгкого ветерка, гуляющего на юге степных просторов Дикого Поля, не хватало, чтобы вовремя уносить дымовую завесу.

Но во всём можно увидеть свои плюсы. Часть дыма уходила в сторону татар, и далеко не все лошади были довольны этими запахами. А ещё их меткие конные стрелки не имели возможности прицельно из своих луков расстреливать русских солдат и офицеров.

Каре держалось, и уже близко помощь.

* * *

Антон Христофорович Миних с большим интересом наблюдал за начавшимся боем. Небольшое, сравнительно с размерами всей русской армии, каре всё ещё никак не было сломлено напором татарской конницы. А по всем законам науки, должно. Татар было невообразимо много, они не считались с жертвами, частью были вооружены огнестрельным оружием, ну или оставались мастерами стрельбы из луков. Так что шансов расстроить каре и врубиться в русские построения, были.

Более того, манёвры прямо во время ожесточённого сражения — вещь, казалось, немыслимая. Но что творит этот батальон! Фельдмаршал уже в какой-то момент подумал, что выучки солдат батальона, который был сейчас на передовой, хватит, чтобы они и вовсе начали крутиться, предоставляя возможность всем солдатам в плотном построении стрелять по врагу. Но такого чуда не произошло. Хотя имел место быть и иной результат.

Антон Христофорович посмотрел на рядом стоящего генерал-лейтенанта Александра Ивановича Румянцева. Тот просто был переполнен гордостью. Ведь этот батальон был в составе полудивизии, которую с собой на войну из башкирских земель привёл Румянцев.

Командующий фельдмаршал Миних не разделял радости своего подчинённого. Разве не было для всех понятно, что такие большие разрывы в передвижении русской армии по батальонам вызваны, скорее, тем, чтобы вынудить противника атаковать? Татарам «скармливали» приманку, чтобы иметь возможность разбить войско хана, а не гоняться за ним по степи.

И нужно было одним батальоном жертвовать, чтобы ввести основные силы Крымского хана в сражение. А если батальон отбивается, если к нему уже подоспели на помощь другие батальонные каре, то противник отступит. А командующий хотел нанести максимальный ущерб крымско-татарскому войску. Если пройти дальше, а Перекоп уже близко, то Крымский хан пойдёт на соединение с турецкими войсками. А этого желательно было не допустить.

— Отправьте вестового вперёд к батальонным каре с приказом отступать под напором противника! — прозвучал приказ командующего.

К военным действиям Миних подходил в крайней степени цинично. Рассудив, что неприятеля более всего увлечёт разгром какого-нибудь русского подразделения, и тогда крымско-татарские воины устремятся всем своим числом вперёд, командующий подставлял один батальон.

Но теперь даже в глазах циничного и прагматичного Миниха Первый батальон Первого Самарского пехотного полка заслужил то, чтобы не быть разменной монетой в тактике командующего. Но были другие, которые не факт, что смогут так же справиться с задачей.

Татары дрались с остервенением. В одно из русском каре, которое при отходе лишь только меньше чем на минуту потеряло свою геометрию, ворвались татары, и завязался бескомпромиссный бой. Русские и не думали убегать. Даже в условиях прорыва татарской конницы пытались сомкнуть ряды. Ну, а татары, дорвавшись, наконец, до своей добычи, больше не хотели менять свою роль хищников.

— А вот и жертва! — произнёс фельдмаршал Ласси, наблюдая, как одно из каре перестаёт существовать.

Свечников выстоял, его батальон продолжал организованное отступление, отстреливался, нанося противнику ощутимый урон. Но далеко не во всех русских батальонах была такая дисциплина и выучка. И уж точно сложно было найти офицера, который не только обладал феноменальной памятью и удосужился многое разузнать про своих солдат, но и смог применить полученные сведения в бою.

Фельдмаршал Миних оказался прав: татарскому змею нужно было дать почувствовать русскую кровь. И теперь, желая повторить успех и разгромить русскую пехоту по частям, лавина татарской конницы устремилась вперёд, окружая, словно окутывая паутиной, русские каре.

Наблюдая за этим, Миних довольно усмехался. Тактика «малых каре», о которой некогда рассказал ему Норов, срабатывала [ подобная тактика была применена Г. Потемкиным в 1770 году].

Если бы в русских батальонах везде были такие командиры, как в том, что выстоял в одиночку под напором крымско-татарской конницы, так степняки ничего вообще бы не смогли сделать с русским войском. Так что вывод напрашивался сам собой: необходимо ещё лучше готовить солдат, проводить ещё больше манёвров — и тогда любая степная конница русской пехоте будет нипочём. Ну и сделать все, чтобы повысить в чине того офицера, что командовал героическим каре.

— Готовьте артиллерию! — приказал фельдмаршал Миних.

На самом деле пушки уже были готовы и даже заряжены. Враг не мог их видеть, так как впереди артиллеристов стояла в двух линиях русская пехота. Да и такая пылища стояла со стороны нескончаемых атак крымско-татарской конницы, столько дыма, что стоило только удивляться, как всадники ещё не задохнулись от пыли и могут друг друга видеть. Куда там в таких условиях ещё и разглядывать спрятанные русские пушки!

— Кавалерии приготовиться! — отдавал очередной приказ командующий.

— А башкирцы? — посмел уточнить вестовой.

— Всей кавалерией атака! — невозмутимо уточнил Миних.

Ещё минут пятнадцать ожиданий — и вот татарская конница уже в метрах пятисот от линейного построения русских войск. Каре частично уже спрятались за линиями, частью собирались это сделать, чтобы там, в спокойной обстановке, перегруппироваться и ждать приказа для нового манёвра.

— Линиям уйти! — казалось, всё так же невозмутимо приказал Миних.

Моментально приказ командующего продублировался. Застучали барабаны, закричали офицеры. И русские солдаты, которые только что стояли в плотных линиях и демонстрировали врагу решимость встречать конную атаку, разворачивались и убегали. Благо, что бежать далеко не надо было. Всего лишь буквально за спинами пехотных линий, второй, в двадцати-тридцати шагах, располагались русские орудия.

— Бах! Ба-бах! — сразу семьдесят шесть русских пушек стали посылать смертоносную дальнюю картечь в сторону врага.

Залпа не получилось, каждое орудие работало самостоятельно. Но татарам от этого легче не было. Самых смелых крымских воинов настигали железные шарики, и если попадали во всадника, то прошивали его насквозь. Не помогали и кольчуги, в которые были облачены часть татарских воинов. Правда с такими воинами насквозь не получалось.

Но остановить атакующую конную орду крайне сложно, особенно, если пыль столбом стоит, и пороховые дымы мешают разобрать, что же на самом деле происходит на поле сражения.

Так что татары продолжали напирать. И тогда русские пушки ударили ближней картечью, сея ещё больше ужаса и смерти в рядах татарских воинов, умирающих за то, чтобы прорваться к своим семьям в Крым. Им же никто не объяснял, то хан не собрался идти домой. Он прорывался к турецкому войску.

— Кавалерии в бой! Пехотным линиям — начать движение в сторону врага! — всё таким же спокойным тоном, пусть внутренне и ликуя, отдавал приказы фельдмаршал Миних.

Скорее всего, в этом сражении не удастся полностью уничтожить крымско-татарское войско. Всё-таки свою гвардию хан в бой так и не пустил. И они убегут. Что не смогут сделать те воины, что участвовали в атаке, так как их кони будут уставшими.

Но поражение Каплана Гирея всё равно было значимым. Даже по самым приблизительным подсчётам, исходя из увиденного, татары уже лишились больше пяти тысяч своих воинов. А теперь ещё и почти пятнадцать тысяч русско-башкирской кавалерии должны рассеять противника, лишить хана обозов, ну и уничтожить ещё не менее семи тысяч татар.

А дальше — Перекоп и соединение с той армией, что уже воюет в Крыму.

Глава 10

Раньше я слушал слова людей и верил в их дела. Теперь же я слушаю слова людей и смотрю на их дела.

Конфуций

Перекоп

6 июня 1735 года

Христофор Антонович Миних уже третий день осматривал оборонительную линию под общим названием «Крепость Перекоп». Фельдмаршал, наконец, был в том своем амплуа, из-за которого некогда попал на российскую службу. В роли военного инженера. Христофор Антонович увидел массу недостатков крепости и ее несовершенность относительно новейших веяний военной инженерии.

— Вот здесь, — Миних указал рукой слева от крепости, — нужно поставить еще одну крепостицу, земляной форт с каменными и деревянными бастионами. — Семилучевую, соединить три форта глубокими рвами с переходами в главную крепость.

Фельдмаршал Ласси проследил, чтобы один из писарей зафиксировал слова командующего. Уже после, закрывшись в своем кабинете в крепости, Миних составит подробный план всех оборонительных укреплений, которыми он предполагал сильно укрепить Перекоп.

— Господин фельдмаршал, — обратился к Миниху его заместитель, фельдмаршал Ласси. — Вы все же решили сдерживать турок на Перекопе?

— Вы же не будете утверждать, что нам предпочтительнее принимать сражение в поле? Турки сильны нынче не столько янычарами, как своей кавалерией. Если мы станем в крепости, то мы в одночасье лишим неприятеля важнейшего преимущества.

— Не могу с вами не согласиться, — нехотя одобрял план командующего фельдмаршал Ласси.

Какие бы хорошие отношения между двумя фельдмаршалами не установились, они оба понимали, что соперничество никуда не делось. Просто, два далеко неглупых человека решили, что на время боевых действий они не могут позволить себе откровенную вражду. Кроме того, Петр Петрович Ласси без каких-либо оговорок принимал превосходство Миниха в вопросах военной инженерии.

А вот в других вопросах, например, как нужно было провести недавно состоявшееся сражение с крымским ханом, Ласси считал себя более компетентным. Пятьсот двадцать три убитых русских солдат — это те потери, которых, по мнению фельдмаршала Ласси, можно было избежать.

— Господин Трубецкой, князь, — обратился Миних к главному интенданту Первой русской армии. — Готов ли ваш доклад о числе артиллерии и огневого запаса, включая и те пушки, что у нас имеются, и те, что вы должны были посчитать в крепости?

Трубецкой не сразу понял, о чем спросил его командующий. Князь худо-бедно понимал немецкую речь, которая использовалась в общении между Минихом и Ласси. Так что фельдмаршалу пришлось повторить вопрос на русском языке. И только после, несколько теряясь в своих утверждениях, докладывал интендант.

— В Первой армии нынче сто сорок семь орудий… — начал свой доклад Трубецкой.

Так уж повелось на военных советах — разделять русские армии на Первую и Вторую. Конечно же, Первой считалась та, где находился главнокомандующий всеми русскими войсками. Но, не сказать, что действия армии, которую временно возглавляет генерал-майор Юрий Федорович Лесли, хоть кто-то осмеливается критиковать. Она Вторая только лишь по номеру, но не по боевой мощи.

— Более двухсот пушек взято турецких, — продолжал свой доклад Трубецкой. — Огневого припаса не меньше, чем на сто выстрелов каждой пушки.

Трубецкой сделал паузу, смотрел на фельдмаршала Миниха и явно ожидал похвалы. Работа была проведена, по мнению князя, большая и в очень сжатые сроки. Все подсчитать, что в крепости оставлено Второй армией — задача, по мнению князя, не тривиальная.

— Князь, мне нужны точные цифры! Потрудитесь напрячь ваши службы! — строго сказал командующий.

Миних заметил, как изменилось выражение лица главного интенданта русской армии. Христофор Антонович даже внутренне порадовался разочарованию этого человека. Фельдмаршал не был доволен интендантской службой.

И даже дело не в том, что крайне редко любой командующий любой армии мира будет доволен снабжением. Всегда чего-то армии не хватает. Трубецкой получил свою должность по большой протекции. И Миних искренне считал, что в армии точно есть два лишних человека — это князь Трубецкой и нынешний адъютант фельдмаршала уже генерал-майор Степан Апраксин, пасынок главы Тайной канцелярии. Последний и вовсе ничего не делает, лишь состоит при кварцертмейстерстве [штабе].

— Так что, Петр Петрович, остановят ли, считай, три сотни пушек с опорой на крепость и земляные укрепления турецкую армию? — спрашивал Миних, позволив добавить в интонацию некоторые проявления превосходства.

— Если еще учтем тактику скифов, то мы остановим османов, — вынуждено соглашался фельдмаршал Ласси.

План дальнейших действий в Крыму был Минихом принят и под ним подписались все генералы. Уже были посланы в Петербург вестовые, чтобы проинформировать государыню о планах на летнюю военную компанию. Пришлось быстро менять намерения русской армии. Во всем виновата Вторая русская армия, столь успешно действующая в Крыму.

Суть стратегии в том, чтобы измотать противника. Миних помнил из разговоров с Александром Лукичем Норовым, это же было прописано и в трактате о военно-полевой санитарии, как можно воевать в степи. Но не Норов, не кто-либо другой, ныне живущий, стратегию, которую собирались применять русские, не выдумал. Считается, что скифы впервые применили стратегию «выжженной земли» в войне против персов еще до рождения Иисуса Христа.

Степь горела повсеместно. Башкиры знали толк, как и где поджигать степь, как портить воду в и без того малочисленных колодцах. Уже были созданы наибольшие неприятности для войска противника, в котором находились многие конные соединения.

Когда Миних увидел те масштабы подобной стратегии, он ужаснулся. Ведь все это могло быть сделано против русских. И тогда бы не помогли никакие санитарные меры, дополнительные бочки для хранения воды, морской опыт сохранения качества воды. Все равно случился бы и падеж лошадей, и небоевые смерти людей.

Уже известно, что армия османского визиря подошла к Днепру. Знает Миних и о том, что турки терпят немало санитарных потерь. И главная причина в том, что турок очень много, а степь, пусть и представляется равниной и местом для передвижения без особого труда, но это лишь подходит кавалерии. А тянуть пушки, идти пехоте, огромным обозам тяжело и через степь. Тем более, когда степь горит. Коней кормить нечем, воды не хватает. Может потому и стоит уже который день турецкая армия у Днепра, чтобы рядом с водой находиться.

— Господин фельдмаршал, — обратился Миних к своему заместителю. — Я думаю, что ваше пребывание в Первой армии нынче бессмысленно. Забирайте башкир и направляйтесь в расположение Второй армии. Берите ее под свое командование, но я настаиваю, чтобы к командованию был также причастен и генерал-майор Лесли.

— Вы позволяете взять мне Бахчисарай? — спросил Ласси.

— Я позволяю вам действовать по своему усмотрению, но вы не можете допустить ни удара в тыл Первой армии, ни десанта османов морем. Посчитайте точное число пушек. Мне здесь оставите три сотни. Остальное забираете с собой.

Ласси был вне себя от радости. Такой гибкий приказ от командующего позволял Петру Петровичу действовать агрессивно и по своему усмотрению. И в подобных организационных условиях взять Бахчисарай точно необходимо. Ведь по всем подсчетам в Крыму не может быть на данный момент больше пятнадцати тысяч татарских воинов. Турки единственно что могут усиливать свои гарнизоны в крепостях. Но у Ласси под командованием, если учитывать отряды башкир, то будет больше сорока трех тысяч солдат и офицеров. С такими силами он намеривался поставить Крым на колени.

* * *

Вена

7 июня 1735 года

Филипп Людвиг Венцель фон Зинцендорф был вызван к императору Карлу II неожиданно и спешно. Канцлер Австрийской империи был полностью поглощён вопросом урегулирования войны за польское наследство.

Пусть организованная русскими мирная конференция в Данциге и прошла вполне себе продуктивно для Австрии и в целом Священной Римской империи, но один вопрос французы никак не хотели урегулировать. И тут сложность составляли русские, что несомненно раздражало европейцев.

Франция настаивала на том, чтобы был заключен дополнительный договор с Австрией и без участия России. И канцлер фон Зинцендорф прекрасно понимал, почему именно. Король Франции до сих пор не признал Россию империей. И русские ждут именно этого, пообещав отдать тестя французского короля Станислава Лещинского, но почему-то до сих пор этого не сделали.

А вместе с тем французы уже пытаются договориться с австрийцами, чтобы император Карл II не был против увидеть Станислава Лещинского в качестве герцога Лотарингии. И опять же русские стоят, как ком в горле.

Европейцы не могут договориться из-за того, что дикие московиты вдруг неожиданно захотели, чтобы их интересы также учитывались.

— Ваше Императорское Величество, — один пожилой человек обращался к другому старику.

Император Карл II посмотрел на своего несменяемого уже какое десятилетие канцлера. Глаза монарха были усталыми, и сам он находился как будто в полудреме.

— Друг мой, вы не спешили, — упрекнул император фон Зинцендорфа.

— Ваше Величество, французы вновь просят повлиять на русских. Но как можно повлиять на русского министра Остермана, когда он то, что не выгодно, не слышит, а, как только нужно отвечать на вопросы, прикидывается больным? Хитрец. И ведь все знают, что он притворяется, но ничего с этим не поделают, — усмехаясь, говорил канцлер.

Два пожилых человека, два друга, настолько близкие, насколько это возможно между монархом и его подданным, сидели в удобных креслах и уже пили кофе. Фон Зинцендорф давно не спрашивал дозволения у императора, чтобы присесть в присутствии монарха. Скоро уже тридцать лет, как эти мужчины служат величию дома Габсбургов в устоявшемся тандеме.

— Французы не хотят признавать Россию империей? А мы признали? Что-то не помню, — немного взбодрившись крепким кофе по-турецки, с интересом спрашивал император у канцлера.

— Увы, но да. Признали. Иначе крепкого союза не вышло бы, — вздох огорчения в исполнении канцлера звучал громче, чем его ответ.

— Ну, попросите же вы русских, чтобы отпустили Лещинского! Мы же не можем ратифицировать все достигнутые соглашения в Данциге. Это же бьет и по престижу России. Она — страна-организатор конференции, соглашения которой не исполняются, — говорил император, а канцлер только мотал головой, не соглашаясь со словами своего монарха.

Только на днях фон Зинцендорф говорил с императором о том, что русские недовольны поведением Австрии. И сейчас как-то влиять на Российскую империю, просто нельзя. Дипломатическая нота от России еще не последовала, но уже близко к этому. И Лещинского русские отпустят во Францию, и тем самым могут французам намекнуть, что союз Людовика и русской императрицы Анны Иоанновны вполне возможен.

— Да, знаю я. Но пока русские не угрожают Валахии, а турки направили основное свое войско в Крым, нам не выгодно вступать в войну, — озвучил очевидное император.

Грузный, явно страдающий ожирением, да еще и с больными ногами, канцлер не без труда поднялся с кресла и подошел к столу, где лежала папка с документами, которые канцлер всегда брал с собой на аудиенцию с императором. Были в этой папке и документы по экономическому развитию империи, и даже компроматы на некоторых чиновников. О бесценной папке канцлера уже ходили легенды.

Но сейчас канцлера интересовала аналитическая записка, которая, если бы стала достоянием общественности, могла бы вмиг поставить на грань существования Священную Римскую империю.

— Вот, Ваше Величество, — сказал канцлер, передавая целую стопку документов Карлу II.

— Что это, Филипп? — лишь взглянув на бумаги, император сразу их отложил в сторону. — Ты же знаешь, что я уже не читаю, плохо вижу вблизи. Что в этих бумагах?

— Здесь, Ваше Величество, то, что будет после Вашей смерти. Вы знаете меня, Ваше Величество. Я желаю вам долгих лет, но мы все под Богом ходим. Понятно, что русские хотят нашего вступления в войну. Пруссия вооружается. У молодого кронпринца Пруссии большие амбиции. Он непременно станет проблемой. Прусское королевство готовит армию. Для чего они ее готовят? Франция не признает прагматические санкции [прагматические санкции — документ, принятый императором Карлом II, позволяющий занимать престол Священной Римской империи женщинам. Карл II не имел наследника по мужской линии].

— Я знаю тебя, Филипп. Не нужно намеков, мой друг. Говори прямо, что нам нужно делать все, чтобы Россия оставалась самым близким союзником. Моим дочерям придется сложно, когда я уйду из жизни. Но, если мы сейчас, на что ты так намекаешь, включимся в войну с Османской империей, то можем растерять свою армию. Как же не вовремя заболел Евгений. Вот, кто мог бы принести славу в войне с турками. И не было большего любителя России, чем Савойский, — сказал император.

Наступила пауза. Два старика уже прекрасно понимали друг друга. И им даже не нужно было озвучивать итог разговора. Все достаточно просто, несмотря на кажущуюся сложность.

Австрии необходимо вступать в войну с Османской империей. Более того, если война будет развиваться в пользу русских, нужно обязательно разделять сферу влияния. Пускать Россию в Валахию нельзя не в каком случае. С другой же стороны, без России будущие войны в Европе уже не могут состояться.

— Канцлер, — перейдя на официальный тон, повелевал император. — Готовьте армию. Но направьте в Петербург кого-нибудь, кто будет мучительно долго согласовывать план военной кампании. В этом году мы вступить в войну не должны, но показывать русским свою готовность обязаны.

* * *

Гизляр

8 июня 1735 года

— Александр Лукич, как вы думаете, почему вас отзывают к командующему? — спрашивал меня генерал-майор Лесли.

Я и сам думал о том, зачем я понадобился фельдмаршалу Миниху. Это решение командующего в немалой степени нарушает те планы и задачи, которые я поставил перед собой. Кроме того, с Юрием Федоровичем Лесли мне настолько понравилось служить, что как можно дольше не хотелось бы нарушать эту идиллию.

Например, Миних десять раз подумал бы и вряд ли разрешил операцию, подобно той, что получилось провернуть в порту Гизляра. А вот Юрий Федорович Лести не лишен толики духа авантюризма.

— Я не знаю, господин генерал-майор, зачем я понадобился командующему, но хотел бы спросить вас… — я решительно посмотрел прямо в глаза Лесли. — Готов быть вашим должником, если вы сделаете вид, что я не получал этого предписания.

— Вы понимаете, о чем просите? — как-то неубедительно возмутился генерал Лесли.

— Я уже отбыл… Пусть так будет для всех.

— Вы подставляете меня, секунд-майор Норов.

— Юрий Федорович, я говорю о том, что я готов быть вашим должником, — твердо сказал я. — Это очень не мало.

Лесли прекрасно понимал, что кто-то из представителей верхушки власти России мне покровительствует. Если бы генерал-майор этого не знал, уверен, что его отношение ко мне было бы несколько другим. Кроме того, нас уже немало, что связывают.

Я знаю, что Лесли нельзя было назвать бессребреником. Два дня подряд мои бойцы из тех, кто умел плавать, как и некоторые жители захваченного нами города, доставали из-под затопленных кораблей немало драгоценностей. Никаких актов при этом не составлялось, никто не оценивал, сколько могут стоить, например, украшения с рубинами или алмазами.

Не сказать, что мы прям обогатились. Но то, что Лесли тысяч на десять, если не больше, увеличил свое состояние, сомнений не было. Большая часть, как раз осела в его руках. А у генерал-майора не могло возникнуть сомнений в том, что я прекрасно понимаю ситуацию.

— Вы готовы уйти сегодня ночью? — словно обиженным голосом спросил генерал-майор, вынуждено соглашаясь со мной.

— Мы планировали на послезавтра. Но готовы и этой ночью, — отвечал я.

— Мало вам было того, Александр Лукич, что я вовсе дозволил задуманное вами? Так теперь еще и это — лгать командующему, — и все-таки генерал-майор решил упрекнуть меня.

— Можете ссылаться на мое неповиновение, — в сердцах раздраженным голосом сказал я.

Встав из-за стола, будто обиженным, я все же не спешил уходить. Вышел на балкон уютного особняка, который облюбовал для себя генерал-майор Лесли. Мой временный штаб находился недалеко. И именно с этого балкона я мог наблюдать, как проверяются уже в очередной раз многие телеги, которым предстоит помочь нам осуществить столь дерзкую операцию, которая может затмить все то, что было совершено мной до этого.

— Я все-таки не могу до конца понять, на что вы надеетесь, — будто бы и не вышло никакой ссоры, подойдя ко мне, говорил генерал-майор. — Вы не заигрались с удачей?

— Я никогда не поведу людей на безнадежное дело, — отвечал я.

Просто, генерал-майор Лесли кое-чего не знает. И я считаю, что до поры до времени о моих связях с некоторыми представителями крымско-татарского народа знать нельзя никому. Так что вел я две тысячи человек с осознанием, что именно делаю.

Через полчаса был объявлен общий сбор всех солдат и офицеров, которым предстояло с закатом отправиться к своей славе.

— Если нам удастся то, что ты задумал, батыр Искандер, — уличив момент, когда я остался один посреди изготавливающихся к походу воинов, ко мне подошел старшина Алкалин. — Я сам буду слагать песни о тебе.

— Друг мой, я признателен тебе. Но скажи! Никто из твоих воинов больше не сбежал? Пойми правильно мои тревоги. Если врагу станут понятны наши планы, я загублю своих людей и сам сложу голову, — спросил я.

— Еще троим головы отрубил. Но никто не сбежал, — отвечал башкирский старшина, стыдливо отворачивая глаза.

— Ну, тогда в путь! И да поможет нам Бог!

Глава 11

В плохие старые времена было три легких способа разориться: самым быстрым из них были скачки, самым приятным — женщины, а самым надежным — сельское хозяйство.

Эрл Амхерст

Поместье под Каширой

9 июня 1735 года

Солнце настойчиво стучалось в открытое окно. Мошкара, казалось пролетала мимо, отгоняемая устойчивым амбре. Ветра же почти не было, чтобы помещение быстро проветрилось. Проснулись и встретились два гордеца, делающие вид, будто бы бодрые и ничего их не тревожит. Вот только слуги не успевают приносить квас, так много мужчины его пьют.

Магнус фон Менгден недоверчиво смотрел на своего новоиспечённого родственника, на Луку Ивановича Норова. Мужчины храбрились друг перед другом, насколько только получалось, демонстрировали прекрасное расположение духа.

Но явно кривили душой. Ни русский помещик, ни остзейский немец вчера не уступали друг другу и пили так, как будто бы от того, кто кого перепьёт, зависели жизни близких родственников. Могут быть уверенны, если вдруг от количества выпитого мужчинами у близких улучшалось здоровье, то все родные за одну ночь вылечили свои болезни.

Магнус в какой-то момент посчитал, что ему, как барону, не пристало проигрывать хоть бы в то ни было всего лишь русскому дворянину. Скажи он вслух про «всего лишь» — не миновать дуэли. Лука Иванович Норов отнюдь не был лишён чувства собственного достоинства.

И уже не считал себя неровней. В конце-концов и фамилия Менгден стала звучать все чаще потому как Юлиана в подругах у Анны Леопольдовны. А у Луки Ивановича сын геройский, офицер гвардейский.

Так что и отец уже прославленного гвардейского офицера сдавать позиции не хотел. В Норове-отце просыпалось чувство патриотизма. Как же так? Разве может какой-то немчура, будь он хоть трижды бароном, одолеть русского человека в искусстве пития?

В ходе хмельной и доверительной беседы выяснилось: Норовы, оказывается, сами были из шведов и немцев. Последняя преграда недопонимания рухнула. Но было уже поздно. Бутылки с венгерским, рейнским винами, с хлебным вином из Малороссии оказались опустошёнными.

— Дурно? — решил всё-таки немного уступить немцу и первым заговорил Лука Иванович.

— Как есть, дурно! — произнёс Магнус фон Менгден и моментально превратился в умирающего лебедя.

С такой же жалостливой мимикой Магнус стал постоянно что-то причитать на немецком языке о том, что нельзя было вчера так расслабляться. Тут же давая обязательства никогда больше ни при каких условиях не пить столько хмельного.

Наблюдая за резко изменившимся настроением и видом своего свата, не стал сдерживаться и Лука Иванович. Он схватился за голову, как будто бы это как-то помогло.

— Лихо мы вчера с вами, господин барон! — мучительно улыбнувшись, констатировал Норов.

— То есть да! — отвечал остзейский немец.

— Как сказал мой сын: подобное нужно лечить подобным, — изрёк мудрость Норов-старший.

— Майн зять ещё мудрэц? — усмехнулся Менгден.

— Сам зело удивлён, — сказал Лука Иванович и направился на выход из комнаты, чтобы найти слугу, который принёс бы вина.

Сразу после венчания Александра и Юлианы Лука Иванович Норов и Магнус фон Менгден вдрызг рассорились. Вплоть до того, что речь шла уже о дуэли. Двум главам семейств, ставшим родственниками, повезло не поубивать друг друга.

Государыня находилась в хорошем расположении духа и, по своёму обыкновению, собирала всевозможные сплетни. Вот, среди прочих, ей поведали про конфликт барона и русского дворянина со шведскими корнями. Анна Иоанновна иногда любила влезть в отношения других семей. А тут еще, пусть и опосредовано, но касается Анны Леопольдовны. Ведь племянница императрицы стремилась хоть как-то участвовать в жизни… Александра Норова.

Так что Менгденам и Норовым пришлось помириться по прямому указу Её Императорского Величества. Тогда Александр Лукич был сильно занят подготовкой похода на войну, но тоже решил принять некоторое участие в процессе налаживания добрых отношений между новоиспечёнными родственниками. Вот и появилась идея отправить отца и тестя в новое поместье, расположенное на пути из Каширы в Тулу. В то самое, что было недавно даровано Александру.

Секунд-майор Норов здраво рассудил, что общее дело должно объединить родственников. Он и попросил своего тестя и своего отца, но только лишь с их согласия, помочь провести перепись всего имущества огромного поместья. Ну и мало-мальски, если будут требовать того обстоятельства, наладить хозяйство.

Александр Норов не хотел терять возможность заполучить хоть какой-нибудь урожай и прибыль со своего поместья уже в этом году. И мало ли что может происходить с хозяйством, которое не имеет своего хозяина. Так что Магнус Менгден тут же выписал из своего поместья управляющего, Лука Иванович Норов отправил команду рукастых мужиков из своего имения, и вот они уже вторую неделю «следят» за хозяйством.

Положа руку на сердце, следовало бы сказать, что больше вкладывали своих сил и времени в обустройство огромного поместья жёны достопочтенных мужей, одновременно дегустаторов вин, настоек, пива, сбитня, медовухи… Женщины быстрее мужчин нашли общий язык и с большим интересом уже который день разъезжали по деревням, обследуя всё то имущество, которое досталось их детям.

Возможно, если бы поместье, которое отошло Александру Норову легким росчерком пера Бирона в качестве бонуса за женитьбу на Юлиане, не было таким огромным и не считалось вполне статусным, барон с баронессой могли бы и заортачиться. Менгдены не поехали бы никуда. А теперь, вдали от пафосного Петербурга, можно было всем быть чуточку попроще и потянуться друг к другу.

Страстная любительница французских любовных романов София Доротея Менгден, мать Юлианы, уже который раз с упоением слушала историю любви своих сватов. Со временем родственники узнали-таки, что мать их зятя из очень уважаемой и влиятельной семьи в Крымском ханстве. И пусть первоначально Магнус весьма скептически относился к этой новости, София Доротея умилялась романтизму с первых минут, как узнала эту информацию.

А ведь было с чего даже роман написать. Русский служивый человек, тут обязательно София бы добавила, что он из немцев, выкрал у злого татарского князя свою любимую. Она не сразу полюбила своего дракона, коим, несомненно, должен был являться русский дикарь, пусть и с немецкими корнями. Но после в драконе пробудился заботливый мужчина, и они полюбили друг друга.

Будучи умной женщиной и от природы, и не гнушавшейся почитать книги, мать Александра Лукича максимально использовала романтизм своей свахи, чтобы наладить хорошие отношения. Ну и Софии было уже более чем приятно общаться с дочерью загадочного татарского князя.

И вот пока женщины отравились на инспекцию в очередную деревню, самую дальнюю от помещичьей усадьбы, оба мужчины смотрели на бутылку венгерского вина, как на своего злейшего врага. Слуга, из тех, что с собой привёз барон, ждал отмашки, чтобы налить в бокалы злую жидкость.

— Надо! — набравшись мужества и решительности, сказал Лука Иванович Норов. — Лекарство.

Барон нехотя, скривившись, но всё-таки махнул рукой, давая понять слуге, чтобы тот наполнял-таки бокалы.

Первые глотки вызвали легкий рвотный рефлекс одновременно у обоих мужчин. Но очень быстро их лица начали разглаживаться, в глазах появлялась радость и приятное удивление, и скоро они с удовлетворением поставили свои большие бокалы на стол и откинулись на спинки стульев.

— Ещё? — учитывая свой скудный словарный запас русского языка, спросил Магнус.

— Уйдём в запой, — не так чтобы решительно ответил Норов. — Тут рассола можно капустного.

Установилась пауза, и мужчинам понадобилось ещё минут пять, чтобы всё-таки прийти к выводу, что следующий бокал обязательно повлечёт за собой ещё один, ну а дальше…

— Пойдемте, господин барон, в мастерскую? Мужики небось уже дюжину ульев сладили, — сказал Лука Иванович, с хлопком ударил себя по коленям и резко встал.

У него моментально закружилась голова, однако Норов устоял на ногах. Обращая внимание, что не так уж и легко даются его родственнику резкие движения, Магнус поднимался медленно, прислушиваясь к собственному организму. Решение о том, что все же нужно осмотреть хозяйство и оценить производства в поместье, мужчины приняли еще три дня назад. Да все недосуг было.

Сперва мужья все же решили узнать, где нынче их жены. Им доложили, что женщины уже отправились обследовать охотничий домик, расположенный на самой окраине поместья, на опушке леса, как уверял уже бывший управляющий поместьем, леса, кишащего зверьём. Там же и расположена деревенька.

— Добре было бы поохотиться! — вслух высказал свои мысли Норов, но тут же добавил горчинку в сказанное: — токмо говорят, что из егерей тут лишь старик. А для доброй охоты с десяток егерей должно быть.

— Это да! — согласился с ним Магнус. — Охота есть гуд.

Но пока мужчины шли в мастерскую, всё равно договорились, что нужно попробовать поохотиться. Недаром же они три дня назад ели мясо оленя. Значит, кто-то же этого оленя подстрелил. Почему бы и самим мужчинам этого не сделать?

За пять оставшихся минут, время, которое нужно потратить в пути от панской усадьбы до мастерской, русский с немцем успели договориться до того, что они за одну только охоту, в день, порой, убивали до десяти оленей, а зайцев так вообще не счесть.

Ну, свойственно мужчинам хвастать друг перед другом. Наверное, это уходит корнями в какую-то глубокую древность, когда нужно было убедить женщину, что именно с этим мужчиной ей будет сытно жить. Впрочем, и сейчас мало что изменилось. Всё то же самое, только подаётся немного с другим соусом.

Магнус фон Менгден ходил вокруг уже сбитых ульев. Осознав, что его свёкор ничего не понимает в пчеловодстве, Лука Иванович выдерживал паузу. Наслаждался дремучестью барона, отыгрывался за некоторые эпизоды, когда был в похожем положении относительно фон Менгдена.

Сам Лука Иванович Норов считал себя профессиональным пчеловодом. Как же! В его имении сейчас уже больше девяти десятков пчелиных семей! И мёда с воском они приносят столько, ну или почти столько, как было, когда в имении использовали только борти.

Норов-отец вовсю гордился своим сыном. Но в этом случае не хотел признаваться, что именно Александр когда-то, впрочем, не так чтобы и давно, показал и рассказал, как можно добывать мёд. И теперь Лука Иванович, а, скорее, всё же его жена, делали ставку на увеличение производства мёда и воска. По любым подсчётам дело это весьма прибыльное.

— Это есть работать? — устав напрягать мозги, для чего эти домики нужны и как они могут быть полезными, спросил Магнус.

И тут Лука Иванович начал с упоением рассказывать. Он подходил к ульям, доставал дощечки, объясняя, как в них должны располагаться соты и как после этого на медогонке можно выкручивать мёд. Уже по собственному, крайне скудному опыту, Норов объяснял все выгоды в коммерции.

Барон только охал и ахал. В его имении, к слову, намного скудном, чем то, что досталось в приданое зятю, мёда было немного. И весь он добывался исключительно бортничеством. Так что лакомства для того, чтобы немного подсластить еду хватало. Даже немного оставалось, чтобы добавить в заготовки пива. Но явно недостаточно, чтобы говорить о торговле мёдом и другими пчелиными продуктами.

Сперва Лука Иванович не хотел демонстрировать даже своему новоиспечённому родственнику такую прогрессивную технологию. Не безосновательно Норов считал, что пчеловодство — это его возможность обогатиться.

Вот только сильна мужская гордыня. Желание похвастать и показать, что и Норовы щи не лаптями хлебают. Эти эмоции затмили любые предосторожности и необходимость соблюдать коммерческую тайну. Вот Магнус вряд ли стал бы рассказывать о таком преимуществе ведения хозяйства даже своим близким родственникам. Даже смолчал перед другим зятем, сыном фельдмаршала Миниха, перед которым уже барон чувствовал себя несколько неполноценным.

— Сего говорить не нужно никто! — наставительно сказал барон, когда понял суть технологии и поверил на слово своему свату, сколько с каждого улья в год можно взять мёда.

«Это ты ещё не знаешь, что Сашка придумал сахар ладить из свёклы», — подумал Лука Иванович.

На самом деле, Норов-старший, скорее всего, рассказал бы и про такую технологию, как производство свекольного сахара, если бы эта технология существовала не только на словах Александра. Лука знал, что в его поместье мало найти крестьянскую семью, которая не выделила хоть небольшой участок земли для выращивания белой свёклы.

Сам Лука Иванович в этом году приказал управляющему, чтобы тот хоть из-под земли достал как можно больше разных семян свёклы, особенно белой. А потом хитрый помещик за немалые деньги продавал семена своим же крестьянам. Деньги были серьезными, если учитывать, что крестьяне практически и не имели никаких средств в звонкой монете. И для них и полушка — серьезно.

Обещание Александром Лукичем сто рублей премии тем крестьянам, кто вырастит наиболее сладкую свёклу, во многом сыграло злую шутку с наивными землепашцами. Оказалось, что жажда заполучить по крестьянским меркам просто баснословную сумму денег способна творить чудеса.

Кому рассказать — даже не поверят. Один из крестьян, староста деревни, собрал со всех общинников деньги и умудрился поставить небольшую, десять на пять аршинов, но теплицу. Из стекла! Подобных трат не делал даже хозяин земель.

Александр Лукич говорил, что в таких теплицах можно вырастить не один урожай. Тем самым, если сеять сладкую свёклу, а после выбирать семена из наиболее содержащей сахар, и снова садить, чтобы вновь отобрать нужное… то уже скоро можно добиться результата, и свёкла действительно будет сладкой.

— Я послать за свой кузнец! — произнёс Магнус фон Менгден, когда два родственника осматривали кузнечную мастерскую. — Такой много земля и один кузня… Не гуд.

Не сказать, чтобы кузнечного дело в поместье было развито хорошо. Напротив, учитывая то, что не так далеко до Тулы или до Каширы, где традиционно и кузнецов много, и оружейников, в поместье был только один кузнец.

— Барин, — обратился кузнец Фома к Луке Ивановичу, увидев в нём русского человека, в отличие от немца, с трудом говорящего на русском языке, — на что нам кузнец? Три сыны у меня, две дочери, замуж коих за выучеников своих отдам. Дай срок, барин, кузнецов на всё поместье будет вдоволь. Сыны мои уже нынче сами работать могут.

Невысокого роста, но с необычайно развитой мускулатурой, Фома выглядел нелепо. Не умел скрывать свои эмоции, и потому на лице кузнеца отчётливо проявлялся страх. При этом лицо его казалось по-детски наивным. Сильный мужик, но с наивными глазами. Он опасался того, что не сможет пристроить своих сыновей, что все те задумки, которые вынашивает уже не первый год, пойдут прахом.

— Так ты же один тут работаешь, — оглядываясь по сторонам, Лука Иванович выискивал ещё хоть кого-нибудь в кузне.

— Двух выучеников за рудой послал. А сыны мои за плату великую нынче оружейное и кузнечное ремесло постигают в Туле, — отвечал кузнец.

— Оттого и есть высока цена твой работы? — в разговор встрял неожиданно появившийся в кузне управляющий. — Такой цена нет в Петерсбурге.

Густав Зейц, тот самый управляющий, который не так давно прибыл в поместье по распоряжению барона, узнал, что его хозяин, наконец, отправился осматривать усадьбу. Так что Густав, вежливо распрощавшись с жёнами господ, спешно убыл демонстрировать перед бароном свою полезность. Чуть не загнал доброго коня.

Густав Зейц уже оценил те масштабы и возможности, которые предоставляло такое огромное поместье. В шутку ли сказать, но почти две тысячи душ! А ведь в поместье барона он был на вторых ролях. Есть шанс развернуться и показать себя.

Кузнец Фома опустил голову. Посему было видно, что немецкий управляющий всё правильно понял. За неимением альтернативы все крестьяне приходили к Фоме. А ещё кузнецу приходилось платить долю бывшему управляющему, назначенному присматривать за поместьем, пока отсутствовали хозяева. И стоимость услуг кузнеца была чуть ли не вдвое выше, чем в округе.

Именно жёны Луки и Магнуса настояли на том, чтобы бывшего управляющего гнать в шею. Не было ни одного старосты, который бы не воспользовался моментом и не пожаловался новым хозяевам на поборы бывшего управляющего.

Да и были серьёзные сомнения в его профессионализме. Дошло до того, что примерно треть земли и вовсе не обрабатывалась. Да и крестьянские дома чаще всего были полуземлянками, что говорило о скудности крепостных. Хорошему же хозяину известно, что взять что-то можно только с того, кто это «что-то» имеет.

— А что же ты, кузнец, измыслил сделать, что подбираешь себе столько помощников? — поинтересовался Лука Иванович.

Тут же уши навострил и Густав Зейц.

— Пистоли добрые делать сподобился. Дед мой ещё учеником был у Никиты Демидова. Вот и мне науку передал. Токмо подаваться на Урал мне не сподручно, кабы мастерство своё применить, — уже немного распрямив плечи, даже позволив чуточку проявить гордость, говорил кузнец.

Лука Иванович не стал его больше расспрашивать или упрекать. Понятно, почему Фома не пожелал податься в Тулу на заводы, чтобы там применять свои навыки оружейника. Здесь, в поместье, он монополист. Уважаемый всеми человек. И деньгу, судя по тому дому, что стоял рядом с кузней, имеет немалую.

— Вот прибудет Александр Лукич, сын мой, ему и обскажешь всё. Пущай он думает. Больно падок Александр Лукич до выдумок всяких, и до оружия огненного, — сделал своё заключение Лука Иванович.

Норов старший не обратил внимания на недовольство Магнуса. Барон же уже начал ощущать себя чуть ли не хозяином в этих землях. Менгден был уверен, что сможет влиять на своего зятя и даже указывать тому, что и как делать. И сам барон уже подумывал над тем, что, если здесь ещё и охота добрая, то можно вместо своего имения переезжать сюда и жить.

Ещё через час фон Менгден уже вовсю умничал. Высокая инспекция прибыла осматривать мельницу. В мукомольном деле барон, действительно, разбирался. Таких сооружений на водных колёсах в поместье было два. И Магнус остался недоволен ни жерновами, ни механизмом водного колеса.

Так что пока Лука Иванович наслаждался прекрасными видами природы и то и дело хлестал себя по щекам, уничтожая комаров, нескончаемо лилась немецкая речь. Барон давал чёткие наставления своему управляющему, как должна выглядеть мельница доброго хозяина такого большого поместья.

Всего в поместье было одиннадцать, в основном немаленьких, деревень. А земли столько, что за один день объехать нельзя. Если только не останавливаясь скакать и на заводных лошадях. Сразу две реки были на территории поместья — это Каширка, небольшая речушка, но вместе с тем течения которой хватало для установки по реке водных колёс, и достаточно полноводная река Ока, которая проходила по краю поместья, являясь природной границей владений Александра Лукича Норова.

Были тут ещё и два озерца, не так чтобы большие, но, по словам местных, с карасями и щуками. Так что с рыбным промыслом у христиан дела обстояли более-менее неплохо. Был лес, не сильно густой, частью вырубленный, но еще достаточный, чтобы думать о постройках и не думать о дровах.

Чуть более предприимчивый, чем его русский родственник, барон увидел и другую выгоду. Если через поместье проложить добрую дорогу, да поставить почтовую станцию, то именно здесь в итоге могут проезжать многие путники, направляющиеся в Тулу и дальше на юг России. И тогда и придорожная корчма пригодится.

Ещё через три часа, довольные и преисполненные чувством долга за выполненную работу, мужчины вернулись в усадьбу и сразу же приказали подавать на стол, не ожидая жён, которые наверняка останутся обедать в охотничьем домике.

Не сказать, что усадьба была ухоженной, но уже то, что дом был двухэтажный, где первый этаж полностью каменный, было большим плюсом. Убранство внутреннее также требовало капитального ремонта, вплоть до того, что многое нужно сносить, а после заново отстраивать. Но это же дело будущего. Главное, что есть земля, да и не сказать, что плохая, а на этой земле есть крестьяне.

Остальное же приложится, если хоть немного уделять внимания ведению хозяйства.

От автора:

Дмитрий Ромов. ВТОРОГОДКА

Что если ты вернулся в школу со всеми знаниями, которые накопил?

Что если ты — волк, а твой класс — стая избалованных щенков?

Что если среди них — сын того, кто тебя предал?

В девяностых, он был опером и погиб, защищая невинного. Но его история не закончилась. Он перенёсся в тело школьника в наши дни. Он должен не просто отомстить предателям, но восстановить справедливость. Ведь у него есть свой собственный кодекс чести

https://author.today/reader/470570

Глава 12

Где скрылись ханы? Где гарем?

А. С. Пушкин (произведение «Бахчисарайский фонтан»)

Бахчисарай

11 июня 1735 года

Я поправил тюрбан, или как эта конструкция на голове называется. Непривычно и в таком головном уборе сильно жарко. Не понять, как и лучше. С покрытой головой, или… Нет, все же с покрытой, а то тепловой удар быстрее можно получить.

Но и конспирацию никто не отменял. Да и волосы я только недавно намочил водой. Еще терпимо, но солнце палило нещадно. В тень, если ее и находили, старались ставить лошадей. И без того падеж животных при переходе составил до десяти процентов. А если бы месяц шли?

Однако, свое рабочее место, мой кабинет под открытым небом, я потребовал оборудовать тенью. Поэтому я беседовал со связным, он же посыльный, своего деда, под навесом из плотной шерстяной тканью.

— Только один дворец! — настойчиво, словно мантру, повторял посланник от моего деда.

— Нет, — спокойно отвечал я, отпивая холодный кофе.

Напиток был условно холодным, в такой жаре, что установилась уже второй день, холодным может быть только рассудок. И то, если изрядно напрячься.

Мы находились в одном дне, точнее, в одной ночи перехода до Бахчисарая. Проводников мой родственник дал хороших. И почти две тысячи бойцов с большим количеством телег и лошадей удалось относительно скрытно расположить близко от столицы Крымского ханства.

Третьи сутки мы так и передвигались: в основном ночью, иногда днём, но только, если три группы наших разведчиков сообщали, что впереди на пять-шесть вёрст людей практически нет. И сейчас был бивуак перед очередным, последним рывком до Бахчисарая.

Я посмотрел на своего собеседника, как на некомпетентного человека. То, о чем он просил, не только сложно осуществимо, но и слишком подозрительно. Ну как не грабить, если выступаем в роли грабителей?

— Мы будем грабить все богатые дома, которые стоят рядом с дворцом. Можете пометить краской на дверях, или мелом, или углём, какие дома не следует трогать, — озвучивал я свою позицию представителю Исмаил-бея. — Но вы должны осознавать, что иные жители города поймут, чьи дома не были ограблены. И тогда возникнут вопросы. Почему не грабили вас… Тех, кто будет после моего набега добиваться власти в ханстве.

Посланник деда замолчал и стал интенсивно разглаживать свою частью седую бороду. Эти телодвижения, видимо, помогали ему найти правильное решение в нашем споре.

Я же думал о своем. В очередной раз размышлял, не будут ли нас ждать в городе? Не знают ли татары, какая угроза нависла над их столицей?

Как я считаю, нам удалось скрытно подойти к Бахчисараю. Это, конечно, не значит, что нас никто не видел. Но близко не подпускали никого. В моём отряде присутствовали татары — люди деда, тех сил, во главе которых мой родственник намеревается встать.

Они немало помогали, прежде всего в выборе и путей и мест для бивуаков. Пришлось довериться, хотя и моих людей хватало, и разведка была. В откровенную засаду нас было завести нелегко. А татары были еще и прикрытием для всех тех, кого мы встречали, или могли встретить на своем пути.

Кроме того, башкирские воины оставались почти неотличимыми от татарских, особенно издали. Что же касается пехоты, гвардии, которая также участвовала в операции, артиллеристов, то частично бойцы ехали в крытых тканью фургонах или, скорее, кибитках, по типу таких, что использовались татарами.

Те же, кто мог хоть бы издали сойти за крымчака, передвигались верхом и в татарских одеждах. Благо, что почему-то в Измайловский полк набирали исключительно тёмноволосых солдат и офицеров. До сих пор не понял, почему так. Наверное, прихоть государыни. А вот в ротах преображенцев и семеновцев были и рыжие, и блондины, русые, с типичными «рязанскими лицами», носами-картошкой. Ну куда их показывать? Если только не в качестве славянских рабов. Я предлагала, почему-то не захотели…

— Этой ночью драгоценности и дорогие вещи из домов наших союзников будут вывезены. Постарайтесь дома эти не сжечь, а лишь только сделать вид, что вы грабите! — сказал татарский посланник.

Недаром он молчал минут пять. Выдал-таки соломоново решение. Вообще у деда хватает и решительных людей и преданных, как мне кажется. Вот не думал, что найдутся силы пророссийские. Да, в каждой нации есть «пятная колона». Но тут же вопросы религии, традиций, подчинения гяурам, то есть нам, неверным. Оттого еще больше проникаюсь уважением к деду. Вопреки, но он имеет свою команду и людей, влияние.

— Хорошо! Так тому и быть! Пометьте углем свои дома. Жечь их не станем, — сказал я, вставая со своего походного стула.

Этот предмет мебели был раскладывающимся, по типу того, какими пользовались рыбаки или туристы в будущем. Кстати, имею помысли поставить производство похожей мебели на поток. Или даже добиться государственного, военного стабильного заказа.

Посланник от деда, он же связной, отправился в город. Я же, допив кофе, пошел раздавать приказы. С одной стороны должны прозвучать распоряжения, направленные на подготовку к ночной операции, с другой, я приказывал обязательно выделить не менее четырёх часов на сон. Причем офицеры должны и проследить, чтобы их солдаты спали, и самим поспать не менее трех часов.

Мало того, что всю ночь идти в столице Крымского ханства. Так, нам ещё предстоит спешно уходить из Бахчисарая. Как бы не бежать. И снова не спасть. Может придется дня два бодрствовать большинству моим воинам.

Первоначально были мысли о том, чтобы взять город под свой контроль теми силами, которые у меня были, при содействии бойцов моего деда. Эти оппозиционеры ханской власти должны были действовать под нашим же прикрытием. Никто не должен связывать свои беды, пожары, смерти, с теми, кто провозгласит вопрос о смене власти и лояльности России. А дед должен будет это сделать.

Но брать Бахчисарай было нельзя, если только не на полдня, нужного времени для ограбления дворца, как и части домов жителей Бахчисарая. Пришли разведданные, сильно скорректировавшие цели и задачи операции. К городу прибывает относительно большое крымско-татарское войско, усиленное, как минимум, четырьмя полками турецкой пехоты и даже с артиллерией.

Для Второй русской армии эти силы не были чрезмерными. Напротив, важно было разбить столь крупное воинское соединение неприятеля, численностью около семнадцати тысяч воинов. И на это направленна была моя позавчерашняя и вчерашняя переписка с генерал-майором Лесли.

Крым можно и нужно очистить от крупных военных отрядов крымских татар. Иначе получим масштабную партизанскую войну. Это даже хорошо, что противник еще рассчитывает выиграть полевое сражение. А не распределяет регионы разным отрядам для ведения подлой войны. А в Крыму можно найти, где схорониться, тем более, если местное население считай полностью на стороне сопротивления.

Имелись все причины считать, что наместник хана выдёргивает любые возможные ресурсы, чтобы оборонять Бахчисарай. Сюда он, калга Мегли Герай, должен прибыть уже через два дня. А передовые отряды могут достигнуть Бахчисарая и того раньше, завтра к вечеру.

Если эту турецко-татарскую армию разбить, то единственное, чего оставалось бы опасаться в Крыму, так это турецких десантов. Ну и крепости… Хотя Керчь мой дед обещал помочь взять. Не будет больше войска в Крыму. А вход землей на полуостров можно перекрыть.

В таком свете оборона Перекопа и одновременная подготовка кампании следующего года представлялись наиболее разумным решением стратегического порядка. Там, если обновить крепость, построить дополнительные земляные укрепления, насытить все это войсками и артиллерией, то можно держать хоть бы стотысячную армию противника.

Скоро лагерь погрузился в тишину, все спали, ну кроме дозорных и разведки. Они поспят тоже, в дороге, в телегах. Не преминул поспать и я. Был разбужен Иваном Кашиным, тут же накормлен рисовой кашей с русской свининой, пусть и крайне солёной. Настроение было боевое и решительное. С иным настроем в бой идти чревато.

— Понятна ли тебе задача, старшина Алкалин? — спросил я предводителя башкир, и тот, к моему удивлению, стал повторять ранее прозвучавший мой приказ.

В моём отряде уже так заведено, что по возможности, если позволяет оперативная обстановка, офицеры повторяют и для себя, и для меня, чтобы всем было понятно, как они усвоили приказ. Но от башкир я подобного не требовал.

— По трём улицам мои конные отряды устремляются к ханскому дворцу, вслед за нами — гвардейцы. Если где-то встречаем сопротивление — отходим и держим оборону. Гвардия должна очаги сопротивления убирать сама, — переводчик еле успевал за словами старшины.

Хотя Алкалин уже делал определённые успехи в изучении русского языка, без переводчика мы пока не обходились. По крайней мере, бранные слова старшина усвоил практически в совершенстве. Интересная у него была логика: раз дурные слова звучат на языке неверных, то и Аллах их не может понимать. Следовательно, ругаться ни в коем разе не запрещено. Аллах не прогневается.

Сперва мои бойцы умилялись, как башкиры матерятся и по матушке кроют. Но сейчас уже начинают напрягаться. Никому не хочется, чтобы его оскорбляли. А ведь башкиры нынче, скорее, разговаривают матом, чем ругаются.

— И у дворца вы ждёте подхода тачанок! — уточнил я задачу для башкир. — Сами ничего не предпринимаете.

Окончательно слово «тачанка» в моём отряде ещё не прижилось. Но я был настойчив и, по крайней мере, теперь все знают, что «тачанка» — это лёгкая пушка, не более чем двухфунтовая, устроенная на особо крепких, в том числе и с металлическими заклёпками, крытых телегах. Наша мобильная артиллерия, на которую я делаю не малую ставку в подобных операциях.

— Так и будет, батыр Искандер, — с долей пафоса провозгласил старшина Алкалин.

Причина, по которой не следовало передовым отрядам башкир вырываться в ханский дворец, не в том, что я им не доверяю. Точнее, не столько в этом. В порыве, пусть и временного, но все же взятия Бахчисарая, сложно будет башкирам думать. Тут принцип «только вперед» не всегда во благо.

Наиболее боеспособными воинами в Бахчисарае сейчас являются, если можно так сказать, «гвардейцы наместника» — калги Крымского ханства, Менгли Герая. Таких воинов в столице не более полутысячи, скорее, гораздо меньше. Но расчёт в операции был сделан в большую сторону.

И башкиры, будучи даже отличными воинами, непременно обломают зубы о такую охрану дворца. Вот потому и стоит остановится и подавить сопротивление противника подавляющим преимуществом в средствах атаки.

Так что здесь нам в помощь будет грозное дистанционное оружие. Причём, уповаю не только на двенадцать малокалиберных пушек. Двадцать два гвардейца были вооружены ручными мортирками. На испытаниях и учениях мортирки показывали приемлемые результаты.

Это такое оружие, которое вовсю использовалось ещё в начале Северной войны Петра Великого. Своего рода — гранатомёт. Заряжается граната в толстый, но короткий ствол, мортирка ставится на землю или упирается в седло, и закидывает силой порохового заряда гранату во врага. Наши мортирки стабильно поражают цель на расстоянии пятидесяти метров.

Массовые разрывы не самых мощных гранат, тем не менее, не только уничтожают живую силу врага, но имеют еще и мощный психологический эффект. Тем более на неприятеля, который все еще полноценно не освоит огнестрельное оружие и артиллерию.

— Через час выход! — сказал я, когда и другие офицеры повторили свои задачи.

Ещё с сумерками мы выдвинулись. Теперь шли уже более решительным темпом и сбитым походным порядком. По флангам и впереди двигались сильные конные отряды. Их задачей было сделать так, чтобы никто, кто увидит наше передвижение, не успел добраться до города и предупредить власти.

Для этого было достаточно даже не убивать всех встречных, а стрелять по лошадям, причём, исключительно из луков или немногочисленных арбалетов. Мы двигались со скоростью бегущего средним темпом человека. И вряд ли среди встреченных людей будут профессиональные бегуны на длинные дистанции, марафонцы.

Так что шли практически в открытую, максимально подгоняя коней. По моему мнению, бо́льшая ответственность за успех операции лежала даже не на людях, выдержали бы лошади. Им же не только сейчас нужно относительно быстро идти в город, но ещё быстрее из него выходить.

Лишь разграблением Бахчисарая операция не ограничивается, на радость генерал-майора Лесли. Второй этап операции, особенно если будет успешным, полностью оправдает перед командованием все наши действия.

— Джурюк-су! — провозгласил проводник.

— Всем встать! Поить коней. Пять минут! — приказывал я.

После того, как мы миновали реку Альму, серьезных источников воды встречено не было. И теперь вполне полноводный ручей, под название Джурюк-су — наша возможность после перехода по жаре, которая только ненамного спала ночью, напоить коней. Мы стояли в предгорье, откуда в город вела дорога, просматриваемая сейчас нашей разведкой. Так что можно рассчитывать, что недолгая остановка прямо возле города, не станет для нас ошибкой.

Этот ручей протикал и в Бахчисарае, являлся для нас одним из главных ориентиров в городе. Тем более, что Джурюк-су в итоге соединялся с небольшим, наполненным водой, рвом вокруг ханского дворца.

— И пусть Аллах тебе поможет! — сказал я старшине Алкаину.

Три отряда, каждый по три сотни воинов-башкир, нахлесстывали своих коней, устремляясь к городу.

— Пошли! — скомандовал я, когда башкиры уже вошли на территорию крайних городских построек.

Впереди, если не считать наш конный таран, шел плутонг гвардейцев. У каждого в руках были пистолеты, кроме двоих, с арбалетами. Вот тут и нужно было включать мозги…

— Бдын! — прозвучал глухой звук спускаемой тетивы арбалета.

Вышедший вдруг на дорогу мужик, облокотился к каменной стены соседнего строения, и сполз. Не повезло… Сидеть дома нужно перед рассветом.

— Быстрее! — выкрикнул я, услышав пистолетные выстрелы.

Другой отряд нарвался на вооруженных людей? Потом спрошу. Если стреляли, значит так нужно было. Важно доверять своим людям. Выстрелы звучали со стороны отряда капитана Подобайлова. А этот офицер — стрелянный воробей!

Передовой отряд гвардейцев ускорился. Теперь мы все чаще бежали трусцой. Слаженно, как учились. И не останавливались больше нигде, пока не преодолели три версты. Башкиры прошлись тут основательно. По обеим берегам ручья лежали изрубленные люди. Большинство с оружием. В городе, как и предупреждали, хватает патрулей. Башкиры и должны были бодрствующего врага уничтожать, но не следующие за ними отряды.

Дорога вела вверх. Мало того, так были еще и ступеньки. Как правило, не много, но телегам приходилось тяжело, как и коням. Да и нам бежать в гору еще то физическое упражнение. Но зря ли мы бегали и тренировались? Вот… теперь видно, для чего.

Звон стали и крики людей, раздававшиеся в глубине узкой дороги, за поворотом, говорил мне, что все-таки нашелся вражеский отряд, который успел организоваться. Скорее всего, это и есть та самая «ханская гвардия».

Приказывать было нечего. Альтернативы тому, что нужно двигаться вперед, не было. Мы тут зажаты между домами. Раньше улица была широкой, сейчас только одна телега и может проехать, или два всадника. Всему виной были лавки, торговые ряды. На плане мы изучали локацию, но оказалось на деле еще более узко.

Я направлялся вперед, вынуждено переступив через тела троих башкир. Их тут ждали, есть потери у Алкалина. Но все равно, засады, как таковой у противника не случилось. Да нас бы сейчас с окон и крыш соседних домов камнями закидали, да и делов.

— Стоим! — выкрикнул я, когда случилось столпотворение в узкой улочке.

Впереди стояли башкиры, они не выходили, наверняка зажаты противником. Теперь и мы тут… Если враг решиться и пойдет в контрнаступление, то у нас случится давка.

— Кашин, командуй гранатомётчиками! — сказал я и указал на верх, на крышу соседнего дома, своими стенами зажимающего нас.

Тоже себе словечко. Но как мне называть те отряды, основная задача которых состоит в том, чтобы стрелять гранатами? Ну не гренадерами же!

Дверь в дом была выбита походя. Первым во внутрь зашел Кашин. Послышался женский вскрик. Кто-то стоял за дверьми и наблюдал за нашими действиями. Поговорка про то, как любопытной Варваре на базаре нос оторвали, заиграла новыми красками.

Уже через три минуты с крыши рукой махал Кашин, предупреждая, что начинает работать.

— Будут взрывы! — выкрикнул я, предупреждая впереди стоящих.

Поняли ли меня башкиры? Вряд ли. Но не придумал, как русском матерном, знакомом уже степнякам языке, доступно объяснить.

— Бах! Бах! Бах! — послышались звуки сперва отлетов гранат, а после их разрывы.

Башкирские кони заволновались, но деваться им было некуда. Мы подпирали сзади, спереди враги, по бокам торговые лавки и каменные стены зданий.

И тут степняки начали двигаться вперед. Вновь впереди раздался звон стали, но не долго. Сработали гранаты, враг был ошеломлен, а союзные башкиры правильно оценили обстановку.

Через еще минут пять мы уже вышли ко рву, опоясавший ханский дворец. Тут, у моста лежало много и человеческих тел и туш лошадиных.

— Дальше мы! — сказал я старшине Алкалину. — Действуйте, как договаривались. Грабьте и жгите город. Но кроме тех домовов, ворота которых будут выделены углем или мелом.

Сказав это, я стал подгонять своих воинов. Пора идти на штурм дворца. А еще подготовка к нему займет минут десять, в лучшем случает. Время у нас ограничено.

От автора:

Хотите верьте, хотите нет, но я оказался в теле… Шурика! Того самого легендарного очкарика из гайдаевских фильмов. И не на съёмочной площадке, а в самом настоящем СССР! В стране, народ которой ещё верит в светлое завтра.

Теперь у меня есть знания будущего, голова на плечах, а скоро появится и доступ к людям, от которых зависит ход истории.

https://author.today/reader/476181

Глава 13

Порхать, как бабочка, жалить, как пчела!

Мохаммед Али

Бахчисарай

11 июня 1735 года

Пройдя узкий проход от базара к небольшой площади у моста, ведущего к ханскому дворцу, мы встретили сопротивление. Слаженное, диковинное даже, как для крымско-татарских войск. В нас стреляли из мушкетов, пришлось перегруппироваться и начать планомерное истребление защитников дворца.

— Бах! Бах! — прозвучал слаженный залп плутонга гвардейцев.

Потом ещё один залп, уже другого подразделения, третьего. Один плутонг разряжался, отходил, в виду ограниченного пространства, приходилось работать по очереди. Только штуцерники, занявшие крыши соседних домов, работали в своем ритме и явно не спеша.

Когда я говорю «боевая работа», то имею в виду, прежде всего, то, что я прямо сейчас наблюдал. Каждый на своей позиции, на своём рабочем месте, делает ровным счётом то, что от него требуется.

Сейчас, когда мы производили медленный штурм ханского дворца, никаких подвигов, проявления исключительного героизма не нужно было. Только такая работа, возможности которой раскрываются с годами обучения и тренировок, сейчас имела место.

Даже не могу себе представить, получалось ли бы вот так отрабатывать неприятеля, если бы у меня в подчинении была не гвардия, а пехотный полк, сформированный из только что набранных рекрутов. Все же проще тренировать бойцов, которые уже отлично освоили линейный строй, разбираются в оружии, мотивированы… Да и с физикой бойцов все было относительно хорошо. В гвардию брали рослых и никак не рохлей.

— Ба-бах-бах! — прогремели разрывы гранат.

Гранатомётчики перезарядились и с ходу накрыли вражеских воинов, оборонявших мост через ров. Уникальные татарские пехотинцы-мушкетёры перестали существовать как организованная боевая единица. Эта их партия. Так как были и другие, не помещавшиеся, ожидавшие своей очереди внутри дворца.

Со скоростью гоночного болида в голове пролетела мысль, что я словно браконьер, который уничтожает животных, занесённых в Красную книгу. Ведь крымско-татарский мушкетёр — это уникальное животное. Но ничего не поделаешь. Приходится уничтожать и даже уникального хищника, если он способен сопротивляться воле неизбежного исторического процесса.

Неизбежно, чтобы Крым стал русской родной гаванью. Это было в иной реальности, уверен, что сколько бы реальностей ещё не существовало, русский Крым неизбежен. Пусть даже на нем и будет проживать большое число татар, но с подданством русского государя.

— Бах! Бах! — послышались выстрелы с восточной стороны ханского дворца.

Это означало то, что капитан Подобайлов вышел в заданную точку и начал работать по дворцу.

Дождаться бы ещё Саватеева… Но у него задача немного сложнее. Достаточно узкими улочками он должен был пройти юго-восточную часть Бахчисарая по дуге, и выйти с противоположной стороны — северной части дворца.

Так что медлительность прорыва была вызвана ещё и отставанием от графика Саватеева. Пока я рассчитывал на то, что у наследника крымского хана Менгли Герая ещё должна оставаться надежда, если не отбиться, то с честью и боем чуть позже отступить. А вот когда все дороги из дворца окажутся перекрытыми, и нужно будет начинать массированный обстрел с последующим штурмом. Тремя колонами одновременно мы и меньше потерям своих людей, и быстрее возьмем дворец.

— Стоять! — выкрикнул я, когда после накрытия татарской пехоты Данилов решил повести в атаку свою полуроту.

— Пусти, командир, я первым войду во дворец! — под возбуждением жаркого боя, но при этом для нас складывающегося более чем удачно, Данилова аж потрясывало.

— Не забывайтесь! Извольте в бою обращаться по уставу! Принимай командование полуротой, Данилов, на себя, — жестко припечатал я.

Антон Иванович состроил обиженную мину…

— Так точно, господин секунд-майор, — сказал он и отошел в сторону.

И всё-таки этот человек имеет некоторые проблемы с психикой. Данилов выглядел сейчас, как наркоман какой-то в предвкушении долгожданной дозы. Наркоманом он, скорее всего, и был — адреналиновым. Гнать бы в шею его… Но появлялись мысли, как можно использовать Антона Ивановича Данилова.

Не стал я ему объяснять почему не нужен кровавый штурм. Да он уже и достаточно опытный офицер, чтобы понять. Правда, может быть, только тогда поймет, когда отойдёт от своего нынешнего состояния. Но нам не выгодно сейчас идти на штурм. Буквально ещё чуть-чуть, минут пять обождать нужно.

Дело не только в том, что нужно дождаться хотя бы передового отряда башкирских всадников из группы Подобайлова. Пока очень удачно происходит огневое поражение противника. Пока татары не одумаются и не перестанут вновь и вновь накапливать силы на одном и том же участке, уже пристрелянном гранатомётчиками и штуцерниками, нет смысла предпринимать дальнейшие активные действия.

И вот опять не менее сотни татарских пехотинцев, а также двух десятков конных чуть позади от них, заняли позиции возле моста. Не учат их уже два разгрома. С другой стороны, дальше — только бои во дворце, чего, наверное, хотели бы избежать враги. Но… Стоит ли потакать их желаниям?

— Ваше высокоблагородие, два орудия передвижной артиллерии готовы к бою! — поспешил доложить мне подпоручик Смитов.

Вот такие офицеры мне нравятся. Понял, о чём именно я сейчас думаю, какое решение принимаю. В принципе, решение уже и принято. Оставалось только посмотреть, как отработают гранатомётчики в очередной раз. А пушки и вовсе должны были испугать противника, чтобы он окончательно ушёл во дворец, а потом воевать с ним пришлось бы за каждую комнату. Так что с артиллерией я бы повременил. Или…

Но тут я увидел стрелу с ярко-красной лентой. Она взмыла вверх, выше минарета дворцовой ханской мечети, сигнализируя о том, что отряд Саватеева также на месте с северной стороны дворца.

Всё… И с запада не прорвёшься — там просто нет выезда, если только пробираться через ров с водой. Остальные же три стороны были нами блокированы. Можно начинать штурм и лишать ханство наследника. Нужно ему было все-таки оставаться в том войске, что идет к Бахчисараю, а не возвращаться в столицу.

— Залп пушек, после — сразу гранатомётчики… Господин Данилов, нечего унывать… Возглавляйте штурм южных ворот! — отдал я приказы и стал наблюдать, как они исполняются.

Я уверен, что большая половина работы, которую должен делать любой полководец, происходит вне поля сражения. В том числе это ещё и работа с документами, постоянный анализ положения во вверенных войсках.

Вот и я сейчас работаю. Не горю адреналиновым огнём, сломя голову устремляясь впереди атакующих плутонгов, а смотрю, как это делают мои бойцы. Чтобы после, когда бой закончится, найти день или два для полноценной учебной работы. Вот тогда и разобрать ошибки, вплоть до обозначения имён каждого солдата.

Например, Игнат Крапивин, сержант Третьего плутонга Первой роты… Он и сам теряется в бою, и плутонг его нестройно шагает, отчего и стреляет не залпами. От одиночной стрельбы из фузей толку не так чтобы и много. Потому эффективность плутонга Крапивина самая низкая. Вот и определил то, над чем обязательно нужно поработать в будущем.

И вот с такими мыслями я наблюдал за тем, как после выстрелов из двух пушек, разрывов гранат, мои бойцы занимали позиции татар. Как только не скользят? Ведь крови на мосту и возле него было много, как и тел погибших. Картечь, гранатные осколки, после еще и выстрелы штуцерников… Нет почти сто больше крымских пехотинцев. Исчез вид животных, так и не успев размножиться.

Конный отряд, стоявший за татарской пехотой и потому меньше пострадавший, было дело попробовал контратаковать, но что-то не слишком активно шли кони на блестящие в лучах восходящего солнца русские штыки.

— Бах! Бах! — сразу пять штуцеров с крыш ближайших домов ударили в сторону татарской кавалерии.

Ну а дальше — выстрелы из пистолетов, и линия из гвардейцев в три ряда завершила разгром татарского отряда.

Ещё с севера и востока доносились звуки выстрелов и даже боя на холодном оружии, а мой отряд входил во дворец крымского хана. Да, тут ещё были какие-то воины, которые самоотверженно, чаще всего с саблями наперевес, устремлялись в атаку. Но чаще всего их встречали пистолетные пули. Хотя внутри дворца стоило бы поменьше использовать огнестрельное оружие из-за задымления.

В это же время уже начались погромы и грабежи ближайших домов крымско-татарской знати. Это задача башкир. Они должны были часть награбленного приносить во дворец, где и предполагалось формировать обоз.

Ещё мы не пересекли мост, ведущий к ханскому дворцу, но на следующие за нами телеги укладывалось разное добро. Здесь, южнее ханского дворца, со стороны, где мы к нему прорвались, находился базар. Не сказать, что большой, даже странно. Но явно же на складах и в закрытых лавках будет то, что было бы неплохо прихватить с…

— Бах! Бах! Бах! — мои мысли прервала череда выстрелов.

— Что там? — спросил я у одного из сержантов, которого Данилов, видимо, отправил с докладом.

— В конце прохода большая зала. Вход в неё загромоздили татары, стреляют из пистолей и луков, — сообщил мне вестовой.

Мне самому стало интересно, что же там происходит. Если забаррикадировали всего лишь дверь, то вряд ли в дверном проёме, пусть даже и в широком, могут уместиться более трёх бойцов. А лучнику для работы нужно ещё больше места.

К залу, который я назвал бы «тронным», вела небольшая анфилада. Да тут всё было небольшое. Нет у крымских ханов простора, архитектурного размаха. Даже нынешние дворцы русских вельмож и государыни выглядели куда как более величественно. Это я не говорю о том самом Зимнем дворце, который ещё не построили, но весьма вероятно, что и в этой реальности появится.

Забаррикадирована оказалась не сама дверь, а некоторое пространство впереди неё. Так что защитники могли сразу отрабатывать по нам целым десятком. Что, по сути, и делали.

— Господин секунд-майор, полагаю приступ! — возбуждённо, но уже видно, что хоть какими-то зачатками рассудка, говорил мне Данилов.

Мы стояли, ну или прятались, за стеной, как уже и больше двадцати гвардейцев. Нужно было принимать решение, безусловно. Но было ясно, что противник перезарядился, натянул тетивы и только ждёт, когда эта любопытная русская голова появится из-за стены, чтобы эту голову сделать чуть менее красивой, с инородным предметом внутри.

— Бах! — прозвучал очередной выстрел со стороны защитников, и возле моего плеча, прижатого, как и я весь, к стене, вылетела пуля.

Я с недоверием посмотрел на Данилова. И уже потом обратил внимание, что стена, за которой мы укрывались, не каменная и даже не кирпичная. Это дерево, я бы даже сказал — деревянная панель. Получалось, что догадайся враг о том, что можно пробивать стену пулями и поражать нас, прячущихся за ненадежным укрытием… Были бы потери.

— Уводи людей отсюда! — приказал я, подавая пример Данилову.

Я ощущал, что внутри его возрождается некий конфликт, связанный с несогласием с моим приказом. Но он смолчал. А себе на ус подобное наблюдение я намотал.

Кстати, нужно будет отрастить усы. Они опять в моду входят, может, буду казаться немножко старше, и мои приказы, как и все мои действия, будут восприниматься более серьёзно. Хотя с другими бойцами и офицерами подобных проблем нет.

Прошло ещё минуты четыре, когда к нам, наконец, присоединились гранатомётчики.

Оперев своё оружие даже не о пол, а прислонив к стене, двое гранатомётчиков смотрели на меня, ожидая приказа выжать спусковой крючок.

Решение использовать гранаты в таком помещении могло показаться весьма спорным. Но и гранаты были маломощные, не способные в малом количестве сильно навредить внутренним перекрытиям дворца. Ну и я надеялся на профессионализм своих гранатомётчиков. Опасность пожара только была. Ковров вокруг было больше, чем во всей советской пятиэтажке вместе взятых. А в СССР ковер на стене — обязательный атрибут.

— Пали! — приказал я, закрывая уши и открывая рот.

— Ба-бах! Бах! — практически одновременно прозвучали два взрыва.

— Вперёд! — закричал я, и два десятка гвардейцев рванули в сторону явно дезориентированного, а частично и убитого врага.

Со стороны обороняющихся не успело прозвучать ни одного выстрела. Лишь только одинокая стрела просвистела в метре от меня. Кто-то из вражеских лучников всё-таки успел выстрелить, но явно не туда. Поспешил, или рука дрогнула.

Раздавался лязг металла, бой продолжался, сместившись от дверей внутрь большого помещения, возможно, самого большого во дворце, где уже находились пять десятков русских гвардейцев. И вот в таких условиях я должен был, просто обязан, также участвовать в бою. Теперь моё нахождение за спинами бойцов могло расцениваться, как трусость.

Переступаю через убитых татар, отмечая весьма богатые на них одежды, перстни на пальцах с драгоценными камнями. Очень непростая публика. Вхожу в зал. Дым коромыслом, эхом отдается звон металла, крики людей, все больше на татарском языке.

Внутри просторного зала было не протолкнуться. Русские гвардейцы теснили татарскую гвардию, отжимая метр за метром и вдавливая противника в угол.

Хорошо мои бойцы работали, с пониманием дела, что не время геройствовать. Всё-таки у меня получилось вбить в голову большинства измайловцев, что в бою, на кону которого выполнение задачи государственной важности, не до глупостей и поиска личной славы и выгоды.

Вот и сейчас татар теснили две линии русской гвардии с фузеями, с примкнутыми штыками, в то время, как не менее десятка бойцов за спинами товарищей спешно перезаряжали свои пистолеты. Всё верно, и даже невзирая на то, что в помещении станет ещё больше дыма, лучше убивать противника с дистанции, сохраняя и свою жизнь, и жизнь своих товарищей. В данной обстановке именно так.

— Хозяин, Великий калга желать говорить с русский главный воин, — из-за спин уже немногочисленных татарских воинов выкрикивал невысокого роста пожилой татарин.

Он даже подпрыгивал, чтобы из-за спин татарских гвардейцев старика хоть кто-то увидел. И, видимо, этот «кто-то» — я. Главный же? Мне и отвечать. Или проигнорировать? Тогда авторитет может рухнуть.

— Я имею честь командовать вот этими доблестными воинами, — громко выкрикнул я. — Но мне некогда разговаривать с Великим калга. Мне ещё на днях Керчь брать.

Мне ответили. Говорил еще кто-то, кого не было видно за спинами воинов. Прозвучали малопонятные слова на татарском языке, из которых я понял только «пёс», «раб», ну и «драться». Впрочем, и этого было более чем достаточно и для того, чтобы я понял, чего от меня хотят, и для того, чтобы мне разозлиться.

— Мой хозяин уважать русский воин и сказать… э… готов честь оказать сразиться с русский воин, — очень дипломатично перевёл слова наследника крымского престола его переводчик, ну или советник.

Не было сомнений, чтобы принять вызов. Что это? Желание прославиться? Тот, кто в поединке сразит наследника ханского престола, явно приобретет популярность. Но, нет. Я был склонен считать, что причины принятия мной вызова иные. Мои воины, как и башкиры, оценят поступок командира.

Я подошёл к передней линии своих бойцов, показывая им жестами, чтобы расступились и дали возможность выйти тому, кто только что меня, перед моими же солдатами и офицерами, оскорблял. И почему-то мне было всё равно, что кроме меня мало кто мог бы уловить смысл прозвучавших оскорблений.

— Не утруждай себя, старик, переводом. Я понял, что твой недостойный хозяин не умеет вызывать на бой достойного. Что ж, я сражусь с куском свинины, — сказал я, извлекая из ножен свою шпагу.

Промелькнула мысль, что делаю это опрометчиво. Наверняка наследник престола должен быть изрядно обучен искусству владения клинком, скорее всего, саблей. Но тут был как раз-таки тот случай, где я мог бы стать заложником понятия чести и достоинства.

Что может быть более благородным, чем принять вызов от очень знатного своего врага? И что может быть более позорным, чем не принять вызов от практически побеждённого врага, показывая тем самым, что ты трус или победа была добыта кем-то другим, но явно не тобой!

Старик перевёл своему хозяину мои слова. Но явно опять проявил дипломатический талант, про свинину не упомянул. Правоверный, после того как я его назвал куском свинины, мог бы даже забыть извлечь из ножен свою саблю, но уже бежать меня убивать, грызть, душить. На то и был расчёт — вывести своего противника из равновесия.

Через некоторое время, когда я уже шепнул подоспевшему капитану Подобайлову, что нужно ускорить процесс разграбления ханского дворца, раздвигая широкие спины своих бойцов, выходил Менгли Герай — калга Крымского ханства.

Второй человек в крымско-татарском государстве не выглядел тренированным воином. Имел явный избыточный вес, но смотрел решительно, и сабля в его руках выглядела органично. Был он уже в достаточном возрасте, за сорок точно. В это время, по моим наблюдениям, люди стареют раньше, чем в будущем. Но предполагать, что предстоит бой со стариком, не стоило.

Уже не говоря ни слова, без церемоний, сразу же, как встал передо мной, противник попробовал провести атаку и ударить своей саблей сверху. Парировать такой удар шпагой, пусть и боевой, с более широким лезвием, нет смысла.

Я сделал шаг назад, выставил свой клинок и тем самым предупредил дальнейшие действия противника. Татарин усмехнулся, видимо, посчитав, что либо я его боюсь, поэтому отступил, либо я плохой фехтовальщик, неуверенный в своих силах перед ним, грозным мастером сабельного боя.

Мне было глубоко наплевать на подобные возможные мысли наследника ханского престола. Могу уже с уверенностью сказать, что за год плотных занятий фехтованием, я стал неплохим бойцом. Да и учителя у меня были, когда в Петербурге пребывал особенно, хоть на подбор и разных школ.

Но я не собирался сломя голову наступать, а лишь анализировал технику своего противника, отступая. Например, мне показалось, что у него сильно дёргается плечо, когда он только намеривается произвести какие-нибудь действия саблей. Ещё Калга смотрит пристально в то место, куда собирается нанести удар.

Менгли делает шаг, я сразу же смещаюсь в сторону, он доворачивается, но, как я успел уловить, делает это несколько запоздало. Тому виной, наверное, лишний вес и изрядный живот моего противника. Чревоугодие, а Менгли Герай явно любил покушать, не способствует росту боевых качеств воина.

Калга замахивается и наотмашь пытается рубануть в сторону моего левого плеча. Я вновь разрываю дистанцию, но в этот раз тут же произвожу выпад и почти достаю лезвием своей шпаги до ляжки татарина. При этом вполне здраво рассудил, что сейчас я мог бы провести ещё одну атаку. Но нет, та картина боя, которая уже почти сложилась у меня в голове, не предполагала скорых и слишком активных действий.

Кружились уже две минуты. Для почти всегда скоротечного боя на клинках — это очень много. Но я защищался, использовал своё преимущество в реакции и быстроте, физической подготовке, постоянно уходя с линии атаки.

А ещё тот, кто атакует, как правило, тратит больше энергии. И для знающего человека уже было понятно, кто именно выигрывает в этом поединке. У меня ещё ни разу не сбилось дыхание, чувствую себя словно на разминке перед основной тренировкой. В отличие от противника. Менгли Герай чуть дышит, пот ручьем течет с его головы, в том числе мешая глазам.

Но пора этот спектакль заканчивать.

Делаю шаг справа, противник выставляет саблю по направлению вероятного удара моей шпаги. Делаю два шага назад, замечаю, что Калга с удовлетворением и надеждой встречает этот мой манёвр. Но в этот раз я не жду новой атаки татарина. Сам атакую.

Резкими шагами сокращаю дистанцию, делаю выпад, и моя шпага впивается-таки в ляжку татарина. Он пробует отмахнуться от меня саблей, я уклоняюсь от удара и тут же контратакую.

Менгли Герай отступает, саблей машет, казалось, что хаотично. Но он отточенными движениями просто перекрывает большинство направлений атаки. Делаю шаг в сторону, противник ожидаемо с трудом поворачивается…

— Хух! — на выдохе делаю выпад, нанося удар в правую руку противника.

Отступать не собираюсь. Все для победы уже сделано. Рабочая рука Менгли поражена, а время переложить саблю в левую руку, даже если он ею так же хорошо держит саблю, я не даю.

— Бам! — моя нога взметает ввысь и пятка впивается в челюсть татарина.

Он начинает заваливаться, но я успеваю нанести укол Менгли Гераю в грудь.

✅ Том 3. «Одинаковые. Индокитай»!

✅ 20% скидка на Том 1. «Одинаковые. Адаптация»!

✅ Отставной майор разведки погибает, отомстив за смерть лучшего друга. Его сознание переносится в тела сразу троих мальчишек конца 19-го века. Приключения, прогрессорство, боевик.

✅ https://author.today/reader/465624

Глава 14

Одержать сто побед в ста битвах — это не вершина воинского искусства. Повергнуть врага без сражения — вот вершина.

Сунь Цзы

Бахчисарай

11 июня 1735 года

Калга Крымского ханства упал замертво. Установилась тишина. Татары явно растерялись, либо готовились молча и обреченно принять смерть. Мои же воины смотрели и ждали, когда я прокомментирую свою победу. Но первым нарушил тишину другой человек.

— Это начало конца! — сказал старик, который ранее призывал к поединку. — Аллах прогневался на нас.

— Это начало большого пути! — в той же манере высказался и я.

Я посмотрел на оставшихся татарских воинов. Почему-то хотелось сделать какой-нибудь жест. Такой, что будут обсуждать. Одни похвалят и в пример поставят, иные осудят. Но имя мое прозвучит. А именно это мне нужно будет скоро.

— Оружие оставьте свое. Дайте слово, что две недели воевать не будете против России и уходите в чем есть! — обратился я к оставшимся защитникам дворца. — Я отпускаю вас потому, что вы достойно сражались даже тогда, когда уже не могли надеяться на победу.

— Можно взять своих коней? И отставь, великий воин, оружие при нас. А слово свое мы даем, — отвечал за всех один из воинов-татар, а старик спешно переводил.

— Без коней, но с оружием выходите! А старик поработаешь толмачом, а потом уйдешь, — отвечал я, а после развернулся и пошел в сторону, где должен был находиться…

Гарем — как много в этом звуке для сердца, и не только для него, озабоченного мужика слилось. Как много в нем отозвалось! Я приказывал не трогать бабский батальон хана. И не потому, что собирался трогать их сам и за разные места, или потому что жалко женщин. Нет. Русский офицер с женщинами не воюет. Но… русскому офицеру нужны деньги, а их в гареме должно было быть немало.

«Здравствуйте, товарищи женщины! Вечер добрый в хату… в гарем» — хотелось мне сказать, когда я пришел на женскую половину дворца.

Но… промолчал. Не поймут, причем и жены с наложницами хана, и свои. Такое большое число дамочек в одном месте я не видел уже давно. Или, скорее, никогда. Сколько их здесь? Полсотни? Ну не столько жен было же у хана⁉ Хотя, наложницы, наверное, могли быть в большом количестве.

— Господин, уведите меня отсюда, прошу вас! — ко мне в ноги бросилась одна из красавиц.

Блондинка, с выразительными голубыми глазами. Фигурка, судя по всему, тоже хороша. Пусть и в значительной степени скрываема одеждами. Не по моде — не толстая.

— Кто хочет уйти с нами, уйдет. Мы не будем оставаться в городе. Остальные… снимите подарки хана с себя, и уйдите в… Куда угодно. И от греха подальше, — сказал я и, конечно же, уловил, что большинство девиц и женщин меня не поняли, так что толкнул старика, которого взял с собой. — Переводи им!

Старик стал переводить, а я все пытался «отлепить» от своей ноги одну из девушек, явно славянской наружности, которая единственная бросилась в ноги и явно хотела покинуть гарем.

— Да будет тебе. Пойдешь с нами. Но это опасно, — сказал я, поднимая за плечи девицу.

Хороша! Вот ей Богу, хороша! И нет, не собирался я быть с дамочкой. Со своими гаремами бы разобраться. Но если она будет настаивать… То есть достаточно мелькать перед глазами… До греха доведет, чертовка!

— Господин секунд-майор, позволите сопроводить даму? — услышал я за спиной.

— Смолин? Вы как тут оказались? — удивился я.

Вот же пострел. Как к бабам, так первым успел.

— Господин капитан прислал. Он нынче в конюшнях ханских. Там и склады. Вот… просим телег поболе, — говорил Смолин, чуть ли не облизываясь на дамочку.

Я усмехнулся. Война-войной, конечно. Но сейчас боевой работы нет, а дворец могут и без Смолина пограбить. Он парень молодой, неженатый. Почему бы и нет? И мне так легче будет сдержаться.

— Помните только о службе, господин поручик! — сказал я, усмехаясь.

Все делалось и работало и без меня. Хотя, почему это без меня? Разве же я не отработал, не организовал людей, не распланировал операцию, не подготовил большое количество телег? Так что я отработал свое сполна.

Грабеж… экспроприация, шла своим чередом. Уже и преображенцы, и семеновцы не артачились пограбить врага. Пришлось объяснять и заниматься казуистикой. Мол, разграблением дворца мы сразу же роняем авторитет хана, что будет способствовать сепаратизму, ослаблению центральной власти. Ну или даже родится тенденция сотрудничества с Россией.

И другой постулат был озвучен. Что нужно для войны? Всего три вещи: деньги, деньги и вновь деньги [ выражение теоретика военного искусства Раймондо Мондекукколи]. И, если лишить врага денег, то, конечно же, он не сможет воевать. Так, склады с провизией, кроме того, что не сможем вывезти, будут обязательно… Нет, не сожжены. После нашего ухода будет отрабатывать дед, который распорядится раздать продукты населению, мол, они пострадали от грабежа.

И пусть попробуют пришедшие турки и татары, армия которых на подходе, забрать у населения продукты. Или не заберут, и тогда получат недостачу еды. А решаться изъять у населения продовольствие, так настроят против себя. И тут… дед, Исмаил-бей, дарующий хлеб и мясо.

Так что те люди, которые сейчас с упоением грабят и ханский дворец, и базар, и некоторые дома знати, имеют оправдания своим действиям. Считают, что грабеж противника — это стратегия победы русского оружия. Частью так. Но все равно никто не отменяет сам факт грабежа.

Я обходил дворец, примечая, что почти во всех комнатах уже орудуют мои бойцы. И не только они. Дворцовая прислуга очень активно помогала в деле грабежа. Уж не знаю, не уточнял, почему они так поступали. Может у людей есть злость на хана и его власть. Или же евнухи и слуги руководствовались только лишь вопросами собственной безопасности, но факт — нам помогали сами слуги.

— Доклад! — потребовал я от капитана Дмитровского Алексея Михайловича, офицера, выполнявшего функционал главного интенданта моего отряда.

Капитан несколько растерялся. Не ожидал меня увидеть. А я именно к нему и направлялся. По плану операции именно Дмитровский становился центром информации и вообще штабом, на момент разграбления Бахчисарая. Так что ему и докладывали все офицеры по мере того, как опустошались одна за другой комнаты дворца, торговые лавки, дома знати, склады.

— Господин секунд-майор, наши ожидания были занижены. Мы уже больше взяли. Окромя своих используем и татарские телеги. Обозников не хватает. Дозвольте брать солдат для извозу? — докладывал, но не забывал и просить, Дмитровский.

Я кивнул, отошел в сторону. Тут сидели сразу четыре писаря, которые фиксировали доклады, приходящие от вестовых солдат. А, порой, и сами офицеры приходили и сообщали, что заполнили одну-две телеги каким-нибудь добром. Вот сколько и чего они загрузили, и нужно было написать. Хотя бы примерно. В финансовых и имущественных делах я предпочитаю порядок, даже в условиях боевых действий.

Взял бумагу у одного из писарей. Вся исписана не особо размашистым почерком.

— Пять отрезов шелка… Одиннадцать сабель, ятаганы… ковры… фарфор… подвода нумера сто три, — читал я.

Чего только здесь не было. Действительно, как бы не пришлось уже сильно выбирать, что нужно брать, а что и сжечь.

— Книги… — прочитал я еще один пункт. — Книги — это хорошо.

Не нужно думать, что Крымское ханство вообще не затронуло Просвещение. Здесь уже имеются ростки этого явления. Тот же хан, по слухам, знает французский язык и что-то там почитывает из ранних просвещенцев. Мой дед, Исмаил-бей весьма образован, знает, по крайней мере, что и как происходит в Европе. Вот и книги у хана есть. И не факт, что только для того, чтобы они занимали место в убранстве дворца.

Их я возьму себе. Было бы неплохо прослыть еще и образованным, читающим человеком. И пусть, местных университетов я не заканчивал. Но кое-что в науку думаю привнести и своими руками и головой. Начинается эпоха, когда «блистать» знаниями будет модным.

— Время! Сколько еще нам здесь быть? — спросил я у Дмитровского.

Он задумался.

— Час, не меньше, — ответил офицер.

— И не больше! — сказал я. — Каждый час — это то время, за которое мы имеем возможность успеть добраться до своей армии. Помните об этом!

Я еще постоял минут пять в «штабе грабежа и разорения», услышал, что нашли то ли казну ханскую, то ли просто сундуки с драгоценностями. А после отправился на выход из дворца. Нужно было еще проконтролировать, как формируются колоны на выход из города.

Увидел что-то невообразимое для отряда в две тысячи человек. Количество телек, лошадей было сопоставимым с тем, какой обоз может быть у целой дивизии, или даже двух дивизий. А еще приходили люди, которые хотели уходить с нами. По городу наверняка разлетелись новости.

Это только казалось, что Бахчисарай резко опустел на предмет наличия местных жителей. Все прятались, ждали, когда мы уйдем, тряслись по домам. Но грабим мы только имущих. Пусть оценят! Но и в таких условиях могут удивительным образом распространяться слухи.

— Сколько телег собралось к этому часу? — спросил я у офицера, который метался между телегами, конями, пытаясь привести хаос хоть к какому-то порядку.

— Более шести сотен уже, господин секунд-майор. Отправил отряд найти еще двадцать подвод, — сообщил мне офицер. — Хватает еще добра с собой забирать.

Я принял доклад, но не стал больше никого беспокоить. Когда человек работает и видно, что делает все возможное, не хуже, чем и я сам смог бы сработать, то не стоит влезать. Так что тогда делать? Правильно, перекусить. Вот я и пошел во двор дворца.

Тут во всю горели костры, причем, частью жгли мебель, кипела вода в котлах. А где уже и подошла каша. Конечно же, рисовая. Свою родную гречку прибережем на потом. Причем, гречка была не простая, а на треть с чечевицей. Ну да не отрава, точно. А если есть возможность употребить продукты врага для экономии, так поступать и нужно. Тем более, что горячей пищи солдаты еще не скоро получат. А сейчас быстро поесть смогут все, перед самым выходом.

Нормальная еда получилась. Правда, уже знаю, что солдаты, да и офицеры станут роптать. В такую кашу нужно добавлять не баранину, из которой не вывели специями специфический привкус. Сало будут требовать люди. Но сало — стратегический продукт, его употреблять будем в пути обратно.

У нас два дня не предполагается никакого бивуака, разве что только для того, чтобы заменить уставших лошадей или покормить и чуть дать животным отдыха. Не людям, не успеется приготовить. Более того, теперь придется гвардии идти своими ножками в основном. Ну или на конях, если хватит в ханских конюшнях достаточного количества лошадей на всех безлошадных. А на телегах только добро награбленное.

— Ваше высокоблагородие, до вас господин капитан Подобайлов отправили. Вот, привел, — прервал мой процесс употребления солдатской каши боец.

— Кто таков? — спросил я, указывая на татарина, что был с солдатом.

— Мулла ихний, али Муфтий… Басурманский поп, ваше высокоблагородие, — объяснил мне солдат.

Нужно будет еще обратить внимание и на образование личного состава. Нанять им учителей, что ли? Чтобы знали суть ислама. Уверен, что немало агрессии и проблем возникает из-за того, что цивилизации не хотят изучать друг друга. А заниматься полным геноцидом в Крыму по мне не стоит.

— Нет разрушениям мечетей! — сказал я на татарском языке.

Было сразу понятно, чего хочет имам ханской мечети. Не буду я ее разрушать. Мало того, отказался и от идеи сжечь дворец. Все-таки это достояние культуры, история России. Ну да, пока еще не России. Но будет же Бахчисарай наш! А то потомки скажут, дескать, Норов, гад такой, взял и спалил культурное достояние!

Нет, конечно, не столько из-за этого я не собирался жечь мечети или дворец. Если только склады подожжем, которые не сможем вывести, ну и содержимое которых раздать будет невозможно.

В городе было неспокойно. Мне уже докладывали о том, может начаться хаос, когда бывшие рабы восстают против своих хозяев. Однако, по моим данным, в городе как бы не половина всех жителей — рабы, ну или бывшие рабы. Так что могло быть намного хуже. И рабы…

Не знаю. Наверное, если человека ломают в течение многих лет, то он уже не способен на сопротивление, лишается чувства собственного достоинства. Или же таких людей, со стальными характерами, способными восстать, не так и много. Могу припомнить только сюжет с восстанием на одной из турецких галер во время операции в порту Гезлева. И все…

Были и другие причины, почему люди не стремились к свободе. У них жизнь на родине вряд ли сильно изменится. Думают, что попадут в крепостное право. А тут у раба может быть какое-никакое имущество, иногда даже свое небольшое дело. Например, ремесленников-рабов много. Унижения? К сожалению, есть люди, которые готовы унижаться, если только кусок хлеба будет в руках.

И, нет, я не идеализирую рабство. Просто одно на другое: привычка на отсутствие веры, что на Родине будет иначе, и люди аморфные, не активные.

Так что фактор рабов, как одну из возможностей для дестабилизации обстановки в Крыму, мной была забракована. А вот набрать людей здесь и отправить на свои земли, я готов. Причем, не крепостными. Пусть будут арендаторами или разнорабочими. Строек будет много, работы на предприятиях хватит. Но это все потом.

— Выходим! — скомандовал я ближе к полудню.

Наверное, если бы кто-то наблюдал за тем, как и сколько выезжает из города телег, то наверняка подумал, что все горожане решили вдруг покинуть Бахчисарай. Только в моей колонне было… а даже и не знаю, сколько. Но, когда я уже был за пределами города,удалившись на полверсты, не меньше, только тогда и начал движение от ханского дворца арьергард.

В городе мы больше не встречали сопротивления. Были и те люди, которые все-таки присоединялись к нашей колонне. Некоторые из рабов поспешили все же воспользоваться призывом. А ведь все просто: солдаты кричали на русском языке и призывали православных или русскоязычных людей, да хоть бы и поляков, если они поймут речь, уходить с нами. Кто-то, кто услышал родную речь, так и поступили. Но я думаю, что больше все-таки славян-рабов осталось в городе.

Но мы еще придем сюда, и уже навсегда. И тогда бывший раб может стать крепким хозяином на крымской земле. И такие люди здесь нужны будут. Еще и переселять в Крым русских людей придется. Думаю, что военных. Чтобы было кого противопоставить возможному сопротивлению татар.

— Как погуляли? — спрашивал я у Алкалина, когда мы уже вышли из Бахчисарая и устремились на северо-запад.

— Хорошо, батыр Искандер. Твоя доля тебя дожидается. Все, как у нас заведено, — улыбался старшина Алкалин.

— Дома, которые жечь было нельзя, не тронули?

— Нет… И моему слову доверяй больше! — отвечал Алкалин и даже состроил обиду на лице.

— У нас в народе говорят: доверяй, но проверяй. Я честен с тобой. И мне не в чем тебя упрекнуть. Пусть и дальше будет так, — сказал я старшине башкиров и направил своего коня вдоль вереницы повозок и шагающих гвардейцев.

Не только военные шли. Не менее пяти сотен разных людей прибилось к нашим колоннам. Частично это были бывшие рабы. Оказалось, что в Бахчисарае также были и бывшие русские воины.

К сожалению, такое явление, как дезертирство не обошло стороной Вторую русскую армию в Крыму. Наверняка, причины, почему солдаты бежали, даже находясь на явно враждебной территории, были разными. Порой, рекруты могли больше бояться своих офицеров, чем участи рабов.

Некоторые из дезертиров были отловлены татарами, иные и сами добрались до Бахчисарая. К казакам не могут же пройти. Перекоп закрыт. А потом… Поняли, что сладкой жизни им не видать. И уж лучше быть со своими, с православными. Вот… идут, повинились.

Русской армии, на мой взгляд, не хватает чего-то вроде Особого отдела, не помешала бы и военная прокуратура. Даже навскидку примеров злоупотребления властью можно привести не один десяток. Порой, за провинности солдат могут забивать до смерти. В таких условиях немудрено, что русские люди дезертируют. Хотя здесь явно имеют место быть и трусость, нередко и предательство.

— Подтянись, и быстрее! — кричал я на протяжении не менее, чем четырех верст, на которые растянулась наша уже объединенная колонна.

Смеркалось. Арьергард еще раньше заметил конный отряд татар, который преследовал нас на протяжении нескольких часов. Пока башкиры не отогнали татарских разведчиков, они не отставали.

Не думаю, что это могут быть воины той турецко-татарской армии, которая располагалась в одном-двух днях пути от Бахчисарая. Значит, какой-то отряд татар смог в городе затаиться, когда мы там действовали. А теперь они решили проследить наш путь.

К сожалению, но сейчас прятаться мы не могли. Слишком много людей, коней, повозок. Чего стоят только почти шесть сотен коней, которые были взяты в Бахчисарае. Да и позволить себе передвигаться только по ночам, не можем. Нам нельзя и вовсе останавливаться.

При таком количестве лошадей я мог бы посадить всю гвардию в седла. Причем все кони были с упряжью. И вроде бы все логично. Но было гладко на бумаге, да забыли про овраги. Большая часть взятых нами лошадей были строптивые, словно хан таких и выбирал себе. Животные брыкались и словно испытывали ненависть к русским людям.

Нужно было потратить немало времени, чтобы седлать коней, успокоить их. С лошадьми нужно налаживать контакт, особенно к таким сплошь породистым, что не арабский скакун, то ахалкетинец. И постепенно это происходило, но все равно более четырех сотен гвардейцев сейчас шли пешком. В основном измайловцы.

Конечно, мои бойцы могут на меня злиться. Как же! Преображенцы и семеновцы в массе своей на конях, но, по моему решению, пешком они должны идти не более четырех часов. В то же время мои бойцы идут уже практически не останавливаясь восемь часов да еще и с оружием.

Я руководствовался логикой и рационализмом. Мои бойцы подготовлены физически лучше, чем кто бы то ни был в русской армии. Есть с чем сравнивать. И нужно понимать, что темп мы старались держать высокий.

— Антон Иванович, — обратился я к Данилову, когда специально к нему подскакал. — Вы осознали, что между нами произошло во время штурма дворца.

Данилов опустил голову, будто бы решил зарыться в гриву своего коня.

— Вне боя мы — друзья. В бою я — командующий! Но еще раз вы обратитесь ко мне «благородиями», рассоримся, — Данилов искоса посмотрел на меня, состроив виноватое выражение лица. — К вам особливое задание будет…

Минут через пятнадцать Данилов, пересев на относительно свежую лошадь, выбрав для себя еще одну лошадь в качестве заводной, в сопровождении двух десятков лучших всадников моего батальона, уходил за горизонт. Я отправил Данилова в качестве вестового туда, где по договоренности должен меня ждать, да и не только меня, но и турко-татарское войско, генерал-майор Юрий Федорович Лесли.

Уже не только чуйка, но и разум кричали мне, что вовремя добраться до Второй русской армии не получится. Придется либо бросать обоз, убегая от передовых вражеских отрядов, либо давать бессмысленный и беспощадный бой.

И бой может быть хоть как-то оправдан лишь в том случае, если Лесли выделит мне подкрепление, да и ускорит передвижение всей армии. Уж не знаю, какое решение примет генерал-майор. Оно явно будет сложным для Лесли. Но, на то он и полководец, чтобы принимать сложные решения.

И не столько я цепляюсь за те богатства, что мы взяли в столице Крымского ханства, хотя и они нужны. Но еще важно, что станет с теми людьми, что сейчас прибились к нам, и за которых я уже чувствую ответственность.

✅11-й том «Чумы»!

✅Он попал в 1942 год и превратился в настоящий кошмар для фашистов. Его оружие — тёмная магия, зло во имя добра.

✅ https://author.today/reader/358686

Глава 15

Заключайте союзы с кем угодно, развязывайте любые войны, но никогда не трогайте русских.

Отто фон Бисмарк

Миасс

11 июня 1735 года

Александр Норов, тезка прославленного гвардейского офицера, лишь только с отчеством Матвеевич, заполнял свой дневник. Описание растений, климата, быта и фольклора башкир восточных общин. Все это скрупулёзно собиралось и фиксировалось ученым. Да, именно ученым. Так себя сейчас позиционировал Александр Матвеевич Норов.

Еще не так давно Александр Матвеевич уже был готов к побегу. У него был собран целый, немалого размера, сундук золота. Некоторое время он работал в одиночку. Намывал золото, находил самородки.

Да он и сейчас хочет сбежать. Но не один. Появилось другое чувство, множество, до того незнакомых эмоций. Конечно, ощущать себя ученым — это замечательно. А вот ощущать себя влюбленным, как оказывается, — еще намного лучше! И хуже, одновременно. Александр Матвеевич чувствовал теперь еще и ответственность за другого человека, необычайной красоты девушку, Гильназ.

Один Александр Норов женился в Петербурге. Другой Александр Норов собирается это сделать в Миасс-городке, именно так глава общины Кондратий Лапа назвал поселение. Вот только до венчания нужно было, чтобы Гильназ крестилась. Но все уже договорено.

Поселок Лапы, расположенный на землях Александра Лукича Норова состоял из трех острогов, и между ними располагались срубные дома и избы. Немало было и хозяйственных построек, три немалых конюшни. Все поселение уже перевалило за пять сотен человек.

Люди в общине не были сословно разделены, что привлекало всех православных, которые волей судьбы и случая оказывались в этих краях. Таких было мало, но все же появлялись. Нередко было, когда воин вставал за плуг, на следующий день шел на золотодобычу, но это было продиктовано необходимостью.

Лишь только Лапа, да Александр Матвеевич занимались исключительно своими делами. Кондратий Лапа управлял людьми. Ну а Норов искал новые выходы золотой руды на поверхность, или особо богатые на золото места в реке Миасс и ее притоках. Указание наиболее богатых на драгоценный металл мест удивительным образом совпадали с тем, что описывал Александр Лукич, брат ученого.

Александр Матвеевич закрыл свою тетрадь, бережно сложил перья и чернила. Это большое богатство в поселке. Все предусмотрел Лапа, но чернил и перьев взял мало. Так что Норов складывал писчие принадлежности с особым прилежанием. И все это сделал с дурацкой улыбкой. Влюбленные люди редко замечают, что могут показаться смешными для окружающих. Но это так.

— Афоня! Афанасий! — позвал своего ученика Норов-ученый.

— Чегось, наставник? — рыжая веснушчатая мальчишечья мордашка появилась в дверном проеме.

— Снова ты со своими «чегось?», — бурчал Александр Матвеевич. — Уезжаю ее. Буду через два дня. Кабы книжку, что я тебе дал, читать начал. Опосля спрошу.

— Так сс понятием мы… Женихаться едете. О том все в городке знают, — проявил осведомленность рыжий мальчишка.

— Ты не сплетни от баб собирай. А науку постигай! Морда ты рыжая! — по-доброму побранил мальчишку Норов.

— Так я ж с прилежанием. Мне батюшка сказал, что коли не постигну науку, так… — парнишка приблизился к уху Александра Матвеевича и по-заговорщицки, тихо, словно в доме еще кто-то был, сказал: — Коли науку не постигну, батюшка уды мне грозился отрубить. Кабы не родил я своего сына, не плодил дурней.

Александр Матвеевич рассмеялся. Он был в прекрасном расположении духа. И Афанасий готов был еще больше рассказать и про страшные шутки своего отца, и как младшая сестренка смешно разговаривает. Но наставник спешил, практически убегал из дома.

Рудознавец, этнограф, частью даже и архитектор, военный инструктор и прочая, и прочая… достаточно долго искал себе ученика именно в деле поиска золота. Когда-то это было одним из условий практически сохранения жизни ученому от двоюродного брата Александра Лукича Норова.

Александр Матвеевич до сих пор удивлялся своему выбору. Среди всех и старых, и молодых общинников выбрал именно Афанасия. И на первый взгляд решение начать обучение рыжего парня тринадцати лет отроду было нелогичным.

Ну не выглядел Афанасий усидчивым и прилежным учеником, был еще тем непоседой. Вот только Александр Матвеевич Норов еще никогда не встречал столь скорого в познании наук, от природы необычайно разумного мальчишку. Один раз расскажи что-то, даже сложное, а он уже и понял, запомнил, если что, задаст вопрос по теме, но редко.

Александр Матвеевич вышел из своего дома, к слову, не уступающего терему Кондратия Лапы. Здесь, во дворе небольшой усадьбы, ученого ожидали пять охранников от общины и пять же охранников от башкирского рода, кочевавшего по соседству.

Если охранники, приставленные Лапой, должны были не только охранять, но и следить за Александром Матвеевичем, чтобы не воровал и не сбежал, то башкирские воины смотрели за тем, чтобы будущий муж любимой дочери старейшины рода, не был ни кем обижаем.

Вплоть до того, что Александр мог приказать башкирам и они накинулись бы на охранников от общины.

Скоро небольшая группа всадников выехала за пределы городка. Позади остались два острога, впереди засеянные поля и огороды. Везде копошились люди. В общине никто не шатался без дела. Может только рудазнавец Норов иногда так поступает. Но ученый всегда даже прохаживался с таким важным и задумчивым видом, что все были уверены — думы думает, работает головой ученый муж.

Александр Матвеевич Норов подгонял своего коня, то и дело вырываясь вперёд, заставляя также напрягаться и свое сопровождение. Норова Гильназ ждала. И он с нетерпением ждал с ней встречи. Два дня он проживет, как рассчитывал, у башкир, ну а после привезет невесту в свой дом.

Скоро он заберёт прекрасную девушку, чтобы отвезти её в общину и там покрестить в православие по старообрядческой традиции. Пока Норов не доберётся до ближайшего русского городка, где будет официальная православная церковь, он решил хоть так покрестить свою невесту.

Они потом никому не скажут, чтобы не попасть под преследование. Ну и научит Норов, как правильно креститься в другом городе. Однако Александр Матвеевич посчитал, что Гильназ нужно отрывать от её корней уже сейчас. И достаточно строгая старообрядческая община Кондратия Лапы никак не допустит, чтобы Норов сожительствовал с башкиркой, если та будет веры басурманской.

Стойбище башкирского рода старейшины Акая находилось рядом с Миасс-городком. И общинники сотрудничали очень плотно с кочевниками. Уже заключены договора на поставку от общины хлеба и овощей, ну а взамен получат мясо. Коней, опять же Кондратий постоянно покупает у башкир. Да и в системе безопасности были договоренности.

— Дымы! Быстрее! Стойбище горит! — не своим голосом заорал Александр Матвеевич, нещадно прихлёстывая своего коня.

Сердце мужчины защемило. Мозг отказывался думать, но тревожность захватила сознание Александра Матвеевича. Конь пытался фырканьем образумить хозяина, но только ещё больше получал плёткой по бокам.

Преодолев версту, оставив позади даже опытных башкирских всадников, Норов придержал коня. Он увидел… и не хотел верить… Уже не спешил увидеть то, что должен. Гильназ…

Стойбище башкирского старейшины Акая было разорено, уничтожено, сожжено. Ещё здесь, за полверсты до сожжённых юрт, лежали тела убитых башкир. Это были и старики, и дети. Было видно, что те, кто напал на стойбище не пощадили никого. Относились к людям, как к скоту. Кого сразу зарезали, иных забрали с собой. Ни жалости, ни милосердия.

— Дикие! Истинные варвары! — стараясь не разрыдаться, бормотал Норов.

Но… уже казалось, в опустошённом сердце Александра Матвеевича затеплилась надежда. Не спеша подбираясь к сожжённому стойбищу, Норов не видел ни одного тела убитой молодой девушки. Да и молодые мужчины, из тех, что уже отправились на суд Божий, были только воинами.

Рядом с мертвецами не было оружия, конечно же, его забирали. Но Александр Матвеевич так часто в последнее время бывал в гостях у башкир, что многих знал в лицо. А оружие… оно в степи в большой цене. А главный товар — это кузнец. В роду Акая было три кузнеца, и Норов был уверен, что их не убили, а полонили. И Гильназ не убили бы. Такой красоты девушку было не сыскать.

— Кто? — выкрикнул Норов, обращаясь к своему сопровождению. — Кто мог это сделать? Башкиры, или кайсаки? Может айраты пришли?

Русские люди молчали. А башкирские воины уже стали, рыдая, выкрикивать проклятия и угрозы, клясться, что отомстят. Мужчины увидели сожженные свои юрты. Они не слышали Александра Матвеевича, у них свое горе.

Русский учёный спрыгнул с коня, направляясь к сожжённой центральной юрте. Именно здесь и проживал старшина со своей семьёй. Страх обуял Александра Матвеевича. Его ноги подкашивались, руки дрожали, глаза невольно отводились в сторону. Но усилием воли он возвращал взгляд туда, где лежало множество убитых людей. Он понимал, что Гильназ должны были забрать в полон. Но все равно боялся увидеть ее мертвой.

И пока Александр даже не хочет думать, что полон и рабство может быть для его невесты куда как более хуже, чем смерть. Он готов был бы принять Гильназ даже если людоловы ее снасильничают. Хотя… они же испортят товар.

В одном месте, там, где когда-то был вход в просторную юрту старшины, лежало особенно много убитых молодых воинов рода. Было понятно, что здесь состоялся последний и самый отчаянный бой башкир с теми, кто пришёл их разорять и…

— Молодых женщин и оставшихся в живых сильных мужчин должны были забрать в рабство? — на башкирском языке спросил Александр Матвеевич.

Он и сам уже догадался, но хотел подтверждения своим домыслам.

— Да! — немногословно ответили Норову.

— Тогда она жива! — выкрикнул Александр Матвеевич. — Её нужно отбить!

Он обратно запрыгнул в седло, собирался рвануть в погоню, но один из русских сопровождающих схватил за уздцы коня и не дал Норову ускакать.

— Это киргизы-кайсаки! — решительно глядя в глаза учёному, говорил воин-общинник. — Мы знали, что они хотели напасть на Миасс-городок. Мы предупреждали старейшину Акая, но он сказал, что у него договор с кайсаками, что платит им исправно золотом и поэтому они его не тронут.

— Ты уже послал вестового в город? — опустошённым голосом спросил Александр Матвеевич. — Как? Кондратий отправит погоню?

— Ещё когда увидел дымы, сразу и послал! — ответил десятник и взял за плечо Норова. — Мы попытаемся выйти на кайсаков и выкупить твою невесту. А погоню… Голове решать. Но я думаю, что погони не случится.

Александр Матвеевич с благодарностью на лице посмотрел на десятника. Нет, не за слова, тем более не такие уж и обнадеживающие. Глаза десятника были наполнены сочувствием. Он не врал, он понимал и сопереживал Норову.

Александр Матвеевич же для себя уже принял решение. Ну если не будет погони.

В том, что задумал Александр Матвеевич Норов, сплелись все черты характера этого человека — и его эмоциональность, и умение любить всем сердцем, а ещё и дух авантюризма. Но что именно придумал сделать Александр Матвеевич, конечно, он никому не скажет.

Трое башкирских воинов были отправлены отследить отход грабителей и людоловов. Ещё цеплялась надежда, что нападение на башкирское стойбище обошлось кайсакам в дорогую цену. Что они сейчас настолько ослаблены, с малым числом воинов, что можно попытаться догнать людоловов и отбить у них и людей, и коней, и всё то добро, что они награбили у весьма богатого башкирского рода.

— Нужно возвращаться, Александр Матвеевич, — сказал охранник. — Старейшина Лапа придумает, что можно сделать.

— Лапа, Лапа! Ещё молиться на него начните! — в сердцах бросил Норов.

— А ты не богохульничай! За такое и плёткой огрею, и никто дурного слова мне не скажет! — пригрозил охранник. — Разумею твое горе. Но все мы теряем родны и любых. Чего уж тут.

— Понимаю я. Не вини! — сказал уже спокойным тоном Норов.

После того, как Александр Матвеевич принял решение, к нему стало возвращаться и рациональное мышление. Он прекрасно понимал, что отправляться в погоню за явно многочисленными степными разбойниками нельзя. По крайней мере, не вдесятером. А те башкиры, которые были посланы по следу людоловов, с новостями обязательно прибудут в городок. Вот тогда и можно будет принимать какое-то решение. Хотя для себя Александр Матвеевич уже всё решил.

Миасс-городок встречал Норова и его сопровождение суетой. Люди со своими пожитками спешно перебирались за стены трёх острогов. Прятали под защиту и животных. Тесно будет в острогах. В тесноте, но не в обиде. Да и процесс уже отработан. Шесть раз общинники уже прятались за стенами острогов. Но все обходилось.

За пределами городка сновали конные разъезды общинников. У ворот острогов стояли стрелки и пешцы. Всего в подчинении Кондратия Лапы было чуть менее двухсот воинов. И то, некоторых из них ещё предстояло учить и учить. Все, кто раньше промышлял разбоем, крайне неохотно познавали воинскую науку, основанную на дисциплине и выучке. А таких было немало.

Но авторитет главы общины был непререкаем. И уже не одна буйная голова полетела с плеч за провинности. А было и трое общинников, которых похоронили заживо за особые злодеяния. Так что дисциплина в городке была железная. Даже Александр Матвеевич Норов считал, что Лапа суровый, но справедливый.

Община готовилась к обороне. Это было понятно. И не могло быть и речи о том, чтобы отправиться в погоню за людоловами, на что всё же надеялся Александр Матвеевич Норов.

— Почему ты, Кондратий, ещё не выстроил воинов, чтобы идти в погоню? Кайсаки рядом. Мы сможем их настигнуть ещё затемно! Они должны были иметь потери, башкиры оказывали сопротивление. И не всех мертвяков своих кайсаки забрали, — ворвавшись в комнату, где проходило совещание, выкрикивал Норов.

— Сядь! Или я прикажу тебя высечь! Здесь мне указом может быть только один — Норов, и это не ты, а твой брат. Помолчи и послушай, о чём мы говорим! Поймешь, что все не просто, — строго осёк Александра Матвеевича Кондратий Лапа.

Учёный понимал, знал, что глава общины словами на ветер не бросается. Если сказал, что высечет, так тому и быть. Александр Матвеевич даже был готов вытерпеть и такое унижение, и боль, лишь бы только дело сдвинулось с места, и его любимая вернулась.

— Сколько их? — уже не обращая внимания на душевное состояние главного разумника общины, Александра Матвеевича, спрашивал Кондратий.

— Две сотни будет! — отвечал Архип, глава разведки общины. — Стали табором, на холмах. Прячутся. Но разве же упрячешь столь много воев, да еще и конных.

— А сколько сабель в том отряде, что полон ведёт? — последовал следующий вопрос от главы общины. — Вернулись башкиры, которых отправили разведать?

— Полторы сотни целых. И ещё с полсотни раненых будет. А идут они медленно, будто нас выжидают, — докладывал Архип.

Кондратий Лапа многозначительно посмотрел в сторону Александра Матвеевича, мол, понял ты, что происходит?

Норов прекрасно понял. И оттого надежда, что будет погоня, вовсе стаяла. Нападение кайсаков было направлено не столько на башкирский род. Главная их цель — Миасс-городок. Степные разбойники выманивают общинников из-за стен острогов.

Тот отряд, в котором ведут полоняных, отвлекает. А вот главный удар будет нанесён в тот момент, когда большая часть русских воинов уйдёт в погоню.

Уже приходили сведения, в степи шептались, что не стало секретом, чем именно занимается община. Сразу, как водится, поползли слухи о баснословном богатстве русских на Миассе. Ну а если к кого-то есть много благ, то всегда найдутся те, кто захочет эти блага отобрать.

— Коли не заступимся за башкирцев, недобрая слава о нас пойдёт по степи, — озвучил ещё одну грань проблемы Архип. — Мы слово свое сказали, что разом защищаться будем. Чего тогда слово наше стоит?

— Выйдем из-за стен — так и нас уже не будет, ни жёнок наших, ни детишек, — резонно заметил Кондратий. — Но про слово ты прав…

— Да, дела… — сказал старик Игнат, исполняющий в общине роль священника.

— Что скажешь, Александр Матвеевич? — вдруг обратился Лапа к Норову. — Можем ли мы в погоню отправиться, коли дела такие и вороги токмо и ждут нашего выхода?

Александр промолчал. Сердцем он хотел кричать, что обязательно в погоню нужно устремиться. Вот только разум говорил, что это самоубийственная идея. И что Кондратий так не поступит. Лапа был мудрым главой общины.

— Наш враг посчитал, что хитрый? А мы ещё хитрее! И вот как поступим… — сказал Кондратий и принялся излагать свой план действий.

От автора:

Встречайте 10 том серии Пограничник. Бывший офицер ВДВ гибнет и попадает в СССР 80х. Чтобы спасти брата он должен стать погранцом в Афганистане. На всю серию скидки до 50%: https://author.today/work/393429

Глава 16

Толпы стремились за толпами…Свистки… Ура… Нагайки… Вой…

В. А. Гиляровский

Восточнее Миасс-городка

13 июня 1735 года

Со скрежетом, прорываясь через проволоку кольчуги, острие шпаги Александра Матвеевича Норова устремилось в грудь киргиза-кайсака. Очередной враг повержен. Какой по счету? Норов ответить не мог, кроме того, что мало… очень мало, ему бы несколько сотен заколоть. Может быть тогда и получится вдоволь накормить зверя.

Ученый, разбудив внутреннего прожорливого зверя, рукавом своего камзола протер лицо от крови. Кровь была чужая. Царапины были и у Норова, но ничего существенного. Словно его Бог хранил в этом бою. Несколько раз Александра Матвеевича должны были убить. Но то он сгибался и стрела пролетала мимо, то бессознательно делал шаг в сторону, и сабля степного разбойника очерчивала пустоту.

В какой-то момент разум Александра Матвеевича уступил место беспощадному существу, мстительному. Он мстил за свое бессилие спасти любимую. Он мстил за то, что оказался вдали от людей, которых считал цивилизованными и просвещенными, отличая их от диких общинников. Он еще за что-то мстил, до конца не понимая, за что именно. Но мстил.

Александр Матвеевич посмотрел по сторонам в поисках новых врагов. Разочарованно вздохнул. Бой подходил к концу. Отряд разбойников-кайсаков был почти уничтожен, частично обращен в бегство.

Ночью началась операция по уничтожению отряда бандитов, тайно угрожавших Миасс-городку. Или даже раньше.

Перед закатом случился целый спектакль. Общинники и немногочисленные башкиры, из тех, кто не было на стойбище во время нападения, вышли из городка. Воины направились в сторону, куда уводили свой полон кайсаки. Ну а тот отряд, что якобы скрывался, должен был решить, что русских в поселении. Нет.

Так что кайсаки были застигнуты врасплох, расслабленные, и как оказалось, спавшими перед дневным нападением на Миасс-городок.

— Запрещаю преследовать! — выкрикивал Кондратий Лапа. — Могут быть засады.

Глава общины настырно совершал очередную попытку взобраться на коня. Раненный в правую ногу, Кондратий кривился, но все равно продолжал на нее опираться, просунув в стремена.

Через десяток секунд к Лапе подбежали бойцы и помогли своему командиру взгромоздиться на коня.

— Все ко мне! — гарцуя между бойцами, кричал Кондратий Лапа.

Еще звенела сталь, еще окруженные кайсаки очагово оказывали сопротивление, но все было решено. Победа! Но немалой ценой.

Александр Матвеевич ходил по полю сражения и без каких-либо сомнений колол в сердце и голову и раненных врагов, и тех, кто уже был мертв. Ученый, ставший безжалостным воином, подозревал, что могут быть и те, кто притворяется умершим. Александру Матвеевичу не хотелось признаваться самому себе, что ему доставляет удовольствие колоть кайсаков. С каждым уколом он представлял, что поражает плоть того нечестивца, который мог прикасаться к возлюбленной русского рудознавца-мстителя. Никак не хотел насытиться Зверь внутри мужчины.

На бандитов-кочевников напали в предрассветный час. Группа особо отчаянных рубак из общинников и десяти башкир проникла в лагерь кайсаков и стала поджигать всё то, что могло гореть. У разбойников было всего лишь две юрты. Многие спали на траве.

Вот только жара стояла такая, что любая трава загоралась от искорки. Ну а находиться внутри горящей высокой травы — то ещё удовольствие. Можно и угарным газом надышаться преизрядно, или вовсе сгореть.

Кайсаки сразу стали суетиться, а их лагерь уже накрывали большим количеством стрел. Особого навыка стрельбы из лука чтобы просто закинуть стрелу в ту степь, не нужно было. Так что даже часть общинников пускали стрелы и убивали спящих или сонных врагов. Тут брали не качеством выстрелов, а их количеством. Лагерь засыпали сотнями стрел.

После в сторону степных бандитов полетели пули, разрядились три небольших пушки. Рванули в бой все общинники и началась рукопашная. Может быть и прежде времени это случилось, можно было бы попробовать перезарядить пушки, больше поразить врага из фузей. Не менее двух десятков сложили головы в этом бою. А по мнению Александра Матвеевича могло быть куда как меньше потерь.

Норов-ученый посмотрел по сторонам. Все были заняты делами. Кто осматривал тела убитых врагов, раздевая их. Иные помогали раненным своим бойцам.

— Пошли! — сказал Александр Матвеевич командиру башкир.

И восемь мужчин, включая русского ученого, отправились в сторону границ Большого жуса. У них была цель — отмстить и спасти кого только можно из пленённых башкир.

* * *

Северо-западнее Бахчисарая.

14 июня 1735 года

Моросил дождь. Живительная влага, уже не так жарко, не столько воды хотелось пить людям и животным. Но… На этом хорошие новости заканчивались.

— Придётся давать бой! — не без сожаления сказал я.

Офицеры, приглашённые на военный совет, головы не понурили, но и особого энтузиазма в глазах я не видел. Всем было понятно, что такое решение вынужденное.

— Господин Подобайлов, доложите о результатах разведки! — потребовал я, когда изучил реакцию собравшихся под навесом от дождя.

Капитан баюкал руку: в ходе разведывательных мероприятий он упал с коня и неплохо так ушибся. Но времени на то, чтобы излечиваться, не было. Странно, конечно, когда один из лучших наездников отряда падает с коня. Как говориться, и на старуху бывает проруха. А на войне и не такие казусы случаются.

— В авангарде неприятеля татарская конница. Числом не менее семи тысяч. Из того, что нам довелось узнать, основные силы противника в полудне пути от нас… — докладывал капитан Подобайлов. — Это те силы, с коими могут на нас напасть.

Если бы не такая прыть у крымско-татарской кавалерии, то мы могли бы двигаться ещё один день. И тогда была вероятность, что всё-таки вышли бы к нашим войскам. Остальная вражеская армия немногим быстрее нас передвигается. А вот конные отряды местных воителей, быстры.

Генерал-майор Юрий Фёдорович Лесли должен был выдвигать войско к нам навстречу. Однако, зная ту неповоротливую махину, которую из себя представляет армия на марше, предполагать, что Лесли уже где-то рядом, не приходилось. Более того, авангард наш уходил достаточно далеко, на пять и больше вёрст вперёд, и в обязательном порядке с какого-нибудь холма осматривал окрестности в зрительную трубу, чтобы определить признаки приближающейся русской армии.

— Простите, позвольте сказать, господин секунд-майор! — со своего места решительно встал капитан Саватеев. — Считаю своим долгом всё же высказать одно решение. Если мы оставим весь обоз и тех людей, которые прибились к нам, имеем все возможности отдаляться от неприятеля, и уже вскоре, через два дня, выйти к расположению второй армии.

Саватеев кивнул головой, мол, выполнил свой долг и озвучил самое напрашивающееся решение.

— Я понимаю, господа, что впоследствии мы можем отбить у татарско-турецкой армии и наш обоз, и часть тех людей, которых они непременно за собой уведут. И я даже мог бы взять на себя ту кровь, которая прольётся. Ибо уверен, что людей, кои доверились нам, неприятель не пощадит. Но скажу вам, господа, как всё это будет выглядеть в глазах тех людей, число которых небольшое, но которое есть в Крыму и кто ждет прихода русского флага.

Я стал описывать политический аспект такого дела, как оставить обоз и предать людей, что доверились. Ведь, если мы таким образом будем предавать всех тех, кто нам лоялен, то в итоге вообще не найдется, на кого опереться при операции в Крыму.

Понятное дело, что нам придётся Крым практически полностью заселять своими, русскими, людьми. И не потому, что я предполагаю тотальный геноцид крымско-татарского населения, просто, почти уверен, что немалое количество татар и сами уйдут под руку османского султана. А в Крыму необходимо, чтобы проживало критическое большинство именно лояльных России людей. Только так и можно окончательно решится вопрос о принадлежности Крыма.

— Так что, господа? — улыбаясь, сказал я. — Повторим битву при Молодях? Тогда татар побили, побьём и нынче же.

Было видно, что мой победный энтузиазм разделяют отнюдь не все. Да и не думал, что всё гладко пройдет. Должен же быть в мире баланс. Вот мы относительно легко взяли Бахчисарай, разграбили его. Значит трудности обязаны возникнуть позже.

Между тем, именно от татарской конницы мы должны отбиваться. А там получится ещё один день выиграть и уповать на то, что генерал-майор Лесли свой долг исполнит и войско приведёт вовремя.

Решение было принято и началась работа. Самым проблемным было то, как и где спрятать лошадей. Ну и куда деть почти тысячу башкир. Так что работы по созданию укрепрайона шли полным ходом, а мы всё ещё спорили, как правильнее распорядиться башкирским войском. Ведь, если оставлять их внутри нашего гуляй-поля, то это самое гуляй-поле должно быть мало того, что очень большим, так ещё и иметь немалые склады с фуражом.

Кони съедали в день немалое количество сена и овса. Но ещё больше им приходилось питаться степной травой. И вот этого удовольствия животных мы лишили бы. В этом же ряду стоит и проблема с водой. Кони пьют не много, а очень много. И пусть сейчас дождь моросит и даже мы занимаемся сбором воды, но этого мало.

Да ещё один фактор, который предполагает ограниченное пространство внутри укрепрайона. Телеги были гружёные, нужно же выложить очень многое. Да ещё и люди с нами, которых нужно расположить внутри гуляй-поля.

— Не вижу я иного выбора, — объяснил я своё решение Алкалину. — Придётся твоим воинам биться без лошадей.

Недовольным был, конечно, старшина башкир. Казалось, что вся их сила, этих грозных степных воинов, и заключается в том, чтобы никогда не слезать с седла. Ну и я не мог не поступать сообразно рациональному мышлению и логике.

— Отберёшь у башкира коня — убьёшь башкира, — заявил мне Алкалин. — Но я услышал, почему ты собираешься это сделать.

— Да всё я понимаю… Давал слово тебе подчиниться, так тому и быть, — сказал старшина и, понурив голову, пошёл объяснять своим воинам, что им следовало бы сделать.

Ещё никогда я не видел Алкалина таким подавленным. Наверное, он сейчас думал, что предаёт своего друга. Или даже больше, чем другом, является конь для степного воина.

Но ничего не попишешь. И, может быть, я ещё в какой-то мере сомневался в принятом решении, что практически никакой конницы у нас в поле не будет, кроме, возможно, трёх сотен самых лучших бойцов-башкир. Если бы только башкиры не стали очень активно обучаться и стрельбе из фузей и штуцеров, даже линейную тактику пробовали копировать у нас.

Так что, занимаясь подобного рода «шпионажем», пускай расплачиваются за это участием в пехотных сражениях.

На всё про всё, чтобы возвести добротное гуляй-поле, у нас было времени не больше трёх часов. Но враг нам подарил ещё два часа драгоценнейшего времени, когда не стал сходу наваливаться, а предпочёл подождать подкреплений.

— Ближе их подпускайте! Не следует опасаться, что через первую линию пройдут! — отдавал я последнее распоряжение, стараясь в том числе и подбадривать бойцов. — Не робей, братцы! Прадеды наши стояли супротив ворога меньшим числом, а только победы одерживали!

Соотношение сил, которое сейчас установилось, было, конечно, не в нашу пользу. Тысяча шестьсот моих бойцов должны были выдержать натиск более семи тысяч противника. И я не считал, что в данном случае мы находимся в удручающем положении. Ведь действовать от обороны, имея в достаточном количестве огнестрельного оружия и припасов к нему, можно и ещё меньшим числом. Правда, почти тысяча башкирских воинов, которые не приучены к такой войне…

Нам пришлось отправлять сотню бойцов вперёд. У них была своя задача — должны были отвести как можно дальше коней. Причём, почти всех. Делать это вызвались башкиры, которые необычайно ловко сразу же набрали большую скорость и погнали табуны лошадей на северо-запад. Вряд ли за ними будет погоня, а, если будет, то пусть ещё попробуют догнать. И таким образом мы сбережём своих лошадей.

Гуляй-поле было выстроено по-хитрому. Было одно кольцо из телег. За ним небольшое пространство, шагов в десять. А потом ещё одно кольцо из телег, мешков. На некоторых участках успели даже выкопать небольшие рвы и выложить небольшие валы. Но, даже если ров будет глубиной в метр, то он уже является препятствием и для коней, и несколько для людей.

Нам бы день — и мы бы здесь построили целую земляную крепость! Впрочем, возможно, так оно и будет. Ведь, если мы отобьём сегодняшний приступ, то татары уже начнут разбегаться, а ночью работы по обустройству полевого оборонительного лагеря продолжатся.

— Ждём! — отвечаю я на немой вопрос в глазах офицеров.

Татары были уже менее, чем в ста шагах от наших укреплений. Но я хотел подпустить их ещё ближе. Ведь, если создавать заторы из убитых всадников, то лучше это делать рядом с нашими непосредственными оборонительными линиями. Тогда противнику будет сложнее подобраться к нам, а мы получим чуть ли не ещё одну оборонительную линию.

— Пали! — наконец выкрикнул я.

— Бах-бах-бах! — прозвучали выстрелы двухфунтовых пушек.

— Бах-бах-бах! — тут же начали отрабатывать штуцерники.

Всё загромыхало. Наш овальный укрепрайон заволокло дымом от сгоревшего пороха. Но я не намерен был давать приказ, чтобы стреляли реже. Напротив, килограммы свинца полетели в сторону татарской конницы. А я подгонял перезаряжать ружья быстрее. И гвардия работала, как часы. Не знаю, как бы справлялись, если вместо четырех выстрелов в минуту давали два или три, как в пехотных полках.

Конечно, как и всегда, больше всего страдали вражеские лошади. Они принимали на грудь свинцовые русские подарки, тут же валились, а вместе с ними падали и их наездники. Упавшая лошадь загораживала проход для других всадников, им приходилось одергивать своих коней, направлять их чуть в сторону, терять динамику движения. А пули летели и летели.

Атака татар велась с трёх направлений. И не везде получилось качественно выкосить татарских воинов. И вот уже на восточном участке овального гуляй-поля несколько татар, демонстрируя чудеса джигитовки, встали ногами на сёдла. И уже оттуда, оттолкнувшись, будто взлетев, запрыгивали сразу за первую линию из телег.

Этих смельчаков тут же зарубили. Но им на смену пёрли ещё и ещё…

— Всем отойти с первой линии! — на разрыв голосовых связок кричал я.

Может быть, и не надо было надрывать голос, потому как приказ тут же передавали все, кто его услышал. Тем более что это было ожидаемо. Договорённость о том, что мы скоро покинем первую линию обороны, давая возможность противнику проникнуть в малое пространство из десяти шагов, была озвучена на последнем военном совете.

Менее, чем через минуту бойцы покинули первую линию обороны.

— Бах-бах-бах! — разрядились фузеи первого резерва.

Залп резерва позволил несколько охладить пыл татар. Тем более, что не так оказывалось и легко перелезать через вторую, основную, линию нашей обороны.

Тут уже и рвы были в ряде мест, и более высокие баррикады. Но уже находились те, кто словно тараканы лезли вверх. Вот по ним и был нанесён удар из фузей резерва…

— Стрелы бей! — отдал я приказ шести сотням башкир.

И не только башкир. Это были и те люди, мужчины, которые присоединялись к нашему войску и хотели уйти от прежней жизни. Они также натягивали тетивы и запускали стрелы.

Навесом эти стрелы падали как раз в то пространство между первой и второй линией обороны, где концентрировался враг. Стрелопад мне ещё не доводилось видеть, особенно когда за минуту не менее восьми тысяч стрел обрушились на крайне небольшой участок земли.

— В штыковую! Вперёд! За веру, царя и Отечество! — выкрикнул я, обнажил шпагу и сам возглавил контратаку.

— Бах-бах-бах! — поддерживали нас штуцерники.

У каждого из них была своя позиция. Многие лежали просто на мешках с различным добром, чтобы можно было стрелять из глубины гуляй-поля и при этом различать врага.

Быстро забравшись по лестнице, приставленной к баррикаде, я оказался сверху. Моментально отвёл устремившуюся в мою сторону татарскую саблю и, спрыгивая вниз, нанёс укол в сердце одному из татар.

Моментально вокруг меня стали появляться бойцы. Они больше не позволяли мне геройствовать. Да и я не выпячивался вперёд.

— Ура! — раздавался громогласный боевой русский клич.

Окончательно русским он становится именно сейчас, побеждая противника в Крыму.

Вдруг резко всё закончилось. Вот он был противник — а вот его не стало. Частично уничтожен, частично отступает.

— Трубите отбой! — приказал я. — Будем готовиться к настоящему штурму.

Татары вполне здраво рассудили, что взять с наскока наше укрепление у них не получится. И чтобы это понимание пришло в их головы, враг лишился, по самым скромным подсчётам, не менее шести сотен своих воинов. Но я думаю, что цифра будет куда больше.

Немало раненых врагов сумели отступить от преград гуляй-поля. А с нынешним уровнем медицины даже легко раненый воин рискует умереть от горячки.

А пока… очень много работы у меня и Ганса Шульца. Нужно спасти тех раненых, кого только можно.

Но мы выстояли. Чтобы уже завтра постараться отбить полноценный штурм. Наверняка побитые татары сейчас будут уповать на своих союзников-турок, чтобы те взяли наш укрепрайон.

Но это мы ещё посмотрим. И за ночь немало чего может измениться.

ХОРОШИЕ СКИДКИ: https://author.today/post/690568

Глава 17

Ты не пройдешь!

Гендальф (Властелин колец).

Северо-запднее Бахчисарая

14 июня 1735 года

Ночью спали не больше, чем по три часа. Опасное это дело, когда бойцы, не выспавшись, идут в бой. Но трижды за ночь мы беспокоили врага. А нечего отсыпаться! Мы не спим и вам не дадим!

И всё-таки наличие у нас сразу ста пятидесяти лопат оказалось очень кстати. Плохо, что лопат не было сотен пять.

Наутро укрепрайон стал приобретать уже очертания весьма интересного инженерного сооружения. Были переставлены более плотно телеги, отдельные отряды копателей под покровом ночи ползком выдвигались вперёд, выкапывали ямы и маскировали их. Жалко коней вражеских… Нет, никого не жалко. Пусть ломают ноги, а их всадники — головы.

Соорудили еще полсотни секций из рогаток, для чего пришлось даже использовать дерево из некоторых телег. И наиболее сложные и видимые для врага, сооружения были сооружены на тех направлениях, где мы, на самом деле, меньше всего готовились к отражению штурма. Нам нужно было сконцентрировать артиллерию, ту, малую, даже не полевую, а «тележную», на одном направлении.

Но ставка была исключительно на то, что теперь мы должны простоять в этом укрепрайоне до прихода основных сил. Если бы сейчас враг ушёл, и нам надо было бы погрузиться, чтобы двигаться дальше, то нехватка гужевого транспорта составила бы чуть ли не процентов тридцать. Это я ещё не беру в расчёт то, что лошади были отведены на безопасное расстояние.

А по задумке обороны, мы и вовсе лишимся большинства телег. Но… Разве жизни солдат и офицеров, как и победа, не важнее? Да и выбью я после у Лесли должное количество повозок.

— Почему в каше мало мяса? — отсчитывал я обозную службу.

— Господин секунд-майор, пропитания на пять дней. Мы кормим ещё и более пяти сотен иных людей, — оправдывался обозник.

— Приказываю достать сало и вяленую говядину и накормить всех бойцов! — не стал я слушать никаких оправданий.

Пять дней! Через пять дней мы либо погибнем, либо уже должны будем быть на подступах к Перекопу. Именно туда я планировал двигаться со всем награбленным в Бахчисарае. Добычи должно быть такое количество, что армию можно будет кормить в течение года.

Я гарцевал вдоль периметра всего нашего гуляй-поля, где-то стараясь подбадривать солдат, а где-то и отчитывая нерадивых подчинённых. Особенно доставалось обозникам. Уж не знаю почему, может потому что каждый интендант, а они по сути, таковыми и являются, — это вор? Или что порядка долго было не добиться. Вещи награбленные, как сгрузили, так они и валялись. Я уже думал прилюдно кого-то казнить.

Не может быть такого беспорядка. Пусть вещи станут частью обороны. Ковры? Да пусть они будут сложены посреди гуляй-поля, а внутри лошади. Это так, к примеру.

В целом же, работали все, и сделано было очень много. Сейчас мы представляли собой действительно мощный укреплённый район. Но я же видел, что нет предела совершенству, что можно было бы доработать кое-какие места, например, накопать больше ям-ловушек, чтобы и вовсе к нам не смогла подобраться конница врага.

Через час настроение бойцов улучшилось. Каждому было выдано по две чарки водки, обильная еда. Я прекрасно понимал, что идти в бой на переполненный желудок — опасное дело. Любое ранение в живот при сытости солдата может иметь отягощающие последствия. Вот только ранение живота — это, как правило, смерть при нынешнем развитии медицины. И в таком случае лучше умирать на сытый желудок.

— Как ведёт себя противник? — спросил я, когда вновь направился на наблюдательный пункт.

— К татарам подходят свежие силы, — скупо ответил мне капитан Подобайлов ответственный за разведку и наблюдение за оперативной обстановкой.

— Свежими их силы быть не могут. Тяжёлый переход по выжженной земле, у них уставшие и лошади, и люди, — размышлял вслух я. — Может и завтра пойдут на приступ. Сегодня отдохнут.

Подобайлов пожал плечами, мол, жираф большой — ему видней. Я только усмехнулся на такую реакцию капитана.

Не то, чтобы я занимался самоуспокоением, но и не паниковать же!

Я взобрался на небольшую вышку, которая была нашим пунктом наблюдения за врагом, и самостоятельно осмотрел происходящее вокруг.

С трёх сторон нас обкладывали. И было видно, что те турецкие пехотинцы, которые уже подошли к татарам, собираются действовать основательно. Они также обустраивают свой лагерь, что-то там копают, сбивают штурмовые лестницы, доски — видимо, предполагают по ним взбираться на выставленные телеги.

Я посмотрел на небо. Сутки вот-вот перешагнут за полдень. Получается, что мы выгадали ещё и утро. Вот, когда считаешь каждую минуту! Ближе к вечеру неприятель вряд ли пойдёт на штурм наших укреплений. Так что дождаться бы часов шести — и можно говорить о том, что ещё один день мы выиграли. А там и Лесли подойдет.

— Неприятель формирует штурмовые колонны! — закричал сержант, оставшийся на вышке, когда я уже с неё слез.

Не говоря ни слова, вновь быстро забрался по лестнице, схватил подзорную трубу у сержанта. Он не ошибся. Похоже, что нас ждёт главное испытание в рамках операции по разграблению Бахчисарая.

Ещё около часа заняли приготовления противником атаки, а потом всё началось…

Татарские лучники построили нам «стрелопад» не хуже того, который был неожиданностью для них же при первом вчерашнем штурме наших укреплений.

Стрелы свистели над головой, мешая не только думать, но и, действительно, угрожали моим бойцам. Не всем удавалось укрыться в укреплениях, некоторые из воинов получали ранения.

— Штуцера! Пали! — скомандовал я.

Первоначально предполагал, что мы подпустим врага и уже тогда будем показывать свои возможности. Но крымские татары умудрялись пускать стрелы с трехсот-трехсот пятидесяти шагов. И здесь нам в помощь только штуцеры или пушки.

— Кашин, отрабатывай все пули, что у тебя есть! — приказал я подпоручику.

Сколько там их, пуль этих у Ивана? Чуть больше трёх десятков? И я надеялся на меткость стрельбы Кашина. Ведь конические пули с улучшенной обтюрацией летят и дальше, и точнее. Мне бы только вернуться с войны… Все… Решено. Завод сразу ставить буду оружейный.

— Бах-бах-бах! — вот и начали мы отвечать, били штуцера.

Противник не спешил. Теплилась надежда, что полноценного штурма и не будет. Так, разведка боем. Но не стоит недооценивать врага. Если к нам идет помощь, то задача у неприятеля — разбить нас, чтобы не соединились. Да и такая пощечина! Ограбили столицу и ханский дворец!

— Штурмовые колонны янычар выдвигаются! — кричал с позиции наблюдательного пункта сержант.

Я не был уверен, что это именно янычары. Что-то слишком много в таком случае в Крыму этих элитных воинов. Но, тем не менее, турецкая пехота, действительно, пошла на штурм.

— Первая линия, готовьсь! — командовал я, но и так стрелки первой линии уже смотрели на своих командиров, ожидая, когда же поступит приказ стрелять.

Тут же, буквально в трёх шагах стояла вторая линия. Её бойцы, как и бойцы третьей линии, переминались с ноги на ногу. У кого-то даже было видно, как трясутся коленки. Но главное, чтобы они задачу выполнили, а тремор в ногах — вторично.

— Подпоручик Смитов, всё готово? — спросил я, подскакав к одному из артиллерийских расчётов, где был наш главный артиллерист.

— Не извольте сомневаться! — залихватски ответил мне молодой офицер.

Вот только за этой бравадой явно скрывалась неуверенность. Всё же суммарно против нас теперь даже по приблизительным подсчётам более шестнадцати тысяч единиц противника.

— Бах-бах! — выстрелили вражеские пушки.

Сразу полтора десятка ядер устремились в сторону нашего укрепрайона. Недолёты… Только единственное ядро, ударяясь о землю, отскочило и разрушило секцию из рогаток.

Но звоночек нам был послан однозначный. В следующий раз турецкие артиллеристы ударят точнее.

И самое противное во всей этой ситуации, что ответить толком мы не можем ничем. Гранатомётчики в лучшем случае метнут свои гранаты метров на шестьдесят. Пушки наши бьют не дальше чем на шестьсот метров, и то начинается такой разлёт картечи, что только воробьёв и пугать.

— Подпоручик Кашин! — крикнул я. — Бей из штуцера топчу [турецких артиллеристов]!

Только его выстрелы могут быть на шестьсот-семьсот шагов эффективными. Вряд ли можно надеяться, что поручик сейчас выбьет всех турецких офицеров-артиллеристов. Но, если рядом с ними будут летать пули, то и работа будет нервной, гляди — какие-то ядра вновь не долетят до нас.

— Бах-бах-бах! — вновь послышались отлёты со стороны турецкой артиллерии.

Я пригнулся: рядом пролетело немалое ядро. Оно ударило в смотровую вышку. Наблюдательный пункт сложился, как карточный домик. Сержант, который продолжал наблюдать за противником, упал, и сверху на него ещё посыпались доски.

Либо у турок есть отличные офицеры, которые сделали возможным такой меткий выстрел, либо удача отворачивается от меня. Первые потери. Части тел разлетались около меня, что-то из человеческой плоти попало в бок коню, и он недовольно зафыркал.

Я сжал зубы. Не то, что я не знал, что делать в таких ситуациях, и это не была растерянность. Просто, враг имел подавляющее преимущество.

Я приподнялся в стременах, приложил к глазу подзорную трубу. Появилось опасное желание, чтобы противник, наконец, пошёл на штурм. Пускай умирать — уже лучше так, когда есть возможность убить врага, чем стоять под артиллерийским обстрелом и не иметь технических возможностей ответить.

— Бах-бах-бах! — вновь ударила турецкая артиллерия.

И теперь это было более трёх десятков выстрелов.

— Вжаться всем в землю! — закричал я, сваливаясь с коня.

Не знаю, как я понял, что противник ударил дальней картечью. Может, чуйка, или ещё что-то. Но это была именно она. Большие железные шарики прошивали наши укрепления насквозь, вспарывали человеческую плоть и летели дальше.

Сразу же послышались крики, стоны умирающих людей. Пространство внутри укрепрайона стало быстро превращаться в озеро. Только не наполненное водой, хотя и некоторые бочки были пробиты и оттуда сочилась живительная влага. Озеро было кровавым.

Вот оно — главная сила любого полководца. Нужно выдержать психологически подобные моменты. Как это не звучало цинично, но каждый великий полководец должен уметь отправлять на смерть своих солдат.

Великий ли я полководец? Сколько уже моих солдат здесь и сейчас полегло от действий турецкой артиллерии?

Нет, об этом думать нельзя.

— Первая линия, доложить о готовности! — приказал я.

Нет, мне не столько была нужна готовность первой линии стрелять. Я уверен, что все, кто остался в строю, только и ждут того, чтобы иметь возможность поквитаться за убитых и раненых товарищей.

Солдаты и офицеры должны слышать голос своего полководца, знать, что он с ними, что разделяет те же самые тяготы боя. А ещё они должны слышать своих непосредственных командиров, которые…

— Капитан Кротов убит. Беру командование третьей линией на себя! Докладывал поручик Смолин! — прозвучал один из докладов.

Тон у офицеров был разный. Явно некоторое ошеломление от потерь присутствует у каждого. Но вот паники ни у кого замечено не было.

— Бах-бах-бах! — новый залп артиллерийских орудий был, как мне показалось, не таким мощным, как предыдущий.

Железные шарики вновь вершили свою кровавую жатву. Но психологически это было уже легче, чем предыдущие выстрелы.

Конь… Великолепный жеребец ахалкетинской породы поймал сразу две картечины. Мне тут же подвели другую лошадь. Я благодарен солдатам, что они это сделали. Не дали мне рефлексировать по потере уже ставшего другом коня.

— Кашин, доклад! — сказал я, гарцуя по периметру всё ещё укреплённого района.

Не стены делают крепость сильной, но люди, которые её обороняют.

— Шесть орудий выбил! — явно похваляясь, сообщил Иван.

— Сейчас пойдут на приступ! — сообщил я бойцам.

Последний залп меньшего количества орудий, как мне кажется, был связан даже не столько с тем, что Кашин оказался молодцом и выбил часть прислуги. Турки явно экономили боезапас. Откуда им сейчас взять порох, ядра и картечь? Вряд ли Османской империи уже удалось наладить поставки морем. Уж больно стремительно развиваются события в Крыму. Да и османы уже не те… Я на это надеюсь.

Турецко-татарские штурмовые колонны, до того шествующие словно на прогулке, резко ускорились. Отличие воинской подготовки у турок и татар было заметным. Последние словно падали под ноги опытным пехотинцам.

Наконец-то, сейчас нашим врагам победы бы не принесло.

— Да к чёрту всё! Ничто им победы не принесёт! — в голос выкрикнул я и ещё громче добавил: — За веру, царицу и отечество!

— За веру, царицу и отечество! — поддержали практически все мои бойцы.

И башкиры кричали эти слова. Думали ли они в этот момент, за какую именно веру, да и отечество готовятся умирать? Наверное, нет. Просто эти слова волшебным образом поднимали боевой дух, заставляли отринуть сомнения. Мы были готовы встречать врага.

— Дозвольте! — на разрыв голосовых связок орал подпоручик Смитов.

Как же я понимал главного артиллериста нашего отряда! Как же ему сейчас хочется ответить врагу, который унёс в том числе и немалое число его подчинённых.

— Дозволяю! Действуйте по обстоятельствам! — прокричал в ответ я.

И был уверен, что Смитов не промахнётся. Что он выполнит свою работу. Есть такое: если офицер достойный, если есть у него уверенность в своих действиях, то можно отдать разрешительный приказ и больше за это направление даже не беспокоиться. Всё будет выполнено так, как ожидается, или даже лучше.

— Штуцерники! Работайте, как никогда в жизни! — бодро сыпал я распоряжения.

— Бах-бах! — двадцать пять наших пушек разрядились в сторону наступающего врага.

Смитов проявил хладнокровие. Не стал бить сразу всеми орудиями, хотя они были сконцентрированы в одном месте — на направлении главного удара врага. Пристреливался…

— Бах-бах-бах! — начали работать штуцерники.

И они стали собирать свои очки отмщения.

Я заметил, что Смитов проверяет каждую пушку — как она направлена, сколько насыпано пороха. Это не совсем правильный подход, нужно всё-таки доверять своим подчинённым. Но мало ли: может, среди убитых и раненых были те, кто отвечал за наведение орудий.

— Бах-бах-бах! — слух порадовали выстрелы сразу пяти наших пушек.

Плотно наступающие колонны противника щедро получили свою порцию железных шариков. Да, эти шарики были сильно меньше, чем те, которые разрывали русские и башкирские тела. Но уверен, что не менее злые. А главное — точные.

— Ура! — раздалось внутри гуляй-поля.

Бойцы ждали, когда, наконец, прольётся обильно турецкая с татарской кровь. Картечь прошивала вражеские тела, трупы, и ещё не успевшие умереть вражеские воины падали своим соплеменникам.

Мы стали отыгрывать очки в этой кровавой игре. И точно, что всухую нас не победить. Умоются кровью!

— Сто шагов! — нервозным голосом выкрикнул Савватеев.

— Ждём! — недовольно ответил я ему.

Капитан понял, что проявил слабость. Так что, когда противник был уже от нас на расстоянии пятидесяти шагов, он не выкрикнул. Он только смотрел на меня и ждал приказа.

— Первая линия, пали! — выкрикнул я.

— Бах-бах! — бойцы разрядили фузеи, сразу же делая несколько шагов назад, пропуская своих товарищей на позицию.

— Пали! — последовали приказы офицеров.

Своей задачей я ставил только приказ на первый выстрел линий. Теперь же нужно работать на скорость перезарядки.

Всё громыхало, каждый залп выкашивал десятки вражеских бойцов. Но десятки — это сильно мало, чтобы остановить такую лавину.

— Лучники! — выкрикнул я, и на уже изрядно приблизившегося врага обрушились стрелы.

Застучали барабаны отхода. Мы вновь предоставляли возможность противнику заглянуть в ту нишу, что оставалась между первой и второй линиями обороны.

Лучники не переставали бить навесом. Перед противником выстраивалась стена из стрел, а также работал таран из свинцовых подарков, выпускаемых из пушек и фузей. Не переставали работать штуцерники, задачей которых было выбивать особо ретивых вражеских командиров.

Всё делалось правильно. Я почти уверен, что подобным образом не умеет работать ни одно воинское подразделение мира. Но этого оказывалось недостаточно.

Я извлёк один из притороченных к седлу пистолетов. Подскакал к тому месту, где уже наметился прорыв противника.

— Бах! — один из сорока заваливается назад, увлекая за собой ещё троих подельников.

С первой попытки не получается пристроить пистолет в седельную кобуру. И я бросаю это оружие на землю. Извлекаю новый пистолет для новых кандидатов на встречу с Аллахом.

— Бах! — стреляю, но понимаю, что промахнулся, тут же извлекаю ещё один пистолет, теперь тот, который был у меня за поясом.

Этим выстрелом удалось поразить одного турка, но потерянные даже несколько секунд сейчас играют большую роль.

— Бах! — прогремел пистолетный выстрел.

Конь, ещё не успевший стать мне другом, заржал и стал заваливаться. Я успешно спрыгнул, не совсем удобно, и был вынужден прокрутиться по земле.

Уже пять, нет, шесть сверкающих в лучах заходящего солнца ятаганов взметнулись вверх.

— Бах! — обвешанный весь пистолетами, рядом со мной возник Кашин.

— Пули закончились! — будто бы оправдывался подпоручик.

Турки прорвали оборону повсеместно. Уже всё, сейчас ещё слышались либо пистолетные выстрелы, либо звон металла. То, что у всех гвардейцев теперь уже было по два пистолета, играло свою роль. Турецких и татарских тел внутри гуляй-поля лежало, как оказалось, уже больше, чем русских и башкирских.

— Савватеев! Давай! — выкрикнул я, отводя удар ятагана своей шпагой и тут же подрезая вену на бедре одного шустрого татарина.

Услышал ли меня Савватеев? Надеюсь, что да!

— Бах-ба-бах-бах! — вокруг периметра укрепрайона раздались взрывы.

Бочонки с порохом, начинённые камнями и любыми железками, до которых только добрались руки, создавали впечатление армагеддона. Всё заполыхало, первая линия обороны загорелась.

Прямо сейчас мы лишались больше половины своих телег. Но разве об этом стоит думать? Когда на кону стоят жизни, честь, месть за погибших товарищей.

— Ура! — закричал я и ринулся в контратаку, увлекая за собой всех бойцов, кто был поблизости.

На то и был расчёт, чтобы в самый критический момент отсечь для турок и татар подкрепления. И это случилось.

Турки, вмиг понявшие, что произошло, и что в ближайшее время, может быть, минуту или две, три, пока не станут прогорать телеги, помощи у них не будет, — у османов и татар будто бы испарились и жизненные силы и воля к сопротивлению. Или же наше желание выжить и победить оказалось намного сильнее.

Мы кололи и рубили, некоторые солдаты успевали перезарядиться и выстрелить во врага.

Но я понимал, что больше козырей не осталось. А нет! Козырь есть! Мы будем умирать так, что об этом будут слагать песни, и что эта турецко-татарская армия не будет способна вести никакие активные боевые действия.

— На севере пыль! — закричал один солдат.

Заляпанный весь в крови, тяжело дыша, Алкалин смотрел на север и улыбнулся.

— Это мои соплеменники! Они пришли на помощь! — сказал старейшина, пошатнулся, но я успел его подхватить.

Глава 18

Как жаль, что тем, чем стало для меня твое существование, не стало мое существование для тебя.

Иосиф Бродский

Северо-западнее Бахчисарая

13 мая 1735 года

Удар не меньше, чем десяти тысяч башкирских воинов казался сокрушительным. На фоне того, что татары с турками уже чуть было не потерпели поражение от моего отряда, я был уверен — башкиры просто сметут остатки войска противника.

Но рано я, как оказалось, списал турок с татарами. Противник еще имел волю к сопротивлению. Хотя, уверен в этом, уже изрядно подломанную нами, моими героями.

— Бах! Бах! Бах! — неожиданно для меня прогремели турецкие пушки.

Был уверен, что турки отведут свои пушки подальше, как только увидят новую опасность. Но, то ли не успели, то ли посчитали, что нужно давать последний бой со всеми возможностями, в том числе и с артиллерией.

Заряд ближней картечи, словно косой, выкашивал просеки из огромной лавины башкирских воинов. Но тут уместнее всего было бы подробнее описать образ, возникший у меня в голове.

Вот приходят на огромное поле в двадцать–тридцать гектаров несколько турецких мужиков с остро заточенными косами. И уже через максимум десять взмахов коса обязательно затупится и не будет столь же эффективно срезать траву. Ну и что в таком случае смогут сделать эти мужики?

Что толку? Каждую травинку жалко, каждая травинка — это один башкирский воин. Но степные союзные воины лишь немного замедлились, вновь набрали скорость, чтобы обрушиться уже непосредственно на турецких артиллеристов.

— Бей их! — кричали воодушевлённые русские воины.

Оставшиеся в живых башкиры старшины Алкалина и вовсе начали что-то выплясывать от радости. Некоторые обратились к небу и воздавали благодарность Аллаху. Многие гвардейцы крестились и благодарили Господа Бога. И не было противоречий кто кому молится в такой час.

А потом, видимо перегруппировавшись вне поля моего зрения, в башкир врезалась татарская конница. Это было эпично. Подумалось, что в будущем вряд ли найдётся такой режиссёр, который сможет выбить столько денег, чтобы можно было хотя бы приблизительно сравнить постановочный бой с той битвой, что сейчас происходила на моих глазах.

Как у классика: смешались кони, люди. Всё ещё били турецкие ружья, и я даже не понимал, как они могли хоть куда-то стрелять, вообще различая, кто есть кто. Мало того, что порой татарина сложно было отличить от башкира, так и на поле была мешанина, быстро поднималось большое облако пыли, вовсе скрывая сражающихся.

И в тот момент, когда я уже собирался строить колонну из оставшихся моих бойцов, чтобы идти в бой, когда татары всё-таки начали продавливать башкир, застучали барабаны. Из-за небольшого пригорка, спускаясь, шла длинная русская линия. А наш укрепрайон огибали два уланских полка регулярной армии.

Вот теперь я был полностью уверен в том, что турецко-татарская армия перестаёт существовать. Да и, судя по всему, некоторые подразделения турок, из тех, что ещё оставались, поняли…

— Бегут! Янычары бегут! — кричали мои солдаты.

И в этот раз они бежали не на нас, а от нас.

Я посмотрел по сторонам. В десяти шагах возле убитого барабанщика стоял пробитый инструмент. Я подошёл, поставил барабан, сел на него и уже не стесняясь опустил плечи, сгорбился. Позволил себе расслабиться, чтобы уже скоро вновь черпануть сил из внутреннего источника, и начать действовать. А вскоре вокруг меня стали появляться один за другим офицеры.

Удивило, улыбнуло, заставило еще больше гордиться своими героями, когда без команд, усталые, еле волочившие ноги, но гордые и с ярким огнём в глазах гвардейцы готовились идти в атаку.

Я не отдавал никаких приказов. Не хотел больше участвовать в бою. Сейчас уже хватает, кому завершать разгром врага. А еще я чувствовал, что сейчас любые слова будут неуместны. Есть в жизни обстоятельства, когда молчание куда сильнее, чем шёпот или крик.

Но бойцы выстраивались в линии. Они, уставшие, многие раненые, с ушибами или порезами, всё равно готовы были продолжать драться. Делать бы гвозди из этих людей. Не было бы в мире прочнее гвоздей!

— Ваш приказ, секунд-майор! — подбежала ко мне группа офицеров, ожидая распоряжений.

— Вы посмотрите, господа, каких великих героев мы с вами привели в степь. Я не отдавал приказа, а они готовы драться дальше! — сказал я.

Потом показал рукой на линию из трёх рядов, готовую выйти за пределы гуляй-поля и отправиться в сражение.

— Мы выиграли свою битву, господа. Не будем жадными — дадим немного славы и другим русским воинам, — сказал я и выкрикнул: — Слава русскому оружию! Слава русскому гвардейцу! Слава достойным сынам башкирского народа!

— Ура! Ура! Ура! — был мне ответ.

— Господа, пусть наши солдаты думают, что бой уже закончился. Но считаю нужным держать охранение, никого не пускать вглубь укреплённого лагеря. Тут наше добро, наши трофеи. И всем срочно заняться ранеными! — приказывал я.

Офицеры пошли раздавать распоряжения. Я уже видел, что вовсю работал Ганс Шульц. У него появились помощники, которые хотя бы умели наложить повязку на рану или понять, кого трогать нельзя, а кого нужно, к примеру, срочно отнести в палатку-лазарет. Надеюсь, что здесь и сейчас формируется военно-полевая медицина русской армии — лучшая в мире, с оказанием первой помощи прямо во время сражения и с санитарами.

Если во время боя я словно бы отключал восприятие, стараясь не обращать внимания на раненых и погибших, которых вокруг меня было множество, то сейчас настало время для этой рефлексии.

А имел ли я право вести этих людей на смерть? Всех тех, которые сейчас умирают или уже погибли? Не менее пяти сотен человек. И не важно, что большинство погибших — это башкиры, просто их и в целом было больше. Но гвардия здесь и сейчас лишилась не менее двух сотен лучших воинов. А могут умереть еще немало от ран.

Так всё ли правильно я сделал? Полководец не должен сомневаться. Но я уверен, что великие люди стараются не показывать своих сомнений в присутствии других. Иначе окружение никогда не поверит, что перед ними действительно великий человек.

Но кто-нибудь задумывался над тем, что творится внутри тех людей, которым приходится вести солдат на смерть? Разве стоит думать, что для великих полководцев солдаты и офицеры — всего лишь цифры?

Просто эти самые великие люди, переживая внутри себя многие потрясения, в том числе и сожаления, и сомнения, всё равно действуют. И я действую.

А великий ли я? Что делает человека великим? Вот такой бой, когда мы чуть было не уничтожили целую турецко-татарскую армию — это ли не величие? Даже, если найдутся те, кто станет сомневаться, что нынешние герои зря отдали свои жизни, сегодняшний бой всё равно войдёт в историю России как один из самых прославляемых.

Я вернусь в Петербург. Добьюсь того, чтобы начать издавать журнал. И там я буду давать свою повестку что есть черное в истории, а что белое. Вряд ли журнал долго просуществует, если начну критиковать власть. Но история… Ее аккуратно, можно. Особенно восхвалять подвиги. Так что — никто не забыт и ничто не забыто.

Россия ещё узнает имена тех героев, которые делали всё, чтобы Крым стал русским.

— Ваше высокоблагородие! Вестовой от фельдмаршала! — с южной части нашего гуляй-поля, где меньше всего ощущались последствия огня, кричал солдат.

Я видел, что он, расставив руки в стороны, не пускал какого-то офицера. Выполнял приказ не пускать никого. А тот офицер уже хлестал по щекам солдата, видимо посчитав, что к нему проявлено неуважение. Как может офицер не понимать, что есть такое приказ. И что солдат никогда не виноват, если исполняет приказ другого офицера.

— Токмо сдержись, Александр Лукич, Богом заклинаю! Не чуди! — испуганно сказал Иван Кашин, когда увидел, как я решительно направился в сторону солдата и присланного офицера.

Да, нужно бы сдержаться. Сдержаться… нужно сдержаться…

— Сударь, кто бы вы ни были, вы свинья! — выкрикнул я.

Сдержался… Итить твою мать! Ну как мне безэмоционально наблюдать за чистеньким офицериком, капитаном, который, пока я шёл, брезгливо переступал через тела убитых башкир? Да он пинал их! И в тот момент у меня не было никакого желания оправдать жалкий поступок русского офицера, способного спутать башкир с татарами.

— Да как вы… Да я… Меня фельдмаршал прислал… Сударь, немедленно извинитесь! — офицер явно растерялся.

Мне извиниться?

— Вы только что хлестали по щекам геройского гвардейца. Вы только что споткнулись о тело геройского башкирского воина, который отдал жизнь за величие России, русского оружия и государыни нашей… Свинья! Тварь!

— Не смейте! — выкрикнул офицер, но голос его дал петуха.

Наблюдавшие за нашей ссорой гвардейцы, да и башкиры, засмеялись от всей души.

И я понимал, как это всё выглядит. Насколько же сейчас этот капитан, имени которого я даже не удосужился узнать, унижен. Этот смех… Но это ничто иное, как реакция на стресс. Воины смеялись не с чистенького офицера. Им явно не было смешно от того, что они видели вокруг. Смеялись их организмы, чтобы не сойти с ума. Откат от адреналинового потока.

— Дуэль! Только дуэль! — кричал капитан.

— Представьтесь! — потребовал я.

— Гвардии капитан Владимир Семёнович Салтыков, — горделиво произнёс офицер.

Твою же мать! Это же нужно так вляпаться! Салтыковы — царственная родня. Я немного о них уже знал. Салтыкова, генерал-майора, в иной реальности героя Семилетней войны, я знал даже в лицо. И нал, что у него есть младший брат — Владимир Семёнович. Но что он не служит в армии [ Владимир Семенович Салтыков поступил на службу в армию в 1735 году и сразу в чине гвардии капитана].

В гвардии уже просочился слух, что ещё один Салтыков вливается в наш коллектив. Но почему-то он не в гвардейском мундире.

— Почему вы не в гвардейском мундире? — задал я напрашивающийся вопрос.

— Поизносился мундир. Пришлось облачиться в пехотный. Но это никоим образом не должно вас беспокоить, — ответил Салтыков. — Вы теперь узнали моё имя. Ваше я уже знаю. Извинитесь прямо сейчас, а после ещё и в офицерском собрании при скоплении офицеров.

— Нет! — жёстко ответил я, стараясь сдерживаться от новых оскорблений в его адрес. — Вы повели себя бесчестно. Стоит ли мне прояснить ситуацию с вашим неподобающим поведением?

— Не утруждайтесь! Стало быть, вы настаиваете на дуэли? — явно растерявшись, спросил Салтыков.

Понятно, что он рассчитывал, что, как только я узнаю его имя, сразу же дам заднюю. Все-таки родственник императрицы. И все знают, что Салтыковы нынче в большом фаворе. Возможно, именно к такому поведению он уже привык, когда иные лебезят.

— Я от своих слов не отказываюсь. Решение о дуэли — ваше! — не удержавшись от ответной насмешки, сказал я.

Стоит ли говорить, что дуэли запрещены? Стоит ли уточнять, что во время боевых действий они запрещены вдвойне? И не я вызвал на дуэль, но меня. Вряд ли это сильно поможет. Но все же…

Однако в России наступило то время, когда воспитанная на западных принципах и заветах Петра Великого молодёжь полностью перенимала все те правила и нормы поведения, что присущи офицерам европейских армий. И честь стояла выше правил.

— Я пришлю секунданта! — зло сказал Салтыков. — Но следует мне исполнить свой долг. Я прибыл сообщить, что вас ожидает фельдмаршал Ласси.

Сказав это, Салтыков надменно окинул взглядом и поле боя, и героев, всё ещё оставшихся на месте. А потом развернулся, сел на коня и спешно ускакал.

— Умеете вы, Александр Лукич, и врагов наживать, и великие победы одерживать! — заметил капитан Саватеев.

— А и по делом! — сказал я, не уточняя, кому именно: мне или Владимиру Семёновичу Салтыкову.

* * *

Петербург

13 мая 1735 года

Фейерверки освещали вечер, лучше, чем солнце днем. Да и пасмурно было почти весь день. Но теперь распогодилось и ракеты взмывали ввысь, рассыпаясь там на множество огоньков. Такого великолепного представления Петербург уже давно не видел. Даже на именины императрицы Анны Иоанновны торжество было скромнее.

Бочки с пивом выкатывали горожанам, жарили быков, в трактирах раздавали мясо сразу после выпитой чарки за… за тот праздник, который праздновала вся Россия. Ну или почти вся.

В Петергофе же, где и происходило основное торжество, вино лилось рекой. Лакеи не успевали наливать в бокалы венгерское, чаще всего венгерское, как тут же кто-нибудь выхватывал наполненную тару и радостно опрокидывал содержимое внутрь.

Что же говорить про шампанское, которое было игристым. Не имея сноровки, уже половина лакеев была облита вином. Не умели открывать такое вино. Не хватало сменной одежды у прислуги. Недоработка.

Пока многие смотрели на огненное представление, устроенное в Петергофе, иные без меры пили, пользовались моментом, когда не обязательно придерживаться этикета. Можно быстрее залить бокал вина внутрь, взять новый, и его осушить, искоса посматривая на представление.

Сегодня и дворец на горе будет переполнен, там будут спать вельможи империи. И другой — Монплезир — точно пустовать не станет. А немалое количество дворян и вовсе переночует где-нибудь: одни прямо тут, в парке, хорошо бы ещё на скамейках, благо уже нет дождя и вполне тепло; иные же — в своих каретах. Комары… Но кто же на них обращает внимание, если столько вина внутри?

Когда было объявлено, что каждый желающий может разделить праздник с её императорским величеством, в Петергоф началось такое паломничество, который этот дворцово-парковый ансамбль узнает лишь в будущем, в самые жаркие туристические дни.

Тут же не только нужно было отпраздновать непосредственно повод, по которому собиралась русская элита. Еще и засвидетельствовать свои верноподданнические чувства государыне, которая «исцелилась».

И почти все присутствующие на празднике были преисполнены счастья и радости. Все, кроме лишь двух человек.

Казалось бы, зачем и вовсе вспоминать о мнении и настроении двоих, когда сотни радуются? Всего лишь небольшая погрешность в цифрах.

Так оно и было бы, если только не один нюанс… Эти двое — муж и жена. И именно их венчание празднует Петергоф, Петербург, а также событие приказано праздновать в Москве и иных городах империи. Для чего губернаторам следовало выделить немалые средства.

— Что, Антон, нахмурился? — игриво, под воздействием немалого количества шампанского, спрашивала Императрица.

Анна Иоанновна нашла такой напиток приятным. В нос пузырьки приятно отдавали.

— Дас ист есть хорошо! Я гуд! — на, до крайности, ломаном русском отвечал Антон Брауншвейгский, законный муж Анны Леопольдовны, великой княжны, которой предстояло родить Российской империи наследника.

— Ты, Антоша, не робей! Аннушка наша любит решительных мужей! — сказала государыня и залилась смехом. — Она еще та озорница!

А вот Антону было не до смеха. Он всё понимал. Он знал… Нашлись те, кто рассказал, что Анна Леопольдовна уже познала мужчину. И жену Антон себе берёт ту, которая может и дальше… Да и не это волновало принца Брауншвейгского. Он хотел для себя счастья, он хотел быть мужем.

— С чего изволите любоваться мной? — в неизменной язвительной манере спросила Анна Леопольдовна у своего мужа.

Антон, действительно, смотрел на свою жену. Он ждал, надеялся, что Анна возмутится словами своей тётушки. Но, как же так! Ведь только что государыня практически оскорбила её. Намекая на связи великой княжны. А ее ли только оскорбили?

И почему-то было невдомёк молодому принцу, что, может быть, сейчас был единственный шанс, чтобы его жена обратила внимание на мужа, как на мужчину. Он должен был, как лев, ринуться на защиту чести своей жены. Принц понял это, не был глуп настолько, чтобы не понять. Но время упущено. Не защитил жену.

Мало того, что жену, так ещё и возлюбленную. Антону то ли внушили, что он непременно влюблён в Анну Леопольдовну, то ли девушка и в самом деле приглянулась ему. Или одно на другое, как и влияние долга перед своей родиной заручиться поддержкой России. И он поистине любит свою жену. Какая нелепица… Любить свою жену!

Вот только и без того стеснительный и нерешительный принц терялся в присутствии своей супруги и не мог поддержать даже светскую беседу.

Аннушка же, та самая, которая, как считали некоторые, рождена лишь для того, чтобы произвести потомство, внутренне рыдала. На её лице застыла улыбка: она обещала быть приветливой к гостям и не позволять себе чудачеств. Мысли мелькали в девичьей головы вплоть до того, чтобы отравиться, или отравить мужа. Или… Ну государыню ей не простят никак.

Девушка невольно сравнивала своего нынешнего мужа — худощавого, нерешительного, с непропорционально большой головой и ушами, нездорово выпуклыми глазами и… видела в нём еще превеликое множество недостатков.

Анна сравнивала его, прежде всего, с Александром Норовым, и, порой, даже с Морицем Линаром. Сегодня, ставшая женой, Анна Леопольдовна не находила ни одного качества, по которому её муж мог бы сравниться с познанными ею любовниками.

Как бы сейчас Анна хотела видеть рядом с собой Александра. Как же она корила себя, что не поставила условие, не настояла на том, чтобы Александр непременно имел возможность быть с ней. Она жалела, что не была в одной постели с Александром. Не была… Будет! Так решила женщина, этим она подпитывала себя.

А в это время все подходили и подходили гости. Все поздравляли и тут же решали некоторые свои политические задачи. Появился новый австрийский посол, заверял, в том, что точно, вот-вот, скорее всего… И Австрия вступит в войну. Был еще один гость на свадьбе. Этот и вовсе всего два дня в России, но уже активничает так, как никакой иной посол.

— Дозволия здравствовать вам! — с натугой произнёс выученную фразу французский посол де Шетарди.

Этого молодого, почти что юнца, если сравнивать привычный зрелый возраст политика, буквально недавно прислали во Франции в Россию. Лещинский отправился во Францию, а французы посчитали, что близится время больших игр. И не стоит игнорировать Россию, которая так смачно дала пощечину Франции недавно.

— Моя племянница и мой зять благодарны вам, французский посол, за то, что вы нашли время и посетили наше празднество, — любезно обратилась к нему Императрица.

— Не мочь инач! — ответил де Шетарди.

— А ещё мы благодарны вам, — добавил на немецком языке герцог Бирон, — что подарили столь удивительный напиток, который добавил красок к великолепию свадьбы племянницы моей государыни.

Француз поклонился, бросив взгляд на Анну Леопольдовну. Этот взгляд Шетарди можно было сравнить с таким, как кот смотрит не на сметану, а на кошку в брачный мартовский период. А после француз отошел.

Другой в очереди с поздравлениями был остановлен. Государыня стала уставать от поздравлений.

— Эрнестушка, — удивлённым тоном обратилась императрица к своему фавориту. — Видал, как зыркает француз? Чай, решил тоже испытать удачу с моей племянницей?

Императрица рассмеялась так, как не каждая лошадь умеет ржать. Герцог, Ушаков, Остерман и другие, кто находился рядом, нехотя, но тоже засмеялись. При этом все понимали, насколько нелепо и оскорбительно ведет себя государыня. Но кто же станет ее в этом упрекать?

— Еще француза не бывало у нас, да, Аннушка? — продолжая веселиться спрашивала императрица.

— Как вы смеете! — со слезами на глазах, противореча самому себе, своему естеству, характеру, выкрикнул Антон Брауншвейгский.

Обе Анны — Леопольдовна и Иоанновна — с удивлением посмотрели на принца. Да и не только они: гости были шокированы. Казалось, что все теперь смотрели в сторону, где находилась императрица, ее вельможи, ну и молодые.

Андрей Иванович Остерман даже слегка прищурился. Так он делал, когда начинал продумывать интриги. Не стоит ли брать в расчёт и Антона? Вон как умеет перечить! Но об этом он подумает позже, наедине.

— А ты на меня не рыкай! — грозно сказала Императрица, осадив принца.

А потом вновь рассмеялась. Ведь тайных сил у Антона хватило лишь на то, чтобы выкрикнуть эти слова. Он снова сел на стул и осунулся.

— Ступайте, молодые! Нечего больше тут делать, да и фейерверки закончились. И как бы сегодня ночью же с Божьей помощью заделали наследника Российского престола! — повелела Императрица.

Здесь же подхватился герцог Бирон, взял подмышки принца, поднял его. На миг фаворит остановился, посмотрев в сторону Юлианы Норовой. Жена геройского гвардейца поняла намёк и взяла за руку свою подругу Анну Леопольдовну. Тоже повела ее к комнате, что отрядили для брачной ночи молодых.

Муж и жена шли к брачному ложе так, будто их вели на казнь. Как минимум, для Анны Леопольдовны это было подобно изощрённой казни.

Глава 19

Я не одобряю дуэлей. Если человек пришлет мне вызов, я мягко и уважительно возьму его за руку и проведу в тихое место, где смогу беспрепятственно его убить.

Марк Твен

Северо-западнее Бахчисарая

15 июня 1735 года

Я понимал, что, как только капитан Салтыков отправился в расположение Второй русской армии, я должен был скакать следом. Не стоит уповать на честь и достоинство кого бы то ни было. Салтыков наверняка озвучит такую версию событий, в которой я в мгновение ока превращусь в героя во вредителя или даже преступника.

А также нужно было быстрее высказать положенные слова благодарности фельдмаршалу Петру Петровичу Ласси. Ведь именно он, как только прибыл в расположение Второй русской армии, и принял командование, собрал все относительно готовые к выходу войска и при небольшом, относительно задействованного количества войск, обозе выдвинулся мне на помощь.

Понятно, не чай не дурак я. Не столько на помощь мне спешил Фельдмаршал, а, чтобы закинуть себе в копилку разгром вражеской Крымской армии. Между тем, сказать «спасибо» я обязан. Мне ещё просить фельдмаршала о его содействии по вывозу награбленного в Бахчисарае.

И здесь я немножечко лукавлю. Не мне помочь награбленное перевезти, а башкирскому старшине Алкалину. Ведь с меня можно было бы взять налог, может быть, даже в размере ста процентов. А вот в отношении иррегулярных войск, будь то инородцы или казаки, действовало непреложное правило: что в бою взято — то свято.

Но, когда на кону стоял выбор отправиться к фельдмаршалу либо ещё часа четыре поработать помощником нашего врача, я предпочел возможность спасти хотя бы десяток братьев по оружию. Поэтому я отправлялся к командующему армией уже в полной темноте. Ехал даже не верхом.

Те десять вёрст, что разделяли укрепрайон и квартирмейстерство Второй армии, преодолевал в телеге. Возлегал на мягких коврах из ханского дворца. И даже удалось чуток подремать в дороге. Но всё равно пред светлые очи, а точнее тёмно-карие, командующего, я предстал усталым, да ещё и в потрёпанном мундире, пусть и максимально очищенном, но с пятнами крови.

А негде мне было взять новый мундир. В Гизляре должен оставаться второй мундир. Но его я бы использовал уже только при переходе в Петербург. Ну или нужно было найти портного и пошиться. Хотя… Обратиться бы к интендантам.

Фельдмаршал Пётр Петрович Ласси располагался в своём шатре, местонахождение которого знал каждый солдат. Я добрался туда без каких-либо препятствий, остановок.

Подумал о том, что, если бы стояла задача совершить диверсию и убить русского командующего, то при должной подготовке подобное могла сделать даже не самая опытная группа диверсантов. Впрочем, пока что к подобным методам не прибегают даже турки с татарами.

Убранство внутри шатра командующего Второй армией было почти аскетичным. Небольшая типичная походная кровать стояла в дальнем углу; достаточно большой стол располагался точно посередине шатра; лавки по сторонам от стола были простые, даже не дубовые, из другого дерева. На столе стоял кувшин, скорее всего, с водой, так как рядом с ним бокалы с прозрачной жидкостью. Вряд ли Пётр Петрович умудрился где-то раздобыть кристально чистую водку, которую в этом времени, насколько я знаю, не производят. Пока…

Из натюрморта выбивалось лишь одно кресло, обшитое белым бархатом, оно выглядело словно диадема с бриллиантами в навозной куче. И вот на этом кресле и восседал командующий. Так себе образы рождались в голове. Если все вокруг — куча навоза? То я отказываюсь думать, кто же я тогда. Священный жук-скарабей?

— Ваше высокопревосходительство, секунд-майор гвардии Александр Лукич Норов прибыл по вашему волеизъявлению, — лихо отрапортовал я.

Как бы этой лихостью не расплескать все те незначительные остатки бодрости! Спать хотелось неимоверно. Да просто присесть, а не стоять смирно.

— Вы не торопились! Впрочем, наверняка у вас хватало дел после такого боя, — сказал Ласси на английском языке. — Слышал, вы владеете английским наречием?

— Так точно! — на русском языке ответил я, но тут же перешёл на английский: — Мне тоже хотелось бы попрактиковаться в английском наречии.

Ласси не отреагировал на мои слова. Ну английский язык, ну и ладно, как будто он распространён в русском обществе. Фельдмаршал, командующий Второй русской армией в Крыму, не переставал буравить меня своими карими пронзительными глазами. Смотрел одновременно и осуждающим взглядом, и сочувствующим. И ни первая, ни вторая эмоции мне не нравились.

— Ну как вы умудрились поссориться с Владимиром Семёновичем Салтыковым? — сетовал Пётр Петрович Ласси.

— Известны ли вам обстоятельства нашей ссоры? — спросил я.

— Было бы любопытно услышать вашу правду, — ответил фельдмаршал.

Значит, правду Салтыкова он уже по всей видимости знает? И кем я тогда стану, если начну жаловаться и что-то доказывать? Уверен, что слухи и домыслы уже максимально распространены в войсках. Более того, подобными тайными методами формирования собственной информационной повестки я не брезгую. Есть люди, которые говорят другим солдатам, что произошло по моей версии, а после работает сарафанное радио.

Но напрямую жаловаться фельдмаршалу? Увольте!

— Прошу простить меня, господин командующий, и понять. Не могу я жаловаться, лишь только скажу, что до сих пор считаю себя правым и…

— И что? — повысил голос на меня Пётр Петрович Ласси. — Два моих офицера настаивают на дуэли. Хотите ли честности и прямоты от меня? Вы оба имеете…

Я молчал, лишь только чуть заметно немного кивнул. Ласси же проявлял растерянность. Судя по тому, что я видел на поле боя, он не теряется, когда отдает приказы. Своевременно принимал решения. А тут теряется.

— Вы оба имеете связи при дворе. Салтыков и вовсе родственник её величества. А ещё вы геройский офицер… Да-да, я уже наслышан от генерал-майора Лесли о всех ваших успехах. О них уже многие знают. И как мне в таком случае поступить?

Естественно, я молчал. Еще не хватало давать советы фельдмаршалу. Пока у меня было одно решение: фельдмаршалу было бы неплохо сделать вид, что он не знает о нашей ссоре с Салтыковым. А нам с Владимиром Семёновичем следовало бы решить свой спор, но ни в коем случае не убийством. Было бы правильно морду Салтыкову начистить. Но вряд ли на подобную дуэль согласится родственник императрицы.

— Молчите? А я знаю, что делать… — фельдмаршал поднялся со своего шикарного кресла. — Вы немедленно отправляетесь в расположение Первой русской армии. Вас с Салтыковым нужно разъединить.

Я не мог скрыть своего неудовольствия. Нет, нужно еще решить кое-какие вопросы. И я даже собирался в суть дел ввести фельдмаршала Лесли, уж если он тут. Но не условно завтра отправлять к Миниху к Перекопу.

— Что? Вы негодуете? — с усмешкой спросил Ласси.

— Есть обстоятельства, по которым я не могу так скоро отправиться в расположение Первой русской армии, — решительно ответил я.

— Ах да… сокровища Бахчисарая! — усмехнулся фельдмаршал, считая, что только в награбленном дело. — И вы скажете, что все башкирцы награбили…

— Не только это, ваше высокопревосходительство. Есть ещё два обстоятельства, которые не позволяют мне быстро отбыть на север. Прежде всего, прошу дозволения отправиться, когда это можно будет сделать, и вместе со своим отрядом! — уточнил я.

Фельдмаршал задумался. Нет, вряд ли потому, чтобы отправлять еще и мой отряд подальше. Нас вовсе нужно было бы на переформирование отправлять. Потери большие и батальон не может быть слаженной боевой единицей, если не закрыть ряд позиций и не провести перегруппировку.

Наверняка, Лесли не мог не думать о сокровищах Бахчисарая. Руководствуясь тем, что я знал об этом военачальнике, я был практически уверен, что он не станет требовать свою долю с награбленного в столице Крымского ханства.

Впрочем, доли вышестоящего командования были учтены. И даже по самым скромным подсчётам, раз уже Пётр Петрович Ласси является моим нынешним непосредственным командиром, я готов был ему передать серебром несколько тысяч полновесных монет. Тем более, что без помощи фельдмаршала утащить сейчас всё то, что было взято нами в Бахчисарае, не представлялось возможным.

— Не знаю, как и относиться к вашему предложению, — задумчиво произнёс Пётр Петрович, когда я озвучил ему примерную сумму денег, которую готов передать.

— Прошу простить меня, но это не все обстоятельства, которые не позволяют мне нынче же отправиться в расположение Первой русской армии, — не стал я развивать скользкую и неуютную тему передачи денег, перешёл к ещё одному важнейшему аргументу.

Учитывая то, что никаких возражений по поводу отбытия вместе со мной моего отряда не возникло, я считал этот вопрос решённым. А вот начинать обсуждать второй важнейший вопрос было несколько затруднительным, но всё же необходимым.

— Я вел переговоры с некоторыми крымскими беями…

Не упоминая о том, что главный оппозиционер является моим дедом, я стал рассказывать фельдмаршалу о предполагаемом урегулировании политической ситуации на Крымском полуострове.

Уже не оставалось сомнений, что моему деду и его сподвижникам удастся сколотить относительно сильную политическую группировку внутри Крыма. Если нет власти хана на полуострове, то люди потянутся к любой альтернативе, которая только лишь пообещает жизнь и что сильно грабить не будут.

Уже сейчас Исмаил-бей должен брать власть в свои руки в Бахчисарае. А дальше обязательно последует обращение меджлиса к русской государыне с просьбой принять Крымское ханство в подданство.

Пётр Петрович Ласси не находил себе места, пока я посвящал его в суть проблемы. Он то вновь садился в своё шикарное кресло, тут же поднимался и начинал ходить из одного угла немалого шатра в другой, брал бокал с водой, но, забыв отпить из него, ставил обратно на стол.

— Как? Вот как вы успели? Отдаёте ли вы себе отчёт в том, что это вопрос государственной важности? Что только её величество может принимать подобные решения, — говорил фельдмаршал.

Я понимал причины его сомнений и метаний. Ещё месяц назад летняя Крымская кампания казалась разведкой боем. Вряд ли в России нашёлся бы кто-то, ну, может, только кроме меня, кто предполагал бы подобный исход военных действий.

Сейчас Россия неожиданно для себя получала большую часть Крымского ханства, по крайней мере, полуостров. Да, ещё не взяты турецкие крепости. Но проход на полуостров закрывает Первая русская армия. Плотно закрывает.

Всем понятно, что Миних — гений современной военной инженерии. Если у него будет хоть немного времени, то Перекоп станет неприступной твердыней, какую бы армию турки ни привели. И выходит, что, действительно, нужно что-то делать с политическим урегулированием тех завоеваний, которые вот… буквально сегодня окончательно сваливаются на Россию.

— Правильно ли я понимаю, господин секунд-майор, что вы предполагаете, что я стану заниматься этими вопросами? — спросил фельдмаршал.

— Вы — командующий. Со своей стороны я сделал всё зависящее от меня. И взятие Бахчисарая было бы невозможным без содействия крымских беев, кои выступают против хана, — отвечал я.

Фельдмаршал посмотрел на меня так, будто я на него сейчас навешиваю многопудовые грузила. Но, право же, вопросы политического урегулирования не в моей компетенции. Как бы я ни заигрывал со своим дедом, а он со мной, но решение принимать будут в Петербурге. Либо же местные фельдмаршалы, Ласси и Миних. Дали же им свободу действий!

— Может быть, мне было бы проще отправить Владимира Семёновича Салтыкова к Перекопу? Раз на вас завязаны такие большие политические дела? — с задумчивым видом говорил Пётр Петрович.

Нет, Салтыкова он не отправит никуда. Эта фигура становится при фельдмаршале таким же бесполезным атрибутом, как и при Минихе состоит уже вроде бы как генерал-майор Степан Апраксин. Бесполезные существа, с которых пылинки сдувать нужно.

Тридцать лет уже исполнилось Владимиру Семёновичу Салтыкову, тому самому офицеру, с которым у меня должна состояться дуэль. Но интересно другое. Он на службе всего лишь месяц, а уже в чине капитана гвардии.

Немудрено, что для человека, который не только не видел войны, но толком и не слышал о ней рассказов, увиденное на поле сражения — словно декорации, бутафория. Он не прочувствовал страха, он не успел распить бутылку венгерского вина с погибшим офицером до того, как его располовинило вражеское ядро.

— Даёте ли вы мне слово, что никакой дуэли не состоится? — спросил Ласси.

Я просто молчал и продолжал смотреть прямо в глаза фельдмаршалу, будто бы и вовсе этого вопроса не прозвучало.

— Мне нужно повторить вопрос или вы всё же перестанете делать вид, что не слышали? — Ласси был настойчив.

— Такого обещания дать не могу. Как не могу и не принять вызов, — всё же ответил я то, что и без слов ранее прекрасно понял командующий.

— Чего вы такие упёртые… хорошо, скажу прямо, не обижайтесь… — вопреки своему заявлению, что сейчас прозвучат слова какого-то откровения, фельдмаршал замолчал.

Создалась неловкая ситуация. Прямо командующий говорить, видимо, передумал, а мне бы поспать, а не стоять в шатре фельдмаршала и из последних жизненных сил вытягиваться и делать вид бравого офицера.

— Садитесь! — только минуты через три Пётр Петрович нарушил тишину. — Рассказывайте и про бой, и про то, как вы граби… посещали Бахчисарай.

Естественно, замалчивая некоторые подробности, которые я считал не предназначенными для ушей фельдмаршала, я достаточно подробно всё рассказал. Было видно, что, когда я стал говорить о потерях моего отряда, то внутри него боролись какие-то противоречивые чувства.

Скорее всего, он с одной стороны хотел указать мне на высокие потери, но ведь упрекнуть, по сути, нечем. Пусть подумает, как бы он поступал на моём месте. Не исключено, что, если бы гуляй-поле защищали не мои гвардейцы рука об руку с лучшими бойцами башкирского народа, то ещё первый штурм татарской кавалерии мог бы увенчаться успехом для противника.

Но в итоге…

— Двести шестнадцать гвардейцев… — повторил озвученное мной количество погибших.

Скорее всего, число безвозвратных потерь возрастёт. Есть среди раненых тяжёлые, многие из которых не доживут до рассвета. И я давал себе зарок, что крупные потери, которые у меня случились за всю военную карьеру, продолжать которую я намереваюсь с ещё большим усердием.

— Ступайте, Александр Лукич. Я вижу, что вы совершили подвиг. При в общем шести сотнях ваших потерь, более двух с половиной тысяч побитых противников. И вы сделали тот бой, я это понимаю, — сказал Петр Петрович Ласси перед тем, как я покинул его шатер.

Я вышел из шатра, вдохнул прохладного свежего воздуха. Хорошо… Пошел в сторону, где остановилось мое сопровождение. Еще каких-то пару часов и я в своем расположении. Там уже стоят шатры и палатки… Высплюсь.

— А вот и он! Господа офицеры, встречайте невежду Норова! Позволил убить врагу половину своих солдат и офицеров, а нынче же хочет славы! — сказал…

— Господин Салтыков, а вы всё служите Бахусу и бутылке вина? Отечеству и государыне нашей послужить не желаете ли? — уже не думая о каких-либо последствиях, я шёл на обострение конфликта.

Но я ли этот конфликт обостряю?.. Как по мне, так это делает именно мой оппонент. Ведь меня здесь и сейчас поджидали. Встреча отнюдь не случайная.

Тем более, что вокруг как-то слишком подозрительно много столпилось офицеров. Я даже практически уверен, что в каком-то из шатров происходило офицерское собрание. И вот оттуда всех жаждущих яркого представления и увлёк Салтыков.

И его проведение я прочитал. Без году неделю служит, да ещё и сразу дали чин капитана гвардии, о котором менее родовитые дворяне только мечтают. Нужно же показать свою удаль.

Тем более поставить на место меня, героя, о котором уже ходят многочисленные байки, чуть ли не былины слагают. Но он оказывается не шибко умён, раз подумал, что резкий взлёт моей карьеры военного связан с протекцией. Вернее, что только лишь с протекцией и связан.

— Так что, господин Салтыков, будете ли вы и дальше пятнать честь своего великого и славного рода? Или же прославитесь на ратном поле, а не в словесных баталиях? Впрочем, вы и в них проигрываете, — продолжал я втаптывать Владимира Семёновича в грязь.

— Дуэль! Непременно дуэль! Здесь, сейчас! Или я просто заколю этого выскочку! Я хотя бы не зарабатываю свои чины в постелях с царевнами! Как они? Сладки? — выкрикнул Салтыков.

Тут же всё наихмельнейшее офицерское сообщество резко протрезвело и стало отходить от Салтыкова, будто заподозрив в нём прокажённого. Да и по нему было видно, что Салтыков понял, что именно выкрикнул. Ведь, по сути, он только что назвал Елизавету Петровну и Анну Леопольдовну шлюхами. Ну или около того.

Даже всесильный фаворит, герцог Бирон, и тот никогда не произнесет подобного в обществе. Никто не произнесет, если только не государыня.

— Я ещё искал возможности примириться, когда у нас с вами произошли взаимные обвинения и оскорбления. Но ни о каком примирении и речи быть не может, когда вы порочите имена царственных особ, в том числе и матери будущего наследника престола Российской империи! — возмущенно говорил я.

Уверен, что мои слова, звучавшие в полной тишине, слышались словно оглашение приговора. Я же внутренне ликовал. За дуэль с Салтыковым, даже, если бы я его только подранил, меня бы, так, на всякий случай, отправили бы под конвоем для разбирательства в Петербург.

А сейчас пускай попробуют! В стране, где могут казнить или отходить батогами до полусмерти лишь за то, что уронишь монету с изображением императрицы, за такие слова, что произнёс только что Салтыков… Ну не знаю… Могут казнить.

— Завтра поутру я пришлю своего секунданта, — сказал я, развернулся и пошёл в сторону своего сопровождения.

Увидев десяток моих бойцов, я усмехнулся.

— Подпоручик Кашин, а ну спрячь пистолет. Неужто собрался воевать с русскими офицерами? — усмехался я.

— Да хоть с чёртом, ежели за вас, господин секунд-майор, али наказать за те слова гнусные, что звучат в отношении царственных особ.

А приятно, чёрт возьми! Вот когда добиваешься подобной верности от сильных людей, то хочется сделать так, чтобы те люди никогда не сожалели о своём выборе.

Если дело с дуэлью решится хоть сколько благоприятным образом, то обязательно буду оббивать пороги, но добьюсь внеочередного повышения для всех моих отличившихся в этой войне офицеров.

Я уже добрался до своей телеги, намереваясь побыстрее прилечь, как почувствовал взгляд. Я понял, кто на меня смотрит. Тот, кто стал свидетелем нелицеприятного, недостойного офицера, поведения Владимира Семёновича Салтыкова.

А теперь и фельдмаршал Пётр Петрович Ласси наверняка осознал, что я вижу его. Вот и посмотрим, насколько командующий Второй армией честный человек. Встанет ли он на мою сторону в споре с Салтыковым, если на то будет необходимость?

От автора:

✅ Очнулся в Смутное время. Вокруг разбойники, татары, поляки и прочие немцы.

Все говорят — царь нужен. А какой из них настоящий? Ответ знаю только я. Мне и разбираться.

✅ 1-й том со скидкой: https://author.today/reader/464355

Глава 20

Ничто не обходится в жизни так дорого, как болезнь и — глупость.

Зигмунд Фрейд

Северо-Восточнее Бахчисарая

16 июня 1735 года

Такое впечатление, что в степи и восход, и заход солнца происходят будто моментально. Ещё не успел насладиться сумерками, как уже темень. Ещё не успел полюбоваться на алеющий рассвет, как солнце уже полностью вышло из-за горизонта.

Дурные мысли лезли в голову. А что, если это мой последний рассвет? Вот сейчас, на дуэли меня убьют, и всё… Может же быть и такой ихот для меня?

Отчего-то в этот момент подумалось: я был бы не прочь обнять… Как же странно об этом думать. Какая нелепость! Мне захотелось обнять свою жену! Юлиану, мою тигрицу. Почему так? Может инстинкт охотника? Ведь чувствую, что еще не покорил Юлиану. Вот и тянет завершить дело.

Почему же не Анну Леопольдовну обнять? Прислушался к себе и понял, что какие-то тёплые чувства к ней испытываю. А была бы Великая княжна рядом, так уверен, что чувства эти были бы не тёплыми, а обжигающими.

Как это солнце, которое не успело ещё занять своё место на небосклоне, но уже палит. Предвещает жаркий денёк.

А у меня, даже если бы всё небо заволокло суровыми чёрными тучами, утро всё равно получилось бы жарким. Пусть и в переносном значении. А потом еще и последствия могут быть.

— Едут! — с явным сожалением сказал Саватеев. — Ну не могли бы заблудиться?

— В степи? — сказал я, а после подумал, что в степи мне легче заблудиться, чем даже в густом лесу.

Понимаю, почему мой секундант не скрывал своих мыслей. Он надеялся, что Владимир Семёнович Салтыков не явится на дуэль. Саватеев считает, что я совершаю большую глупость. И надеяться оставалось только на трусость со стороны моего оппонента.

Насколько я понимаю, в это время ещё окончательно не сложился неписаный дуэльный кодекс. Однако неявка одной стороны на дуэль однозначно расценивается как трусость. Следовательно, я должен был получить сатисфакцию. И уже неприлично было бы в самое ближайшее время вновь провоцировать Салтыкова на поединок.

А вот, если бы дуэль проходила в строгости по тем правилам, которые в будущем описывает Александр Сергеевич Пушкин в своём великом произведении «Евгений Онегин», я уже минут двадцать как праздновал бы победу.

А ведь действительно, праздновал бы, а не жаждал обязательной крови Салтыкова. Уж больно драгоценная эта кровь, родственника самой государыни.

Сейчас думаю, что наша дуэль с Салтыковым настолько несвоевременна и нелепа, что и придумать сложно. Идёт война, русские воины, пусть и значительно меньше, чем татарские и турецкие, но погибают на этой войне. И пусть весьма вероятно, что Салтыков дрянной офицер. Просто потому, что служит всего месяц, ну или чуть больше того. А вот себя я оцениваю, как важную фигуру. В том числе и как человека, который начал менять историю.

Россия сильно потеряет, если меня сегодня убьют. А в дуэли на пистолетах, оружие, которое секундант Салтыкова попросил использовать, всякое может быть. Пуля — дура!

Владимир Семёнович прибыл верхом, слазил с коня медленно, нехотя, вынужденно. Был явно удручён. Я же, напротив, всем своим видом показывал, что полностью уверен в своих силах. И что дуэль для меня — так, сущая нелепица. Ведь противостояние уже началось. И выстрелы в дуэли — это лишь кульминация события. А для кого и финал, где вместо эпилога некролог.

Будешь нервничать, так рука дрогнет.

— Господа, я предлагаю вам примириться. Всем напомню, что дуэли запрещены. А также идёт война. Или перенесите дуэль на другое время, — секундант Салтыкова говорил правильные слова.

Я смотрел на своего оппонента и ждал реакции от Владимира Семеновича. В данном случае извинений мне было бы достаточно. Более того, насколько я осведомлён, офицерское сообщество втихую склонно считать меня правым. Но, лишь втихую. Да и сильно ссору нашу не обсуждают, считают, что и я не лыком шит.

— Ну же, господа! — мой секундант также хотел нас примирить. — Примиритесь!

Обстоятельства всё-таки выше здравого смысла. Понимаю, что дуэль — это какая-то несуразица. Но оппонент извиняться не хочет, так тому и быть.

— Прошу, господа, начинайте! — нехотя и разочарованно сказал секундант Салтыкова.

И ведь я имел возможность не соглашаться на дуэль на пистолетах. Проявил своего рода геройство и благородство, уступил. На шпагах я бы Салтыкова быстро одолел и мог бы полностью контролировать ход дуэли. Вырубил бы его, да на том и закончили бы.

Глядя в глаза своему оппоненту, одновременно с ним я сделал первый шаг. Ещё один шаг… Салтыков уже поднимал пистолет. Рано… Шаг…

— Бах! — звучит выстрел, пуля ударяет мне в плечо.

Вынужденно делаю два шага назад. Злость и обида поглощают меня. Получил ранение на войне… на дуэли! Звучит словно анекдот.

Я делаю шаг вперёд. Немного ведёт, голова начинает кружиться. Ещё шаг…

Салтыков делает шаг назад, но после понимает, что это позор, и остаётся на месте. Он зажмурил глаза, встал боком, прижал пистолет к груди. Весь трясётся. Смотрю в сторону секундантов и замечаю, как приятель Владимира Салтыкова стыдливо отворачивается.

У меня тоже появляется брезгливость. Но, если ты малодушный человек, зачем идёшь в армию, тем более сразу же едешь на войну? Не готов дуэлировать, так нечего задирать! Однако, я ранен, я стрелять в воздух не намерен.

— Бах! — я выжимаю спусковой крючок, и пуля устремляется в правую ногу Салтыкова.

Он заваливается и начинает кричать. А я хочу быстрее убраться из этого места и не видеть этого человека, который проявляет трусость и слабость. На этой войне столько смелых, столько сильных русских людей, что никак не хочется думать, что среди моих соплеменников есть другие.

— Я удовлетворён! — говорю я, понимая, что голова начинает кружиться ещё сильнее, а по телу обильно течет теплая кровь.

Цепляю на лицо улыбку и, взяв себя в руки, как мне кажется, браво иду в сторону лошади, на которой сюда приехал.

— Господину Салтыкову помогите! — говорю я, когда медикус Шульц подбежал ко мне.

Ганс недоверчиво посмотрел в мою сторону, но тут же ускорился и пошёл к Салтыкову. Тот всё ещё орал так, будто бы действительно вот-вот умрёт.

Шаг… Ещё… Всё перед глазами плывёт… Темнота…

* * *

Петергоф

16 июня 1735 года

Пётр Иванович Шувалов старался не тушеваться в присутствии русской императрицы. Не особо получалось. Всё как-то вышло неожиданно. Да и когда за ним приехали гвардейцы, Пётр Иванович столько нафантазировал, что теперь отчётливо слышал каждый удар своего сердца.

Человеку ведь свойственно чаще всего думать о плохом. Особенно когда приходят гвардейцы, ничего не объясняют и прямо с рабочего места, со стройки зданий нового завода в Петербурге, забирают под белы ручки. А потом также молча куда-то везут. Долго везут.

Не сразу Пётр Иванович понял, что он направляется в Петергоф. И это было очень странно. Все знали, что который день в этой императорской резиденции проходит гулянье по случаю венчания Анны Леопольдовны и Антона Броншвейгского.

Даже когда Пётр Иванович понял, куда именно его везут и что, возможно, будут благодарить, волнение не покидало.

Государыня отдыхала на берегу залива. В белоснежном шатре была лишь она, герцог, и три уродца. Шумно было во дворе Монплезира, опять кто-то баловался на скамейках. Но хозяйку России больше, казалось беспокоил крик наглых чаек, чем другие шумы.

— Я склонна наградить вас, господин Шувалов, — после продолжительной паузы, когда государыня наслаждалась растерянностью Петра Шувалова, императрица начала разговор.

— Ваше Императорское Величество, я преисполнен чувствами и…

— Будет вам, господин Шувалов, — отмахнулась Анна Иоанновна.

Лицо государыни слегка скривилось, хотя и раньше не блистало красотой. От громких слов приглашённого на аудиенцию дворянина императорская голова снова загудела.

Это шампанское… Приятный напиток, но явно имеет последствия на утро. Или же три дня пить любой хмельной напиток — это, по-любому, последствия на утро четвёртого дня.

— Знаешь ли ты, Пётр Иванович, — спрашивала государыня, — что я задумала замуж отдать свою девку? Авдотью?

— Слышал, ваше величество, — отвечал Шувалов. — Всенепременно пришлю поздравления, а будет возможность, сам засвидетельствую.

— У меня тут всё нахваливают твои ресторации, твои ли они? Одни говорят, что рестораны Норова. Иные, что девки рыжей. Так чьи они?

— На паях, ваше величество. Должен признаться, что сие прожект Александра Лукича Норова. Приказчицей служит, как вы изволили сказать, рыжая девка, — сказал Пётр Иванович Шувалов.

— Я довольна теми яствами, которые люди готовили на празднике. Твои людишки тако же готовили столы. А вот ты… Коли придумаешь, как замуж мою девку выдать, довольной буду, — сказала императрица.

Тут же к Шувалову подошёл герцог Бирон и повёл прочь. Все, аудиенция закончилась. Три минуты? Чуть больше? И теперь день ехать обратно. А завезут ли?

— Ты говорить по-немецки? — спросил Бирон, когда подводил Шувалова от набережной к Монплезиру.

Шувалов почему-то кивнул головой в согласии. На самом деле он больше знал французский язык. Но понимать по-немецки мог.

— Вот, держи, Пётр Иванович, — Бирон дал ему небольшой мешочек.

Шувалов взял… и чуть не уронил. Настолько тяжёлым был мешок.

— Три сотни золотых рублей. Это благодарность от государыни, — усмехаясь сказал герцог.

— Спаси Христос! — сказал Шувалов.

— Будет тебе! — отмахнулся герцог. — Но, когда появится идея, как организовать свадьбу Авдотьи Бужениновой, сразу ко мне. Это должно быть то, что обязательно позабавит государыню. Что прогремит на всю страну и дальше.

Шувалов только кивал. Он уже понял, какая ответственность вдруг легла на него после того, как под следствием оказался Волынский. Этот бывший министр ранее занимался подготовкой свадьбы карлицы Бужениновой и князя Голицына.

Понял Шувалов и другое… Пути наверх столь же неисповедимы, как и пути Господни. Если уж довелось Петру Ивановичу Шувалову организовывать свадьбу любимой девки императрицы, то это, действительно, должно быть что-то феерическое. Мало ли, если получится и государыня будет довольна, так гофмаршалом при дворе можно стать.

На миг Пётр Иванович Шувалов почувствовал себя предателем. Всё-таки он всё ещё всем сердцем радеет за то, чтобы Елизавета Петровна заняла отцовский престол. Или всё-таки уже не всем сердцем?

* * *

Перекоп

24 июня 1735 года

— Бах, бах, бах! — где-то звучали выстрелы, у меня же гудела голова.

А только что казалось, что сегодня я стал чувствовать себя гораздо лучше. Видимо, ещё не скоро приду в норму.

— Бах, бах, бах! — вновь послышались пушечные выстрелы.

Несмотря на то, что голова ещё больше разболелась, я порадовался, что начали в ответ турецким бить наши крепостные пушки.

— Очнулись, господин секунд-майор? — в комнату зашёл Иван Кашин с тарелкой…

Не удивлюсь, что Кашин пришёл с кашей. Как я стал чаще приходить в себя, так мой не денщик, а друг всё норовит накормить. Так и лишние килограммы скоро образуются. Хотя мне бы восстановить ещё те килограммы, которые были потеряны, когда я чуть было не умер от антоновa огня.

Когда сразу после дуэли я потерял сознание, то пришёл в себя достаточно быстро. Да, голова немного кружилась, всё-таки крови потерял немало. Но был уверен, что гречка в прикуску с говядиной, немного сухого вина — и всё образуется, стану на ноги быстро.

— Как там? Турки на приступ ещё не идут? — спросил я, вставая с кровати.

— Александр Лукич, да лежите вы ещё. Только вчера в бреду пребывали! — заволновался Кашин.

Я заметил, что Кашин ведёт себя как-то жеманно.

— Ты не ответил мне. И что-то не договариваешь?

Иван упёр взгляд в пол, будто бы виноват передо мной в чём-то. Может, и виноват.

На второй день после дуэли, несмотря на то, что Ганс и канал прочистил, и пулю извлёк, у меня начался жар. А потом дней пять я просто не помню. Урывками. Для меня все эти пять дней прошли словно несколько часов.

А ещё… я помню женские руки. Или это последствия бреда?

— Расскажи мне свои тревоги Кашин! — потребовал я.

— От его высокопревосходительства приходили. Судить вас удумали! Всё грозились! Отчего-то я думаю, что, если судить и будут, то не так, чтобы и строго. Тут, на месте. Ну, а если дуэль станет достоянием общественности и дойдёт до ушей государыни… Вот тут, как поведёт себя императрица, судить не сложно. Немало зависит от того, какое настроение будет у неё, когда будут рассказывать о дуэли с родственником её величества.

— Бах, бах, бах! — вновь последовали выстрелы.

— Турки осаду начали. Траншеи выкопали, ретрошементы. Вот их и выбивают из крепостей! — объяснил мне ситуацию Кашин.

— Мундир мой здесь? — спросил я.

— Медикус наказал лежать! — будто родитель, сказал Кашин.

— Мундир! — потребовал я.

Кашин, нахмурившись вышел. В комнату, несмело зашла…

Так вот, чьи руки я помнил. Передо мной стояла девушка. Красивая, не отнять. Чернявая, с густыми волосами. Одета была в татарской традиции. В шаровары, жилетка. Но точеную фигурку спрятать сложно даже под ворохом одежд. Она мялась у порога, опустив глазки в пол.

— Кто такая? — спросил я.

— Я?

— Ну кто я такой, я знаю. Ты чьих будешь? — спрашивал я.

— Деда вашего подарок, — сказала девушка и подняла на меня глаза.

Вот же… Утонуть в этих двух темных океанах можно. А дед мой знает толк в извращениях. Прислать такую девицу! Но чего добивался Исмаил-бей.

— Ты говоришь по-русски, но не русская. Татарка? — поинтересовался я, только сейчас понимая, что лежу в исподнем, да еще и без рубахи.

Но чего уже…

— Я была подарком от вашего деда для хана. Но… Теперь ваш подарок. Не гоните меня, господин. Я выучена русскому языку, французскому, немецкому… Я знаю медицину, — девушка казалась милой, слабой.

Таких хочется защищать, оберегать. Смазливое личико ангелочка, тело и женские формы развитые. Разве можно устоять? Можно. Тем более, что не верю я в то, что дед внуку, христианину, подарки гаремные станет дарить. Понимать же должен, что это аморально. Тогда зачем?

— Бах-ба-бах! — прозвучал особо громкий выстрел.

Что-то крупнокалиберное ударило. И это в нашу сторону.

— Бам! — был услышан и прилет.

А выдержат ли стены, если вот таким крупняком бить турки будут? Вопрос.

— Что ты должна была для меня делать? А для деда? — этот вопрос так же не переставал меня волновать.

Девица молчала. Стреляла глазками. Другого она ожидала. Может был бы я здоровый, так иначе реагировал на все эти женские хитрости.

— Мне повторить вопрос? Или ты отправишься обратно к деду?

Ну? Да нет же!

— Прекрати рыдать! Не работает это на мне! — потребовал я.

— Бах-ба-бах!

— Да твою же мать! Сейчас перестреляю там всех! — уже нервно отреагировал на новые выстрелы.

Жаль, что это не сосед сверху, сверлящий стены и одновременно нервы. Там можно было договориться, ссылаясь на боли в голове. Тут же не пойдешь к туркам, не скажешь: «Нисколько не уважаемые турки, не стреляйте, будьте так любезны, голова нынче болит». Но было бы интересно иметь такой опыт переговоров с противником.

— Я жду! — в раздражении я уже кричал на девицу.

Понятно, что она помогала меня выходить. Но стоит тут вся такая… Красивая. Зачем? Нет, не зачем красивая, зачем тут.

— Хозяин Исмаил-бей приказал следить за вами. Быть с вами, знать о вас все, — через некоторое время призналась…

— Как зовут? — спросил я.

— Аиша! Но вы можете придумать мне иное имя, — кокетливо сказала девушка и начала раздеваться.

— Ни-ког-да, если я только не скажу, не раздевайся и не пробуй со мной возлечь. Деду сообщать нужно? Будешь говорить, что я скажу тебе. А так…

В комнату вошел Ганс Шульц. И… Он стоял и глупо улыбался. Так, как могут только по уши влюбленные люди. Причем те, кто не избалован множеством пережитых историй любви. Врач, который уже казался мне матерым хирургом, где-то и циничным, хладнокровным. Он влюблен.

— Я твой хозяин теперь? — спросил я у Аиши.

— Да, — отвечала девушка.

— Примешь лютеранство и замуж выйдешь за Ганса, — я указал рукой в сторону Шульца. — Вот, за него.

Шок — это по нашему! И девушка и врач смотрели с удивлением, ждали продолжения, что, мол, пошутил.

— Все! Идите и разговаривайте. Венчание в первой же лютеранской кирхе. А лучше… Ганс, переходи ты в православие. Геннадием будешь! — усмехнулся я, выпроваживая парочку.

А чего все Шульцу по рыжей Марте вздыхать, тем более, когда та уже вышла замуж?

— Бах-бах! — очередные выстрелы.

Но уже не так чтобы и сильно бьют они по голове. Приятно, оказывается, решать судьбы своих подчиненных, и друзей. И настроение появилось, и желание жить, воевать, побеждать.

— Кашин! Неси мундир! К фельдмаршалу Миниху пойду! — выкрикнул я.

Глава 21

Никогда ничего не замышляйте против России, ибо на любую вашу хитрость она ответит своей непредсказуемой глупостью.

Отто фон Бисмарк

Перекоп

28 июня 1735 года

Грохот пушек учащался и усиливался, уже не проходило и десяти секунд, чтобы хотя бы какой-нибудь ствол не изрыгнул из себя ядро. Турки подтянули какие-то просто огромные пушки, стреляющие с расстояния, куда не докидывали ядра орудия даже со стены.

А вот ту артиллерию, что турки тянули через свои траншеи, чтобы быть ближе к стенам крепостей, наши пушкари выбивали качественно. Интересно, что тактика ведения осады османами не меняется уже почти пятьдесят лет. Так они действовали под Веной в 1683 году. Тогда проиграли. Посмотрим, как будет сейчас. Тем более, что мы еще далеко не все свои козыри выложили на стол.

Я стоял на крепостной стене центральной крепости Перекопа и наблюдал за тем, как турки самоотверженно, под огнём нашей артиллерии продолжают рыть траншеи. Они и не скрывали своих намерений. Да и тот, кто хоть немного учил историю, должен был предполагать, как именно будут турки действовать. Ещё нужно проверить и «послушать землю» — обязательно должны где-то сейчас рыть подкоп для подрыва стены. Подрывы стен — визитная карточка турок.

Если всё пойдёт по классике, то турки обязательно пойдут на штурм. Но только когда подведут свои траншеи практически вплотную к нашим укреплениям, и предвестником штурму должен обязательно стать мощнейший взрыв.

Я стоял на стене не один. Фельдмаршал, командующий первой русской армией в Крыму, Христофор Антонович Миних сам попросил меня посмотреть на диспозицию. Это уже второй раз, когда он со мной советуется.

В первый раз, после сложного разговора на повышенных тонах, вернее, только тон фельдмаршала был повышен, говорили о санитарии. Пришли сведения, что в Очакове началась эпидемия. То ли чума, то ли холера, о том не известно. Только слухи, но кажущиеся убедительными.

Так что русская армия ввела карантинные меры. Но зачем я вновь понадобился командующему?

— Господин фельдмаршал, могу ли я задать вам вопрос? — спросил я и, дождавшись дозволения, продолжил: — А вы чего ждёте от меня, уже который раз вызывая на стену обозревать вражеские позиции?

Миних недовольно посмотрел на меня, таким же нарочито недовольным голосом, недовольство которого усиливал ещё и немецкий язык, сказал:

— Я тщательным образом собираю сведения о всех тех операциях, в которых вы участвуете. Вы постоянно преподносите врагу сюрпризы. Нынче же нужен подобный сюрприз. Неприятеля нужно ошеломить. Уж больно они свободно чувствуют себя.

— Вылазка нужна большим конным отрядом, — озвучивал я, как мне показалось, наиболее напрашивающийся вариант. — У нас есть кавалерия. Если запросить со Второй армии всех башкир и казаков с уланами, то выйдет мощный удар.

— Думаю, что этого неприятель и ждет. Мы разгромили ханскую армию. Но еще есть Буджацкая орда, есть сипахи, турецкие тяжелые всадники. А еще взгляните в зрительную трубу вон туда! — сказал Миних, указывая рукой налево.

Я сперва и не понял, что именно он мне хочет указать. Чуть левее, в верстах трёх от наблюдательного пункта был словно недоработанный турецкий участок осады. Там и визуально было крайне мало вражеской артиллерии, и не видно каких-либо серьёзных сил поддержки этого направления. Укрепления как-будто бы недоработаны, траншеи узкие.

Прежде, чем уповать на глупость противника, нужно рассмотреть вариант, что он изрядно хитёр. То есть такая расхлябанность отдельного участка обороны — это не что иное, как военная хитрость.

— Нас приглашают? — проявил я догадку.

Да и сам фельдмаршал подсказывал мне правильный ответ. Стал бы он обращать столь пристальное внимание на определённый участок обороны.

— Лучше и не скажешь, — усмехнулся Миних. — Нас туда приглашают. Но дело ещё в том, что я хотел бы принять это приглашение несколько на своих условиях.

— Обмануть обманщиков, — усмехнулся я.

— Так что скажете?

Сказав это, фельдмаршал посмотрел на меня столь пронзительным взглядом, что неожиданно я даже несколько растерялся. Беседа была вполне доверительная, а теперь от меня так настойчиво требуют… Чего?

— Вы ждёте от меня чуда? — спросил я.

— Если вам будет угодно, то да, необходимо всенепременно чудо. Мало ли вы уже показали чудес? В порту Гезлева, в Бахчисарае… Когда проявили терпение и не пристрелили Владимира Семёновича Салтыкова…

Опять этот суровый взгляд. Но я уже немного уловил характер Христофора Антоновича. У него столь своеобразное чувство юмора, которое понимать может только он, а другие же, и то редко, лишь предполагают, что Миних, оказывается, ёрничает.

Командующий русскими войсками устроил мне заочную порку по поводу дуэли. Нет, ударов палок не прописал, и даже не грозился. Возможно, что меня от этого спасло чуть ли не предсмертное состояние. А ведь Миних палками отходить может, это телесное наказание для офицеров ещё никто не отменял. Ещё нет Манифеста о вольности дворянства.

Но Миних так усердно показывал, что злится на меня, что готов разорвать на части за ту дуэль в условиях войны, что поверили многие. Мне, признаться, не особо понравилось то, что, когда я бредил, образно мои кости полоскали. Что меня обсуждали все, кто не попадя.

Вот только, уверен, что обсуждали, но не осуждали. По крайней мере, многие, кто уже хлебнул тягостей войны, понимали, что такое эмоции во время боя и сразу после него.

И понятно, почему Миних меня бранил, осуждал. А чтобы другим повадно не было. Дисциплина — основа любой армии. Начни дворяне друг друга вызывать на дуэль по маломальским поводам, так половина офицерского состава поубивает друг друга на радость врагу.

Однако, как только я пошёл на поправку, будто бы и ничего не было. И сейчас целый фельдмаршал советуется со мной, секунд-майором.

— Если ударить туда, куда предлагает неприятель, то нужно сделать так, чтобы для противника этот удар всё равно оказался неожиданным, — озвучил я ту мысль, которую, скорее всего, до меня и хотел донести командующий.

— В том-то и дело. Да и на других участках мы скованные, чтобы делать какие-либо вылазки. Уж больно много неприятель привёл к нам своих войск, — задумчиво говорил Миних.

Действительно, турецкая армия по даже скромным подсчётам составляла не менее девяносто тысяч человек. И это без учета примкнувших к туркам после разгрома ханской армии татар. Еще и буджакские татары. Так что… Много, очень много противника на наши чуть менее сорока тысяч.

Артиллерии у врага было не так, чтобы и много. Особенно, если сравнивать с нашей артиллерией. Враг имел ста пятьдесят орудий, или около того. Правда, из них сразу тридцать три были осадными. И это немало.

Но у нас, с учётом трофейных пушек, было больше шести сотен крупных стволов. Пришлось отзывать почти всех артиллеристов из Второй русской армии. Просто не хватало артиллерийских расчётов.

А вот пороха и боеприпасов у нас хватало даже на такое большое количество пушек. Немало было взято в Гезлеве. Но, конечно, большая часть захвачена в Перекопе. Ну и, конечно, в русской армии было в достаточной степени всего нужного и ранее. На войну все-таки шли.

— Нам нужны языки, — подумав, в отрицании покачав головой, сказал я.

— Вы так называете захваченных вражеских офицеров? Да, разведки у нас недостаёт. И я рассчитывал в этом на вас, — сказал Миних, прямо сейчас ожидая от меня лихих ответов и предложений.

— Господин командующий, мне нужно узнать о состоянии дел в моём отряде. У меня же ещё есть свой отряд? Нам необходимо будет провести перегруппировку, назначения. В этом я рассчитываю на ваше содействие, — сказал я, пристально посмотрев на Миниха.

— Мне бы честь не позволила лишать вас всех бойцов, которые под вашим командованием совершали подвиги. И чем смогу, тем помогу и в назначениях. Имею право от государыни на то, — сказал Христофор Антонович. — Предоставите списки.

— Премного благодарен, — сказал я.

Я хотел ещё было спросить насчёт того, как обстоят дела и каково мнение командующего в отношении всего того добра, взятого в Бахчисарае. Но подумал, что вместно прямо сейчас проявлять свой меркантилизм, когда вопрос стоит о важнейшем за последние десятилетия противостоянии.

Если сейчас мы выдержим османскую осаду, а ещё нанесём существенный урон турецким войскам, то не только поднимется престиж России. Но и вопрос с Крымом окажется решаемым. С большей вероятностью дипломатия не сдаст все русские завоевания. А ведь примеров в истории, когда такое случалось, масса.

Что именно делать в сложившейся обстановке, я примерно понимал. С другой стороны, стоял вопрос о том, насколько мои моральные принципы позволят совершить то или иное действие.

Я пока решил не высказывать командующему своих задумок по тому, как можно по большей части уничтожить турецкую армию. Что-то мне подсказывало, что Миних на такие методы будет не согласен.

Но ради достижения великой цели, да ещё при этом и сохранить немалое количество жизней русских солдат и офицеров, можно пойти на некоторые ухищрения, которые вряд ли можно было бы назвать честными. Я предполагал подкинуть туркам сильные инфекционные болезни.

Русская армия сейчас находится на карантине. Ни с кем из местных общение не ведётся. Маркитанты, которые слетаются к русской армии, словно мухи на мёд, и они изолировано торгуют. У маркитантов свои две небольшие, уже почти деревушки. Находятся они в двух верстах от ближайших укреплений Перекопа. Естественно, на нашей, крымской территории.

И торговля происходит только в костюмах защиты. В тех самых, с большими носами, будто бы карнавальными. Безусловно, болезнь могла бы проникать вместе с теми продуктами и напитками, которые закупаются армейскими интендантами и после перепродаются уже непосредственно русским офицерам или даже солдатам.

Но всё равно, приняты исключительные карантинные меры для этого времени. И это очень правильно. Ведь за карантином скрываются ещё и контрразведывательные мероприятия. Различного рода маркитанты — это такое сообщество, которое может продавать не только вино или мясо, но ещё и информацию.

А нам есть что скрывать. Созданы три резервных группы, призванные реагировать, если на каком-нибудь из участков восьмикилометровой обороны враг пойдет на приступ. Там же засадная артиллерия, пока спрятанная в капонирах. Неприятеля ждут сюрпризы, когда они решаться штурмовать.

На собранном мной Военном Совете меня встречали чуть ли не аплодисментами. По крайней мере, подчинённые не скрывали своих восторженных лиц. Лишь одно лицо было хмурым.

Антон Иванович Данилов демонстрировал обиду. Ведь он, получается, не участвовал в том бою, о котором до сих пор говорят и в моём отряде, да и во всей армии. Словно ребенок. И психологическое состояние этого человека только ухудшается.

Всё же придётся мне с ним прощаться. Чувствую себя детским психологом. Всё хочу как-то Данилова вытянуть из затянувшейся психологической турбулентности. А он находит новые и новые поводы для своих стрессов и обид. Надеяться на то, что пубертатный период пройдет, не приходится.

— Слушаю ваши предложения, господа! — сказал я и с вызовом посмотрел на присутствующих офицеров.

Большинство из них уже прекрасно знают мои методы войны, уже участвовали в тех операциях, которые казались невозможными ранее. Вот я и хотел посмотреть, как моими учениками сделано домашнее задание. Мне самому проще сперва послушать мнения, чтобы убедиться в собственной правоте. А вдруг еще и предложат что-нибудь этакое!

— Можно я скажу? А что, если украсть визиря? — сказал Смолин, потом поймал на себе снисходительные взгляды других офицеров, поспешил оправдаться: — Ну мы же можем это сделать!

— Подпоручик Фролов, мы это сделать можем? — спросил я у главного диверсанта моего отряда.

— Нет ничего невозможного, господин секунд-майор! — бравировал Фролов.

— План операции мне на стол! Или не говорите ерунды! — отдёрнул я и Фролова, и Смолина, и всех других офицеров, настроив на нормальную работу.

Однако, таким тоном уровень инициативы подчинённых резко пошёл на спад.

Ну ладно, пусть мы бы украли визиря. Что кардинально измениться? Командование перейдет к другому человеку, да и все. Это если выкрасть нашего Миниха, то в русской армии случатся проблемы. Но, опять же, не критические. Уже выстроена оборона, намечен план действия. Остается только следовать предписаниям.

— Какие слабые стороны у неприятеля? — спрашивал я, одновременно размышляя сам.

— Число неприятеля значительное. Сие их преимущество, но также и недостаток, — вполне грамотно заметил капитан Подобайлов.

Что-то в последнее время мне этот офицер всё больше и больше начинает нравиться. Мыслит нестандартно, весьма глубоко. Да и в исполнительности его упрекнуть не за что.

— И я так же думаю, что большое число неприятеля — это не только про то, что они имеют преимущество, но и про то, что они имеют недостатки. Санитарное состояние войска сложнее наладить с большим числом солдат. Чем дольше они будут стоять на одном месте, тем больше получат проблем. Болезней… — сказал я и сделал многозначительную паузу.

Еще турецкая армия слаба тем, что там пестрый состав подразделений. Есть отряды, набранные по национальному принципу. Это по сути иррегулярные войска. Монолитной можно считать армию непосредственно турецкую. И то… Отстают они уже в военных технологиях.

Но скученность — главный проигрыш врага. И тут есть жесткий метод воздействия на противника. Ну же! Пусть это прозвучит не от меня!

— Так нехай захварэют! — сказал Фролов, будто бы его только что осенило.

Вот только другие офицеры прекрасно понимали, к чему я клоню. Они боролись со своей честью, гуманизмом и другими «измами», которые начинают вбивать в голову русскому дворянину. Мол, скажут, что русские воюют только подлыми методами, трусливыми. А каждому рассказывать, что так делают все колониальные державы в отношении аборигенов в колониях, не получится. Это же, якобы, другое!

— Подпоручик Фролов, вы бы забывали литвинский говор, — сказал я, изучая реакцию офицеров на высказанное Фроловым. — Но вы услышаны.

Сильно большого отторжения предложения я не увидел, и не почувствовал. Что-то изменилось в гвардейцах. Они недавно уже прощались с белым светом, собираясь лишь дороже продать свои жизни. И теперь хотели победы. Но уже такой, чтобы без надрывов, пусть и хитростью.

— Разрабатывайте операцию. Отвечать за неё будет подпоручик Иван Кашин, — сказал я.

— Так точно! Работать операцию по… — Кашин долго искал формулировки. — Хвори закинуть супостату!

Но, пусть так. Главное, что понял суть необходимого. И без того в моём отряде используются такие формулировки, которые могут быть и вовсе непонятны кому-то другому, кто не имел дела со мной. Но пусть учатся. Мало ли, я сейчас задаю тренды в военном лексиконе русской армии.

— Ещё что? — спросил я, вновь призывая думать своих офицеров. — Этого мало. От нас ждут большего.

Минут пятнадцать поступали какие-то несуразные предложения. То давайте ночью неожиданно нападём. То попробуем прорваться через турок на оперативный простор и начнём диверсионные действия на коммуникациях врага. Даже какую крепость возьмем в тылу противника.

Причём, последнее предложение могло бы быть весьма интересным, если бы мы хоть немного знали местность и имели хоть какие-то, пусть и самые примитивные, базы. Чтобы работать на коммуникациях врага у нас просто нет никаких возможностей. И нет в достаточной степени лояльного к нам населения.

— Бах! Бах! Бах! — начался, словно по расписанию, очередной обстрел крепости.

Никто из присутствующих даже не моргнул. Слышать выстрелы и взрывы уже становится привычкой. Особенно, когда понимаешь, что артиллерия врага до места совещания не достанет.

Мы находились в большом доме, занимали целую деревушку в полутора верстах от крепостных укреплений. Так что и звуки выстрелов были приглушенными.

— Склады их подорвать надо! — зло сказал подпоручик Смитов. — Кабы нечем было бить по стенам.

— Вот, господа, наш главный артиллерист понимает, в чём преимущество врага. У них есть чем стрелять по нам. Пока у турок достаточно пороха, они будут обстреливать крепость. У них есть осадные орудия. И гляди, того и пробьют стены, — назидательно я вздёрнул указательный палец.

— Подпоручик Фролов, завтра у меня должен быть язык! Приведите того вражеского офицера, который хоть что-то будет знать! — раздавал я приказы. — Подпоручик Кашин — к вечеру доложить о состоянии дел по подготовке вашей операции.

Через пятнадцать минут я остался один. Вернее, наедине с картами. У нас, действительно, было крайне мало сведений. Не знали наверняка, как располагается лагерь османов, где они держат резерв, и есть ли он у турок. Где расположение каких отрядов.

Османов и татар очень много, и основные лагеря расположены в трёх-четырёх верстах от передовой. Причём, за холмами и в низине. Но это всё, что мы знаем о расположении неприятеля. Конечно, что видно невооружённым взглядом или в зрительную трубу — всё уже нанесено на карту. Но здесь не было ни одного склада. А нам нужны именно склады.

Вот еще одно наше преимущество, пусть и временное, и недостаток врага. Мы захватили большие склады с продовольствием и многим другим, что нужно для войны и не только. Татары с турками предполагали держать оборону Перекопа не меньше года, запаслись.

А кормить такую армию, как турецкая — архисложная задача. Тем более, что к туркам присоединились еще и татары. А обоз хана был Минихом взят. Так что нахлебников в армии визиря более чем хватает. И снабжение имеет большое логистическое плечо. По морю так же сложно обеспечить хотя бы десять процентов снабжения.

— Пустите меня! — на немецком языке кричал…

— Ганс? — удивился я.

Странно было вовсе видеть доктора Шульца таким агрессивным, столь категорично настроенным прорваться ко мне.

— Пустить! — приказал я, накидывая на карты простынь.

Это не проявление недоверия к нашему доктору. Это порядок в делах, который должен быть у каждого. И вовсе пора уже вводить понятие уровня доступа к информации. Чтобы всё было в системе и никого не обижало, не оскорбляли недоверием.

— Я имею честь вызвать вас на дуэль! Смею напомнить, что я дворянин! — выкрикивал Ганс Шульц.

Твою же в маковку! Мало мне дуэлей? Впрочем, это не ссора с Салтыковым, здесь я постараюсь решить миром.

— Садись, мой друг, рассказывай, чем же я тебя оскорбил и обидел? — сказал я, указывая на лавку.

Вот так и получается, что решаются вопросы государственной важности, сложной войны. А тут влюбленный медик на дуэль вызывает. И в чем же дело?

— И она сказал тебе, что должна возлечь со мной и только после принять мое решение и быть уже с тобой? Что это такое требование ее хозяина? — усмехался я.

— Но вы же не можете! Это… это…

— Что это? Плохо? Так я и не собираюсь. Все… Иди, Ганс и работай. Мне сообщили, что у нас простуженных солдат прибавляется, — отмахнулся я.

— Но как же Аиша?

— Иди, Ганс со своей Аишей. Я изгоняю ее от себя. Ну хочешь ее себе в рабыни, так купи у меня. Серебряного рубля хвати. Или полушку, — меня забавляла ситуация.

Да и сам медик, видимо, понял, насколько нелепо выглядит. Так что осунулся и чуть ли не плачет. Под пулями не убоялся стоять, строгий и суровый за операционном столом. А тут. Вот правда же, что женщины — главная слабость каждого мужчины!

— Будете крестным отцом для Аиши? — неожиданно спросил Ганс.

— Что?

— Ну пастора лютеранского я не найду. А православные священники в армии есть, — сказал Ганс и покраснел.

— Разрешение архиерея нужно для Аиши, — задумчиво сказал я, но обнадежил Ганса. — Я решу это. И нельзя отказываться быть крестным отцом. Иди… Жених.

Вот же… Дед прислал ко мне соглядатая. А еще и ту, которая могла бы сильно осложнить мне жизнь. Красивая, чертовка! Как поправился, так избегать ее стал. Сорвусь же. Вот и пусть Шульц живет. А я порадуюсь. Порой очень приятно устраивать судьбы людей.

— Итак… что мы имеем? — сказал я, вновь начиная изучать карту.

— Ба-бах! — очередной прилет не заставил меня поморщиться.

— Бах-бах-бах! — началась канонада.

— Что? Решились? Не дадут и каверзу какую придумать, — сказал я.

Выстрелы не просто участились. Артиллерия врага заработала так, как никогда ранее. Значит решились на пробный штурм. Что ж… Крым уже наш, этот корабль в нужной гавани пришвартован. А свои территории мы всегда отстоим.

— Дежурный! Тревога! Всем быть готовым выступать! — выкрикнул я и стал сам собираться.

ТОМ 6: https://author.today/work/482214

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Фаворит-5. Родная гавань

Content

Фаворит-5. Родная гавань

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene