Маша Трауб

Кризис чужого возраста

© Трауб М., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Рассказы о жизни и смерти

Маша

Маша была не просто домработницей, она была незаменимой, исключительной. Сама диктовала условия работы, день, время прихода, цену. С ней никто не спорил. Потому что убирала она так, как никто и никогда ни до, ни после нее. Маша была уникальной. Удивительно легкой и свободной.

Она заходила в квартиру, и квартира будто сразу понимала, что сейчас начнется шухер и надо собраться. Показать себя с лучшей стороны, так сказать. Неработающие фены тут же магическим образом чинились. Духовка самостоятельно выставляла нужный режим для запекания мяса. Утюг переставал фырчать и плеваться водой, а холодильник вдруг вспоминал, что у него есть режим саморазморозки, чтобы Маше было проще его помыть. Коты, кошки, собаки немедленно ложились и подставляли домработнице все места для почесывания. Они быстро выучивали график ее посещений и, казалось, заранее собирали за собой шерсть и утаскивали грязные пеленки в один угол, чтобы Маше было удобнее их собрать. Работодатели, точнее, работодательницы, которых Маша неизменно называла хозяйками, перед приходом домработницы старались вынести мусор, перемыть оставленную с вечера посуду и обязательно почистить унитаз, чтобы не было стыдно перед домработницей. Появление Маши очень хорошо отражалось на поведении не только домашних питомцев, но и детей. Они заправляли кровати, выгребали грязные носки из углов и всячески пытались порадовать Машу. Все знали, что домработница откажется от дома, если игрушки не будут убраны по местам. Это касалось и детей, и домашних питомцев. Так что перед приходом домработницы собаки тоже собирали свои игрушки и несли их на лежанку, а дети собирали свои и складывали в коробки. Опять же перед приходом Маши все старались принять душ, привести себя в порядок, позавтракать и перемыть тарелки. Так что домработницу в девять утра встречала красивая и выстроенная по росту семья, включая домашних питомцев. С перемытой посудой и собранными игрушками. Маша улыбалась – она такое любила.

Она никогда не переходила черту – жен называла хозяйками, даже если они таковыми вообще не являлись. Детей и животных любила абсолютно, как и они ее. Хозяева-мужчины предпочитали придумать себе неотложное совещание и сбежать из дома. Маша с ними и не собиралась сталкиваться – они оплачивали ее визит и предпочитали быть невидимыми. Она же оставалась наедине с женами, детьми и домашними питомцами.

Нам Маша досталась случайно. Я вообще не собиралась нанимать домработницу. Но она позвонила в дверь и без всяких объяснений завела в квартиру двоих детей. Мальчика и девочку. Мальчику было лет девять-десять, девочке – года четыре-пять, не больше.

– У вас останутся, вечером заберу, – заявила мне Маша.

Вообще-то я видела ее впервые в жизни, но спорить не рискнула. Наверное, к этому решению привело не только обаяние домработницы, но и мой многолетний ночной кошмар.

Я часто вижу красочные сны. Точнее, один и тот же. Я стою на вокзале и не знаю, на какой перрон идти. Со мной куча чемоданов и двое детей. Я точно знаю, что дети не мои, а где мои – не знаю. Но именно этих детей я обязана куда-то довезти и кому-то передать. Ответственность за чужих в сто раз сильнее, поэтому во сне я крепко держу девочку за руку и слежу, чтобы мальчик далеко не отбегал. Но по-прежнему не знаю, что делать дальше и куда должна ехать. Сон мог быть разным, но заканчивался всегда одинаково – я на железнодорожном вокзале с чемоданами и детьми, причем всегда – не своими. Поскольку я много раз пересказывала этот сон своим близким, они уже шутили.

– Мам, на самолете быстрее, – говорил сын.

– Да, и с кем мы все это время были, интересно? – уточняла дочь.

Во сне я не видела своих детей. Мне нужно было отвезти чужих.

Так что, когда Маша появилась на пороге с двумя детьми, я вдруг вспомнила свой кошмарный сон. Двое детей, чужих. И о них я обязана позаботиться. Кажется, домработница готова была произнести речь, которая как-то объясняла ее присутствие на пороге моей квартиры, но я сразу же согласилась приютить детей.

Мальчика, Егора, отправила к сыну, и они быстро нашли общий язык. Сын тогда постоянно проводил физические эксперименты, поскольку учился в физматклассе и грезил только физикой. Егор опыты оценил, в отличие от меня. Я тогда оценивала, во сколько обойдется реставрация дубового паркета после очередного эксперимента. Девочка, Майя, стеснялась, но оттаяла на кухне – мы пекли печенье, безе. Вся кухня была измазана кремом. Моя дочь и Майя были счастливы. Я предполагала, что лягу спать за полночь, чтобы отмыть кухню к завтраку. Маша появилась в десять вечера, когда я уже застелила для Егора и Майи два дивана, с одного выгнав мужа, с другого – себя. Я любила по вечерам читать на крошечном диванчике, стоявшем в кабинете.

– Дети, домой, – заявила домработница. И они тут же покорно встали и начали собираться.

– Я их только уложила, – заметила я расстроенно.

– Дети, отбой. Ложитесь, – объявила Маша.

Егор с Майей вздохнули и снова улеглись на диваны. Кажется, сразу же уснули.

– Им хорошо здесь, – заметила Маша.

– Чай или кофе? Есть вино и коньяк. Водка, – предложила я.

– Водка, – ответила Маша.

Я налила ей водки. Себе вина.

– Что с их родителями? – спросила я, когда мы выпили.

– Разводятся, – ответила Маша. – Хозяйка сейчас не в себе. Решила по монастырям ездить, к иконам прикладываться.

– Мужа хочет вернуть? – уточнила я.

– Наверное, – пожала плечами Маша. – Сегодня написала, что поехала в монастырь. Там пока поживет.

– Пока – это сколько? – уточнила я.

Маша снова пожала плечами.

– А вы им родственница? – спросила я.

– Нет, домработница. Раз в неделю прихожу. Но Света – хозяйка – совсем не в себе. Дверь мне открыла и поставила перед фактом, мол, уезжает. Обещала доплатить за присмотр за детьми, но я не могу – у меня другие клиенты. Каждый день одна квартира. А у этих еще Тиша маленький.

– Господи, сколько ему? – ахнула я.

– Год или чуть больше, – ответила Маша.

– И с кем он сейчас? – Я не понимала, как мать могла бросить почти грудного младенца.

– Один. Но я с ним погуляла и покормила, – ответила домработница.

– Так с ним нужно играть, следить за ним! А вдруг он ночью проснется и испугается? Начнет плакать! Какой ужас! – чуть ли не закричала я.

– Да, все верно. Но я не могу. Не могу других клиентов подвести. Понимаете? Мне важна стабильность: каждый день – новая квартира. Так я могу рассчитать свой заработок за месяц. Мой сын учится в институте, мне за него платить. Еще домой отправляю – маме. Она совсем старенькая, нужны лекарства, уход.

– Вы звонили мужу Светы, не знаю, как его зовут? – спросила я.

– Звонила, несколько раз. Он ответил, что в командировке. Вернется через месяц. Врет, конечно же, – пожала плечами домработница.

– А Света, как она могла бросить детей? – все еще не понимала я.

– Ей тяжело сейчас. Она должна с собой разобраться. Денис, ее муж, завел любовницу. Все были в курсе, а она, получается, последняя узнала. Так часто бывает. Света честная, она не стала бы телефон проверять или следить. Верила Денису, а он завел себе помоложе. Все мужики такие. Мой бывший – тоже свалил к девице, которая мне в дочери годилась, прожил полгода, потом назад просился. На коленях стоял, под дверью чуть ли не ночевал. Но я продала квартиру и в Москву переехала. Чтобы его вообще не видеть и не слышать. Сейчас звонит иногда, когда выпьет. Умоляет простить. Но как простить, когда больно, когда все хорошее из груди вырвали и растоптали? Света верила мужу, она всегда о детях заботилась, они у нее на первом месте. Может, Денис решил, что она ему недостаточно внимания уделяла? Сволочь он, если так думал. Света ради семьи жила, а ему шлея под хвост попала. Теперь вот… остается только разгребать последствия, – Маша кивнула в сторону кабинета, где спала Майя.

– А как же Тиша? Он что, совсем один в квартире? Ни бабушек, ни дедушек нет? – ахнула я.

– Есть, наверное, – пожала плечами домработница, – но я не знаю телефонов. Света не давала. Ну да, получается, один, а куда его девать? Я уходила, он спал.

– Как куда девать? Сюда, конечно! Это же ужас какой-то – оставить ребенка без присмотра! – закричала я. – А вдруг он захочет пить? Или ему станет страшно! Или описается или обкакается!

– Я ему пеленку положила.

– Ужас какой-то. Ну какая пеленка? У вас ведь есть ключи от квартиры? Приносите сейчас же сюда Тишу! И обязательно напишите Свете и Денису, что он у нас. Наверняка они с ума сходят. Он ведь совсем малыш.

– Хорошо, да, конечно, спасибо. – Маша посмотрела на меня с изумлением, но ничего не сказала.

Да, я не была близка с соседями. Знала, как зовут соседей по лестничной клетке, но этажами выше и ниже уже не знакомилась. Многие сдавали квартиры, и жильцы часто менялись. Так что, откровенно говоря, со Светой и Денисом, жившими тремя этажами выше, я знакома не была. Майю иногда видела, как и Егора – на школьном дворе или у подъезда.

Я зашла в кабинет – Майя сладко спала. Я поправила одеяло и пошла проверить Егора. Он вздрагивал во сне, прижав к груди походный фонарик, который, кажется, выдал ему мой сын. Не удивлюсь, если завтра Егор потребует спальный мешок и кашу непременно из котелка. Сын умел увлечь рассказами о походах, сплавах на байдарках по горным рекам и прочих приключениях. Еще одна его страсть – помимо физики и экспериментов. Я уже придумала, что в случае чего сварю им кашу «Дружба» – смесь перловки, овсянки и риса. Лишь бы они не разожгли костер в комнате сына, чтобы приготовить уху в котелке. Сын уже дважды побывал в Карелии и без конца оттачивал навыки выживания в домашних условиях. У меня в прихожей в обувном ящике лежали огнетушитель, походная аптечка, запасной фонарик, дождевик на всякий случай и старый, похожий на рацию кнопочный телефон, который могло отключить только прямое попадание в него метеорита. Я была опытной мамой, готовой ко всему.

Я пошла на кухню, помыла бокал и стопку в ожидании Маши. Муж давно спал. Домработница все не возвращалась. Я написала ей, что оставила дверь открытой, – пусть не звонит, заходит тихо. При этом прекрасно понимала, что младенцу невозможно сказать, чтобы он замолчал. И была готова к тому, что все равно все проснутся. Так и случилось.

– Тиша! – первым проснулся Егор.

– Тиша! – выскочила следом Майя.

Мой муж и дочь выползли из своих комнат. Сын спал. Его всегда было сложно разбудить. На посторонние звуки, которые его не касались напрямую, он не обращал внимания. Бесценное свойство подростковой психики. Мог, например, не открыть дверь курьеру, потому что он-то лично ничего не заказывал. А то, что я заказала, не так уж и важно. Однажды он не открыл дверь мне, собственной матери, хотя я трезвонила в звонок и даже пару раз ударила кулаком в дверь. Но сын знал, что у меня есть ключи, поэтому решил, что это точно не я. А то, что я взяла новую сумку и забыла ключи в старой, только мои проблемы. Сын никого не ждал без ключей. В общем, он продолжал спать, потому что происходящее в коридоре к нему не имело никакого отношения.

Тиша оказался не младенцем, как я думала, а щенком. Как сообщил авторитетно Егор, кавалер-кинг-чарльз-спаниель. Кажется, Егор был очень горд тем, что выучил название породы. Тиша немедленно всех радостно облаял, потом кинулся лизаться, написал прямо в прихожей и застыл, кажется, размышляя, что бы еще такого сделать. Подумав, зашел на второй круг с облизываниями. Я пошла за тряпкой. А когда вернулась в прихожую, поняла, что она, то есть прихожая, больше мне не принадлежит. Там расположилась лежанка Тиши размером с диван, на котором я и сама была бы не прочь прикорнуть, коробка с его игрушками и запас корма примерно на месяц. Даже моя собственная кухня была занята – Тиша, громко чавкая, ужинал кормом из мисок, аккуратно пристроенных в углу.

– Мама не любит, когда чавкают, – заметила дочь.

– Она его быстро перевоспитает, – хмыкнул все же проснувшийся сын. Видимо, собачий лай он счел достаточно интересным поводом для того, чтобы выползти на кухню. – Он еще и ножом и вилкой научится пользоваться. Будет разрезать сухой корм.

– Я думала, Тиша – ребенок, младенец, – заметила я, грозно глядя на Машу.

– Так он и есть ребенок, – удивилась она. – Давайте я буду приходить к вам убирать раз в неделю, пока Света не вернулась. Вы ничего мне не платите. Только заботьтесь о детях и Тише. Еда будет оплачена, не переживайте, это я беру на себя.

Дочь уже тащила Тише в лежанку игрушки и свой любимый плед, собираясь спать с псом. Сын, кажется, решил использовать Тишу в своих физических экспериментах, а Егор с Майей смотрели на меня щенячьими глазами, как в мультиках. Конечно, я кивнула. Только подумала, что чего-то или кого-то не хватает в этом дурдоме. Точно, я забыла посоветоваться с мужем. Как всегда. Он молчал. Ну а я, как всегда, приняла молчание как знак согласия. На том и порешили.

Маша приходила не раз в неделю, а когда хотела и когда могла: заявлялась, скажем, в полседьмого утра, чтобы приготовить всем завтрак и собрать в школу, а меня отправить на пробежку в парк, например. Она решила, что мне это будет полезно. Могла прийти вечером, помочь детям с домашкой. С русским и литературой я справлялась сама, а вот с математикой совсем нет. Маша же, как выяснилось, в школе училась в физико-математическом классе, но не стала поступать в институт.

– Почему? – удивился мой сын, которому Маша быстро объяснила, как решить физическую задачку.

– Влюбилась. Дурой была, – пожала плечами она.

Кажется, в тот момент мой сын решил не влюбляться никогда в жизни. Физику он любил больше. Конечно, на тот момент.

Вечером Маша умудрялась перегладить белье, загрузить стиральную машинку и сделать заготовки на обед – мне оставалось только засунуть все в духовку или пожарить.

Что думал мой муж, глядя на то, что в его квартире появились новые дети, я не уточняла. Но именно его Тиша выбрал хозяином. И именно с ним соглашался гулять. Точнее, будил в шесть утра, тыкая носом в лицо. К счастью, Тиша оказался очень умным псом и быстро разобрался, кому стоит тыкать носом в лицо, а кому нет. Меня он не будил. Знал, что я его запеленаю и уложу спать. А муж вставал и плелся в парк. Потом завтракал вместе с Тишей. Потом они уходили в кабинет – муж работал, а Тиша храпел, уснув после прогулки и еды. Муж тоже иногда засыпал прямо перед ноутбуком.

Когда Тиша вдруг отказался от еды и не захотел выходить на прогулку, я разволновалась. Когда он подошел ко мне и лег у ног, я поняла, что надо его везти в ветеринарку. Ну почему все повторяется? Когда случается что-то серьезное, дети идут ко мне. Тиша тоже как-то догадался, что нужно идти ко мне, хоть я с ним не гуляю. Да, кормлю, но вроде как не настоящая хозяйка. Я люблю животных, очень, но на расстоянии. Я уже накупила кучу щеток, чтобы снимать шерсть с одежды. Смирилась с тем, что в моем доме появилось существо, которое пукает, лает, храпит. Которому нужно без конца мыть лапы, как менять подгузник младенцу. Но представить себя в ветеринарке точно не могла. Видимо, в моей карме что-то пошло не так, раз я сидела между хомяком и лабрадором, а напротив своей очереди ожидали кот и попугай. Попугай кричал «сволочь», кот пытался выблевать собственную шерсть. Хомяк не подавал признаков жизни, лабрадор выпускал газы так, что даже хомяк очнулся от запаха, а попугай вышел на фальцет в своих криках. Кот, наконец, проблевался, но, кажется, после этого и умер. Лабрадор, выпустив последний вонючий залп, возможно, тоже. Оба затихли, только попугай продолжал кричать «сволочь», явно обращаясь ко мне. Хомяк пытался взломать клетку изнутри и устроить побег.

Я сидела и гадала, за что мне все это. Вроде бы не была сволочью, любила детей, старалась быть хорошей матерью и чем заслужила сидение в ветеринарке, даже не со своим питомцем, а с чужим, честно, не знала. Тиша мне нравился, но я себя одергивала – это не мой ребенок, то есть питомец. Я лишь за ним присматриваю. И рано или поздно его придется отдать законным хозяевам, как и детей. Хотя Егора с Майей я уже готова была удочерить и усыновить. Тут я вдруг расплакалась. Видимо, от накопившихся переживаний. Все-таки чужие дети и животные – это другая степень ответственности, а я перфекционистка. У меня все должно быть идеально: еда для детей, их занятия, одежда и так далее. А тут, получается, недоглядела, раз Тиша заболел. Я совсем расклеилась, оплакивая собственное несовершенство. А заодно чувства Светы, которая, скитаясь по монастырям, переживала предательство мужа. Рыдая, я решила, что, когда Света вернется из своего паломничества, помогу ей, если она захочет убить Дениса. Алиби точно обеспечу. Еще мне было бесконечно жалко Майю и Егора, таких чудесных, ласковых, послушных. Им у нас нравилось, но они очень скучали по маме и папе.

Егор хотел позвонить маме, но его телефон был отключен. Благо помог сын, выдав Егору свой походный кнопочный телефон. Тот самый, неубиваемый. Егор тыкал на кнопки и звонил всем, удивляясь, что телефон работает. Егор потащил его в школу и произвел там фурор. Я надеялась, что у сына остались в запасе и другие гаджеты, вроде коробка спичек, открывалки для консервной банки и прочих радостей, незнакомых современному ребенку. Пока Егор на них отвлекался, он мог хотя бы ненадолго забыть, что родители уехали и теперь они с Майей живут у незнакомой тети.

Пока я обо всем этом думала, слезы у меня текли ручьем. Даже Тиша попросился на колени и начал слизывать слезы с моих щек. Я не сопротивлялась. Тут все тоже расплакались и решили пропустить нас без очереди. Я пыталась сказать, что не надо, у нас не срочно и я просто переживаю за детей. Но все решили, что ребенок – это Тиша. Поэтому затолкали меня в кабинет без очереди. Только попугай был не согласен, крикнув мне вслед: «Сволочь!»

– Мамочка так переживает, так расстроилась, – начала сюсюкаться с Тишей девушка-ветеринар. Она годилась мне в дочери, если бы я решилась рожать на первом курсе института.

– Вообще-то я его приемная мамочка, если что. То есть няня, – я пыталась пошутить.

– Мамочка у нас беспокойная, сейчас мы все посмотрим и ее успокоим, – продолжала сюсюкать девушка.

Оказалось, у Тиши было просто плохое настроение, можно сказать, депрессия. Ничего серьезного. Нужно подавать витамины, перевести на другой корм. И обязательно показаться через две недели.

А может, у меня тоже депрессия! У меня вообще-то щитовидка, гормоны, аутоиммунное заболевание, официальный диагноз. Я тоже пью таблетки и витамины. Таблетки стоят сто восемьдесят рублей. А прием у врача-эндокринолога – в два раза дешевле, чем я заплатила ветеринару.

– Тиша, это вообще как? А если мне за тебя не заплатят? – спросила я у пса.

Девушка-ветеринар посоветовала порадовать «своего сыночка» – купить ему новую игрушку или лакомство.

– Тиша, у меня есть сыночек, человеческий детеныш, а ты – пес, и не мой! – закричала я и снова расплакалась. Уже от счастья. С Тишей все было хорошо. Я даже чмокнула его в нос. И не один раз.

– Расскажешь кому-нибудь, что я с тобой целовалась, не видать тебе лакомства, – предупредила я Тишу.

Все кончилось тем, что моя дочь, скооперировавшись с Майей, потратила деньги – подарки от зубных фей – на новые игрушки для Тиши. Сын из собственных сбережений добавил на лакомства, которые стоили дороже, чем хорошее вино. Господи, лучше бы он мне цветы на день рождения так выбирал и заказывал, как какие-то куриные палочки, говяжьи легкие и паштеты для чужого пса! Но мама – не собака, она простит и поймет. А Тиша оказался неблагодарным – после ветеринарки ко мне ни разу не подошел, хотя именно я держала его за лапу, когда у него брали кровь на анализ. Он облизывался с детьми, со всеми по очереди. И лежал, совершенно счастливый, на коленях у моего мужа, пока тот чесал его брюхо.

Все было хорошо. Даже муж был счастлив. Он явно вошел во вкус утренних прогулок и сбросил несколько килограммов, чем страшно гордился. Я вставала рано, чтобы приготовить завтрак, заплести Майю и отвести в детский сад. После этого муж утаскивал меня и Тишу в парк, заставляя пройти «хотя бы пять километров». Потом я варила суп в пятилитровой кастрюле, жарила котлеты и делала пюре. Сын с дочерью перестали требовать разной еды, видимо, почувствовав, что я могу огреть половником по голове, и стали всеядными. Маша приходила, помогала с хозяйством. Когда она появлялась утром, я была ей особенно благодарна – меня никто не гнал на прогулку в парк. Муж вытаскивал Тишу, который перестал подскакивать в шесть утра и вроде бы стал совой, а не жаворонком, сопротивлялся, но в конце концов сдавался. Супруг решил не останавливаться на пяти километрах и хотел довести утреннюю прогулку до десяти. Тиша был в шоке. Теперь он забирался в кровать и прятался под моим боком. У меня не было сил его прогонять. Да и желания тоже – я понимала его чувства.

– Как там Света? – спросила я в очередной из дней у Маши.

– Живет при монастыре. Определяется. Передавала вам благодарности, что присматриваете за детьми, – ответила она.

– А Денис, то есть отец? – уточнила я.

– Тоже, видимо, определяется. Но деньги на детей перечислил. Сейчас вам отправлю. – Маша перевела мне весьма внушительную сумму.

– Он же не станет забирать у Светы детей?

– Нет, конечно. Зачем они ему? – удивилась Маша. – Надо просто потерпеть. Сейчас Света разуверится в высшей силе и вернется к реальности.

– А если не разуверится?

– Точно разуверится. Она нормальная, в смысле – монастырь – точно не для нее. Просто не знала, куда еще сбежать, – пожала плечами домработница.

Так и произошло. Света вернулась, подала на развод. Денис не стал делить имущество и обещал обеспечивать детей всем необходимым. Мы иногда сталкивались в лифте, магазине или у подъезда. Я спрашивала про детей, Света отвечала, что все хорошо. Майю с Егором я тоже иногда видела. Они, казалось, спокойно пережили развод родителей. Тиша из щенка превратился в серьезного пса. Облаивал всех, кто приближался к хозяйке или детям. Правда на меня не лаял. И на моего мужа тоже. Даже вилял хвостом и смотрел вроде как с нежностью. Я решила, что это высшая собачья благодарность. Дети поначалу скучали по тому времени и Тише, но быстро отвлеклись – школа, тренировки, друзья. Муж по привычке продолжал ходить по парку, но уже не каждый день, как с Тишей. И не по десять километров, как собирался. Мы прожили вместе с чужими детьми и собакой всего две недели, а казалось, несколько лет. Мне не хватало шумного дома, в котором без конца что-то происходит. И ни за что бы никому не призналась, что скучаю по храпу Тиши, когда он заваливался в кровать мне под бок, и редким мгновениям, когда он позволял себя потискать.

Я позвонила Маше узнать, когда она сможет к нам прийти. Маша ответила, что уезжает. Навсегда. Здесь ее больше ничто не держит. Со Светой и детьми все хорошо. Сын Маши женился, и они переехали в другую страну. Маше больше не требовались съемная квартира в столице и стабильная работа. Тем более что ее друг – они познакомились на сайте знакомств – позвал ее в Мексику или на Кубу, она не очень поняла. Какая разница, в самом деле?

Маше было за шестьдесят. Я собиралась сказать, что друг с сайта знакомств, да еще из Мексики или с Кубы, – явно мошенник. Но прикусила язык. Маша всегда верила людям и в людей. Ей такое и в голову бы не пришло. Если нужна помощь – надо помочь. Если человек говорит, что болен или нуждается, значит, так оно и есть. И эта вера была несокрушима. Даже телефонные мошенники тут же бросали трубки, когда Маша немедленно соглашалась перевести все деньги до последней копейки. Они думали, что их разыгрывают.

Я часто ее вспоминаю – яркую, громкую, заполняющую собой сразу всю квартиру. У нее было чувство юмора и ощущение каждой семьи. Она будто жила эмоциями тех, у кого работала. Могла рассмешить, договориться с подростком об уборке, переставить мебель, разложить красиво подушки на кровати, заставить всех меняться к лучшему.

Например, так. Я всегда мерзну зимой и хожу в двух кофтах и шерстяных носках.

– Что, замерзла, что ли? Ну, держи швабру, помой полы, сразу согреешься, – предлагала Маша, открывая настежь окна, чтобы помыть, потому что они ей показались грязными. Она же научила меня не думать о прошлом, а жить настоящим. Про будущее тоже лучше не думать, невозможно ведь предсказать, что будет завтра. Когда мне тяжело, я вспоминаю Машу, ее советы.

– Встала, уже хорошо. Значит, жива. Еду детям надо приготовить? Надо. Суп сварить надо? Надо. Посуду помыть тоже надо. Кровати убрать, белье погладить, стиральную машину загрузить, кофе сварить, снова посуду помыть, так, глядишь, и полдня прошло. Но ведь хорошо – квартира в чистоте, еда на плите, белье на сушилке. Значит, не зря. И вот так, потихоньку, и живи. Маленькими шажочками. Потом больше начнешь делать. И работать будешь успевать.

Все именно так. Встаешь и делаешь маленькие шаги. А потом шагаешь уже в полную силу.

– Не могу работать, – как-то призналась я, – голова не на месте.

– О, меня давно раздражала та полка, иди, разбери ящик, – тут же предлагала домработница. Пока я разбирала полку, выбрасывая весь хлам, мысли приходили в порядок.

– Что, не в настроении? – спрашивала она, приходя в очередной раз. – Что за тоска во взгляде?

– Не знаю. Просто не в себе. Наверное, давление, – признавалась я.

– Тогда надо испечь булочки. Сейчас скину рецепт, – заявляла Маша.

Мне ничего не оставалось, как идти на кухню и возиться с тестом. Когда я уже двадцать раз успевала возмутиться, что оно не поднимается как надо и наверняка не пропечется, успокаивалась. Булочки получались идеальными. Домработница улыбалась. Муж и дети удивлялись и уминали за обе щеки. Просили еще и спрашивали, почему я не пекла такие булочки раньше.

Именно Маша задала мне самый верный вопрос из всех возможных:

– Чего тебе хочется? Как ты можешь отдохнуть и расслабиться?

Я тогда не справлялась с окружающим миром – работа, еще одна и еще одна. Сидела до двух ночи, пытаясь все успеть. Утром еле вставала.

– Хочу лежать в кровати и читать книжку, – призналась я.

– Отлично, – воскликнула Маша.

Я не помню, когда еще лежала до часу дня в кровати и читала книгу. Наконец, мне стало неловко – скоро придут дети, я все еще немытая и нечесаная, в пижаме. Но Маша приготовила обед и велела не выползать из ванной. Не помню, когда я принимала ванну днем сорок минут. Наверное, вообще никогда. Но этот способ я запомнила. Когда чувствую, что не справляюсь, лежу и читаю книжку. И мне даже не стыдно. Маша сказала, что не нужно стыдиться. Это не я, а мой организм требует.

Короче говоря, мне не хватало этой женщины. С ее советами, рецептами, легкостью. Я убеждала себя в том, что она не пропадет – ни на Кубе, ни в Мексике, ни где бы то ни было еще. В Маше были силы сделать то, на что мало кто готов решиться, – на корню изменить свою жизнь. А еще я поняла, что почти ничего о ней не знаю, хотя она знала обо мне все и даже больше. Есть ли у нее братья или сестры, другие родственники? Я спросила у Светы – она пожала плечами. Даже ей Маша про себя почти ничего не рассказывала. Вроде как отец давно умер, мама болеет, есть старшая сестра, но это не точно. Мы не прислушивались, не задавали вопросов. Маша же готова была нас слушать часами, пока мы зудели о проблемах. А какие проблемы, горести были у нее? Мы ничего не знали, нам было все равно.

– Надо узнать, где она сейчас, – сказала я Свете.

– Да, попробую. У меня был телефон ее друга. Во времена ковида она тяжело заболела и оставила его номер на случай экстренной связи.

– Я по ней очень скучаю, – призналась я.

– Да, я тоже. Вы нашли кого-то на замену?

– Пока нет. Это, кажется, невозможно, – улыбнулась я.

– У нее должно быть все хорошо, да? – спросила Света.

– Надеюсь.

Маша хотела жить – переходить границы, ломать их, уезжать, переезжать. Она бы выжила в любой ситуации. И мы все – Света, я, мой муж, наши дети, Денис, кстати, вернувшийся в семью (они со Светой снова поженились и устроили пышную свадьбу), – следили за передвижениями Маши, как следят за полетом самолета. У Маши было все хорошо. Она встретилась со своим другом по сайту знакомств, который оказался приличным человеком, а не мошенником, как мы все думали поначалу. Маша переехала в Америку. Ее друг писал нам и слал фотографии, даже завел вроде как семейный чат, чтобы мы могли переписываться. Маша писала, что счастлива и жалеет, что не сделала этого раньше. Не изменила свою жизнь. Мы за нее радовались и отвечали, что живем как жили.

Смешанные краски

В северокавказском селе, где я выросла, жили разные люди. Мне они казались удивительными. Моя бабушка была журналистом и писала очерки и репортажи в газету как раз о самых обычных, на первый взгляд не выдающихся, но особенных. Они не совершали подвигов или великих поступков, но иногда маленький поступок, черта характера, невидимая помощь заменяют миллионы достижений. Бабушка учила меня с детства: настоящие герои – обычно очень тихие, неприметные люди, они нам встречаются каждый день. Она была права. Когда мне тяжело, неспокойно на душе, когда я понимаю, что не выдерживаю тревоги за детей или психологической нагрузки, я мысленно возвращаюсь в родное село. Кому-то помогают медитации, а мне – воспоминания о своем детстве и людях, которые меня окружали.

Дядя Аслан. Я не знаю, как правильно назвать его профессию. Наверное, цирюльник. В селе не было ни одной парикмахерской для женщин. Обычно справлялись сами – красились или хной, или басмой. От хны получался красный цвет, а не желаемый рыжий или медный, от басмы – иссиня-черный, а не глубокий черный.

Некоторые отважные женщины экспериментировали с добавками, смешивая хну с чаем, кофе или свекольным соком. Эксперименты не всегда заканчивались удачно. Впрочем, обязательный головной платок скрывал ошибки. Еще в ходу была ромашка – считалось, что она осветляет волосы. А какая кавказская женщина не хочет стать блондинкой? Так что ромашку собирали, сушили, делали отвары для ополаскивания, иногда смешивали с сывороткой, оставшейся от домашнего сыра, – в нее тоже верили как в средство для осветления и густоты волос.

За «химией» – шестимесячной завивкой – ездили в город. Но таких женщин можно было пересчитать по пальцам, химия в селе считалась вроде как не очень приличной прической. Городские, те да, ходят как хотят, а в селе царили консервативные нравы. Однажды моя мама приехала в село с короткой стрижкой: подбритый затылок и только сверху волосы дыбом. Такая мода тогда была в столице – сделать завивку, начес и полить щедро лаком. От мамы шарахались все соседки и буквально переходили на другую сторону дороги, когда ее видели. Даже я просидела в сарае несколько часов, отказываясь выходить и общаться с собственной матерью. Мне было страшно. Мамина стрижка была не просто неприличной, а совсем неприличной. У женщины не может быть коротких волос – пусть тощая и седая, но какая-никакая косица, а стриглись у нас только в том случае, если давали обет или если заводились вши.

Волосы обычно не стригли, а собирали в пучок и закалывали гребнем. Гребни были разные: от обычных, пластмассовых, отчего-то одного цвета – коричневого, которые не могли удержать пучок и ломались о густые волосы, до костяных, оставшихся в наследство от бабушек. Многие женщины стригли сами себя, как и моя бабушка. Подходила к крошечному зеркалу и обрезала то, что считала лишним. Она была фронтовиком, прошла всю войну и делала так еще с тех лет, так что ей прощали отсутствие косы.

Никому и в голову не приходило идти в парикмахерскую, чтобы сделать укладку. Перед торжественными мероприятиями – свадьбами, концертами по случаю Первого мая – женщины крутили волосы на бигуди. У бабушки были дырчатые, как терка, железные валики с обычной белой резинкой, как в трусах, прикрепленной с одного края. Накручиваешь локон и зажимаешь резинкой. Позже моя мама привезла бабушке в подарок страшный дефицит – пластмассовые бигуди с парафином внутри. Без резинки, а с пластмассовым зажимом. На эти бигуди все соседки приходили посмотреть. Их нужно было вскипятить в кастрюле и потом, не дожидаясь, когда остынут, накрутить на ночь – вот и укладка. Но бабушка ими не пользовалась, говорила, что с железными удобнее. Фенов, конечно же, не было, так что голову все мыли вечером, чтобы утром проснуться уже с сухими волосами. Бигуди тоже крутились в ночь.

Мужчины же ходили к дяде Аслану. Его комнатушка, в которой стояли одно крутящееся кресло перед большим зеркалом и диван с маленьким столиком, никак не называлась. Никакой вывески, как и записи: все ждали в общей очереди. Да и какая там очередь – мужчины заходили, пили кофе, курили во дворе, разговаривали. Убирать и варить кофе дяде Аслану помогала тетя Венера, одинокая родственница, сестра покойной жены. Она помогала не только с комнатушкой, но и вела дом – мужчина не может жить без женского пригляда.

Дядя Аслан владел обычным тогда навыком, ставшим теперь редким, – брил мужчин острой бритвой. Рядом с зеркалом висел ремень, на котором дядя Аслан точил свою бритву. Даже тете Венере не дозволялось ее трогать или перекладывать, как и ножницы, которые дядя Аслан тоже точил сам, не доверяя ни одному точильщику. Его комнатушка, цирюльня, находилась рядом с редакцией газеты, где работала моя бабушка. И когда мне надоедало бегать из редакции в типографию и обратно, я отправлялась к дяде Аслану. У него было интереснее.

Главным моим развлечением у дяди Аслана было кресло. Мне разрешали на нем крутиться. Целую полку в цирюльне занимали флаконы с пшикалками – пульверизаторами. Они очень вкусно пахли, и я таких никогда нигде не видела. Флаконы были синего стекла, но разной формы. А пульверизаторы разных цветов. Нужно нажать на такую грушу, подставив флакон к лицу, и пшикнуть. Запах разлетался по всей комнате. И это был не огуречный лосьон, и не одеколон «Саша», и уж тем более не «Тройной», а какой-то другой запах. Дядя Аслан говорил, что это обычная розовая вода, только мужчинам этого знать не надо.

Непонятно, почему мужчины не хотели знать про розовую воду, когда почти все женщины использовали тройной одеколон в качестве антисептика. Ребенок упал и разодрал коленку – надо залить тройным. Порезался – тоже сначала тройной, потом зеленка. Только женщины знали, что одеколон считается лучшим средством против излишней потливости и запаха – про дезодоранты в селе никто не слышал. Так что в нашем селе все было не так, как у всех, – женщины пахли тройным одеколоном, а мужчины – розовой водой.

Дядя Аслан не доверял появлявшимся в продаже мыльным палочкам для бритья и разнообразным мылам, предпочитая свое собственное изобретение и производство. Тетя Венера терла на самой мелкой терке детское, земляничное мыло, добавляла в него глицерин, настойку мяты или календулы и немного крахмала – тогда пена становилась пышной и стойкой. Она хорошо мылилась на помазок – кисточку для бритья.

Мне нравилось смотреть, как дядя Аслан точит бритву, – это было похоже на ритуал, тайное действо. Он делал все медленно, аккуратно, будто любуясь. Когда я спросила, можно ли мне попробовать, он резко ответил «нет». Я обиделась и чуть не расплакалась. Но все равно пришла в цирюльню на следующий день. Дядя Аслан, кажется, мне обрадовался и выдал маленькую бритву. С тех пор я приходила к нему почти каждый день, и он учил меня точить, рассказывал про рост волос, который следовало учитывать при бритье.

– Чему ты учишь девочку? – ругалась тетя Венера. Специально для меня она пекла печенье или пирожные, которые никто в селе больше не пек. Тетя Венера призналась, что это грузинские пирожные. У нее когда-то был жених из Грузии, но родные запретили им жениться. А она в память о своей неудавшейся личной жизни научилась их печь. Попросила никому об этом не рассказывать, даже бабушке. Так что я хранила уже две тайны – про розовую воду и грузинские пирожные.

Мне нравилось наблюдать за работой дяди Аслана – как он брил кому-то шею, аккуратно натягивая и сдвигая кожу. Как подстригал брови, орудуя маленькими ножницами и крошечной расческой. Настоящий мастер, наслаждающийся любимым делом.

Иногда к дяде Аслану приходили женщины. Чаще всего Луиза.

– Аслан, дорогой, уже перережь моему Жорику глотку! Умоляю! Не могу больше терпеть! – кричала она.

– Что опять случилось, дорогая? – в комнатушке тут же возникала тетя Венера с чашкой кофе.

– О, он хочет себе новый костюм! – продолжала кричать Луиза. – На свадьбу Софы!

– Свадьба Софы? Которая дочь Теймураза? Я не знала, – удивлялась тетя Венера.

– Так никто не знает, даже Софа! У нее еще жениха нет, а моему Жорику нужен новый костюм! Он не спрашивает, что мне нужно! Зачем я его терплю, скажи! – Луиза усаживалась на диванчик и пила кофе.

– Он у тебя очень талантливый. Ты сама это всегда говорила, – напоминала тетя Венера.

– Да, он такой, – кивала Луиза. – Но многие талантливые люди умирали не своей смертью, можно, мой Жорик тоже так умрет? Я еще смогу выйти замуж! Аслан, ты же можешь так нечаянно его порезать, чтобы наверняка? Очень тебя прошу. Не ради меня, ради моих детей.

Выяснялось, что Жорик захотел себе новый костюм, чтобы переехать в город. Жорик, надо признать, был талантлив во всем – умел играть на осетинской гармошке, фортепиано, петь, произносить красивые тосты, танцевать. Его часто звали на свадьбы, чтобы, так сказать, расшевелить гостей. Жорик умел быть обаятельным, зажигательным. Но масштабов села ему показалось мало, и он стал мечтать о карьере в городе. Луиза с тремя детьми в его новую жизнь не очень вписывались, и Жорик решил уехать один.

– Как он посмел даже подумать в ту сторону? – Луиза начала плакать. – Разве он не заслуживает смерти?

– Конечно, заслуживает, – горячо заверила тетя Венера. – Только кто его ждет в городе? Никто не ждет. Пусть поедет, его там на место поставят, и он скоро домой вернется.

– Когда? – Луиза все еще плакала.

– Да недели не пройдет! – заверила ее тетя Венера. – Мужчины, они всегда одинаковые. Им никогда не хватает того, что имеют.

– Он мне изменит! Я это точно знаю! – прокричала в отчаянии Луиза.

– О, я тебя умоляю. Он не сможет тебе изменить. Иначе зачем он просил Аслана покрасить ему волосы? Чтобы казаться моложе. Если хочешь покраситься сверху, значит, снизу не все в порядке, – пожала плечами тетя Венера.

Луиза снова горько зарыдала, подтвердив догадки тети Венеры.

Все случилось так, как и было предсказано. Жорик уехал в город навсегда и вернулся через три дня. Валялся в ногах Луизы и заверял, что больше никогда ни за что не уедет.

Я умоляла дядю Аслана дать мне возможность побрить кого-нибудь.

– О, дорогой, пусть девочка потренируется на моем Жорике, – попросила Луиза.

– Ты уверена? – удивился дядя Аслан.

– Детка, дядя Аслан научил тебя точить лезвие, да? – ухмыльнулась Луиза.

– Ты же его простила! – воскликнула Венера.

– Да, но пусть еще немного пострадает. Аслан, разреши девочке побрить моего Жорика.

Я побрила Жорика. Делала все настолько аккуратно, насколько могла. Ни одного пореза. Жорик остался доволен, а Луиза расстроилась.

– Жаль, я надеялась, что ты его зарежешь. Ты же ребенок, тебе бы ничего за это не было.

Я представила, как провожу лезвием по шее дяди Жорика, и у меня затряслись руки. Тетя Венера даже сварила мне кофе на молоке, чтобы я пришла в себя. И плеснула немного араки – аналога водки, только намного крепче. Я сделала глоток и закашлялась.

– Такое с непривычки часто случается, – заметила тетя Венера, постучав мне по спине.

Странно, что я не спилась в школьном возрасте, учитывая, что арака считалась средством от всего и сразу – внутрь и наружно: и успокоительное, и наркоз, и антисептик. На компрессы от кашля тоже можно, но лучше тройной одеколон.

Дядя Аслан научил меня стричь. Впрочем, он предпочитал всего одну форму стрижки для мужчин, так что я быстро запомнила. Но на дяде Жорике практиковаться отказывалась наотрез, хотя Луиза очень просила. Наверное, надеялась, что я хотя бы ухо ее мужу откромсаю. Я стригла и самого дядю Аслана. Он всегда хвалил. Еще говорил, что у меня легкая рука – волосы быстро отрастают. Но самое интересное началось позже, когда дядя Аслан стал учить меня смешивать краски. Это тоже было страшной тайной, которую я поклялась хранить: для верности даже прикоснулась к точильному ремню, держа в руках ножницы, которые мне торжественно вручил дядя Аслан. Тетя Венера прослезилась и испекла по такому случаю домашний «Наполеон». Кажется, я съела сразу половину торта – ничего вкуснее в жизни не ела. В нашем селе торты украшали розочками из масляного крема, а внутри всегда был размякший от варенья в качестве начинки бисквит. Я не любила ни варенье, ни кремовые розочки, а «Наполеон» тети Венеры был не сладким, не приторным, а нежным.

Дядя Аслан завел меня на крошечную кухоньку, в которой тетя Венера уже все разложила – кусочки ткани, лимон, соду и много чего еще. Дальше я стояла с открытым ртом, пока дядя Аслан опускал кусочки в разные растворы. Это было настоящим волшебством.

– Всегда хотел красить не волосы, а ткани, – признался он. – Смотри, какой красивый цвет.

Он показал уже высушенные ткани, они были невероятными. Я и представить не могла, что обычная зеленка, смешанная со свеклой, дает нежно-фиолетовый цвет, чай – пастельный бежевый, а куркума – ярко-желтый. Малина, как и морковь, красит плохо, лишь оттеняет. Листья крапивы дают все оттенки зеленого, в зависимости от концентрации. Дядя Аслан красил свеклой, шпинатом, кофе, луковой шелухой. Добавлял соду и лимонный сок. Каждый раз получал новый цвет.

– Зачем вы это делаете? – спросила я.

– Не знаю, мне нравится, – пожал плечами дядя Аслан. – Смотри, какой красивый цвет от куркумы получается. Разве ты не хочешь себе платье такого цвета?

– Хочу, только я в нем и за ворота не выйду, – призналась я.

– Да, дорогая, это так, – грустно согласился дядя Аслан. – Почему наши женщины одеваются в черное? Разве этот оттенок не красив? – Он показал на кусочек ткани, окрашенный в кофейный цвет – нежно-молочный, чуть с пастелью.

– Аслан, ты здесь? – в комнату вошел очередной клиент.

Дядя Аслан посмотрел на расставленные перед ним тарелки с красителями и тяжело вздохнул. Вот так всегда. Только увлечешься, как приходится возвращаться к делам земным.

– Ты оставайся. Попробуй смешать. Вдруг у тебя получится другой цвет? – разрешил он мне.

Я и так часто пропадала у дяди Аслана, а теперь практически поселилась в его комнатушке. Прогуливала музыкалку, танцы, а иногда и школу. Наконец, кто-то из моих учителей сообщил бабушке, что я занимаюсь не пойми чем. Тогда бабушка нагрянула к дяде Аслану. Тетя Венера не успела предложить ей кофе, бабушка сразу пошла на кухню. Дядя Аслан вжался в кресло, а Жорик, пришедший на бритье, решил немедленно сбежать. Когда моя бабушка была в ярости, это означало одно – она убьет всех. Конечно, кроме меня, любимой внучки.

Бабушка ворвалась на кухоньку, где я колдовала над очередной краской. Я присела от ужаса. Тетя Венера, кажется, решила дать обет не знаю чего, если мы выживем. И тут бабушка воскликнула:

– Ух ты! Это сода? Ничего себе! А это? Крапива? Какой красивый цвет! Я хочу платье такого цвета! Аслан, покрасишь мне несколько метров? А это что? Зеленка со свеклой? Разве они могут смешаться? А это?

Бабушка разглядывала тарелки с составами и ткани. Она была в полном восторге. Попросила показать, как нужно красить. И, конечно же, написала об этом огромный репортаж в газету. Дядя Аслан стал знаменитым. К нему приезжали, чтобы покрасить ткани для платья или костюма. Особой популярностью пользовались его женские платки, каждый из которых был уникален своей расцветкой. Дядя Аслан просто опередил свое время. Сейчас эта техника называется тай-дай и ее преподают в вузах будущим дизайнерам и костюмерам. Но они не знают, что такое зеленка, свекольная ботва, куркума.

Умер дядя Аслан, колдуя над очередным раствором на кухоньке. Его нашла не тетя Венера, а я. Сразу побежала в редакцию и притащила бабушку. Помню, что не плакала. Совсем. Пока бабушка вызывала врача, я собрала ткани дяди Аслана и аккуратно их сложила. Хотела их забрать. Знала, что выбросят. Потом так же спокойно упаковала ингредиенты – соду, настойки трав, лимонную кислоту. Все делала будто на автомате. Благо про меня забыли.

Смерть. Я часто видела ее в детстве, но никогда не думала, что она может быть счастливой. Дядя Аслан умер, занимаясь любимым делом. Он улыбался. Правда. Если вы когда-нибудь видели, как улыбается покойник, никогда этого не забудете.

Похороны были пышными. Все любили дядю Аслана. Жорик сказал, что проведет поминки бесплатно. Но я не ожидала, что на похоронах появятся посторонние. Этого про дядю Аслана не знала. Тетя Венера тогда попросила меня не уходить, быть с ней рядом. Так что, когда в комнату входили одна за другой женщины, которых я никогда в селе не видела, подходила к тете Венере. Женщины оказались дочерями дяди Аслана. Жена умерла при родах младшей дочери, Залины. Как раз Залина теперь оглядывалась по сторонам, рассматривая комнату, – она находилась здесь впервые. Ей не было печально или грустно, скорее любопытно.

– Залина, сядь, пожалуйста, – прикрикнула на нее старшая сестра, Земфира.

Средняя, Таира, сидела молча и не двигалась.

Тетя Венера плакала. Ее уже никто не пытался успокоить. Я стояла за ее стулом, как она и просила.

Такова традиция – близкие родственники должны находиться в комнате, где лежит умерший, и оплакивать его. Дядя Аслан лежал в комнате, в которой я никогда не была. Оказалось, у него был большой дом. Но я приходила только в цирюльню и кухоньку, в которой хранились его растворы. Мне казалось, ему хотелось лежать именно там, где запахи краски, кофе, трав и специй смешивались самым причудливым образом. Но он лежал в месте без запахов, а рядом находились его дочери, которых он не видел много лет. Они не оплакивали отца, а обсуждали бытовые вопросы, как всегда бывает в таких случаях: о покойном вспоминают лишь тогда, когда споры родственников выходят за грань приличия. Никого не интересуют похороны и поминки – только оставленное наследство и кто кому сколько должен, кто за что обязан платить. Самые лучшие семьи рушатся, едва речь заходит о наследстве, долгах или вдруг объявившихся родственниках. Бабушка всегда говорила, что счастливы те люди, которые умерли раньше дележки домов и земли. И лучше быть тем, кто оставит, чем тем, кто потом ввяжется в раздел имущества. Покойник не перевернется в гробу, но вот наследник не уснет, думая о том, что ему причитается и что еще отсудить, отобрать. Этот процесс становится увлекательным, не отпускает, это похоже на азартную игру. Одна партия заканчивается, хочется начать другую.

– Тетя Венера, вы получали деньги? – спросила строго Земфира, и тетя Венера испугалась по-настоящему. Она не хотела проходить через все это.

– Да, дорогая, каждый месяц, спасибо тебе, – ответила тетя Венера, гадая, неужели Земфира забыла, что именно она ее укачивала в детстве, заботилась, когда та болела, сидела с ней ночами. И теперь эта девочка, уже взрослая женщина, требует от нее отчета, подозревая… в чем? – Ты думаешь, я украла твои деньги? – Тетя Венера расплакалась.

– Нет, конечно, нет. Только не понимаю, почему папа продолжал работать? Разве я мало посылала? Вам не хватало на жизнь? – Земфира едва сдерживала возмущение. – Разве вы не должны были о нем позаботиться?

– Да, дорогая, я все делала. Но твой отец был очень упрямым человеком, – ответила тетя Венера, пытаясь сдержать слезы.

– Неужели ему нужно было продолжать работать? – Дочь, кажется, хотела обвинить в смерти отца родную тетю.

– Нет, дорогая, конечно, нет. Но он не мог без работы. Что я могла сделать? Я ведь не жена.

– А эта девочка что здесь делает? – Земфира решила переключить свое раздражение на меня.

– Аслан ее очень любил, обучал. Учил стричь, красить. Она очень способная девочка. Аслан к ней привязался, как к внучке. Она продлила ему жизнь, когда он уже собрался умирать. И тут появилась она. Подарила ему два года жизни.

– Какие глупости, – отмахнулась злобно Земфира. – Лучше бы он нашел мальчика для обучения. Он так расстраивался, что у него три дочери и ни одного сына. Иначе почему наша мама решилась на третьего ребенка – отец хотел мальчика, наследника. Ему было плевать, что эта беременность может стоить нашей матери жизни.

– Да, это так. Но он выбрал девочку, – согласилась тетя Венера. – Аслан очень по вам скучал, думаю, поэтому хотел обучить именно девочку.

– Я папу совсем не помню, – вдруг призналась младшая Залина.

– Да, малышка, ты и не можешь помнить. Была совсем маленькой, – ответила тетя Венера.

– Я тебя тогда забрала и воспитала. Надеюсь, хоть это ты помнишь, – раздраженно заявила Земфира.

– Да, конечно, – кивнула Залина.

В комнате стало тихо. Все молчали. Только тетя Венера всхлипывала.

– Отведи меня во двор, – попросила она меня.

Я помогла ей подняться со стула и повела в огород, к туалету. Тетя Венера остановилась и долго стояла, глядя на сад.

– Им все это не нужно, – призналась она. – Они позволят мне здесь остаться, как думаешь?

– Не знаю, – честно ответила я.

– Они были очень хорошими девочками. – Тетя Венера снова расплакалась. – Я их очень любила. Младенцы все замечательные, их невозможно не любить. Я радовалась их рождению, будто сама родила. Стала им нянькой, подругой, опять нянькой. Они были такими родными, а потом вдруг отдалились, когда выросли. Вот это тяжело. Кричали, что я им не мать, наговаривали гадостей. Я всегда отступала. Аня умерла в родах. Все твердили, что родится сын. Тогда не было способов определить пол ребенка до рождения. Ане нельзя было рожать, все врачи говорили, что это опасно, но она решилась. Аслан хотел сына, передать ему свое дело. Ребенок выжил. Только оказался девочкой, Залиной. Аслан не знал, что делать с тремя дочками, вообще не понимал, как жить дальше. Когда старшая получила предложение о замужестве, Аслан тут же согласился. Только Земфира поставила условие – переедет в дом к мужу с младшей сестрой, которая тогда была совсем малышкой. Так что сестра фактически стала матерью, хотя я предлагала свою помощь. Но Земфира ответила, что не оставит младшую сестру в доме, где все напоминает о матери и ее смерти. Своих детей она так и не смогла родить, но родственники мужа считали Залину родной. Как-то, спустя год после замужества, она приезжала к отцу и призналась мне, что это было ошибкой – забрать Залину, что именно поэтому она не может забеременеть. Как будто она уже сделала свой выбор – стать матерью для Залины. А это неправильно. Я спросила, откуда она набралась такой чуши, и оказалось, что Земфире какая-то бабка-гадалка так сказала, а она и поверила. Я предложила вернуть Залину домой, я бы ее растила как родную, но Земфира отказалась, ответила, что тогда о ней плохо подумают родственники. Сначала забрать ребенка, а потом отдать. Нет, ее никто не поймет, даже муж. Он полюбил Залину: играет с ней, игрушки покупает, ни в чем не отказывает, называет своей принцессой. Может, поэтому не может зачать своего ребенка, раз уже отдал сердце другому? Земфира тогда плакала, не зная, кого винить – мужа, себя, меня – в том, что не настояла и не переубедила оставить малышку. Она винила отца, так отчаянно хотевшего сына. Даже мать Земфира винила – в том, что пошла на поводу у мужа, забеременела и умерла, прекрасно зная про риски. Земфира не понимала, зачем нужен ребенок, давшийся такой немыслимой ценой – смерти матери. Я чувствовала, что Земфира злится на Залину, винит и ее. Она не любила младшую сестру, никогда не была с ней нежной. Воспитывала в строгости, много требовала. Но все считали, что Земфира права – Залина росла умной, образованной, воспитанной девочкой. Ангел, а не ребенок. Подарок судьбы.

Поскольку дядя Аслан не знал, что нужно делать с дочерьми, сватовством средней сестры – Таиры – тоже занялась Земфира и нашла ей достойного жениха. Сыграли пышную свадьбу. Только Таира с каждым месяцем превращалась в собственную тень: ходила будто сонная, не улыбалась, на семейных праздниках сидела как приговоренная. Да, по дому все делала, была вежливой со свекровью, но будто все время как под водой. Земфира на нее злилась, твердила, что такая вечно сонная жена и невестка никому не нужна и семья мужа будет права, если ее отправят в родительский дом. Таира призналась, что совсем не счастлива с мужем и пьет успокоительный отвар, который помогает ей терпеть свою жизнь. Если бы не отвар – да, она признает, что пьет его слишком много, – давно бы умерла от тоски. Нет, муж ее не обижает, не бьет, но и любви между ними нет. Чужие люди. Земфира заявила, что Таира с жиру бесится и от такого выгодного брака никто не отказывается. Любви хочется? Земфира кричала, что тоже хочет любви, но терпит – ради отца и сестер. Ради того, чтобы у них все было хорошо. Земфира тогда расплакалась. Таира никогда не видела, чтобы старшая сестра хоть слезинку проронила, и испугалась. Пообещала, что исправится, перестанет пить отвар с утра до вечера и станет хорошей женой.

Раз в месяц Земфира и Таира посылали деньги отцу. Раз в месяц он ходил на почту с тетей Венерой и получал переводы. Потом складывал деньги в коробку из-под конфет, в которой тетя Венера хранила драгоценности – ожерелье прабабушки, серьги бабушки, обручальное кольцо Ани, которое после ее смерти пришлось срезать плоскогубцами. Его можно было починить, носить на шее как кулон, но у Венеры так руки и не дошли. Венера, складывая деньги, вспоминала, что в их роду все браки были крепкими, но несчастливыми. Женщины не знали любви, а дети росли в достатке, но не знали нежности. Ни у Земфиры, ни у Таиры нет своих детей – будто проклятие какое-то, будто судьба решила, что семя больше не должно прорастать. За какой такой страшный грех они расплачиваются, тетя Венера не знала.

– Они продадут этот дом. Он напоминает им о матери, о горе, – сказала тетя Венера, – а я останусь на улице. Или Земфира возьмет меня в свой дом как служанку.

– Нет, они так не сделают, – горячо заверила я тетю Венеру.

– Ты очень добрая девочка. Спасибо тебе за Аслана. Ты была ему дорога. Если что-то нужно – ткани, краски, – забери. Ему будет приятно, что они у тебя, – улыбнулась тетя Венера.

– Спасибо.

– Мне жалко малышку, – тяжело вздохнула тетя Венера.

– Малышку? – не поняла я.

– Залину. Ей только исполнилось семнадцать, а Земфира уже ищет ей мужа. Всех сватий оповестила. Не хочу, чтобы Залина повторила судьбу своей средней сестры и была несчастлива в браке, – ответила тетя Венера. – Не знаю, как ее уберечь.

– О, это же проще простого! – рассмеялась я.

– О чем ты говоришь, детка? – не поняла тетя Венера.

– Ну, вы говорите, что я продлила жизнь дяде Аслану. Моя бабушка тоже так считала и поэтому разрешала мне сюда ходить, зная, что прогуливаю и школу, и музыкалку, и танцы. Бабушка и о вас беспокоилась. Говорила, что вы тоже изменились, стали другой. Будто нашли смысл жизни, когда я у вас появилась.

– Все верно, так и было, – кивнула тетя Венера. – Тебя нам святой Георгий послал, когда я уже отчаялась.

– Ну вот вам и решение, – заявила я.

– Не понимаю. Ты думаешь быстрее, чем я соображаю, о чем ты думаешь.

– Ой, ну что непонятного? Дядя Аслан был уважаемым человеком, правильно? Бабушка о нем в газете писала. Он был художником, расписывал, красил ткани. Да о нем и в городской газете писали, помните? Что таких уникальных узоров, как он, никто никогда еще не создавал. А как все мечтали купить его платок, даже из города женщины приезжали!

– Да, так и было. – Тетя Венера все еще не понимала, к чему я клоню.

– Так вот, после дяди Аслана остались записи, блокноты, бумаги, не знаю, на чем он писал, но наверняка записывал формулы или что-то вроде того, – объяснила я.

– Да, все верно. Весь гараж завален коробками. Там его записи, – подтвердила тетя Венера.

– Так вот, вы говорите, что нужно разобрать записи дяди Аслана, бабушка подтверждает, что они очень ценные, а вы с ними в одиночку не справитесь. И вам в помощь нужна Залина!

– Господи, ты сейчас очень похожа на свою бабушку, – рассмеялась тетя Венера. – Та тоже всегда придумывает какие-то интриги, и все получается так, как она хочет.

Мой план, к сожалению, не потребовался. Судьба опять внесла свои коррективы. Залина все же осталась при тете Венере, но не для того, чтобы разбирать записи.

В день похорон дяди Аслана поднялся ураганный ветер. Река вздыбилась и вышла из берегов, дождь лил как из ведра. Дороги размыло так, что было невозможно проехать ни на машине, ни на мотоцикле. Гроб несли на руках. Было тяжело – сапоги утопали в глине, грязи. Приходилось прилагать усилия, чтобы вытащить ногу из чавкающей жижи и сделать шаг. Дождь только усиливался.

После похорон тетя Венера слегла с тяжелой простудой. Кашляла, температура не спадала. Несмотря на настойки и лекарства, состояние не улучшалось. Земфира получила сообщение из дома – заболела свекровь, ей нужно возвращаться. Если выбирать между тетей и свекровью, последняя всегда оказывалась важнее. Земфира твердила, что должна уехать, иначе родственники ее не поймут. Она должна заботиться о свекрови. Это ее долг. На тетю этот долг вроде как не распространялся. Таира, кажется, опять стала литрами пить успокоительный отвар и снова погрузилась в себя. Она или дремала, или сидела, уставившись в одну точку. После похорон Таире давали столько отвара, сколько захочется. А ей хотелось много, вместо воды. Так что от нее толку было мало. За ней приехал муж и забрал домой. Таира вряд ли поняла, куда ее везут. Так что с больной тетей Венерой осталась младшая Залина.

Кажется, Земфира была счастлива избавиться от младшей сестры, а Залина не скрывала радости, что остается. Тетя Венера болела тяжело, никто не знал, когда ей станет лучше. Залина же, оказавшись в доме, в котором родилась, но ничего не помнила, хотела узнать побольше об отце и матери. Она забрела в цирюльню, смотрела на сложенные ткани и чашки для смешивания. Она трогала отцовский ремень, на котором он точил бритву. В жесте было много нежности. Она будто узнавала своего отца. Я показала ей маленькую бритву, которую мне подарил дядя Аслан, рассказывала, как он учил ее точить. Показывала инструменты – маленькие ножницы, большие, средние. Потом мы зашли в подсобку, и я демонстрировала Залине, как красить ткани с помощью зеленки, соды, крапивы, куркумы. Она смотрела так, будто оказалась не в крошечной кухоньке, а в волшебном замке. Ее все завораживало. Именно Залина убедила старшую сестру не продавать дом, пока в нем живет тетя Венера. Нельзя же оставлять тетю без крыши над головой. Родственники не поймут, осудят. Да и коробки отца в гараже нужно разобрать. Тетя Венера все еще болела, но хотя бы ей не становилось хуже. Залина готовила, убирала, кормила тетю Венеру, давала лекарства, занималась домом и огородом. Ей будто все давалось легко.

Однажды в дом пришла моя бабушка. Она дружила с дядей Асланом и беспокоилась о тете Венере, которую тоже знала много лет. Особо близки не были, но и не посторонние люди, учитывая, что я по-прежнему больше времени проводила в доме дяди Аслана, чем в собственном, помогая Залине по хозяйству.

– Мне хорошо здесь, – призналась Залина. – Тут я дома. Не хочу возвращаться в дом Земфиры. Там я все равно чужая. Она хочет выдать меня замуж, уже нашла жениха. Но я не хочу замуж! Помогите мне! Вы же уважаемая женщина. Разве вы бы выдали свою внучку за человека, которого она никогда в жизни не видела?

– Нет, я бы так не поступила, – ответила бабушка.

– Хочу жить здесь, с тетей Венерой. Она поправится. Я это чувствую. Земфире я в тягость, больше ей не нужна. А Таира живет в своем дурмане. Она без отвара уже ни дня не может провести. Это ведь болезнь, да? Вы можете убедить ее приехать сюда? Я о ней позабочусь. Я всегда делала то, что говорила Земфира. Но разве она всегда права? Нет. Больше не хочу жить как она. И как Таира не хочу. Помогите мне. Ради памяти папы. Тетя Венера говорит, что вы можете помочь.

Бабушка тогда тяжело вздохнула и вызвала редакционную машину. Она была главным редактором местной газеты, так что машину могла вызывать в любое время и по любому поводу. Тетю Венеру отвезли в городскую больницу. К счастью, сделали это вовремя. Пневмония.

Потом бабушка поехала к Земфире и убедила ее переписать отцовский дом на Залину. Какие слова для убеждения нашла бабушка, никто не знал, но Земфира согласилась. В тот самый момент Залина стала не просто невестой, а очень богатой невестой и могла сама выбрать себе мужа, когда пожелает. Таиру перевезли в родительский дом, как и просила Залина. Родственники со стороны мужа были рады избавиться от невестки под благовидным предлогом заботы о доме отца и больной тете. Лишь бы не пошли лишние разговоры.

Залина лечила среднюю сестру от зависимости. Таира плакала, кричала, дралась, снова плакала, умоляя дать ей отвар. Но Залина ее выходила. Таира вдруг увидела мир другими глазами и все дни проводила, занимаясь огородом и садом. Там ей было хорошо. Погружая руки в землю, она становилась самой собой. Оказалось, в браке Таиры и Тамерлана, так звали ее мужа, все-таки были чувства. Тамерлан приезжал при первой возможности и подолгу смотрел, как жена возится в земле, не решаясь ее отвлечь. Иной раз мог так и уехать, даже не поздоровавшись. Таира и не догадывалась, что он приезжал. Она была уверена, что они разведутся. Но Тамерлан говорил Залине, что любит Таиру. Пусть вся его семья считает, что она ему не пара и нужно разводиться. Тамерлан смотрел на свою жену, пропалывающую грядки клубники, вырывающую крапиву, и видел, как она прекрасна.

В своем доме он никак не мог показать свою любовь и нежность. Таира не подпускала его к себе. Даже в постели будто оборонялась – спала, свернувшись клубком на краю кровати, а в моменты близости сцепляла руки на груди, будто он мог ей навредить, а она непроизвольно защищалась. Тамерлан видел, что жена злоупотребляет отваром, но ничего не мог поделать. Просто не знал, как поступить правильно. Но он помнил тот день, когда впервые увидел Таиру, – она была совсем юной, смешливой, без конца улыбалась, хотя ей велели вести себя скромно и прилично. Сватовство ей казалось забавой. Тамерлан помнил, как она показала ему язык, когда никто не видел, и в тот момент влюбился.

Его родителям невеста не понравилась. Росла, по сути, без матери, никакого примера перед глазами. Старшая сестра слишком властная, привыкла все держать под контролем, будто не женщина, а глава семьи. Места своего не помнит. Наверняка станет вмешиваться и в дела семьи сестры. Да и сама Таира – почему улыбается, как дурочка какая-то? Чему смеется? Может, у нее с головой не все в порядке? Потом родня Тамерлана, особенно мать, утверждала, что с Таирой сразу все было понятно. Странная, неуравновешенная. Да, многие пьют успокоительный отвар, но не как воду же! Да и зачем ей столько? Таира же, как позже призналась Залине, без отвара не могла себя заставить открыть глаза. Ей было плохо. И физически, и душевно. А под действием отвара она становилась равнодушной ко всему. Ей было безразлично, что говорит свекровь, о чем сплетничают за ее спиной золовки. Так и выживала.

Земфира действительно вмешивалась – как бы приезжала в гости. На самом деле – проверить. И без конца пилила Таиру за то, что та не справляется с обязанностями жены и на нее все время жалуется свекровь. Земфира твердила – Таира должна угождать мужу, стать милой и доброжелательной, чтобы Тамерлан захотел проводить с ней время. Если Таира родит ребенка, сразу все изменится. Если родит мальчика – ее вообще на руках носить будут.

Но Таира не знала, как стать милой и доброжелательной с человеком, которого она не знала. Они почти не разговаривали друг с другом. И только ночью оставались одни. А так все время рядом то свекровь, то золовки, то еще кто-то. Таира не могла признаться мужу, что хочет побыть в одиночестве. Раньше она любила ходить в поле собирать ромашку или в лес за черемшой, но сейчас и этой радости оказалась лишена. Свекровь сказала, что в их семье это не принято – все, что нужно, можно купить на базаре. Таире же было необходимо одиночество. Однажды она сообщила об этом свекрови, а та покрутила пальцем у виска – мол, совсем дурочка, раз такое говоришь.

Тамерлану мать тоже без конца твердила, что он должен сделать все, чтобы Таира забеременела, и тогда ее голова встанет на место. Муж видел, что жена его не хочет, даже боится, но исполнял свой долг. Только непонятно, перед кем. Перед матерью, семьей? Но разве не Таира его семья? Эти отношения были мукой для обоих, но они, конечно же, молчали. Как в таком признаться? Кому? На смех поднимут. Что, Тамерлан не мужчина, раз не может со своей женщиной разобраться? Но он не хотел поступать как мужчина и разбираться. Тамерлан видел, что Таира напугана, что ей больно и неприятно, что она его терпит, а он не хотел причинять ей боль. Почему не было детей? Потому что Тамерлан мечтал только об одном – чтобы жена его полюбила, и больше не собирался ее принуждать, о чем ей и сказал. Кажется, тогда она улыбнулась. Он ее обнял, она позволила. И позволяла так каждый вечер – он ее обнимал, брал ее за руку. Она улыбалась. Ему этого было достаточно. К семейному счастью он готов был идти маленькими шагами, как учатся ходить дети. Поэтому согласился на переезд жены в родительский дом и приезжал, когда мог. Чтобы постоять за кустом роз в огороде и посмотреть, как жена пропалывает грядки и улыбается.

Когда его семья сказала, что надо подавать на развод, а новую жену ему уже присмотрели, Тамерлан, кажется, впервые в жизни выступил против, и жестко. Матери он заявил, что это его дело и его жена и только он будет решать, когда с ней разводиться. А всех остальных попрекнул: тетя Венера, заменившая Таире мать, лежит в больнице, его жена нездорова и носит траур по отцу, а они уже свадьбу планируют. И при этом смеют твердить про традиции, уважение и достоинство. Разве мужчина разводится в такой момент? Разве это правильно? Семья умолкла. Репутация была важнее. Действительно, вдруг о них плохо подумают? Если Тамерлану пришла в голову такая мысль, значит, и еще кому-то может прийти. Так что родственники решили дождаться хороших новостей и тогда вернуться к разговорам о разводе.

Тетя Венера пошла на поправку. Все время себя корила – ну как так? Никогда не болела, даже температура редко поднималась. А тут вдруг слегла, и дело дошло до больницы. Это она должна заботиться об остальных, а не кто-то о ней. Ей было неловко, что медсестры выносят утку, кормят с ложечки. Это ее обязанности – она выносит, кормит, выхаживает. Залина приезжала к ней, приносила бульон, пироги, мыла ее, расчесывала. Даже маникюр делала и ногти красила. Тетя Венера плакала и удивлялась – откуда малышка Залина все умеет? Кто ее научил? Зачем ее научили заботиться о стариках? Она еще слишком молода, чтобы знать, как пахнет старость, как дряхлеет организм, как на теле появляются язвы и пролежни.

Залину в больнице обожали. Она все делала легко, всегда улыбалась, без конца благодарила. Ее прозвали Цветочком. Так медсестры и говорили – Цветочек приехала. Залина помогала не только тете Венере, но и всем остальным пациентам – приносила цветы, красила ногти, делала прически, кормила, поила. Для каждого у нее находилось доброе слово. Медсестры сошлись во мнении, что она должна пойти учиться в медучилище или даже поступать в институт, чтобы стать врачом. Она умеет исцелять не только делом, но и одним своим присутствием. Настоящий талант.

Когда тетю Венеру перевезли домой, она будто не сразу поняла, где оказалась. Таира занималась не только огородом, но и домом – перекрасила стены, отполировала до блеска старую мебель, выбросила все лишнее, купила новые удобные кресла, подушки, пледы. Дом сверкал чистотой. Для тети Венеры было приготовлено особенное кресло – со специальной подушечкой для ног. Таира усадила в него тетю Венеру, закутала ей ноги пледом, подложила подушечку под спину. Тетя Венера заплакала.

– Что не так? Где-то болит? – распереживалась Таира.

– Девочки, какое счастье, что вы дома. Так тут хорошо. Аслан бы порадовался.

Так они и жили – Залина разбирала заметки отца, почти все время проводила, изучая придуманные им составы красителей для ткани, а Таира занималась домом. Они обе заботились о тете Венере, не позволяя ей снова стать служанкой и приживалкой. Мне всегда там были рады, как и моей бабушке. Я по-прежнему много времени проводила в бывшей цирюльне вместе с Залиной. Иногда кого-то стригла или брила. Залина была в восторге и тоже училась брить и стричь. Пару раз в неделю заезжал Тамерлан, и они подолгу сидели с Таирой в саду. Разговаривали, молчали, пили кофе. Кажется, они узнавали друг друга. Было видно, что и Тамерлан, и Таира ждут этих встреч. Иногда они держались за руки. Таира снова начала смеяться. Тамерлан научился ее смешить. И был абсолютно счастлив, видя ее улыбку.

Нашу размеренную жизнь нарушила Земфира. Она приехала неожиданно, без предупреждения. Все немного перепугались. Даже я. Земфира не приехала бы без важных новостей. Так и оказалось. Она сосватала Залину. Очень выгодная партия. Достойная обеспеченная семья. Лучший вариант из всех возможных.

– Нет, – заявила всегда послушная, нежная и ласковая Залина.

– Как это «нет»? – Земфира даже опешила. Залина ей никогда не перечила.

– Я хочу учиться. Поступлю в институт, – ответила Залина.

– Хорошо. На педагогический? – уточнила Земфира.

Да, считалось, что девочки могут учиться на педагогическом – будут потом работать в местной школе, зная, как нужно воспитывать детей.

– Нет, – ответила Залина.

– Тогда в медицинское училище?

Медицинское училище тоже считалось допустимым вариантом – иметь под рукой профессиональную медсестру, которая и укол сделает, и перевязку, в семье считалось привилегией. Она будет знать, как обращаться с детьми, как делать компрессы, капельницу поставит в случае чего. За пожилыми родственниками присмотрит – повернет как надо, чтобы пролежней не было.

– Нет. Я буду поступать на химфак, – объявила Залина.

– Это что? – не поняла Земфира, да и мы с тетей Венерой раскрыли рты.

– Химический факультет. Химия. Я много занималась, папины заметки очень пригодились. Мне нравится. Это интересно.

– И кем ты потом будешь? – Земфира явно не могла отойти от потрясения.

– Не знаю. Но я хочу, – пожала плечами Залина.

Как преподнести новость сватам, что их потенциальная невестка решила стать химиком, Земфира не знала. Как и реагировать на то, что на пороге появился Тамерлан и Таира вспыхнула, как девушка, к которой пришел тайный возлюбленный. Это как раз был второй повод, которой Земфира собиралась обсудить. Семья Тамерлана заявила, что не готова терпеть Таиру в качестве невестки и заставит Тамерлана подать на развод. А тут вдруг такие страсти, что хоть спичку подноси, загорится.

Земфира плюхнулась в новое кресло и попросила кофе.

– Какое кресло удобное, – невольно вырвалось у нее.

– Да, это Таира все тут обустроила, – заметила тетя Венера.

– А вы что об этом всем думаете? – спросила Земфира.

– Детка, что я могу думать? Я старая больная женщина. Так рада, что девочки обо мне заботятся. Спасибо им. И тебе, конечно. Ты так хорошо их воспитала, – пропела тетя Венера, и, кажется, Земфира купилась на неприкрытую лесть.

– Что мне с ними делать?

– Ох, детка, ничего не делать. Пусть все идет так, как идет. Тебе нужно успокоиться и отпустить. Они уже выросли. Это тяжело, я знаю. Когда вы были маленькими, я все время была с вами. Ты не засыпала, пока колыбельную не спою и одеяло не поправлю, такой ритуал был. А Таира любила, когда я ей спину гладила и голову. Залина вообще на моих руках выросла. Я думала, она ходить не научится – все время на ручки просилась. Потом вы все выросли, и мне пришлось вас отпустить. Каждый раз у меня будто сердце разрывалось, но я радовалась, что вы стали умными, самостоятельными. Теперь твоя очередь их отпустить. Слишком долго ты несла за всех ответственность. Отдохни. Все будет хорошо. Они дома. Здесь с ними ничего не случится.

– Я скучаю. Очень, – вдруг расплакалась Земфира. – Тоже хочу сюда приехать, хотя бы на несколько дней. Отдохнуть от всего. Просто пожить так, как мы жили в детстве.

– Твоя комната готова, – на пороге появилась Таира. Она улыбалась. – Пойдем – покажу.

Средняя сестра успела отремонтировать и бывшую детскую Земфиры. Ей, как старшей, полагалась отдельная комната, точнее, крошечная каморка, задуманная как кладовка. Но Таира сломала перегородку и расширила комнату за счет коридора.

– Я хочу здесь остаться, – призналась Земфира, разглядывая кровать, туалетный столик, удобное кресло. – Как тебе все это удалось?

– Не знаю. Просто чувствую, что и куда надо поставить, – пожала плечами Таира. – Может, поэтому мне было плохо в том доме, в доме мужа. Я не могла там ничего сдвинуть или переставить. Смотри, теперь здесь есть окно. Ты можешь любоваться садом.

Земфира села на кровать и расплакалась.

– Прости меня, пожалуйста. Я не должна была так с тобой поступать.

– Ты делала так, как считала правильным и лучшим для меня. Я не сержусь, тебе не за что извиняться. Тамерлан, он оказался совсем другим. Нам просто нужно было время. Узнать друг друга. Мне кажется, я в него влюбилась.

– Это смешно, да? Вы уже несколько лет в браке, семья ждет вашего развода, а ты говоришь, что только влюбилась в собственного мужа, – улыбнулась Земфира.

– Да, смешно, но это правда. Только я не знаю, как он ко мне относится. Вдруг у него нет таких же чувств?

– Господи, да он смотрит на тебя как на сокровище! Ты одна этого не замечаешь. Он пошел против своей семьи и всем объявил, что сам будет решать. Мне твоя свекровь телефон оборвала, что я должна на тебя повлиять и немедленно согласиться на развод.

– Почему они такие? Я ведь им ничего плохого не сделала. Только Тамерлану, которому не была хорошей женой. Но почему остальные – свекровь, золовки против меня? – удивилась Таира. – Я всегда была с ними вежлива, ты же знаешь, я умею себя вести. Они не были ко мне добры, ни одного дня. Кажется, все-таки придется дать Тамерлану развод.

– Это еще почему? У вас же чувства! – не поняла Земфира.

– Я никогда не вернусь в тот дом. Не могу. Там все не так. Не на местах. Я там задыхалась и ничего не могла исправить. И ты же знаешь, мне иногда нужно оставаться одной. Здесь могу, а там нет. Никогда. Все время кто-то стоял за спиной, мне даже запрещали уходить собирать травы. Я уже несколько месяцев не пью отвар, Залина меня вылечила. Если туда вернусь, точно умру, – ответила Таира.

– Ох ты ж боже мой. И что делать? У Тамерлана нет своего дома. Они ему не позволят. В той семье никто не живет отдельно, – ахнула Земфира. – Может, я поговорю с твоей свекровью и вам выделят другие комнаты? Или еще что-нибудь придумаем?

– Дом есть. Этот, – ответила, улыбаясь, Таира.

– Господи, ну ты сейчас точно ведешь себя как полная дурочка. Никогда мужчина не переезжал в дом к жене. Это ненормально. Тем более что дом я переписала на Залину, думая, что у тебя уже есть свой. А ей пригодится приданое. Теперь получается, что тебе нужен дом, но его нет, а Залина вообще не собирается замуж, а собирается стать химиком, хотя я толком не понимаю, что это значит.

– Ну, как-то так, да, – улыбнулась Таира, – и еще есть тетя Венера, о которой мы должны заботиться.

– Ну хоть ее не надо сватать, – хмыкнула Земфира.

– А я бы попробовала, – все еще улыбалась Таира.

– Да ну тебя. Ты и вправду ненормальная. – Земфира подошла и нежно обняла сестру.

– А ты слишком серьезная, но мы тебя любим, – ответила Таира.

– Прости меня за все. Пожалуйста, – Земфира опять расплакалась. – Обещаю, мы что-нибудь придумаем. Но если ты влюбилась в Тамерлана, сохрани это чувство. Не надо разводиться. Мне кажется, у вас все получится. Я помогу.

– Ты заменила нам мать. Сама была еще молодой и взвалила на себя ответственность за отца и за нас. Не знаю, как ты справилась. Я бы не смогла, – призналась Таира и тоже обняла сестру.

– Я была слишком с вами строга. Особенно с Залиной, – все еще плакала Земфира. – Надо было ее оставить с тетей Венерой. Я все делала неправильно, всем сломала жизнь.

– Это не так. Ты познакомила меня с Тамерланом. Он чудесный. Как я сразу этого не увидела? Он очень нежный и заботливый. Мне с ним хорошо.

– Только ты страдала, когда вышла за него замуж. И ваша личная жизнь… Разве тебе не было с ним плохо? Разве не поэтому ты стала злоупотреблять отваром?

– Да, все так. Мне с ним было плохо. Он был чужим, посторонним человеком. Я его совсем не знала. А теперь знаю. Мы договорились не спешить с этим. Когда придет время, тогда все и случится, – призналась Таира.

– Хорошо, лишь бы ты больше не страдала. Поступай, как считаешь нужным. Ох, и что будет дальше? Твоя свекровь – она самую лучшую невестку до гроба доведет. Даже я ее не выдерживаю, а ты знаешь, какая я терпеливая. Так и хочется сказать ей все, что думаю. И твоим золовкам тоже, кстати. Какие же наглые сплетницы.

– Я себя убеждала в том, что они слишком любят Тамерлана и просто ревнуют его ко мне, – пожала плечами Таира. – Я тебя к Залине ревновала. Думала, ты меня меньше любишь, чем ее, потому что она маленькая.

– Что ты такое говоришь? Как я могла любить тебя меньше? Да когда я узнала, что у тебя с Тамерланом все плохо, спать не могла, есть не могла. Не знала, как тебя вытащить из того дома. Хочешь разводиться, разводись. Не надо тебе больше ничего терпеть. Хватит. Я хочу, чтобы вы с Залиной были счастливы.

– И ты разрешишь ей не выходить замуж и пойти учиться? – уточнила Таира.

– Ну конечно! Пусть станет химиком, космонавтом, пожарным, да кем хочет, лишь бы не плакала, лишь бы улыбалась. И ты тоже. Ты совсем перестала улыбаться и смеяться. В детстве тебе палец покажи, начинала хохотать, а сейчас мне больно смотреть, что ты забыла, когда смеялась в последний раз.

– Я улыбаюсь, – ответила Таира, – когда Тамерлан приезжает. Мне нравится смотреть, как он идет по дорожке от ворот до огорода. Нервничает, как подросток. Такой милый, нескладный. Мне нравится, когда он приносит мне подарки – не золотое кольцо или цепочку, как положено, а книгу или несколько молодых грецких орехов. В прошлый раз принес халву – как только узнал, что я ее люблю.

Таира говорила с нежностью в голосе. Она действительно была влюблена в собственного мужа.

– Ладно, останусь тут на неделю, пока все не решится. Потом видно будет, – приняла решение Земфира.

Потом было так «видно», что все окрестные села всполошились, потому что такого здесь еще никогда не бывало. Тамерлан объявил семье, что развода не будет и он переезжает к жене. Точнее, в дом, принадлежащий младшей сестре его жены. Мать сказала, что у нее больше нет сына, а сестры отреклись от брата. Отец молчал, так что никто так и не узнал, как он к этому относится. Через три месяца Таира призналась мужу, сестрам и тете Венере, что беременна, но попросила никому об этом не сообщать. Так что семья Тамерлана узнала о беременности нелюбимой невестки, когда та уже родила сына. Тамерлан был счастлив. Когда мать и сестры потребовали привезти младенца к ним, он отказался. Сказал, что это они должны приехать, если так хотят увидеть ребенка. Что, конечно, тоже казалось немыслимым. Мать заявила, что внука у нее нет, а сестры – что у них нет племянника. Только отец Тамерлана приехал и долго сидел во дворе, держа на руках внука Бориса, названного в его честь и в честь его отца и деда. Борис-старший приезжал так часто, как мог. Но ему тяжело давалась дорога – мучили артрит и давление. В очередной свой приезд он заболел, и ему пришлось остаться. Таира и тетя Венера окружили его заботой.

Дальше было совсем нехорошо. Даже сплетники прикусили языки, не зная, как комментировать случившееся. Борис-старший остался в доме Тамерлана, точнее, в доме Залины, и не собирался возвращаться в собственный. Залина тем временем поступила в институт и уехала в город. Домом занимались Таира и тетя Венера. Но после рождения Бориса-младшего Таире требовалась помощь, да и тетя Венера ходила медленнее, не успевала по хозяйству. Так что в дом переехала Земфира помогать сестре и тете. В доме, который должен был стать приданым для младшей сестры, жили уже несколько поколений и старшие сестры. Залина приезжала на каникулы, все радовались ее успехам. Земфира больше не пыталась выдать ее замуж. Борису-младшему еще и года не исполнилось, как Таира снова забеременела. Тамерлан целовал ей руки. Она смеялась, когда он приносил ей новую книжку или букет полевых цветов, которые пахли так, что Таиру от них начинало тошнить. Но она все равно смеялась и была счастлива. У них с Тамерланом получилась замечательная семья. Другого Земфира и не могла пожелать сестре.

Поскольку Борис-старший все еще жил в доме, чему без конца приходилось придумывать оправдания – высокое давление, был ливень, дороги размыло, не проехать, простуда, машина сломалась, бензин закончился, опять давление подскочило, – Земфире пришлось задержаться в родном доме, чтобы помогать по хозяйству. Вскоре приехал Альберт, муж Земфиры. Таира его видела всего несколько раз, как и Борис-старший. Но они быстро подружились – играли в нарды. Оба оказались заядлыми игроками. Альберт тоже не собирался возвращаться в родительский дом, настолько хорошо ему было в доме младшей невестки.

Конечно, грандиозный скандал не заставил себя ждать. Семья Тамерлана приехала, чтобы забрать не только внука у ненормальной невестки, но и отца семейства, который явно тронулся умом. Заразился сумасшествием, раз не хочет возвращаться. Свекровь Таиры кричала так, что все соседи слышали. Следом приехали родственники Альберта. Они хотели забрать сына и Залину, которую считали родной. Но Залина давно жила в городе, а Альберт, как и Борис-старший, заявил, что с места не сдвинется, и продолжил играть в нарды. Таира в это время играла с Борисом-младшим, гладя уже заметный живот. Земфира хлопотала на кухне – замесила тесто на пироги, поставила вариться лобио. А она не терпела, когда ее отрывают от дела. Так что родственники, вдруг свалившиеся со всех сторон, ей очень помешали. Еще она обещала сварить для тети Венеры кукурузную кашу – та очень ее любила. А Борису-старшему должна была принести наливку из подвала – тот твердил, что ничего лучшего в жизни не пил. Альберт же умолял засолить капусту. Земфира действительно делала малосольную капусту как никто. Так что скандалы с родственниками и разбирательства не входили в ее планы.

– Что тут происходит? Почему вы приехали? Разве в нашем доме свадьба или похороны и мы отправили мальчишек стучать в ворота? Нет. Тогда почему вы приходите в этот дом как в свой? Без приглашения! – Земфира выскочила во двор, не успев вытереть руки от муки.

Действительно, если в селе в каком-то доме праздновали свадьбу или собирали людей на поминки – отправляли мальчишек. Те ходили по домам и стучали в ворота, созывая людей. Прийти могли все. Без приглашения могла заглянуть соседка – посплетничать за чашкой кофе или с просьбой о муке или сахаре. Но родственники, даже самые близкие, не заявлялись в чужой дом без приглашения. Хозяйке требовалось время приготовить угощения, вычистить все до блеска, чтобы было не стыдно. А угощения – это три дня стоять у печки: пироги, салаты. Еще и барашка надо зарезать, а перед этим заказать хорошего. Так что внезапное появление родственников было вне правил и приличий.

Кажется, даже свекровь Таиры перепугалась и промолчала. Золовки прикусили языки. Родственники Альберта восторгались палисадником и вишневым деревом. Но тут приехали родственники со стороны потенциального жениха Залины, о которых Земфира и думать забыла. Объявились в тот же день! Их подговорили или это мистика какая-то? Или они тоже забыли о приличиях, раз не предупредили заранее?

– Куда катится этот мир? – причитала Земфира.

– Что нам делать? – спросила тетя Венера, у которой тряслись руки, когда она доставала кофейный набор, рассчитанный на двенадцать персон.

– Не знаю, разберемся. Давайте накроем стол в большой гостиной, как было при папе и маме. Доставайте скатерть, тарелки, – велела Земфира. – Сбегаю, позову соседок, они помогут.

– Не надо соседок, я уложила Борика, сейчас все сделаем, – на кухне появилась Таира. Земфира выдохнула. Только ее сестра могла устроить все легко и быстро. Приготовить, накрыть. У нее будто из ниоткуда появлялись салаты, закуски. А барашек сам себя зарезал, разделал, искупался в маринаде и пошел на мангал. Так было и у мамы. Таире и Залине передалась мамина легкость, а ей, старшей, нет.

Когда Земфира подумала про мангал, Таира уже нанизывала мясо на шампуры. Тамерлан во дворе уже разжигал огонь.

Земфира вспоминала маму – она-то ее помнила. Таира говорила, что почти совсем забыла, а Залина знала маму только по нескольким фотографиям. Аня, как ее все здесь называли, любила гостей, устраивать ужины, собирать родственников. Ей не было это в тягость. Она утверждала, что, если постелить скатерть, подать блюда в красивых тарелках, все невольно станут вести себя прилично.

Так случилось и в этот раз. Тетя Венера постелила парадную, расшитую шелковыми нитями скатерть, достала фарфор, который Аня очень берегла и ценила, и разложила еду на тарелки. Все вдруг стали говорить тише. Передавали друг другу закуски. Борис-старший прочитал молитву над пирогами, и все боялись даже дышать после этого.

Тетя Венера разносила гостями блюда, выкладывая порцию каждому на тарелку. Так было не принято, но так всегда делала Аня. Обычно все тянулись к тому, что выставлено на середину стола. Но Аня считала, что так неправильно. Каждому гостю нужно положить то, что он хочет. Обнести тарелками. Предложить пирог, положить закуски: женщинам – совсем немного, они ведь всегда худеют, мужчинам – щедро. И не убирать со стола горячее, оставить кое-что из закусок. Иногда у мужчин открывается второе дыхание, и они снова хотят мясо или еще кусок пирога.

Земфира нервничала, тетя Венера тоже. Только Таира улыбалась, сохраняя полное спокойствие, и успевала следить и за тем, чтобы у всех были полные тарелки, и за тем, чтобы разговор не выходил за рамки приличий. Тамерлан любовался своей женой. Его мать сидела, поджав губы, увидев, что невестка беременна. Когда проснулся маленький Борис и Таира принесла показать его гостям, обстановка тут же разрядилась. Борис-старший взял внука на колени, и тот обнял деда. Они так и сидели. Никто не смел вмешаться в эту близость и нежность.

Когда мужчины ушли во двор, а женщины остались одни, свекровь Таиры все же не сдержалась.

– Разве это нормально так жить? Разве ты не наша семья? Разве наш дом не твой? – спросила она у Таиры.

– Нет. Здесь мой дом, – ответила, улыбаясь, та.

– Земфира, когда ты домой вернешься? – этот вопрос задала уже свекровь старшей сестры.

– Не знаю, я нужна тут. – Земфира обвела рукой дом.

– А как же Альберт? – ахнула свекровь Земфиры.

– Спросите у него.

– Разве я не была тебе хорошей свекровью, разве не стала второй матерью? – все еще причитала свекровь.

– Нет. Не стали, – ответила Земфира. – Моя мама умерла, и другой у меня не будет.

– Разве это правильно, жить в доме у жены? – не унималась уже свекровь Таиры.

– Наверное, неправильно. Но это не мой дом, а дом моей младшей сестры, – ответила Таира, и свекровь не нашлась что ответить.

Тетя Венера, услышав такие слова, чуть не пролила кофе.

Что было потом? Таира с Тамерланом, Земфира с Альбертом остались жить в родительском доме. Борис-старший заявил, что тоже никуда не уедет – у него внук здесь. А как уехать от внука, названного в честь деда? И который не уснет, если дедушка не расскажет ему сказку на ночь? Невозможно. В конце концов, он мужчина, и только ему решать, где и как жить, так что женщинам остается только смириться.

– Ой, господи, – уже на следующий день, когда все разъехались, воскликнула тетя Венера. – Что же теперь будет?

– Что такое? – не поняла Земфира.

– Сватьи, то есть родственники жениха, не знаю, кто они, не запомнила. Которым ты Залину сосватала! Что с ними делать? Я вчера про них вообще забыла.

– Ох, и я про них забыла, – призналась Земфира.

– Кажется, мы им понравились, – заметила Таира. – А если нет, то им же хуже. Или придется смириться, что Залина из такой ненормальной семьи, или нет. Пусть сами решают. И Залина тоже.

– А как по правилам? Помолвка была? Надо разрывать? Или считать, что ничего не было? – продолжала волноваться тетя Венера. – А если другие сваты появятся? Что им сказать?

– Думаю, Залина сама разберется. В конце концов, она же хозяйка дома, – пожала плечами Таира. Земфире оставалось только кивнуть.

Залина приехала на летние каникулы. Ее было не узнать. Глаза горели, сама светилась. Затискала всех – и сестер, и племянников. Малышку, второго ребенка Таиры и Тамерлана, названную Анной – в честь бабушки, вообще с рук не спускала. Она хохотала, когда ей рассказали, как в один вечер тут собрались все родственники и Земфира с тетей Венерой чуть с ума не сошли, а Таира все устроила как надо, как делала их мама. Борис-старший заявил, что теперь он старший в семье, так что поможет все решить, что бы Залина ни задумала. А она задумала. На следующий день на пороге появился молодой человек. Залина сказала, что это ее жених. Но свадьба состоится, только когда они окончат институт. Не раньше.

Молодой человек представился Михаилом. Русский. И мама с папой, и дедушка с бабушкой русские. Родился в Москве. Почему приехал к ним? Просто хотел посмотреть Кавказские горы. Посмотрел, но увидел не горы, а Залину. Влюбился и остался. Поступил здесь в институт. Родители, конечно, в шоке. До сих пор. Умоляют вернуться и перевестись в Москву, но куда он без Залины? Никуда.

– Кажется, наш вариант, – рассмеялась Земфира.

– Да, – подтвердила Таира.

Михаила уже увели во двор, усадили за нарды, и, кажется, он уже обыграл Бориса-старшего. А никто никогда не обыгрывал Бориса-старшего. Михаил, похоже, не знал о традициях ровным счетом ничего. Иначе почему он снова обыграл Бориса-старшего уже не только в нарды, но и в шахматы? Совершенно невоспитанный молодой человек.

Залина сказала, что Михаил приехал на пару дней. Просто чтобы семья знала, с кем она встречается. Но Борис-старший объяснил ему, как уважать старших, и Михаил провел в доме все летние каникулы. Они играли в нарды и в шахматы, жарили мясо, ремонтировали старый сарай. Уезжать Михаил точно не хотел. Свадьбу пришлось играть раньше времени, чтобы избежать пересудов. Все-таки они приличная семья, да и потенциальные сваты все еще напоминали о себе. Залина оказалась очень выгодной партией – получает высшее образование, красавица, дом в приданом. Земфира не успевала слать отказы. А тут молодой парень живет в доме не пойми на каких правах. Не родственник. Даже не придумаешь, что он троюродный брат. Так что Земфира решила поступить как старшая сестра и поговорила с Залиной. Та расплакалась, призналась, что очень хочет замуж и уже давно любит Михаила, жить без него не может, но не хочет на него давить. А он не делает ей предложение. Наверное, боится своих родителей. Они явно ему другую жену приглядывали. Земфира тяжело вздохнула. Опять все как всегда. Пошла к мужчинам и попросила их поговорить с Михаилом. Пусть или женится, или уезжает завтра же. Соседи судачат, слухи разносятся.

Михаил вообще не понял, что должен делать. Он, с его точки зрения, миллион раз предлагал Залине выйти за него замуж, но она не отвечала. Да он хоть сегодня готов!

Так быстро свадьбы без особого деликатного повода еще не устраивались. Таира взяла организацию на себя, так что все сложилось легко и как будто само собой. Появилось и свадебное платье, был заказан торт. Мальчишки бегали по селу и стучали в ворота – свадьба, свадьба. Из комода достали любимую мамину скатерть и ее любимый фарфор. Из Москвы приехали родители Михаила. Залина от волнения тряслась как соломинка на ветру, но Таира улыбалась гостям, рассказывала про традиции, национальные блюда. Кажется, они были так впечатлены, что им все сразу же понравилось. Оказалось, их мальчик все время был под присмотром. И в такой замечательной семье, где все друг о друге заботятся. Редкость в наши дни. А как все вкусно! Неудивительно, что Миша поправился. Такое счастье, что ему Залина встретилась. А какая красавица и умница. Ведь он ничего не рассказывал. Даже фотографии не присылал. Все сердце за него сжалось. Почему не показывал?

Все потом смеялись, что родители Михаила говорили так, как обычно говорят на Кавказе – что девочка красавица и умница, что счастье пришло в их дом, что лучшего и желать не могли для своего сына.

– А где вы потом собираетесь жить? – спросила мама Михаила.

– Как где? Здесь, конечно, – ответил он.

Залина рассмеялась. Земфира закатила глаза. Таира пошла варить кофе. А мужчины пошли во двор, чтобы отметить это важное и правильное решение.

В сарае вдруг раздался грохот. Упала полка со склянками дяди Аслана.

– Это плохое предзнаменование или хорошее? – ахнула тетя Венера.

– Хорошее, конечно же, – твердо заявила Таира. – Хватит нам плохих. Я много их наслушалась от свекрови и золовок.

Я была на свадьбе Залины и Михаила. Мне кажется, дядя Аслан тоже был там. Иначе почему свадебное платье Залины в ночь перед свадьбой упало на пол и оказалось испачканным в золе? Золу так просто не застираешь, не выведешь. Залина плакала. Даже Таира не знала, что делать. Тогда позвали мою бабушку, которая, как считалось, знала все секреты, все заветы и ответы на все вопросы. Она уже вытащила меня из музыкалки, что мне было только в радость. Я помнила, как дядя Аслан удалял с ткани краску, которая ему не нравилась, и быстро очистила свадебное платье от золы. Залина тогда только ахала – она ведь, как химик, все это знала, но ей не пришло в голову. А я сразу же сообразила.

Залина тогда передала мне все записи своего отца, которые я так и не решилась забрать. Она говорила, что я должна стать художником по тканям или вроде того. Но у меня не получилось.

Мама увезла меня от бабушки, и я на много лет забыла о Залине, дяде Аслане, Земфире и других. Никогда их не вспоминала до того дня, когда уже моя дочь решила покрасить футболку в технике тай-дай. Я сидела и молчала. К горлу подступили слезы, а внутри все сжалось от нежности и воспоминаний. Этим же занимался дядя Аслан больше полувека назад. Его считали странным, немного не от мира сего, а сейчас у этого направления в дизайне есть свое название. Я наблюдала за дочкой, которая скручивала кусок ткани и опускала в краску. Она смотрела на этот кусок так же, как дядя Аслан, – с верой в чудо, надеждой, восхищением, страстью. Будто в этом куске заключался смысл мироздания.

Тогда я рассказала дочери про дядю Аслана. Она была уже слишком взрослой для сказок на ночь. А дядя Аслан был именно сказочным персонажем, как и все остальные: Таира, Земфира, тетя Венера. Наверное, завтра или послезавтра я расскажу дочери и про них. Про то, как важно найти любимое дело. И как важно принять правильное решение, если речь идет о твоей собственной судьбе.

Дочь училки

Моя мама всю жизнь проработала в школе. Я родом из небольшого городка в новосибирской области. Мама родилась в Новосибирске, но вместе с лучшей подругой по институту Наташкой ее отправили по распределению работать в только что построенную школу в поселок городского типа, вскоре разросшийся до полноценного города. Они обе там остались. Наташка, теперь уже Наталья Ивановна, стала директором, а моя мама, Елена Ивановна, была учителем младших классов. Маме, как и ее подруге, было присвоено звание «Заслуженный учитель». Их знал весь город.

Когда мы с мамой шли в магазин или еще куда-нибудь, я всегда удивлялась, что взрослые дяди и тети с волнением в голосе произносили: «Здрасьте, Еленванна». Неужели и они учились у моей мамы? Когда же она шла по улице вместе с директором школы, весь город присаживался в глубоком книксене: «Здрасьте, Натальванна, здрасьте, Еленванна». Я смеялась и говорила маме: «Вы две ванны, что ли?»

Мое внимание к произношению было связано с тем, что в нашем детском саду была воспитательница Маргарита Ивановна, которую мы приветствовали дружным хором, тщательно проговаривая слоги, как она требовала: «Здрав-ствуй-те, Мар-га-ри-та И-ва-нов-на». Кто не выговаривал букву «эр», сразу отправлялся в логопедическую группу. Мы не знали, что именно делают с детьми в той страшной группе, которой нам грозила Маргарита Ивановна, поэтому быстро и самостоятельно справлялись с дикцией и артикуляцией. Правда, однажды на утреннике по случаю Нового года случился конфуз. Сторож, дядя Виталик, начал отмечать сильно раньше наступления праздника и не смог быть Дедом Морозом. В кафтане и бороде из ваты появилась Маргарита Ивановна. Впрочем, кафтан ей шел больше, чем дяде Виталику. На нем болтался мешком – сторож был очень худой и невысокий, а на Маргарите Ивановне – крупной и выше дяди Виталика головы на две – сидел как влитой. Так вот, когда наша воспитательница появилась после традиционного позывного от Снегурочки и пробасила: «Здравствуйте, дети!», мы в ответ старательно пропели: «Здравствуй, Дедушка Мороз, Маргарита Ивановна!» Утренник едва не оказался под угрозой срыва, потому что от смеха рыдали все – и родители, и сама воспитательница.

Наталья Ивановна считалась очень хорошим директором – она вывела школу в одну из лучших в области. К моей маме очередь выстраивалась, когда она выпускала четвероклассников и набирала первоклашек. Родители знали, что отдают ребенка в хорошие руки. Класс будет сильным и дисциплинированным.

Мама часто жаловалась, что родители становятся другими. А из-за них и дети. Пропало уважение к учителю, дети сидят в телефонах, никаких границ дозволенного не чувствуют. Родители совсем не хотят заниматься с детьми. Даже из любопытства тетради не открывают. Не читают детям вслух. Да и сами не читают, что уж от детей требовать. На родительском собрании они тоже утыкаются в телефоны, слушают вполуха. Мама была твердо убеждена, что школа – не исправительное учреждение: детей нельзя ругать и наказывать. Школа – это не только знания, но, прежде всего, социализация. Детей, особенно маленьких, нужно научить дружить, общаться, не предавать, защищать товарища, приходить на помощь тем, кто слабее.

Да, мама часто жаловалась, когда я ей звонила узнать, как дела. Но держалась. Точнее, работа ее держала. Была ее местом силы. Ради работы она каждое утро вставала, делала зарядку и не позволяла себе выйти из дома без укладки и маникюра. И в школе ходила только на каблуках, пусть и невысоких – возраст давал о себе знать. Она как-то позвонила мне и с возмущением в голосе спросила, нормально ли, что учитель приходит в школу в кроссовках? Это новая мода? В Москве так ходят? Это позволительно? Пришлось разочаровать маму, объяснив, что да, кроссовки – это нормально, и под платье, и под деловой костюм тоже. Кажется, мама была в шоке. К счастью, я прикусила язык и не сообщила ей, что сама хожу на работу в кроссовках или конверсах. Встать на каблуки – да ни за что на свете.

Мама сдалась на последнем выпуске. Я давно уговаривала ее отдохнуть и уйти на пенсию. Но предыдущий выпуск оказался замечательным – дети талантливые, побеждали в конкурсах, на олимпиадах. Именно в этом классе родители дружили. Они ездили на экскурсии, делали театральные постановки. Жизнь била ключом. Родители организовали прекрасный выпускной после четвертого класса, маму обнимали ученики. И она решила набрать очередной первый класс. Который оказался не таким прекрасным, как предыдущий. Там было несколько младших братьев и сестер тех, кого мама уже выучила. Она прекрасно знала родителей и следила за успехами старших детей. Но в остальном картина была не такой благостной. Родители без конца устраивали скандалы по любому поводу, ходили жаловаться Наталье Ивановне. Мол, Елена Ивановна ведет занятия по другим учебникам, по другой программе. Даже в ГДЗ – готовых домашних заданиях – нет ответов. А Наталья Ивановна не могла возразить родителям, что они должны быть счастливы, раз им достался такой учитель, заставляющий думать, а не списывать с решебника. Как и не могла задать им вопрос: если в первом или втором классе ребенок не справляется с программой, а родители не готовы ему помочь, то что будет дальше?

Я знаю точно – мама едва дотянула до конца четвертого класса, эти годы стали для нее испытанием, настоящей мукой. Она собиралась уволиться каждый день, ей не хотелось ходить на работу, но и подвести детей она не могла. «Дети ни в чем не виноваты», – твердила она мне, жалуясь на высокое давление. Опять довели родители. Звонят среди ночи, пишут кляузы, без конца скандалят. Дети стали такие же – хамят, врут, глядя в глаза, не слушают. Мама говорила, что держится ради нескольких детей, тех самых младших братьев и сестер ее любимых учеников и их родителей, которые поддерживают ее как могут.

Считается, что у педагогов не должно быть любимчиков, но у мамы они были. Она всегда выделяла детей, которые казались ей талантливыми, способными. Слабых учеников мама не любила и не считала нужным дотягивать их до сильных. Иногда просила Наталью Ивановну перевести ребенка в другой класс, если он мешал остальным. По разным причинам – плохо запоминает, медленно соображает. Директор всегда шла навстречу. Чувства ребенка, которого вдруг переводят в другой класс, отрывают от друзей, мою маму не особо волновали. Как и возмущенные родители. Мама всегда была прямолинейна – она объясняла проблему, показывала исчерканные красной ручкой тетради, проводила показательный тест, который ребенок, естественно, с треском заваливал. То, что ребенку было семь-восемь лет и он имел полное право испугаться, распереживаться, даже описаться, мама во внимание не принимала. Как и чувства родителей, которые выходили из ее кабинета с полным осознанием, что их ребенок если не дебил, то по крайней мере туповат.

Когда я сама стала преподавать, спросила у мамы, почему она так поступала. Возможно, ребенку просто не хватало времени или он еще не научился концентрироваться, могли быть и другие нюансы, причины. Почему она не давала возможности раскрыться, сразу «ставя диагноз»?

– Я видела столько детей за свою педагогическую практику, что тебе и не снилось. Ни разу не ошибалась, – категорично заявила она. – Мне не нужно давать шанс или ждать. Я же вижу, что он не Эйнштейн.

– Эйнштейна в детстве считали идиотом. И он ужасно учился в школе, если что, – напоминала я.

– Не передергивай. Ты поняла, что я имею в виду, – отмахивалась мама.

Зато в детей, которых она считала умными и способными, вкладывалась полностью. Вот и получалось, что одни родители ее почти ненавидели, а другие – боготворили. Одни дети считали ее злой, другие – кидались с объятиями и поцелуями. Но так или иначе, все ее выпуски без исключения были очень сильными, а выпускники – гордостью школы. Многие добились больших успехов и благодарили за это свою первую учительницу, Елену Ивановну. Присылали письма, подарки, цветы, не забывали поздравить с праздниками. Но были и те, кто мог бы сказать, что первая учительница, добившись отчисления из класса, отбила все желание учиться и к чему-то стремиться. Да, некоторые не очень хорошо закончили свою жизнь. Мама, узнав о том, что один из ее учеников, которого она отправила в другой класс, угодил за решетку, лишь кивала. Она сразу поняла, что так и будет. Новость о другом, погибшем в уличной драке, тоже не стала для нее сюрпризом. Лишь кивнула – совершенно неуравновешенный был ребенок. Да про него и в первом классе все было понятно.

Я, как и мой старший брат, окончила ту же школу, в которой преподавала мама, но училась в начальных классах не у нее. Она считала неприличным оценивать знания собственных детей. Впрочем, мы с братом были отличниками. Не по доброй воле. Просто не могли подвести маму. Дети Елены Ивановны могли быть только круглыми отличниками. Если моему брату все давалось легко – он и правда хорошо соображал, то я все вывозила на зубрежке. Сидела и заучивала материал наизусть. Такая классическая зануда-отличница, дочка училки, как меня все называли. После школы я уехала в Новосибирск и поступила в педагогический институт, как и мечтала мама. Она хотела, чтобы кто-нибудь из ее детей продолжил династию, пошел по ее стопам и по стопам ее отца, нашего дедушки – тоже учителя. Но мой брат, Игорь, совершенно не собирался связывать свою жизнь с педагогикой и мечтал только уехать как можно дальше от нашего городка, и поскорее. Его решение уйти из школы после девятого класса и поступить в училище стало для мамы настоящей драмой. Это как расписаться в том, что ее сын способен учиться только в училище, а на институт мозгов не хватает. Хотя у Игоря их очень даже хватало. И он мечтал поступить в вуз. Но я не знала, почему он вдруг передумал, а мама предпочитала об этом не распространяться. Впрочем, когда после училища Игорь поступил в Санкт-Петербургский университет, мама немного оттаяла и даже попросила Игоря приехать на каникулы домой. Но когда она узнала, что он занимается рекламой и связями с общественностью, снова была шокирована. И, конечно же, не промолчала.

– Ты будешь учиться продавать воздух? – спросила она.

– Не самый бесполезный навык, – ответил Игорь.

– Это твой выбор, – мама поджала губы. Она никогда не осуждала чьи-то поступки и решения, лишь, вот как сейчас, поджимала губы. Значит, все ужасно, сын опять ее разочаровал.

Так что я осталась крайней. Мне пришлось исполнить желание матери и стать педагогом, чтобы не расстраивать ее еще больше. Отъезд Игоря она переживала тяжело. Но никогда во время общения, звонков по телефону, случавшихся все реже, не сказала ему, что скучает и тревожится. Всегда исключительно по делу – как успехи, как сессия? Я говорила брату, что мама места себе не находит, но, кажется, он не особо в это верил. Да и я, возможно, сильно преувеличивала мамины страдания. Иногда мне казалось, что она про Игоря вообще не вспоминает. Я чувствовала, что он отдаляется и от меня. Слишком быстро. Да, так и должно быть. К тому же у нас большая разница в возрасте, девять лет, так что ожидать братско-сестринской близости между нами не приходилось. Но я оказалась не готова к тому, что в результате останусь одна с мамой, а наши разговоры с братом сведутся к банальностям – как дела, как мама, как твоя учеба…

Где в это время был наш отец? Неподалеку. Он жил со своей новой семьей в Новосибирске. Так говорила мама. Я была маленькой, когда мама с папой развелись, и мало что помню. Но Игорь рассказывал, что мама много плакала в то время и он ненавидел за это отца. Так часто бывает – сын становится на сторону матери, а дочь тоскует по отцу, каким бы он ни был. Я рисовала в фантазиях его образ, рассматривала свое лицо в зеркале – я похожа на него или на маму? Что у меня от него? Игорь наотрез отказался общаться с папой. А мне в силу возраста даже не предоставили выбора. Так что отца я не знала и не помнила. Спрашивала у брата, каким он был, но Игорь лишь пожимал плечами. «Обычный. Как все». Думаю, он тоже плохо его помнил или просто старался стереть его из памяти.

Наверное, я тоже подвела маму, как и мой брат. После института решила не возвращаться домой. Да, мама мечтала, что я пойду работать в «нашу» школу, но нет – такой судьбы я себе не желала. Поэтому после выпуска поступила в аспирантуру и уехала учиться в Москву. Сейчас преподаю в московской гимназии, считающейся очень сильной. Меня ценят и уважают как специалиста. Только я не занимаюсь с младшими школьниками, как мама, а веду русский язык и литературу у старшеклассников. Так что отчасти мамина мечта сбылась. Брат обосновался в Питере. Женился, потом развелся. Снова женился. Я была на его свадьбах, но брат всегда жил своей жизнью, а я своей. Еще шутила, что в следующий раз мы увидимся на похоронах. Вроде как накаркала.

Я приехала домой, когда мама выпустила тот самый проблемный класс, подорвавший ее здоровье. На новый виток она оказалась не готова. У нее были силы, но пропал огонь в глазах, энтузиазм. Случилось то самое выгорание. А без желания, страсти, увлечения, полного погружения с детьми работать невозможно. Дети все чувствуют. Или ты робот-автомат, или отдаешь им душу и сердце. Мама всегда отдавала не только сердце, но и почки, мозги и все остальное. Она погружалась в детей полностью, жила своими детьми. Не мной и братом, а учениками. В детстве я этого не понимала, а когда начала преподавать сама, почувствовала эту энергию. Все эндорфины, какие существуют в природе. Когда на тебя смотрят дети, когда они тебя обнимают, говорят, что любят, это не просто счастье, это становится зависимостью.

Не знаю, как мама решилась на собственных детей, вот я пока не готова стать матерью. Если я безумно волнуюсь за учеников, то как буду волноваться за собственного ребенка? С ума сойду! Хотя мама, например, сделала свой выбор – она волновалась за учеников, а не за нас. Возможно, это нормально. Не мне судить. Иногда мне казалось, что мы, родные дети, ей только мешали и она нас терпела, как нерадивых учеников, тормозящих весь класс. Почему я так подробно об этом рассказываю? Не знаю, все годы пыталась разобраться. Не в маминых чувствах и эмоциях, а в причинах ее поступков. Хотела найти ей оправдание, но не получилось. Пыталась поставить себя на ее место и тоже не смогла. Когда я вспоминала свое детство, понимала, что это была лишь картинка. Идеальная, но неполная семья. Любящая мать, от которой ушел муж, и она в одиночку поднимала детей и заботилась о чужих. Заслуженная учительница. Все это было враньем. Хотя нет, правда была в том, что мама любила чужих детей и работу больше, чем родных и свой дом и семью. Она сделала свой выбор.

После того сложного выпуска мама ушла на пенсию. Сказала, что больше не может. Новые технологии, с которыми она не справляется, все эти бесконечные сообщения, которые она обязана пересылать родителям. Мама не хотела писать отчеты, вести родительские чаты. Хотела, чтобы ее ученики стали честными, верными, ответственными взрослыми. И все это вдруг стало никому не нужно. Обучение сводилось к отпискам, бесконечным бумажкам, не имеющим отношения к детям. Родители уже не приходили поговорить с учительницей о проблемах ребенка, они сразу писали в Департамент образования и требовали принять срочные меры. Виноват всегда оставался педагог. С каждым днем появлялись новые указы, приказы, что должен делать учитель, как подтверждать квалификацию. Мама сказала, что больше не может так работать. Это не работа с детьми – это работа с отчетностью. Тут я ее прекрасно понимала. Хотя частная гимназия предполагала большую свободу действий для учителя, я тоже иногда не понимала – мне нужно прививать детям любовь к литературе или заниматься бумажной волокитой? Вкладывать в детей знания или ставить бесконечные галочки – сделано, просмотрено, принято к сведению. Но я все еще могла целый урок читать детям стихи или прозу. Мы обсуждали темы, не относящиеся к программе. Мама такого счастья была лишена.

Я тогда приехала ее поддержать. Позвонила Игорю – он сказал, что не сможет вырваться, ведет важный проект, мероприятия и прочие проблемы.

Зайдя в квартиру, я задохнулась и закашлялась. Мне не хватало воздуха. Было душно. Мама явно давно не открывала окна, не проветривала.

В детстве квартира казалась мне огромной. Две большие комнаты. Сейчас же я поняла, насколько бедно мы жили, хотя в детстве была уверена, что мы живем шикарно. Моя кровать, точнее, раскладное кресло, когда-то стояло в большой комнате. Там была большая двуспальная, родительская. Но мама спала на этой кровати одна и запрещала мне к ней залезать. Я обижалась – почему мама спит одна на огромной кровати, а я на узком кресле, в котором даже не повернуться – рискуешь врезаться в подлокотник. Все осталось так же – кресло стояло в том же углу. Мама ничего не поменяла ни после развода, ни после нашего с братом отъезда. У Игоря была отдельная комната, чему я всегда завидовала. Мама говорила, что это правильно – разнополые и разновозрастные дети не должны жить в одной комнате. Так что Игорь имел право на личное пространство, уединение, а я нет. В ту, считавшуюся большой комнату, помимо кровати и раскладного кресла, уместился лишь небольшой стол, который мама поставила специально для меня – делать уроки, и узкий шкаф-пенал для одежды. Мама давала и частные уроки, которые всегда проводила на кухне. Там стоял большой квадратный стол, а в углу – сложенные одна на одну табуретки для учеников. Мама заодно исправляла им осанку. Она терпеть не могла, когда люди разваливаются на диванах или в креслах, откидываются на спинку стула. Была убеждена – сидеть с прямой спиной – признак самодисциплины, неразболтанности, хорошего воспитания.

Что меня потрясло в тот приезд? Тогда я все списала на мамины нервы, тяжелое моральное состояние. Она ведь была готова взять еще один класс, хорошо себя чувствовала, была активна, но внутренне все же подорвана. На кухне всегда под рукой стояли заварной чайник и чашки – мама поила чаем своих учеников. Не только маленьких, но и подростков, которым становилось плохо буквально от всего – самой жизни, перспективы экзаменов, родительского давления. Мама наливала детям крепкий и сладкий чай. И верила в это средство, панацею от нервов, как в куриный бульон при простуде. Неудивительно, что мы с братом, вырвавшись из-под материнской опеки, предпочитали кофе без сахара и терпеть не могли куриный бульон. Так вот все чашки, блюдца, заварочный чайник были в липком налете. Я немедленно подошла к раковине и стала их отмывать.

– Зачем ты моешь, все же чистое, – удивилась мама.

– Нет, все жирное, – ответила я.

Мама обиделась и замолчала. Потом я перешла в ванную и начала отдраивать унитаз, раковину, тоже давно не чищенные.

– Если тебе стала помогать уборка, не буду мешать, – опять обиженно заметила мама.

Она намекала на то, что я с детства страдала, как называла их мама, «расстройствами». Я бы их назвала скорее ритуалами, но – отчасти она была права – расстройства. Мне было важно определенным образом заправить кровать – не делая загиб на покрывале, как заправляла мама. Непременно ровно. Я никому не разрешала пить из своей чашки и ложку с вилкой тоже складывала в другой ящик, не с остальными приборами. Дело было и в брезгливости, и в повышенной тревожности, наверное. Мне было страшно даже представить, что очередной мамин ученик – Стасик, чье лицо было изъедено шрамами после прыщей и пылало новыми, будет пить чай из моей чашки. Боялась заразиться от него прыщами и бог знает чем еще. Я всегда переставляла зубные щетки и пасту в нужные стаканчики и перевешивала туалетную бумагу, чтобы свободный край висел снаружи, а не у стенки. Без конца мыла полы на кухне – терпеть не могла грязный пол, после маминых учеников всегда заляпанный, засыпанный хлебными крошками. На кухонном столе неизменно стояли две хрустальные вазочки – подарок на юбилеи от коллектива школы. Одна с конфетами, другая с сушками, баранками или печеньем. Мамины ученики их сметали в диких количествах. Я терпеть не могла баранки, сушки, печенье и к конфетам всегда была равнодушна.

Перемыв посуду, я вышла на балкон, где мама устроила свой собственный ботанический сад. Это была ее гордость, радость, счастье. Только на балконе она находила отдушину. Только там, поливая цветы, что-то напевала. Это был ее мир. Она не любила, когда кто-то заходил на балкон. Если ей становилось плохо или она нервничала, уходила туда и протирала листья. Занималась цветами – пересаживала, возилась с подкормкой. Когда я вышла на балкон и увидела, что мамины цветы давно никто не поливал, а листья растений покрыты слоем пыли, позвонила брату.

– С ней что-то происходит, – сказала я и начала рассказывать про грязную посуду и цветы.

– Господи, ну что ты разводишь панику на пустом месте? Мама вышла на пенсию, перестала убирать, это нормально. Она же не такой маньяк чистоты, как ты! – ответил брат.

Да, я считалась маньяком чистоты и порядка. Но когда-то мама была такой же! Она обожала цветы и требовала, чтобы я протирала каждый листок, поливала каждый росток. Она, вы не поверите, провела на балкон елочную гирлянду, вычитав, что именно такой свет – неоновый, приглушенный, фиолетовый – хорошо влияет на цветы. У нас каждый день был Новый год. Родителям своих учеников мама тоже твердила – не дарите букеты, подарите цветок в горшке или росточек в стакане. Все знали, что Елена Ивановна терпеть не может срезанные цветы. Она не могла допустить, чтобы ее цветы покрылись пылью. Если бы случилось наводнение или землетрясение, мама бы первым делом начала спасать цветы. Если бы в квартире рванул газ и начался пожар, она бы принялась выносить цветочные горшки, а уж потом вспомнила про документы и, например, нас, детей.

– Дай ей время, – посоветовал брат.

Мама выглядела расстроенной, уставшей, но вполне нормальной. Я тогда провела с ней пять дней – как раз были школьные каникулы. Да, она больше не подскакивала в шесть утра, не делала прическу, не бежала на маникюр, как раньше. Но в остальном оставалась бодрой и активной. Ей без конца звонили и просили о частных уроках. Мама отвечала, что подумает. Пока ей требуется отдых. Возможно, куда-то уедет.

Она никуда не уехала и не вернулась к репетиторству. Говорила, что все прекрасно, наслаждается свободным временем.

Еще раз я приехала после того, как уволили директора школы, Наталью Ивановну. Ту, которая казалась бессменной, вечной. Она, как и моя мама, ходила по школе, цокая каблуками. Всегда с идеальной прической и маникюром. Ее вынудили уйти на пенсию. Ходили слухи, что в школу не приняли девочку, отец которой оказался крупным чиновником. Девочку в результате приняли, а Наталью Ивановну, ставившую препоны, «ушли». Давно пора – семьдесят четыре как-никак. Назначили новую молодую директрису, слепо подчиняющуюся спущенным сверху правилам, нормативам и требованиям. Представить себе Наталью Ивановну, послушно кивающую любым распоряжениям, никто бы не смог. Она, если требовалось, могла пойти и против системы. Наша школа не просто так оставалась образцово-показательной. Мы боялись Наталью Ивановну, у которой были свои глаза и уши в туалетах, на заднем дворе школы. За любые проступки – курение в туалете, спиртные напитки – она сразу же вызывала родителей в школу и ставила вопрос об отчислении ребенка. Мы ходили с резинками, намотанными на руку, – если слышали каблуки Натальи Ивановны, тут же делали хвостики, косички – директриса не терпела распущенных волос.

Она была легендой. Даже старшеклассницы замечали, что Наталья Ивановна не стареет с годами. Явно владеет какой-то магией. Возможно, пьет кровь детей. Наталья Ивановна несколько десятков лет оставалась символом школы. Она выходила на любую сцену, на любой конкурс, представляя учеников, и ей не требовалось называть номер учреждения – все знали, что ее школа станет победителем.

И никто тогда не понял, почему ее вдруг «ушли». Никто бы не посмел. Но – посмели. Молодые родители, ничего не знающие ни про основание школы, ни про достижения, ни про Наталью Ивановну. Они просто хотели, чтобы их дочь училась в престижной школе. Девочка завалила все экзамены. В нашей школе учились дети многих чиновников, но все поступали честно. Наталья Ивановна была принципиальна и неподкупна. Но в этом случае ее связи в высших кругах системы просвещения не сработали. Пришло новое поколение. Те, кому прежние заслуги оказались не важны. А нужно здесь и сейчас. Зачислить ребенка в лучшую школу, даже если для этого потребуется уволить директора. Основания? Господи, да всегда найдутся!

Наталью Ивановну торжественно отправили на заслуженную пенсию, чтобы не раздувать скандал. Устроили проводы, преподнесли вазу. Наталья Ивановна ушла, не попрощавшись, даже отказавшись сказать что-то в микрофон.

Она вдруг стала пожилой женщиной, с накладным пучком, на месте которого когда-то была копна волос. Очень уставшая и очень несчастная. Никто, кроме моей мамы, ближайшей подруги Натальи Ивановны, не знал, что в те же дни умер ее внук. Самый любимый, оказавшийся слабым. Несколько раз его клали в больницу, прокапывали, буквально возвращая к жизни, но ничего не помогало. Наталья Ивановна держала школу в ежовых рукавицах ради внука, с которым не смогли справиться родители. Ради себя, бабушки, не заметившей первых признаков, – внук учился в этой же школе и приходил на уроки в неадекватном состоянии. Наталья Ивановна устала бороться, поэтому согласилась сразу на все – увольнение, торжественные проводы. Она называла их «отпеванием». Ее больше ничто не держало. Даже ближайшая подруга, моя мама, сдалась. Уволилась. Так ради чего еще остается биться?

Сразу после торжественного прощания в школе Наталья Ивановна поехала на кладбище на похороны внука. Успела. Все слышали цоканье ее каблуков в траурном зале при морге. Звук отзывался в ушах. На поминки не осталась. Моя мама была рядом.

– Хочу выспаться, – призналась Наталья Ивановна. – Уже, наконец, выспаться. За всю жизнь. Никогда не умела вставать рано, но приходилось. Буду спать сколько захочется.

Мама рассказывала, что довела Наталью Ивановну до квартиры, уложила в кровать, укрыла пледом и ушла. А через три дня маму вызвали в полицию. Она оказалась последней, кто видел директора школы в живых. В полицию позвонила соседка. Они всегда встречались утром на лестничной клетке. А тут Наталья Ивановна перестала выходить из квартиры. Пытались дозвониться до сына, телефон был отключен. Когда взломали замок, Наталья Ивановна была уже мертва. Вскрытие показало, что смерть наступила от обширного инфаркта.

Я приехала, попросив в своей гимназии три дня отпуска за свой счет. Обещала вести уроки дистанционно. На кладбище Наталью Ивановну сопровождали четверо юношей – сотрудники похоронного агентства – и мы с мамой. Больше никто не пришел. Для мамы это стало потрясением.

– Она столько сделала для школы, для города, для детей. Почему никого нет? – спрашивала она, оглядываясь в надежде, что придут ученики, родители. – Даже сын не пришел.

Я не знала, что ответить. Действительно, почему? Лишь один венок от представителей администрации – с благодарностью за долгий труд и так далее.

– Ее же все любили, – продолжала твердить мама.

– Возможно, боялись. Уважали, да. Но вряд ли любили. А сын… наверное, ему сложно – сначала хоронить ребенка, а теперь мать, – заметила я.

Мама помрачнела и замолчала.

– Интересно, ко мне тоже никто на похороны не придет? – спросила, хмыкнув, она.

Я замолчала. Мама считалась строгим, но справедливым учителем. Ее уважали, безусловно. Но любили ли?

– Володя – сын Наташи, она всегда была к нему строга и требовательна, – начала вдруг рассказывать мама. – Я вела у него в начальных классах. Мальчик средний, но послушный и старательный. Не яркий, не выдающийся. Всегда прятался за моей спиной, когда Наташа заходила в младшую школу его проведать. Старшая находилась в соседнем здании. Я его хвалила. Даже преувеличивала успехи. Не ради Наташи, ради Володи. Он расцветал, когда слышал похвалу. Да, Наташа была требовательной, ей всегда было мало – достижений, успехов. Но Володя вырос достойным человеком. А вот Петя – Наташин внук – не смог соответствовать. Я у него тоже вела. Петя как раз был ярким, взрывным, по-своему талантливым – фотографическая память, считал в уме лучше всех в классе. Но быстро уставал, ему все надоедало, не мог усидеть на месте.

– Синдром дефицита внимания и гиперактивность, – заметила я.

– Тогда такого диагноза не существовало, – пожала плечами мама. – Я ему позволяла больше, чем остальным ученикам, если честно. Видела, что он ранимый, слабый. Бабушкин характер ему не передался, к сожалению. Я разрешала ему уходить из класса, если становилось скучно, делать другие задания. Он прекрасно рисовал. Усеивал тетрадный лист мелкими фигурками – любил динозавров. А в конце писал ответ, например, по математике. Всегда верный. Ему было скучно расписывать пример. Решал в уме. Я говорила об этом Наташе. Ей было приятно. Проблемы начались уже в старшей школе. Петя в подростковом возрасте не справлялся с нервами. Часто взрывался, хамил учителям, убегал из школы. Его нужно было оставить в покое и позволить заниматься тем, что нравится. А когда бабушка – директор, к тебе повышенное внимание. Петя этого не любил. Я говорила Наташе, что Пете нужно особое обучение – кружки, секции, что угодно. Но она отмахивалась. Верила, что он перерастет. Обычный подросток. Все взбрыкивают. Но становилось только хуже. А потом начались сигареты, спиртное, какие-то таблетки. Наташа сама его в туалете поймала. Петя умолял ничего не говорить родителям, но Наташа рассказала, потребовала взять под контроль. За Петей чуть ли не следили, оттого он стал еще изобретательней. У него не было денег, его встречали и провожали из школы, лечили, но ничего не помогало. Школу он окончил чудом. Наташа ведь была категоричной, принципиальной и не сделала бы скидку даже собственному внуку. Петя сдал ЕГЭ. Правда, с теми баллами поступить в хороший вуз он бы не смог. Наташа была расстроена, разочарована. Она хотела гордиться внуком. Чем он занимался, что делал – никто точно не знал. И вот к чему все привело. Господи, бедная Наташа. Она так старалась! Ни одна бабушка не сделала столько для внука, сколько она! И никакой благодарности. Сын даже на похороны собственной матери не пришел. С невесткой-то все понятно – Наташа говорила, что она ее сыну неровня, и в проблемах внука винила ее, точнее, ее генетику. После того как Петю в первый раз положили в больницу, они с невесткой разругались. Наташа обвинила ее – именно в ее роду были алкоголики, шизофреники. Так чего ждать, что она родит нормального, здорового ребенка? Невестка обиделась и больше со свекровью не общалась. Сын встал на сторону жены, чего Наташа тоже понять не могла. И не простила сына за такой выбор. Обычная история. А теперь уже никого нет – ни Наташи, ни Пети. Не знаю, как Володя будет с этим жить. Он тоже не сильный по натуре. Выдержит ли?

Мы шли на кладбище. На входе, увидев цветочный киоск, мама вдруг настояла на покупке хризантемы в горшке.

– Наташа любила хризантемы. Ей часто их дарили. Они долго стоят.

Нам пришлось закопать саженец хризантемы в свежий холм. Мама все равно осталась недовольна. Недостаточно глубоко выкопала ямку, неровно посадила, не так закопала. Она сидела на лавочке на соседнем участке и руководила моими действиями. Я, если честно, готова была бросить в нее эту хризантему.

Я прекрасно понимала и Володю, и Петю. Ходить в школу, где директором является твоя мать, – то еще испытание. Все об этом знают и шушукаются. Моя мама была не директором, а всего лишь преподавателем младших классов, но я слышала, как родители других учеников сплетничали, что мне не пришлось проходить собеседование для поступления. И вообще все дается легче, чем другим. Это неправда. Спросите у моего брата, он подтвердит. Мама спрашивала с нас больше, чем с других детей. Нам нужно было соответствовать. Каждый божий день. Не дай бог опоздать, прогулять, не сделать домашку. Это же позор. Клеймо на имени заслуженного учителя. Мы не имели права на шалости в младшей школе, на самовыражение в старшей. У нас не было своего мнения. Мы автоматически считались частью системы. И на нас возлагались особые надежды и ответственность. Любой проект, дополнительный кружок, участие в самодеятельности – нас с братом записывали туда первыми, не уточняя, хотим мы этого или нет. Считалось, что мы не подведем, все сделаем вовремя, потому что наша мама – учительница. Уж она-то проследит. Мой брат, сцепив зубы, терпел. Я периодически взбрыкивала, но учителя смотрели на меня с укоризной, будто я при них в занавеску высморкалась. Что для дочери заслуженного учителя совершенно непростительный поступок. Так что мы с братом старались соответствовать ожиданиям и быть достойными своей матери.

Когда после девятого класса уехал мой брат, мама всем преподносила это как ее великую родительскую и педагогическую заслугу – сын хочет большего, стремится получить лучшее образование, стать самостоятельным. То, что Игорь считал дни до отъезда, она никому не рассказывала. Брат был готов уехать куда угодно, лишь бы подальше от дома, от матери. Даже когда он звонил, по моему голосу всегда чувствовал, дома мама или нет. Если ее не было, мог поболтать со мной подольше. Рассказывал смешные случаи про общагу, однокурсников, про девушку, которая ему нравится. Про то, как полюбил гулять по ночам. А когда мама была дома, брат становился очень лаконичным – все хорошо, сессию сдаю.

Когда я после школы уехала поступать, мама опять всем рассказывала, как ее дочь хочет продолжить семейную династию и стать преподавателем у малышей. Это было не так. Я не хотела преподавать в младших классах, но мечтала стать учителем русского языка и литературы в старших. И да, желала вырваться из родительского дома всеми возможными путями. Если это называлось – продолжить семейную династию, я согласна. Но ни за что бы не вернулась в «нашу» школу, как называла ее мама, и все для этого сделала. Получилось так, как я и мечтала. Могу сама составлять учебный план, посвятить отдельный урок произведению, не входящему в обязательную программу. Могу спорить с учениками, рассуждать, учить подростков чувствовать, плакать над текстами, сострадать героям, а не только готовиться к тестам. Мама, когда я однажды поделилась с ней своей программой, поджала губы и замолчала.

– Я хочу научить детей думать, мыслить, рассуждать, а не просто заучивать тексты для ЕГЭ, – пыталась объяснить я.

– Детям нужно говорить, о чем они должны думать, – категорично заявила мама.

Тут меня просто передернуло.

– Нет, это неправильно! – чуть ли не закричала я.

– Дети не способны размышлять. Они говорят словами своих родителей или друзей. Уж поверь мне. Ты решила, что можешь изменить их сознание? Ну, дерзай. У тебя все равно ничего не получится, – отрезала мама.

Да, вот это – у тебя все равно ничего не получится, если будешь действовать не так, как положено, – мама вбивала нам с братом в головы с раннего детства. Нужно быть послушными, верить каждому слову учителя, соблюдать правила, шаг вправо, шаг влево – расстрел.

Брат мне рассказывал, что ему тяжело приходится в институте. Там не было шаблонов – приходилось решать самому, как выйти из сложной ситуации. И он терялся, потому что мама нам с детства твердила – у тебя не получится, если будешь действовать по собственной инициативе. Ты ребенок, подросток, взрослому виднее. Мне тоже было сложно. Я ломала сознание не только своих учеников, но и свое собственное вместе с ними.

Когда только начала преподавать, часто звонила маме за советом. Но очень скоро звонки стали бесполезными. Мама не понимала, о чем я говорю, о чем тревожусь. Мы находились будто на разных радиоволнах. Ей были чужды мои сомнения, волнения, переживания. Она считала, что в детей знания нужно «вбивать».

– Я закладывала в младшей школе то, чего детям хватало до седьмого класса! – гордо объявляла мама.

– Да, но после седьмого класса они перестают быть маленькими детьми, с ними нужно разговаривать, а не вбивать, – спорила я.

– Можно подумать, с вами Сычева церемонилась! – парировала мама.

Эмилия Павловна Сычева – преподаватель русского языка и литературы в старшей школе. Еще одна легенда. Несмотря на красивейшие имя и отчество, ее все называли по фамилии – и ученики, и учителя. За глаза, конечно же. Будто в нашем городе не может жить Эмилия, только Натальи или Елены. Сычева с нами точно не церемонилась, заставляя учить стихи и прозу. Если в каком-то классе она вела русский язык, все учили правила в рамочках. У Сычевой все было в рамочках, графиках, стрелочках и квадратиках – и русский, и литература. Про любовь к языку она нам не рассказывала. Про чувства в литературе тоже. Зато мы прилично писали обязательные работы, в которых нужно вставить пропущенные буквы и выявить основную мысль текста. Прилежно заучивали ударения в словах, склонения числительных и так далее. Не могу сказать, что это не пригодилось. Да, пригодилось. Вколочено намертво. Но к любви к языку, слову, чувствам это не имело никакого отношения. Я же хотела рассказывать детям именно про чувства. Чтобы они слышали стихотворение, а не просто его зазубривали, не понимая половины слов. Я объясняла детям каждое слово, каждую метафору. И они откликались. Я не могла признаться им, что многие значения слов из стихов, которые знала наизусть со школы, не понимала. А поняла, только начав разбираться самостоятельно. По сути, училась вместе со своими детьми, старшеклассниками. И была им благодарна за вопросы, споры, сомнения. Мне такое в школе не позволялось.

Мама умерла. Мне позвонила соседка по этажу, тетя Эля. Она плакала. Я нет. Тетя Эля сказала, что у нее были запасные ключи, так что дверь и замок не взламывали, менять не придется. Отчего-то этот факт казался ей очень важным. Будто смена замка в двери сложнее организации похорон. Я ее поблагодарила. Она еще раз сказала, что это хорошо – дверь не ломали. Возможно, у соседки были свои страхи.

Мы с братом приехали, как только смогли. Сообщать о смерти мамы не пришлось – слухи сами разлетелись. Мы сидели в пустой квартире и не знали, что делать.

– Может, еще кому-то надо сообщить? – спросила я у брата.

– Кому? – спросил Игорь.

– Не знаю. Отцу? – я не собиралась задавать этот вопрос. Само вырвалось. Не знаю почему.

– Зачем? Думаешь, ему это важно спустя столько лет? – пожал плечами Игорь.

– Не знаю. Но вроде как правильно. Он наш отец как никак, – заметила я. – Может, ему стоит узнать, что мать его детей умерла.

– И где ты собираешься его искать? – Игорю явно не нравилась моя идея.

– В Новосибирске. Мама же говорила, что он там живет. У него новая семья. Вряд ли он сменил фамилию, снова женившись. Обычно женщины так поступают, да и то не всегда.

– И что ты ему скажешь? Пап, привет, это твоя дочь. Хотела сообщить, что твоя бывшая жена умерла. Ты, кстати, на похороны приедешь? Так? – Игорь начал злиться.

– Не знаю. Но мне кажется, это нужно сделать. Все-таки они не были чужими людьми, – не сдавалась я.

– Хочешь, ищи. Без меня. Я в этом участвовать не собираюсь, – ответил Игорь.

– Ты что-то помнишь из того времени? Я же была совсем маленькой, – спросила я.

– Ничего не помню, если честно. Все смылось. Да еще мама все фотографии выбросила. Он как-то вдруг исчез. Мама говорила, что папа уехал в командировку. А потом сообщила, что они развелись и у него теперь новая жизнь. Он нас бросил. Потом я и не спрашивал. Нет и нет, – ответил Игорь.

– Отец передавал какие-то подарки на праздники? – уточнила я.

– Вроде бы нет.

– А когда ты узнал, что у отца другая семья? – не отставала я.

– Тоже не помню. Просто спросил, где наш отец. Мама ответила, что с ним все хорошо, живет в Новосибирске с новой семьей. Мне этого оказалось достаточно. Больше я не интересовался.

– И никаких писем, телеграмм, совсем ничего?

– Не знаю. Если что-то и было, мама об этом не распространялась. Не думаю, что его поиски – хорошая идея. Пусть живет спокойно. Он уже однажды сделал свой выбор. Зачем его сейчас ставить в неловкое положение?

– Это не неловкое положение. Смерть его жены, матери его детей вообще-то. И если он приедет, разве ты не хотел бы его увидеть? – я пыталась убедить брата.

– Нет. А зачем? Столько лет не виделись, давно стали чужими людьми. Смысл встречаться на похоронах? Наладить родственные связи? Не самое лучшее время и место, – ответил Игорь.

Я знала, что он не изменит свое мнение. Всегда был таким, упертым. Раз решил, не отступит. Не пойдет на компромисс. Я была мягче, пыталась оправдать поступки других людей.

– Послушай, мы уже взрослые люди. Если у него есть семья и там тоже дети, они явно уже не младенцы и не подростки. Почему бы просто не проявить уважение? Найдем его, сообщим о смерти, и пусть он принимает решение. Приедет – мы будем рады. Не приедет – это останется на его совести, – предложила я.

– Хорошо, дерзай. Но без меня, – кивнул Игорь.

Найти отца оказалось не так-то просто. Да, у него было самое банальное из всех банальных имен – Семенов Владимир Иванович. Но в какой-то момент я начала думать, что отец, возможно, сменил фамилию, взяв фамилию жены. Я не могла его найти, как ни старалась. Так что на похоронах его не было. Кажется, Игорь внутренне ликовал – он оказался прав. Наш отец не был хорошим человеком, а я просто страдала от отсутствия ролевой модели перед глазами. Комплекс всех девочек, для которых фигура отца является основополагающей.

– Если ты сейчас скажешь, что я поэтому не замужем, – придушу.

– Заметь, это ты сказала, – пожал плечами Игорь.

Возможно, он был прав. Я оставалась незамужней бездетной училкой. Так себе история. Впрочем, очень полезная при устройстве на работу. Я не уходила в отпуск по уходу за ребенком, не брала отгулы. Была надежной и беспроблемной. Я не стала отвечать брату, что у него все же был какой-никакой образ отца, но его личная жизнь тоже не особо складывалась. Скоропалительные свадьбы и такие же скоропалительные разводы спустя три или четыре года. Детей не было. Так что мы, можно сказать, плыли с ним в одной лодке.

Мама напрасно переживала – на похороны пришло много людей. Ее ученики. Прощание прошло идеально – все говорили теплые слова. О том, какой доброй она была, как переживала за каждого из своих учеников, как всегда пыталась найти выход из самой сложной ситуации и неизменно отстаивала интересы детей, была их защитой. Последним к микрофону подошел мужчина. Профессор. Видимо, местная знаменитость – все разговоры тут же затихли.

Он рассказал, что именно Елена Ивановна определила всю его жизнь. Если бы не она – неизвестно, по какой дороге он бы пошел. В школе считался хулиганом, двоечником и совершенно неуправляемым. Все время на грани отчисления. И когда эта угроза стала совсем актуальной, Елена Ивановна пришла на педсовет с предложением. Она хотела забрать его, считающегося очень проблемным ребенком, в свой класс, лучший в школе. Завуч отказала. Тогда Елена Ивановна предложила «обмен» – двух ее лучших учениц, круглых отличниц перевести в тот класс, где учился «этот мальчик», как она его называла. В результате «этот мальчик» стал отличником, поступил в московский вуз, вернулся, защитил кандидатскую, потом докторскую. Теперь преподает в Новосибирском университете и всегда дает шанс самым отъявленным прогульщикам и хулиганам.

Речь была трогательной. Я об этом ничего не знала. Судя по выражению лица Игоря, он тоже не был в курсе педагогических подвигов нашей мамы.

С нами она такой не была. За четверку мы бывали наказаны. Мама не кричала, не ругалась, просто замолкала и с нами не разговаривала. Мы с братом боялись этого больше всего – ее отстраненности, равнодушия. Нас вроде как приговорили – ты никто, ничего для меня не значишь. Конечно, мы из последних сил старались ее не подвести. Игорь ночами бегал по стадиону, чтобы сдать нормы ГТО – получить заветный золотой значок. Я видела, как ему плохо, как его рвет от перегрузок, кровь идет носом. Но маме ничего не говорила. Игорь взял с меня слово, что ничего не расскажу. Он сдал. На торжественной линейке его вызвали на сцену и вручили значок. Брат все время ловил взгляд мамы:  она – наконец – довольна? Но его тошнило еще несколько месяцев после этого. Не мог нормально есть и спать. Позже я гадала – если я видела эти проблемы с братом, неужели мама их не замечала? Почему не обратилась к врачам? Игорь никогда ни на что не жаловался, говорил, что все в порядке. Но разве мать не должна чувствовать, что с ее ребенком что-то не так?

К микрофону вышла женщина приблизительно моего возраста. Сказала, что Елена Ивановна заменила ей мать. Только ей она могла рассказать, что волнует, тревожит, беспокоит. Только она ее поддержала в сложный момент жизни. Тут уже я удивилась. Я маме ни за что бы на свете не рассказала, что меня волнует или тревожит. Мама никогда не располагала к откровенному общению, разговору по душам. И по-настоящему не поддерживала нас с братом в сложные моменты. Мы точно вспоминали одного и того же человека? Я знала, что мама не была такой. Во всяком случае, с нами – никогда. Неужели человек может настолько по-разному себя вести дома и на работе, со своими детьми и с чужими? Я готова была поклясться, что мама не была такой доброй и понимающей. В ней не было безусловной любви к детям или эмпатии. Талантливые дети, да, были ей интересны. Но проблемные, сложные точно нет. Возиться с ними она считала потерей своего времени. Иногда мама могла быть необъяснимо жесткой. Например, раздражалась, если соседский ребенок громко плакал – у того резались зубки. Мама шла к соседке и строго выговаривала ей – перепуганной, уставшей молодой девушке, как она должна воспитывать ребенка, чтобы тот не мешал соседям. Однажды, я это прекрасно помню, мы были на детской площадке. Мальчик упал с горки. Он плакал и держался за ногу. К нему подбежали все взрослые, которые в тот момент находились на площадке, кроме моей мамы.

– Они сами разберутся. – Мама дернула меня за руку, заставляя уйти. Ей не было жалко ребенка, она не спешила на помощь.

Когда я однажды потратила деньги, выданные на булочную, на мороженое – купила для всех, и для себя, и для брата, и для мамы, – она оставила меня на месяц без ужинов. Спасибо Игорю, который тайно приносил мне еду. Я не понимала, что такого ужасного сделала. Мороженое привозили редко, и я забыла про батон хлеба. Мне так захотелось именно мороженого. Но я же не только для себя купила, я всех хотела порадовать. Мама моего порыва не оценила. Мороженое она выбросила в мусорное ведро. Для меня, маленькой, это было страшнее, чем наказание. Я не понимала, как можно выбросить мороженое?

Нас мама держала в ежовых рукавицах. Домашняя работа должна быть выполнена, даже если мы находимся в глубоком обмороке или лежим с температурой под сорок. Домой возвращаться даже в старшей школе – не позднее десяти вечера. Если возникали школьные проблемы, мама всегда обвиняла нас. Она защищала школу, но не нас, своих детей.

Когда меня поймала завуч с сигаретой в туалете, мама не разговаривала со мной две недели. Игнорировала. Я кричала, убеждала, что сигарету мне в последний момент всучила Вика, но мама не верила, хотя все в школе знали, что моя одноклассница давно курит, пьет и сидит по вечерам в местном баре. Мама мне не поверила. Раз именно меня застукали с сигаретой, значит, я и виновата. Она даже не пыталась разобраться, выслушать.

Когда Игорь в девятом классе купил одну розу Ленке Чайкиной, в которую был до смерти влюблен, мама с ним месяц не разговаривала. Матери он розы не дарил, а ради какой-то профурсетки разорился. Бедная девочка не понимала, что такого натворила, когда вдруг съехала на четверки. Она шла на красный аттестат. Оказалось, мама поговорила с Натальей Ивановной, описав Ленку как соблазнительницу, плохо влияющую на Игоря, а та поговорила с учителями – девочка не достойна золотой медали.

Интересно, мама понимала, что сломала жизнь ни в чем не повинной Лене Чайкиной? Девочке, которая училась на «отлично», собиралась поступать в вуз и вдруг еле окончила школу с тройками в аттестате. Она все же поступила в институт, стала технологом пищевого производства, пищевиком, как это называлось, и вернулась в родной город. Работала в школьной столовой. Из умницы и красавицы превратилась в озлобленную бабу. Еда всегда была пересолена или недоварена. Лена ненавидела свою жизнь, работу и всех людей вокруг. И самое страшное – она так и не узнала, что причина ее неудавшейся судьбы – та роза от Игоря и вмешательство моей матери.

Когда маме показалось, что я влюбилась в Лешу Ермолина, она добилась его отчисления из школы. Мама решила, что мои чувства помешают учебе. Побочный эффект ее не волновал. Я действительно влюбилась и плакала несколько месяцев. Леша вроде как окончил школу в Новосибирске, а потом будто сгинул. Никто не знал, где он и что с ним. Я пыталась узнать. Мне хотелось объяснить, что это не я, а моя мать во всем виновата. Игорь говорил, что Леша наверняка уже в тюрьме. Возможно, так оно и было.

Я знаю точно – мама умела ломать жизни, а не становиться подспорьем.

На поминках стало только хуже. Ученики, коллеги снова и снова рассказывали нам с братом о другом человеке, которого мы совсем не знали. О благородных поступках, всегда правильных решениях. Мы с Игорем переглядывались, потом вышли во двор.

– Я больше не могу это слушать, – призналась я.

– Да, я тоже. Поехали домой, – ответил брат.

Мы сбежали с поминок собственной матери. Представляю, какое выражение лица у нее было бы, если бы она об этом узнала.

– Она любила своих учеников больше, чем нас? – спросила я.

– Получается, так, – пожал плечами брат.

– Разве она была доброй и понимающей?

– Ага. Только не с нами.

– Ты нашла отца? – вдруг спросил Игорь.

– Нет, не получается. Может, он и правда сменил фамилию?

Мы сидели в маминой квартире и пили кофе.

– Надо здесь все разобрать, наверное. Не знаю, что и как делают в подобных случаях, – заметил брат.

– Я тоже не знаю. Наверное, вещи в церковь надо отнести, – ответила я. – Ты что-то возьмешь себе?

– Только свои книги. Больше ничего не хочу. У меня к тебе просьба: можешь взять это на себя? В смысле – разбор вещей? Мне как-то неловко копаться в маминых вещах, – попросил Игорь.

– Да, конечно, только не сейчас. Пока на это нет моральных сил, да и на работу надо вернуться. Мне дали только три дня. Летом вернусь и все сделаю, – ответила я. – Или тебе срочно деньги нужны?

Мы, не сговариваясь, не обсуждая, думали об одном – продать эту квартиру. Нам не нужны были воспоминания детства, мы не собирались сюда возвращаться. Никогда.

– Нет никакой срочности. Делай как тебе удобнее, – ответил брат.

Замотавшись с работой, я забыла про все – и про поиски отца, и про разбор вещей в квартире. Поливая цветы в классе, вдруг вспомнила о цветах в маминой квартире – наверняка они уже давно засохли. Мне стало стыдно, как это бывало в детстве. Я обещала полить цветы и забыла. Мама меня не ругала, но смотрела так, будто я совершила нечто ужасное – чуть ли не ребенка голодом заморила. Как только закончились экзамены, я взяла билет на самолет.

Каждый раз, возвращаясь домой, я забывала, насколько холодно там бывает зимой и насколько жарко летом. В Москве еще шли проливные дожди, я ходила в куртке-ветровке, а здесь сразу же рухнула в жару. Не знаю, какой климат переносить сложнее – вечную морось и слякоть столицы или такие резкие качели в температурах, когда средней почти никогда не бывает. Я открыла входную дверь своим ключом – он так и висел на длинном шнурке со времен моей младшей школы. Я не решалась его оборвать и повесить ключи на брелок. Странно, да? Наверняка, сказал бы психолог, очередная детская психологическая травма, вроде как шнурок – это пуповина, привязывающая меня к матери и дому. Но, откровенно говоря, я об этом просто не задумывалась.

В квартире стоял затхлый запах. Я открыла все окна, но было по-прежнему душно. Я села в кресло, собираясь с силами, не зная, с чего начинать. Да, наверное, проще начать со шкафа. Я сложила в старый чемодан мамины вещи, аккуратно развешанные на вешалках. Каждая блузка – на отдельной. Мама всегда этого требовала от меня – чтобы на одной вешалке висела одна вещь. Я могла три футболки на одну повесить. Мама твердила, что я «не слежу за своим гардеробом как должно». Да, такая выспренняя лексика в условиях пятиэтажки, комнаты размером с пенал и узкого шкафа, который больше годился для хранения лыж, конечно же, была самой уместной. Мамины блузки, в которых она ходила в школу, ее парадное платье на выпускные и линейки. Удивительно, но они оставались в идеальном состоянии, даже моль не завелась. Наверное, побоялась связываться с учительницей. Внизу шкафа лежали сумочки – на каждый день и вечерний клатч. Я проверила их внутри – ничего. Со шкафом оказалось просто. Я сварила себе кофе и пошла в комнату брата. И застыла на пороге. Там все было так, как я помнила в детстве. Так, как он оставил в свой последний приезд. Брошенная на спинку кровати рубашка, носки на полу. В шкафу, куда более вместительном, чем мой и мамин, – сваленные в кучу футболки, толстовки, джинсы. Все вперемешку. Брат не отличался аккуратностью, но твердил, что у него есть определенная логика. Если валяется кучка, то она именно в этом месте и должна валяться. Получается, мама после его отъезда даже не разобрала вещи, не разложила, а оставила все как было? Такое возможно? Она хотела оставить после сына так, как было при нем? Но он же не умер, чтобы хранить его память! Просто уехал, жил своей жизнью. Ладно бы мама хранила его распашонки или пеленки, но зачем ей старая футболка, в которой мой брат ходил дома? Или его футбольная форма – она, кстати, до сих пор воняла потом. О моих вещах она так не беспокоилась. Я помню, как мама позвонила и спросила, что ей делать с моими старыми джинсами, спортивным костюмом. Я посоветовала отдать нуждающимся или выбросить. Мама так и сделала. От меня в квартире ничего не осталось. А комната брата оказалась неприкасаемой. Я тут же позвонила Игорю.

– Ты можешь себе это представить? – Я рассказала, что все его вещи хранятся там, где он их бросил.

– Нет, если честно, не понимаю. Она ведь очень злилась, когда я уехал, – ответил брат. – Практически прокляла меня.

– Что мне делать с твоими вещами? – спросила я.

– Отдай или выброси, – ответил брат. – Прости, что не могу приехать. У меня сейчас завал на работе. Но ты звони.

– Почему я этого не заметила, когда мы на похороны приезжали? – удивилась я.

– Мы не заходили в мою комнату, – ответил брат.

– Кстати, я мечтала в нее перебраться, когда ты уехал, – вспомнила вдруг я. – Мама не разрешила. Сказала, что она всегда останется твоей комнатой. Разве это нормально? Комната-музей?

– Нашу семью сложно назвать нормальной, – заметил брат.

Порывшись на балконе, где мама хранила пакеты разного размера, я нашла один, самый вместительный. Сложила вещи брата. Потом присела на его кровать и вспомнила, как прибегала к нему, когда была маленькой, ложилась и наслаждалась тем, что лежу в кровати старшего брата. Я легла и невольно протянула руку за край кровати. Вытащила шоколадную конфету. Интересно, сколько ей уже лет? В подростковом возрасте, несмотря на усиленную физическую нагрузку, брат страдал от лишнего веса. Мама же хотела видеть стройного и поджарого сына, а не рохлю на коротких ножках. Это не я сказала, это она так говорила Игорю. Когда уже все его одногодки вытянулись, обросли усами, пусть и жидкими, бороденками, Игорь все еще выглядел как ребенок с нежной безволосой кожей. Брат резко вырос в лето после выпуска из училища перед поступлением в институт. И я не знаю, как он это выдержал. Он тогда приехал домой. Я видела, как он стоит перед зеркалом в костюме, купленном на выпускной в школе. Штаны едва прикрывали щиколотку, а рукава пиджака были неприлично короткими. Игорь тогда часто терял сознание, еле мог встать с кровати, но маму это не особо волновало. Он должен был поступить, все остальное – не важно. За то лето – со всеми экзаменами, поступлением – Игорь исхудал до состояния скелета. Он плохо ел и почти не спал. Когда брат поступил и приехал сообщить об этом, мама, кажется, впервые посмотрела на него с гордостью. Нет, не потому, что ее сын поступил в знаменитый вуз, а потому, что впервые выглядел так, как ей хотелось, – худой, с выступающими на лице скулами, изможденный. Мама тогда сказала, что Игорь выглядит «одухотворенным». Я посоветовала брату срочно обратиться к врачам – на него страшно смотреть. Он мне признался, что уже не может есть – его рвет, даже если выпьет воды. Настолько измотан, что не может уснуть. Игорь дошел до врача, начал пить таблетки, восстановил и сон, и аппетит. И он снова начал набирать вес. Мне он нравился не худым, а здоровым. Его конституция никак не предполагала впалых щек и длинных худых ног.

Впрочем, когда Игорь уехал, все мамино внимание досталось мне. Я тоже недотягивала до стандартов красоты и идеала. Мама считала меня не особо привлекательной. Нет, она никогда не говорила, что мы пошли в отца, поэтому такие. Никогда не замечала, что это отцовские гены, а не ее, но это вроде как подразумевалось. Я не могла ответить, что мама тоже не роковая красотка, так с чего мне быть такой? Но чувствовала, что она ожидала от меня большего. Как раньше от брата. И теперь уже я не соответствовала ее представлениям о прекрасной дочери – умнице и красавице.

Шоколадные конфеты. Брат прятал их между кроватью и стеной. Он сидел на диете, мама без конца твердила, что конфеты вызывают прыщи. Но когда я прибегала к Игорю в комнату и заваливалась на кровать, он доставал из этой расщелины конфету или шоколадку. Мы их ели и были счастливы. Фантики Игорь тоже запихивал в эту щель, придвигая кровать к стене, чтобы они не упали на пол и мама их не заметила.

Я встала и отодвинула кровать. На пол посыпались многочисленные фантики. Неужели моя мама, аккуратистка, так ни разу не убрала в этой комнате?

Я подошла к рабочему столу и открыла нижний ящик. Чего там только не было – чипсы, энергетики, еще конфеты.

– Неудивительно, что ты не худел с такими-то запасами! – Я снова позвонила брату.

– Я не ел. Мне просто было важно, что они есть, – признался он. – Знаешь, как бывший курильщик все равно держит в тайном ящике пачку сигарет. Так и я.

– Но почему нельзя было просто иногда есть конфеты, чипсы, еще что-то? – не понимала я. – Почему ты не мог объяснить это маме?

– Из-за тебя, – ответил брат. – Ты однажды принесла домой шоколадную пасту. То ли тебе подружка купила, то ли ты сама, не помню уже. Ты съела пару ложек. Но мама заставила доесть банку до конца. Тебе стало плохо. Пришлось вызывать скорую. Мама сказала врачам, что ты тайно съела банку этой пасты. Не призналась, что это она заставила.

– Да, теперь я ее даже видеть не могу, – сказала я.

– Ты была маленькой, тебе всего лишь хотелось попробовать. Я боялся, что мама заставит меня пить энергетики, пока у меня сердечный приступ не случится. Или есть чипсы, пока не доведет до отравления.

– Не могу поверить, что она делала это сознательно, – заметила я, – наверняка думала, что действует из лучших побуждений. Ну не могла же она собственными руками довести родную дочь до заворота кишок или что там у меня было?

– Не знаю, правда. Ты маленькая, я подросток. Я про себя ничего не мог понять, тем более про тебя, – признался брат. – Прости, что не мог тебя защитить.

– Да, защищать от мамы – заслуженной учительницы – то еще занятие, – хмыкнула я.

Почти все цветы, конечно же, засохли. Я выбросила их, перемыла цветочные горшки. Сняла занавески, перестирала. Занялась маминым рукоделием – она любила вязать. Жалко было выбрасывать пряжу, крючки, спицы. Я вязать так и не научилась. Мама же все это любила – нитки, пряжу, крючки разных размеров. Она хранила ленты, пуговицы, кружева. Я нашла пенопластовые формы – мама из таких делала с детьми снеговиков. Нитки мулине годились для открыток на Восьмое марта – мама вырезала овалы из цветной бумаги, дети приклеивали их на бумагу, потом нитки и украшали бантиком из ленточки. Получался букет из воздушных шариков. В отдельной корзине лежали ткани, и весьма неплохие. Кажется, из зеленой шелковой мама хотела сшить себе ночнушку, даже кружева для оборки в тон купила. Но, видимо, руки так и не дошли. Ткань с птицами была куплена для меня – я хотела такую рубашку. Уже и забыла об этом. Ткань, так и лежавшая в корзине, напомнила. Обрезки, сложенные в отдельный пакет, – тоже явно для школьных поделок. Странно, но мама меня не учила ни вышивать, ни шить. Вязать – да, пыталась, но заявила, что мои пальцы, похожие на сосиски, ничего путного связать никогда не смогут. Я вспомнила, что тогда горько плакала.

И мне категорически запрещалось подходить, даже приближаться к швейной машинке. Я однажды попробовала что-то сшить. Но, видимо, взяла слишком толстую ткань. Игла сломалась. Мама меня не ругала. Просто перестала со мной разговаривать. Я стала для нее пустым местом. Уже не помню, как надолго. Кажется, швейные иглы тогда были большим дефицитом, поэтому мама расстроилась. Хотя, возможно, я себе это придумала.

Надо бы спросить консьержку, кому может пригодиться мамино рукоделие. Да, странно работает человеческий мозг. Я рассуждала так, как если бы жила в Москве, а не здесь. Никакой консьержки, конечно же, не было и не могло быть в нашем доме. Оставалась соседка тетя Эля. Наверное, лучше отдать ей, может, она пристроит или себе оставит. Странно, ведь и с соседкой мама особо не дружила. Да, доверяла, оставляя ключи. Но и у нас хранились ключи от квартиры тети Эли. Так делали все соседи на всякий случай.

Дом был старый, еще с газовым отоплением, все что угодно может случиться. Я вдруг поняла, что отвыкла от запаха газа. Здесь он чувствовался всегда. Мама боялась оставить включенным не утюг, а газ. Проверяла по нескольку раз. Я зашла на кухню, нашла старую банку, в которой хранился молотый кофе. Там еще немного оставалось. Достала турку и попыталась включить газ старой зажигалкой, когда-то считавшейся модной и самой современной. Надо было пощелкать несколько раз. Пламя загоралось от искры. Зажигалка давно не работала. К счастью, в ящике на всякий случай хранились спички. Мы с братом предлагали маме поставить новую плиту, газовую, но не требующую ни зажигалок, ни спичек. Мама категорически отказывалась. Говорила, что ей будет неудобно и долго привыкать к новой. Точно так же она отказалась осваивать разговоры по видеосвязи, хотя мы с братом пытались. Она не хотела.

– Зачем вам меня обязательно видеть? Просто так нельзя поговорить? – удивлялась она.

– Разве ты не хочешь нас увидеть, хотя бы на экране? – спросила как-то я.

– Нет, для меня это неудобно. Нужно накраситься, привести себя в порядок. Не хочу, – отрезала мама.

На холодильник мама прикрепила магнитами самые ценные фотографии. И ни на одной из них не было нас с братом. Какие-то дети, видимо ученики. Рисунки, тоже не наши с братом. Что ж, я не могла ее судить. У меня детей не было. Поэтому я не знала, можно ли любить учеников больше, чем родных детей. Наверное, и такое бывает. Да, своих учеников я очень любила, но они не становились мне родными. Я радовалась, когда они делали успехи и писали мне уже после выпуска – о поступлении в институт, прочих достижениях. Мне было бесконечно приятно. Я ими гордилась, но не стала бы вешать их фотографии на свой холодильник.

Хотя, с другой стороны, акушеры-гинекологи вешают в кабинетах фотографии младенцев, которым помогли появиться на свет. Я видела такие в кабинете врача, к которому обратилась, – я все же некоторое время состояла в отношениях. Неофициальных. Мы так и не дошли до загса, хотя прожили вместе почти пять лет. Степан очень хотел детей и говорил, что мы сразу же поженимся, как только я забеременею. Такое вот странное условие, которое отчего-то не казалось мне странным. Сейчас бы я, конечно, даже не начала отношения с такими вводными. Но тогда я была влюблена в Степана и считала, что его желание иметь детей – прекрасно. Почему бы ему сначала не жениться на мне, а потом подумать о детях? Жаль, что так и не задала этого вопроса.

Забеременеть естественным путем у меня не получалось. Врач сказала, что в моем случае поможет только ЭКО. Я рассказала это Степану, после чего он предложил расстаться. Сказал, что ему нужны «нормальные» дети, а не «из пробирки». Я тогда посмотрела на него и удивилась – как можно было прожить с этим человеком пять лет и хотеть выйти за него замуж? Когда я читала в литературе, что у героя «вдруг раскрылись глаза» или «пелена спала с глаз», не очень понимала эти образные выражения. А вот теперь ощутила все сполна. Это состояние не придумано писателями, оно существует в реальности, когда ты вдруг смотришь на человека и не узнаешь его. Точнее, видишь в совершенно другом свете, в другом преломлении. Жаль, что я гуманитарий, а не физик, наверное, могла бы больше объяснить про преломление.

Про Степана знал Игорь, маму я так с ним и не познакомила. Игорь сказал – «скатертью дорога». Мне оставалось только согласиться. У меня был еще некоторый опыт отношений, но каждый раз я спрашивала себя – хотела бы жить с этим человеком? Просыпаться, засыпать в одной кровати? И каждый раз отвечала – нет. Возможно, потому, что у меня не было образа отца и я не знала, как строить отношения, как выбирать спутника жизни. Хотя, думаю, это полная ерунда. Отец тут совсем ни при чем. Просто мне не встретился мужчина, которому можно было бы полностью довериться, который примет меня без всяких условий и оговорок. Моей маме, получается, тоже не повезло. Значит, отец не был тем самым единственным, раз они расстались. А дети, мы с Игорем, оказались побочным эффектом, не более того.

Наконец я добралась до маминого секретера, к которому нам с братом категорически запрещалось даже приближаться. Гадала – выбросить его сразу со всем содержимым или все же разобрать? Имею ли право просматривать мамины документы? Позвонила брату.

– Господи, конечно, открывай его уже! У нас нет документов на квартиру. Ничего нет. Вдруг там какие-то долги по кредитам или задолженности по квартплате? – ответил брат.

– У мамы долги? – хмыкнула я. Это звучало как оксюморон. Мама все дела держала в идеальнейшем порядке.

В секретере был порядок, кто бы сомневался. Все разложено по папкам. Мама сохранила тетради, в которых записывала результаты техники чтения учеников. Дети должны были прочесть определенное количество слов за определенное время. Мама заносила результаты в тетрадь, которую разлиновывала от руки. Там же, на отдельной полке, лежали сочинения детей, которые маме показались интересными. Наверное, стоило найти учеников или родителей и передать их, но у меня не было никакого желания общаться, слушать, как приносят соболезнования. Да и вряд ли спустя столько времени эти детские опусы кого-то бы заинтересовали. Я взяла пакет, куда решила складывать все ненужное. Туда же отправилась тетрадь со списками учеников, так и не сдавших стихотворение наизусть. Оказывается, мама и такую отчетность вела. Я полистала – Тихон Яковлев не сдал ни одного стихотворения. Везде стояли точки. А Даша Крупинина была, судя по всему, отличницей – сплошные пятерки. Интересно, где сейчас Тихон Яковлев и Даша Крупинина? Как сложились их жизни? Сейчас им лет по тридцать приблизительно. Вряд ли они остались в городе.

Я продолжала разбирать мамины блокноты, тетради. Казалось, она хранила буквально все. Наконец под очередной стопкой я нашла документы на квартиру. И там же, в этой же папке, – адрес. Новосибирск. Если честно, мне стало нехорошо. Пришлось дойти до сумки и вытащить таблетницу. Рассосала таблетку. Когда я жаловалась на скачущее давление, головокружения, мама всегда отвечала, что это полная ерунда. Мол, ей тогда только в гроб ложиться. Какие проблемы могут быть у меня – молодой и здоровой? Я так и не рассказала ей, что бесплодна – официальный диагноз. Я не вела беспорядочной жизни, не делала абортов, но так случилось. И это оказалось проблемой. Степан от меня ушел. Другой человек для постоянных отношений так и не встретился. Головокружениями страдала часто. Только Игорь об этом знал. У нас даже было кодовое выражение: «Ну что, топливо у вертолетов закончилось?» Я говорила, что перед глазами – опять вертолет. Иногда мне приходилось закладывать лишние сорок минут перед выходом из дома на работу, чтобы принять таблетки и прийти в себя. Прошла обследование, которое, к счастью, ничего не выявило. Никаких опухолей в мозге. Но давление все еще скакало, и я не всегда могла сразу встать с кровати. Как правило, это происходило на фоне разъездов. Я не любила путешествовать, никогда не была легкой на подъем. Приезжала в аэропорт за три часа, всегда нервничала. Все время что-то теряла – то перчатки, то шарф, то зонт. Без конца проверяла сумку – кошелек, документы, билеты. Всегда все делала заранее, но даже это не спасало – могла перепутать билеты отправления и назначения. Купить не из Питера до Москвы, а из Москвы до Питера. Или забронировать рейс, перепутав месяц вылета. Игорь надо мной смеялся – говорил, что я в трех соснах заблужусь. Я соглашалась. Так было и в моем детстве. Все время забывала в раздевалке сменку, тетради в классе. Могла выйти на улицу без пальто, потому что просто не смогла его найти.

– Ты патологически несобранная, – сердилась мама.

Да, так и было, пока я сама не начала преподавать, профессионально оказавшись патологически собранной. Никогда ничего не забывала – уроки, тесты, коллоквиумы. Когда речь шла о деле, становилась пунктуальной и ответственной, а в частной жизни могла забыть паспорт на паспортном контроле аэропорта, кошелек на заправке, рюкзак в автобусе. Все время что-то теряла, причем важное – документы, деньги, конспекты, флешки, наушники.

Игорь считал, что я просто освобождаюсь от ненужных вещей. Мама с детства называла меня «растеряхой». Не знаю, кто из них прав.

– Нам придется найти нашего отца, – я позвонила Игорю, когда смогла отдышаться и подействовала таблетка.

Он молчал.

– В мамином секретере лежали документы на квартиру и адрес в Новосибирске. Квартира принадлежит отцу, не маме, – объяснила я.

– Ясно, – ответил брат.

– А вот мне ничего не ясно, – призналась я. – Что теперь делать?

– Найти нашего отца, – ответил брат.

– А если он давно умер или еще что-то? У него была другая семья. Значит, они наследники, а не мы. Ты хочешь пойти в суд? Мама хранила все чеки, если что. От квартплаты до покупки дивана. Значит, она предполагала, что наш отец может подать в суд и придется доказывать, что именно она платила по счетам. Если они развелись без проблем, зачем ей было хранить все чеки? Тут целая стопка! Но если у отца есть дети в другом законном браке, то все придется делить не надвое, а я не знаю на сколько. Что мне делать? Я не хочу в это ввязываться. Будто мы стервятники, накинувшиеся на три квадратных метра, – сказала я.

– Не хочешь, не ввязывайся, – ответил Игорь.

– Но это же наша квартира! Мы в ней выросли! – я не знала, как донести свою мысль. – Почему отец не переписал квартиру на маму или на нас, когда разводился? Почему мама этого не потребовала? Почему они ее не разделили, в конце концов? Получается, я живу в чужой квартире.

– Да, это странно. Может, проверишь тот адрес, раз ты уже там? – предложил Игорь.

– Хорошо, съезжу.

Я до последнего откладывала поездку. Тетя Эля согласилась забрать рукоделие мамы. Ткани обещала передать в хорошие руки. Оставшиеся в живых цветы перенесли в подъезд и поставили горшки на почтовые ящики. Гирлянду я тоже отдала тете Эле. Она ее провела в подъезде и всем объясняла, что это очень нужно для цветов. Я разобрала мамину библиотеку. Часть книг вынесла в подъезд и выложила на стол, куда обычно складывали рекламу и бесплатные газеты, – для желающих их забрать.

Наверное, стоило тогда поехать в Новосибирск и найти отца, но я не смогла. Не нашла в себе сил. Разобрала документы, вещи, все отмыла. Квартира была готова под съем, но не для продажи. Да и сдавать я ее не могла: невозможно было даже представить, что в наш дом заедут посторонние люди, станут переставлять мебель, повесят в шкафах свои вещи.

– Игорь, прости. Если хочешь, ищи отца сам. И сдавать квартиру я не могу, – призналась я брату.

– Хорошо, понимаю тебя, – ответил он.

Прошло, кажется, полгода. Мне позвонил Игорь.

– Привет. Я в Новосибирске. Дашь тот адрес, который ты нашла? – сказал он.

– Как в Новосибирске? Почему мне не сказал? – удивилась я.

– Я по делам. На конференцию приехал. Но есть свободное время. Проверю адрес, – ответил Игорь.

– Позвони мне сразу же, как только что-то узнаешь, – попросила я и продиктовала адрес.

Весь день я думала только об этом и без конца смотрела в телефон – но брат не звонил, не писал. Наконец ответил.

– Что случилось? Ты доехал до квартиры? И что там? С отцом виделся? Разговаривал? – У меня накопился миллион вопросов.

– Отец умер. Давно, – ответил Игорь. Голос звучал странно.

– Ладно, понятно. – Я не знала, что сказать. – И что теперь делать с квартирой?

– По закону она принадлежит его вдове и нам, – сказал Игорь.

– Хорошо. Значит, детей у него больше не было? – уточнила я.

– Нет, не было, – подтвердил брат.

– Почему у тебя такой странный голос?

– Понимаешь, отец умер через два года после развода с мамой, – выдохнул Игорь.

– Не понимаю, как такое может быть? То есть мама нас обманывала все это время? Она же говорила, что отец нас бросил, живет в Новосибирске, у него новая семья и все прекрасно. – Я пыталась собраться с мыслями, но выходило не очень.

– Да, он уехал в Новосибирск и женился. А через два года умер, – подтвердил брат.

– Отчего? Он же был еще молодым. Несчастный случай? Авария? – не понимала я.

– Рак. Онкология.

– О господи ты боже мой! – ахнула я. – Но почему мама нам ничего не сказала?

– Мы были детьми. Наверное, поэтому, – предположил брат.

– А потом? Когда мы выросли? Почему тогда не сказала? Я ведь думала, что отец жив.

– Да, я тоже так думал.

– Подожди, я опять ничего не понимаю. Если отец давно умер, а квартира записана на него, почему его вдова не стала претендовать на имущество? – Кажется, у меня опять подскочило давление, как было всегда, когда я нервничала. Меня бросило в жар, закружилась голова. Таблетница лежала в сумке, а сумка в коридоре. И тогда я пожалела, что живу одна – некому даже таблетку принести.

– Потому что оказалась порядочной женщиной. И такое случается. Она не могла оставить двоих детей без крыши над головой, – ответил Игорь.

– А потом?

– Она сказала, что ей не нужна эта квартира. И что подпишет любые бумаги, – тихо ответил Игорь. Брат говорил так, будто ему было больно.

– И что нам делать? Надо обратиться к адвокату, наверное?

– Наверное, – ответил Игорь. – Я завтра рано утром вылетаю. Не успею ничего сделать.

Я знала, что Игорь не хочет брать это на себя. И прекрасно его понимала. Мы могли выглядеть стервятниками.

– Давай отложим до лета. Я на каникулах собиралась туда ехать, надо памятник на могилу поставить, – предложила я.

– Да, хорошо, – согласился Игорь.

Потом я погрузилась в работу и, откровенно говоря, не вспоминала о разговоре с братом. Или не хотела вспоминать. Лишь когда летела в самолете в Новосибирск, снова задумалась о том, что история звучит странно. Если новая жена отца была порядочным человеком, почему он никогда не виделся с нами, с детьми? Тут я себя оборвала. Наверное, потому что был болен. А не звонил и не присылал подарки, потому что умер. Получалось так. Но у меня в голове все равно не все складывалось. Если он болел, допустим, лежал в больнице, почему мама не разрешила нам с ним повидаться? Хотя бы на прощание? Ладно я – была маленькой. Но брат уже был достаточно взрослым, чтобы осознать болезнь отца. И почему нельзя было рассказать нам, что отец давно умер? Вот этого я не понимала.

Адрес той женщины, второй жены отца, я сохранила. И прямо из аэропорта поехала к ней. Хотела ее увидеть. Марина – так она представилась моему брату. Я еще тогда подумала, что наверняка она сильно моложе отца. Но, с другой стороны, это учителя и врачи с раннего возраста представляются по имени-отчеству, а другим не обязательно.

Конечно, стоило сначала позвонить и предупредить – Игорь дал мне телефон, но я не знала, что сказать, как представиться и объяснить, зачем мне нужна встреча. Проговаривала про себя варианты, но все звучало банально и пошло. Я и сама не знала, зачем мне понадобилось увидеть эту женщину. Сравнить с мамой? Задать вопросы, на которые не было ответов? В любом случае теперь это была история лишь одной стороны. Версию мамы я услышать уже не могла.

Дверь открыла милая женщина лет шестидесяти. Если честно, мне стало стыдно за свой внешний вид. Женщина была в домашней одежде, но выглядела куда лучше меня. Легкий макияж, укладка. И я в растянутом свитере, старых джинсах – удобных как раз для поездки. Хотелось спрятать руки – я забыла, когда в последний раз делала маникюр. В обычной жизни я не красилась, тем более в дороге. Макияж мне делали полгода назад для фотосессии, которую организовала для учителей школа. Для официального сайта. Там меня накрасили и выдали платок, чтобы я повязала на шею – освежить образ, так сказать. Сейчас, стоя на пороге чужой квартиры перед этой женщиной, я почувствовала себя неловкой девочкой-подростком, которую мама все время корила за неряшливость в одежде, сутулость и нескладность. Да, до красотки я никогда недотягивала. Даже миленькой меня сложно было назвать. Зато была умной. С этим никто бы не поспорил. Сейчас я зажалась, как в детстве, и не знала, что сказать.

– Вы – Ева, да? – женщина приветливо улыбнулась.

– Как вы узнали? – опешила я.

– Вы с братом очень похожи. Но вы больше похожи на Володю. Простите, вашего отца. Проходите, пожалуйста.

Я вошла. Женщина как-то легко и естественно избавила меня от чемодана и провела в гостиную. Так же спокойно и доброжелательно сварила кофе, не спрашивая, что именно я предпочитаю – кофе или чай. И так, будто само собой, поставила передо мной тарелки с едой. Домашнее жаркое, салат. Она налила себе кофе и села напротив. Я не знала, как себя вести. И, видимо, от стресса начала есть и жаркое, и салат, запивая все кофе. Женщина по-прежнему улыбалась. Она была мягкой, легкой, и у нее все выходило будто без особых усилий, без какого-то внутреннего противоречия или преодоления. Я позавидовала такому качеству. Мне эта легкость не была свойственна.

– Я рада вас видеть, думала, вы приедете раньше, – сказала женщина, забирая у меня пустую тарелку. Я бы не отказалась от добавки. Жаркое было очень вкусным.

– Спасибо большое. Стараюсь не есть перед долгими перелетами и вообще в дороге, – призналась я.

– Это разумно, – улыбнулась женщина.

– Простите, вы ведь Марина, да? – Я все же решила уточнить.

– Да, и пожалуйста, без отчества, – ответила она. – Но, если вам привычнее, могу обращаться к вам Ева Владимировна.

– Нет, спасибо, я же не в школе, – улыбнулась невольно я.

– Вы и правда очень похожи на своего отца. У вас его разрез глаз, миндалевидный. Мне всегда это казалось прекрасным, просто удивительным.

В тот момент я могла поклясться, что Марина смотрит на меня с любовью.

– Моя мама говорила, что я, конечно, не виновата в том, что не вышла внешностью, – горько заметила я.

Марина промолчала.

– Если вы приехали по поводу квартиры, я уже сказала Игорю, что на нее не претендую. Она ваша. У меня есть знакомый нотариус, вы можете с ним посоветоваться по поводу оформления. Я совсем не знаю, что нужно делать. Никогда не интересовалась, – сказала, наконец, она.

– Нет, я не по поводу квартиры, – призналась я.

– Вы хотели на меня посмотреть, да? Я вас прекрасно понимаю, – заметила Марина. – Вам, наверное, было очень тяжело. Вы были совсем маленькой.

– Нет, мне не было тяжело, – вдруг призналась я, – вообще ничего не помню, если честно. Игорь был старше, возможно, у него остались в памяти какие-то детали. У меня нет.

– Я могу дать вам его фотографии или что-то из вещей, если хотите, – предложила Марина. – Я все сохранила.

– В отличие от моей мамы, которая все уничтожила, – заметила невольно я.

– Игорь сказал, что она умерла. Примите мои соболезнования, – сказала Марина.

– Скажите, отец долго болел или все случилось внезапно? – наконец я смогла выдавить из себя вопрос, который меня волновал.

Марина посмотрела на меня с недоумением.

– Игорь вам ничего не рассказал? – уточнила она.

– Нет, а что он должен был рассказать? – не поняла я.

– Вы можете мне не верить, ваше право. Тем более что теперь не спросите у вашей мамы, как все было, – Марина будто читала мои мысли, – но мне незачем врать и обманывать. Я очень любила Володю. Да, это продлилось совсем недолго, но даже за это время я благодарна судьбе. Он был замечательным человеком. Умер не в больнице, а здесь. На моих руках. Не мучился, не страдал. Попросил забрать его, чтобы умереть именно дома. Если хотите, мы сходим на его могилу. Я покажу, где похоронен ваш отец.

– Спасибо. Да. Я бы хотела, – промямлила я, все еще не понимая, что собирается сообщить Марина.

– Вашему брату я все рассказала. Наверное, он хотел уберечь вас от лишнего потрясения, поэтому промолчал. Не судите его строго. Он беспокоится о вас. Хотела бы я иметь такого старшего брата, – сказала Марина.

– Какого потрясения? – не поняла я.

Марина молчала.

– Пожалуйста, я уже не ребенок. Не надо беречь мои чувства, у меня их, если честно, нет. Вы ведь выросли с отцом, в полной семье? – спросила я.

Марина кивнула.

– А я не знаю, каково это. Так что вряд ли меня что-то ранит. Я не была привязана к отцу, не скучала по нему, я его вообще не знала и не помню. Мне просто интересно, почему мама нам с братом о нем не рассказывала? Почему мы не виделись, не встречались? Вряд ли вы были против. Значит, там что-то другое, – выпалила на одном дыхании я.

– Да, вы правы. Простите. Я действительно выросла с любящим меня отцом. И его смерть стала для меня ударом. Я всегда искала человека, похожего на него. Володя оказался именно таким. Так что да, я не могу в полной мере понять ваши чувства.

– Я преподаю литературу в старших классах. И иногда прошу своих учеников рассказать «краткое содержание предыдущих серий». Таким образом понимаю, читали они текст или нет. Можно вы мне тоже расскажете краткое содержание того, что прошло мимо меня? – попросила я.

– Да, конечно, – улыбнулась Марина. – Если кратко, ваша мама знала, что Володя болен. Ему поставили диагноз, когда он еще жил с вами. Врачи давали ему полгода жизни в лучшем случае. И не самых легких полгода. Володе требовался постоянный уход, круглосуточный. Тогда ваша мама с ним развелась. Она не хотела посвящать свою жизнь тяжелобольному человеку. У нее были школа, карьера, ученики, вы, в конце концов. Больной муж в эту жизнь никак не вписывался. Володя принял ее решение и согласился на развод. Уехал в Новосибирск. Снял квартиру тут, в нашем доме. Мы оказались соседями. Я видела, что он плохо себя чувствует. Первое время просто помогала, по-соседски. Он попал в больницу и оставил там мой номер телефона на экстренный случай. Мне звонили врачи, медсестры. Все решили, что я его жена. Я не спорила. Навещала в больнице, забрала домой. Но, как я уже сказала, требовался уход. Поэтому он переехал ко мне. Так было проще, чем мне бегать к нему. Потом наступила ремиссия, и мы оба верили, что победили болезнь. Тогда и расписались. Володя настоял. Говорил, что не хочет, чтобы меня после его смерти называли любовницей. Для него это было принципиально. Несколько месяцев мы жили счастливо, а потом болезнь вернулась. Опухоль оказалась неоперабельной. Поверьте, Володю смотрели все врачи. Я настояла на консультации с Москвой, но и там диагноз подтвердили и заявили, что новая ремиссия невозможна. Я правда сделала все, что могла, все, что было в моих силах.

Теперь уже молчала я.

– Почему он при разводе не переписал квартиру на мою маму и на нас? – спросила я.

– При разводе ваша мама потребовала от него снять все сбережения и отдать ей. Володя согласился. У него остались деньги на съем крошечной однушки, работать он уже не мог. Все эти два года я его содержала, платила за больницы, анализы, консультации. Покупала лекарства. Ничего от него не требовала, боже упаси. Но таким образом он, видимо, хотел меня отблагодарить. Оставить хоть что-то. Ваша мама звонила ему в больницу и требовала переоформить квартиру, но он был слишком слаб. Не мог явиться лично к нотариусу, а писать доверенность на мое имя отказался. А после его смерти я не хотела ввязываться в судебные процессы, мне это было не нужно. Да и вы были маленькими. Володю уже было не вернуть. Зачем мне квартира такой ценой? Знаете, мне кажется, его очень подкосила эта история. Он не думал, что ваша мама так поступит. Не ожидал от нее такого. Он хотел остаться в семье – очень вас любил, много мне о вас рассказывал. Иногда я думаю, что это предательство, возможно, ускорило его смерть, а может, и нет. Сейчас уже не важно. Наверное, ваша мама не хотела вам об этом рассказывать, потому что это не очень красивая история. С другой стороны, она, вероятно, думала о вас, о вашем будущем, поэтому заставила Володю снять все сбережения.

– Вы уверены, что мама знала о болезни отца? – спросила я. Дышать мне становилось все труднее.

– Да, это точно. Она подала на развод сразу после того, как узнала о диагнозе и прогнозе врачей. Но ваш отец продержался дольше. Может, если бы вы, его дети, были рядом, у него появился бы смысл пожить еще немного. – Марина заплакала.

– Вы были не против его встреч с нами? – уточнила я.

– Конечно, нет. Наоборот! Я звонила и просила привезти вас. Для Володи бы это стало огромной поддержкой. Но мне так и не удалось убедить вашу маму, – ответила Марина.

– Она даже не сказала нам, что отец давно умер, – призналась я. – Я узнала об этом от брата. Игорь к вам приезжал, вы ему рассказали.

– Какой ужас, я не знала. – Марина не могла сдержать слез. – Это несправедливо. По отношению к вам. Вы столько лет жили в неведении.

– Да уж. Теперь, после смерти мамы, я узнаю, что она бросила своего мужа, отца своих детей, узнав, что он неизлечимо болен. Чтобы спокойно жить дальше, а не выносить утки и не жить в ожидании смерти. И к тому же обчистила мужа до копейки. Возможно, из благородных побуждений – обеспечить нас с братом, но выглядит все равно не очень. Мама, как выяснилось тоже после ее смерти, обожала своих учеников, а они любили ее, считали родным человеком, фактически второй матерью. Нас с братом мама не любила. Но в этой логике, если отец так и не переписал на нее квартиру, она должна была за нее биться и настаивать на том, чтобы отец отдал имущество. Этого я понять не могу.

– Она приезжала в больницу с документами. Володя соглашался переписать квартиру на вас, детей, в равных долях, но Елену, то есть вашу маму, это не устроило. Не знаю почему. Возможно, у нее были другие соображения. Может, она хотела отдать квартиру вашему брату или только вам. Мне сложно судить. Но Володя отказался переписывать квартиру на Елену. После этого ему стало хуже. Он просил, чтобы она больше не приезжала.

– Офигеть, – сказала я.

– Вы еще очень литературно выразились, – заметила Марина. – Сразу видно, учитель литературы. Простите, что все это вам приходится узнавать от меня и сейчас. Спустя столько времени.

– Не могу поверить, что мама могла так поступить, – призналась я.

– Знаете, когда я была в больнице с Володей, разного повидала. Самые близкие и родные отступают перед первыми сложностями. Это и правда тяжело – заботиться о человеке, зная, что он скоро уйдет. Его боль передается вам. Вы видите его страдания, как он угасает у вас на глазах. Не каждый с таким справится. А если есть карьера, дети, перспективы, вы точно не захотите сталкиваться с болезнью и смертью. Не станете проводить время в больнице, с этими запахами, эмоциями. Вы по другую сторону. У вас еще все впереди, а жизнь с больным человеком тянет вас в бездну. Одно время я боялась уйти вслед за Володей, настолько сильно чувствовала его боль и страдания. Каждый день видела, как он покидает меня, этот мир, как из него уходит жизнь. Володя перестал есть, не мог даже глоток воды сделать. Это было мучительно, уж поверьте. Я смотрела на него, изможденного, изъеденного болезнью, а потом закрывала глаза и представляла таким, каким впервые увидела – красивым мужчиной, с совершенно ошеломляющей улыбкой. Очень заботливым, бесконечно добрым. И поклялась, что запомню его именно таким, а не лежащим на больничной койке. Помню, как мы гуляли по городу, смеялись, покупая обручальные кольца, как хохотали в загсе. У вашего отца было прекрасное чувство юмора. Он всегда улыбался. Я от него этому научилась. От природы я совсем не улыбчивая, скорее строгая, сосредоточенная. Но он заставлял меня улыбаться, смеяться. И я приходила в больницу всегда с улыбкой. Ему это нравилось. А мне нравилось, что в минуты, когда боль отступала, он тоже мне улыбался и пытался шутить.

Марина снова заплакала.

– Вы можете показать мне фотографии? – попросила я. – Мама ничего не сохранила. Я не помню, как выглядел мой отец.

– Да, конечно, – ответила Марина и принесла альбом. – Там много ваших, детских. Володя их часто рассматривал.

Да, в этом альбоме было больше наших с братом фотографий, чем отца и Марины. Я никогда их не видела. Но точно могла сказать – отец нас очень любил. Мы были для него всем. Как и Марина. Отец строил смешные рожицы, а Марина хохотала. Я попыталась представить себе своего отца с мамой в такой же ситуации. Нет, моя мама была не способна на такой заливистый смех. У нее никогда так не сверкали глаза. Она никогда не была такой легкой, как Марина.

– Рада, что отец вас встретил, – сказала, наконец, я. – Вы продлили ему жизнь. Спасибо вам за это огромное.

– Жаль, что мы не встретились раньше, – ответила Марина. – Мой адрес и телефон вы знаете. Пишите и звоните. Если нужно, я рядом.

– Да, спасибо. Мне жаль, что вы остались совсем одна, – заметила я.

– Я не одна. У меня есть взрослый сын, двое внуков. Они часто приезжают, не дают мне заскучать, – ответила Марина.

– А мой отец был знаком с вашим сыном? – не сдержавшись, спросила я.

– Конечно, а как иначе? Они были друзьями. Сын мне помогал заботиться о Володе. Отвозил в больницу, на обследования, забирал, – ответила Марина. – И он был на похоронах, конечно же.

– Передайте ему от нас с братом благодарности, – сказала я.

Марина меня обняла.

Я приехала домой и долго сидела на кухне, не в силах даже поставить чайник. Если мой отец встретил такую милую женщину, значит, точно не был подлецом. Да, у мамы был не самый простой характер, но я все еще не могла поверить в то, что она бросила больного мужа, отобрала у него деньги, хотела забрать квартиру и запретила видеться с детьми. Даже для мамы это было уж слишком. Возможно, она не была доброй, но и назвать ее монстром я не могла. И почему мы с братом были убеждены, что именно отец бросил маму? Хотя это как раз объяснимо – в подобных случаях чаще всего виноват мужчина. Я пыталась вспомнить, что мама рассказывала про отца. Ничего. Все, что я знала, рассказал мне брат. Именно он сообщил, что папа нас бросил и теперь живет в Новосибирске и у него другая семья. А он с чего так решил? Это его мысли или мама ему так внушила?

– Почему ты мне ничего не рассказал? Про Марину? – Я позвонила Игорю.

– Ну а как бы я должен был тебе рассказать? Знаешь, сестренка, так получается, что это не папа был монстром, а наша мама. Только они оба умерли, так что теперь и не знаю, кто прав, – ответил он. – Прости, сам был в шоке. Ничего не знал, правда.

– Тебе мама сказала, что нас бросил отец, или ты сам так решил? – уточнила я.

– Не помню. Я ведь был подростком. Может, и сам. И это было логично. Отец уехал и не появлялся, мы остались с мамой. Если бы мама уехала, а мы бы остались с отцом, тогда можно было предположить обратное. Но разве она могла так сделать? Ты веришь Марине? Мама была способна на такое?

– Не знаю. Но я ей верю. Зачем ей врать? И не забывай, она могла отсудить у нас квартиру, но не стала. И сейчас подтвердила, что не претендует на имущество. Готова подписать все документы.

– Да, она и мне это говорила, – подтвердил брат.

– Хорошо, что папа умер не в одиночестве, а в любви, – заметила я.

– Конечно. Это хорошо, – согласился Игорь.

Я всегда чувствовала брата. Судя по интонации, его явно что-то беспокоило.

– Что тебя волнует? – спросила я.

– Не знаю, в голове не укладывается. Я много об этом думал, но так и не понял. Неужели мама могла так поступить? – признался Игорь.

– Вот и я об этом сейчас думаю. Может, мы ее плохо знали?

– Она была учителем, ее любили ученики. Всем была готова помочь. Никогда никому не отказывала. Ты же помнишь, как она все время с кем-то дополнительно занималась. Разве такое бывает?

– Мне сложно судить. Я вечно недотягивала до ее уровня. Да и ты тоже. Мы были ее глобальным разочарованием, – ответила я.

– Да, но она же нас не сдала в детский дом, не переставала о нас заботиться. А отца, получается, просто выбросила на улицу, обчистив чуть ли не до нитки.

– Теперь не у кого спросить, – заметила я.

– Ты справишься там сама? С памятником? Какой решила поставить? – спросил брат.

– Да, справлюсь. Хочу самый обычный, просто надгробие. А потом съезжу на могилу отца. Марина говорила, что покажет, где захоронение, – ответила я.

– Это хорошо. Правильно. Звони, если что-то будет нужно, – сказал брат.

Я установила памятник на могиле мамы. Обычную строгую плиту. Не знаю, понравилось бы ей или нет. Я сидела перед могилой и думала, что мы с братом действительно почти ничего не знали о своей матери. Как, впрочем, и об отце. Я знала, что мама пьет чай с сахаром, а кофе – без. Но не знала, какую музыку она любит, какие фильмы смотрит. Не знала, какие книги читает. На ее полке стояла только профессиональная литература – справочники, сборники, пособия. Ни одной художественной книги. Ни детектива, ни женского романа, ни фэнтези. Неужели она ничего не читала для души? Разве такое может быть? Я еще раз посмотрела полки книжного шкафа – классика детской литературы для начальной школы. Полное собрание сочинений Пушкина и еще несколько собраний, которые, судя по всему, никто никогда не доставал с полки. Я полезла протирать пыль, достала несколько томов – в некоторых страницы были склеены. То есть их никто даже не открывал. Какие духи мама любила? Я не могла ответить. Она пользовалась теми, которые получала в подарок от родителей учеников. Кажется, ей было все равно. Какую еду она любила? Ее любимое блюдо? Не было такого. Яичница, котлеты, макароны, щи. Если мама задерживалась на работе, мы ели сосиски или варили себе пельмени. Я не помню, чтобы она что-то пекла или готовила фирменное блюдо. Уборка? Да, за цветами всегда следила, но в остальном ей было все равно. Раз в неделю мы убирали квартиру. Игорь – свою комнату, я – всю остальную квартиру. Мама спокойно могла жить с грязной раковиной, пока я не начала ее регулярно мыть. Чашки, чайник, приборы, скатерть на кухне, да, всегда должны были быть безупречными. На кухне мама вела занятия. Иногда заходили родители учеников. Но она могла спокойно оставить незаправленной кровать, и я заправляла за ней. Тогда мама начала надо мной посмеиваться и говорила, что у меня нервное расстройство, раз я так пекусь о непременно заправленной кровати и раздвинутых занавесках. Да, наверное, это так. Но я должна каждое утро раскрыть занавески, начать новый день.

– Вечером все равно расправлять и задергивать, – бурчала мама.

– Это занимает одну минуту, – отвечала я.

Даже в комнату к брату я заходила, чтобы убрать кровать, раздвинуть занавески, открыть форточку для проветривания. Собирала грязные носки и футболки, загружала стиральную машину. Игорь, возвращаясь и не находя носков, смеялся: «Опять фея домашнего очага прилетела. Передавай ей огромное спасибо!»

Для меня были важны ритуалы – утренние, вечерние. Я не могла лечь спать, если хоть одна тарелка в раковине оставалась невымытой. Или на столе стояла чашка с недопитым чаем. Я ложилась, убедившись, что вся посуда вымыта, полы чистые. Мама не видела никакой проблемы в том, чтобы оставить грязную посуду на утро.

– Будет время, помою, – отмахивалась она.

Я вставала к раковине и все перемывала сама.

Вдруг вспомнила один случай и снова позвонила брату. Моей детской памяти не хватало на полную картину.

– Прости, слушай, а что случилось с Лорой? – спросила я.

– Какой Лорой? – не понял брат.

– Кошкой. Помнишь, тетю Зину, нашу соседку? Она заболела, и ее забрали в больницу. Там она и умерла. Но перед этим тетя Зина просила тетю Элю позаботиться о Лоре. Но у тети Эли оказалась аллергия на шерсть, и она попросила нашу маму приютить Лору, пока тетя Зина лежала в больнице. Мы с тобой еще забирали из квартиры тети Зины лоток, корм и игрушки. Я помню, что Лора часами сидела перед входной дверью и не хотела играть. Не давала себя даже погладить. Что с ней потом случилось? Я не помню!

– Да, ты была маленькая и очень радовалась кошке. Ты с ней и возилась. Кормила ее, пыталась поиграть. Лора скучала по хозяйке, хотела домой. Потом вроде бы свыклась. Только к тебе подходила, ложилась на колени. Меня и маму не подпускала – шипела, царапалась. А тебя, кажется, защищала. Спала только с тобой.

– А потом она исчезла. И ее лоток, и игрушки. Мама сказала, что Лора убежала, – вспомнила я.

– Нет. Она не убежала. Когда мама узнала, что тетя Зина умерла, отдала Лору в приют для кошек. Так она мне сказала. Не знаю, куда именно она ее отвезла. Но все время твердила, что устала от кошачьего запаха в туалете и шерсти на мебели, – рассказал Игорь. – Ты тогда горько плакала.

– То есть мама так просто избавилась от кошки, о которой обещала позаботиться? Мои чувства ее совсем не волновали? И судьба животного, которого вдруг оставили без дома. – Мне стало тяжело дышать. Я опять задыхалась. В детстве даже думали, что у меня астма. Теперь это называется паническими атаками.

– Мама говорила, что это не наша кошка и нашей никогда не станет. А ты переживешь. Да, ты пережила. Больше ее не вспоминала, – ответил брат.

– Да, только теперь, спустя столько лет, вспомнила. Если мама избавилась от кошки, которую любила ее маленькая дочь, может, она так же легко могла избавиться и от нашего отца?

Я больше не могла говорить. Повесила трубку, приняла таблетку. Это было уже слишком. Воспоминания детства в зрелом возрасте не несут ничего, кроме разочарования, боли и ощущения беспомощности и невозможности что-то исправить, что-то сделать, чтобы такого не произошло.

Я не знала, как с этим жить. Не осталось никаких чувств – ни гнева, ни ненависти, ни желания простить. Я позвонила Марине и попросила отвезти меня на могилу отца. Она тут же согласилась.

Фотография, которую Марина выбрала для надгробия, видимо, была сделана во время их совместной жизни. Папа улыбался. Бесконечно добрый взгляд, который не смогли уничтожить даже потоковым производством надгробий. Папа был красивый. Могила ухожена. Марина привычным жестом оборвала сорняки, выбросила засохшие цветы, положила новые. Провела рукой по надгробию, стирая пыль. Она часто сюда приходила. Это чувствовалось. Я молчала, не зная, что сказать. Это была ее территория. Она была с отцом, не я. Я положила цветы, Марина немного их поправила. Мне стало спокойно – отец нашел женщину, которая заботилась о нем и после смерти. Представить себе мать, смахивающую пыль с могильной плиты, я не могла, как ни пыталась. Она даже у могилы своей подруги – директрисы Натальи Ивановны – ни разу не появлялась после похорон. Да и мы с Игорем тоже оказались не лучше. Не помянули маму ни на девятый, ни на сороковой день после смерти. Нам не нужны были эти условности, правила, мы в них не верили. Памятник я поставила, потому что так сказали в агентстве – земля уже осядет, можно устанавливать. Но приезжала бы я на могилу матери регулярно? На родительский день, например? Не думаю. Точно нет. Игорь тоже. Нам обоим это не требовалось. Мы не хотели приходить на могилу и, например, рассказывать маме о том, что у нас происходит. Мы и в детстве так не делали. Мама была не другом, но прежде всего учительницей. Для нас – не самой любимой, как для остальных учеников, считавших ее чуть ли не святой.

Марина подписала документы. Теперь мы могли продать квартиру.

– Давай разделим на троих. Марина тоже имеет право на долю, мне кажется, – предложила я брату.

– Делай как считаешь нужным, – ответил он. – И передай ей спасибо за отца.

Марина слышала наш разговор. Она улыбнулась и вдруг погладила меня по голове. Так, как делают матери. Так, как никогда не делала наша мать.

Я не могла отпустить эту историю. Игорь говорил, что я копаюсь в прошлом вместо того, чтобы смотреть в будущее. Квартиру мы продали, но раз в год я приезжала на могилы мамы и отца. Останавливалась у Марины, которая всегда была мне рада. Мы вместе ходили на кладбище к отцу, потом я уезжала, чтобы привести в порядок могилу мамы. Сажала какие-то цветы, думая, что они все равно не приживутся и засохнут. У меня была тяжелая рука, твердила мама. Оказалось, она ошибалась – цветы распускались. И полевые ромашки, и кустовые розы. Какие цветы любила мама, я не знала.

Кризис чужого возраста

Мы с Димкой были однокурсниками. Димка, Димон, был надежным другом – давал списывать конспекты, прикрывал, если кто-то прогуливал, получал за всех бесплатные студенческие проездные на метро. Шебутной, легкий на подъем, смешливый. Мог организовать поездку на Байкал или в Карелию – обзванивал всех и спрашивал, кто поедет. Выдвигаемся завтра. С ним было весело, суматошно и непредсказуемо. С Димкой мы могли сорваться на поезд вечером и встречать рассвет, бродя по крышам домов в Ленинграде. Или отправиться в поход по горам Кавказа, плохо себе представляя и горы вообще, и Кавказ. Димка умудрялся со всеми найти общий язык, передружиться, подыскать нам жилье, добыть еду. Наш первый курс был самым счастливым временем не только в моей жизни, но и в жизни всей нашей компании.

Все закончилось на втором курсе, когда Димка вдруг женился. Мы все, если честно, впали в ступор. Девятнадцать лет. Какая женитьба? Мы планировали поход на байдарках по озерам, поездку на велосипедах по горам и еще кучу всего захватывающего. Свадьба и семейная жизнь в эти планы точно не входили. Но Димка сказал, что теперь все без него. Он не может. Жена, семья, дом, дача. Мы, конечно, стали допытываться, кто же его избранница.

Димка пригласил нас на свадьбу, нашу группу. Мы вместе путешествовали, вместе подрывались по первому зову нашего лидера. Димка представил нас своей жене – Насте. Мы разве что в реверансе не присели. Она показалась нам очень старой и очень строгой. Как потом выяснилось, Настя была на десять лет старше, что воспринималось страшной старостью и абсолютным разрывом поколений. Настя, конечно же, не собиралась сплавляться на байдарках и кататься на велосипедах. Она хотела, чтобы Димка хорошо сдал экзамены и поступил в аспирантуру. Димка смотрел ей в рот и кивал. Мы опять были в шоке. Раньше за ним такого не водилось. Он был нашим лидером, мы за ним шли, а не он за кем-то. Настя взяла Димкину жизнь в свои руки. А еще она называла его Митей, Митечкой, от чего всех нас корежило. Димка мог быть сильным Димоном, но точно не бесхребетным Митей.

Наша компания постепенно распадалась. Мы съездили в байдарочный поход в Карелию, но до велосипедного путешествия по горам Кавказа не продержались. Наша сплоченная группа без Димки перестала существовать. Все начали жить своей жизнью, будто он, как всегда, задал тон. Ленка тоже скоропалительно выскочила замуж. Впрочем, развелась через четыре года. Стас, лучший друг Димки, исчез. Сначала, судя по слухам, взял академ, завалив экзамен, потом вроде как лечился от нервного срыва. Мы его больше не видели и ничего о нем не слышали. Колька, еще один ближайший друг, перевелся в другой институт и на другой факультет. Из «наших» остались я и Кира. Она тоже постепенно отдалялась – хотела работать, находила бесконечные подработки и почти всегда разочаровывалась. Через некоторое время снова загоралась очередным проектом, местом, людьми и некоторое время этим жила. Но как быстро зажигалась, так же быстро и перегорала.

Только я продолжала жить обычной студенческой жизнью – ходила на лекции, готовилась к сессии. С Димкой мы, конечно же, виделись. Почти каждый день. Но он стал совершенно другим. Убегал сразу после лекции или семинара. Я лишь замечала, что Димка пытается отрастить усы и отпустить бороду. Видимо, чтобы казаться старше. Но он был из тех мужчин, которых природа обделила растительностью, ни на руках, ни на груди волосы не росли. Так что его попытки отрастить усы и отпустить бороду были не очень успешны – над верхней губой торчали какие-то хаотичные кустики, а борода все еще представляла собой жидкую щетину с прогалинами.

– Как дела? – спрашивала я, когда мы сталкивались в коридоре.

Димка начинал рассказывать про планы Насти перестроить дачу, сделать ремонт в квартире, поменять родительскую квартиру, объединить другую недвижимость. И все это было крайне важно и чуть ли не судьбоносно. Я улыбалась, не узнавая Димку, который когда-то жил в общаге, куда еще умудрялся проводить друзей. В те времена ему хватало кресла, чтобы выспаться. Даже в наших походах, где в палатках было тесно, холодно и беспощадно жрали комары, Димка просыпался неизменно свежим и бодрым, пока мы со стоном раздирали глаза.

Я и представить не могла, что мой друг станет обсуждать имущественные вопросы или недвижимость, но он только об этом и твердил – квартира, машина, дача. Сказал, что собирается поступать в аспирантуру. И что это важно для Насти, она в него верит и он постарается не подвести. Тем более тесть с тещей тоже готовы их, то есть его, поддерживать, пока он учится. Понятно, что подработками семью не прокормишь. Я кивала, но не могла поверить, что человек может так сильно измениться ради другого. Скорее я, девочка из московской обеспеченной семьи, могла позволить себе учиться дальше. Мне не требовалось зарабатывать, пробиваться. Родители были бы только рады, узнав, что я хочу продолжить обучение. Димка же всегда подчеркивал, что у него за спиной никого нет, не о ком заботиться и он может позволить себе жить так, как хочет. Зарабатывать? Много ли ему одному надо? Он не мечтал о науке, кандидатской степени. Хотел путешествовать, жить сегодняшним днем, спать в палатке, преодолевать пороги на реках. Димка был мятущимся путешественником, безрассудным, рисковым. Я не верила, что все вдруг изменилось. Только потому, что он вместе с Настей обрел постоянную крышу над головой и стабильность. А за это должен был расплатиться душой, стремлениями, чувствами и собственной натурой – свободной, рвущейся, иногда резкой, но всегда легкой.

Да, Димка перестал быть легким. Его знаменитое чувство юмора – он даже анекдоты рассказывал монотонным голосом с каменным лицом, что было гомерически смешно, – вдруг исчезло. Димка больше не травил анекдоты, не шутил. Я гадала, сколько времени продлится его брак, такой странный, спонтанный. Как долго он сможет себя обманывать, думая, что изменился, и полагая, что живет своей настоящей жизнью?

Оказалось, все ошибались, когда делали прогнозы на этот брак. Он продлился дольше, чем у всех нас вместе взятых, – больше двадцати лет. За это время многие из нашей компании развелись, снова женились, завели детей, опять развелись. Я же, единственная из всей группы, так и не вышла замуж и не родила. Почему? Ну, никто не спрашивал, а я и не рассказывала. Только Кира догадывалась, но не была уверена. У меня был роман с Димкой – дурацкий, студенческий, ни о чем. Но я была в него влюблена. Очень сильно. Той самой первой любовью, которая остается на всю жизнь. И никакая другая ее затмить не смогла. Мы провели вместе всего несколько дней в очередном походе. Эти дни были самыми счастливыми в моей жизни. И так уж вышло, что все остальные мои мужчины не шли ни в какое сравнение с Димкой. Ни с кем мне не было так хорошо – ни в разговорах, ни в постели. Он об этом, конечно же, не знал.

Говоря откровенно, мне было очень больно, когда он сообщил о женитьбе. Я не строила особых планов, не думала, что мы проживем вместе всю жизнь, но и такого от Димки не ожидала. Выходит, я для него стала вроде как последней интрижкой перед браком. И с Настей он уже встречался, но никто об этом не знал. Я тогда не могла ни есть, ни пить, ни дышать. Родители списали мое состояние на нервный срыв от экзаменов. Постепенно я снова научилась вдыхать и выдыхать, меня перестало тошнить от глотка воды. Кажется, ушел почти год на то, чтобы я хотя бы немного стала прежней. Но это было не так. От меня ничего не осталось. Я каждый день думала о Димке. Ведь он не такой. Разве не почувствовал, что я его люблю? По-настоящему. Но, главное, я не верила, что Димка мог так со мной поступить. Он ведь был самым честным, самым искренним. А тут вдруг Настя – с квартирой и дачей. Получается, Димка оказался таким же, как все? Но у меня тоже были и квартира, и дача, тогда почему он выбрал не меня? Ведь говорил, что я удивительная, самая лучшая, что мечтал обо мне. Почему же тогда так просто солгал? Зачем признавался в любви? На этот вопрос я так и не нашла ответа.

Димка пытался со мной поговорить, объясниться. Что-то мямлил, когда мы сталкивались в коридорах университета. Что-то про долг, обязательства, взрослую жизнь, про выбор. Я его слушала вполуха. В те времена УЗИ можно было сделать прямо в метро – на некоторых станциях располагались крошечные закутки. Не знаю, официальные они были или нет. Но больше пойти мне было некуда. Врач сказал, что у меня беременность – пять недель. Если хочу сделать аборт, нужно поторопиться. Дал адрес какой-то клиники. Если честно, я плохо помню, как туда ехала, как все происходило. Помню, что мне было дико больно. Сначала на осмотре – медсестра велела лечь на кресло, и побыстрее. Оно было грязным, все в пятнах. Когда она брала мазок, я кричала, даже врач из соседней комнаты спросил – все ли в порядке? Но на аборте было еще больнее. Нас было пятеро. Я шла последней и слышала, как кричат и стонут те, кто шел передо мной. Как их вывозят на каталке, они были в сознании, но выглядели живыми трупами. Всем полагался не наркоз, а укол внутримышечно не пойми какого обезболивающего, за которое нужно было доплатить. По сути же, никакой анестезии. Процедура длилась несколько минут, за которые я будто умерла несколько раз. Это была дикая, невыносимая боль. И я удивлялась, как быстро о ней забыла и не вспоминала. Или все же вспоминала и эта боль всегда была со мной? Одна женщина, наши кровати стояли рядом, сказала, что это ее пятый раз. А дома ждут двое детей. Я не понимала, почему так происходит. И внутренне даже оправдывала Димку. Вон даже замужние женщины идут на аборт, значит, это нормально. И ерунда, что говорят – больше не сможешь родить. Вот женщина, у нее двое детей, значит, все хорошо.

У меня после того аборта не было все хорошо.

Димка пришел ко мне домой и спросил, как я себя чувствую, – мне пришлось наврать родным и однокурсникам, что валяюсь с тяжелым отравлением. Даже мама поверила и долго возмущалась по поводу еды в институтской столовой. Я ответила, что все хорошо. Димка кивнул и ушел. А я поползла на кухню достать из морозилки грелку, чтобы плюхнуть ее себе на живот. Но через неделю мне пришлось вернуться в ту клинику – я была настолько бледной и худой, что меня даже медсестра не узнала. За эту неделю я похудела на почти шесть килограммов, потому что не могла ни есть, ни пить, а сколько из меня вылилось крови, не знала. В клинике тогда все забегали. Помню, что потеряла сознание, а очнулась уже в больнице. Врач объяснила, что мне сделали переливание крови и счастье, что успели. Тогда я узнала, что у меня отрицательный резус-фактор и я умру, если решусь родить еще ребенка. Но, если найду мужа тоже с отрицательным резусом, все, возможно, и сложится. Хотя шансов все равно мало. Врач говорила, что я попала не к врачам, а к мясникам. И что у меня совсем нет головы на плечах. Наверное, врач была права.

Даже тогда, в больнице, я считала, что сама виновата. И все сделала правильно. Ведь Димка не хотел от меня ребенка, значит, я его подвела, забеременев. Мне не приходило в голову разделить с ним ответственность. Я винила только себя. Не думала ни о собственном здоровье, ни о том, что едва осталась жива. В голове крутилось, что зато не испортила Димке жизнь, не подвела его. Позже осознала, что это было ненормальной реакцией. И все последующие годы лишь убеждалась в этом.

Я не отмечала свой день рождения. Никогда. А день рождения моего так и не рожденного ребенка отмечала. Назвала его Пашей. Мне казалось, что это был мальчик. Я высчитала дату предполагаемых родов по календарю. И в этот день всегда поздравляла Пашу с днем рождения. Покупала торт, зажигала свечи, сама их задувала. Много раз хотела написать Димке, что сегодня его сыну исполнилось бы два года, пять, семь лет. Он мог бы пойти в школу. Пашу я каждую ночь видела во сне – он был удивительно похож на Димку. Курчавые непослушные волосы, дерзкий взгляд, очень красивый мальчик. Я видела его во сне очень явно и мечтала однажды не проснуться. Мне не хотелось возвращаться в реальность, в которой у меня не было ни Димки, ни Паши. Димке я так ни разу не написала за все эти годы. И научилась жить с Пашей во снах и выкарабкиваться в привычное существование без него.

Мама, устав от вопросов про личную жизнь, которую я никак не могу устроить, тяжелых вздохов по поводу моего матримониального статуса и отсутствия каких-либо перспектив его изменить, замолчала. Отец вроде как был на моей стороне. Твердил маме, чтобы она от меня отстала. Моя жизнь, мой выбор. Только родители не знали, что, если бы у меня был выбор, я бы побежала в загс хоть завтра и родила пятерых детей, если бы моим мужем был Димка. А с другими не хотелось даже продолжать общение. Все было не то и не так.

Про аборт знала только Кира, но я так и не призналась ей, от кого ребенок. Думаю, она догадывалась. Но матерью я все же стала, пусть и крестной. Кира опять поменяла работу, завела служебный роман, выскочила замуж, родила дочь и успела уложиться со всем этим в неполные два года. После чего разочаровалась и в работе, и в браке, и в семейной жизни. Я не была удивлена. Кира разводилась так же бурно, как выходила замуж – с битьем посуды, криками и скандалами. Даша, дочь Киры, была полной противоположностью матери. Спокойная, улыбчивая малышка. Казалось, она даже плакать не умеет, только куксится, когда ей некомфортно. Я, конечно же, согласилась стать крестной, хотя не была воцерковленной. Впрочем, Кира убедила меня, что этого и не требуется. Ей просто важно знать, что у Дашки будет близкий человек.

– На него я рассчитывать не могу, – объявила Кира. Она не называла бывшего мужа по имени. Всегда в третьем лице: он, на него, о нем.

Впрочем, Гриша, отец Дашки, видимо, так за два года с Кирой устал от эмоциональных качелей и скандалов, что старался с бывшей женой вообще не пересекаться и свести общение к минимуму. Она устанавливала график встреч с дочкой, время и место. Если Грише было неудобно или он уезжал в командировку, Кира немедленно заявляла, что он вообще не отец и больше Дашку не увидит. Гриша оказался не боец, и постепенно их общение прекратилось. Кира уверяла, что Дашка отца не помнит. И хорошо. Я не знала, что ответить. Не знала, хорошо ли, что девочка не знает своего отца. Я своего знала. Нет, не искала мужа, похожего на отца, как часто твердят психологи. Искала мужа, похожего на Димку, но мне такой не встретился.

С развитием технологий мы завели отдельный чат для нашей прежней компании. Его вела Лена. Она же и предложила встретиться – годовщина, пятнадцать лет со дня выпуска. Ей удалось найти и Кольку, и Стаса. Колька вполне себе преуспевал, работал в банке. А Стас стал фермером: жил в Подмосковье, где на семейном участке жены и с ее же помощью основал хозяйство – куры, утки. Жена делала готовые закрутки – рассольник, бифштексы из индейки, пельмени, а теща отвечала за соусы, варенье, печенье. Я зашла на сайт и заказала творог, ряженку, сметану и еще что-то. Все оказалось очень вкусным. Но самым потрясающим блюдом была мясная запеканка с картошкой, которую Стас называл «пастушьим пирогом». Его тоже делала теща, и это было что-то невероятное. Как в детском саду. Я была рада, что Стас нашел свое призвание. Он сразу же согласился на встречу, обещая привезти всем в подарок колбасу и сосиски собственного производства и копчения. Колька сказал, что с него алкоголь. Оставалось решить, где мы встретимся. Кира написала мне. Глупо же при своих еде и алкоголе идти в ресторан. Я согласилась устроить встречу у себя. Родители к тому времени переехали жить на дачу, а я осталась одна в четырехкомнатной квартире. Пользовалась только своей комнатой и кухней, хотя мама несколько раз предлагала сделать ремонт и перестроить квартиру под себя. Я не знала, как это – под себя.

Все начиналось просто прекрасно. Стас навез столько еды, что хватило бы еще на три вечеринки. Мог безостановочно рассказывать, как хочет сделать колбасу с фисташками и датские сосиски. Как теща стала делать кетчупы и брусничный соус к утке и как они начали выращивать разные виды перца – и зеленого, и красного. У Стаса горели глаза, и я ему завидовала. Он считался гением, настоящим. Самым талантливым из нас, самым умным. Когда он ушел в академ, все были в шоке. Кажется, Кира тогда рассказала, что у Стаса случился нервный срыв и он пролежал в психиатрической больнице почти месяц. Сейчас, глядя на Стаса, я бы ни за что не поверила, что он страдал депрессией или хоть каким-то нервным расстройством. У него родились двое детей, сын и дочь, которых он обожал. Как и жену, и тещу. Я призналась, что заказывала его продукцию и похвалила пастуший пирог. Стас расцвел.

Лена после развода долго не скучала, снова вышла замуж. Она работала в отделе маркетинга крупной компании и была яркой, пробивной, не способной усидеть на месте и пяти минут. Они со Стасом быстро разговорились, и Лена придумала двести пятьдесят способов, как развить его бизнес. Стас кивал, а она продолжала генерировать идеи. Колька подключился и давал дельные советы по инвестициям и расширению бизнеса. Кира смотрела на это с довольной улыбкой. Она снова поменяла работу.

– Знаешь, в чем у меня талант? – сказала она мне, показывая на эту троицу, которая уже писала бизнес-план, план продвижения и еще что-то. – Я умею сводить людей в нужное время и в нужном месте.

– Может, и меня сведешь с кем-нибудь? – грустно улыбнулась я.

– Ты все так же и там же? – уточнила Кира.

– Да, куда мне еще деваться? – пожала плечами я.

Я защитила сначала кандидатскую, потом докторскую диссертации и осталась работать в институте. Стала завкафедрой. Тоже, можно сказать, неплохой карьерный рост. Во всяком случае, я была самой молодой завкафедрой в истории института. Мне благоволили декан и ректор. Мне нравились студенты и преподавание. Или я себя в этом убедила, не знаю.

– Неужели симпатичного аспиранта не нашлось? – хохотнула Кира.

– За это нынче увольняют. Харассмент называется, – отшутилась я.

– Ну а молодой профессор? Коллега? Конференции? – не сдавалась Кира.

– Работа, лекции, семинары. Все свидания заканчиваются просьбой посмотреть текст кандидатской или докторской, – призналась я.

Это было чистой правдой. Мне делали комплименты, пытались флиртовать, но я уже не верила в искренний интерес. Все действительно сводилось к протекции. Один раз я больно на этом обожглась и после – дула на воду. Его звали Сергей, аспирант, и я почти поверила, что он испытывает ко мне настоящие чувства. Оказалось, что нет. Когда я, как научный руководитель, завернула его кандидатскую на доработку, он стал мне мстить. Написал письмо, жалобу, донос – как угодно это можно называть – на имя ректора, обвинив меня в предвзятости. Писал, что его прекрасная работа ущемила мое женское самолюбие. Благо ректор не сомневался в моей репутации, поэтому письмо выбросил в корзину, а аспиранта выгнал из института. Сергей кричал, что отомстит. Не сейчас, так позже. Мне было его жаль. Но больше жаль себя – я ведь ему поверила, подпустила ближе, чем кого бы то ни было за все годы. Помогала писать кандидатскую, но у него не хватило ума использовать мои замечания. Он оказался бездарным доносчиком, только и всего. Ударило ли это по мне? Конечно. Но и послужило уроком. Больше я никого к себе не подпускала, никому не верила и не пыталась разобраться – был ли интерес искренним или фальшивым?

– Не знаю, как ты держишься, – заметила Кира, – я бы так не смогла. Я все еще верю в любовь. Кстати, хочу тебя познакомить кое с кем.

– Может, не надо пока? – Я не любила знакомиться с новыми приятелями подруги, которых она считала любовью всей своей жизни.

– Но сейчас точно все серьезно! – воскликнула Кира.

– Ты же знаешь, что я с радостью присмотрю за Дашей, – ответила я.

Так сложилось – когда у Киры было «все серьезно» в личном плане, Даша переезжала ко мне. Я была этому только рада. Даша спала в моей бывшей детской, а я перебиралась в родительскую спальню. Правда, в ней я могла уснуть только на таблетках. Даша же прекрасно себя чувствовала – ей нравились комната, рабочий стол, ночник. Когда Кира объявлялась, чтобы забрать дочь, мы обе страдали. Но Даша не могла сказать маме, что у меня ей лучше, а я не могла сказать, что не нужно снова дергать ребенка. Кира каждый раз твердила, что я лучшая крестная мать в мире. Мы с Дашей делали скептические лица, но пытались не расстраивать Киру, которая и так была расстроена – ее новый роман потерпел крах.

Тем не менее моя подруга, в отличие от меня, не сдавалась и все еще верила в светлое личное будущее. Я любила Дашку, мне было с ней хорошо и спокойно. Мы друг другу не мешали. И я тоже страдала, когда Кира ее забирала. Даша слишком быстро росла. Иногда я забывала, в какой класс она перешла. Быстро, невероятно быстро. Еще вчера была малышкой, с которой я играла, сидя на полу. А сегодня уже барышня с многочисленными браслетами на руках, каждый из которых что-то значит. Дерзкая, но все еще невероятно добрая. Нежная, вдруг становящаяся колючим ежиком. Я была не готова к тому, что Даша вдруг станет подростком.

– Надо выкрасить пряди в фиолетовый или красный, – заявила мне как-то Даша. – Ты брюнетка, тебе будет очень хорошо.

– Ага. Только мне в институт вызовут психушку, – ответила я.

– А ты делала пирсинг? – вдруг спросила она.

– Хочешь посмотреть результат? – Я задрала кофту и показала ей здоровенный шрам на пупке. – Это я хотела вдеть маленькое колечко, но прокол сделали плохо, занесли инфекцию, потом пришлось вырезать кусок кожи с живота, шрам так и остался. Так что после пупка до лица я так и не добралась. Хотя собиралась проколоть нос. Но ты же понимаешь. Шрам на пупке и шрам на носу – большая разница. А ты где решила сделать проколы?

– Пока не решила, – ответила с ужасом в голосе Даша. Кажется, я ее напугала.

– Ну, если вдруг соберешься набить тату, начни с переводилок. Хорошо, что сейчас они есть на любой вкус, – продолжала я. – В моей молодости все было сразу и по-настоящему. Вот результат. – Я показала Даше еще один шрам под левой грудью. Даша округлила глаза. – Не знаю, почему экспериментировала именно с этой частью тела, а не с ногами или руками. Здесь была татуировка. Первая буква имени человека, в которого я была когда-то влюблена. Но любовь прошла, а шансов, что имя моего следующего возлюбленного окажется на ту же букву, было мало. Так что пришлось удалять татуировку лазером. Потом еще шлифовать, но шрам все равно остался. Это дико больно.

Даша молчала. Видимо, она подумывала о татуировке тоже, но мой шрам произвел на нее впечатление.

– Я думала, ты не такая, – улыбнулась она все еще немного нервно.

– Ага. Все так думают. Что я очень правильная и строгая, – хмыкнула я. – Но, представь, у меня тоже были чувства, любовь, расставание. И та любовь оказалась сильнее всех прочих. Так тоже бывает.

– Поэтому ты осталась одна? – спросила тихо Даша.

– Думаю, да, поэтому, – кивнула я.

– Он был умный? – уточнила Даша. Ей явно хотелось узнать про моего тайного возлюбленного побольше.

– И умный, и красивый, и яркий. У него была харизма. Все девушки смотрели на него, раскрыв рот от восторга. Он был героем, – ответила я.

– А что случилось потом?

– Ничего особенного. Он вдруг решил стать обычным, нормальным, как сам говорил. И очень скоро женился. Как понимаешь, не на мне, – ответила я.

Даша ахнула.

Я вспомнила, как тоже не удержалась от возгласа, когда в тот день, на нашей встрече однокурсников спустя пятнадцать лет, увидела на пороге Димку. Даже сейчас могла бы его описать в точности. Он сильно похудел, от его мышц почти ничего не осталось. Пиджак на нем болтался как на вешалке. Борода стала поуверенней, но до брутальной щетины все равно недотягивала. Димка стал носить очки. Выглядел много старше своих лет. Если он добивался именно этого эффекта, у него получилось. Но возглас мой был не по поводу внешности. Рядом стояла Настя. Мы, конечно, специально не обговаривали – приходим одни или со своими половинами, но вроде как это подразумевалось. Я еще подумала: интересно, каково это – прийти в квартиру к своей пусть и бывшей, пятнадцатилетней давности любовнице с женой? Димку ничего не смутило? Меня – да. Но пришлось улыбаться, как положено радушной хозяйке. Димку начали все обнимать, расспрашивать, а Настя села за стол. Огляделась и явно осталась недовольна. Я не была хорошей хозяйкой, да и формат встречи не подразумевал семейного фарфора. Так что разносолы от Стаса лежали на обычных тарелках абы как. Никого, кроме Насти, эта подача не смутила.

– Как дела? – мне на помощь, к счастью, пришла Кира.

– Все хорошо, – ответила Настя. – Катя занимается художественной гимнастикой. Мы все время на соревнованиях. Вот сшили недавно новый купальник под булавы. Она сейчас на сборах, поэтому нам удалось вырваться.

Меня немного покоробило это «удалось вырваться» и «мы», «нам». Будто Настя считала Димку и дочь одним целым. Да, это так, конечно. Но разве в браке не должно быть хоть какого-то личного пространства? Но самое ужасное, что я и забыла, что у Димки есть дочь. Она родилась через год после их свадьбы с Настей. Ему тогда только исполнилось двадцать. Насте, соответственно, тридцать.

Кира кивнула мне, мол, расслабься, беру ее на себя, и действительно заболтала Настю, рассказывая про Дашу, спрашивая про гимнастику, школу, учителей. Я бы такой разговор точно не смогла поддержать.

Когда Стас вытащил из своих припасов печенье, которое пекла его теща, я пошла ставить чайник. Дверь на кухню оказалась закрыта. Я ее точно не закрывала. Там, широко открыв форточку и чуть ли не перевесившись по пояс на улицу, курил Димка.

– У меня можно курить, – напомнила я.

– Насте не нравится, – ответил он.

– Понятно. – Я поставила чайник и возилась с чашками.

– Как ты? – спросил Димка.

– Все хорошо. А ты?

– Тоже.

– Я забыла, ты где сейчас работаешь? – уточнила из вежливости.

– Пишу аналитические статьи для одного журнала. Много редактирую. Но не постоянно. Время от времени. Надо было, как ты, остаться в институте. Сейчас бы преподавал.

Я не стала напоминать, что Димка после аспирантуры не получил предложения остаться на кафедре, в отличие от меня. Тогда вся его харизма улетучилась. Он вел семинары вяло, студенты прогуливали его лекции. Да и он сам старался побыстрее исполнить повинность и сбежать.

– Ну, каждому свое. Надеюсь, в остальном все сложилось, как ты мечтал. Квартира, дача, машина? – улыбнулась я.

Я помню, как смеялся над этими ценностями Димка. Все, кому нужны были эти три признака достатка, не заслуживали его внимания. А потом вдруг он сам стал таким.

– Да, и квартира, и дача, а вот машину мою пришлось продать, – ответил Димка. – Только у Насти осталась – она Катю на тренировки возит, на соревнования. А я дома в основном.

– Ну, я рада, что у вас все хорошо. Дать тебе жвачку, чтобы Настя не почувствовала запах? Или сказать, что я курила, а ты рядом оказался? – Я ответила чересчур грубо и залила кипяток в заварной чайник.

– Она просто следит за моим здоровьем. Ее отец, мой тесть, умер от рака легких, – начал оправдываться Димка.

– Ну да. Это ведь ты на десять лет моложе, а не она. Конечно, твое здоровье вызывает больше опасений. – Я больше не могла сдерживаться. Взяла чашки и понесла в гостиную.

Я сидела, смотрела на нашу компанию и не понимала, почему все получилось совсем не так, как ожидалось. Не так мы себе планировали. Считалось, что я первая выйду замуж за какого-нибудь очень приличного молодого человека и стану примерной матерью и домохозяйкой. Работать точно не буду. Кире все предсказывали бурную деловую жизнь, сумасшедшую карьеру. А она так и не нашла свое место в жизни. Ни в личной, ни в рабочей. Никто бы не мог сказать, что Стас станет успешным фермером, бизнесменом со своим делом. Ему скорее предрекали жизнь сумасшедшего гения, ученого. А вот Димка точно должен был достать все звезды с неба. Достичь того, о чем никто и помыслить не мог. А в результате стал, можно сказать, никем. Кира потом шепнула, что Димка сидит без работы. Его редактура и статьи случаются раз в полгода и приносят копейки. А занятия гимнастикой стоят дорого – предметы, купальники, сборы. После скоропостижной кончины отца Насти, весьма своевременной, они, продав свою квартиру, переехали в родительскую. Потом продали машину Димки. Думают о продаже дачного участка.

– Слушай, она такая нудная. Как сказала бы моя Дашка – душнила, – заметила Кира. – Только и говорит, что про квартиры, переезды, оформление участка, справки какие-то, как риелтор какой-то. А еще без конца талдычит про свою ненаглядную Катю. Я прям остро почувствовала себя недоматерью. Ее Катя и тренируется, и танцует, и рисует, и круглая отличница. Честно, я ее готова была стукнуть. Мне даже нечем было похвастаться в ответ!

– Даша – самая лучшая. Я ее очень люблю, – ответила я.

– Да, знаю, но, понимаешь, все это как-то странно выглядит. Будто ненастоящее. Я вообще Димку не узнаю! И она все еще называет его Митей и Митечкой! Ужас! – воскликнула Кира.

Впрочем, все остальные тоже мне сообщили, что Димка совсем не похож на себя прежнего. Будто из него весь воздух выпустили и он стал сдувшимся воздушным шариком, вяло болтающимся между потолком и полом. Попутно Ленка кричала, что она стала личным бренд-менеджером Стаса и они скоро такое сделают, что вообще! Колька в деле! Они благодарили меня за то, что я всех, наконец, созвала.

Дальше пошла обычная жизнь. Я переделала лекции, вдруг вспомнив, как студенты перестали ходить на занятия к Димке, как он стал им неинтересен. Себе такой судьбы я не хотела. Так что все переписала и с ужасом ждала оценки. В современных условиях судьба преподавателя, пусть и самого именитого, зависела от студентов. От того, сколько человек записались на курс, какие они оставили отзывы. Кажется, я все сделала правильно и вовремя. На мой курс желающих оказалось больше, чем мест. И я получила наивысшую оценку. Ректор отметил, что я иду в ногу со временем и что мало осталось преподавателей, которые сохраняют такую тесную связь со студентами.

За это я была благодарна Димке и той нашей встрече. Если бы не он, я бы вряд ли посмотрела на себя со стороны. И уж точно не стала бы перекраивать весь курс, переписывать лекции. Мне стало страшно, что вдруг превращусь в Димку – занудного, вечно уставшего, потерявшего всякое желание преподавать лектора. Да, возможно, моя энергия объяснялась тем, что ее больше некуда было направить – ни семьи, ни детей. Но мне нравилась моя работа, студенты, я получала удовольствие от лекций и семинаров. Наверное, эти вчерашние дети все чувствовали. Знали, что они мне небезразличны.

Тогда я решила, что мой успех – отчасти его, Димкин. Он оказался тем самым мотиватором, который заставил вылезти из комфортной среды. Я хотела написать ему и поблагодарить, но так и не подобрала нужных слов. Да и вряд ли бы он меня понял. Я и сама себя не понимала – во всех ситуациях Димку оправдывала. Даже в случае с незапланированной беременностью винила только себя, не его. Именно мне стоило быть разумнее, не хватило ума использовать презерватив. И именно я была инициатором наших отношений, не подумав, что у Димки уже могли быть другая возлюбленная и серьезные отношения. Кира, которой я вдруг спустя столько лет призналась, вывалила свои соображения, посмотрела на меня, как полную идиотку, и то же самое сказала вслух – «ты полная идиотка, раз так думаешь». Потом Кира кричала, что в этом процессе участвуют двое, что именно Димка должен был побеспокоиться о безопасности и так далее. В конце она сообщила, что он полный козел, раз отправил меня на аборт. Я сказала, что на аборт сама себя отправила. Кира кивнула – да, потому что я была уверена, что Димка меня не поддержит. Поэтому он вдвойне козел. И даже втройне, раз не узнал про мои особенности – резус-фактор и связанные с этим сложности. Я пыталась объяснить Кире, что никто не спрашивает про резус-фактор перед тем, как заняться любовью. Кира ответила, что даже полным дебилам и придуркам иногда хватает ума пользоваться презервативом. А моему распрекрасному Димке было просто наплевать, что будет со мной дальше. Только и всего. Наверное, она была права. Ему было наплевать. У него уже была Настя.

– Ты всю жизнь живешь с ножом в спине, который воткнул в тебя твой Димка, – заявила Кира. И да, она снова оказалась права. Я жила с ножом в спине. Димка меня предал и сделал так, чтобы я об этом никогда не забывала.

Так прошло еще десять лет. Жизнь совсем нас разметала. Мы больше не встречались. До того момента, пока пьяный в хлам Димка не появился на пороге моей квартиры. Я пыталась уснуть – в последнее время страдала от бессонницы и мигрени. Выпив таблетки и открыв форточку, снова легла в кровать, когда в дверь позвонили. Подумала, что это Кира – она иногда приходила ко мне после своих свиданий пожаловаться, что опять все прошло не так, как она ожидала. Я шла к двери, надеясь, что в этот раз точно смогу ее убить.

Димка был пьян. Таким я его никогда не видела. Он мог быть навеселе, но никогда не напивался до подобного состояния.

– Господи, что случилось? – ахнула я.

– Прости. Мне больше некуда, – сказал Димка, вваливаясь в дверь. Я кое-как довела его до диванчика на кухне и уложила, прикрыв пледом. Он тут же уснул. Я вернулась в спальню и еще долго рассматривала потолок. Таблетки не действовали.

Утром сварила кофе, пожарила яичницу. Димка продолжал спать, хотя я надеялась, что он проснется от запахов и громыхания посуды. У меня были утренние пары, так что я уехала в институт, оставив записку – «Ты помнишь, что дверь надо захлопнуть?». Все знали, что наши двери захлопываются, а не запираются на ключ. Я давно хотела поставить сигнализацию или врезать новые замки, но руки никак не доходили.

В институте гадала, увижу ли Димку, когда вернусь? Если честно, мечтала об этом. Но шансы стремились к нулю. Так и вышло. Вечером Димки в квартире не обнаружила. Только приписку под моей запиской – «Спасибо». И все. Я позвонила Кире, рассказала, что в ночи заявился Димка и что с этим делать, не знаю.

– У него типичный кризис среднего возраста, – заявила категорично Кира.

– Подожди, все кризисы давно прошли. Я о пенсии задумываюсь! – удивилась я.

– Ты забыла, что у Димки все было быстрее, чем у нас. Женился в девятнадцать, в двадцать стал отцом, жил жизнью человека на десять лет старше своего возраста. Ему рано пришлось повзрослеть, соответствовать своей жене и ее ожиданиям. Он почти все пропустил. И теперь вдруг это понял. – Кира говорила очень аргументированно. – Вспомни, его не было ни на вручении дипломов, ни на вечеринке. Он сидел с маленькой дочерью и не мог приехать. После первого курса стал своей тенью. Это был не наш сумасбродный Димка, которого все обожали, а чужой, скучный и очень правильный Митечка.

– Он ведь любил эту свою Настю, и помнишь, как рассказывал про дочь? Я удивлялась, что мужчина может так долго рассказывать про сыпь, кормление, игрушки, колыбельные. Он не мог их бросить, – заметила я.

– Никто не знает, кто как может поступить, а как нет, – хмыкнула Кира. – Я тоже не ожидала, что мой Гриша послушает свою мамашу и решит, что я ему не пара. Он Дашку даже с днем рождения не поздравил, а она ждала. Не могла поверить, что папа попросту забыл. Я не удивилась. Они уже почти год не виделись. И кто бы мог такое подумать про Гришу? Такого положительного, порядочного, высоконравственного. Ладно я, но зачем он так с Дашкой? Она придумала себе, что это я виновата, что мы расстались. Я не хочу наговаривать на Гришу, не хочу, чтобы Дашка считала своего отца подлецом, но уже устала от всего этого. А его мамаша, которая говорила, что станет бабушкой века? Где она? Она свою внучку видела один раз и решила, что она не похожа на ее обожаемого сыночка. Как такое может быть? Она ведь не какая-то дура, кандидат наук, вообще-то. Что у нее в голове было, когда она настраивала своего сына против меня и собственной внучки?

Мы молчали. Кира все еще злилась на Гришу, которого очень любила. Но так случилось, что он оказался слабым, зависимым от матери и ее мнения. Кира не стала бороться со свекровью и подала на развод. Гриша попросил сделать анализ ДНК – убедиться, что Дашка его дочь, но Кира резко ответила, что пусть он сначала свою ДНК сделает с собственной матерью, а потом уже требует от них с Дашкой. Гриша выплачивал алименты, но не виделся с дочерью. Кира очень из-за этого переживала. А Дашка просто пыталась найти ответы – почему ее родители, оба хорошие, нормальные люди, не смогли жить вместе? Почему ее отец, такой приличный, порядочный, не хочет с ней общаться? И почему мама ничего не может с этим сделать?

– Почему он приехал именно ко мне? – спросила я у Киры.

– Потому что ты не замужем, детей нет, зато есть квартира и ты все еще живешь воспоминаниями и ему не откажешь, – пожала плечами она. Сказать такое, с ее стороны, было немного жестоко.

– То есть у него исключительно прагматичный интерес? – уточнила я.

– Ага, я бы сказала – шкурный. Перекантоваться. Поесть, поспать, помыться. Ты же наверняка уже спланировала, что приготовишь ему на ужин. Прости, я знаю, что не должна так говорить, но это правда. Ты не любовь всей его жизни, он не осознал, что потерял тебя и теперь пытается вернуть. Не надо думать, что он что-то помнит и все эти годы хранил в памяти. Это не так.

Кира слишком хорошо меня знала. Все, что она говорила, было правдой. Я действительно переживала, не зная, что приготовить на ужин. Что Димка любит, какие коронные блюда у его Насти? Наверняка она прекрасная хозяйка, в отличие от меня. После лекций я побежала в магазин и купила сразу всего – курицу, говядину, креветки, картошку, овощи, так и не решив, что приготовлю. Я предпочитала обедать и ужинать в институтской столовой. Дома только завтракала. Так что в последний раз готовила очень давно, слишком давно и переживала, что Димке не понравится. И отчаянно хотела, чтобы ему было вкусно. Да, наивная идиотка на пятом десятке лет. Я так ничего и не поняла в мужчинах.

– Положи все, что накупила, в морозилку, или протухнет, – посоветовала Кира.

Так я и сделала. И, запихивая креветки, расплакалась. Мне стало так же больно, как тогда, в молодости. Я опять горько разочаровалась. Но с годами это чувство не притупилось, а, наоборот, стало острее. Я задыхалась и корила себя за наивность, дурость. Ну не двадцать лет, чтобы так надеяться и обманываться. Взрослая, точнее, уже почти старая тетка, а все еще возлагала надежды на какой-то дурацкий ужин, который вдруг все изменит. И моя молодость вдруг меня догонит. Вернутся любовь и те ощущения, которая я, откровенно говоря, уже не помнила. Любила ли я Димку? Был ли он таким замечательным или я все себе выдумала, допридумала? Поступал ли он так, как должно, как положено настоящему другу, мужчине, любовнику? Нет, со мной точно нет. Возможно, с Настей он был идеальным мужчиной. Но со мной он не «расстался друзьями». Ни разу не спросил, как я пережила аборт, о котором он знал. Или не знал? Неужели так ничего не понял? Это ведь можно считать предательством? Определенно. Тогда почему я это таковым не считала? Почему все еще превозносила его? Я не понимала, почему мне настолько больно. Почему не могу уснуть и все время думаю о мужчине, который мне не принадлежал. Неужели Кира права – он воспринимал мой дом как хостел? Нет, этого я тоже не заслуживала.

Димка ввалился вечером следующего дня. Опять пьяный. Пришлось уложить его на диванчик на кухне и признать, что Кира была права – я для него перевалочный пункт, не более того.

На следующий день я ушла на работу, не оставив ни завтрака, ни записки. Но весь день, честно говоря, еще надеялась. На что? Не знаю. Гадала, вдруг Димка встретит меня вечером с уже готовым ужином? Вдруг принесет цветы и извинится? Вдруг… у меня разыгралось воображение. Но вечером его в квартире не оказалось. Как и цветов, и ужина, и записки хоть с какими-то словами.

Когда я уже ложилась спать, в дверь позвонили. Я подумала, что это опять Димка, и решила, пусть спит где угодно, только не у меня. Но в дверь продолжали трезвонить. Открыв, я поняла, что поспать в ближайшие несколько часов мне не удастся. На пороге стояла Настя.

– Добрый вечер. Простите, что не предупредила. У меня не было вашего номера телефона, а адрес я случайно запомнила, – сообщила она.

– Проходите. Кофе? Чай? Есть вино и немного коньяка. – Я предложила гостье войти.

– Давайте сразу коньяк.

Я отметила, что теперь наша разница в возрасте чувствовалась куда сильнее, чем раньше. Хотя Настя, надо признать, хорошо выглядела. Но если я страдала от давления, была недовольна лицом, упорно стремившимся вниз всеми мышцами, то каково было Насте? Да, я тоже была чемпионом по втягиванию живота, но Насте это давалось куда сложнее. Она располнела. Пробивающаяся седина у корней волос, тусклые брови, давно требующие краски, выдавали ее возраст. О морщинах она точно не беспокоилась. Не знаю, комплексовала ли по этому поводу. Настя выпила коньяк залпом. Я налила еще.

– Простите, еды нет. Я практически не готовлю, ем в институте, – извинилась я.

– Ничего не нужно. Сто лет не пила коньяк. Обычно что-то легкое. Даже от красного вина у меня поднимается давление, – призналась Настя.

– У меня и без вина давление скачет. А еще бессонница и мигрени, – мне было не сложно поддержать тему.

– Сходите к эндокринологу. Наверняка щитовидка. Надо сдать анализы на гормоны. Десять лет назад у меня начались головокружения и обмороки. Оказалось, дело в щитовидке. Поздно узнали, образовались узлы. Пришлось делать операцию. Теперь до конца жизни сидеть на гормонах.

– Да, спасибо за совет. Обязательно проверюсь. Настроение тоже скачет. Иногда хочется всех убить, – рассмеялась натужно я.

– Тогда точно к эндокринологу, – улыбнулась Настя.

– Это смешно, правда? Вряд ли бы мы в молодости стали обсуждать щитовидку, давление и прочие проблемы. А сейчас есть о чем поговорить, – заметила я.

– Да, смешно, – кивнула Настя. – Вам уже наверняка говорили, что все дело в предклимактерическом периоде?

– Ой, даже не начинайте! – воскликнула я.

– А у меня уже климакс – так что остается только смириться, – пожала плечами Настя. – У вас случайно нет в запасе еще одной бутылки? Не подумайте ничего такого. Я и правда почти совсем не пью. Ничего крепче шампанского по праздникам. Но сейчас… даже не знаю, мне очень хочется выпить.

– Вы же ко мне пришли не для обсуждения проблем со здоровьем. Давайте начну первой – Дима ко мне приходил дважды. Оба раза пьяный вдрабадан, в хлам, как угодно это называйте. Спал на этом диванчике на этой самой кухне. Уходил, когда я уже была в институте на лекциях. Никаких записок не оставлял. Сегодня я думала, что это он, а не вы. И, откровенно говоря, собиралась оставить его на лестничной клетке и не впускать в квартиру. Он использовал меня, эту квартиру как ночлежку, перевалочный пункт. Мы с ним даже не разговаривали. Ничего не обсуждали. Это было невозможно – он едва мог доползли до дивана. Так что я не знаю, что произошло, – призналась я.

По словам Насти, она тоже не знала, что именно произошло, что послужило спусковым механизмом. Они жили как обычно. Ничто не предвещало, как говорится. Только в один прекрасный момент Митя – я немного дернулась, услышав имя, – стал совсем другим. Нервным, вспыльчивым, начал пить по вечерам, утром едва мог проснуться. У него появилась работа – редактировал тексты для журнала, но опаздывал со сдачей. Другую подработку не ищет, не хочет. Говорит, все идиоты, ничего не понимают.

– Понимаете, мне уже много лет, я никогда не работала. У меня были очень обеспеченные родители. Но все наследство – дачу, участок, квартиру – мы уже «проели». Дочь оканчивает институт, но пока не нашла себя в профессии – то одно, то другое. Мечется. Я не знаю, что делать дальше. Честно. Митя… я очень на него надеялась, а он подвел. Он ведь подавал большие надежды. Все твердили, что он станет успешным. Вы знаете, его считали чуть ли не гением. А потом он вдруг изменился. Ему было неинтересно преподавать, неинтересно работать, строить карьеру. Я его поддерживала как могла. Родители говорили, что он мне не пара, не оправдал ожиданий, я должна развестись. Но я все еще надеялась, что Митя…

Меня опять передернуло от этого Мити.

– Да, знаю, для вас он был Димкой, – кивнула Настя. – Простите, привыкла называть его Митей. Ему так больше нравилось.

– Неужели? Не знала, – хмыкнула, не сдержавшись, я.

– Вы думаете, я виновата, да? В том, что он стал таким?

– Никчемным? Не оправдавшим ваших ожиданий и ожиданий ваших родителей? – Я не собиралась жалеть Настю. – Думаю, да. Он был легким, ярким, взрывным, свободным. А вы заставили его повзрослеть раньше времени и лишили всего, что ему было дорого, – интересов, друзей, компании.

– Это ведь был и его выбор, разве нет? – заметила тихо Настя.

– Да, конечно. Он мечтал о другой жизни, которой никогда не жил и не знал. Хотел жить не в общаге, а в собственной квартире. Хотел есть, пить, спать. У него никого не было за спиной. Никакой поддержки. А вы ему вдруг предложили все, о чем он мечтал, – дом, уют, обеды с ужинами. – Я говорила зло и чувствовала это.

– Вы его любили, да? Поэтому он пришел именно к вам? У вас что-то было?

– Его все любили. – Я предпочла не вдаваться в подробности. – И у нас ничего не было. Ему нужно было где-то переночевать, только и всего.

– Да, он тоже рассказывал, что в вашей семье его всегда ждали и принимали как родного, – заметила немного ревниво Настя.

– Это не моя заслуга, а моей мамы. Она любила, когда в доме толпится молодежь, и всех кормила, – ответила я. – Мама умерла, если что. Я сообщала Димке о похоронах, но он так и не появился. Да, мама его любила больше всех моих друзей, всегда выделяла, говорила, что он настоящий талант.

– Мне жаль, что он не пришел на похороны, – заметила Настя.

– Тогда заболела ваша дочь. Не помню чем. Он не мог вас оставить, – пожала плечами я.

– Катя часто болела в детстве. Чуть что – температура под сорок, – кивнула Настя.

Она замолчала. Я тоже не знала, что еще сказать.

– Не знаю, чего от него ждать, чего он хочет, как будет жить дальше, – призналась Настя. – Он позвонил и предложил развестись. Ничего такого не произошло, мы не ругались. Просто вдруг заявил, что я должна подать на развод, собрал вещи и уехал. Я не знала, к кому еще идти. Только вас и ваш адрес запомнила. Митя говорил, что в вашей семье чувствует себя дома, родным.

– Да, это так. Мама даже надеялась, что Димка однажды сделает мне предложение и станет ей зятем, – улыбнулась я. – Моя мама, я и вся наша компания… Мы считали Димку гением, и верили, что он пробьется выше нас всех. Не знаю, почему все пошло не так.

Я не призналась Насте, что в Димку нужно было верить безусловно, считать его гением, и тогда он расправлял крылья и делал успехи. Если чувствовал критику, сомнения, тут же впадал в депрессию. Правда, быстро из нее выбирался, находя новые способы заставить собой восхищаться.

– Я в него верила, мои родители перестали. Папа часто его критиковал. Говорил, что зря на него поставил. Папа имел авторитет и мог составить протекцию. Митя обиделся и заявил, что ему это не нужно. Они с папой тогда поругались. Папа сказал, что я совершила огромную ошибку, выйдя замуж за клоуна, альфонса, афериста. Кажется, Митя это услышал. Может, после этого все пошло не так? Я постоянно вспоминаю то время, события, но почти ничего не помню – кто что кому сказал, кто как отреагировал. Катя была маленькой, я кормила грудью. Еще мастит измучил и шов после кесарева никак не заживал. Мне было не до Мити. Я себя тогда плохо помню – спала, кормила Катю, снова засыпала. Потом вроде как все наладилось. Но Митя изменился. Особенно после того, как его уволили из института. Это стало для него потрясением.

– Да, понимаю. Но ему больше не нравилось преподавать. Он буквально «отсиживал» семинары. Хотя, говорят, поначалу студенты его обожали. Но появились новые требования, правила, которым приходилось соответствовать. Переписывать лекции, заинтересовывать студентов, ведь они писали отзывы на преподавателей. Нужно было меняться вместе с ними, а, судя по всему, он не захотел. Хотя я думала, что он первым станет вести соцсети, общаться со студентами на равных. Он был бы в этом лучшим.

– Митя даже не смог защитить кандидатскую, – заметила Настя.

– Да, знаю, просто не явился на защиту. У него было все готово, я ее читала, – ответила я. – Он тогда позвонил и сказал, что не сможет прийти. Если честно, я была в шоке.

– Я не знала, – призналась Настя.

– Он сказал, что Катя опять заболела. И он не сможет вырваться, – ответила я.

– Нет, такого не было. Я бы не стала. Я ведь была дома, не работала. Не понимаю, почему он так говорил.

Я пожала плечами. Если даже жена не знала, почему муж так себя вел, то я уж точно.

– Митя говорил, что только у вас мог поесть досыта. Он все время ходил голодным, а в вашем доме его всегда кормили, – улыбнулась Настя.

– Да, мама всех кормила. Она любила готовить. Пекла пироги, жарила горой котлеты, варила супы в огромной кастрюле. Всегда повторяла – никогда не знаешь, кого сегодня нужно будет накормить. Об этом знали все мои иногородние однокурсники и приходили на ужин, когда становилось совсем невмоготу. Но только для Димы мама пекла свои знаменитые пирожки с яблоками и капустный пирог, которые он так любил. Маме нравилось готовить именно для Димки. Она утверждала, что он очень вкусно ест. Мама садилась напротив и смотрела. Он однажды признался, что так делала его бабушка, – улыбнулась, вспоминая, я.

– Я этого не знала, – удивленно заметила Настя, – что Митя, простите, Дима любил пирожки с яблоками и капустный пирог. Я его много раз спрашивала, что приготовить, что ему хочется, он всегда отвечал – без разницы, что угодно.

– Ну, возможно, он хотел сделать приятное моей маме, – заметила я. – Хотя я тоже вспоминаю мамины пирожки и пирог. Я не готовлю, никогда не готовила, так что и повторить не пробую.

– А я старалась и готовила. Выходит, ему это было не нужно, – призналась Настя.

– Вы же помните нашу общую подругу Киру? – спросила я. – Она считает, что у Димки кризис среднего возраста. Он слишком рано повзрослел и пропустил несколько этапов. Слишком рано женился, стал отцом, нес ответственность за семью. Вот сейчас и пытается испробовать то, что не получил в молодости.

– Да, я тоже думала, что дело в банальной связи, адюльтере, измене. Думала, что он изменяет мне с вами.

– Нет, точно не со мной, – горько ухмыльнулась я. – Так что если ваш муж с кем-то изменяет, я не знаю с кем. И не хочу знать. Вообще-то не очень приятно чувствовать себя прачечной, хостелом. Это несколько обидно для женщины. Если я сто лет назад и испытывала какие-то чувства к Диме, то, уж поверьте, они давно испарились. Сейчас я беспокоюсь о том, чтобы он не навредил себе, своему здоровью – все-таки уже не юноша. Что у него? Геморрой? Простатит? Давление? Это смешно, конечно. Говорят, лучшие любовницы – женщины сорок плюс. Они все понимают.

– Простатит. Была операция. Теперь он не может иметь детей. Может, из-за этого он от меня ушел? – Настя чуть не плакала. – Я заставила его согласиться на операцию, настояла. Он не хотел.

– Ну, хотя бы вам не грозит появление внебрачных детей, – заметила я.

– А вдруг он решил, что стал вроде как неполноценным мужчиной? И именно я в этом виновата? – Настя смотрела на меня так, будто мне был известен ответ.

– Не знаю. С подобным я не сталкивалась. – Мне оставалось лишь пожать плечами.

– На развод подала я. Митя меня убедил. Тогда он останется виноватым, – сказала Настя.

– Это очень удобно. Переложить на вас всю ответственность, – хмыкнула, не сдержавшись, я.

– Может, он думал, что я на это не пойду? Вдруг решил, что это предательство? Не знаю, просто с ума схожу. Сначала операция, потом развод. Одно за другим. Но он же взрослый, здравомыслящий человек. Я ведь его не силком в больницу отвезла. Мы все обсудили, приняли совместное решение. Ничего не понимаю, правда. Будто не знала своего мужа.

– И что теперь? – спросила я.

– Теперь у меня начался настоящий ад. Митя переехал в квартиру, которую мы купили для дочери. Но ей пока удобнее жить с нами – ближе добираться до института. А Митя съехал туда и поначалу звонил по нескольку раз на дню, я уже еле выдерживала. Он не знал, как включить стиральную машину, куда положить таблетки для посудомойки, на каком режиме разогреть еду в микроволновке. Стал будто не мужем, а сыном, который вдруг решил съехать от родителей и осваивает хозяйство. Потом ему надоело заниматься бытом, и он ночевал не там.

– Да, здесь, – кивнула я.

– Мне кажется, у него кто-то есть. Он спрашивал, как приготовить курицу или запечь картошку. Будто готовил ужин для кого-то, – призналась Настя.

– Точно не для меня, если вам от этого станет легче, – рассмеялась горько я.

– Тогда для кого? – Настя опять заплакала. Я не знала, как ее утешить.

– Думаю, любовница должна быть младше лет на двадцать. Тогда Димка сможет ее впечатлить познаниями, – ухмыльнулась я.

– Младше на двадцать меня или вас? – серьезно спросила Настя.

– И то, и другое возможно, – ответила я.

И подумала, что Димка полный козел, если пошел по стандартной схеме. Как, впрочем, впоследствии и оказалось. Он завел любовницу на двадцать лет младше жены и на десять лет младше другой любовницы, то есть меня.

– Что мне делать? – спросила Настя.

Я выбросила пустую бутылку коньяка в мусорное ведро.

– Не знаю. Честно. Но я бы его не ждала. Хотите услышать правду? Мы провели несколько дней вместе, и я мечтала выйти за него замуж. Была в него влюблена. Его все любили. Он был ярким, завораживающим, с ним хотелось быть постоянно. А потом мы вдруг узнали, что он женится. Знаете, говорят, человеку с разбитым сердцем нужно всего полгода для исцеления. Это совсем не так. Мне потребовалось на это лет шесть плюс-минус. А возможно, и вся жизнь. Я тогда была потрясена, уничтожена. Но он мне ничего не обещал. У нас и отношений как таковых не было. Не знаю, сколько времени потребуется вам. Думаю, куда больше шести месяцев. Да, еще говорят, что рана затягивается и не болит. Болит, еще как. При каждом появлении этого человека. Это не боль, а открывшаяся рана, которая кровоточит, и нужны бинты, зажимы, весь хирургический набор, чтобы все заново зашить, склеить, перебинтовать. И я бы не советовала вам ждать, что он образумится и вернется. Я ждала. Думала, он поймет – вы его ошибка, скоропалительное решение. Но этого так и не случилось. Не помню точно, через сколько лет я перестала надеяться каждый день, что Димка позвонит и приедет сюда. И вроде как дождалась – он пьяный ввалился в мою квартиру. Для того чтобы спустя столько лет дать мне понять, что я для него даже не запасной аэродром, не любовница. Лишь давняя знакомая, которая всегда откроет ему дверь. Наверное, не стоило открывать. Но сейчас мне очень больно. Так же, как и вам. Я не знаю, чем вам помочь. Он вам звонит и спрашивает, как включить стиральную машину? Как включить духовку? А вы не пробовали не отвечать? Может, сам разберется? Или еще лучше – отправить дочь жить в ее квартиру, а Димка пусть живет как считает нужным. Он взрослый человек, ему уже много лет, не ребенок. Может, тогда и все барышни сами собой отвалятся?

– Я так не могу с ним поступить. – Настя, едва успокоившись, опять разрыдалась.

– Квартира для дочери была куплена на Димкины деньги? – уточнила я.

– Нет, мы, то есть я продала дачу родителей, – призналась она.

– Тогда с какого рожна в ней должна жить какая-то другая женщина, а не ваша дочь? Извините за резкость. Один раз вы уже вышли замуж за мужчину младше вас, так что мешает это сделать еще раз? Найдите себе нового альфонса. – Признаюсь, я была слишком резка.

– Вы на него сильно обижены, да?

– Очень сильно. Вам кажется, что у вас тяжелая ситуация, вы страдаете. А теперь посмотрите на меня – я тогда влюбилась впервые в жизни. Той самой сильной любовью, которая случается только однажды. Я мечтала о свадьбе, выбирала платье. И вдруг оказалось, что была никем. Даже не другом. Димка встречался со мной только ради пирожков моей мамы, чтобы пожрать, уж извините. У меня нет мужа, нет детей, потому что я так и не смогла найти Димке замену. Никто его не превзошел. А у вас был муж, есть дочь. Может, стоит меня пожалеть? У вас-то есть будущее – дочь, уже обеспеченная недвижимостью, с которой ей куда проще будет выйти замуж, родить детей. Вы станете бабушкой. И бывший муж, на которого вы сейчас жалуетесь, он вроде как беспомощный, бедный-несчастный, не способный включить стиральную машину. Так вот поверьте – Димка способен не то что со стиральной машиной разобраться, он прекрасно готовит, жарит мясо, маринует. Они с моей мамой тесто замешивали, чтобы накормить всю нашу группу пирожками. Димка очень даже приспособлен к жизни.

– Я ничего не понимаю. – Настя снова заплакала.

Мне оставалось только молчать. Утешать я была не способна.

Димка ввалился пьяный еще через несколько дней.

– Ты во всем виновата, – заявил он мне с порога. – Я все знаю. Если бы тогда ты не сделала аборт, все было бы иначе. У меня, у нас.

Я его ударила. Даже не думала, что смогу ударить человека. Все вышло само собой. Откуда-то нашлись силы. Димка дернулся, не ожидая, что я отвешу ему пощечину. Я выгнала его из квартиры, попросив больше никогда не появляться в моей жизни.

Мы больше не встречались нашей компанией, хотя переписывались в чате. То время не подходило, то еще какие-то проблемы. Именно из чата я узнала, что у Димки случился инсульт. Настя его выхаживает. Просила скинуться на лечение и реабилитацию, оставила номер карты. Мы все, конечно, перевели, кто сколько мог. Но после инсульта последовал инфаркт, и тогда Димку уже не спасли. Мы снова скинулись – теперь на похороны и поминки.

Из нашей компании Димка умер первым. Мы еще не хоронили друзей и ровесников. Так что после долгого перерыва собрались именно на похоронах. На прощании показывали фильм из старых фотографий. На них не было нашего Димки – ни одной студенческой съемки, хотя Колька много снимал. Димка с Настей, Димка с дочерью, Димка с тестем и тещей. А нас будто и не существовало. Настя так и не поняла, с кем живет. А мы так до конца и не поняли, почему Димка стал другим человеком, изменив своей натуре, своим желаниям и стремлениям.

Мы были его прошлым, о котором никто из его близких не знал. Они помнили его под другим именем – Митя. После похорон мы, не сговариваясь, поехали в мою квартиру, решив устроить отдельные поминки. Я начала замешивать тесто, чтобы сделать капустный пирог. Кира помогала.

Арт-объект

Тамаре уже все врачи подтвердили – ее мама больна. Скорее всего, деменция, но нужно тщательное обследование. Лучше точно не будет, а хуже может стать в любой момент. Мама наотрез отказывалась ложиться в больницу. Тома приезжала к матери так часто, как могла. Получалось раз в полгода. И каждый раз квартира, в которой она выросла, казалась ей меньше, чем она считала в детстве. Целых две комнаты. У Томы была собственная детская, чем она очень гордилась. Единственный ребенок в семье. А вместе их было двое – она и мама, чему Тома тоже в детстве радовалась, слушая разговоры подружек про несносных братьев, ушедшего в запой отца и вечно орущую мать. Так что позаботиться о маме было больше некому. Тома хотела бы вырываться почаще, но и работой рисковать не могла. Каждый месяц она отправляла маме деньги – на лекарства, еду, бытовые нужды и каждый раз, приезжая, расстраивалась. Мама почти ничего себе не готовила. Плитка в ванной давно обвалилась, обои в коридоре висели клочьями.

– Мам, я же тебе присылала деньги на плитку, – напоминала Тома.

– Да, конечно, прости. Обязательно все сделаю. Вот, увидела эту шаль и не удержалась. – Мама показывала страшную шаль с кистями. В такой на улицу лучше не выходить, примут за сумасшедшую.

Впрочем, мама никогда не отличалась рассудительностью в том, что касалось семейного бюджета. Могла потратить всю зарплату за один день, не думая, что завтра не останется денег даже на хлеб. Покупала книги, пластинки, фарфоровую чашку, понравившуюся вазу. Тома рано поняла, что на мать особой надежды нет, и экономила – складывала сдачу в шкатулку, могла вытащить рубль или даже три из маминого кошелька. Это она не сама придумала, а одноклассница Ксюха научила. Точнее, просто рассказала, что ее мать часто вытаскивает деньги из кошелька отца, когда тот спит. Ни разу не заметил.

– Это ведь неправильно? Воровство? Разве нет? – удивилась Тома.

– Конечно, нет! Это спасение семейного бюджета! – объявила Ксюха. – Отец все потратит на водку, и нам будет нечего есть. Маме опять придется у соседок в долг брать.

– Ага, – кивнула Тома и решила, что будет делать так же, спасая семейный бюджет. Удивительно, но мама ни разу не заметила недостающей суммы. Просто сокрушалась, что не помнила, как и где успела потратить. Вроде бы еще трешка была, а теперь нет. Когда Тома была недостаточно взрослой для закупки продуктов, она упрашивала маму сходить в магазин и уже на кассе доставала деньги из кармана маминого пальто, в который до этого подкладывала вытащенную из кошелька трешку или пятерку.

– Мам, я же говорила, чтобы ты в кармане посмотрела, – говорила убедительно Тома. И мама всегда ахала, радуясь случайной находке. Тома тоже радовалась, что в ближайшую неделю от голода они не умрут. Пока мама рассматривала краску для волос и тюбики с кремом, Тома успевала положить в корзинку готовые полуфабрикаты, хлеб, молоко и яйца. Мама никогда не проверяла содержимое. Тома иногда удивлялась, как вообще выжила с такой матерью. Неужели она и в младенчестве забывала покормить дочь, заинтересовавшись лаком для ногтей, а не детской смесью?

Когда Тома подросла и уже могла сама приносить продукты из магазина, ее удивляло мамино равнодушие. Та, кажется, была уверена, что продукты приносят феи домашнего очага. Тома хотела сказать маме, что за куском колбасы ей пришлось отстоять огромную очередь, а потом еще стоять за сыром. Мама ведь даже не поинтересовалась, откуда взялись продукты, которых еще вчера не было.

Возможно, заболевание развивалось уже тогда. Тома не могла сказать точно. Считала, что мама просто забывчивая, немного странная, живет в своем мире. Если дома был кофе, мама пила кофе, если только чай – мама пила чай. Она могла есть, а могла не есть. Однажды Тома провела эксперимент – утащила в комнату коробки с чаем и кофе. Надеялась, что мама как-то очнется, пойдет в магазин. Но она даже не удивилась. Просто налила себе кипяток в чашку и пила его как чай. Тома так не могла. Ей хотелось есть нормальную еду и пить чай, а не горячую воду.

Однажды они очень сильно поругались. Тома готовилась к выпускному, копила деньги на платье и туфли. Уже договорилась с портнихой, что та ей сошьет платье, выбрала ткань. Тома на уроках УПК, учебно-производственный комбинат – был такой предмет в советской школе, начальная профессиональная трудовая подготовка, – училась печатать, хотя все девочки выбирали парикмахерскую или кулинарный техникум. УПК вела секретарь директора, Зинаида Валетовна, которую старшеклассники как только не называли – Зинаида Дамовна, Зинаида Корольевна, Зинаида Тузовна. Она усаживала Тому за свою пишущую машинку «Ятрань», стук клавиш которой разносился по всей школе. И Тома до бесконечности отрабатывала слепой метод печатанья – «фыва олдж», исходную позицию. Заодно Зинаида Валетовна учила стенографировать. Спустя рекордное время Тома научилась бойко печатать и сносно стенографировать. От уроков ее вскоре освободили. Зинаида Валетовна проходила тяжелое лечение от очередной инфекции, а Тома ее заменяла, стенографируя приказы директрисы и печатая их на бланках. Секретарь директора появлялась после лечения и подробно рассказывала о том, как все прошло. Тогда Тома не только получила профессию машинистки-стенографистки, но и на всю жизнь зареклась иметь страстные связи со случайными любовниками, обещавшими любовь на всю жизнь. Как признавалась Зинаида Валетовна, это ее удел, судьба. Муж бухал, любовник бухал, она пропадала в женской консультации, лечась от инфекций, передающихся половым путем. Тома была ее единственной ученицей. Постепенно Зинаида Валетовна стала передавать не только навыки, но и делиться заработком. Тома перепечатывала дипломы, курсовые, даже кандидатские диссертации. Попутно редактировала, даже кое-что дописывала сама. Зинаида Валетовна оказалась честной женщиной – пятьдесят процентов гонорара забирала себе – на лекарства и очередное обследование, а пятьдесят отдавала своей ученице.

Тома брала много заказов и заработала достаточно, чтобы купить выпускное платье и туфли. Она привыкла все складывать в шкатулку, которая не пойми как появилась в их доме – маленькая, круглая, из бересты. Кто-то, видимо, привез в подарок. Тома знала, что мама никогда не роется в ее ящиках, не открывает ее шкатулки, поэтому ничего не перепрятывала, не скрывала.

Тогда Зинаида Валетовна выдала ей гонорар за перепечатку докторской диссертации. Заказчик остался очень доволен – Тома вычистила ошибки, поработав еще и корректором. Тех денег хватало не только на туфли, но и на новые колготки и косметику. Тома вернулась домой, положила деньги в шкатулку и через два дня собиралась пойти на примерку платья, заодно зайти в магазин купить туфли.

Через два дня денег в шкатулке не оказалось. Тома несколько раз моргнула, но они не появились. У Томы похолодели руки, а к лицу подступил жар. В груди заныло. Начало подташнивать. Это были большие деньги. Не только на платье и туфли, но и на поездку в город, чтобы поступить в институт. Тома копила больше года.

– Мам, к нам кто-нибудь приходил? – спросила Тома у матери, заметив, что не только руки трясутся, но и голос не слушается.

– Нет, а кто должен был прийти? – удивилась мать.

Тома тогда еще раз помотала головой. Да, ее мама – не Зинаида Валетовна, рассказов которой она вдоволь наслушалась и поэтому думала бог знает о чем. Нет, мама, конечно же, не могла завести любовника, который бы их обокрал. Или все же могла? Зинаида Валетовна утверждала, что все любовники неизменно оказываются ворами. И это она со знанием дела говорила. Ее уже дважды обкрадывали. А такие с виду были утонченные мужчины, ни за что бы не подумала, что способны на мелкое воровство золотых сережек и десятки из кошелька.

Зинаида Валетовна, несмотря на неудачи и разочарования на любовном фронте, не переставала верить в светлые чувства, любовь с первого взгляда, в жизнь, которая после сорока только начинается, и так далее. Тома смотрела на свою маму и даже не могла представить, что у той есть любовник.

Когда она однажды призналась Зинаиде Валетовне, что у мамы вроде как нет личной жизни, та ответила коротко и лаконично:

– Ха.

– Я бы догадалась, почувствовала, зачем маме от меня скрывать? – залепетала Тома.

– Ха, – снова хмыкнула Зинаида Валетовна.

Так вот в результате Тома решилась спросить маму напрямую:

– Мам, ты брала деньги из моей шкатулки?

– Да, брала, а что? – Мама не видела в этом ничего ужасного.

– И на что ты их потратила? – уточнила Тома.

– Не помню. Крем купила.

– Все деньги на крем? – Тому подташнивало. Ей и вправду стало очень плохо. В груди давило так, что стало страшно. Тома совершенно не планировала умирать от инфаркта в столь юном возрасте.

– Нет, еще купила новые занавески. И постельное белье. Старое совсем в дырах. Даже неприлично на таком спать, – ответила мама.

– И где они? – уточнила Тома.

– Кто они? – не поняла мама.

– Занавески и постельное белье.

– Ой, кажется, я оставила пакет в магазине, – пролепетала мама. – Завтра с утра пойду и заберу.

– Ты думаешь, твой пакет пролежит в магазине до завтра? – Тома не хотела ехидничать, но нервы сдавали. – Мам, это правда или ты меня обманываешь? Если ты кому-то отдала деньги, просто скажи, я пойму.

Тома все-таки не призналась, что не поняла бы.

– Ты тоже брала у меня деньги из кошелька, я знаю, – вдруг сердито заметила мама.

– Да, брала, чтобы нам хватило на еду. Чтобы мы обе с голоду из-за тебя не померли. Это другое. Ты разве не понимаешь? – Тома сорвалась и начала кричать. – Я копила деньги на платье, туфли, на поездку в город. Я их заработала! Ты же знаешь, сколько я сидела и перепечатывала. Как ты могла взять эти деньги? Они не твои, а только мои! Просто скажи, на что ты их потратила. Я не верю в потерянные занавески.

– Да, прости, надо было сразу сказать. Ты же знаешь, как я мечтала съездить в Кисловодск. Мне выдали путевку на работе, Лариса отказалась в последний момент. Но надо было срочно выкупить. Вот я и взяла деньги. Путевка на двадцать один день. Пансионат очень хороший. Я сто лет об этом мечтала. А тут вроде как чудо случилось – мне путевка была не положена, а у Ларисы сын заболел, и она никак не могла вырваться, – восторженно начала рассказывать мать.

– То есть ты купила себе путевку, лишив меня выпускного и возможности уехать в город, чтобы поступить в институт, так? – Тома чувствовала, что ее начинает трясти.

– Почему ты всегда все переворачиваешь так, будто я сделала что-то ужасное! – обиделась мать.

– Потому что для меня это и есть что-то ужасное! – закричала Тома.

На выпускной она не пошла. С матерью не разговаривала. Мама уехала в Кисловодск и, кажется, прекрасно проводила там время. Тома пошла к Зинаиде Валетовне и попросила новые заказы. Потом, не сдержавшись, вывалила ей все, что накопилось. Зинаида Валетовна выслушала, хмыкнула и выдала деньги – на поездку в город и поступление в институт.

– Я все верну, – залепетала Тома.

– Не надо. Пусть хотя бы у тебя все сложится. Предложат постоянно работать машинисткой или секретаршей – отказывайся. Ни за какие деньги. Иначе так и останешься секретаршей. Это в голове. Учись. Мозги у тебя есть. Нужна будет подработка, обращайся. Но получи высшее образование, – велела Зинаида Валетовна.

Тома всегда считала, что в большой мир, в карьеру, в профессию ее выпустила именно школьный секретарь, а не родная мать. Зинаида Валетовна обеспечивала ее заказами, отправляла посылки, а иногда переводы – пусть немного, но хватало, чтобы дотянуть до стипендии. Тома училась, подрабатывала, в родной город приезжать не хотела. Матери звонила по праздникам – на Новый год или Восьмое марта. Больше двух минут их разговор не продолжался.

Однажды комендант общежития ворвалась в комнату к Томе.

– Тебе звонят. Директор школы. Бегом, я трубку не вешала, – объявила она. – Точно что-то случилось.

Тома бежала вниз по лестнице и думала, что с мамой случилась беда. Упала, сломала ногу, получила сотрясение мозга, да что угодно. Звонку от директора школы она не удивилась – Дарья Борисовна была их соседкой, жила двумя этажами ниже.

– Дарья Борисовна? – крикнула Тома в трубку.

– Да, это я. Зинаида Валетовна умерла, – ответила директриса.

– Как? А с мамой что? – не поняла Тома.

– С мамой все в порядке. Зинаида Валетовна умерла, – терпеливо повторила директриса.

Тома не смогла приехать на похороны, чего так себе и не простила. Или просто побоялась увидеть в гробу свою наставницу, во многом заменившую мать. Принять, что ее действительно нет в живых. И больше не будет заказов, посылок, переводов, поддержки. Умер самый близкий человек, и у Томы не нашлось сил проводить ее в последний путь.

Для Томы Зинаида Валетовна не умерла. Оказалось, она всех клиентов отправила к своей подопечной, обеспечив ее заказами на год вперед. Дальше сработало сарафанное радио – заказчики передавали Тому друг другу, говорили, что она ученица Зины, и это было лучшей рекомендацией. Так Тома смогла окончить институт и банально выжить. С каждым новым заказом не переставая мысленно благодарить Зинаиду Валетовну.

Тома приехала домой после окончания бакалавриата. Дальше нужно было решать – работать или идти учиться в магистратуру. Ее все уговаривали продолжить обучение. Тома хотела посоветоваться. Хоть с кем-то. И приехала домой, к маме.

Тогда, наверное, она впервые заметила, что мама ничего не выбрасывает. Квартира была так захламлена, что стала похожа на мусорку.

– Мам, ты чего? Тут же пройти нельзя! – ахнула Тома.

Мама обиделась и не ответила.

Тома пыталась хоть немного разобрать накопившиеся вещи – старые сковородки, чашки и тарелки со сколами, блюдца с трещинами. Мама не разрешала их выбрасывать, чуть ли не со слезами прижимала к груди и рассказывала, как ей дорога эта чашка или это блюдце. Тома нашла в шкафу старые пеленки, уже давно выцветшие, сгнившие на складках. Мама взяла их в руки и долго гладила. Говорила, что эти пеленки ей подарили в роддоме, когда родилась Тома. Ей они казались прекрасными. Как можно вынести их на помойку? Теплые, байковые, нужно прогладить с двух сторон и после этого завернуть младенца.

Тома не помнила тепла пеленок, зато помнила холод кровати зимой. Тонкое одеяло, плоскую подушку. Ей всегда хотелось сбежать. Не из дома, а от пронизывающего до костей холода зимой и изнуряющей, доводящей до исступления жары летом. Из города, в котором никогда не было средней температуры, хотя бы немного комфортной. Жизнь в их городке всегда была тяжелой, с каждодневными, ежеминутными преодолениями. Дойти до остановки в жуткий мороз, еще полчаса ждать автобус, уже забитый пассажирами и казавшийся резиновым. Каждый день дорога в школу превращалась в испытание – доехать, дойти, потом вернуться домой, где снова нет шанса отогреться. Ноги становились ватными, чужими. Руки тоже не слушались. Хотелось залезть в кровать, накрыться кучей одеял и уснуть до мая, когда становилось сразу жарко, будто вдруг провидению удалось раскочегарить печь. Но облегчения долгожданное тепло не приносило. Опять, теперь уже обливаясь по́том, идти до остановки, стоять в очереди на автобус, втискиваться в него, вдыхая запах чужого пота, смешанного с собственным. Мокрая футболка, противно липнущая к телу. Приходилось ее оттягивать на груди, чтобы не проглядывал мокрый лифчик. Под грудью всегда оставалась мокрая полоса.

Тома ненавидела свое детство, автобус, школу, дорогу, квартиру. Она хотела жить без преодолений. Чтобы из крана всегда текла горячая вода, именно горячая, почти кипяток, а не чуть теплая, как у них. А иногда вообще никакой воды не было – опять авария. Прорвало трубы. Сколько их ни латали, толку никакого. Трубы прорывало от старости, плохого обслуживания, холода, да от чего угодно. И весь дом терпеливо сидел или вообще без воды, или опять грели холодную в кастрюлях и переливали в тазики, чтобы помыться. Да, Тома мечтала жить в квартире, где всегда есть горячая вода. И холодая тоже. Просто чтобы вода, любая, текла из крана. А батареи грели зимой, и не приходилось бы включать обогреватель. У Томы от него всегда невыносимо болела голова, в горле першило. Утром она просыпалась от звонка будильника, но в голове нестерпимо колотил молот. И весь день находилась будто в вате, сверху замотанная еще и марлей. От головной боли подташнивало. Тома хотела забыть, что в ее жизни когда-то был обогреватель. И жить в месте, где не приходится страдать от пронизывающего холода зимой и изнуряющего летнего зноя.

В младшей школе они читали текст про времена года, но что это такое на самом деле, маленькая Тома понять не могла, как ни пыталась. Как и ее одноклассники. У них в городе не было весны или осени. Только лето и зима. Тома, уезжая из городка, объясняла себе и другим это решение именно так – хотела увидеть весну и осень. Мать крутила у виска – сумасшедшая. Подруги хмыкали – все хотят другой, лучшей жизни. Зачем придумывать оправдание, тем более такое нелепое? Только Зинаида Валетовна ее сразу же поняла.

– Это очень красиво. Я всегда любила осень, – призналась она. – Когда в парке вся земля устлана ковром из листьев и можно набрать букет. А еще каштаны. Можно ходить и пинать листья, собирать каштаны. Или набрать кучу листьев в руки, сколько удастся, и подбросить. Стоять будто под снегопадом из опавших листьев. Это невероятное чувство.

– Зинаида Валетовна, а где вы жили раньше? – спросила Тома.

– Не хочу вспоминать, если честно. Столько лет пытаюсь забыть, и мне это почти удалось. Только по ночам иногда снится тот город. Я знаю, что никогда туда не вернусь, – ответила та.

– Но вам бы хотелось? – уточнила Тома.

– Я ради этих снов и воспоминаний все еще живу, – призналась Зинаида Валетовна.

Тома тоже хотела жить во временах года. Она уехала поступать в Питер, где зима оказалась не менее суровой, чем в их городке, но все же другой – снежной, с громоздкими, страшными, свисающими с крыш сосульками, которые здесь назывались смешно сосулями. С бесконечными штормовыми ветрами, узкими протоптанными дорожками между домами, огромными проспектами, по которым хотелось бесконечно ходить туда-сюда, и рекой, в которую так и хотелось сброситься. Тома переживала периоды отчаяния, могла подолгу стоять на мосту и смотреть на темную, черную воду внизу, но голова всегда оставалась чистой и легкой. Головные боли будто рукой сняло. Тома не понимала, в чем причина. Возможно, в свежем воздухе, который, откровенно говоря, нельзя было назвать свежим. Или так действовала общая атмосфера, пробуждающая пограничные чувства – или жить, или умереть. Тома выбрала жизнь.

В тот первый год в Питере ей повезло – осень радовала красками. Тома гуляла по паркам и улыбалась – да, это осень. Идут дожди, иногда выглядывает ослепляющее солнце, вдруг поднимается ветер, и тогда снова приходится кутаться в шарф, но в общежитии, где ей дали комнату, всегда были горячая вода, кипяток. Девочки жаловались, а Тома подолгу могла стоять под нестерпимо горячей водой. Она и чай пила всегда горячий. И суп подогревала почти до кипятка. Соседки удивлялись – как можно есть настолько горячее? Тома же наслаждалась. В их городе еду подогревали лишь слегка, чтобы не расходовать газ. Тома не могла есть чуть теплую еду.

Приехав домой после окончания института и не узнав родную квартиру, Тома вышла на лестничную клетку продышаться и решить, что делать дальше. Как-то само собой получилось, что она вызвала лифт и спустилась на два этажа ниже – к бывшей, ушедшей на пенсию директрисе Дарье Борисовне.

– Что мне делать? – спросила Тома с порога.

– Заходи, чай будешь? – Дарья Борисовна заметно постарела. Она не хотела уходить на пенсию, ее ушли. Поставили на ее место молодую, менее принципиальную, лояльную директрису. Та обладала ценным навыком – умела красиво стоять, долго говорить ни о чем и активно приветствовать любые инициативы, спущенные сверху. К тому же, по слухам, у новой директрисы был покровитель в Департаменте образования, которому тоже нравилось, что она красиво стоит, говорит или молчит по приказу и исполняет все, что потребуется.

– Да, спасибо, – ответила Тома. – Мне не с кем посоветоваться.

– Зина хотела, чтобы ты училась. Она всегда твердила, что у тебя светлая голова, – ответила Дарья Борисовна, наливая чай.

– Она вам про меня рассказывала? – удивилась Тома.

– Конечно. Она всем рассказывала.

– Я даже не была отличницей, и красный диплом мне не светил.

– Да, знаю. Но Зина считала, что ты достойна большего. Так что, если бы сейчас спросила ее, она была бы рада, что ты поступишь в магистратуру, продолжишь обучение.

– Я хочу переехать в Москву, – призналась Тома.

– Я не удивлена, – улыбнулась Дарья Борисовна.

– Почему? – не поняла Тома.

– Зина была коренной москвичкой. Она там родилась и выросла, как и ее родители, бабушки, дедушки, прабабушки и прадедушки. И всегда мечтала туда вернуться.

– Она никогда мне об этом не рассказывала.

– Да, и никому не говорила, кроме меня. Ее семью много раз высылали – прадед – враг народа, прабабка – жена врага народа. Оба умерли в лагерях. Бабушка воспитывалась в детском доме для детей врагов народа, вышла замуж куда-то в Казахстан. Мама чудом смогла поступить в московский университет и вернулась в Москву. Она исполнила то, о чем мечтали все ее родные. Их квартира давно им не принадлежала, так что пришлось начинать все сначала. Зина говорила, что мама мечтала однажды привезти всех родных домой. Но у жизни были другие планы. Зина влюбилась, вышла замуж. Ее мужа распределили в наш город, он тогда только строился. Зина готова была ехать куда угодно. Так поступали все женщины ее семьи. Она переехала сюда, когда была уже на восьмом месяце беременности. Хотела все обустроить, наладить быт, чтобы мужу было комфортно. Думала не о ребенке, который должен был вот-вот родиться, а о муже, которого любила больше жизни. Муж Зины сюда так и не приехал. Его родственники подключили связи и оставили его в столице. Зина тогда уже лежала на сохранении. Мы с ней в больнице познакомились. Зина ждала ребенка, а я пришла делать аборт.

– Я ничего не знала, – ахнула Тома.

– Конечно, никто не знал. О таком не рассказывают, – ответила Дарья Борисовна. – Да и как расскажешь? Муж Зины устранился, оставив беременную жену в больнице города, который еще и городом-то не был. Зина понимала, что он не приедет, хоть и обещал, даже клялся. А мой муж вообще не хотел детей. Так что из больницы мы выходили вместе. Я после аборта, у меня открылось кровотечение, едва не умерла. А ребенок Зины умер через сутки после рождения. Ей его даже не показали. Она не смогла его похоронить.

Так что мы обе потеряли детей – желанных. И на всю оставшуюся жизнь остались бесплодными. С мужем я развелась сама, а Зине уведомление о разводе пришло по почте. Тогда я перестала верить хоть в какие-то чувства. Для Зины это стало ударом, она осталась совершенно одна. Муж обвинил ее в смерти их дочери, будто причина только в ней. Зина не спорила. У нее просто не осталось сил ни на споры, ни на борьбу. Потом мы жили, выживали. Думаю, она к тебе привязалась, видя в тебе свою дочь. Зина ведь не была обычной секретаршей, машинисткой. Она была очень образованной женщиной, знала три языка, но кому здесь эти знания нужны? Я устроилась работать в школу учительницей и сразу наняла Зину секретарем. Потом стала директором, а Зина так и осталась на секретарской должности. Ты была для нее как дочь.

– Да, я это чувствовала. Всегда, – призналась Тома.

– Учись, если этого хочешь. Будет нужно, я помогу. У меня есть немного накоплений на похороны. Ради Зины. Мы не должны ее подвести, – сказала Дарья Борисовна и расплакалась. Тома тоже плакала.

Тома поступила в магистратуру и переехала в Москву. И только тогда поняла, о чем рассказывала Зинаида Валетовна. Времена года были такими, какими и должны быть. Здесь можно было бесконечно наслаждаться парками, садами, которых в их городке не имелось. Там вообще мало что росло. Не приживалось в сложном климате. Когда у Томы спрашивали, откуда она приехала, приходилось отмахиваться и что-то лепетать. Не хотелось вспоминать о городе, в котором родилась и провела детство и юность. Ни за что. Она мечтала увезти из городка маму и показать ей осень и весну, но мама переезжать отказывалась. А потом начались проблемы. Соседка, тетя Вера, звонила и сообщала, что нашла Катю – так звали маму Томы – на помойке. В прямом смысле слова. Та копалась в мусорных контейнерах и восторгалась найденной сломанной табуреткой. Потом тетя Вера сообщила, что Катя перетащила с помойки старый матрас и пластиковую лейку. Тома взяла на работе отпуск за свой счет и поехала домой. Долго стояла на автовокзале в ожидании автобуса – таксисты драли дикие цены. И опять тряслась в этом разбитом резиновом автобусе, чудом вмещавшем столько пассажиров. Снова было жарко. Тома задыхалась и кляла себя за то, что забыла купить бутылку воды.

Она с трудом открыла дверь в квартиру. Та была буквально завалена хламом. Какие-то старые кресла, стулья, сломанный стол, кастрюли – от коридора осталась тропинка в такую же заваленную не пойми чем комнату.

– Мам, ты что тут устроила? – ахнула Тома, оглядывая свою бывшую детскую, почти до потолка заваленную вещами.

– Ты же уехала. Мы сейчас все быстро уберем, – мама испуганно извинялась.

– Мам, зачем тебе это? – Тома показывала на какие-то замызганные, заляпанные жиром тарелки, шкатулки, стаканы.

– Смотри, какая красота, – мать взяла в руки шкатулку. – Не знаю, кто мог ее выбросить? У меня в детстве была такая же. А вот эта тарелочка. Она из сервиза. Такой был у моей мамы, твоей бабушки. На свадьбу подарили. Потом что-то разбилось, что-то родственники забрали, сервиз не уцелел, и тут я вдруг увидела эту тарелку! Конечно, взяла! Надо только ее отмыть хорошенько, и все.

– Зачем тебе это пальто? – Тома показала на валявшееся на кровати старое ободранное пальто.

– Тут ткань очень хорошая и подкладка. Потрогай. Сносу нет. Надо только перешить. Руки никак не дойдут. Сейчас такой ткани нигде не сыщешь, – объяснила мать.

– Хорошо, а зачем тебе этот сломанный комод, который стоит в коридоре? – Тома все еще пыталась достучаться до разума матери.

– Если его отреставрировать – зашкурить, покрасить, покрыть лаком, он станет замечательным. Ты сможешь его в свою квартиру поставить. В будущем, конечно же. Надо только краску купить. Так, давай мы просто унесем все эти вещи в коридор, и ты обустроишь все как захочешь. Это же твоя комната. Кстати, вещи так и висят в шкафу, если что-то понадобится.

Мама ушла, а Тома открыла шкаф. Там висела ее любимая джинсовая юбка – размером с детскую пеленку. Нет, даже меньше пеленки. Тома ходила в ней на дискотеки в школу и считала себя неотразимой. Тут же на вешалке – ее любимая футболка, которая все обтягивала, но ее можно было оттянуть, когда появлялась завуч.

Силлогомания, патологическое накопительство, хординг, синдром Плюшкина – у этого заболевания много наименований. Но Тома и в страшном сне не могла бы предположить, что это случится с мамой. С ее мамой, всегда такой правильной, требующей идеального порядка. У которой все должно быть безупречно – от посуды до салфеток на столе. Тома смотрела, как мама берет старый чайный пакетик и снова заливает кипяток в чашку. Нет, ее мама никогда бы так не сделала. Чай всегда заваривался в чайнике. Мама обдавала кипятком чайник, потом засыпала заварку, настаивала. Чашки предварительно тоже ошпаривала кипятком, чтобы были теплые. И подогревала молоко, если хотела добавить в кофе, – категорически недопустимо наливать холодное молоко, тем более из пакета, стоящего в холодильнике. Тома помнила этот ежедневный ритуал – мама переливала молоко в крошечный сотейник, подогревала, но не кипятила, переливала в молочник и лишь после этого выставляла на стол. Тома кричала, что опаздывает и выпьет кофе с холодным молоком, но мама упорно стояла на своем – никакого холодного молока в кофе. Вкус портится.

Сейчас ее мама, всегда такая идеальная и правильная, заваривала старый чайный пакетик в грязной чашке. Тома помотала головой, надеясь смахнуть морок. Но все было именно так – мама стала собирать по помойкам хлам, перестала следить за чистотой и непонятно чем питалась.

– Мам, ты же получила от меня деньги? – уточнила Тома.

– Да, спасибо большое. Не стоило. Тебе ведь нужнее. У меня все есть, – ответила она.

Тома каждый месяц посылала маме сумму, достаточную для того, чтобы купить лекарства, любую еду и все что захочется. Тома заглянула в аптечку – половина лекарств оказались просрочены. С чего нужно было начинать уборку? Тома не знала. Она вывалила в мусорное ведро сразу всю коробку с лекарствами.

– Зачем? – ахнула от ужаса мама.

– Они просрочены, – ответила Тома.

– Они специально так пишут, я читала. Чтобы люди выбрасывали хорошие лекарства и покупали новые. Это же бизнес. – Тома смотрела, как мама пытается достать из мусорки коробки и флаконы.

– Мам, хватит, перестань, – попросила она. – Это болезнь. Просто прими это. Я тебе сто раз говорила. Давай я отправлю тебя в пансионат, где за тобой присмотрят. На пару недель. За это время разберу квартиру, все приведу в порядок. Странно, что здесь еще клопы и крысы не завелись.

– О чем ты говоришь? Какие клопы и крысы? – Тома видела, что мама обиделась. – Я нормально себя чувствую. Зачем мне ехать в какой-то пансионат? Просто у меня пока не доходят руки все сделать так, как хочется. Но я обязательно сделаю!

– Хорошо, вот зачем тебе понадобилась эта старая пластмассовая лейка? Ты ее наверняка притащила с помойки. – Тома не теряла надежды достучаться до разума матери.

– Смотри, это ведь невероятно красиво. Ее можно подвесить под потолок.

Мама подскочила, порылась в пакетах и засунула в лейку пучки трав – один торчал из носика лейки, другие из основания.

– Ну как? – Мама смотрела на Тому, ожидая одобрения. – Лейку можно покрасить. Давай съездим в строительный магазин, мне нужно купить краску и лак. Ты поймешь, что я права. Очень хочется отреставрировать тот комод и стул тоже.

– Хорошо, – сдалась Тома. – Я отвезу тебя в магазин, и мы все купим. Но с одним условием. Пока ты не разберешься с тем, что уже принесла в квартиру, новое не приносишь. И в следующий раз я хочу приехать в свою квартиру, а не на свалку.

– Конечно, как скажешь. Обещаю, все разберу. Тебе понравится! – горячо заверила мать.

Следующие дни и правда были хорошими. Съездили в магазин, мама выбирала баллончики с краской, кисти, лак, грунтовку и еще кучу всего. Тома видела, что мама счастлива. В первую очередь обещала отреставрировать комод. Потом взяться за стулья. Просила узнать, как организовать перевозку мебели. Тома кивала. Уезжала со спокойным сердцем. Мама позволила разобрать часть вещей, которыми была завалена бывшая детская, ни слова не сказав против. Тома решила, что новое занятие, увлечение, хобби поможет маме продержаться в реальности еще некоторое время и отсрочит болезнь.

Она опять приехала после звонка соседки. Тетя Вера сказала, что Катя ее не узнала. Тридцать лет прожили на одной лестничной клетке. Соседка хотела уточнить, не нужно ли чего в магазине – все равно туда шла, они часто друг друга выручали. А Катя ее не узнала, кричала, что ее хотят ограбить и обмануть. Весь подъезд взбаламутила, полицию вызвала. В квартиру никого не пускала. Выглядела совсем плохо.

Тома снова взяла на работе отпуск за свой счет и полетела на родину. Опять тряслась в автобусе, опять шла с чемоданом от остановки. Было нестерпимо холодно. Тома поехала в обычной зимней куртке и пожалела, что не надела пуховик, рассчитанный на минус тридцать градусов. Шапка не спасала от ветра, а шарф все время разматывался. Тома шла знакомой дорогой и не понимала, как выдерживала это в детстве. Как вообще кто-то может переносить такой климат? Как здесь вообще выживать? Без света, в вечно промозглой темноте, от которой хочется или повеситься, или утопиться. Только топиться негде – рядом ни озера, ни речки.

Тома готовилась к худшему – мама не откроет, не узнает. Но мама радостно распахнула дверь после первого же звонка и еще долго причитала – как же хорошо, что дочь приехала. Никаких признаков болезни Тома не заметила. Напротив, квартира казалась убранной, точнее, организованной по вкусу матери. Тома даже ахнула. Та самая пластмассовая лейка теперь висела над головой – мама соорудила из нее светильник. Из носика торчал букет ромашек. Старый комод мама отреставрировала, расписав цветами лаванды. Тома и не подозревала, что мама умеет рисовать. Но самое удивительное ждало ее на кухне, в которой на потолке появилась подвесная балка, украшенная крошечными детскими носочками.

– Это твои, – сообщила мама, поймав взгляд Томы. – Я не могла их выбросить, рука не поднималась. Правда красиво?

Оставалось лишь кивнуть – это действительно было красиво и очень необычно.

– Раздевайся, куртку можешь повесить сюда, – предложила мама, и Тома опять замерла. Вместо старой вешалки в коридоре появился манекен. Как в швейных мастерских. Манекен тоже был старый, но мама его покрасила золотой краской. На нем висели какие-то немыслимые бусы, многоярусные, переплетенные явно специально, а не случайным образом. Мама взяла куртку Томы и накинула на манекен. Это было красиво. – Так ведь лучше, чем наша старая ужасная вешалка? Она мне никогда не нравилась. Прихожую я тоже выбросила.

Тома кивнула. У всех в квартирах были одинаковые прихожие – прибитые к стене основания с крючками, под ними – крошечное сиденье, а рядом несуразная тумбочка, слишком большая для маленькой прихожей, и зеркало, слишком маленькое по сравнению с тумбочкой. Но другую прихожую было не достать и не впихнуть в три квадратных метра. Наверное, предполагалось, что человеку нужны одно пальто и одна куртка. И две пары обуви на все сезоны, судя по размерам стандартного обувного шкафа.

А еще во всех квартирах на кухне стояли кухонные уголки – диванчики перед столом. Они считались особым шиком и жутким дефицитом. Диваны, обитые искусственной кожей, быстро облезали, покрывались трещинами и складками. Столы из гарнитура начинали шататься буквально после месяца использования. Они, по сути, ничем не отличались от стоящей в спальне некогда модной тахты, под ножки которой приходилось подкладывать книжки – особенно хорошо держали основу кровати собрания сочинений. Кухонные уголки были тесными, неуютными. Все старались занять место с краю, чтобы выйти покурить, когда захочется. Иначе приходилось продираться через соседей. Они во многом напоминали салоны самолетов – ноги не вытянешь, сидеть, развалившись, не получится. Ешь то, что дают, точнее, оказавшееся рядом. Разговаривать тоже получается только с соседями справа и слева. Чокнуться и выпить с тем, кто понравился, не получится – стол мешает. На нем громоздятся закуски в три слоя – места мало. Показатель благосостояния и шика. В оливье всегда оказывается слишком много майонеза, забивающего вкус старой колбасы, смешанной с курицей. А в селедке под шубой всегда оказывалась самая дешевая селедка, вкус которой не перебить ни яйцом, ни свеклой, неизменно старой и сморщенной. Молодую свеклу в их городе сроду не видели. Мясо на горячее всегда оказывалось жестким как подошва. Никто не жаловался. Мясо все-таки. Кто-нибудь из гостей приносил капустный пирог или пирожки, и именно они первыми сметались со стола. Ими и закусывали. Капуста в их городке отчего-то не переводилась. Девочки в школе свято верили, что от капусты вырастет грудь, а взрослые женщины точно так же были убеждены, что малосольная капуста способствует похудению. Что, впрочем, имело основания. Если смешать малосольную капусту с грибами неизвестного происхождения – как минимум очищение желудка было гарантировано. Как максимум – попадание в больницу и строгая диета. Все мужчины, попадавшие в городок, становились заядлыми грибниками, так что дамы могли рассчитывать на очистительный комплекс. Сплетничали, что некоторые его не выдержали, умерли от отравления, но об этом старались не вспоминать.

– Твоя комната готова. Я будто чувствовала, что ты приедешь, навела там порядок, – торжественно заявила мама.

– Спасибо, – ответила Тома.

Свою детскую комнату она не узнала. Просто арт-инсталляция. Там стоял еще один манекен, но уже с головой – видимо, мама нашла его помойке рядом с магазином одежды. Шляпка с вуалью, старые солнечные очки, непозволительно откровенный топик, снова бусы, но уже на талии, кожаная юбка – Тома точно помнила, что у нее такой не было. Манекен выглядел модно и современно. Тома, стягивая старый любимый свитер, пообещала себе его выбросить – уже весь в катышках. Растянутый и выстиранный до состояния тряпки. Давно пора избавиться.

На кровати лежало новое покрывало – то ли ковер, то ли толстый плед. Явно найденный в комиссионном магазине. В городскую комиссионку обычно несли вещи из категории «на тебе боже, что нам негоже». Иногда Тома видела свою старую куклу в руках малышки с четвертого этажа. А старые занавески на кухне у школьной подруги. Почему нельзя было просто отдать, она так и не поняла. Так или иначе плед оказался чистым, как и белье под ним – Тома проверила, понюхала. Однажды мама купила в комиссионке постельное белье. Утром Тома проснулась с зудящими на ногах и руках дорожками укусов. Вся простыня была в крови. Клопы. Постельное белье оказалось усеяно клопами. Мама очень расстроилась, хотела прокипятить, но Тома вынесла его на помойку, где и сожгла. Соседкам так и сообщала – клопы. Те кивали. Правильно, только сжечь. Иначе вообще не избавишься. Хоть трави, хоть кипятком поливай, все без толку.

Тома еще раз потрогала новое покрывало – нет, даже запаха не было. А клоповый запах Тома бы ни с чем не спутала – железо, то есть кровь с примесью миндаля. Сладкий и гнилостный одновременно. Отвратительный.

Вечер прошел идеально – мама готовила, лепила котлеты, варила компот, смеялась. Хорошо выглядела. Абсолютно здраво мыслила и рассуждала.

Тома вышла к подъезду, сказав, что хочет подышать свежим воздухом. На самом деле отчаянно хотелось покурить и подумать. Этот день – ей просто повезло попасть в момент просветления? Как часто они теперь случаются? Мама явно наслаждалась творчеством, ее работы показались Томе удивительными, необычными, уникальными. Ну кто еще придумает прицепить к потолку деревянную балку и украсить ее детскими носочками? А комод? Мама даже в школе никогда не помогала Томе с рисованием – говорила, не умеет. Палка, палка, огуречик, вот и все ее творчество. И тут вдруг расписала комод цветами, и роспись выглядела совсем не дилетантской. Да и сам комод был тщательно ошкурен, покрыт лаком. Мама умела реставрировать мебель? Почему Тома этого не знала? Чего еще она не знает о собственной матери?

Тома нашла пансионат, где готовы были заботиться о пожилых людях с деменцией. Стоило дорого, но уход обещали на самом высоком уровне. Тома обо всем договорилась. На следующий день после приезда она должна была отвезти туда мать, думая, что увидит тяжелобольного человека. А ее встретила совершенно здоровая, активная, погруженная в творчество женщина. Способная позаботиться не только о себе – приготовить еду, принести продукты, но и создать такие замечательные вешалки, украшения. Перестелить белье, переклеить обои, выбросить мебель. Тома закурила вторую сигарету. Она не знала, что делать. Звонить в пансионат и все отменять? Возможно, тетя Вера преувеличила проблему, а Тома поверила ей на слово. Вот ведь дура. Надо было сначала позвонить матери и все узнать, чего Тома не сделала. Занималась другими делами. Да, придется все отменять с пансионатом, хотя ей с трудом удалось уговорить директрису принять мать срочно. Тома оплатила сразу три месяца проживания.

Тетя Вера вышла выносить мусор.

– Здравствуйте, – поздоровалась Тома.

– Ой, знаю, плохая примета, – испугалась соседка, будто ее застали за чем-то неприличным. – Но не могу, когда мусор на ночь остается. Хочу, чтобы утром было пустое ведро.

– Да, понимаю, – ответила Тома, вспоминая про примету, которую соблюдали все женщины, – нельзя выносить мусор на ночь. Счастье из дома вынесешь и деньги тоже.

– Как мама? – спросила соседка.

– Все хорошо, даже лучше, – ответила Тома. – Я думала, ей совсем плохо, а она… совершенно нормальная.

– Да, у нее так бывает. День на день не приходится, – кивнула тетя Вера.

– Дома тоже все убрано, чисто. Не как раньше, – призналась Тома.

– Я волнуюсь за Катю. А тогда испугалась по-настоящему. Катя меня и правда не узнала. Извини, если сорвала тебя с работы. Но это не в первый раз, – тихо призналась тетя Вера. – Я никому не говорила. За Катей нужно присматривать, я уже не справляюсь. Раньше она хотя бы меня узнавала, а теперь вот перестала.

– Меня узнала, – пожала плечами Тома, пытаясь прикурить очередную сигарету.

– Слава богу, – ответила соседка. – Неделю назад она пошла в «Локон». Ты же помнишь нашу старую парикмахерскую, которая теперь называется салоном красоты? Катя всегда к Анжеле ходила, как и я. Страшно представить, сколько лет.

– Да, помню, я была маленькой, в детский сад ходила. Тетя Анжела меня подстригла под горшок, потому что мама не хотела заплетать косы. И я лишилась роли Снегурочки, потому что накладные косы мне не к чему было прикрепить. На утреннике Снегурочкой была Лариска, со своими светлыми длинными волосами. А я ревела так, что даже Дед Мороз прослезился и выдал мне два лишних подарка, – вспомнила Тома.

Тетя Вера улыбнулась.

– А еще ваша тетя Анжела сделала мне химию. Я в восьмом классе училась. Я не хотела химию, а хотела кудряшки. И что в результате получила?

– Да, помню. – Тетя Вера начала хохотать. – Тебя опять пришлось стричь под горшок, потому что Анжела задремала и передержала состав.

– Вот вы сейчас смеетесь, а я тогда думала, что больше никогда в жизни не выйду из дома! И волосы у меня никогда не вырастут! – Тома тоже рассмеялась. – И что, тетя Анжела до сих пор работает?

– А куда она денется? Других же парикмахеров нет, – пожала плечами тетя Вера. – Да и клиентура вся старая.

– И что тогда случилось? Вы начали рассказывать, – напомнила Тома.

– Катя не узнала Анжелу. То есть сначала узнала, а потом начала кричать и драться. Требовала Анжелу, а не этого – чужого мастера. Кричала, что ей нужна только Анжела. Та позвонила мне, я прибежала и кое-как успокоила Катю. Потом она этого даже не вспомнила. Только удивлялась, почему пошла в салон, но так и не покрасилась. Мне пришлось соврать, что Анжела заболела. Катя поверила.

– Я не знала, – ответила Тома.

– Да, Катя была уверена, что ты приезжала неделю назад, и ждала тебя еще через неделю. Думала, ты уехала в лагерь или на спортивные сборы.

– Сборы? – удивилась Тома. – Я ведь туда так и не попала. Ногу сломала. – Тома занималась в баскетбольной секции и делала успехи. Ее пригласили на сборы с областной юношеской сборной. Тома помнила, как тренировалась накануне, чтобы произвести хорошее впечатление. И на последней тренировке неудачно упала. Сложный перелом. Нога срослась как-то неправильно. Нормально для обычной жизни, но про спорт пришлось забыть. Тома невольно потерла ногу – на холоде, от перепада температур, стресса ей казалось, что нога нестерпимо ноет, хотя все врачи твердили, что такого быть не может и ныть там нечему.

– Да, помню. Ты тогда всю неделю прорыдала. Я уже не знала, как тебя успокоить. А Катя забыла, – заметила тетя Вера.

– Вы знали, что она отлично рисует? – спросила Тома.

– Кто, Катя? Нет, она никогда не рисовала, – удивилась тетя Вера.

– Это странно. Оказалось, она прекрасно рисует и умеет реставрировать мебель, – заметила Тома.

– Может, в интернете посмотрела. Я тоже иногда смотрю рецепты, как помидоры закатать или огурцы. Правда, все равно получается какая-то гадость, – пожала плечами соседка.

Тома выкурила еще одну сигарету. Слишком много на ночь. Но она будто боялась возвращаться в квартиру. Предчувствия ее снова обманули. Мама открыла дверь, посетовала, что Тома замерзла, и сообщила, что идет спать.

– Ты хочешь омлет или греночки на утро? – спросила мама.

– Гренки, – ответила Тома. Она всегда любила мамины гренки, и никто не делал хотя бы отдаленно похожие. Даже она, сколько ни пыталась. В яйце, но не размазню, а поджаристые. Одновременно сладковатые, но с солью. Румяные не только по краям, но и в середине. У Томы всегда получался клеклый непрожаренный мякиш и подгоревшая корочка.

– Спокойной ночи, детка, спи спокойно, – мама поцеловала ее на ночь, как делала в детстве. Тома тут же провалилась в глубокий сон.

Она проснулась от криков. Поначалу не поняла, где находится. Схватила телефон – шесть двадцать утра. Мама кричала откуда-то из кухни. На пороге стояли тетя Вера и полицейский.

– Томочка, маме стало плохо, – сообщила тетя Вера.

– Что случилось? – не понимала Тома. Она пыталась проснуться, но никак не могла очнуться от морока.

– Предъявите документы! – потребовал полицейский.

– Да, конечно, – ахнула Тома и побежала в комнату за сумкой. Трясущимися руками достала паспорт. – Там есть прописка, – сказала она. Голос тоже дрожал. – И в столе мое свидетельство о рождении. В правом ящике. Мама его там всегда хранила.

Полицейский проверял документы. Тома смотрела на тетю Веру. Из комнаты доносился крик мамы:

– Помогите! Полиция! Убивают! Кто-нибудь!

– Катя решила, что в ее дом пробралась мошенница, и вызвала полицию. Она тебя не узнала, – объяснила тетя Вера.

– Я ее дочь, – сказала Тома полицейскому. Тот кивнул.

– Да, это Тома, дочь Кати, я ее знаю с рождения, – подтвердила тетя Вера.

Полицейский снова кивнул.

– Вызвать психиатрическую помощь? – спросил он.

– Что? Нет, не надо. Мама была совершенно нормальной вечером, – отмахнулась Тома, – я сегодня должна отвезти ее в пансионат. Уже договорилась. Могу показаться вам договор.

– Это хорошо. Тогда не буду выписывать штраф за ложный вызов. – Полицейский вернул Томе паспорт. В этот момент под окном закричала сирена пожарной машины.

– Она что, пожарных вызвала? – ахнула Тома.

– Наверное, – пожала плечами тетя Вера. – Ты не забрала у нее телефон на ночь?

– Нет, конечно! А что, было нужно? – не поняла Тома.

– Конечно. Катя иногда просыпается очень рано и не понимает, где находится. Начинает звонить в полицию, пожарным. Несколько дней назад вызвала МЧС, сообщив, что заперлась в доме и не может открыть дверь.

– За ложный вызов заплатить все-таки придется, – заметил полицейский. – Отвезите маму в пансионат. Вы же понимаете, что мы обязаны реагировать. У нас мало возможностей и сотрудников.

– Подождите, я сейчас, – ахнула тетя Вера и убежала в свою квартиру. Вернулась с бутербродами и термосом с кофе. – Вот, поешьте, вы уже сколько не спите?

– Не помню, – признался полицейский. – Спасибо. Вашей маме повезло с соседкой, – сообщил он Томе. Та кивнула.

– С ней такое бывает, я говорила, – прошептала тетя Вера Томе. – Лучше сейчас вызвать скорую и сделать укол. Тогда она поспит, и станет полегче.

– Все было хорошо, я не понимаю почему, – твердила Тома.

Соседка покачала головой. Потом приезжала скорая помощь, маме сделали укол, она уснула и проснулась только под вечер.

– Что случилось? Томочка, ты как здесь? Когда приехала? – мама ничего не помнила.

– Все хорошо, поспи еще. Пить хочешь?

– Да, спасибо. Ты ела? Сейчас я встану, что-нибудь приготовлю. – Мама попыталась встать, но сил на это не нашлось. – Ты такая уставшая, плохо выглядишь, синяки под глазами. Что-то случилось? У тебя неприятности?

– Нет, все в порядке, не волнуйся. Постарайся еще поспать.

Мама уснула. Тома вышла на кухню. Там суетилась тетя Вера.

– Когда проснется, напои ее отваром. Успокоительный – мелисса, чабрец. Вот, сядь поешь, в холодильнике бульон и обед. Дай маме бульон, от котлеты она все равно откажется. Хлеб завтра утром принесу.

– Спасибо вам огромное, – сказала Тома.

– Не за что, детка, совершенно не за что. У меня отец точно так же уходил. Мама совсем с ним измучилась. Все на моих глазах было. Если можешь, отвези маму в санаторий, где о ней побеспокоятся и позаботятся.

– Разве это правильно? Разве не я должна заботиться? – Тома, наконец, смогла задать вопрос, который ее мучил все это время и который она не решалась задать даже самой себе.

– Нет, детка, не должна. Кате уже все равно, кто ее покормит и помоет. Поверь. Пусть уйдет в заботе.

– Я нашла пансионат. Но не знаю, как маме об этом сообщить. Она не согласится, – призналась Тома.

– Скажи как есть. – она едет в пансионат. И все. Там сможет принимать лечебные ванны и гулять. У нее будет своя комната со всеми удобствами – плюс заботливый персонал. Хорошее питание. Кате это понравится. Она давно мечтала куда-нибудь уехать, – ответила тетя Вера.

– Ваш отец тоже был в таком пансионате?

– Нет, дорогая, нам не хватило на это денег. Маме пришлось заботиться об отце до самого конца. И после этого она умерла. Через месяц после смерти папы. Все говорили, что это символично, столько лет вместе, такая любовь, настоящая. Только я видела, как мама измучена и больше не хочет жить. Как ей было тяжело тянуть папу два бесконечных года. Он и маму не узнавал, и меня тоже. Запирался в комнате, считал нас врагами, чужими. Если бы у меня были деньги и я могла вернуться в прошлое, отправила бы отца в пансионат. Избавила маму от такого испытания. Она не жила. Превратилась в жалкое подобие себя. Она больше не любила отца, не могла его любить. Он стал чудовищем. Капризным, отвратительным ребенком, который все делал назло. Мог измазать фекалиями стены спальни, специально испражнялся в кровать, размазывал еду по стенам. Он кричал, ругался матом, мог замахнуться и ударить маму. Это был другой человек, не мой отец. Отвратительное существо, в которого его превратила болезнь. Или он всегда таким был, только сдерживался, я не знаю. Катя, мне кажется, тоже была другой. Может быть, действительно рисовала, была творческой натурой, но что-то – брак или переезд – лишило ее счастья. Она перестала быть самой собой. Стала обычной, такой, как все. И только в болезни вернулась к своей сути. Можно я заберу эту лейку? Это что-то невероятное – придумать светильник из старой лейки. Ромашку, кстати, я ей принесла, она очень просила. Катя была творческой, тонкой, трепетной. Ей хотелось творить, но она себя остановила. Почему – не знаю.

– Мама никогда не была ни тонкой, ни трепетной, – заметила я.

– Да, вынуждена была отказаться от своей природы. Знаешь, она однажды призналась, что чувствует себя сломанной. Будто ее жизнь уже давно закончилась и сейчас от нее осталась лишь оболочка.

– Мама? Сломанная? – не понимала Тома.

– Да, так и есть. Ей не хватало воздуха, простора, пространства. Она будто оказалась зажата в тиски. И жила лишь ради тебя. Чтобы тебе было всегда хорошо, чтобы ты могла воплотить все свои мечты. Она хотела, чтобы ты была счастлива. Очень тебя любила.

– Я этого не чувствовала. Не так, как должна была.

– А как должна? Детка, у меня нет собственных детей, но я часто сидела с тобой. И любила тебя как родную. И сейчас люблю. Однажды нам выдали путевку в пансионат – твоя мама чудом достала, кто-то из чиновников отказался. И мы поехали втроем. Там была путевка на троих – двое взрослых и ребенок. Но оплачены только два ужина, остальное за свой счет. У нас почти не было денег. Знаешь, мы вернулись такие красивые, такие худые, потому что кормили тебя. Забирали с завтраков, ужинов. Почти не ели, но всем соврали, что отдыхали в пансионате с диетическим питанием. Катя была так счастлива, что смогла показать тебе море, накормить до отвала.

– Что мне делать? Отвезти маму в тот пансионат? А вдруг она решит, что я ее предала? Вдруг у нее будет еще много счастливых дней? – Тома заплакала.

– Никто не знает, не сможет тебе сказать, как будет, – ответила тетя Вера. – Это тяжелая болезнь. Кто-то живет годами, а кто-то уходит за месяц.

– Если я отправлю ее в пансионат, получается, что предам, да? Избавлюсь от нее? Чтобы самой жить спокойно и не нести ответственность? Вы о ней заботились столько лет, скажите, что мне делать?

– Я тебе сказала, детка. Но если решишь по-другому, я всегда помогу, буду рядом, – ответила тетя Вера. – Постарайся немного поспать. Утром все решишь. И я посплю. Устала. День был долгий. Не переживай – мама проспит до утра. Так всегда бывает после укола.

Тома вошла в комнату и не помнила, как положила голову на подушку. Уснула сразу же. Проснулась от посторонних звуков в квартире. Вышла на кухню, не зная, чего ожидать. Тетя Вера готовила завтрак, собирала сумки.

– О, ты проснулась, хорошо. Собери мамины вещи. Я принесла чемодан, – велела она.

– А мама где? – уточнила Тома.

– В своей комнате. Не выходит. Я уже просила несколько раз. Можешь попробовать. Но сегодня будет тяжелый день, – ответила тетя Вера.

– Мам, мам, открой, пожалуйста. – Тома постучалась в комнату.

– Уходите! Скоро приедет моя дочь! Я вызвала полицию! – закричала мама.

– Телефон я забрала, – спокойно заметила тетя Вера. – Надо сделать так, чтобы она вышла из комнаты.

– И как? – не поняла Тома.

– Не знаю. С каждым разом это все сложнее, – ответила тетя Вера.

– Ее нужно отвезти в пансионат, да? – спросила Тома скорее саму себя.

Тетя Вера не ответила.

Да, предыдущий день был скорее исключением, тетя Вера была права. Сегодня ожидался плохой день.

– Почему нельзя вызвать скорую? Или я позвоню в пансионат, наверняка у них есть… трансфер? Или нет? – спросила Тома.

Тетя Вера пожала плечами.

– Мам, завтрак готов, – постучалась в дверь Тома.

– Уходите! Или я устрою пожар! У меня есть спички! Я подожгу занавеску! – закричала из-за двери мама.

Тома посмотрела на тетю Веру.

– Нет у нее спичек. И острых предметов. Я давно все убрала из комнаты, – сообщила соседка.

– Мам, это я, Тома, я приехала! – закричала Тома, будто мать стала глухой и ничего не слышала.

– Тома в Москве. Она не может приехать. У нее работа, – ответила мать.

– Катя, это Вера. Ты выйдешь? Надо выпить таблетку, ты же знаешь. А до этого поесть. Иначе станет плохо. Ты же помнишь, что говорил врач. Возьми хотя бы тонометр, чтобы померить давление. Открой дверь, я тебе тонометр передам. Врач ведь будет спрашивать. Открой дверь, пожалуйста. – Тетя Вера стояла под дверью.

Мать затихла и не отвечала.

– Может, она с собой что-то сделает? – испуганно спросила Тома.

– Нет. Раньше просто ложилась поспать. Уставала, – ответила тетя Вера, – садись, поешь. Маму нужно отвезти. Там обустроить.

– Она сама выйдет из комнаты? – удивилась Тома.

– Конечно, выйдет. И ничего не будет помнить, – ответила соседка.

– Мам, открой дверь, пожалуйста. Это я. На кухне тетя Вера, больше никого нет. – Тома снова постучалась в дверь. – Я хотела спросить, можно ли мне забрать из своей комнаты покрывало? Оно такое красивое. Мне бы очень пригодилось и к интерьеру подходит. Мам…

– Наверное, она уснула, – заметила тетя Вера.

– Ей совсем плохо, да? – спросила Тома.

– Да, дорогая, совсем.

Тома ковыряла вилкой омлет, который приготовила соседка, и думала о том, сколько хороших дней с мамой она упустила. Нужно было быть с ней, чувствовать ее, понимать, как делала тетя Вера, пусть давняя соседка, но даже не близкая подруга. А родной дочери, получается, все равно. Да Томе и было все равно. Она редко звонила матери – раз в три, четыре дня. Спросить, все ли в порядке. Разговоры редко длились дольше пяти минут. Тома говорила, что у нее дела, мама отвечала, пусть бежит, работа важнее, у нее все хорошо. Не стоит волноваться. Сейчас Тома сидела над омлетом и вспоминала, какими были первые признаки болезни? Мама, заядлая автомобилистка, предельно аккуратная, как-то подрезала на перекрестке другую машину и даже этого не заметила. Они поехали в торговый центр в ближайшем городе. Тома тогда вжалась в сиденье. Мама ту машину не видела, это точно. Произошла бы авария, если бы другой водитель не затормозил, хотя у него была главная дорога.

Был еще один случай. Мама попросила Тому съездить проверить дачу. Она находилась в десяти километрах от города. Не дача, а так, одно название. Крошечный домишко на шести сотках, на которых ничего никогда не росло. Плохая почва, плохой климат. Умри все живое. На даче не было водопровода, только старый колодец на улице, с водой, пахнущей тиной и гнилью. Из отопления – печка и обогреватель. Плита работала от газового баллона, который нужно было заправлять. Служба газа не всегда доезжала до поселка, а везти здоровенный, не вмещавшийся в багажник баллон – то еще удовольствие. Но мама как-то умудрялась возить баллоны, карнизы, елку и другие крупногабаритные предметы, высовывавшиеся из багажника или задней двери машины. Тома терпеть не могла ездить на дачу. Там всегда было холодно, сколько ни топи печку. Да и та больше дымила, чем грела. Тома боялась, что умрет или от отравления угарным газом, или от пожара. Но тогда мама очень просила съездить за город – проверить трубы, не прорвало ли? Она мечтала провести лето на даче, посадить цветы. Тома сорвалась и поехала. Как ни странно, старый ключ не заржавел, как и замок. Тома вошла в дом и удивилась, что внутри тепло – в печке догорали дрова. На кухонном столе стояли две тарелки – котлеты, отварная картошка, свежий хлеб.

– Мам, спасибо, я целый день ничего не ела. – Тома позвонила матери. – Ты еще кого-то ждешь?

– Кого? Ты где? – не поняла мама.

– Здесь, на даче. Котлеты на столе и картошка. Две тарелки. И печка не чадит, кстати. Ты утром приехала и все приготовила? Не стоило.

– Я никуда не ездила. Какие котлеты? – Мать явно не понимала, о чем твердит Тома.

– Тут, передо мной стоят. – Тома не знала, что и думать.

– Это не я. Вызови полицию. Наверняка туда пробрались чужие люди. Так часто бывает с домами, в которых подолгу никто не живет, – перепугалась мама.

Тома тоже испугалась и вызвала полицию. Никаких следов взлома не обнаружили.

– Может, ваша мама что-то перепутала и приезжала сюда без вашего ведома? – уточнил сержант.

– Мама? Моя? Нет. Она сказала, что не была тут с прошлого года, – ответила Тома. – Лучше найти тех, кто взламывает чужие дома и живет в них, пока нет хозяев.

Мама тогда поклялась, что не была на даче с лета. И зачем ей туда приезжать и уж тем более жарить котлеты? Для кого?

Все звучало очень разумно. Но теперь Тома не была в этом уверена. А вдруг мама действительно приезжала, готовила и забыла об этом? А если готовила, то для кого? Поклонника? Да, мама могла накрыть стол для мужчины, которого считала потенциальным мужем, чтобы произвести впечатление. Готовила много, на неделю хватало. Поклонники редко уходили позже, чем был доеден суп из чечевицы. На пятый день, как считала Тома, он становился особенно вкусным. Мама же безжалостно выливала и выбрасывала все, что напоминало об очередном неудавшемся ужине, так и не перешедшем в завтрак. Они никогда не говорили о личной жизни, это было табу. Даже когда Тома догадывалась, что у мамы появился любовник, приходилось молчать, как о чем-то постыдном. Тома тайком уносила еду в свою комнату, чтобы мама ее не выбросила. Страдать мама переставала быстро, а есть хотелось всегда. Так что Тома пыталась получить выгоду из маминых романтических свиданий хотя бы в виде недельного запаса еды. А если поклонник приносил консервы, то и на месяц хватало. Мама намеревалась выбросить и консервы как напоминание о недостойном человеке, но Тома предварительно их прятала. Так что маме оставалось допивать принесенный поклонником коньяк и ложиться спать.

Мама всегда спрашивала, не против ли Тома, если она заведет отношения. Тома неизменно отвечала, что не против, хотя ей были неприятны мамины поклонники, которые все как один оказывались пустышками. Тем не менее она хотела, чтобы мама обрела личное счастье. Точнее, нашла человека, который бы о ней заботился, был бы неравнодушен. Но таких не оказывалось. Тома не знала, насколько сильно мать страдает после очередного неудавшегося свидания, романа, отношений. Она предпочитала это не обсуждать. Даже когда Тома выросла и могла понять, о чем идет речь. Родного отца она никогда не знала, да и не стремилась узнать. Мать о нем не рассказывала.

Тома позвонила в пансионат и договорилась, что они пришлют машину как можно скорее. Она сидела на кухне и пила кофе.

– Опять ты пьешь кофе на ночь, – на кухне неожиданно появилась мама.

– Ты встала? Почему не открывала? Я же стучала! – ахнула Тома.

– Эти уколы на меня давно не действуют. Не хотела Веру расстраивать, иначе бы она здесь ночевала, – призналась мама. – Ты отвезешь меня в пансионат?

– Врачи говорят, там хороший уход, – призналась честно Тома, – я же не могу за тобой приглядывать, у меня работа, а тетя Вера уже не справляется. Она беспокоится о тебе.

– Да, я все понимаю. Если мне там будет лучше, значит, надо ехать. – Мама говорила совершенно разумно. – Ты все это выбросишь, да? – Она показала на балку под потолком, комод в коридоре.

– Нет, конечно. Постараюсь перевезти в свою квартиру. Как ты и хотела, – заверила Тома.

– Да, конечно. Делай как считаешь нужным, – кивнула мама и пошла в комнату.

– Мам, подожди, ты действительно сама умеешь рисовать и реставрировать мебель? – спросила вдруг Тома.

– Когда-то умела, да. Я ведь окончила художественное училище и потом в институте училась. Пришлось бросить на четвертом курсе, когда ты родилась, – ответила мама.

– Но ты никогда мне об этом не рассказывала!

– А что рассказывать? Правда, я пойду, посплю еще немного. Поможешь мне вещи собрать, хорошо? Не знаю, что брать в дом престарелых, страдающих деменцией и прочими расстройствами.

– Мам, хочешь, я все отменю! – Тома кинулась к матери. – Давай я еще с тобой поживу. Могу на две недели отпуск продлить. Если не хочешь, никуда не поедем. Найдем сиделку или, я не знаю, кого еще. Почему ты раньше не занималась мебелью, рисунками? Почему мне ничего не рассказывала?

– Хочешь узнать, почему твоя мать всю жизнь проработала секретаршей в строительной фирме? Мать-художница, реставратор, это вроде как престижнее, да? Не так стыдно?

Тома почувствовала, что мама начинает закипать, говорить в сердцах.

– Нет, конечно, нет. Просто я о тебе, получается, ничего не знаю, – пыталась успокоить ее Тома.

– Как и о своем отце. Он, кстати, стал вполне известным художником. У него и выставки проходят. Можешь найти его, если захочешь. Только вряд ли он тебя признает. Тогда не признал, сейчас уж тем более. Но ты поплюй в баночку или что там еще делают, сдай анализ ДНК, сможешь доказать родство.

Тома видела, что мать начала заводиться, и не знала, как ее успокоить.

– Твой отец женился на внучке известного художника. Он хотел сделать карьеру. А меня променял на мастерскую, протекции и связи. А мне тогда всучили деньги на аборт и за моральный ущерб. Потребовали, чтобы я переехала как можно дальше и никогда не появлялась в его жизни. Да, тогда эта сумма показалась целым состоянием, а хватило только на вот это. – Мать показала на их квартиру. – Ты не должна была так жить, и я не должна. Прости меня. Я перед тобой виновата.

– Мам, ты ни в чем не виновата, пойдем, ты приляжешь, тебе надо поспать, сегодня будет тяжелый день, – умоляла Тома.

– Да, каждый день – тяжелый. Всегда так было. Кому нужна здесь моя мазня, реставрация… Работая секретарем, я могла зарабатывать, обеспечивать себя и тебя. Мы никогда не голодали и ни в чем не нуждались. Твой отец иногда присылал деньги, вроде как чувствовал свою вину. Ты станешь его искать? Если что, передай, что я свою часть договора выполнила – никогда ему не мешала, не звонила и ни о чем не просила. Пусть тебе поможет. Он обещал, что не оставит тебя, если что-то потребуется.

– Мам, не надо. У меня все хорошо. Я нормально зарабатываю, – плакала Тома, уже не сдерживаясь.

– Делай что считаешь нужным. Если меня лучше отправить в санаторий, отправляй. Я не хочу, чтобы ты от кого-то зависела, даже от меня. Не повторяй моих ошибок. Я зависела от твоего отца. Все, как дура, надеялась, что он одумается, приедет, захочет с тобой общаться. Он не захотел. Ни разу здесь не был.

– Это уже совершенно не важно. У нас своя жизнь, у него – своя.

Тома плакала.

– Да, интересно все сложилось. Я думала, верила, наши с ним гены так сойдутся, что ты станешь художницей, если не великой, то очень одаренной. А ты даже в детстве терпеть не могла рисовать. И его официальные дети, которых отправили учиться в лучшую художественную школу, тоже оказались бездарями. Ты на меня сердишься, да? За то, что не дала тебе ту жизнь, которую ты заслуживала?

– Нет, совсем не сержусь. – Тома уложила мать и еще долго сидела на краю кровати, гладила ее по руке и успокаивала. Она не собиралась искать отца и уж тем более доказывать родство, пусть и с известным художником.

Рано утром Тома проснулась от звонка в дверь – пришла тетя Вера.

– Вы готовы? Собрались? – спросила она.

– Нет, уснула, – призналась Тома.

– Ничего, сейчас соберемся. – Тетя Вера складывала халат, доставала тапочки, полотенца.

– Теть Вер, может, не стоит маму туда везти? Вчера вечером была совершенно нормальная. Мы разговаривали. Она мне про отца рассказала.

– Что он известный художник? – уточнила тетя Вера.

– Да, вы знали?

– Это не так. Катя так себе придумала. Это проявление болезни. Твой отец не художник и уж точно не известный. Он давно умер, если что. Алкоголик. Работал здесь, на заводе. Тебя он не признал, это да. Он и себя не особо помнил.

– Почему она это мне рассказала? Я ей поверила. – Тома не знала, что и думать.

– Каждый хочет верить в лучшее. Как Катя, как ты, как все люди. Никто не хочет думать, что его отец – обычный забулдыга, от которого мать случайно забеременела. А Катя всегда мечтала о другой жизни. Посмотри – она квартиру превратила не пойми во что.

Тома оглянулась и вдруг увидела все арт-объекты другими глазами. Балка под потолком оказалась проеденной жучками, носки все в пыли и драные. Комод тоже пыльный, мазки сделаны кое-как. Краска дыбилась, топорщилась. Лейка, так восхитившая Тому, оказалась просто старой лейкой, слегка запшиканной из баллончика с краской. Сухие ветки ромашки топорщились во все стороны и плохо пахли. Тома вошла в комнату – при свете дня та выглядела убогой. Манекен просился на свалку, как и вся одежда на нем. Тома хлопнула по ковру-пледу на кровати, и оттуда появилось здоровенное облако пыли. Тома перетащила ковер на балкон, достала из кладовки палку и начала выбивать пыль. Так, будто выбивала из себя морок. Потом помыла полы в своей комнате, отскребая многолетнюю, скопившуюся под кроватью, грязь. Отдраила унитаз и ванну. Когда ставила чистящие средства под раковину, увидела слив, весь черный. И этот слив ее добил. Она вытащила все, что мама хранила под раковиной, и начала отмывать трубы. Тетя Вера не вмешивалась.

Из пансионата приехали вовремя.

– Мам, нам пора, – сказала Тома.

Вещи были давно собраны.

– Ты уверена, что хочешь меня туда отвезти? – спросила мама.

– Да, уверена, – ответила Тома. У нее не осталось никаких сомнений.

Она не помнила, как все пережила. Мама ругалась, кричала, пыталась запереться в ванной. Отказывалась ехать, обвиняла Тому, что та оказалась сволочью, а не дочерью. Тома плакала и закрывала ладонями уши, чтобы не слышать обвинений. Тетя Вера тоже плакала. Врачи предлагали вколоть успокоительное. Тома кивнула.

Мать увозили уже в бессознательном состоянии. Тома продолжала плакать, тетя Вера ее успокаивала.

– Нельзя было так, – твердила Тома.

– А как иначе? Там о ней позаботятся, – отвечала тетя Вера.

– Не волнуйтесь, вам не придется долго страдать. Мы же понимаем – у вас работа, поездки туда-сюда стоят денег, – заверяла Тому директор пансионата.

– Вы же не ускоряете смерть своих подопечных? – ухмыльнулась она.

– Если вы нам не доверяете, можете хоть сегодня забрать вашу маму домой, – возмущенно ответила директор.

Тома кивнула. Да, она могла забрать маму домой. Заботиться о ней. Верить в то, что ее отец – великий художник, а мама умеет реставрировать мебель. Она могла забрать на память расписанный мамой комод. Хотя бы в память о ней. Но Тома так не сделала. Единственное, что у нее осталось, – фотография балки под потолком с детскими носочками. Арт-объект.

Мистические истории

Армрестлинг со Смертью

В своем детстве я видела больше смертей, чем уже в зрелом возрасте. В северокавказском селе, где я росла, к смерти относились приблизительно так же, как к свадьбе и рождению детей, – философски. Да, горевали, устраивали поминки, плакали, но жизнь продолжалась. Бывало и так, что в доме, где еще неделю назад оплакивали усопшего, например деда, устраивали праздник в честь рождения долгожданного внука. Даже столы, выставленные во дворе, не успевали убрать. Семьи были большие, все, как правило, жили в одном доме.

Умирали от старости, несчастных случаев, тяжелых болезней. Как всегда и везде. Отличие было лишь в одном – в этом селе верили, что со смертью можно договориться. Если она забирала молодых, у предков находили грехи, за которые пришлось заплатить такую жестокую цену.

Утонул в реке молодой Георгий – всего девятнадцать лет, красавец, старший сын. Готовился играть свадьбу. Тут же припомнили, что его дед, Аслан, когда-то обесчестил невинную девушку. А потом не женился. Той девушке пришлось… в общем, она сделала так, как и многие в те годы, – бросилась с обрыва в реку, чтобы избежать позора. Будущего у нее не было. А вот у Аслана все сложилось – и женился, и родил детей. Внука обожал. В селе шептались, что Георгий расплатился за грех своего деда. Как же забыть такое? Софии, той самой девушке, едва семнадцать исполнилось. Мать на себе волосы рвала и обещала, что проклянет. Отец вскоре умер, не выдержав позора. Следом и мать умерла. Всю семью в один год похоронили – будто ее и не было.

Аслан жил. И теперь настал его час – хоронил собственного внука. Такой судьбы точно никому не пожелаешь. Двойное, даже тройное проклятие. Попросить прощения уже не у кого. Искупить вину тоже нет возможности.

Аслан молил о смерти, все это слышали на поминках. Умолял небеса забрать его. Но, видимо, в этом и было его наказание – жить и хоронить близких. Следом за внуком умерла любимая дочь Аслана, мать Георгия. Говорили, сердце не выдержало такой боли. А еще через месяц скончалась жена Аслана, много лет терпевшая шепотки за спиной. Опять говорили, что сердце не выдержало такой боли – похоронить сначала внука, потом дочь. Аслан продолжал жить. Тогда уже все поверили в проклятие, уносившее близких этого человека и заставлявшее его провожать их на кладбище. Аслан на поминках жены опять молил небеса о скорой смерти для себя, любой, даже самой страшной, самой мучительной. Но небеса молчали. Он продолжал жить в ожидании чужой смерти – за кем еще она придет? Известно, за кем – младшей сестрой Аслана, Кариной. Аслан сестру обожал, никого дороже для него не было. Когда Карина заболела, вроде как простудой, он отвез ее в город, поднял всех докторов, но не помогло – Карина умерла от пневмонии. Тогда Аслан не просто кричал на поминках, а выл. Сколько еще он должен расплачиваться за свой грех? Какой договор заключила со смертью мать Софии? Какое проклятие наложила? Уже не снимешь, не отмолишь.

Вскоре от Аслана осталась одна тень. Он почти не выходил из дома, перестал мыться, стричься, бриться. Почти не ел. Но смерть все еще не торопилась за ним. Он стал глубоким стариком, но не тем, которого уважают, приходят за советом, за мудростью, которая дается вместе с прожитыми годами. Его сторонились, считая проклятым и сумасшедшим. Разве что сердобольная соседка иногда оставляла тарелку с едой на столе во дворе. Судачили, что, возможно, смерть решила, что Аслан давно умер, и вычеркнула его из списка. Или просто забыла зайти. А может, это и была та самая смерть – медленная и мучительная. Жить в доме, в котором никого не осталось. Только призраки близких людей.

Была еще бабушка Луиза. Она дала обет молчания. Никто не знал, какой грех она искупает, но однажды она замолчала. С тех пор не сказала никому ни слова. Так и дожила до глубокой старости, увидев и внуков, и правнуков. Обет, кажется, действовал – никто в семье не умирал.

Бабушка Луиза умерла в собственной постели. Она улыбалась. Кажется, ей удалось договориться со смертью. О чем – так и осталось секретом, даже сплетники пожимали плечами, не в силах припомнить за ней хоть малейшее прегрешение.

А вот с дядей Альбертом была другая история. Он уверял, что заключил договор со Смертью и точно знает, когда она за ним придет. Дядя Альберт, как сам рассказывал, впервые встретился со Смертью еще в детстве. Ему было пятнадцать, и он твердо решил, что женится на Вике. И чтобы доказать свою любовь, решил достать для нее самые вкусные ягоды тутовника с самых верхних веток. То дерево было легендарным – на нем росли белые тутовые ягоды, очень крупные и сладкие. Альберт полез на дерево, стараясь забраться как можно выше. Но не удержался и, чтобы не упасть, схватился за столб электропередачи. В тот день был сильный ветер, моросил дождь. Альберта ударило током. Он свалился с высоты. Думали, что умер. Долго находился без сознания. Отделался лишь переломом ноги. Все тогда считали, что произошло чудо.

Позже Альберт признался Вике, что в тот момент и встретился со своей Смертью. Она предложила ему договор – Альберт не умрет, если победит ее «на руках». Альберт победил, уложил руку Смерти на стол. Вика, конечно же, ничего не поняла и испугалась. Да и никто из друзей ничего не понял, когда Альберт без конца рассказывал и показывал, как «на руках» боролся со Смертью. Врачи говорили, что это пройдет, последствия травмы. Но не проходило. Альберт больше не находил себе покоя, без конца заставляя всех вокруг бороться с ним «на руках». Вика решила не выходить за него замуж, и никто ее за это не осудил. А вот Светлана согласилась.

Альберт, казалось, искал встречи со Смертью, чтобы вновь помериться силами. Переплывал реку в месте с самым сильным течением. Уходил в горы на несколько дней. Светлана, как каждая женщина, верила, что сможет образумить мужа. Но ничего не выходило. Однако от всех поступков Альберта, казавшихся полным безумием, всегда выходил толк. На том месте, где река образовывала круговорот, построили, наконец, мост. А в горы провели маршрут для туристов-альпинистов. Альберта вызывали, когда хотели найти новые туристические точки – ущелья, водопады. Или проверить надежность дорог на серпантине – скала угрожающе нависала, а обрыв казался совсем близким. Во время схода лавин, снегопада, оползней Альберт становился первым, кто проверял, можно ли открывать дороги. Да, он получал за свою работу хорошие деньги, но работал не ради заработка, а чтобы снова встретиться со Смертью. Их армрестлинг вроде как считался неоконченной партией в шахматы, когда противник взял время на размышление и отложил ход. Светлана заклинала мужа быть осторожнее не ради самого себя или нее, а хотя бы ради новорожденного сына. Но Альберт не останавливался. Его чудом нашли после того, как сошла лавина. Тогда погибли десять человек, целая группа. И только Альберт остался жив. Спасатели рассказывали, что он улыбался. И твердил, что снова ее победил, уложил руку на стол.

Конечно, все сочли эти рассказы последствием травмы. Три дня Альберт лежал под слоем снега, там не то что смерть привидится, а все ужасы ада.

Так было еще несколько раз, когда Светлана уже готовилась к похоронам мужа. Но он неизменно воскресал из мертвых – сорвалась канатная дорога, трое погибших, Альберт живой. Он опять выглядел счастливым. И снова рассказывал, как встретил и победил Смерть. Авария на серпантине, пятеро пострадавших в тяжелом состоянии, на Альберте ни одной царапины.

В конце концов, Альберт умер не в экстремальной ситуации, а во дворе своего дома. Светлана вышла утром и увидела супруга. Он сидел за столом под деревом, будто уснул. Его правая рука лежала неестественно. Никто не понимал, почему так. Только Светлана догадалась – в тот раз Смерть его победила, уложив руку на стол. Может, он все эти годы говорил правду? Может, и был у него свой поединок со Смертью?

Обет молчания

У бабушки Луизы, той самой, которая приняла обет молчания, была ближайшая подруга, Тина. На самом деле Валентина, русская женщина, но в селе ее все звали Тина. Когда бабушка Луиза приняла свой обет, Тина начала говорить за двоих. И за себя, и за подругу. Уже все с ума сходили от ее разговоров. Она не замолкала ни на минуту. Сейчас бы сказали, что Тина тоже болела: недержание речи – признак многих неврологических заболеваний. Но кто тогда об этом знал и думал? Тина говорила за себя, за Луизу, выстраивала диалоги. Поначалу это казалось милым и весьма полезным свойством – Тина чувствовала свою подругу и говорила, что нужно сделать, – открыть окно, задвинуть занавески, перестелить белье, поправить матрац. Но вскоре стало надоедать – Тина без конца что-то говорила, как радио, которое невозможно выключить. Даже бабушка Луиза уставала от своей подруги. Тогда Тина стала разговаривать сама с собой. Шла, например, в магазин и говорила: «Вот сейчас куплю муку, надо бы пирог испечь, Луизе отнести, но не хочется возиться. Надо еще соли купить. Опять серая наверняка будет. И где они ее такую берут? Неужели белая закончилась? Носок не забыть заштопать, если очки найду. Куда я могла их положить?» И так бесконечным потоком.

– Тина, почему сама с собой разговариваешь? – спросила как-то соседка Лариса.

– С тобой, что ли, разговаривать? Что ты мне расскажешь? – отмахнулась Тина. – Мне с собой интереснее. Не все люди бывают приятными собеседниками. Вот была у меня Луиза, да и та замолчала. Тоже, наверное, решила, что ей надоели ваши сплетни да причитания на пустом месте. Что у тебя опять стряслось? Белье пересохло, как в прошлый раз?

– Нет, промокло. Дождь пошел, а я снять не успела, на кухне возилась, – буркнула Лариса.

– Вот, вот. Или пересохло, или промокло. Скучно, честное слово, – пожала плечами Тина.

– А то для тебя не проблема, когда белье пересохнет? Два часа потом его гладить!

– Я давно постельное не глажу. Зачем? Все равно помнется, – заявила Тина и пошла дальше, оставив соседку с раскрытым ртом. Это ж как так? Не гладить постельное? Немыслимо!

Тина знала, как ввести соседку в ступор и прервать беседу.

Именно Лариса выудила из монолога Тины вроде как предсказания. Да еще и не обтекаемые, а очень конкретные. Поначалу, конечно, никто не верил.

– Я в магазин пошла, а Тина впереди. Опять сама с собой разговаривает, – рассказывала Лариса. – Вот, видит, что Руслан на дерево залез, и говорит: «Сейчас свалится и ногу сломает». И что случилось? Руслан упал и ногу сломал!

Соседки недоверчиво пожимали плечами. Мол, то еще предсказание. Понятно, что Руслан с дерева свалился, он все время падает, на ровном месте. Как в детстве начал – то с кровати падал, то со стула, так потом и продолжил – откуда только не падал. Из школьного окна падал, благо, что с первого этажа. Даже с парты умудрился грохнуться. Зачем только залез, балбес? Ножка обломилась, вот и рухнул. Руку тогда сломал. На собственный забор залез и то – неудачно. Опять же непонятно, зачем решил через забор в собственный двор лезть, ладно бы через соседский. Отделался синяками. А с деревьев сколько раз падал, так все со счету сбились. Никак не мог рассчитать собственный вес и толщину ветки. Ну почему на толстую не залез, зачем на самую тоненькую? Так что вообще никакое это не предсказание.

Но Лариса твердила свое – Тина не просто так говорит, будущее видит. Причем ближайшее. Вот опять они шли, теперь уже из магазина, Тина впереди, Лариса следом семенила, чтобы послушать, что бурчит под нос соседка. И что случилось дальше?

– Своими ушами слышала, как Тина говорит: «Сейчас Давид в дерево врежется», – рассказывала Лариса.

Конечно, буквально через минуту Давид врезался в дерево!

Но опять соседки пожимали плечами. Давид никогда не смотрит на колеса своей машины. Резина уже старая, заплатка на заплатке. То одно спустится, то другое. В тот день Давид как раз ехал резину менять, так что ничего удивительного, что не доехал. До этого в забор врезался – тормоза отказали. Машина, на которой Давид ездил, еще его дедушке принадлежала. Так чему удивляться?

Лариса была настроена решительно, собираясь доказать, что Тина не сумасшедшая старуха, а истинная предсказательница. И доказать собственным примером.

– Вот я собралась белье повесить. Спрашиваю у Тины – вешать или не стоит? Она пожала плечами и кивнула. Значит: «вешай». Так вот белье и правда высохло, хотя дождь собирался, тучи висели! – рассказывала восторженно соседкам Лариса. – А еще я у нее спрашиваю: «Звать ли невестку в гости? Давно не виделись». А она головой мотает, что означает: «Зачем? Опять поругаться хочешь?» Я ей не поверила и пригласила сына с невесткой в гости. И, конечно же, мы поругались! Как мой сын мог жениться на этой наглой девице, которая ни во что меня не ставит, никакого уважения не проявляет? Я ей так и объявила – научись сначала себя вести, потом свои правила диктуй.

Соседки улыбались. Лариса так и не приняла невестку. Все время на нее жаловалась – не так смотрит, не так себя ведет. Что ни встреча – скандал и ссора. Сын встает на сторону жены, а не мамы, что вообще ни в какие ворота. Лариса страдала и всем жаловалась. Так что предсказание опять так себе получилось.

Сплетни же, как известно, живут своей жизнью и распространяются помимо тех, кто их запустил. Как-то раз Жанна, другая соседка, тоже столкнулась с Тиной по дороге из магазина. Жанна шла впереди, радуясь, что удалось купить муку. Радовалась до тех пор, пока не услышала, как за спиной бурчит Тина: «Опять в муке жучки будут. Не могут нормальную привезти». Конечно, первым делом Жанна открыла мешок с мукой и увидела, что та просто кишит жучками. Пришлось выбросить. В магазин не вернешь и другую не попросишь – вся одинаковая.

После этого рассказа Лариса заявила, что никакого предсказания не было – и она тогда купила муку с жучками. В первый раз, что ли? Ларисе было обидно, что Жанна хочет объявить себя проводником предсказаний Тины, которые первой заметила именно она.

Но и Жанна не отступала. Утверждала: Тина предсказала, что варенье сварить не удастся, сахара не будет. Только зря в очереди простояли – сахар так и не привезли.

– И что такого? – возмутилась Лариса, борясь за собственную привилегию передавать предсказания соседки. – Вчера ливень был, дороги размыло. Я и не собиралась сегодня в магазин.

– Хорошо, – не унималась Жанна. – А как Тина предсказала, что я кошелек в магазине забуду?

– Так ты его всегда забываешь, – отмахнулась Лариса.

Что было чистой правдой. Жанна забывала кошелек всегда и везде – от парикмахерской до магазина. И все знали, чей он. Жанна обладала счастливым свойством памяти – вообще не помнила, что потеряла кошелек, и всегда радовалась находке как случайно найденному сокровищу.

Лариса с Жанной продолжали соревноваться, кто больше предсказаний услышит от Тины. Теперь обе старались следовать за соседкой по пятам.

Но обе опешили, когда Тина вдруг сообщила: «Не надо вам вместе рядом оказываться. Беда случится».

Наверняка Тина это сказала, чтобы уже избавиться от бесконечной слежки и постоянного присутствия в своей жизни соседок. Но судьба, кажется, уже была вовлечена в эти отношения и тоже решила пошутить. Почти все село было приглашено на свадьбу Арама и Эльвиры. Так уж случилось, что Лариса и Жанна шли вместе по старому мосту, соединявшему два берега реки. Конечно, потом скажут, что слишком много машин ехало в это самое время, что сам мост давно нуждался в ремонте. Но так и или иначе, мост рухнул. В воде оказались несколько машин и Жанна с Ларисой. Все, к счастью, выбрались живыми. Кажется, тогда они и договорились не соперничать в предсказаниях. На свадьбе все разговоры были о Тине, которая напророчила беду.

Уже на следующий день Тина боялась выйти за ворота собственного дома – там стояла очередь из жаждущих узнать будущее. А еще через день перед воротами собралась уже толпа – слухи распространяются быстро, всем хочется верить, что можно обмануть судьбу. Тогда Тина пошла огородами к Луизе, спросить, что ей делать. Давно не беспокоила подругу, но сейчас был совсем особый случай. Луиза улыбнулась и, кажется, даже засмеялась. Тина говорила, что давно не видела Луизу такой, как раньше, в молодости, когда они планировали какую-нибудь дерзость – сбежать в город, улизнуть на свидание. Тина под страшным секретом сообщила Ларисе и Жанне, что она лишь проводник, а настоящей предсказательницей является бабушка Луиза, которая взяла обет молчания. И вроде как через нее теперь транслирует будущее. В это поверили с еще большим энтузиазмом – про обет молчания бабушки Луизы все знали.

– Ты уверена? – спросила Тина у подруги.

– Крыша течет, сарай давно сгнил, – ответила бабушка Луиза, прервав обет молчания.

– Точно хочешь стать провидицей? – сказала Тина. – Ты же понимаешь, что мы будем обманывать людей.

– Нет. Люди сами хотят верить в то, во что уже поверили. Мы для них лишь подтверждение их страхов. Если для того, чтобы починить мою крышу, нужно рассказать, что они и так знают, но боятся себе в этом признаться, почему нет? Или это хуже, чем завозить в магазин муку с жучками? Привезли давно списанную. Так давай мы все изменим. Ты предскажешь жучков в новой партии, люди возмутятся. Может, мы и сможем чем-то помочь.

С тех пор все страждущие приходили в дом бабушки Луизы, а Тина вроде как говорила от ее лица. Надо признать, муку с жучками в их магазин больше не завозили – бабушка Луиза оказалась права. Лариса с Жанной стали инициаторами заявления о некачественном товаре и добились проверки поставок. Они же подали заявку на ремонт моста, и уже через год – в рекордные сроки – над рекой висел новый, став главной достопримечательностью села. Силами предсказаний бабушки Луизы, ретрансляций Тины и активной веры в них Ларисы и Жанны был восстановлен забор на старом мусульманском кладбище и объявлена реконструкция мечети, которая находилась в селе, но была разрушена почти до основания. Тут подключились общины, выделив средства на ремонт дороги.

– Мы все делаем правильно? – спрашивала иногда бабушка Луиза у Тины.

Поток желающих узнать будущее не иссякал.

– Не знаю, – пожала плечами Тина, – но обратной дороги у нас точно нет. Людям нужна вера. Не важно, во что. Хотя бы в предсказания. Я рада, что ты со мной говоришь.

– И я рада.

Убийство во сне

Дядя Тамаз считался в нашем селе очень разумным мужчиной. Всегда двадцать раз подумает и только потом что-то сделает. Лиля – его жена, напротив, отличалась неразумным поведением. То хотела перекрасить забор, но, перекрасив, решала поставить новый. Или требовала, чтобы муж заказал машину щебенки для двора, а потом кричала, что ей никакая щебенка не нужна. Лиля скандалила в магазине, на базаре, на улице. Тамаза все жалели. Твердили, что Лиля его в могилу сведет. Тамаз кивал, точно сведет. Он без конца болел – то кашлял целый месяц, никакие отвары не помогали, то расчесал на руке прыщ, который оказался фурункулом, место загноилось, чуть руки не лишился. Потом сломал ногу, и кости никак не срастались, второй раз пришлось ломать, чтобы дядя Тамаз инвалидом на всю оставшуюся жизнь не остался. Аппарат Илизарова поставили. Лиля жаловалась, что никакие штаны в этот аппарат не влезают, нужны новые. И вообще Тамаз ходить нормально не может, только на костылях. А она знала, что все так и будет. Останется жить с мужем-инвалидом. Тамаз был старше ее на пятнадцать лет. Когда ее сосватали, она думала, за старика выходит, проплакала всю неделю до свадьбы. Хорошо, что фата была плотной, иначе бы все заметили, что у нее вместо глаз от пролитых слез одни щелки остались. Но соседки, родственницы твердили, как ей повезло – муж старше, умнее, будет заботиться. Умрет точно раньше и все ей оставит. Надо только потерпеть, и скоро она станет хозяйкой очень хорошего имущества – большой дом, участок, несколько коров, бараны и по мелочи тоже. Никаких близких родственников: ни бывшей жены, ни детей. Просто Тамаз долго созревал для женитьбы. Лиле нужно было родить детей, уже не важно, какого пола, Тамаз был рад любому наследнику. Поэтому и решил жениться на молодой женщине.

Но так уж случилось, что они совсем не сошлись характерами. Мягкий и безвольный Тамаз, решительная, но дурная и оголтелая Лиля. Тамаз был рассудительным, Лиля вообще не задумывалась о том, что случится завтра. Но они поженились и жили. Лиля без конца устраивала скандалы, «концерты», как называл их муж, хотела то новых ворот, то новой летней кухни. Тамаз хотел спокойной жизни и наследников, которые никак не появлялись. Лиля оказалась прогрессивной женщиной. Когда Тамаз посетовал, что жена никак не забеременеет, она отправила его в город на обследование. Пусть сам проверится, а потом ее обвиняет. После поездки в город Тамаз изменился. Стал совсем больным и немощным. Аппарат Илизарова сняли, но он все так же передвигался на костылях, потом на одном, а потом ходил, опираясь на палку. Лиля же скакала козой, рассказывая всем, как ее муж оказался бессилен по мужской части. Она это узнала еще давно. Поэтому не хотела выходить за него замуж. Чутье подсказывало.

Тамаз таял на глазах. Уже соседки приходили и пытались поговорить с Лилей – беспокоится ли она за мужа? Совсем нет. Почему такой неухоженный ходит? Разве ей не видно, что ему совсем плохо?

Пока соседи беспокоились о здоровье Тамаза, Лиля вдруг заболела. Долго кашляла. Думала, ее муж заразил. Умерла внезапно. Даже врача не успели вызвать. Вечером принесла Тамазу чай, ушла к себе в комнату – они давно спали в разных, Лиля настояла. Не хотела просыпаться среди ночи из-за мужа и его походов в туалет, кашлянья. Тамаз проснулся утром, встал и вышел на летнюю кухню. Там было светло и хорошо. Просто удивительно, как давно он этого не замечал. Тамаз пошел в курятник и взял свежие яйца. Стоял и смотрел, как они румянятся на сковородке. Ему было хорошо. Сожалел лишь о том, что не мог приготовить завтрак для своих детей, которые так и не родились. Но хотя бы мог порадовать жену. Он принес яичницу в комнату Лили. И тогда понял, что яичница ей уже не потребуется. Позже врач сказал, что Лиля умерла еще ночью. Так бывает.

– Это я виноват? Я ее заразил? – спросил Тамаз.

– Нет, дело не в простуде. Тромб оторвался или сердце не выдержало. Надо вскрытие делать, чтобы узнать точно, – ответил врач.

Тамаз от вскрытия отказался. Умерла. Уже ничего не попишешь.

Лилю похоронили, и почти сразу же соседки стали искать Тамазу новую жену. Неправильно, что мужчина живет один, без заботы, без пригляда. Находились достойные вдовы, даже молодые девушки из бедных семей. Но Тамаз ото всех отказался. Сказал, что пока не готов. Ему нужно оплакать жену, пережить горе. И это показало его достойным человеком. Другой бы не стал оплакивать Лилю. Очень неприятная была женщина, хотя так и не следует говорить о покойных. Но Тамаз никому бы не признался, что просто боялся еще раз жениться. А вдруг случится как с Лилей? Она ведь до свадьбы была такая робкая, такая нежная, слова поперек от нее не услышишь. Только кивала и со всем соглашалась. Смотрела на Тамаза снизу вверх, говорила, что самая счастливая женщина на свете, раз он ее замуж решил взять. А потом… Вдруг с новой женой так же будет? Поначалу они все робкие и нежные, а потом проявляют свой характер. Нет, Тамаз еще одну Лилю бы не выдержал. Так что всем сватам говорил искренне – пока не готов. Пусть время пройдет. Это звучало убедительно.

Но, опять же, никому на свете Тамаз не признался бы, что Лиля приходит к нему во снах. Каждую ночь. И все спрашивает, нашли уже ему новую невесту или еще подыскивают? Обещала наслать на него проклятия с того света, самые страшные, если все-таки нашли. Обещала извести и его, и его новую жену. Тамаз просыпался в горячечном поту. Никакие снотворные отвары не помогали. То есть уснуть помогали, но не избавляли от приходящей в кошмарах Лили. Сны были настолько яркие и реалистичные, что Тамаз уже не понимал, где сон, а где явь. Ему казалось, что Лиля не просто сон, а привидение, дух, который бродит по дому, бьет тарелки, прячет его любимую чашку. Вот стояла вчера на столе, а сегодня исчезла. Тамаз готов был поклясться, что слышит шаги в комнате жены. Он так и не заставил себя избавиться от ее вещей и был абсолютно уверен – жена приходит в свою комнату, расчесывается, перекладывает расческу или гребень, открывает шкатулку с драгоценностями. Тамаз ведь твердо помнил, что расческа лежала на тумбочке. Как она оказалась на столе? А шкатулка была закрыта, а теперь открыта. Он не знал, как жить дальше, а посоветоваться было не с кем. Как в таком признаться? Его сочтут сумасшедшим. Может, пожалеют, решив, что помешался от горя. Но тоже стыдно. Обычно женщины после смерти мужей страдали нервными расстройствами, могли рассудком помутиться, но с мужчинами такого не случалось. Мужчины не страдали после смерти жен. А если и находились такие, то они, как и Тамаз, тоже молчали.

Лиля продолжала приходить. Тамаз клялся ей, что не планирует жениться, никого у него нет. Лиля отвечала, что сразу узнает, если он передумает и найдет себе женщину, даже любовницу, и отомстит всем. Тогда Тамаз решил не спать. Пил кофе, занимал себя делами – перестроил сарай, побелил летнюю кухню, поменял пол. То, о чем Лиля много раз его просила, а он не сделал. Работал по ночам. До тех пор, пока соседи не начали возмущаться – мол, все понимают, Тамаз вдовцом остался, но сколько можно страдать-то? Невозможно же спать под стук его молотка. Соседка – Лиана – пришла ночью и вырвала из рук Тамаза молоток, а пилу чуть ли не пополам разломила. Потом увидела турки с кофе и чашки. Догадалась, что дела плохи. Разбудила мужа, а тот уже отвез соседа в город, в больницу.

Врачи сказали – сильное истощение, бессонница, тревожное состояние. Тамазу ставили капельницы, давали успокоительное. Через неделю выписали. Он говорил, что чувствует себя намного лучше. Во всяком случае, пилить и строгать по ночам перестал. Наоборот, ложился спать раньше, вставал на рассвете. Лиана как раз кормила грудью младшего сына и видела, как Тамаз выходит во двор. Но все равно с ним что-то было не так. Лиана, прижимая сына к плечу, похлопывая по спинке, чтобы отрыгнул молоко, качала головой – совсем с ума сошел. Было бы по кому страдать. Поди пойми этих мужчин. Ладно бы Лиля была хорошей женщиной, так нет же. Добрым словом ее никто не мог вспомнить. Соседкой была плохой: если дети забегали на ее участок или в огород, сразу скандал устраивала. Кто когда на детей сердился? Никто. Только Лиля. Своих детей не родила, а чужих терпеть не могла. Лиана вспомнила, как Лиля ей, да и всему селу сообщила, что это именно Тамаз не может иметь детей. Врачи в городе подтвердили – очень слабый он, семя его пустое. Лиана опять покачала головой, перекладывая сына в колыбель. Может, и так. А может, и нет. Вон ей тоже говорили, что родить не сможет, загиб какой-то, а уже четвертого ребенка грудью кормит. Лиана каждый день собиралась зайти к Тамазу по-соседски и поговорить. Узнать, что тревожит. Но своих забот хватало. Только каждое утро, на рассвете, кормя сына грудью и видя, как Тамаз выходит во двор, опять давала себе слово – завтра же зайти. Напечь пироги, приготовить лобио. Посмотреть, как живет сосед. Хороший ведь человек, добрый. Не повезло ему с женой, так что теперь, крест на себе ставить? Да где такое видано, чтоб мужчина один оставался?

Тамаз же ни за что бы не признался Лиане или кому-либо еще, что разработал другой план. Раз он не мог договориться с покойной женой, решил ее убить. Во сне, конечно же. И каждый день ложился спать пораньше, чтобы уже, наконец, избавиться от призрака, от своего кошмара или как там это называется. Тамаз не верил в потусторонние силы, мистику, гадалок и все наговоры, обряды, заговоры. Просто хотел спокойно спать и не видеть во сне покойную жену.

В один из вечеров он положил под подушку нож, чтобы во сне зарезать Лилю. Когда ему это практически удалось – уже подошел, чтобы воткнуть нож, как у соседей закричал петух, и Тамаз проснулся. В тот момент ему хотелось зарезать соседского петуха, но вряд ли бы он смог объяснить этот поступок Лиане. Так что на следующую ночь снова положил нож под подушку. И снова повторился тот же сон, в тех же деталях – он уже подходил к жене, чтобы воткнуть нож ей под грудь, и снова просыпался. Теперь от плача младенца. Лиана быстро успокоила сына, Тамаз пытался снова уснуть, но тут раскричался петух.

Тогда Тамаз решил, что нужно другое средство – не нож. И стал ложиться спать, положив под руку запасную подушку. Во сне он решил задушить покойную супругу. Но опять все пошло не так. То подушка не находилась, то Лиля стояла и не хотела ложиться в кровать. Тамаз промучился несколько ночей, пока не отказался от этого инструмента. Веревка, на которой он решил повесить Лилю, тоже не принесла результата. Он сам чуть не задохнулся, запутавшись в постели. Проснулся оттого, что его душит Лиля, а не он ее.

Тамаз совсем измучился. А Лиана, увидев его в очередной раз на рассвете, уложив сына, пошла на летнюю кухню и поставила тесто на пироги, замочила фасоль. И уже днем пришла с едой к соседу.

– Что тебя беспокоит? – спросила она.

– Лиля. Она ко мне во сне приходит. Говорит, следит за мной. Чтобы я снова не женился. Ведь это я должен был первым умереть, а не она. Я очень устал, ничего не могу с ней поделать. Приходит, вещи двигает, кружку мою спрятала, так и не могу найти. Я ее слышу днем и вижу ночью во сне. Это нормально? – Тамаз сам от себя не ожидал, что сможет вот так просто признаться соседке. Наверное, действительно устал. Измучился кошмарами, бессонницей. А тут, наконец, поел домашней еды, и его начало клонить в сон. – Лиана, что мне делать? Я сумасшедший?

– Нет, Тамаз. Тебе надо поспать. Ты решил разобраться с женщиной, пусть и с покойницей. Зачем тебе? Ты же мужчина. С Лилей должна разобраться другая женщина. Они скорее договорятся, – ответила Лиана.

– Мне нужно жениться? – спросил Тамаз, уже проваливаясь в сон.

– Конечно. И детей родить обязательно. Какой дом без детей? – ласково ответила Лиана. – Ты поспи сейчас. Проснешься, все устроится.

Так и вышло. Пока Тамаз спал – Лиана подсыпала в чай успокоительный отвар, – она созвала совет, совещание всех свах в округе. Главное требование к невесте было одно – не быть похожей на Лилю. Что оказалось, в сущности, совсем нетрудно. Когда Тамаз проснулся, Лиана напоила его кофе и повела в свой дом. Так, заглянуть по-соседски. Там уже сидела Карина. Тамаз сразу обо всем догадался и замахал руками.

– Она ее изведет! Когда узнает, что Карина моложе на десять лет, точно изведет! Не хочу, чтобы другие пострадали.

– Пусть женщины сами разберутся, – ласково заметила Лиана.

Свадьбу сыграли быстро. Тамаз ждал, что Карина станет как Лиля, покажет свое истинное лицо, но она оказалась ровно такой, какой он запомнил ее с первой встречи: ласковой, нежной, рассудительной. Карина переехала в дом Тамаза, хотя он предупреждал, что ее напугает призрак бывшей жены и он сам, когда уснет. Карина же твердой рукой вынесла все вещи Лили и отнесла в сарай. А потом легла рядом с Тамазом и обняла его. Он впервые за долгие годы спал спокойно. И еще одну ночь, и следующую. Лиля больше не приходила к нему во снах, но он все равно тревожился за Карину – как она себя чувствует, как ее настроение? Жена смеялась – ей достался не просто заботливый муж, а мужчина, каких на свете не бывает. Когда она сообщила Тамазу, что ждет ребенка, он не поверил. Но пришлось. Больше всех радовалась Лиана. Она ведь догадывалась, что Лиля своим злым языком наговорила на мужа напраслину. Или просто так сошлись звезды, что именно Карина подошла Тамазу.

– Ты договорилась с Лилей? – спросил однажды муж у молодой жены.

– О чем? Она меня не беспокоила, – ответила ласково Карина. Но Тамаз понял – Лиана была права. Женщины быстрее разберутся. И был бесконечно благодарен жене за свою новую жизнь. Карина же всем признавалась, что никогда о таком муже даже не мечтала. Чтобы благодарил каждое утро просто за то, что она рядом. Спит с ним в одной кровати и отгоняет все кошмары своим присутствием. Тамаз действительно так делал – целовал и благодарил. А когда родился их с Кариной первенец, сидел на террасе и под крики петуха укачивал ребенка, чтобы молодая мать могла отдохнуть и выспаться. Петух старался кричать тише, чтобы отец его не зарезал, если тот разбудит Карину. Так Тамаз обещал петуху каждое утро.

Страсти по Шекспиру

В одной деревне жила девушка. Офа, Офелия. Она была достаточно миловидна, добросердечна и хорошо воспитана. Только одна проблема – совершенно не приспособленная к хозяйству, что стало настоящей драмой для всей ее семьи. И мать, и тети, и уж тем более бабушки и прабабушки Офы слыли великолепными хозяйками – и дом держали, и готовили, и огород всегда в порядке, и курятник самый чистый. Офу воспитывали, как всех девочек в селе, с детства приучая помогать матери. Но бедная тетя Мадина заламывала руки, когда видела, как дочь подметает двор или собирает клубнику на огороде. Двор так и оставался в листьях, а Офа сидела на лавочке и любовалась. Говорила, что не смогла смести в кучу такую красоту. А клубнику собирала вместе с листьями и приносила букет. Опять восторгалась, что с листьями особенно красиво получается. Тетя Мадина тихо вздыхала. Чего только она не придумывала – показывала сто раз, ругала, хвалила, подбадривала, снова показывала, но Офа даже полы помыть толком не могла. Опять застывала, разглядывая узоры на полу. Из окна падал свет, и на полу появлялась радуга. Офа улыбалась и хлопала в ладоши. Наотрез отказывалась смывать. Разливала ведро, распахивала настежь окно и ждала, когда солнце осветит пол новыми узорами. Вот как ее, такую полоумную, замуж выдавать?

Но и этого было мало. Тетя Мадина смотрела на свою единственную дочь, такую милую, послушную, всегда вежливую и приветливую, и не понимала, как девочке могли достаться такие руки, что лучше их за спиной связать, чтобы Офа ничего не трогала. Для собственной же безопасности.

Вот отправишь ее в курятник цыплят накормить, а Офа забудет щеколду закрыть. Потом по всему двору бегай, загоняй цыплят обратно. Отправишь яйца собрать, так хорошо, если половину принесет, остальное разобьет. Спрашиваешь, как так случилось? Пожимает плечами. Случайно. Не помнила, как яйцо уронила. Попросишь чайник на печку поставить подогреть, так спасибо, что пожар не устроила. На одну конфорку Офа чайник поставила, а на вторую, поменьше, прихватку положила и ушла. Хорошо, тетя Мадина зашла, почувствовав запах дыма. Спрашиваешь, как так случилось? Пожимает плечами. Не помнит. Случайно. Хорошо, но печку-то можно растопить? Даже маленькие дети умеют дрова подбрасывать, следить за огнем. Ничего ведь сложного. И тут Офа чуть всю семью не угробила. Все сделала как положено, огонь занялся, поленья Офа положила как нужно. Только забыла открыть заглушку в трубе. Ну ведь даже младенцы знают, что заглушка – первое дело в печи. Не откроешь – угоришь. Хорошо, тетя Мадина все время настороже была, на минуту не могла расслабиться. Пошла проверять за Офой, и на тебе опять…

Тетя Мадина никогда не жаловалась на дочь. Да и как пожалуешься, все и так все знают. И кто виноват, что такая дочь растет? Мать, конечно. Значит, плохо воспитывала. К счастью, у тети Мадины помимо дочери было еще три старших сына. Офа самая младшая. И никто не смел упрекнуть тетю Мадину в том, что она плохо воспитывает детей. Сыновья все умницы, каждый по-своему. Старший в институте учился, решил врачом стать, средний в училище, ему с деревом нравилось работать. А младший и пел, и танцевал, и такой красивый мальчик, что одна радость на него смотреть – редко кому такая красота достается.

Так что тетю Мадину не осуждали, а, скорее, жалели. Уверяли, что Офа «израстется», повзрослеет и всему научится. Тетя Мадина знала, что такого не будет, но все еще пыталась найти хоть какой-то талант у дочери. Ведь бывает, что девушка не любит гладить или полы мыть, зато с удовольствием на кухне возится. Но Офа и тут не проявляла особых способностей. Да, тетя Мадина за сердце хваталась, когда дочь за нож бралась. Боялась, что дочь себе полруки отсечет, пока будет помидор нарезать или огурец чистить. На огород ее посылать – тоже бестолковое задание. Офа забывала, зачем ее отправили, садилась на лавочку и задумывалась. Могла целый час просидеть, глядя куда-то вдаль, и не заметить, как время прошло. Она, кажется, жила в своем мире, в котором не было времени, хозяйственных забот и прочих женских задач. Например, выйти замуж. Тетя Мадина понимала, что жениха будет найти не просто сложно, а практически невозможно.

В селе жителям часто давали прозвища. Офелию прозвали «тридцать три несчастья». Так ее тетя Мадина называла. Позже прозвище сократилось до «Офа тридцать три». Обидно, конечно, учитывая, что младшего брата Офелии звали «красавчик Аслан», среднего – «мастер Алан», а старшего «доктор Алик». И только так.

Офе, казалось, и дела не было до своей судьбы, обещающей стать несчастливой. Женихи не сватались, в отличие от нескончаемого потока невест, готовых составить партию любому из сыновей тети Мадины. Та же не оставляла попыток устроить личную жизнь любимой дочери и тайно отправляла, так сказать, «запросы» в другие села, где не знали про Офу и ее тридцать три несчастья. Наконец сарафанное радио принесло счастливую весть – живет в другом селе мужчина, Летти, по прозвищу «без ума головы». И он точно подойдет Офе. Если не он, то никто больше.

Тетя Мадина сначала обрадовалась, а потом обеспокоилась – почему такое прозвище? Мужчина безумный? С головой не все в порядке? Но тут сватья, принесшая весть, опять то ли обрадовала, то ли расстроила. Летти зарабатывает тем, что чинит то, что не могут починить мужья. Очень прилично зарабатывает, надо признать. Заказов много, Летти часто зовут. И вот когда он возится с проводкой, или замком, или еще чем, часто повторяет про тех, кто это сделал: «Без ума головы». Вот и к нему прицепилось. А так мужчина такой хороший, что некоторые мужья его ревнуют к женам, а потом благодарят.

Тетя Мадина нахмурилась – никак не могла взять в толк, что за профессия у этого Летти? Что он делает такого, чего мужья не могут? Какая сложность замок починить?

– Ну, не у всех такие мужья, как у тебя, – обиженно заметила сватья, – у некоторых как твоя Офа. А у некоторых только обещают и ничего не делают. Или как твой доктор Алик, который все время на работе и так устает, что ему не до замков и проводки.

Тетя Мадина кивнула. Да, все правильно. Жаль, что в их селе не было такого умельца, как Летти. Муж и три сына у нее есть, а телевизионную антенну починить некому. Хоть сама лезь на крышу, которую, кстати, тоже давно стоило переложить. Если весной ливни пойдут, точно начнет течь. Уже три года об этом талдычит. Сейчас бы работу Летти назвали «муж на час», а тогда никак не называли. Просто звали этого человека сделать мелкий ремонт.

Летти все делал быстро и качественно. Брал за свои услуги умеренно. Никогда не рассказывал, где и что починил, чтобы достоинство хозяина дома не уронить. Заказов у него действительно хватало – все соседки чуть ли не график между собой согласовывали, кто когда Летти вызывает. В селе ведь все время что-то ломается, протекает, отваливается. То сетка на огороде прогниет, то пол на зимней кухне вздыбится, про ворота и замки лучше и не начинать рассказывать – то ливень, то жара и снова ливень. Все ржавеет, разбухает. Одно починишь, другое разваливается. Печь снова дымит, а стекло от ветра треснуло. Рама давно на честном слове держится. А у мужа то важные дела, то гости, то он устал и не может.

– Если такой хороший человек, почему не женат? – спросила тетя Мадина у свахи. Все-таки ей было небезразлично, за кого отдавать единственную дочь. Пусть лучше старой девой останется, чем будет жить в страданиях, хоть и замужем.

– Странный он немного, – призналась сваха.

– И в чем странность? – уточнила тетя Мадина.

– Читает много, иногда целый день может сидеть и книгу читать. А еще рисует. Выйдет во двор и рисует дерево. Кто из мужчин будет дерево во дворе рисовать?

– Да, это необычно, – согласилась тетя Мадина, уже решив, что этот Летти точно подойдет ее Офе. Оба странные. Один рисует, другая горизонт рассматривает. Прекрасная пара может получиться.

– А этот Летти знает, что наша Офа, она как бы не про хозяйство? – Тетя Мадина не хотела никого обманывать и предпочитала быть честной.

– Нет, – призналась сваха.

– Тогда пусть сначала узнает, а потом решает, – ответила тетя Мадина.

Сваха поступила так, как потребовала заказчица, – рассказала про Офу и ее тридцать три несчастья. Но такой ответной реакции она точно не ожидала – Летти начал хохотать. Так, что остановиться не мог. Будто его изнутри кто-то щекотал. И самое удивительное – Летти тут же сообщил, что женится на Офе, когда пожелает ее семья. Хоть завтра. Сваха начала рассказывать, что Офа достаточно привлекательная девушка, и хотела показать фотографию, но Летти отмахнулся и заявил, что уже все решил. Ему не важно, как выглядит невеста. Сваха принялась рассказывать про семью, какая она достойная и уважаемая, но Летти снова отмахнулся. Не важно. Уже все решено. Давно.

– И кто решил? – уточнила из вежливости сваха, переживая за разум жениха. Она точно не хотела, чтобы ее репутация пострадала. Пусть Офа и была странной, но выдавать ее за безумца, который не хотел взглянуть даже на фотографию, она точно не собиралась.

– Шекспир, – ответил потенциальный жених.

Сваха кивнула, ничего не поняв. Ни святого, ни свахи или гадалки в их селах с таким именем не было. Да и в городе тоже. Но, вернувшись в село, сваха в деталях пересказала тете Мадине разговор. Особо подчеркнула, что Летти смеялся, будто его изнутри щекочут, на фотографию не посмотрел и сказал про какого-то Шекспира, который давно все решил. Сваха заметила, что может прозвище жениха все-таки соответствует действительности. Может, этот Летти точно без ума головы? Офа, конечно, тоже сложный вариант для замужества, но у свахи свои принципы. Она хочет, чтобы сосватанные ею пары жили счастливо. Может, тетя Мадина еще подумает? Зачем ей безумец в зятьях? А дети тогда какие родятся?

– А какое полное имя у Летти? – спросила, войдя в комнату, Офа.

– Кажется, Гамлет, а что? – не поняла сваха.

– Я выйду за него замуж, – заявила Офа. – У него хотя бы есть чувство юмора, и он начитан.

Она начала хохотать, будто ее щекотали.

Тетя Мадина и сваха посмотрели на нее с ужасом – они вообще ничего не поняли ни про юмор, ни про начитанность.

Офа закатила глаза и ушла.

– Кажется, они подходят друг другу, – заметила сваха, и тетя Мадина кивнула.

Свадьба прошла тихо и скромно. У Летти родственников не нашлось, а те, кто был, – разъехались по разным городам и не смогли приехать. Офа тоже настаивала на скромной свадьбе, только родные. И свадьба прошла как домашний ужин – очень душевно. Приехали братья, и Летти им всем понравился.

– Почему сразу согласилась? – спросила тетя Мадина у дочери. – Ты не обязана выходить замуж. Никто не заставляет. Если не хочешь, можешь хоть сейчас отказаться. Не делай этого ради семьи. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Мам, это Шекспир, – ответила Офа и снова начала хохотать. Мадина поняла, что ничего не понимает. Кто такой Шекспир, при чем здесь ее дочь и почему она смеется. – Он Гамлет, а я Офелия, понимаешь? Персонажи Шекспира. Его назвали Гамлетом, а меня Офелией. Разве это не странно? Очень смешно, что мы встретились.

– Мне нравилось имя Офелия, – растерянно призналась Мадина. – Хотелось назвать тебя необычно, не как все.

– Спасибо, что не назвала Джульеттой. Тогда бы пришлось искать Ромео. Ты же помнишь, в моем классе было еще две Джульетты.

– Да, а у соседей собака Джулька. Мне нравилось это имя, но я не хотела, чтобы тебя звали Джулькой, – рассмеялась тетя Мадина.

– Летти – правда красиво звучит? – восторженно заметила Офа. – Как я сама сразу не догадалась? Бетти – это ведь Альберт, а Летти – Гамлет.

Офа переехала в дом к мужу, и бедная тетя Мадина каждый день ждала, что муж отправит никчемную жену домой. Но сваха да и все соседи в один голос твердили, что молодые живут так хорошо, что даже завидовать им стыдно. Счастливы, любят друг друга. Бывает же такое в жизни. У Офы обнаружился особый дар – она чувствовала растения и цветы, ничего в них не понимая. Интуитивно. Могла воткнуть сухую палку в землю, и та зацветала, а рядом еще две. Посадить абрикосовую косточку, и она прорастала. В родном доме Офа не могла сажать или сеять, все было устроено до нее – и сад, и огород, и палисадник. А Летти дал ей полную свободу.

Как-то Офа призналась мужу, что не хочет сажать картошку. До ужаса боится колорадского жука, которого ей приходилось собирать в консервную банку с керосином. Так плохо становилось, что прямо на грядке могла в обморок упасть. Летти пожал плечами – не хочешь, не сажай. Посади что захочешь. И Офа посадила капусту. Тут соседки немного насторожились – никто никогда не сажал капусту в огороде. Ни в этом селе, ни в других. Да и зачем капуста в таких количествах? А если своей картошки не будет, что, на базар за ней ехать? Так это вроде как позор. Никто картошку на базаре не покупает. Только редкие городские, если мимо проезжают. Капуста, она же не сытная. Ну, голубцы завернуть, ну на зиму засолить. Так все равно сыт не будешь. Ладно бы свеклу еще посадить, так там хоть ботва на пироги пойдет. А капуста никогда не урождалась. Климат не тот, влаги мало. Соседки убеждали Офу подумать, но та кивала и улыбалась. Точно умалишенная. Как и Летти, который тоже ходил и улыбался. Иногда соседи видели, как они вдвоем сидят во дворе. Летти рисует свою жену, а та позирует. Сидит, стараясь не двигаться. Как женщина может не двигаться, когда столько дел во дворе и по дому? А ей будто все равно. И ему. Оба счастливы.

В тот год колорадский жук совсем расплодился, просто полчища в каждом огороде. Картошка уродилась или мелкой, или уже изъеденной. Половину клубня приходилось обрезать, чтобы хоть на суп сгодилась. На пироги – точно нет. А у Офы капуста – листик к листику, крупная, хрумкая. Хоть на голубцы, хоть на засолку. Тетя Мадина приехала, забрала урожай и такую закрутку сделала, что из двух сел к ней приезжали за банками, на базар не пришлось идти продавать. Капуста тети Мадины была сладковатой, кисловатой, с морковкой. Под араку – самая та закуска. Соседки пожимали плечами. Бывает, год на год не приходится. Случайное совпадение.

На следующий год Офа призналась мужу, что боится кур и цыплят, не может их кормить, с детства страх испытывает. И гусей тоже боится. Ее в детстве гусь ущипнул, так с тех пор она к ним даже приближаться не хочет. Летти пожал плечами и раздал весь курятник по соседям. От гусей тоже избавился. Соседки покрутили пальцем у виска. Ладно капуста вместо картошки, но кто в здравом уме от курей избавляется? Разве яйца не нужны? Не на базаре же покупать. Это же совсем позор, если на базаре и нет своих. Но Летти отдал птиц в добрые руки и сказал жене, что может делать с бывшим курятником все что захочет. Офа счастливо улыбнулась. Она снесла сетку и засыпала курятник свежей землей. Избавилась от сарая с насестами, где спали куры, и ящиков для несушек. Землю заказывала несколько раз, соседки сбились со счета. Потом сеяла какую-то траву. Ладно бы в палисаднике возилась – все-таки гордость каждой хозяйки. О палисадниках особенно пеклись. Но Офе было на него наплевать – он зарастал сорняками, пока она возилась с бывшим курятником. И надо же такому случиться, что вдруг на это село и на другие соседние напала болезнь – куры подыхали целыми курятниками. Цыплята не выживали. Какой-то неизлечимый вирус. Выживших курей тоже требовали убить и ни в коем случае не использовать для еды. А зачем тогда куры, если не для еды. Яйца тоже считались зараженными и непригодными для пищи.

В этот же год случился страшный пожар на заводе по переработке кукурузы. Его потушили так быстро, как смогли, учитывая, что в селе не было пожарной станции, да и никаких огнетушителей. Только вода в ведрах и песок. Так что сгорел не только завод, но и окрестные земли. Погода в тот год стояла сухая, дождя давно не было. Огонь разметало мгновенно, все вспыхивало разом и безнадежно. Рядом с заводом всегда были поля, где росли ромашка, чабрец, другие травы. Туда ходили собирать цветы, чтобы засушить на зиму – на чай, на настойки. Все было выжжено. А бывший курятник Летти зацвел ромашкой, такими крупными цветками, каких никто никогда не видел. Чабрец цвел так, будто почувствовал себя розой. Липа, которую Офа посадила, кажется, случайно, вдруг зацвела и несла такой аромат, что соседки задыхались от зависти. Как такое вообще возможно? Чтобы все цвело так быстро и пышно? Офа улыбалась и всех пускала в бывший курятник собрать ромашку на настойки и чабрец и липу на чай. Сама ничего не сушила, не морозила, не собирала. Соседки спрашивали, почему не запасается?

– Мне нравится, когда все цветет, – отвечала Офа и опять улыбалась.

Соседки пожимали плечами. Точно два сапога пара – что Офа, что Летти. Полоумные. Радуются не пойми чему. Раздают запасы даром. А могли бы заработать.

– Кто зарабатывает на цветах? – спрашивала Офа соседок, пытавшихся наставить ее на путь истинный. Ромашку и чабрец можно продавать. Даже семечки продают, и все покупают. Раз у нее растет, можно во дворе продажу организовать или прямо на дороге. Зачем задарма-то раздавать?

– Разве вам не нужно? – удивлялась Офа, обращаясь к соседке, которая полоскала рот ромашкой от стоматита.

– Или вам не нужно? – обращалась она к другой. Та могла уснуть только после настойки чабреца. – Мне с вас тоже деньги брать?

Соседки в один голос твердили, что счастье пришло в их село с появлением Офы. Такая молодая, но такая разумная женщина. Какие тридцать три несчастья? Это тридцать три счастья! Нужно делать то, что делает Офа, и тогда можно все бедствия пережить. Очень умная и мудрая девушка. И правильно, что Летти ее слушает. Поэтому живет счастливо.

Да, Офа родила двух мальчиков-близнецов, похожих на Летти как две капли воды. Роды были тяжелыми, больше Офа рожать не могла. Но как же Летти был счастлив. И как она была счастлива. Летти кормил мальчиков из бутылочки, пеленал, купал и укладывал. Соседки говорили, что они точно друг другу подходят – Офа сидела во дворе и рисовала лежащих в люльке детей. Летти качал люльку и улыбался.

Наблюдения и зарисовки

Стамбул

Мы ехали из аэропорта в снятые на четыре дня апартаменты. Хозяин квартиры просил позвонить за полчаса до приезда, чтобы успеть подойти и нас встретить. Таксист – возраста моего мужа – не говорил по-английски. Мой муж, владеющий пятью языками, клял себя за то, что не выучил турецкий. Они общались через электронного переводчика с искусственным интеллектом, который не мог уловить все нюансы. Да еще плохо слышал и не сразу включился – таксист тыкал на кнопки, что-то бурчал, снова тыкал. Кажется, он был из тех пользователей, которые хотят смахнуть крошку с телефона и случайно заказывают трактор. Таксист ругался на телефон, на переводчика, который никак не желал подключаться. Муж тяжело вздыхал.

Таксист, наконец, справился с переводчиком. Муж, наклонившись над телефоном, на идеальном английском произнес, что ему нужно позвонить за полчаса до приезда, и хотел узнать, сколько продлится поездка. Переводчик переводил что-то другое. Таксист не понимал. Он пытался тыкать в навигатор, показывая время поездки, но навигатор, как это часто с ним случается, тоже менял показания – то нам ехать сорок минут, то час сорок. Таксист сам был в шоке. Ему позвонила, судя по интонации, жена и, скорее всего, попросила сообщить, когда он приедет на ужин. И, вероятно, тоже велела дать знать за полчаса. Так что таксист и мой супруг оказались в похожей ситуации. Нам хотелось побыстрее заселиться и не заставлять хозяина ждать и пожелать таксисту умереть своей смертью, а не от скалки жены, если он опоздает на ужин.

– Говорите громче! – попросила женщина-переводчик-искусственный-интеллект-программа в телефоне.

Надо сказать, мой муж говорит не просто тихо, а очень тихо. Я привыкла читать по губам. Но у меня большой стаж семейной жизни, и я понимаю, что он говорит, даже если вижу половину лица или если он решил зевнуть и прикрыть рот ладонью. А вот искусственная переводчица такими навыками не владела. И переводила какую-то белиберду. Это я так решила, глядя на лицо таксиста. Он смотрел то на телефон, то на моего супруга и не понимал, у кого сломалась матрица. Потом он что-то произносил уточняющее, стараясь говорить прямо в телефон, но переводчица кричала и на него:

– Говорите громче! Я вас не понимаю! Повторите фразу!

После этого звонила жена и, вероятно, напоминала про ужин. Кажется, уже у таксиста сломалась матрица. Он забыл, что ужин не дома, а в ресторане, куда приглашены другие родственники. А по какому случаю, забыл. Это я поняла без всякого переводчика. Пыталась ему помочь – годовщина свадьбы, день рождения первенца, день рождения жены, юбилей тещи. Но переводчица переводила явно не то, что я говорила, а несла какую-то чушь.

В какой-то момент мужу надоело общаться с программой, и он позвонил хозяину и сообщил, что не знает точно, во сколько мы приедем. Но мы в пути. И пробок вроде как нет. В этот самый момент, когда мы въехали в центр города, возникла пробка и пошел снег – огромными хлопьями. Я такие никогда не видела. Сверху открывался невероятный вид – башня в хлопьях снега. У таксиста зазвонил телефон, но он не ответил – вышел, чтобы сфотографировать башню, снег, виды. Кажется, он давно не был в центральной части города. Возможно, никогда. На встречу с родственниками точно не спешил. Ему было хорошо под снегом. С этими невероятными видами. В телефоне кричала жена, а электронная девушка предлагала выбрать более короткий маршрут, который она нашла. Зависшая переводчица отвисла и сообщила, что теперь ей слишком громко и все должны говорить тише, чтобы она могла перевести. А еще – желательно – по очереди. Но ее пожелание никто не услышал. Мой муж тоже вылез из такси и встал рядом с водителем, чтобы сфотографировать снег, башню, виды, нахохлившуюся чайку на козырьке дома. Тут запел муэдзин, призывая к вечерней молитве. И все замерли, застыли, заслушались. Машины не гудели, заставляя соседние автомобили двинуться вперед. Мимо прошла кошка, еще одна. Дочь выскочила, чтобы сфотографировать кошек. Я осталась сидеть в машине. Смотрела, как хлопьями, похожими на крылья бабочек, падает снег. Он залепил все ветровое стекло. Хотела включить обогреватель стекол, но вспомнила, что я турист, пассажир, машина не моя. И мне не нужно об этом беспокоиться. А можно сидеть, смотреть на разлапистые снежинки и слушать муэдзина. У него был красивый голос. Где-то поблизости отзывался другой, они перекликались. Все остальные дни я просыпалась ровно в шесть двадцать четыре утра, когда муэдзин призывал к утренней молитве, и засыпала ровно в шесть двадцать восемь, когда молитва заканчивалась.

А в тот вечер мы все-таки доехали до старого дома, которому, если верить хозяину, было уже сто пятьдесят лет. Таксист затормозил, поставив машину на ручной тормоз, но я бы не гарантировала, что машина удержится на таком крутом склоне. В тот момент я отчетливо вспомнила, как сто лет назад сдавала на права и нужно было затормозить на эстакаде, поставив машину на ручной тормоз. Я сдала с третьего раза – меня начинало подташнивать. Наш водитель, кажется, тоже страдал слабым вестибулярным аппаратом. С болью во взгляде он посмотрел на моего мужа и что-то произнес. Муж склонился к телефону, чтобы спросить у переводчицы, что случилось, но переводить пришлось мне. Я прекрасно все поняла без всякого перевода и показала таксисту, чтобы он проехал дальше, где начиналась ровная дорога. Сидеть под наклоном, вверх ногами то еще удовольствие, если вы не готовитесь лететь в космос. Потом мы с таксистом облюбовали общественную урну в закутке переулков и пытались справиться с гравитацией и нашими слабыми вестибулярными аппаратами. Таксист вежливо открывал мне крышку мусорного бака, когда я чувствовала очередной рвотный позыв. Я предложила ему воду – всегда беру дополнительную бутылку на всякий случай. А еще шоколадку и мятные конфеты. Мы с таксистом постояли, попили водички, снова поборолись с гравитацией, заели все конфетами. Потом таксист таскал наверх наши чемоданы. Я сидела на ступеньках перед дверью и пыталась глубоко дышать носом.

Хозяин квартиры спрашивал, почему мы задержались. Жена таксиста интересовалась, когда он, наконец, доедет до ресторана. Переводчица опять просила говорить громче, четче и повторить фразу. Но ей никто не ответил. Муж с таксистом опять застыли на лестнице и фотографировали виды.

Таксист сказал, что такой снег он видел только в детстве. Кажется, муж его понял без переводчика и ответил, что в его детстве снег скрипел под ногами, лежали огромные сугробы, даже в марте. Теперь такого нет. Скользко, противно, нет солнца. Таксист кивнул. Он тоже страдает, когда нет солнца. В последние дни ливень стоит стеной и не прекращается. В его детстве тоже были ливни, но короткие, хоть и сильные. А сейчас муторные, долгие, беспросветные.

Муж сказал, что в мае были теплые ливни, а сейчас или совсем никаких, или ледяные. Таксист сказал, что его отец купался уже в апреле, а ему и в мае холодно заходить в море.

Муж ответил, что его отец купался в реке до ноября и тоже открывал сезон в мае, когда вода совсем ледяная. Теперь там, где купался отец, нельзя погружаться в воду. Запрет. Таксист сказал, что его отец никогда не болел, даже простудой не страдал, был здоровым, поджарым, а умер в шестьдесят семь лет.

Мой муж ответил, что тоже рано потерял отца. Мать смогла его пережить на несколько месяцев и ушла следом. Таксист сказал, что его мама тоже умерла спустя год после отца. Они прожили вместе больше тридцати лет, и мама не знала, как жить одной.

Таксист спросил, зачем мы приехали в Стамбул. Муж ответил, чтобы повидать сына.

В этот момент на лестнице появился наш сын. Он приехал из другого аэропорта, на автобусе. Мы с дочерью выскочили из машины и кинулись к нему. Я плакала, дочь тоже. Он пытался нас обнять. Совсем взрослый, но такой еще ребенок. Лохматый, промокший под дождем и снегом. Похудевший, осунувшийся.

У меня защемило сердце. Муж кинулся к нам, и мы так еще долго стояли, обнявшись. Хозяин квартиры, твердивший, что опаздывает, замолчал. Таксист выключил телефон вместе с переводчиком. А мы никак не могли отлепиться друг от друга.

Когда речь заходит о главных чувствах, переводчик не требуется. И никаких объяснений тоже.

Шиномонтаж

Я туда езжу уже лет десять. Столько же там работает Ваха, раньше шины менял, теперь начальник, и Натали, как он ее называет. Натали, то есть Наташе, сильно за сорок. Начинала официанткой, теперь сидит за кассой, но это только с виду. На самом деле она управляющая. Ее побаиваются все, кроме Вахи. Когда он в чем-то виноват, целует ей руки. Клиенты меняются, а Ваха с Наташей остаются. Как и я. Мне было приятно, когда Ваха меня узнавал и вытаскивал из живой очереди на шиномонтаж. Отправлял машину на мойку, даже если я не просила, потому что там тоже очередь.

– Как резина? Еще сезон продержится? – спрашивала я.

– О, считай, что эта резина – твой новый муж! Такой же свежий!

И мне становилось спокойно. Если Ваха говорил, что еще год точно проезжу, значит, так и будет.

Ваха всегда хохотал, он был легким. Смеялся, рассказывая, как мою машину отмывали от рвоты – сына, тогда еще маленького, регулярно тошнило, и Ваха мог по рвоте рассказать, что запрещенного съел мой ребенок. Сын был в шоке и, кажется, считал меня ведьмой, которая все всегда знает. Ваха заливался смехом, найдя лифчик на заднем сиденье машины. Мой собственный. Вылезла косточка, и я предпочла избавиться от лифчика, чтобы не получить травму легкого. Ваха, зная, что я говорю правду, тем не менее вселял в меня уверенность: я – роковая женщина, способная на страсти.

Я отдавала ему ключи от машины, чтобы он сам загнал ее на рельсы шиномонтажа.

– Ой, ты сейчас прямо как настоящая женщина! – восклицал Ваха.

Я сдавала права на механике. В те годы, когда заезд на эстакаду и съезд с остановками были обязательными элементами. Но именно этого «упражнения» всегда и боялась. Ваха, видимо, это чувствовал, поэтому всегда на свой привычный манер хохотал, когда я пугливо отдавала ему ключи.

Наташа за эти годы видела меня разной. Никогда ни о чем не спрашивала. Но неожиданно передо мной на столе всегда появлялась чашка кофе или тарелка с супом. И это было именно то, что нужно в тот самый момент. Она же, быстро освоившись с приложениями и скидками, умудрялась сделать так, что моя мойка после шиномонтажа практически ничего не стоила. Она списывала бонусы, начисляла подарки и какие-то еще привилегии. И больше меня радовалась, когда скидка получалась значительной.

Сезон смены резины еще не наступил, ажиотажа не было. Мы поболтали с Вахой о погоде, недавнем неожиданном снегопаде. Наташа из брюнетки превратилась в блондинку, что ей очень шло. Она гоняла новую официантку и остальной персонал. Я была рада ее видеть.

– У тебя все хорошо, – бросив на меня взгляд, заметила она.

– По дереву постучите, – ответила я.

Тут же подбежал мужчина – средних лет. Кажется, он уже должен был пройти кризис среднего возраста, но немного застрял на смене резины.

– И еще кофе посчитайте. Какой у вас есть? А можно меню? А бизнес-ланч? А какие десерты? – спрашивал мужчина у новой официантки.

Наташа закатила глаза. Девушка что-то лепетала.

– Новенький, – сообщила Наташа мне.

Я вышла на террасу подышать. Именно на этом шиномонтаже-мойке мне всегда хорошо думалось. Приходили правильные решения. Мужчина из новеньких тут же начал кокетничать. Мне было бы приятно, если бы я не видела, как он до этого кокетничал с официанткой, клиенткой, которая перепугалась и отсела за другой столик, и Наташей. Даже Ваха открыл рот от такой наглости.

Наташа объявила в микрофон номера готовых машин. Мы опять столкнулись с мужчиной у стойки Наташи.

– А скидка есть? Должна быть! – восклицал мужчина.

– Да, у постоянных клиентов, – терпеливо объясняла Наташа.

– Моя жена тут постоянный клиент. Я могу воспользоваться ее скидкой? – настаивал новенький.

– Да, если она, как постоянный клиент, подтвердит свой статус, – ответила Наташа. – Давайте ей позвоним.

– Зачем ей звонить? Я ее муж!

– Хорошо, я вам верю, но у нас есть правила. Мы можем предоставить скидку членам семьи, но только с разрешения обладателя скидки, – ответила терпеливо Наташа. Кажется, она только сейчас придумала это правило.

– Звоните! – закричал мужчина.

Этот звонок слышали все в зале, Наташе даже не пришлось включать громкую связь.

– Что? Он хочет скидку? – кричал в трубке женский голос. – Не давайте! Он мой бывший муж! Мы развелись! Он мне должен алименты и еще хочет скидку? Совсем обнаглел? Не меняйте ему колеса! У него ноль на счету! Он расплачивается моей картой!

Наташа нажала отбой.

– Ваха, ты занес в систему проделанную работу? – спросила Наташа.

– Нет, не успел, только собирался! – ответил Ваха.

Мужчину отправили без смены резины, без мойки.

– Теперь он будет создавать проблемы на дорогах, – заметила я.

– Ой, дорогая, после этого они обычно возвращают машины своим женам, – рассмеялась Наташа.

– И вы это сразу поняли? – уточнила я.

– Что я, машину постоянной клиентки не узнаю? – хмыкнул Ваха. – Она на ней всегда приезжала, детей возила. А теперь этот появился. Забрал, значит. Нехорошо поступил.

Я была спокойна в этом сервисе. Здесь умели решать вопросы без суда. Просто отказав в смене резины и мойке.

Зачем знать лишнее?

Продавцы в винных магазинах часто оказываются очень душевными людьми. Я шла из обычного магазина, нагруженная покупками. На улице было пасмурно, шел то ли дождь со снегом, то ли снег с дождем. И вдруг мне до одури захотелось розового легкого вина. Чтобы хотя бы почувствовать вкус лета, а не ощущение вот этого всего вокруг. По дороге обнаружился винный магазин. Я выбрала то самое розовое вино, которое летом пьется как вода. Подумала и взяла две бутылки.

– Скидочная карта есть? – уточнила продавец.

– Нет, – ответила я. – Ой, а по номеру телефона можно?

Я вспомнила, что у моего супруга точно есть скидка.

Женщина набрала номер и кивнула.

– Андрей? – уточнила она.

– Да, это мой муж, – подтвердила я.

– Списываем баллы? Уверены? Может, оставим? Имейте в виду, если спишем, ему сейчас придет СМС на номер телефона. – Женщина не спешила активировать скидку.

Я вдруг замешкалась. Не то чтобы мой супруг был против, чтобы я купила вино. Да хоть сразу пять бутылок. Он бы мне и слова не сказал. Но под взглядом этой женщины я почувствовала себя школьницей, которая тайно покупает сигареты. Стояла на кассе и лихорадочно рассуждала – мне почти пятьдесят лет, а я все еще веду себя не как взрослая женщина, а как подросток, которого застукали за чем-то предосудительным.

– Может, супругу не стоит знать лишнего? – уточнила шепотом женщина.

– Может, и не стоит, – отчего-то тоже шепотом ответила я.

– Тогда не списываю, – продолжала заговорщически шептать продавец.

– Тогда не надо. Спасибо. – Я хихикнула, как дурочка.

– Не только они имеют право! – твердо заявила продавец.

Речь явно шла об адюльтере. И, кажется, в моем лице продавец решила отомстить всем изменщикам.

Боюсь, в тот магазин я больше не зайду. А вдруг она у меня спросит, как все прошло? И что я должна сказать? Вечер прошел прекрасно – пила вино, смотрела сериал, не работала и в ночи съела бутерброд с колбасой, чего давно себе не позволяла. Так что для меня это был вполне себе развратный вечер.

«Заповедник». Наше время

«Какие бы известные названия улиц и городов, какие бы знакомые фамилии, какую бы «прямую речь» героев в довлатовских текстах ни обнаруживали, их ни в коем случае нельзя расценивать как хроникально-документальное свидетельство», – писал известный литературовед и друг Сергея Довлатова Андрей Арьев в предисловии к собранию сочинений писателя.

Я оказалась в Пушкинских Горах уже совсем в зрелом возрасте, а не как многие – в студенческие годы. Мы приехали всей семьей, чтобы дочь-подросток узнала, каково это, когда каждая травинка, как здесь любят пафосно повторять, дышит Пушкиным.

Я же хотела зайти в домик Довлатова, который работал в Пушкинских Горах экскурсоводом. Довлатова я очень люблю, перечитываю, могу цитировать километрами. «Заповедник» уж точно.

Мы пошли гулять. На дороге был даже указатель – «К дому Довлатова». На будке, похожей на сторожку, висел листочек с номером телефона. Я позвонила, чтобы узнать про экскурсии, уже понимая, что смогу это использовать для книги. Как писал Арьев, цитируя Достоевского, «писатель – это не корова, пощипывающая травку на лугу, а тигр, который поглощает и траву, и корову». Писатели смотрят на мир как в искаженное зеркало. Они эгоистично фокусируются на том, что им может пригодиться, – детали интерьера, обрывки фраз, манера поведения. Довлатов, как замечал Арьев, любил всякие «милые эфемерности», разбросанные вокруг человека, сроднившиеся с ним, – авторучки, записные книжки, цепочки.

«Дом Михаила Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна. Крыша местами проваливалась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла – заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля… Соседняя комната выглядела еще безобразнее. Середина потолка угрожающе нависала. Две металлические кровати были завалены тряпьем и смердящими овчинами. Повсюду белели окурки и яичная скорлупа». Так описывает избу Довлатов.

По дороге степенно прохаживались кошки. Один котяра лежал на соседнем участке. Дочь отказалась идти на экскурсию, она хотела гладить кошек. К воротам подошла еще одна семья. Наконец, появилась взволнованная женщина-экскурсовод, представившаяся Еленой Михайловной. Начала подсчитывать стоимость с каждого человека, но сбилась. «Потом оплатите Толику», – сказала она.

Экскурсовод не была довлатовским персонажем, но, возможно, я ошибаюсь. Она волновалась, переходила на канцелярский язык, возвращалась на человеческий. Во всем винила алкоголь – это слово она произносила с ударением на первый слог. Еще в ее речи часто встречалось слово «дуркует». Дурковали, с ее точки зрения, все – кошки, дети на экскурсии, Толик, который куда-то запропастился как раз в тот момент, когда нужно было собирать деньги с экскурсантов, без конца звонивший телефон, сам Довлатов. Она переживала, что давно, по ее собственному определению, не выступала, поэтому запиналась и спрашивала у экскурсантов: «А я это уже говорила? Нет?» Она рассказывала о том, что поддерживать старую избу в столь запущенном виде очень дорого. Реставрировать дешевле. Но есть желание сохранить, сберечь, ведь тут каждая травинка дышит Довлатовым. Да и денег нет. Все держится на голом энтузиазме подвижников. Елена Михайловна сделала театральную паузу, от которой ее отвлекли туристы, которые решили самостоятельно пойти в соседнюю комнату. Вот кровать, на которой он спал. Справа или слева? Слева, это точно. Многие считают, что справа, но Толику виднее. Он указал точное место. Почему дырка в полу под кроватью? Елена Михайловна решила внести интригу в повествование. Для кошек, конечно же, которые охраняют припасы в погребе. Да, погреб имеется до сих пор, но сейчас там ничего не хранится.

У Елены Михайловны был собственный взгляд на некоторые детали жизни писателя. То, что Довлатов сидит на полу на знаменитой фотографии, – это он уменьшиться хочет, из-за слишком высокого роста. А то, что часто ходил в кожаной куртке, – это его вторая кожа, дополнительная защита. В группе были разновозрастные дети, поэтому Елена Михайловна пыталась подбирать выражения. Приезд жены и последующие обстоятельства она назвала «ночью любви».

«Даже твоя любовь к словам, безумная, нездоровая, патологическая любовь – фальшива. Это – лишь попытка оправдания жизни, которую ты ведешь. А ведешь ты образ жизни знаменитого литератора, не имея для этого самых минимальных предпосылок. С твоими пороками нужно быть как минимум Хемингуэем…» – таким был последний разговор Довлатова с женой.

Я же вспомнила рассуждения Дениса Драгунского, того самого Дениски из «Денискиных рассказов», сейчас уже немолодого человека, известного писателя, близкого друга нашей семьи. Почему никто не говорит инженеру, что он не Королев? Почему никто не говорит врачу, что тот не Вишневский? Но почему все говорят писателю, что он не Пушкин и не Хемингуэй?

Сам Довлатов считал, что его задача скромна: рассказать о том, как живут люди. На самом деле он рассказывал о том, как они не умеют жить, утверждал Арьев. «От хорошей жизни писателями не становятся», – шутил Довлатов. Именно ему принадлежат формулировки: «потерпел успех», «одержал поражение…»

…В какой-то момент дверь, едва держащаяся на петлях, открылась, и на пороге появился пожилой худощавый мужчина. По избе распространился запах многолетнего, но со свежими нотками перегара. «Елена Михайловна, тут народ без экскурсии, запускать?» – спросил он. Экскурсовод воздела руки к потолку и воскликнула: «Анатолий! Я же выступаю!» Я подумала – неужели тот самый Толик, персонаж «Заповедника»? Ему тогда должно быть… за семьдесят точно.

В завершение экскурсии Елена Михайловна призвала задавать вопросы. Девчушка, на вид лет десяти, подняла руку, как положено делать в школе. Экскурсовод, улыбнувшись, кивнула, разрешая. «А что такое ночь любви?» – спросила девочка. Елена Михайловна сделала страшные глаза и погрозила кулаком Толику, который открыл было рот, чтобы объяснить значение выражения. Довлатову бы такой финал, мне кажется, понравился.

Тяготы узнавания

Вообще-то меня редко узнают. Не то что на улице – даже организаторы на встречах с читателями отправляют регистрироваться и грозно спрашивают фамилию. Я всегда теряюсь и называю девичью. Потом, конечно, удивляются: «А почему вы такая маленькая-то?»… А тут я решила сменить имидж и отрезала челку. Дочь Сима возмутилась первой: «Мам, это я подросток, это я должна была челку отрезать, а не ты!» Муж все еще вздрагивает. Кажется, ему нравится вариант до апгрейда, но он боится об этом сказать. Только сын поддержал. В переписке.

«Вася, как дела?»

«Хорошо».

«Васюш, я челку отстригла».

«Хорошо».

«Васюш, у меня выросла третья нога».

«Хорошо».

Любимый бренд-менеджер Аня сказала, что теперь читатели не поймут, что я – это я, если поставить новые фото на афиши. И надо как-то предупредить людей.

А подруга Катя, она же – замечательный фотограф, заметила: «Ты же помнишь главное правило – чем короче челка, тем шире щеки». Теперь я худею. Под челку.

Конечно, мне было бы приятно, если бы меня узнавали. Не так, как Филиппа Киркорова, конечно, но хотя бы изредка. Хотя уже смирилась. В тех же Пушкинских Горах мы долго гуляли по паркам. Повезло с погодой – было солнечно, но вдруг начался дождь. Я еще подумала, как хорошо, что надела толстовку дочери – теплая, с капюшоном. Куртка на мне тоже была дочкина – она ей больше не нравилась, а мне очень даже. На голове – дулька. Даже ресницы не накрасила. Ну кому мои ресницы сдались в Пушкинских Горах? Мы гуляли и успели забежать в кафе перед началом дождя. А там, в кафе, расстегаи, пирожки и прочая выпечка. Вообще-то я худела, но тут решила, что в отпуске вообще никто не худеет, а в такую погоду не съесть расстегай с чаем – ну как-то совсем странно. Я расстегаи и пирожки не ела уже лет пять точно. А тут они прямо из печки, еще теплые, и официантка так красиво рассказывала про начинки. Кафе оказалось прекрасным, литературным – на подоконнике стояли книги, вдоль стен – книжные шкафы.

Я откусила расстегай. Когда не ешь что-то вкусное много лет, сложно рассчитать с укусом. Конечно, откусила больше, чем могла прожевать. И сидела с набитым ртом. В этот самый момент ко мне подошла женщина и немного огорченно заявила:

– Это ведь вы? Вообще-то я по-другому вас представляла.

Поскольку я все еще пыталась прожевать расстегай, то могла только неопределенно мычать и кивать. И вот поди потом докажи, что не всегда ходишь в подростковой толстовке, подростковой куртке и лопаешь расстегаи не жуя.

– А это ваша семья? – уточнила женщина, показывая на дочь и мужа.

Мне опять оставалось только промычать, потому что расстегаем я все же поперхнулась и давилась уже от кашля. Не хватало только выплюнуть его на поклонницу моего таланта.

– Какой у вас приятный супруг. Именно так я его себе и представляла, – заявила женщина. – Вам очень повезло.

То, что мне повезло с супругом, каждый день твердит моя мама последние четверть века. Она считает, что это не я упала на голову мужу, как счастье, а он мне и я его, конечно же, не заслуживаю. Поэтому должна благодарить судьбу за то, что такой мужчина не только на меня посмотрел, но соглашается со мной жить столько лет. Хотя вообще-то это я соглашаюсь с ним жить.

Женщина пожелала хорошего дня и ушла, что позволило мне, наконец, выплюнуть расстегай на салфетку, откашляться и запить свой позор чаем. Оказалось, что женщина не ушла, а стояла в дверях и наблюдала. И все видела. Блин. Я посмотрела на своего супруга. Он, как всегда, выглядел идеально – рубашка, пуловер, стильная куртка, шарф. Профессор. Листал книгу, взятую в книжном шкафу, и пил кофе из маленькой чашечки. И у него ничего не вываливалось и не вытекало изо рта, в отличие от меня. Ну вот как так?

– Мам, не переживай. Мы же с папой знаем, что ты не такая, – сказала дочь. Видимо, имея в виду, что я умею вести себя за столом и иногда выгляжу как нормальная женщина.

Content

Маша Трауб
Кризис чужого возраста

Рассказы о жизни и смерти

Маша

Смешанные краски

Дочь училки

Кризис чужого возраста

Арт-объект

Мистические истории

Армрестлинг со Смертью

Обет молчания

Убийство во сне

Страсти по Шекспиру

Наблюдения и зарисовки

Стамбул

Шиномонтаж

Зачем знать лишнее?

«Заповедник». Наше время

Тяготы узнавания