Бернс Роберт

Любовная лирика

Роберт Бёрнс

Любовная лирика

© Евгений Фельдман. Перевод с английского языка, 2021

© Александр Марков. Вступительная статья, 2021

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

Защитник неповторимого и хранитель чувственного мира

Национальный поэт — не просто создатель стихов, которые все учат в школе, повторяют наизусть и слушают как музыку. Это genius loci, гений данного места, который всегда уже здесь, уже стал собеседником доброжелательного разговора или участником вечернего ужина. Когда мы говорим «чудесный» или «печальный», всегда с каким-то чувством и напором, мы не обязательно вспоминаем «день чудесный» или «печаль моя светла», но без Пушкина эти слова звучали бы плоско, не так живо, как они раскрываются даже в самых случайных наших репликах. Таков национальный поэт — он не создает отдельные образы или слова, но показывает, сколь живой и горячей может быть речь.

Мы лучше поймем, как Роберт Бёрнс создал шотландскую национальную поэзию, если окинем взглядом историю шотландского языка, который называют скотс и обычно считают диалектом или местным вариантом английского. Уния 1707 года, объединившая Англию и Шотландию в единое государство, Великобританию, положила конец литературному употреблению скотса: законы должны были создаваться на литературном английском языке, на нем же писались любые документы, его учили в школе, а значит, ожидалось, что книга, лежащая в суде или университете, будет если не на латыни или, скажем, французском, но на том английском, который в Лондоне, а не который в Эдинбурге. Сходное представление о том, что высокий язык права и образованности противостоит разговорным наречиям, было тогда нормой тогда во многих странах: можно вспомнить, как у нас М. В. Ломоносов понимал язык церковных книг с их интеллектуальной культурой как высокий стиль языка, подходящий для од. Конечно, рано или поздно везде, во всяком случае в поэзии, победила норма, близкая к современной разговорной речи и понятная большинству читателей — кто будет покупать, читать и запоминать высокопарные оды кроме участников официальных празднеств? А вот для народной жизни подойдет скорее поэзия на народном языке, и взрывное развитие типографского дела во второй половине XVIII века вместе с рядом реформ самой музыки от Моцарта до Луи Шпора (музыка перестала быть прикреплена к торжествам и так же пошла в свободный оборот концертов, как до этого книги) определило судьбы поэзии, расставшейся с прежней торжественностью.

Родился Бёрнс в семье фермера 25 января 1759 года, стихи стал сочинять еще подростком, но окончательное решение записывать стихи на местном диалекте возникает в 1783 году после знакомства с поэзией соотечественника Роберта Фергюссона. Этот поэт прожил всего двадцать четыре года, и за год до смерти, в начале 1773 г., успел выпустить томик своих стихов, который и попал в руки Бёрнсу. В отличие от Бёрнса, закончившего сельскую школу, Фергюссон учился в университете, собирался стать врачом, но из-за частого пьянства не получил диплом, работая писарем в конторе, иногда ночуя на улице и устраивая дебоши, — его иногда даже называют предтечей французских «проклятых поэтов». Впрочем, Фергюссон в университете прочел античных классиков, усвоил все правила риторики, которые и позволили ему в стихах непритязательно, несколькими мазками изображать весь городской и сельский быт. Риторика минималистической наглядности — самая искусная риторика, и без изощренности Фергюссона у нас не было бы задушевности Бёрнса.

Бёрнс принадлежал к широкому общеевропейскому движению, связанному с деятельностью типографов, издателей, композиторов, молодых аристократов и политиков, которых чаще всего объединяли тайные масонские ложи. Масоном Бёрнс стал в молодости, в возрасте двадцати двух лет, 4 июля 1781 г. — в Шотландии, лишенной политической самостоятельности, масонство сделалось главной формой общественной жизни для всех амбициозных людей. Само по себе масонство, независимо от всех его мистических притязаний, было прежде всего движением за свободное распространение информации, которое можно сопоставить с современными антикопирайтными движениями, сторонниками свободных лицензий.

В разных странах в масонские ложи вступали люди, недовольные засильем иностранцев при тогдашних монархических дворах, которые присваивают себе власть над ресурсами и информацией, люди, выступавшие за свободный рынок искусства, идей и литературы, в противовес поощряемому сверху иноземному влиянию. Можно вспомнить русского издателя-просветителя Николая Ивановича Новикова или великого австрийского композитора Вольфганга Амадея Моцарта, с которыми Бёрнс точно нашел бы общий язык. Первый успешный политический проект масонов и близких им тайных обществ, освобождение Греции от власти Османской империи, был запущен только через четверть века после смерти Бёрнса, а он узнал ранний расцвет этого движения, объединившего лучших шотландцев. Масонская ложа стала его университетом, а его школой, конечно, был фольклор.

Впрочем, мы очень обижаем Бёрнса, когда говорим, что он закончил только сельскую школу.

Его учителем и другом его отца Уильяма был Джон Мёрдок, составитель грамматик и хрестоматий, умевший часами читать наизусть античных классиков и Шекспира. Он приходил учить маленького Роберта еще в детскую и дал ему как первую взрослую книгу трагедию Шекспира «Тит Андроник». Бёрнс вдохновенно декламировал в семейном кругу ямбы Шекспира, но как только дошел до отрубленных рук и отрезанного языка, не смог продолжать чтение и разрыдался. Отец возмутился, что сын растет плаксой, но Мёрдок объяснил, что такая чувствительность говорит о Роберте лучшее — это значит, что он не просто вычитывает из книг отдельные мысли или реплики, но воспринимает происходящее со всей живостью воображения. Поэтому книги станут верными спутниками на его жизненном пути, и хотя сейчас он обижен на Шекспира, но после будет благодарен и Шекспиру, и родителям с учителями за лучшие уроки.

Мёрдок был педагогом-реформатором: если другие учителя просто требовали переписывать аккуратным почерком в тетрадь фразы из книг, то он просил учеников писать не подглядывая, запоминать целые реплики, излагать и пересказывать на письме прочитанное. Мёрдок внушил юному Роберту Бёрнсу любовь к Александру Поупу, великому английскому поэту-классицисту, который в «Опыте о человеке» открыл независимость области чувств от области разума: чувство призвано поощрять к добру, а разум — размышлять, достаточно ли добра в данном добре. Чувство, согласно Поупу, лишено памяти, но обладает проницательностью, которая разлита по всей природе и позволяет даже животным предвидеть будущее, например, землетрясения и ураганы. Поэтому разум без чувства оказывается замкнут только на бытовом настоящем, тогда как чувство без разума беспамятно и посему часто ошибается. Вдохновенные построения Поупа были развита Бёрнсом: что для Поупа моральные схемы, то для Бёрнса — предмет самозабвенного высказывания. И главное, в схеме Поупа есть данности, но нет предчувствий, тогда как для Бёрнса важнее любого события — подготовка к событию, чаяние, канун. Невозможно узнать, что такое праздник, если ты не чувствуешь запаха готовящегося пирога, но и не знаешь разумом, что праздник не сводится к пирогу. Ты должен идти дальше, и за пирогом предчувствовать дружбу или любовь. Мы складываем несколько таких устремленных ввысь, к любви и дружбе, к самым отвлеченным вещам, предчувствий и получаем мировоззрение Бёрнса.

Бёрнсы дружили с Мёрдоком и после того как Роберт вырос. Так, в 1777 году Мёрдок написал для Уильяма Бёрнса и его детей катехизис — наставление в религиозной вере и нравственности, которое должно было смягчить суровость тогдашнего шотландского протестантизма. Этот протестантизм восходил к учению Жана Кальвина о безжалостном суде Всевышнего, тогда как Мёрдок был приверженцем Якоба Арминия, богослова, говорившего, что любой человек может постичь божественное откровение и спасение открыто для всех вершителей добрых дел. Шотландские писатели в то время уже не выдерживали моральной сухости и безжалостности эдинбургского кальвинизма: достаточно вспомнить знаменитого Джеймса Боссуэла, автора «Жизни Сэмюэля Джонсона», который будучи воспитан в строгих нравах, бежал в Лондон, где кутил, влезал в авантюры, потом путешествовал и всю последующую жизнь показывал свое презрение к послушанию и благочинию. Такое поведение тогда называли «либертинаж» — творческая самореализация, основанная на презрении к религии и нравственным устоям, но в Бёрнсе не было ни тени либертинажа, он умел быть послушным, внимательно выслушивал любого собеседника, добросовестно выполнял поручения везде, где бы ни работал (а он был деловым человеком, инспектором по акцизам), и успевал все в срок, даже если играл и веселился всю ночь.

Вера для Мёрдока — это практическое убеждение, а не долг: человек, выполняющий все заповеди, убеждается в их разумности и благодатности. Понимая, что моральный долг становится невыполним, если просто суетливо браться за выполнение всех обязанностей сразу по велению рассудка, невозможно сделать все и сразу, христианин ценит слезы покаяния и развивает в себе ту чувственность, которая и позволяет почувствовать смысл каждой заповеди. Тем самым, Мёрдок внушил семье Бёрнсов то самое задушевное христианство, без которого не понять поэзию Роберта Бёрнса: когда наш поэт говорил, что временное заблуждение или чрезмерное увлечение может вполне быть угодно небесам, он не бунтовал против строгости заповедей, а погружался в область добрых чувств, со временем исправляющих пороки.

Бёрнс имел множество увлечений, был не против азартных игр или алкоголя, но не губил себя, как Фергюссон, а всегда останавливался вовремя. В молодости он был неумерен в любви (молва приписывала ему по меньшей мере трех незаконных отпрысков), но тоже одумался и в 1787 г., обосновавшись окончательно в Эдинбурге, женился на Джин Армор, родившей ему пятерых детей, — родила она двенадцать детей, но семеро умерло во младенчестве. Пятый ребенок Бёрнса, сын Максвелл, родился 25 июля 1796 г., как раз когда гроб с поэтом опускали в могилу. Он умел ценить свободу, но любил и семейное счастье. Жизнь в Эдинбурге открыла для поэта новые возможности: он сразу же вступил в главную масонскую ложу Шотландии, издал уже большое собрание своих стихотворений (вторым, расширенным изданием вышедшее в 1793 году), но главное, сделался первым профессиональным шотландским фольклористом. Подружившись с гравировальщиком нот Джеймсом Джонсоном, имевшим в Эдинбурге собственный музыкальный магазин, он стал издавать под его редакцией и в его доме «Шотландский музыкальный музей», шесть выпусков нотных записей шотландских народных песен. Это издание получило большое распространение среди композиторов всей Европы, оно стояло на видном месте у Гайдна и Бетховена, его знал Гёте, который восхваляя «песни» Роберта Бёрнса, вспоминал явно не только собственные стихи поэта, но и популярные музыкальные пьесы из «Музея», которые тогда исполняли везде. Как говорил Гёте в разговоре с Эккерманом: «Возьмем Бёрнса. Не потому ли он велик, что старые песни его предков жили в устах народа, что ему пели их, так сказать, тогда еще, когда он был в колыбели, что мальчиком он вырастал среди них и сроднился с высоким совершенством этих образцов, что он нашел в них ту живую основу, опираясь на которую, мог пойти дальше? И еще не потому ли он велик, что его собственные песни тотчас же находили восприимчивые уши среди его народа, что они затем звучали ему навстречу из уст жнецов и вязальщиц снопов, что ими приветствовали его веселые товарищи в кабачке? Тут уж и впрямь могло что-то получиться».

В этих словах Гёте угадал главное: что Бёрнс живет не просто в стихии народной жизни — он знает, что даже самым простым людям нужны образцы, нужны как бы иконы, вдохновляющие на новые свершения. И правильность образцов нельзя обеспечить прямым контролем — важно действительно, чтобы простые люди обменялись приветствиями, улыбками, как обмениваются письмами о самом главном, и тем самым постигли что-то самое важное в общей жизни.

Музыкальная и поэтическая слава Бёрнса обязана при этом не столько Джонсону, сколько Джорджу Томсону, дружившему с Бёрнсом и с 1799 года выпускавшему, с учетом и опыта Джонсона, фундаментальное издание шотландских песен, куда он включил как аранжировки народных песен, так и собственные сочинения на стихи Бёрнса и других поэтов. В частности, Томсон побудил Вальтера Скотта собирать и редактировать шотландский фольклор, баллады, некоторые из которых он и издал вместе со своими аранжировками, а также легенды, а потом писать собственные стихи и романы. Неутомимый Томсон, состоявший в переписке со многими литературными и музыкальными знаменитостями Европы, был посредником между немецким и шотландским мирами и это посредничество напрашивалось: сам Вальтер Скотт создал свой поэтический стиль, переводя Гёте, Бюргера и других поэтов, а Гайдн и Бетховен, как мы уже сказали, не переставали интересоваться шотландскими мелодиями.

В 1793 г. Томсон выпустил прототип будущего свода шотландских песен, куда включил и двадцать пять песен собственного сочинения на стихи Бёрнса. Когда Томсон прислал Бёрнсу отпечатанный сборник вместе с гонораров в пять футов, поэт возмутился до глубины души — поэзия и деньги были для него немыслимы в одном ряду. Бёрнсу показалось, что Томсон хочет его подкупить и лишить настоящего вдохновения. В письме он пригрозил навсегда разорвать с музыкальным издателем отношения, впрочем, вскоре они помирились. Бёрнсу понравился элегантный вид книги и он пообещал Томсону, что в каждом письме к нему будет сообщать какую-то народную песню в первозданном услышанном виде или в собственной обработке. Обещание свое он сдерживал до последних дней жизни, они много спорили с Томсоном в письмах, можно ли менять тексты, добавлять куплеты или припевы, Бёрнс, впрочем, некоторые из собранных или придуманных песен продолжал отдавать Джонсону. Томсон не всегда слушался поэта, но зато убедил его в том, что песни надо бы снабдить и английским текстом, тогда сборник будет лучше продаваться.

Томсон не всегда был проницательным издателем: например, он решил изменить мотив одной из песен Бёрнса, не зная, что ее уже поет половина Эдинбурга. Бёрнс уже был готов уступить издателю, но сам Томсон вовремя одумался, что на него рассердятся его же верные читатели. Но создавая вместе с Бёрнсом новые аранжировки, выстраивая востребованные читателями сюжеты, думая о том, где сделать песню еще эмоциональнее, они вносили вклад в создание стандарта литературной баллады.

Вершиной профессионализма великого поэта часто становится создание своей строфы: мы знаем «алкееву строфу» и «сапфическую строфу», дантовские терцины и петрарковский сонет, «онегинскую строфу» и «ахматовскую строфу». Не обязательно этот поэт был первым, кто писал таким размером, — понятно, что у любой строфы есть фольклорные или литературные истоки и много сонетов было и до Петрарки. Но создать свою строфу — это показать свою универсальность, умение писать на все темы, брать любой материал и превращать его в поэтический, это как для художника придумать свой способ нанесения красок на холст или хотя бы свой пигмент или для композитора — свою ритмическую систему или по крайней мере новый музыкальный инструмент. Если поэт создал свою строфу, значит, он не ограничен готовыми темами и мотивами, но властвует над поэтическим словом как таковым. Такую строфу создал и Роберт Бёрнс, и у нас в России ей писал Пушкин, у которого в библиотеке стоял двухтомник 1793 года. Вот пример бёрнсовской строфы у Пушкина:

Ревет ли зверь в лесу глухом,

Трубит ли рог, гремит ли гром,

Поет ли дева за холмом —

На всякий звук

Свой отклик в воздухе пустом

Родишь ты вдруг.

Основное повествование и припев не разделены, а слиты вместе, — у Пушкина мы узнаем о свойствах эха, никогда не встречая само эхо, а только повторенные знакомые звуки. Этот парадокс, что мы можем знать свойства предмета, не зная самого предмета, был немыслим для классической философии, хотя привычен нам — мы же знаем свойства тех химических элементов, которые еще не открыты, в соответствии с закономерностями периодической таблицы. Для Аристотеля субстанция всегда первична, но для романтической мысли это уже не так.

Та к и в поэзии Бёрнса, пожалуй, самый частый мотив, что мы знаем и жизнь нашего ума только по проявлениям в мысли, и наши чувства только по их любимым предметам, и наше существование только по разрозненным событиям, но при этом мы знаем, сколь стремительна мысль, сколь необоримо чувство, сколь трепетно и неповторимо наше существование. Основной вопрос романтизма о невыразимом и неповторимом, как мы можем говорить о неповторимости личности или нации, когда вдруг кто-то возьмет и нас повторит (на этом основаны все романтические страхи, боязнь тени или доппельгангера, получившего самостоятельное существование и способного потому нас уничтожить), у Бёрнса был решен сразу и без всяких страхов. Неповторимое и невыразимое принадлежит не историческому порядку существования, а фактичности тому, что мы уже с ним встретились и уже вполне это пережили и поэтому подделать неповторимое невозможно, как невозможно вернуться в детство или поставить влюбленность на поток.

Умер поэт 21 июля 1796 года. Сначала над его могилой был скромный камень, но в 1817 г. был построен мавзолей с колоннами и куполом, где в 1834 г. нашла вечный покой и его вдова. В настоящее время в Шотландии числится девятьсот прямых потомков поэта. Конечно, вспоминая Бёрнса, в Шотландии вспоминают разное. Одни — что он горячо приветствовал Французскую революцию, ожидая, когда все народы объединятся в единое мировое братство, и не разочаровался в ней, даже узнав о терроре, — для него ошибки французов на то и были, чтобы их не повторили прочие народы. Другие — что он воспел множество примет шотландской жизни, включая крепкий виски, и, по сути дела, создал все национальные бренды как таковые. Третьи — что он был настоящим патриотом Шотландии и просвещенным вольнодумцем, создавшим историческую память, например, напомнившим, что шотландские солдаты поддерживали французское войско Жанны д’Арк и тем самым всегда были за свободу и за самостоятельность женщин. Четвертые — что обличая протестантское духовенство и разделяя ценности Просвещения, он исповедовал глубинное, сердечное христианство, так важное и для многих почитателей Бёрнса, таких, как Василий Андреевич Жуковский или Тарас Шевченко. Пятые — трудно сказать, что вспомнят пятые, слишком много тем вызывает в памяти великий шотландец. В Шотландии просто празднуют день рождения поэта с пирогом и многочасовым пением.

Одно можно сказать — история русского Бёрнса продолжается. Для нас Бёрнс — это ясная нота поэзии Пушкина и Жуковского, это попытки Лермонтова и Некрасова переводить поэта, это огромный труд С. Я. Маршака по воссозданию самих настроений Бёрнса в русском стихе. Конечно, Бёрнс в России — это не просто поэт, открывающий нам Шотландию и ее культуру, хотя русский Бёрнс был признан шотландцами — в 1959 г. Маршак был избран почетным председателем Федерации Бёрнса. Роберт Бёрнс — поэт, показывающий, где живет поэзия, что она не живет там, где суета, где односторонний эстетизм, где верность традициям любой ценой. Но она живет там, где есть бескорыстие, где есть умение увлекаться, но так, чтобы разум впервые заработал строго и ясно, где есть умение сказать музыкой самые важные вещи в жизни. Бёрнс — это, как ни странно, авангардист, иначе говоря, поэт, умеющий и в экспромте быть предельно серьезным, и подолгу работать над ритмами и напевами, которые зазвучат так, как будто появились прямо сейчас.

Александр Марков

Лирические стихи

«Моя любовь цветёт во мне…»

Моя любовь цветёт во мне,

Как роза красная, цветёт.

Моя любовь поёт во мне,

Как песня вечная, поёт.

Она во мне по глубине

Лишь красоте твоей равна,

Пока не высохнут моря,

Тебе, единственной, верна.

Она верна тебе, пока

Природа нежится в тепле

И до конца не истекли

Песчинки жизни на земле.

Прощай-прости, но не грусти,

Моя заветная любовь:

В каком бы ни был я краю,

К тебе вернусь я — вновь и вновь!

Мэри Морисон

О, Мэри, подойди к окну

В заветный час, желанный час!

Пошли улыбку хоть одну

Чудесных губ, чудесных глаз.

Я так устал, и всё же в пляс

Пошёл бы, будь вознаграждён

За муки все на этот раз

Любовью Мэри Морисон!

Вчера на праздничном балу

Я вспомнил о тебе, мой друг.

Безмолвно я сидел в углу.

Был ярок зал, что вешний луг.

Цвели красавицы вокруг,

И всё ж я не был в них влюблён.

И я, вздохнув, промолвил вдруг:

«Нет, вы не Мэри Морисон!»

Я за тебя погибнуть рад.

Зачем же рушить мой покой?

Люблю и, значит, виноват?

Пусть слёзы катятся рекой?

Ах, пусть я не любим тобой,

Приди, явись, что краткий сон.

Жестокосердной быть такой

Не может Мэри Морисон!

1780

Реке А́фтон

Теки же безбурно в зелёном краю,

А я в твою честь эту песню спою.

И Мэри уснула, и пусть её сна,

Мой А́фтон, твоя не нарушит волна.

Дрозды распевают в ближайшем лесу,

И голубь твою воспевает красу.

Ты волны, мой Афтон, бесшумно кати

И Мэри мою не тревожь, не буди!

Холмы я соседние вижу твои,

С которых по склонам сбегают ручьи.

Пасу я овечек; вокруг — благодать,

И домик любимой отсюда видать.

Долины твои — им сравнения нет,

В их буйных дубравах цветёт первоцвет,

И вечер над полем здесь влажен от слёз,

Мы с Мери здесь прятались в сени берёз.

И как прихотлив твой извилистый ход

Близ домика, где моя Мэри живёт!

Как белые ножки ласкаешь ей ты

Сбирающей в струях речные цветы!

Теки же безбурно в зелёном краю,

А я про тебя свою песню спою.

Любимая спит, и пускай её сна,

Мой Афтон, твоя не нарушит волна.

«Вина в серебряную кружку…»

Вина в серебряную кружку

Налей мне пинту — поживей! —

И я устрою здесь пирушку

С подружкой милою моей.

Стоят у Лита корабли,

И ветры злы, и тучи серы,

И виден Бервик-Ло вдали,

И я прощаюсь с милой Мэри.

Труба трубит, знамена вьются,

И копья воинов блестят,

И грозно крики раздаются:

Врагу здесь крепко отомстят!

Мне не страшны пути войны.

Так что ж я медлю, встав у двери?

Уходим вдаль, и очень жаль

Мне расставаться с милой Мэри!

1788

Горянка Мэри

Да будет чистою река,

Несущаяся мимо,

И пусть Монтгомери века

Стоит неколебимо! [1]

Я проведу весь летний день

В местах былой потери:

Когда-то здесь простился я

С моей Горянкой Мэри!

Боярышник благоухал;

Берёзы шелестели.

О, как я Мэри целовал

В тени, в лесной постели!

Часы, что ангелы, неслись,

И был я в полной мере

Всего себя готов отдать

Моей Горянке Мэри!

Мы целовались до утра.

В минуту расставанья

Мы тихо молвили: «Пора,

До скорого свиданья…».

Но смерть безвременно пришла

И распахнула двери,

И дёрн покрыл печальный холм

Моей Горянки Мэри!

Ах, губы столь бледны, бледны.

Что целовал я прежде!

И эти вежды холодны,

И места нет надежде!

И сердце тлеет под землёй,

Но, как отцовской вере,

Я верен ей, любви моей,

Моей Горянке Мэри!

Стихи о Мэри, которая ушла на небеса

Уходит медленно звезда,

Встречая розовый рассвет,

Напоминая, как всегда,

О том, что Мэри больше нет.

Моя возлюбленная тень,

Ты знаешь ли в ином краю,

Что для меня померкнул день,

Что плач терзает грудь мою?

Ах, не забыл я нашу связь

И лес у Эйра не забыл!

С тобой на время расходясь,

Ещё я день тебя любил.

И даже вечность не сотрёт

Того, что памятно душе.

Никто не ведал наперёд,

Что мы не встретимся уже!

Лишь Эйр, что бурно воды нёс,

Да лес густой по сторонам,

Да пара тоненьких берёз

Свидетелями были нам.

Дрозды расходовали пыл

Лишь для тебя и для меня.

Ах, слишком рано объявил

Закат об окончанье дня!

С годами вижу всё ясней

Тебя, угасшую навек.

С годами воды всё сильней,

Всё глубже роют русла рек.

Моя возлюбленная тень,

Ты знаешь ли в ином краю,

Что для меня померкнул день

И плач терзает грудь мою?

Песенка о Нэнни

Когда сходил последний свет

И набегали тени,

Я шёл, накинув старый плед,

Я шёл на встречу с Нэнни.

И дождь хлестал, но было мне

И море по колени,

Когда, шагая по стерне,

Я шёл на встречу с Нэнни.

Никто ее не обвинит

В коварстве и в измене,

Никто, никто не очернит

Моей любимой Нэнни.

Как божий день, она чиста —

Не боле и не мене, —

Роса прозрачная — и та

Не так чиста, как Нэнни.

Моя ступенька — ниже всех,

Но на моей ступени

Меня волнует не успех,

Меня волнует Нэнни.

Пускай мой беден отчий дом —

Ах, где он, лишний пенни? —

Но мысли нынче не о том,

Они — о милой Нэнни.

Свои стада скопил не вдруг

Сосед, не знавший лени,

А у меня — пока что — плуг

Да песенка о Нэнни.

Мне всё равно, добро ли, зло

Придут, нагрянут в сени:

Мне в жизни сильно повезло —

Любить и видеть Нэнни!

1776 или 1783

«Поцелуй, — и дрогнут веки…»

Поцелуй — и дрогнут веки:

Мы прощаемся навеки.

Лишь душа к тебе примчится,

Сердце к сердцу постучится.

Чьей судьбы печальны очи?

Чьи надежды — в бездне ночи?

Под умершею звездою

Я окутан тьмой густою.

Я мечтал — чего стыдиться?

В Нэнси трудно не влюбиться!

С ней любовь тебя не минет,

А не минет — не покинет.

Без любви слепой и страстной,

Безрассудной и прекрасной,

Без разлук и встреч извечных

Мы б не знали драм сердечных!

Так прощай, мой друг бесценный,

Самый лучший во вселенной!

Пожелаю счастья, смеха,

И богатства, и успеха!

Поцелуй — и дрогнут веки:

Мы прощаемся навеки.

Лишь душа к тебе примчится,

Сердце к сердцу постучится.

«Природа надела зелёный венец…»

Природа надела зелёный венец

И слушает блеянье наших овец,

И птичья кантата гремит, весела,

А Нэнни здесь нету, а Нэнни — ушла.

И вижу, фиалки украсили луг.

Они мне о Нэнни напомнили вдруг.

И стала отныне весна немила:

Ведь Нэнни здесь нету, ведь Нэнни ушла.

И первые грянули вдруг петухи,

И, зорьку встречая, поют пастухи,

Дрозды засвистели за краем села,

А Нэнни здесь нету, а Нэнни ушла.

Скорей бы уж, осень, в твоей желтизне

Душа позабыла об этой весне.

Но лучше бы зимушка здесь помогла:

Ведь Нэнни здесь нету, ведь Нэнни ушла!

1794

«Где птичья песенка слышна…»

Где птичья песенка слышна,

Где так прекрасен Дун,

Хожу одна, совсем одна,

Полна печальных дум.

Не пой, соловушка, не пой,

Хочу забыть о дне,

Когда дружок неверный мой

Ещё был верен мне.

И ты молчи, не пой при мне,

Подруга соловья.

Жила я долго в сладком сне,

Теперь проснулась я.

На Дуне пели соловьи,

И с ними заодно

Я тоже пела о любви

Совсем не так давно.

В саду я розу сорвала,

Дружок украл её.

Цветок — ему, а мне — игла,

Колючки остриё!

В саду я розу сорвала

В июне поутру.

Как роза, утром я цвела,

И в полдень я умру!

1791

«Четыре ветра на земле…»

Четыре ветра на земле,

Но западный один,

Мне повторяет имя Джин,

Моей любимой Джин.

Мечтаю я под звон ручья,

Под шум лесных старшин.

Моя душа летит спеша,

Летит к любимой Джин.

Цветы ли все стоят в росе

И птицы ли поют,

Но с ней душа в любой красе

Находит свой приют.

И в мире целом нет глубин,

И в мире нет вершин,

Что не напомнили бы мне

О Джин, любимой Джин.

Повей, мой западный, повей!

Над полем, над лужком

По небеси пчелу неси

С нагруженным брюшком.

Неси ко мне мою любовь,

И тысячи кручин

Улыбка нежная сотрёт

Моей любимой Джин.

О, встреч, разлук блаженный круг!

О, жаркие сердца!

Река, холмы — здесь только мы,

Здесь клятвы без конца!

Лишь только Тот, кто создал род

И женщин, и мужчин,

Поймёт меня: прожить ни дня

Я не могу без Джин!

«Камыш, камыш, о чём шумишь…»

Камыш, камыш,

О чём шумишь,

Когда шуметь случается?

Стоит мой шиш,

Как ты стоишь,

Но только не качается!

Но стой не стой,

А день пустой,

И все дела — в небрежности.

Нехилый муж,

Я всё ж не дюж

Без женской ласки-нежности.

А этот муж

Сорвал свой куш —

Живи да пробуй сладости;

Гора монет,

Но нет как нет,

Увы, особой радости!

Но кружку дай,

Подружку дай

И дай мне подурачиться,

И всякий труд

Пошлю на уд —

Пускай другой корячится!

Та к что же, мразь,

На женщин грязь

Ты, рассердясь, вываливал?

Библейский царь

Любил их встарь,

Любил-любил — похваливал!

Мужскую плоть

Лепить Господь

Шкодливо насобачился,

И лепкой баб

Второй этап

Счастливо обозначился!

1784

Былые времена

Забыть ли тех, кого любил,

Родные имена?

Забыть ли тех, кого любил

В былые времена?

За те былые времена,

Былые времена,

С тобой мы нынче пьём за те

Былые времена!

Бродили мы по склонам гор

С утра и дотемна.

Устали мы — давно прошли

Былые времена.

Была у нас одна река

И лодочка одна.

Но разделили нас моря

В былые времена.

Давай же руки мы пожмём

Друг другу, старина,

Давай же нынче пить за те

Былые времена.

И кружку ты допьёшь до дна,

И я свою — до дна

За те былые времена,

Былые времена!

«Где тебя носит, куда тебя носит?..»

Где тебя носит, куда тебя носит?

Что же ты, Вилли, губишь меня?

Будь со мной снова, честное слово

Дай, что, как прежде, любишь меня!

Вьюг завыванье при расставанье

Грезится мне, словно в тягостном сне.

Пусть воротится лето к природе,

Пусть воротится Вилли ко мне!

Злобою полны, стихните, волны, —

Я заклинаю силой любви!

Пусть он вернётся с первым же бризом,

Пусть он вернётся в объятья мои!

Нет, позабыл он несчастную Нэнни,

Долгой разлукою губит меня,

Но, умирая, хочется верить:

Вилли, как прежде, любит меня!

1793

Пастух («Гнал овец пастушок…»)

Гнал овец пастушок,

Гнал их бодро на лужок.

Вереск цвел, и ручеёк

Пел: «Пастух мой милый!»

Дрозд запел за тем холмом.

Вечер. Мы с тобой вдвоём.

Обними меня, пойдём,

Пастушок мой милый!

Мы пойдём рука в руке,

Выйдем к Клауден-реке.

Вот орешник. Вдалеке —

Лунное сиянье.

В замке здесь в полночный час

Феи нынче встретят нас.

Тут у них весёлый пляс,

Шумное гулянье.

Под защитою Небес

Тут не страшен даже бес,

Будь их тут хоть целый лес,

Пастушок мой милый!

Сердце ты украл — да-да!

Но и смерть мне не беда,

Был бы ты со мной всегда,

Пастушок мой милый!

1789

Берёзы Эберфельди

Эй, девчонка, не пойдём ли,

Не пойдём ли, не пойдём ли,

Эй, девчонка, не пойдём ли

Мы к берёзам Эберфельди?

На поляне лето блещет

И журчит ручей, трепещет.

Солнце злато щедро плещет

На берёзы Эберфельди.

И цветёт, шумит орешник.

Свищет птичка-пересмешник

И летит, летит, потешник, —

Глянь! — к берёзам Эберфельди!

Здесь холмы круты, как стены,

Здесь в потоке — хлопья пены.

Украшенье этой сцены —

Вы, берёзы Эберфельди!

Весь в цветах гранит скалистый.

Сверху ключ весёлый, чистый,

Окропляет, серебристый,

Вас, берёзы Эберфельди.

Пусть манят любой судьбою,

Пусть манят казной любою —

Быть хочу, любовь, с тобою.

О, берёзы Эберфельди!

1787

«И если взвоет стая вьюг…»

И если взвоет стая вьюг

Внезапно, вдруг,

Внезапно, вдруг,

Тебя прикрою я плащом,

Мой добрый друг,

Мой нежный друг.

И если тысячи невзгод

Сойдутся в круг,

Сойдутся в круг,

Тебя прикрою я собой,

Мой нежный друг,

Мой добрый друг.

И если пустошь встретит нас,

Черным-черна,

Черным-черна,

Мне будет раем, нежный друг,

С тобой она,

С тобой она.

Будь я владыкой всей земли,

Одной тебе,

Одной тебе

Сказал бы я: «Цари, мой друг,

В моей земле,

В моей судьбе!»

1796

Данкан Грей

Устроил Дáнкан сватовство, —

Ха-ха, смешно до слёз! —

Явился в ночь под Рождество, —

Ха-ха, смешно до слёз! —

А Мэгги молвит: «Женишок!

Да у меня таких — мешок!

Вали отседова, дружок!» —

Ха-ха, смешно до слёз!

А Данкан то, а Данкан сё, —

Ха-ха, смешно до слёз! —

А Мэг: «Отказываю. Всё», —

Ха-ха, смешно до слёз! —

А Данкан молвит: «Удавлюсь!»

А Данкан молвит: «Утоплюсь!»

А Мэгги молвит: «Ну и пусть!» —

Ха-ха, смешно до слёз!

Но женишок недолго чах, —

Ха-ха, смешно до слёз! —

Башка осталась на плечах, —

Ха-ха, смешно до слёз! —

Промолвил Данкан: «В путь пора:

Возьму другую на ура.

У нас тут — этого добра…» —

Ха-ха, смешно до слёз!

У Мэгги — жар, у Мэгги — чих, —

Ха-ха, смешно до слёз! —

У ней — «любовный огорчих», —

Ха-ха, смешно до слёз! —

И сон, как прежде, не глубок,

И колет грудь, и колет бок.

Лечи голубку, голубок! —

Ха-ха, смешно до слёз!

А Данкан к Мэгги не остыл, —

Ха-ха, смешно до слёз! —

И Мэгги он давно простил, —

Ха-ха, смешно до слёз! —

И не желает ей беды,

И молвит ей: «Давай, тады…» —

Скрутили свадьбу — и лады! —

Ха-ха, смешно до слёз!

«Любовь и бедность — вот мой мир…»

Любовь и бедность — вот мой мир,

Где мира нет в помине.

Смирился б с бедностью давно,

Не будь со мною Джинни.

Судьбина кажет злую страсть:

Убьёт — не дрогнет бровью.

Зачем Фортуны блеск и власть

Довлеют над любовью?

Гордыню чтят в жестокий век,

Богатству рукоплещут.

Рабы, не поднимая век,

Пред золотом трепещут.

Она любовью за любовь

Меня вознаграждает,

Но о богатстве вновь и вновь

Разумно рассуждает.

О чем тут можно рассуждать,

Когда она прекрасна?

О чем тут можно рассуждать

Тому, кто любит страстно?

Простой влюбился селянин

В селяночку простую.

Их глупый призрак — важный чин —

Пугает вхолостую.

Судьбина кажет злую страсть:

Убьёт — не дрогнет бровью.

Зачем Фортуны блеск и власть

Довлеют над любовью?

1793

Высокомерная Тибби

Что на меня, на бедняка,

Глядишь ты, Тибби, свысока,

Проходишь мимо без кивка,

Мне трижды наплевать!

Что, Тибби, бедность — не позор,

И твой высокомерный взор

Мне безразличен с давних пор,

Не надо забывать!

Тебе подсказывает спесь:

Мигну — и мой он будет весь,

Ведь я богата! — Тибби, здесь

Твой номер не пройдёт!

Позор той нищей голытьбе,

Что видит в бедственной судьбе

Свое спасение в тебе, —

Ничтожнейший народ!

Как отвергаешь ты, спеша,

Того, в ком добрая душа,

Но нет в кармане ни шиша, —

Ответ немилосерд.

Но за богатеньким, мой свет,

Вприпрыжку мчишься ты вослед.

Он туп — тебе и горя нет:

Ведь он помещик, лэрд!

Ах, кем была бы ты теперь,

Когда б не денежки? Поверь,

Никем. — Молчи, не лицемерь,

Всё ясного ясней!

Живёт здесь девушка одна.

Мне очень нравится она.

Бедна, и всё же грош цена

Тебе в сравненье с ней!

1775

Тэм Глен

Не дашь ли совета мне, тётя?

Боюсь я упреков и сцен.

Бедняк у родни не в почёте,

А мне полюбился Тэм Глен.

С таким и в нужде нестерпимой

Стерпела б я бедность и тлен.

Зачем мне богач нелюбимый,

Когда мой любимый — Тэм Глен?

Зачем мне помещик наш местный?

Да лучше уж к нехристю в плен!

Помещик, богач наш известный,

Не спляшет, как милый Тэм Глен!

— Обманет юнец распрекрасный,

Унизит — не встанешь с колен! —

Мне мать повторяет. Согласна,

Однако при чём здесь Тэм Глен?

Сто марок отец обещает,

Но Тэму измена — взамен.

Сто марок меня не смущают,

Смущает любимый Тэм Глен!

Три раза я в день Валентинов

Гадала — и всё без измен.

Три раза я в день Валентинов

Ответ получила: Тэм Глен.

Мне встретился как-то прохожий.

Он с виду был не джентльмен,

Однако пригожий-пригожий,

И мне показалось: Тэм Глен.

Совета я жду и ответа,

Откуда мне ждать перемен,

И курицу дам я за это,

За два только слова: Тэм Глен.

1789

«Я мигом — я сразу — ты свистни мне только!..»

Я мигом — я сразу — ты свистни мне только!

Я мигом — я сразу — ты свистни мне только!

Отец мой да мать — не боюсь их нисколько!

Я мигом — я сразу — ты свистни мне только!

Тихонько пройди мимо нашей сторожки,

Тихонько пройди, осторожнее кошки,

Пройди и не выдай по глупой оплошке,

К кому ты торишь свои стёжки-дорожки.

На рынке ли, в церкви столкнёмся с тобою,

Взгляни — и мгновенно смешайся с толпою,

Потом незаметно пройди стороною,

Но взглядом уже не встречайся со мною.

Тверди «не люблю!» в небреженье жестоком,

Пусть ложные клятвы прольются потоком.

И всё ж на других не поглядывай оком,

А то ведь и сглазят, глядишь, ненароком!

1793

Мэг с мельницы

А Мэгги, что с мельницы, с кем наконец-то?

А Мэгги, что с мельницы, с кем под венец-то?

За местного лэрда поскачет, мерзавка.

А честному мельнику, значит, отставка?

Наш мельник душой благороднее лорда,

Высокий и статный, с осанкою гордой.

А лэрд — лысоват, слеповат, коротышка,

Зато золотыми набита кубышка.

Ей мельник твердил о любви и о страсти,

А лэрд избежал их таинственной власти,

А лэрд ей купил молодую савраску,

А лэрд ей купил золотую коляску.

«О, горе любви, — говорю я и плачу, —

Которую ценят лишь с фермой в придачу.

О, горе любви, что не знает почёта.

И где она, где же — любовь без расчёта?»

«Хоть малую малость имей ко мне жалость…»

«Хоть малую малость имей ко мне жалость

И двери открой мне, молю!

Во власти дурмана не помню обмана

И всё я, как прежде, люблю!

Пришёл, несвободный, для встречи холодной,

И боли не страшно любой, —

Гораздо больнее, гораздо страшнее —

Навеки расстаться с тобой!

И всё мне постыло; луна вон застыла

И время застыло моё.

Туманные речи, туманные встречи,

Туманное наше житьё!»

И дверь приоткрыла… Стоял он уныло…

«Любимый! Иду за тобой!» —

Она закричала и рядом упала,

Где мёртвый стоял — не живой.

1793

Вилли Чалмерс

Красна узда; трудна езда

На маковку Парнаса.

Гоню конька под облака,

Несчастного Пегаса.

Но он не мчит — ползёт, ворчит.

И всё ж пускай он в мыле,

Лишь был бы днесь прославлен здесь

Миляга Чалмерс Вилли [2].

И вас я, девушка, люблю,

И Вилли мне по нраву.

Меж вами чувства разделю,

Порадуюсь на славу.

Известен всем и всюду вхож,

Кого вы полюбили.

Я уверяю: всем хорош

Ваш выбор — Чалмерс Вилли!

Представят Честь и Правда вас,

Рассказ их будет ярок,

И Скромность подтвердит рассказ

Почтеннейших товарок.

Ах, пара ваших ярких глаз

Святых бы победили.

Немудрено, что пал сейчас

Влюблённый Чалмерс Вилли!

Пускай предложит вам судьба

С ухмылкою злодейской

Велеречивого попа

С цитатою библейской, —

Все увещанья болтуна

Убить любовь не в силе,

И ложь любая не страшна,

Коль с вами Чалмерс Вилли!

Когда к вам сельский лэрд придёт,

И посулит вам счастье,

И вам с три короба наврёт

Насчет любви и страсти,

Из-под венца от молодца

Бегите, в чём вы были,

Покиньте дом хоть босиком,

Коль с вами Чалмерс Вилли!

Я, скромный бард, вхожу в азарт,

Когда пою о друге.

Чертовски рад воспеть стократ

Я все его заслуги.

Хочу, чтоб страсть и неба власть

Союз благословили,

Чтоб день за днём цвели бы в нём

И вы, и Чалмерс Вилли!

Старый Роб Моррис

Вот старый Роб Моррис, великий и славный,

В совете старейшин он первый и главный.

И есть у старейшины золота бочка,

И есть у него раскрасавица-дочка.

Как утро, прекрасна и благословенна,

Прекрасна, как вечер меж свежего сена,

Нежна, как ягненок, проста, безыскусна.

Так что ж мне, влюблённому, тяжко и грустно?

Да всё оттого, что малышка богата.

Моё же наследство — лишь бедная хата.

Я знаю, богачке найдут богатея,

И хочется мне умереть поскорее.

За что же, за что мне злосчастье такое?

Ни ночью, ни днём я не знаю покоя.

Брожу по округе, как призрак полночный,

В тоске беспросветной, немой и бессрочной.

Была б она бедной и мне б улыбнулась,

О, как бы для счастья душа встрепенулась!

Но всё это — сказка, в которой всё ложно,

И так тяжело мне, сказать невозможно!

День совершеннолетья

В день совершеннолетья, Тэм,

Свою покину клеть я, Тэм,

Заставлю всю свою родню

Другие песни петь я, Тэм!

Моя родня учить меня

Готова чуть не плетью, Тэм.

Три года подожди до дня,

Дня совершеннолетья, Тэм!

Наследство тётка мне даёт,

И стану им владеть я, Тэм;

И враз родня закроет рот

В день совершеннолетья, Тэм!

Твердит богатый дуралей,

Могу-де пожалеть я, Тэм,

Но я решила стать твоей

В день совершеннолетья, Тэм!

1791

О ком-то, кого я жду

И нá сердце бремя,

И слов не найду:

Кого-то всё время,

Всё время я жду.

И зимнею ночью,

Всё глядя во тьму,

Я вижу воочью…

Кого — не пойму.

Могу я всю землю

Вокруг обойти,

Кому-то всё внемля

На этом пути.

Кого-то, о Небо,

Спаси и храни,

Кого-то, что мне бы

Пришёлся сродни.

Тобою хранимый

В чужой стороне,

Пускай невредимый

Придёт он ко мне.

Будь счастлив в итоге

Здесь кто-то иной,

А страх и тревоги

Пребудут со мной!

1794

«Где летний день уходит в тень…»

Где летний день уходит в тень —

Осенних дней начало.

Встревожен птах: «Ба-бах! Ба-бах!» —

Над полем прозвучало.

И, хороша, стоит, шурша,

Здесь нива золотая.

Всю ночь хожу, всю ночь брожу,

О девушке мечтая.

Вальдшнепу лес в долине — рай,

А ржанка любит горы,

А цапле нужен водный край,

Кроту — глухие норы.

Терновый куст, колюч и густ,

Скрывает коноплянку.

В кусты орешника дрозды

Сигают спозаранку.

Любая тварь сейчас, как встарь,

Свое призванье ищет:

Тот, одинок, живет, как бог,

А этот — в хоре свищет.

Их краток век, но человек

Приносит им мученья,

Природе чужд, не ради нужд,

А ради развлеченья.

Глянь, Пэгги, ввысь, вглядись, вглядись

Ты в ласточек! Какое,

Гляди вокруг, мой нежный друг,

Здесь небо голубое!

Как вид хорош! Ячмень, и рожь,

И этот клин пшеницы,

И этот мир — вот наш кумир,

Вот счастье без границы!

Здесь, под луной, в тиши ночной

Поклявшись клятвой верной,

Признаюсь я порой жнивья

В своей любви безмерной.

Не так вода нужна всегда

Земле любого края,

Как ты одна, тепла, нежна,

Нужна мне, дорогая!

1783

«Схожу я снова в городок…»

Схожу я снова в городок,

Зеленый сад увижу вновь,

Схожу я снова в городок

И встречу Джин, мою любовь.

Никто не сможет угадать,

Зачем хожу я вновь и вновь,

Об этом только будем знать

Лишь я и Джин, моя любовью

Увижу я мою любовь,

Увижу снова при луне,

И полюблю я вновь и вновь,

И полюблю её вдвойне!

1795

«На свете девушка жила…»

На свете девушка жила.

Она любила, как могла,

Любила парня одного,

Его — и больше никого.

Но в мире грянула война,

И разлучила их она.

Ушёл любимый на войну,

Оставил девушку одну.

Где пушки грозные ревут,

Где штурмом крепости берут,

Он много-много воевал,

Ни разу страха не знавал.

Лишь ночью, глядя в темноту,

Он волновался, вспомнив ту,

Что вдалеке его ждала

И ближе всех ему была.

1795

«На свете девушка жила, она красавицей была…»

На свете девушка жила,

Она красавицей была.

На рынок, в церковь ли зайти,

Её красивей не найти.

Она справляла сельский труд

И пела лучше, чем поют

Здесь птицы леса и полей, —

Она их пела веселей!

Но ястреб с неба зорко зрит

И птичье гнёздышко зорит,

И страсти рушат наш уют,

Покоя сердцу не дают.

Жил там же парень-паренёк.

При нём — лошадка да конёк.

Держал коровок молодец,

Держал баранов да овец.

Ах, Робин Джинни повстречал,

Её на танцах привечал.

Он Джинни обнял раз-другой,

У Джинни отнял мир-покой.

Горит луна — и от лучей

Горит играющий ручей.

И так, волнуясь и дрожа,

Горит влюблённая душа.

И тяжек стал всегдашний труд,

Покоя думы не дают.

Откуда боль, откуда гнёт

И кто здоровье возвернёт?

Но разве молкнут соловьи

И не поют «живи! живи!»,

Когда, как в полузабытьи,

Клянётся Робин ей в любви?

И не смолкает птичий хор,

И всё шумит зелёный бор,

И Джинни с милым, как в раю,

И Робин речь ведёт свою:

«Я, Джинни, так тебя люблю!

О, Джинни, дай ответ, молю:

Пойдёшь ли, милая, со мной,

Войдёшь ли в новый дом женой?

Тебя клянусь я век любить,

Работой чёрной не гнобить.

Лишь любоваться на ячмень

С тобой мы будем каждый день!»

Ну что сказать она могла?

Опять, как роза, расцвела.

Любовь наполнила сердца,

И нет ей края и конца!

1793

«Поедешь в Вест-Индию, Мэри?»

Поедешь в Вест-Индию, Мэри,

Покинув наш берег родной?

Поедешь в Вест-Индию, Мэри,

В Атлантику выйдешь со мной?

Там яблоки есть и лимоны,

Там чист небосвод голубой,

Но эти волшебные дали

Едва ли сравнятся с тобой.

Живу я, одну только, Мэри,

Одну тебя в мире любя.

Пусть Небо меня позабудет,

Коль я позабуду тебя!

Дай клятву, любимая Мэри,

Дай белую руку твою,

Дай клятву, любимая Мэри,

Пока я в родимом краю.

И если когда-то и где-то

Разлука постигнет и нас,

Пусть прокляты будут навеки

Те чёрные место и час!

«У рокочущего моря…»

У рокочущего моря

Одинокая стою

И молюсь в сердечном горе

За него, любовь мою.

Страх с надеждой застят очи,

И душа горит огнём,

И во мраке чёрной ночи

Духи шепчут мне о нём.

Вам, что горя не знавали,

Дорог свет и дорог день.

Привлекают вас едва ли

Эта ночь и эта тень.

Помогите мне в кручине,

Духи добрые, скорей,

Расскажите о мужчине,

Что за тридевять морей!

1788

Лорд Грегори

Завыла буря, точно зверь,

Полночною порой.

— Лорд Грегори, открой мне дверь!

Лорд Грегори, открой!

Меня прогнали в злую ночь

Из-за любви моей.

Тебе любить меня невмочь?

Хотя бы пожалей!

Милорд, у И рвинга-реки

Ты помнишь нашу связь?

Тебе, законам вопреки,

Я девой отдалась!

Как часто ты твердил, что я

Одна в твоей судьбе,

А я, восторгов не тая,

Всё верила тебе!

Но ты, милорд, что кремень, твёрд

И чужд моих скорбей.

Под этот гром прошу, милорд,

Убей меня, убей!

О, силы Неба, я молю

Вас более всего:

Простите мне любовь мою,

А лорду — грех его!

1793

«Мой Джоки, славный и чудесный…»

Мой Джоки, славный и чудесный,

Горжусь моим веселым другом:

Танцует лихо в день воскресный,

Поёт, идя за тяжким плугом.

Целует в губы и смеётся

Наедине со мною милый,

И сердце трепетное бьётся

Во мне с удвоенною силой.

Он пашет много и упорно,

Не зная лени и покоя.

Слежу, когда в свой хлев просторный

Быков он гонит с водопоя.

А ночь блаженная крадётся,

И вновь со мною друг сердечный,

И вновь целует и клянётся

В своей любови бесконечной!

1789

«Поцелуй — одно мгновенье…»

Поцелуй — одно мгновенье —

И сокрылся в горной дали.

С ним — моё благословенье,

А со мной — мои печали.

Пощадите, ветры, друга,

Ливни, льющие недели!

Пощадите, снег, и вьюга,

И морозы, и метели!

Будь над ним, над одиноким,

Ты, ночной покой, безбрежным,

Сон — и сладким, и глубоким,

Пробужденье — безмятежным.

И в каком краю не будет,

Повторит он нежно имя,

Имя той, кого он любит

Всеми чувствами своими!

1795

«Горькие слёзы — бурные реки…»

1

Горькие слёзы —

Бурные реки:

Ты меня, Джеми,

Оставил навеки.

Не опозорил меня,

Не ославил,

Просто оставил —

Навеки оставил.

Клялся: «С тобой мы —

До самой кончины!»

Вот и поверила

Слову мужчины.

Как я наказана, Джеми,

Жестоко!

Как без тебя мне сейчас

Одиноко!

2

Бурные реки —

Горькие слёзы.

Ты без упрека ушёл,

Без угрозы.

Не оглянулся

Ты, милый, у двери,

Не оценил

Моей страшной потери.

Можешь сегодня

Любиться с другою,

Можешь назвать, как меня,

Дорогою. —

Скоро иссякнут

Горькие реки:

Скоро усну я —

Навеки!

Навеки!

1793

Возвращение солдата

Когда закончилась война,

Что долго-долго длилась,

И вдовьим плачем вся страна

Повсюду огласилась,

В родную двинул сторону

Я, труд закончив адский,

Нажив за целую войну

Пустой мешок солдатский.

Не промышлял я грабежом

И не ожесточился,

И вот за милым рубежом

Шотландский край открылся.

О Нэнси вспомнил я тогда,

О Нэнси стройной, гибкой,

Приворожившей навсегда

Меня своей улыбкой.

Вот мельница, знакомый пруд,

Дощатая ступенька,

Вот куст боярышника — тут

Я Нэнси ждал частенько.

И вдруг — она. Сдержался я,

Хоть был взволнован сильно,

Чтоб слезы в два живых ручья

Не хлынули обильно.

И ей — я голос изменил —

Сказал я: «Ты — прекрасна!

Счастливец, кто тебя любил,

Кого ты любишь страстно!

Я отслужил солдатский век,

За службу — грош оплата,

Но, может, примешь на ночлег

Ты честного солдата?»

И был задумчив женский взор.

«Солдата я любила

И до сих пор, и до сих пор

Его не позабыла.

Я не оставлю, видит Бог,

Солдата за порогом:

Твои кокарда и значок

Мне говорят о многом».

И тут же, ошеломлена,

Себя сдержать не в силе,

Внезапно вскрикнула она:

«Ведь это ты, мой Вилли!»

И я сказал: «Велик Творец!

В награду через годы

Ты мне досталась наконец

За все мои невзгоды!

Не разведет с тобой нас вновь

Печальная разлука.

Богатство главное — любовь,

С ним и нужда — не мука». —

«Не будет, — Нэнси мне в ответ, —

У нас нужды постылой:

Хозяйство завещал мне дед,

Оно твое, мой милый!»

Землицу емлет селянин,

Купчина емлет злато,

Но славу, честь в бою обресть —

Великий долг солдата.

Цени солдата, уважай:

Одолевая смуту,

Он защитит родимый край

В опасную минуту!

1793

«Влюбился в меня молодой наш сосед…»

Влюбился в меня молодой наш сосед

В разгаре весёлого мая.

«Мужчин ненавижу», — ему я в ответ.

Зачем он поверил, не знаю, не знаю,

Зачем он поверил, не знаю!

«Любви, — говорил он, — во мне через край.

Умру без тебя, черноокой!»

А я говорила ему: «Умирай!»

Зачем я была столь жестокой, жестокой,

Зачем я была столь жестокой!

«Я лэрд [3], — повторял он, платок теребя, —

Найдёшь ли ты лучшего мужа?» —

«Да, правильно, — думала я про себя, —

Другие, конечно, похуже, похуже,

Другие, конечно, похуже!»

И вдруг потерял он ко мне интерес —

Вмешался, как видно, лукавый! —

И вскоре его я увидела с Бесс,

Кузиной моею хитрющей, вертлявой,

Кузиной хитрющей, вертлявой!

И скоро в Дальга́рнок я в день выходной

Пришла за покупкою срочной.

И — ах! — там неверный жених предо мной

Предстал, точно призрак полночный, полночный,

Предстал, точно призрак полночный!

Я глазками стрельнула раз и другой,

И миленький мой зашатался.

Любимой назвал и назвал дорогой,

В любви бесконечной признался, признался,

В любви бесконечной признался!

Я тихо спросила: «Всё так же ль глуха

Кузина моя хромоножка?»

А он: «Ты прости меня! Кто без греха?

Со мной приключилась оплошка, оплошка,

Со мной приключилась оплошка!»

А он: «Пощади! Без тебя мне конец!

Я буду супругом прекрасным!»

Мне так его жалко, что я под венец

Хоть завтра пойду с ним, пойду с ним, несчастным,

Хоть завтра пойду с ним, несчастным!

1795

Сельская девушка

Когда траву скосили в поле,

И клевер цвёл на вольной воле,

И зеленела вся пшеница,

Старушке молвила девица:

«Иду я замуж». И на это

«Послушай доброго совета, —

Старушка ей. — Сглупа не лезь ты,

И всё, как есть, прикинь и взвесь ты.

Ты многих юношей привада,

Не торопись, дружок, не надо.

Любить — оно, конечно, сладко,

Но худо в доме без достатка.

Пошла б за Джонни ты, к примеру:

Лэрд Баски-Глен богат не в меру.

А это, курочка родная,

Крепит любовь, уж я-то знаю!» —

«Богатый Джонни мне не нужен:

Он только с выгодою дружен.

Его навек пленило злато,

Но я, скажи, при чём здесь я-то?

Меня, я знаю, Робин любит,

Моя душа его голубит.

Я за любовь его — мгновенно —

Отдам богатства Баски-Глена!» —

«Что делать мне с глупышкой нашей?

Ведь дом быть должен полной чашей!

Нужда нас бьёт сильней, чем плётка,

А голод — голод ведь не тётка.

Ведь если кто деньгу не копит,

Он горе горькое торопит.

Свистит, покуда не припёрло,

Потом хлебнёт его по горло!» —

«Богатство даст и скот, и землю,

Но я богатство не приемлю:

Как ни прикину, всё же, всё же

Мне сердце нежное дороже.

Ах, Робин мой! В любое время

Мы с ним снесём любое бремя,

И буду счастлива я боле,

Чем королева на престоле!»

Та, что постлала мне постель

Январь в пути меня застал.

Мороз такой — терпеть невмочь.

Я еле шёл, и я не знал,

Где проведу я эту ночь.

По счастью, с девушкой одной

В пути мне встретиться пришлось,

Что пригласила в дом к себе

Меня, продрогшего насквозь.

Я поклонился ей за всё —

За мир, покой и благодать, —

Я поклонился ей за всё

И попросил постель постлать.

Она постлала мне постель

И, напоив меня вином,

«Спокойной ночи, сударь мой», —

Мне пожелала перед сном.

Тогда я девушку спросил,

Спросил её в тот поздний час:

«Ещё подушка для меня

Здесь не найдётся ли у вас?»

Она ушла; вернулась вновь;

Легла подушка на кровать.

Привлёк я девушку к себе

И захотел поцеловать.

«Оставьте! — молвила она. —

От страха я едва дышу,

И если любите меня,

Оставьте девушкой, прошу!»

О, злато вьющихся волос!

О, щёки — лилии в вине!

О, как была она свежа,

Та, что постель постлала мне!

О, грудь бела — что два холма

Зимой в заснеженной стране!

О, как была она нежна,

Та, что постель постлала мне!

И целовал я вновь и вновь

Её той ночью в январе.

Со мной в ту ночь спала она,

Со мной проснулась на заре.

А утром — тот же блеск волос,

И грудь её, и нежный взор…

Но, вспыхнув, молвила она:

«Ах, сударь мой, какой позор!»

А я сказал ей: «Не горюй,

Оставь тревоги в стороне.

Теперь, любимая, всегда

Стелить постель ты будешь мне».

Она достала полотно,

И я услышал в тишине,

Как стала мне рубашку шить

Та, что постель постлала мне.

Она постлала мне постель,

Она постлала мне постель, —

Мне не забыть, пока я жив,

Ту, что постлала мне постель!

«К триумфам Луи и к армадам Георга…»

К триумфам Луи и к армадам Георга

Я, скромный поэт, отношусь без восторга:

Ведь я — человек, а они — человечки,

Покуда царю я у Джинни в сердечке!

И снова мне Джинни подносит корону,

И снова подводит к высокому трону, —

И я становлюсь от таких коронаций

Превыше царей и враждующих наций!

1788

Мой Дэви

Повсюду майские цветы,

Кусты зеленые густы.

Какое счастье! Рядом ты,

Мой славный, добрый Дэви!

За Колдуньиным холмом,

Славный Дэви, добрый Дэви,

Помилуемся вдвоем

Целый день, мой Дэви!

Здесь воды чистые журчат,

Здесь птичьи песенки звучат, —

И нету сил, что разлучат

С тобой нас, милый Дэви!

Я по утрам, когда восход

В капусте зайца застает,

По росам через огород

Спешу к тебе, мой Дэви.

Под вечер, на закате дня,

Любовь опять зовет меня,

И не унять ее огня, —

Раскрой объятья, Дэви!

1793

«Мой ткач — весёлый, милый!»

Где Карт, прозрачен, говорлив,

Струится меж плакучих ив,

В моей душе звучит мотив:

«Мой ткач — весёлый, милый!»

Пришли поклонники толпой.

Никто не стал моей судьбой.

Я под венец пойду с тобой,

Мой ткач — весёлый, милый!

За горы злата не хочу

Я доставаться богачу,

Тебе достанусь я, ткачу,

Тебе — весёлый, милый!

Пока соловушка поёт,

И пчёлы собирают мёд,

И летний дождь на ниву льёт,

Я — вся твоя, мой милый!

1791

«Я встретил девушку босую…»

Я встретил девушку босую

И бросил взгляд на мостовую:

Какие ножки камень грубый

Тиранил с яростью сугубой!

В шелка одеть бы ножки эти,

Которых лучше нет на свете,

И посадить бы прелесть эту

В ту золочёную карету!

Ах, лебедь шейке белоснежной

Здесь позавидовал бы, нежный!

В её очах огонь природный

Горел, как пламень путеводный!

Она скромна, она умна,

И ни одна девица

С такой прекрасной, как она,

Вовеки не сравнится!

1795

«Ты спишь, девчонка, в эту ночь?..»

Ты спишь, девчонка, в эту ночь?

А может, сон умчался прочь?

Мне без тебя сейчас невмочь,

Впусти меня, впусти!

В эту ночь, в эту ночь,

В злой мороз колючий,

Ты открой мне, открой,

Пожалей, не мучай!

Здесь ветер зимний, вой и свист,

Здесь небосвод угрюм и мглист,

И под дождём, дрожа, как лист,

Кричу тебе: открой!

Не оттого ли этот крик,

Что зимний холод напрямик

Тебе и в душеньку проник

Ненастною порой?

ЕЁ ОТВЕТ

Однако, милый, подожди:

При чём здесь ветры и дожди?

Не стой напрасно, уходи,

Тебя я не впущу!

В эту ночь, в эту ночь,

В злой мороз колючий,

Уходи, милый, прочь,

Сам себя не мучай!

Не снег, не град, не ветра вой,

Не море влаги дождевой,

Опасен человек живой,

Коварный человек!

Цветок, что брошен за порог,

Сполна познавший злобный рок, —

Наивной девушке урок,

Пускай заучит впрок.

Соловушка стремится вдаль,

Но — грянул выстрел… Ах, как жаль!

Я — женщина. То не моя ль

Судьбина и печаль?

1795

«Красива девчонка, но лжива девчонка…»

Красива девчонка, но лжива девчонка,

И сердце разбито моё.

От горя-недоли повеситься, что ли?

Ведь это житьё — не житьё.

Дурак появился с богатой казной,

И знаться девчонка не хочет со мной:

«Я дорого стою, иди и не ной!»

И вот я ушёл от неё.

Глотать нам наживки, страдать от фальшивки —

Любовь, как известно, слепа, —

Но, даже и в корчи стараясь быть зорче,

Мы всё ж не мужи, а толпа.

«Как ангел, любимая, ты хороша!» —

Мы нежно лепечем, почти не дыша.

Однако, мужчины, и наша душа,

Увы, точно ангел, глупа!

1788

«Я с женою, видит Бог…»

Я с женою, видит Бог,

Лет не замечаю.

И другим не ставлю рог,

И себе — не чаю.

Никого я не гноблю,

Сам не унижаюсь.

Попрошаек не люблю,

Сам не одолжаюсь.

Без нужды не лезу в бой,

Ближних не увечу.

Острый нож ношу с собой:

Надобно — отвечу.

Не судимый, не судья,

Завистью не зужен,

Никому не нужен я,

Мне никто не нужен!

1788

«Дурень, дурень, что ворчишь?..»

«Дурень, дурень, что ворчишь?

Ну-ка цыц, паскуда!

Не раба тебе я, слышь,

А жена покуда!» —

«Ты жена мне, муж я твой,

Нэнси, Нэнси!

Так кому в семье главой

Быть прикажешь, Нэнси?» —

«Ежель ты мне господин,

Муженёк любезный,

Так живи себе один.

Прощевай, болезный!» —

«Одиночества боюсь,

Нэнси, Нэнси,

Но уж, верно, перебьюсь,

Как сумею, Нэнси!» —

«А случись со мной беда,

Кончусь от кручины,

Сам не сгинешь ли тогда

После той кончины?» —

«Я молитву прошепчу,

Нэнси, Нэнси,

Я молитвой залечу

Это горе, Нэнси!» —

«Поселюсь в ином краю —

Не уснёшь ни разу:

Привиденьями набью

Спальню до отказу!» —

«На такой, как ты, женюсь,

Нэнси, Нэнси,

И со страху адский гнус

Разлетится, Нэнси!»

«Нэнси, Нэнси, весь я твой…»

Нэнси, Нэнси, весь я твой,

Полон страсти пылкой

Каждой стрункою души,

Сердца каждой жилкой.

Положу тебе на грудь

Сердце в миг печали,

Чтобы горести его

Впредь не отмечали.

Безмятежный милый взор —

Пострашней ненастья:

Отвернись — не то и впрямь

Я умру от счастья!

Годы жизни без любви —

Ночи без рассвета.

Пусть же светится любовь,

Словно солнце лета!

1793

«Друг-моряк — в стране далёкой…»

Друг-моряк — в стране далёкой.

Как не плакать одинокой,

Не молить в святой молитве,

Чтобы друг не сгинул в битве?

Днём и ночью, днём и ночью

Вижу, вижу я воочью,

Как воюет он жестоко,

Тот, который так далёко!

Днём и ночью, днём и ночью

Море — в гневе, пена — в клочья.

Там воюет он жестоко,

Тот, который так далёко!

Летний день слепит мне очи,

Солнце жарит — нету мочи,

Но моряк сейчас, быть может,

Неприятеля ничтожит.

Пули, друга пожалейте!

Пули, друга не убейте!

Пусть умру по воле рока,

Был бы жив мой друг далёко!

Где в беззвёздный час полночный

Вьюга правит бал бессрочный,

Где дубраву шторм терзает,

Гром округу сотрясает,

Слышу рёв морского вала,

Что клокочет небывало,

И молюсь у водостока

За того, кто так далёко.

Где война посмела вспыхнуть,

Прикажи ей, мир, затихнуть,

Чтоб друг другу люди-братья

Пали в крепкие объятья.

Ветер, ветер, мощно вея,

Корабли гони живее,

Чтоб вернулся раньше срока

Тот, который так далёко!

1794

«Твой острый ум, твой нежный взгляд…»

Твой острый ум, твой нежный взгляд

И старика омолодят,

И мог бы твой прекрасный лик

Пленить владыку всех владык,

Но если даже сам Господь

Ваял здесь ангельскую плоть,

Всего дороже и ценней

Мне сердце женщины моей!

И розы щёк, и звёзды глаз

И здесь пленяют, и сейчас,

Но минет время, час придёт —

И цвет умрёт, и свет умрёт.

Но есть и взор, пред коим, верь,

Смягчится даже дикий зверь,

И слава бескорыстных дел,

Бессмертье — их прямой удел!

1787

«Пускай мы, расставшись, не встретимся снова…»

Пускай мы, расставшись, не встретимся снова,

Пускай мы — два полюса шара земного,

Тебя не забуду я в странствиях вечных,

Тебя сохраню я в глубинах сердечных.

Пускай между нами — пустыни и горы,

Пускай между нами — морские просторы,

Бессмертной души мне дороже — и ныне,

И при сно, и вечно — любимая Джинни!

1785

«Найди я пещеру у дальнего синего моря…»

Найди я пещеру у дальнего синего моря,

Где волны ревут с разозлённою бурею споря,

В боли сердечной

Там в бесконечный

Сон вековечный

Впал бы от горя!

Скажи мне, ответь, объясни, наконец, это что же —

Фальшива и ты, и твои обещания тоже?

С новым мужчиной

Над дурачиной

Смейся бесчинно.

Боже мой, Боже!

1793

«— Кто нынче влез ко мне во двор?..»

— Кто нынче влез ко мне во двор?

Но чу! Никак Финдлей?

Зачем ты здесь, охальный вор?

— Хочу, — сказал Финдлей.

— Но ты до утренней звезды…

— Езды, — сказал Финдлей.

— С моей не слезешь борозды.

— Не жди, — сказал Финдлей.

— Но мы до первых петухов…

— Вторых, — сказал Финдлей.

— Больших наделаем грехов.

— Больших, — сказал Финдлей.

— Но в этой скачке без конца…

— Терпи, — сказал Финдлей.

— Я не усну до утреца.

— Не спи, — сказал Финдлей.

— Но, уступи я только раз…

— Нет, пять, — сказал Финдлей.

— Тебе захочется, пролаз…

— Опять, — сказал Финдлей.

— О том, что ты ходил сюда…

— Сюда, — сказал Финдлей.

— Молчи до Страшного суда.

— Добро! — сказал Финдлей.

1784

Стихи, написанные по случаю отъезда мисс Лесли Бейли в Англию

Отправитесь вы скоро

Далёко, за границу.

Она, как Александру,

Вам низко поклонится.

Увидеть вас — влюбиться,

Влюбиться — покориться.

Вы у природы лишь одна,

И вам не повториться!

Мы служим юной Лесли

Без всяких «но» и «если»,

Хотя богиня Лесли

Сидит в обычном кресле.

Сам чёрт пускай хлопочет

И делает, что хочет:

Такой небесной красоты

Ничто не опорочит!

Вам небо — оборона

От всякого урона.

Не тронет буря деревцо,

Ни ствол его, ни крону.

Скорей вернитесь, Лесли,

Чтоб гимны вновь воскресли

О той, которой краше нет,

О той, чьё имя — Лесли!

Молитва о Мэри

И пока я на чужбине

По тропе иду кремнистой,

Под свою защиту Мэри

Ты возьми, мой ангел чистый.

Ты о ней, о беспорочной,

Позаботься, ангел милый,

Душу родственную в Мэри

Ты почувствуй, среброкрылый!

Грудь нежна её — и ветром

Грудь овей ей столь же нежно.

Пусть живёт и дышит Мэри

Мирно, тихо, безмятежно.

И пока в краю блуждаю

Мрачном, чуждом, незнакомом,

Грудь её моим желаньям

Да пребудет светлым домом!

«Долой заморочки…»

Долой заморочки,

Любовные строчки,

На кои потрачены бочки чернил!

Насквозь они лживы —

Приманки, наживы,

Что живо использует Роберт Моссгил [4]!

Том Джонс вам по нраву

И Грандисон, право,

Вам, женщины славные, дорог и мил [5],

Они вас дурманят,

Мозги вам туманят,

А пользу имеет лишь Роберт Моссгил!

Внимаючи сказке,

Занятной побаске,

Глядите в опаске на резвость и пыл,

С какими вас дурит,

Когда балагурит,

Хитрец по прозванию Роберт Моссгил!

Уж он-то, зараза,

Опаснее сглаза.

Смекнёте не сразу, чем он покорил.

Не делал, зараза,

Осечки ни разу.

Нет хуже пролаза, чем Роберт Моссгил!

1784

«В чистом поле снега нету…»

В чистом поле снега нету;

Наконец настало лето,

Птичьи песни оглашают край родной.

Лишь одна не весела я:

Одолела дума злая

Оттого, что нету милого со мной.

Слышу пенье коноплянки,

Пчёл гуденье на полянке,

Ручеёк журчит лукавый, озорной.

Благодать везде и всюду.

Я лишь горя не избуду

Оттого, что нету милого со мной!

1788

Тарболтонские девушки («Вот Пегги. Ей простых парней…»)

Вот Пегги. Ей простых парней

Не надо, привереде:

Папаша Пегги — местный лэрд,

И, значит, Пегги — леди.

У Софьи ж нас не ждёт отказ,

Хоть Софья тож богата,

И тот балбес, кто к ней не влез

Хоть раз в окно, ребята.

Пропустим Фэль, пригубим эль

Да поглядим на Пусси:

Она черна, как сатана,

Но, может, в чьём-то вкусе.

Начнёт робеть — мы станем впредь

Гулять с её сестрицей.

Ах, Джейн себя, весьма любя,

Считает чаровницей!

Бесс проживает на холме.

Сходи-ка на вершину,

И мило улыбнётся Бесс,

Приветствуя мужчину.

Глядится в зеркальце она

И млеет от восторга:

«Прекрасней девы нет во всех

Владениях Георга!»

1778

Тарболтонские девушки («О юноши наши / И девушки! Краше…»)

О юноши наши

И девушки! Краше

Тарболтонских нету на свете.

Но девушки Рональдз,

Что родом из Беннальз,

Хвалы превосходят и эти.

Папаша их — местный

Помещик известный.

Коль вы удостоитесь чести

С таким породниться,

Он не поскупится

На сотню гиней или двести.

Что дочь его Джинни

Всех лучше, я ныне

О том заявляю публично.

И стан без изъяна,

Мила, и румяна,

И прелесть её безгранична!

Поверьте рассказам,

Когда её разум

Иные нахваливать станут.

Ах, лилии, розы,

Как в злые морозы,

При Джинни от зависти вянут!

Блэкбайр — он наш лэрд, брат,

Но груб, словно смерд, брат, —

На Джинни жениться желает.

Не суйся — любого

Он снова и снова

За Джинни побьёт и облает.

Лэрд Брейхед жениться

На этой девице

Желал бы — и год уж канючит.

В намеренье твёрд, брат,

Повеситься Форд, брат,

Коль в жёны её не получит.

Сестра её — Анна.

Она постоянно

Изводит народ холостяцкий.

Он ходит по струнке,

И капают слюнки

Тут с каждой улыбки дурацкой.

И ежели дале

Я вдамся в детали,

Я буду осёл и тупица,

Когда, повествуя,

О той умолчу я,

С которой никто не сравнится.

Я в эту девчушку

Влюблён по макушку,

Влюблён я, — и что же с того, брат?

Что песни пишу я,

Что землю пашу я,

Увы, не даёт ничего, брат!

Пускай мне откажет,

Отказом не свяжет

Она моей собственной воли.

Я нищ, неизвестен,

Однако я честен

И горд, как другие, и боле.

Подобно лендлордам,

Я всадником гордым

У всех на глазах не рисуюсь,

Но в лучшем на свете

Шотландском берете

По праздничным дням я красуюсь.

Красуюсь я в чистой

Рубахе форсистой,

Гляжусь я в штанах знаменито.

Пускай не навечно,

Но всё ж безупречно

Всё скроено, пригнано, сшито.

Я в пледе-тартане

И ныне, как ране,

Отрада ценителей строгих.

Платок мой голландский —

Не орден дворянский,

Но всё-таки есть не у многих.

Но вы не найдёте

Ни дяди, ни тёти

В родне моей, в общем, бедняцкой,

Что мне б завещали

Сто фунтов, — и дале

В геенне бы сгинула адской.

С богатством не знался,

За ним я не гнался

И не сколотил капитала.

Живу я без долга,

И, думая долго,

Я трачу расчётливо мало.

1780

Дамон и Сильвия

Вилял ручей, петлял ручей

И вниз летел с холма там,

Минуя сад, чей аромат

Людей сводил с ума там.

Там был Дамон, пленён, влюблён,

И Сильвия была там.

И был ли грех, коль без помех

Любовь жила, цвела там?

1791

«Миледи сказочно богата…»

Миледи сказочно богата:

На ней меха, шелка и злато.

А Дженни — скромница, и всё же

Она милорду всех дороже.

Милорд спешит в ночную пору,

Оставив сокола и свору,

Спешит увидеть в эту ночку

Он Дженни, фермерскую дочку.

Пускай миледи благородна,

Кругла, румяна и дородна,

Когда милорд на ней женился,

Одним приданым он пленился.

Там, за болотом, за равниной,

Где шумен ток тетеревиный,

Там Дженни, девушка простая,

Живёт, всё краше расцветая.

В любом движенье милой девы —

Любовной музыки напевы,

И взор наполнен синевою

И страстью нежной и живою.

Миледи сказочно одета,

Но разве так уж важно это?

Лишь та мужчину побеждает,

Что душу с телом пробуждает!

Стихи для мисс Логан, которой поэт преподнёс томик произведений Битти в качестве новогоднего подарка

Свершило время оборот,

И минул год, и вот я вижу:

Краса небесная, сей год

Ещё вы к Небу стали ближе.

Пусть я сокровища раджи

Для вас не вымел подчистую,

Я посылаю от души

Вам повесть Эдвина простую.

Мужчины лживы? Ангел мой,

Не буду спорить, предположим.

Но пусть на Эдвина любой

Поклонник будет ваш похожим!

На берегах реки Нит

Как, Нит, любила погулять

Я близ тебя не так давно;

И пусть мне нынче свет не мил,

Тебя люблю я всё равно!

Волнуют эти берега:

Здесь был со мной наедине

Кто сердце погубил моё,

Кто и доныне дорог мне!

1789

«А ну-ка дай ручонку…»

А ну-ка дай ручонку,

Ручонку, ручонку,

И слово дай, девчонка,

Что будешь ты моей!

Рабом любви наверняка

Порождена моя тоска,

Но он — мой смертный враг, пока

Не станешь ты моей!

Любил я многих, но, поверь,

Теперь для них закрыта дверь.

Лишь ты царишь во мне теперь.

О, будь навек моей!

1796

Полли Стюарт

Прелестней, Стю́арт Полли,

Чудесней, Стю́арт Полли,

Чем ты, мой свет, и майский цвет

Не расцветает в поле!

Иной цветок увял, поблёк

И не воскреснет боле,

Но ты, душа, всегда свежа,

Ах, Полли, Стю́арт Полли!

И кто с тобой един судьбой

И в радости, и в боли,

Пускай с тобой он рай земной

Познает, Стю́арт Полли!

1791

«Щипнул гусак папашу…»

Король кусак, щипнул гусак,

Щипнул гусак папашу,

И тот иссяк: ни так, ни сяк

Не щиплет он мамашу.

Мамаша — в визг: «У, василиск!

С твоей несчастной мочью

Семь долгих лет, как толку нет,

Ну, нет ни днём, ни ночью!» —

«Ты, волчья сыть, а ну-ка цыть!

Всегда врала неслабо,

Но нынче врёшь ты так, что в дрожь

Меня бросает, баба!

И день, и ночь, бывало, вмочь

Тебе попрыгать ловко,

Но кончен прыг — поник мужик,

Опущена головка!»

«Он первым парнем был у нас…»

Он первым парнем был у нас,

Но в чёрный день и в чёрный час

Схватили Гарри моего,

И сгинул он, пропал из глаз!

Пропал и сгинул горец мой!

Пропал и сгинул горец мой!

Я б весь Кнокха́спи отдала,

Чтоб воротился он домой!

Когда вокруг ночная тьма

И люди спят в родном краю,

Я жду-пожду его с тоской

И горько-горько слёзы лью.

Эх, кабы вздёрнуть подлецов,

Что женихов крадут у нас,

Чтоб воротился горец мой

И в добрый день, и в добрый час!

1789

Тибби Данбар

Давай покатаемся,

Ти́бби Данбáр,

Давай прогуляемся,

Ти́бби Данбáр,

На пылких кобылках,

В коляске нетряской,

Пешочком по кочкам, —

А, Ти́бби Данбáр?

Пусть важная шишка

Папаша твой, слышь-ка,

На что мне, малышка,

Твой дом и кубышка?

Скажи мне,

Что станешь моею женой,

В печали и в радости

Будешь со мной,

Скажи,

И готов я,

Хоть в старенькой юбке,

Вести под венец тебя,

Ти́бби-голубка!

1789

«К чему ругня, зачем ругня…»

К чему ругня, зачем ругня,

За что ругня, ей-богу?

Она, любезная, меня

Сама звала к порогу!

«Иначе ты — поганый трус», —

Добавила с коварством,

И здесь помочь не стало вмочь

И церкви с государством!

«Болтать, — сказала, — недосуг,

Давай дела спроворим,

Покуда, друг, мой злой супруг

Не здесь, а там, за морем».

(Не смей о плате намекнуть

Какой-нибудь насмешник:

Как я, с любезною побудь —

Такой же станешь грешник!)

Да разве мог, да разве мог

Ответить я отказом?

Какой позор тогда б навлёк

На всех мужчин я разом!

Её супруг, жестокий зверь,

Ее избил до крови,

И даже сплетницы теперь

Смолчат на полуслове.

И я махнул на всё рукой.

(О губы, что за сладость!)

И счастье хлынуло рекой

И мне, и ей на радость.

И понедельник пролетел,

И вторник проводили…

Я шёл и пел, и я успел

Ещё в пивную к Вилли!

«Я пью, гордячка, за тебя!..»

Я пью, гордячка, за тебя!

Прощай, спокойной ночи!

Ходить-бродить, «люблю» твердить

Совсем не стало мочи.

Уйду один, простолюдин.

Отныне, королева,

У нас пути — прощай-прости! —

Направо и налево.

Ты всё твердишь, ты погодишь,

Семья, твердишь ты, бремя.

А я твержу: не погожу,

Терять мне жалко время.

Мне что, богач какой-нибудь

Соперник в этом деле?

Но у фортуны, не забудь,

Семь пятниц на неделе!

Твоя родня, твои друзья —

Им бедный неугоден.

Но с мелкой денежкой и я,

Как прочие, свободен.

Здоровье — вот где мой оплот,

Богатство, оборона.

В работе — зверь, я с ней, поверь,

Надёжнее барона!

Нездешний птах блистает — ах! —

Однако только внешне.

Таких, как он, здесь гонят вон

Подальше от скворешни.

Приду не раз в полночный час,

Приду сюда, как прежде,

Я, верный ей, любви моей,

И вере, и надежде!

1780

«Белый пыльный мельник…»

Белый пыльный мельник —

Ни тоски, ни лени:

Заработал шиллинг,

А потратил пенни.

Белый пыльный фартук,

И ещё, замечу,

Белым поцелуем

Завершили встречу!

Белый пыльный мельник,

Белая рогожка.

Милый-милый мельник,

Дай муки немножко!

Он с утра до ночи

Бегает, хлопочет.

Задеру юбчонку,

Если он захочет!

1788

* * *

Скорей зимой проснётся роза

И покраснеет от мороза

И станет сад благоуханным,

Чем я пойду со стариканом.

Пускай хлопочет, старый кочет,

И обещает всё, что хочет,

И всё ж — ни силой, ни обманом —

Я не пойду со стариканом!

Сулит он звонкую монету,

Сулит лошадок и карету,

Но не пойду я с ним, поганым,

Я не пойду со стариканом.

Пускай сулит он мне обновку,

Пускай сулит он мне коровку,

Пускай сулит овцу с бараном,

Я не пойду со стариканом.

Слепырь гунявый и горбатый,

Приковылял ко мне богатый,

С тугой мошной, с большим карманом,

Но не пойду со стариканом.

Пускай хлопочет, старый кочет,

И обещает всё, что хочет,

И всё ж — ни силой, ни обманом —

Я не пойду со стариканом!

1788

«На утре дня…»

На утре дня

Тоска меня,

Как прежде, охватила,

Но милый друг

Пришёл — и вдруг

Всё стало сердцу мило.

Пришёл, возник

В тот самый миг,

Когда мне стало худо.

Поцеловал

И приласкал,

Заставил верить в чудо!

Мундир на нём

Горел огнём,

Он лихо сдвинул шапку.

С ним было мне

Наедине,

Ах, и тепло, и зябко!

Прошла война.

На ней вина

За все переживанья,

И ныне столь

Волнений, сколь

В минуту расставанья!

В вечерний час

Пуститься в пляс

Я не могла, бывало.

«Где милый Джон?

И жив ли он?» —

Всё душу обжигало.

Зато теперь

Веселью дверь

Открыта честь по чести:

Любимый мой

Всегда со мной,

И с ним я всюду вместе!

«Портняжка напёрсток в постель обронил…»

Портняжка напёрсток в постель обронил,

Портняжка напёрсток в постель обронил

(Портняжка постели разгляд учинил),

Портняжка напёрсток в постель обронил.

Девчонка спала и беды не ждала,

Девчонка спала и беды не ждала

(Погода в ту пору холодной была),

Девчонка от гостя беды не ждала.

Монетку ещё мне накинь, паренёк,

Монетку ещё мне накинь, паренёк

(Ох, долгая ночка, короткий денёк!),

Серебряный пенни придётся мне впрок.

Сударке, что нынче не спится одной,

Сударке, что нынче не спится одной,

Приятственно в час раскумекать ночной,

Что в горницу давешний лезет портной!

«Джеми, я твоя…»

Джеми, я твоя,

Джеми, я твоя.

Если ты меня добьёшься,

Джеми, я твоя.

Если ты меня попросишь,

Откажу ли я?

Если ты меня добьёшься,

Джеми, я твоя.

Если ты меня обнимешь,

Кто тебе судья?

Если будешь ты со мною,

Джеми, я твоя!

1789

Эппи Адэр

Судьбы моей, Э́ппи,

Столбы её, Э́ппи,

И все её крепи —

Ты, Эппи Адэ́р.

И где я ни буду,

Везде и повсюду

Всё верен я буду

Лишь Эппи Адэ́р!

Судьбы моей, Эппи,

Столбы её, Эппи,

И все её крепи —

Ты, Эппи Адэр.

Пусть проклят я буду,

Когда позабуду

Тебя, моё чудо,

О, Эппи Адэр!

Подруга шахтёра

— Постой, девчонка, не спеши.

Кого ты любишь, расскажи.

— Шахтёра милого люблю,

Судьбу и ложе с ним делю.

— С тобою ложе разделя,

Отдам тебе свои поля,

Но ты должна забыть его,

Забыть шахтёра своего.

Одену в бархат и парчу,

Алмазы, жемчуг оплачу

За то, что бросишь ты его,

Шахтёра бросишь своего.

— Не надо мне твоей земли,

Парчу и бархат не сули.

Я всё равно вернусь к нему,

Вернусь к шахтёру моему.

Пять пенни — заработок мой.

Иду я вечером домой,

С шахтёром рядышком ложусь

И сладко-сладко с ним тружусь!

И он со мною вновь и вновь

Любовью платит за любовь.

Мне жарко душеньку разжёг

Шахтёр, чумазый мой дружок!

1792

«Я не был глазами пленён голубыми…»

Я не был глазами пленён голубыми,

Меня не пленишь чудесами такими,

Но в час одиночества женщина рядом

Меня поразила сочувственным взглядом.

Надежда навек от меня удалилась,

И горе навек у меня поселилось.

Судьбина любимую скоро отнимет,

Но женщина сердце моё не покинет.

Найдётся ли чувство на свете сильнее

И есть ли любовь, что сравнится с моею?

Скорее от старости солнце истлеет,

Чем время твою красоту одолеет!

1795

Epithalamium

1

От нежной страсти пламенея,

Молю, о силы Гименея,

Покиньте и царя, и бея —

Не опоздать бы! —

И в Мохлин, в Мохлин поскорее

К началу свадьбы!

2

С невестой полувековой —

Жених, пока ещё живой.

(Ему за семьдесят; какой

Орёл, глядите!)

Союз — хотя бы и такой —

Благословите!

«Беда одолела — великая, злая…»

Беда одолела — великая, злая.

Счастливой, влюблённой давно не была я.

Никто меня в мире не ждёт, не жалеет,

Одна лишь печаль меня в мире лелеет.

Любила я прежде, любила глубоко.

Страдала я прежде, страдала жестоко.

И ныне сердечко в груди кровоточит,

И чую, что жить оно больше не хочет.

Ах, быть бы, как прежде, счастливой, влюблённой,

Бродить у ручья по лужайке зелёной,

Где милый-желанный помог бы мне вскоре

Размыкать моё неизбывное горе!

Скроггам

Жила в Кокпéне женщина одна,

Скрóггам;

Варила крепкий добрый эль она.

— Миленький, ляг со мной рядом,

Скрóггам, мой миленький, рýффум!

Но вот несчастье — заболела дочь!

Скрóггам;

И заболел священник — в ту же ночь.

— Миленький, ляг со мной рядом,

Скрóггам, мой миленький, рýффум!

И с пылу с жаром рядышком легли,

Скрóггам;

Друг дружку остужали, как могли!

— Миленький, ляг со мной рядом,

Скрóггам, мой миленький, рýффум!

1792

«Я не прочь в тебя влюбиться…»

Я не прочь в тебя влюбиться.

Только вижу я, девица,

Что тебя к любому носит,

Кто любви твоей попросит.

Ты к любому с лаской вхожа.

Как на ветер ты похожа,

Что, не ведая приличий,

Всех целует без различий!

Видишь розы на равнине?

Расцветающие ныне,

Эти розы увядают,

Если люди их срывают.

Так и ты: сегодня блещешь,

Завтра в страхе затрепещешь,

Став из розы ненаглядной

Сорной травкой заурядной!

1792

«Здесь мшистые горы стоят, высоки…»

Здесь мшистые горы стоят, высоки,

Здесь плещут истоки могучей реки.

Птенцов куропатка выводит к воде,

И ходит пастух и дудит на дуде.

Не надо мне чуждых богатых долин,

Я сердцем, душой — среди бедных равнин,

Пустынных равнин, где живёт у ручья

Простая любовь и надежда моя.

Здесь, в этом безлюдном и диком краю,

Одну я тропинку всегда узнаю:

Мы с милой бродили здесь целые дни,

Любовью наполнены были они.

Она не богиня и всё ж хороша:

В ней светятся ум и живая душа.

И девушка милая любит меня,

Вдали без неё не прожить мне и дня.

Мы все поражаемся внешней красе,

Мы ею бывали измучены все.

Не раз наконечник её копьеца

Тиранил влюбленные наши сердца.

Красе покоряются эти и те,

А я покоряюсь одной доброте.

Свободы свои я готов не одну

Отдать за неволю в любовном плену!

1786

«Полно, женщины, жалеть…»

Полно, женщины, жалеть

О неверности мужской,

Полно, женщины, жалеть,

Изводить себя тоской.

Мир, чертя за кругом круг,

Изменяется вокруг.

Почему неверен друг?

Потому что мир такой.

Разбегается волна

Океана, озерца,

Сходят солнце и луна

И восходят без конца.

Сколько сможем, столько дней

Будем с вами. Ей-же-ей,

Вряд ли будут нам верней

Ваши лёгкие сердца!

Прощание с Элизой

С тобой и с родиной простясь,

Я вас покину вскоре.

Прервали парки нашу связь [6] —

Меж нами ляжет море.

Пусть закипит оно, круша

Меня с моей судьбою,

Моя влюбленная душа

Останется с тобою!

Настал печальный день и час.

К чему пустые речи?

Ведь ясно каждому из нас:

Не будет новой встречи!

Но если я, устав от мук,

Уйду для жизни вечной,

К тебе я обращу, мой друг,

Последний стук сердечный!

1786

«Вы и нынче мне дороги…»

Вы и нынче мне дороги,

вас я когда-то любил.

Это вам я когда-то

свой первый обет посвятил.

Там примите знак дружбы, —

лишь дружбы, увы, не любви,

Ибо холоден долг

и диктует законы свои.

Вы прочтите стихи

и вздохните о нём только раз, —

Он о большем не просит, —

вздохните о том, кто сейчас

Бесконечно страдает

в далёкой и жаркой стране

Или где-то в Атлантике

сгинул в морской глубине…

«Вот розы нежная краса…»

Вот розы нежная краса,

А вот — пшеницы полоса.

На всём — прозрачная роса,

Везде и всюду — утро.

А там пурпурная заря

Плывёт, с небес чудотворя,

И мир поёт, благодаря

Её за это утро.

Я говорю себе: гляди,

Вон коноплянка впереди.

Роса сверкает на груди

У птицы в это утро.

Придёт пора, её птенцы

Влетят в зелёные дворцы.

Прославят юные певцы

Росу, и лес, и утро.

И так же, Джинни, всякий раз

Поёшь ты звонко в ранний час,

В котором лучше нет прикрас,

Чем ты и это утро.

И так же розовый бутон,

Вечерним светом озарён,

Благословляет небосклон,

Что видел это утро.

1787

«Красив, да, однако большой задавака…»

Красив, да, однако большой задавака:

Из наших девиц ни в одну не влюблён.

И парень он бравый, и волос кудрявый,

И всё ж ни к одной не прилепится он.

Красуется в новом во всём васильковом,

Чулки голубые — последний фасон,

А белой рубашкой, серебряной пряжкой

Везде и повсюду прославился он!

Охоч наш красавец до пышных красавиц,

Да чтобы в заначке там был миллион,

Но всё же заначке и девке-богачке

Скорее отдаст предпочтение он.

У Мэри, к примеру, богатства не в меру,

У Сьюзи папаша — помещик, барон.

Ах, с Мэри иль Сьюзи быть можно в союзе,

Но любит себя лишь без памяти он!

На красавицу Элизу Д-н

Свобода и Равенство! Общеизвестно —

О них толковать вам весьма неуместно:

Под вашею властью так много народа,

Что где уж тут Равенство, где тут Свобода?

1794

«Паши усердно, не спеша…»

Паши усердно, не спеша,

Ни в чём не откажу я.

Чем я тебе нехороша,

Ума не приложу я.

Дала я пенни мужику

За шашни с этой пашней,

Но был ему невмоготу

Мужицкий труд всегдашний.

Пройдись, мой милый, по стерне

И стань сердешным другом.

Зачем безрукий лодырь мне

С никчёмным, зряшным плугом?

1792

«Ты не с тем, не с тем пошла…»

Ты не с тем, не с тем пошла,

Ты не с тем осталась.

Лихо ночку провела,

Всласть покувыркалась.

Ты плясала на холме,

Пела и плясала,

С легкой думкой на уме

Передок чесала.

Ты медок брала, брала

И ещё просила,

И проворная пчела

Девку укусила!

«Овсянки дай да маслица…»

Овсянки дай да маслица

Для моего сударика —

Нет слаще полюбовника

От Кайла и до Каррика.

Дай жаворонку травушки,

И дай мне ночку звёздную,

И дай того сударика,

И дай любовь бесслёзную!

«С Дженни Маккро мы отправились в ригу…»

С Дженни Маккрó мы отправились в ригу.

Вместе вошли мы в союзную лигу.

С Дженни Маккрó мы отправились в чащу,

Там заключив ковенант настоящий.

Сердцем и разумом плачено даме…

Тешится дьявол — по полной программе!

«На Купер-Хилл я восходил…»

На Купер-Хилл я восходил

И повстречался с нею.

Свидетель Бог, на свете ног

Я не видал стройнее!

И пастор Джон был поражён.

«Какая краля!» — втуне

С тоской какой-то воровской

Он лил «святые» слюни…

Песня моряка

То так у них, то сяк у них —

Семь пятниц на неделе, —

Но с ними здесь я сердцем весь,

Все чувства — на пределе!

Хор

Но так ли, но сяк ли,

А чувства не иссякли.

Кого люблю я больше всех,

Моя и есть — не так ли?

Люблю я всех — и тех, и тех.

К чему укор бесцельный?

К чему ругня? Корить меня

За это — грех смертельный!

Но есть одна, умом ясна,

А вкус — на удивленье.

Её люблю я больше всех.

И это — преступленье?

Да, вместе мы! Не лезьте вы —

Упрёк вас не возвысит,

А срок любви, урок любви

От нас одних зависит!

С плутовками, с их ловкими

Знаком я фигли-миглями.

Каких наук лукавый круг

Без лишних мук постигли мы!

1785

Вторая песня лудильщика

Весело гребень я резал железный и частый,

Весело чайник лудил и под нос напевал,

Весело ложку работал я с шуткой зубастой,

Весело Кэтти, супругу свою, целовал.

Долгие дни мои — медь, молоток, наковальня.

Долгие ночи — с супругою, с Кэтти моей.

Долгие ночи — уютная, скромная спальня,

Там, где я трижды счастливей любых королей!

Помнится, куш я сорвал и продул его лихо.

Помнится, к Бесси, женившись, попал под каблук.

Бесси скончалась; на кладбище мирно и тихо,

Разве что дрозд прощебечет внезапно и вдруг.

Кэтти, ах, Кэтти, ты всех мне милее на свете!

Ну, поцелуй, ну ещё, ну ещё, говорю!

Пьяный и трезвый, твержу я:

«Да здравствует Кэтти!»

Так хорошо, что и завтра я то ж повторю!

Май 1785

Первый поцелуй при расставании

Волненья влажная печать,

Что обещает благодать,

Подснежник, трепетная новь,

Где почва — первая любовь,

Игра детей наедине

В красноречивой тишине,

И нежность юных голубей,

И зори их грядущих дней,

И радость встречи, и печаль,

Когда двоим расстаться жаль, —

Скажи, опишут ли слова

То, чем душа твоя жива?

1788

Краткая биография Роберта Бёрнса

Великий шотландский поэт Роберт Бёрнс (1759–1796) для каждого шотландца то же, что для нас Пушкин.

Как теперь говорят, «наше всё».

Но для шотландцев — всё и даже больше: романсы на стихи Пушкина у нас поют лишь на концертах, где собирается избранная публика, а песни на стихи Бёрнса шотландцы поют везде и всюду.

Как у нас Есенина и Высоцкого.

Стало быть, Бёрнс для шотландцев — это Пушкин, Есенин и Высоцкий «в одном флаконе».

Бёрнс родился 25 января в деревушке Аллоуэй (совр. область Южный Эйршир).

По сей день 25 января является национальным праздником Шотландии.

В этот день шотландцы всего мира собираются на праздничный ужин, во время которого они вкушают ха́ггис (ливер в рубце), пьют «Джона Ячменное Зерно» (в переводе не нуждается: наш народ уже опробовал) и конечно же поют и читают Бёрнса наизусть.

Этот ужин называется «Бёрнсовская вéчеря».

Конечно, никак не «Вéчеря Господня», но… «что-то в этом есть».

Роберт Бёрнс родился в многодетной семье простого фермера. Кроме Бёрнса — старшенького — были ещё три мальчика и три девочки.

Уильям Бёрнс (1721–1784; его фамилия писалась и произносилась на другой манер, Бёрнес), стойкий, мужественный человек, постарался дать детям лучшее образование, какое только можно было дать в его положении. В 1765 г. вместе с соседями организовал школу, куда ходили деревенские ребятишки. В 1766 г., арендовав участок земли, переехал на ферму Ма́унт-Олифант («Слон-Гора») неподалёку от Аллоуэй. С 1768 г., когда учитель покинул деревушку, начал сам учить своих сыновей. Всё это время Роберт Бёрнс работал на ферме и в 1772 г. вместе с братом Гильбертом посещал приходскую школу в местечке Дальримпл. И каждую свободную минуту читал, читал и читал английских классиков.

В 1773 г. сочинил первое стихотворение.

Дела шли неважно, и в 1777 г. отец Бёрнса переезжает на ферму Лохли близ Тарболтона (северный берег р. Эйр).

В 1780 г. вместе с друзьями-приятелями основывает Тарболтонский клуб холостяков, где становится первым заводилой.

В 1784 г. умирает отец.

Роберт с Гильбертом перевозят семью на ферму Моссгил (близ г. Мохлин).

Вскоре после переезда влюбляется в Джин А́рмор (1767–1834), дочь зажиточного подрядчика, главы местных каменотёсов.

В этом же году становится членом масонской ложи.

В этом же году, очарованный поэзией Роберта Фергюссона (1750–1774), открывает для себя прелесть родного шотландского языка.

В 1785 г. от служанки его матери у него рождается дочь. Но Бёрнс не намерен жениться на служанке, он хочет жениться на Джин.

(Впоследствии от этого брака у него родилось одиннадцать детей; последнего ребёнка — мальчика — Джин родила в день похорон Бёрнса.)

Но — и это главное — постоянно пишет стихи.

Гэвин Гамильтон, владелец земли, что Бёрнс с братом Гильбертом арендовал в Моссгиле, настоятельно советует издать стихи и всячески этому содействует.

Джин беременна от Роберта, но Джон Армор не хочет иметь зятем нищего поэта и всячески препятствует заключению брака.

В 1786 г. тиражом 612 экз. (включая 350 подписных экз.) сборник «Стихи, написанные преимущественно на шотландском диалекте» вышел в свет. У библиофилов книга получила название «Бёрнс из Кильмарнока».

Роберт и Джин заключают «некоторого рода брачный контракт». Джон Армор не признает никаких «контрактов» и грозится посадить Роберта в тюрьму за «совращение» дочери.

Мимолетный роман с Мэри Кэ́мпбелл (1763–1786), Горянкой Мэри, которая в том же году умирает.

Местная церковь обвиняет Бёрнса в прелюбодеянии.

Запутавшись в собственных чувствах и связях, теснимый внешними обстоятельствами, чуть было не отправляется в Вест-Индию, на остров Барба́дос (Центральная Америка), где ему приискали место счетовода на плантации.

Сборник, однако, имеет громадный успех, и Бёрнс отказывается от задуманного.

Кроме того, в сентябре у Джин рождается двойня.

Успех книги и благожелательное отношение критики побуждают Бёрнса отправиться в столицу, в Эдинбург, где он рассчитывает выпустить книгу вторым изданием.

В апреле 1787 г. книга выходит в свет, и издатель (Уильям Крич) покупает авторские права у Бёрнса за 100 гиней, сумму по тем временам очень и очень солидную.

Высший свет столицы с триумфом принимает Бёрнса, он становится вхож в лучшие дома. Шотландские аристократы почитают за честь принять его у себя.

Бёрнс активно участвует в собирании и издании сборника «Шотландский музыкальный музей», становится выдающимся фольклористом своего времени.

Женится на Джин А́рмор (1767–1834).

В конце года встречается и заводит роман со светской красавицей Агнес Крейг Мак-Лехоз («Клариндой») (1759–1841).

В 1788 г. возвращается из Эдинбурга в провинцию к законной жене и переезжает с семьёй в местечко Эллисленд.

Ферма доходов не приносит, и Бёрнс решает пойти на государственную службу. Обратившись за помощью к своим влиятельным друзьям, он заканчивает полугодовые курсы и с 1 сентября 1789 г. становится акцизным чиновником (по-нашему налоговым полицейским) с годовым окладом 50 фунтов стерлингов. Работа крайне тяжелая: собирая налоги, Бёрнс еженедельно должен был верхом на лошади проезжать не менее 200 миль (без малого 322 км). Бёрнс болеет, совмещать работу на ферме и в акцизе становится всё труднее, и 10 сентября 1791 г. Бёрнс отказывается от аренды, отныне полагаясь только на жалованье государственного служащего. В ноябре покидает Эллисленд и переезжает в Дамфриз.

С февраля 1792 г. работает в дамфризском порту с окладом 70 фунтов.

В феврале 1793 г. выходит второе эдинбургское издание его стихотворений.

В конце 1794 г. года Бёрнс получает повышение по службе.

Франция готовится к войне с Англией; в начале 1795 г. Бёрнс добровольно вступает в отряд местной самообороны.

В конце 1795 — начале 1796 гг. — тяжелый приступ ревмокардита. Сказалось всё: нелегкий физический труд с 12 лет, бурный мужской темперамент, склонность к выпивке, более чем хлопотные должностные обязанности.

21 июля 1796 г. Роберта Бёрнса не стало.

В последний путь его проводили с воинскими почестями.

Евгений Фельдман

Примечания

1

1. И пусть Монтгомери века / Стоит неколебимо! — меется в виду замок Койлфилд-Хаус, в котором в 1786 г. поселилась семья по фамилии Монтгомери. — Примечание переводчика.

2

2. Вилли (Уильям) Чалмерс — государственный нотариус Эйра. Составил нотариальное предложение о переуступке права собственности Р. Бёрнса в пользу его брата Гильберта в ту пору, когда Бёрнс подумывал об отъезде на Ямайку. Стихотворение написано в 1786 г. по просьбе Чалмерса: с ним он хотел обратиться к молодой леди, за которой ухаживал. — Примечание переводчика.

3

3. Лэрд — нетитулованный дворянин в Шотландии. — Примечание переводчика.

4

4. Роберт Моссгил — Роберт Бёрнс имеет в виду самого себя. Моссгил — название фермы, которую он арендовал. — Примечание переводчика.

5

5. Том Джонс вам по нраву / И Грандисон, право, / Вам, женщины, славные, дорог и мил. — Том Джонс — главный герой романа «История Тома Джонса, найдёныша» английского писателя Генри Фильдинга (1707–1754).

6

6. Прервали парки нашу связь… — Парки — богини судьбы у древних римлян. — Примечание переводчика.

Content

Бернс Роберт Любовная лирика

Роберт Бёрнс
Любовная лирика

Защитник неповторимого и хранитель чувственного мира

Лирические стихи

«Моя любовь цветёт во мне…»

Мэри Морисон

Реке А́фтон

«Вина в серебряную кружку…»

Горянка Мэри

Стихи о Мэри, которая ушла на небеса

Песенка о Нэнни

«Поцелуй, — и дрогнут веки…»

«Природа надела зелёный венец…»

«Где птичья песенка слышна…»

«Четыре ветра на земле…»

«Камыш, камыш, о чём шумишь…»

Былые времена

«Где тебя носит, куда тебя носит?..»

Пастух («Гнал овец пастушок…»)

Берёзы Эберфельди

«И если взвоет стая вьюг…»

Данкан Грей

«Любовь и бедность — вот мой мир…»

Высокомерная Тибби

Тэм Глен

«Я мигом — я сразу — ты свистни мне только!..»

Мэг с мельницы

«Хоть малую малость имей ко мне жалость…»

Вилли Чалмерс

Старый Роб Моррис

День совершеннолетья

О ком-то, кого я жду

«Где летний день уходит в тень…»

«Схожу я снова в городок…»

«На свете девушка жила…»

«На свете девушка жила, она красавицей была…»

«Поедешь в Вест-Индию, Мэри?»

«У рокочущего моря…»

Лорд Грегори

«Мой Джоки, славный и чудесный…»

«Поцелуй — одно мгновенье…»

«Горькие слёзы — бурные реки…»

Возвращение солдата

«Влюбился в меня молодой наш сосед…»

Сельская девушка

Та, что постлала мне постель

«К триумфам Луи и к армадам Георга…»

Мой Дэви

«Мой ткач — весёлый, милый!»

«Я встретил девушку босую…»

«Ты спишь, девчонка, в эту ночь?..»

«Красива девчонка, но лжива девчонка…»

«Я с женою, видит Бог…»

«Дурень, дурень, что ворчишь?..»

«Нэнси, Нэнси, весь я твой…»

«Друг-моряк — в стране далёкой…»

«Твой острый ум, твой нежный взгляд…»

«Пускай мы, расставшись, не встретимся снова…»

«Найди я пещеру у дальнего синего моря…»

«— Кто нынче влез ко мне во двор?..»

Стихи, написанные по случаю отъезда мисс Лесли Бейли в Англию

Молитва о Мэри

«Долой заморочки…»

«В чистом поле снега нету…»

Тарболтонские девушки («Вот Пегги. Ей простых парней…»)

Тарболтонские девушки («О юноши наши / И девушки! Краше…»)

Дамон и Сильвия

«Миледи сказочно богата…»

Стихи для мисс Логан, которой поэт преподнёс томик произведений Битти в качестве новогоднего подарка

На берегах реки Нит

«А ну-ка дай ручонку…»

Полли Стюарт

«Щипнул гусак папашу…»

«Он первым парнем был у нас…»

Тибби Данбар

«К чему ругня, зачем ругня…»

«Я пью, гордячка, за тебя!..»

«Белый пыльный мельник…»

* * *

«На утре дня…»

«Портняжка напёрсток в постель обронил…»

«Джеми, я твоя…»

Эппи Адэр

Подруга шахтёра

«Я не был глазами пленён голубыми…»

Epithalamium

«Беда одолела — великая, злая…»

Скроггам

«Я не прочь в тебя влюбиться…»

«Здесь мшистые горы стоят, высоки…»

«Полно, женщины, жалеть…»

Прощание с Элизой

«Вы и нынче мне дороги…»

«Вот розы нежная краса…»

«Красив, да, однако большой задавака…»

На красавицу Элизу Д-н

«Паши усердно, не спеша…»

«Ты не с тем, не с тем пошла…»

«Овсянки дай да маслица…»

«С Дженни Маккро мы отправились в ригу…»

«На Купер-Хилл я восходил…»

Песня моряка

Вторая песня лудильщика

Первый поцелуй при расставании

Краткая биография Роберта Бёрнса

Примечания