Медведев. Книга 2. Перемены

Глава 1

Домовой

Мне не пришлось оглядываться, чтобы понять, что в комнату вновь явился Никифор. Воздух чуть сгустился, запахло сухой бумагой, глаженым бельем и прогретой на солнце черепицей. А через мгновение стоявший за спиной домовой вздохнул. Глубоко и с выраженным страданием, словно ему в очередной раз поручили что-то, выходящее за рамки его служебных обязанностей. Он поступал так нарочно, чтобы привлечь мое внимание. Но я сделал вид, что не заметил этого намека. И тогда домовой с неохотой, будто выдавливая из себя каждое слово, он произнёс:

— В дом пожаловали гости.

Я нарочно продолжал хранить молчание. Не потому, что не расслышал. Голос у домового хоть был тихий, но вполне себе внятный. Просто я решил, что пора бы заняться воспитанием. Никифору, как и любому другому обитателю дома, нужно напоминать, что со мной не шепчутся из-за угла, а разговаривают как полагается, в лицо и с уважением. Или хотя бы без обиды на весь белый свет.

Поэтому я продолжил спокойно сидеть, занимаясь своим делом, как будто ничего не произошло. В доме было тихо, и в этой тишине особенно выразительно звучало терпеливое молчание того, кто привык, чтобы его замечали сразу. Но я был к этому готов.

Проказы Никифора обычно начались с пустяка. Каждую ночь окно в моей спальне распахивалось само собой. Вроде бы мелочь, но раздражающая. Я плотно закрывал раму, задвигал защёлку, даже подпирал как-то старой книгой. Но это не помогало, и к утру оно всё равно было открытым.

Первое время я списывал это на сквозняки, покосившуюся раму, особенности старого дома. Но после сегодняшнего происшествия стало ясно, что дело вовсе не в плотницких недочётах.

Сегодня на рассвете я проснулся от странного звука. Хриплого, почти человеческого. Сначала решил, что это снова Никифор вздыхает где-то под потолком, демонстрируя очередную свою обиду. Но когда открыл глаза, то увидел не духа, а ворону. Настоящую, здоровую, с блестящими перьями и острым как нож, клювом. Она сидела прямо на подоконнике и раскачивалась, будто готовясь к выступлению. Заметив, что я ее вижу, гостья встрепенулась и принялась каркать. Казалось, что она откровенно хохотала.

Я вскочил на ноги, потеряв остатки сна, выгнал птицу прочь и закрыл раму, и тут же услышал ещё один звук — короткое хихиканье, из тёмного угла комнаты. Сухое, с оттенком удовлетворения. Примерно таким голосом мальчишка хихикает, увидев, как кто-то сел на оставленную на стуле кнопку.

Никифор, конечно, к тому моменту уже растворился в воздухе. Как и положено порядочному домовому, который умеет уходить незаметно, но так, чтобы ты знал: он был.

Воевода, как человек, привыкший смотреть на вещи с высоты лет и службы, во время утреннего чаепития после моего рассказа философски заметил:

— С домовым, князь, надо ладить. Не спешить, не давить. И он постепенно привыкнет. А там, глядишь, и мнение своё изменит.

Говорил Морозов это тем самым тоном, каким старшие обычно наставляют младших.

— Придётся потерпеть его характер, — добавил Морозов и пожал плечами так, будто речь шла о капризном, но все же полезном родственнике.

Я выслушал, кивнул вежливо. Но действовать решил по-своему.

Именно поэтому я не ответил, когда Никифор вновь заговорил с характерным обидчивым оттенком, будто ждал благодарности за то, что снизошёл до общения. Сделал вид, что не слышу вовсе. Не потому, что не уважал, но искренне считал: с избалованными надо поступать как с котами. Сразу поддашься — потом на голову сядет, ещё и лоток туда попросит. А может, и не попросит вовсе.

Вместо ответа я просто широко искренне зевнул. Прикрыл рот ладонью, как учили в детстве. И чуть потянулся — неспешно, с ленивым удовлетворением человека, которому важнее сон, чем перепалки с домашними духами.

В углу, где будто сгущался воздух, повисло напряжённое молчание. Настолько ощутимое, что я почти видел, как домовой поджал губы. Но слова не последовало. Что, в общем-то, уже можно было считать победой. Небольшой, но стратегически правильной.

Я вернулся к чтению документов, словно ничего не происходило.

Домовой глухо выругался с таким надрывом, будто только что сломал себе невидимый ноготь о мою вредность.

— Вот же, едрёна кочерыжка… Послал же Всевышний мне испытание. И ведь доведёт меня до каления белого. Вот возьму и пну этого…

— Комары, что ли, пищат… — пробормотал я, нарочно вскинув взгляд к потолку и изображая крайнюю степень невинного недоумения.

— Чегось?.. — голос замер на полуслове, и через секунду передо мной возник сам Никифор в своём привычном человеческом обличии. Маленький, крепко сбитый, с лохматой бородой и недовольной складкой между бровей. И я мигом оторвался от своего занятия, приветливо улыбнулся и откинулся на спинку кресла:

— Здравы будьте. Давно вас не было видно и слышно. Я уж начал думать, что вы на отдых подались. Или обиделись.

Домовой посмотрел на меня, как на ребёнка, который только что вылил суп на белую скатерть, но делает вид, будто так и было задумано.

— Хватит дурака валять, — наконец возмущённо запыхтел Никифор, расправляя плечи и примеряя образ глубоко обиженного труженика. — Всё вы видите и слышите, ваше княжество. Я, между прочим, всегда в этом доме при деле. И никуда не пропадал.

— Да? — я медленно скрестил руки на груди и поднял бровь. — То есть, утренний бардак в моих покоях случился не потому, что ты отлучался?

— Бардак? — переспросил он с самым невинным видом, каким только может обладать домовой с многовековым стажем. Но глаза его при этом мелко забегали — сначала к буржуйке, потом к полу, потом, почему-то к старинному телефонному аппарату. — О чём речь? Не понимаю…

— Окно оказалось открытым, — напомнил я терпеливо. — Опять.

Никифор почесал затылок, будто надеялся, что нужный ответ прячется где-то под волосами.

— Неужто? — протянул он. — Ну, это… это, может, замки слабые. Надобно поменять. Столетие как не обновлялись, всё ж на соплях держится да на моем внимании.

Я тихо усмехнулся, не спуская с него взгляда. Судя по выражению его лица, он был вполне доволен своим объяснением, в меру неубедительным, в меру техническим. И главное — с намёком, что виновато само окно, а никак не он.

— Отлично, — сказал я, вытаскивая из внутреннего кармана блокнот и быстро записывая в него короткую строку.

— Это вы что там пишете? — тут же насторожился Никифор, вытянув шею, будто надеялся разглядеть заголовок через стол, сквозь обложку и мои пальцы одновременно.

— Не ты один в доме при деле, — произнёс я негромко, сдержанно, и с едва заметной усмешкой. Закрыл блокнот с тем самым жестом, каким обычно захлопывают папку с делом после вынесения приговора. — Открытое окно — это, конечно, мелочь. Может, даже и не простыну от сквозняка…

Домовой смерил меня взглядом, в котором читалась вся тяжесть вековой мудрости и лёгкая досада на мою чрезмерную бодрость духа.

— Городской крендель, — фыркнул он с таким презрением, будто слово это означало не просто происхождение, а сразу диагноз, мировоззрение и неразвитую чувствительность к домашней магии.

— … но есть вероятность, что через открытое окно проникнет кто-то из мелкой нечисти, — спокойно закончил я, глядя на него поверх блокнота.

— Не проникнет, — возмутился Никифор, задрав подбородок. — Никто в дом не войдёт без моего ведома! Я, между прочим, хранитель. Всегда на страже.

— Значит, птица залетела не просто так, — заметил я и, не торопясь, вновь открыл блокнот. Щёлкнул ручкой и вписал ещё пару слов, подчёркнуто медленно, чтобы домовой это точно заметил.

Никифор замолчал. Видно было, как внутри него борются гордость и растущая тревога. Он приоткрыл рот, хотел что-то сказать, но вместо этого снова уставился на блокнот.

— Что вы там записали? — наконец спросил он, хмурясь, словно ожидал увидеть перечень всех своих прегрешений за столетие.

— Что положено, то и записал, — отозвался я спокойно, постучав указательным пальцем по чёрной кожаной обложке. — У меня все ходы записаны.

— Какие ходы? — насторожился домовой. Теперь он смотрел на блокнот так, как деревенский кот глядит на скворечник: вроде бы ничего опасного, но вдруг там кто-то уже сидит и записывает твои грехи в книжечку.

Снизу донёсся шум — гул голосов, приглушённый топот, словно кто-то слишком уверенно ступал по веранде. Никифор всплеснул руками, как старший дежурный, и забормотал себе под нос:

— Гости же приперлись… Вот ведь без спросу, без стука! Пойду, с крыльца их спущу. Как миленьких.

Он уже развернулся в сторону выхода, собравшись выдать стандартный набор неласковых приёмов, но я, не поднимая голоса, спокойно велел:

— Отставить.

Домовой замер. Обернулся ко мне через плечо, удивлённо прищурился:

— Чегось?

— Если ко мне кто-то пришёл, — пояснил я, вставая с кресла, — то пригласи в дом. По-человечески.

— Я не слуга, — буркнул он насупившись. Вид у него был оскорблённый до глубины бороды.

— Твоя правда, — кивнул я. — Быть может, стоит это поменять.

Никифор фыркнул, но ответить не успел. Я уже сунул блокнот в карман пиджака, выпрямился и направился к выходу из кабинета, не торопясь, с тем самым видом, с каким хозяева встречают госетй. За спиной послышалось многозначительное сопение. Домовой, похоже, сражался с внутренним выбором между негодованием и любопытством.

Я распахнул входную дверь и как ни в чём не бывало улыбнулся. На пороге стоял Морозов. За его спиной маячило ещё несколько человек — кто-то с портфелем, кто-то с заметной нервозностью на лице, кто-то с бигудями на голове, которые по забывчивости дамы остались в прическе.

— Добрый день, княже, — поздоровался воевода так, словно мы не виделись целую вечность, а не перекидывались словами буквально утром. — Я распорядился привезти из города кандидатов.

— Чегось? — донеслось у меня из-за плеча с характерной интонацией.

Никифор, естественно, тут же попытался меня обойти, чтобы хоть глазком взглянуть на «кандидатов». Но я остался стоять в дверях, перекрыв ему обзор собой — вежливо, но намеренно.

— Отлично, — произнёс я с тем спокойствием, с каким обычно говорят о начале масштабной уборки. — Давайте разместим людей в гостиной. Говорить с каждым по очереди будем в кабинете. Быть может, кто-то… — я слегка повернул голову, выделяя голосом последнее слово, — приготовит чай.

Позади меня раздался сдавленный хрип. Я не оборачивался, но по звуку было понятно: Никифор только что пережил сильнейший внутренний конфликт между гордостью, обидой и осознанием, что чай придётся всё-таки заваривать.

А за спиной Морозова вдруг раздался женский голос — вежливый, с лёгкой ноткой энтузиазма:

— Я могу приготовить, если позволите.

— Чегось? — повторил Никифор, но уже не с удивлением, а с такой угрозой, будто его только что предложили заменить на электрический чайник.

Я медленно повернулся к нему, сохраняя спокойствие на лице.

— Помощь нужна? — осведомился я сдержанно, как бы давая шанс отступить с достоинством.

— Никого на кухню я не пущу, — буркнул он и насупился, словно вся чужая инициатива — личное оскорбление его кулинарной чести.

— Значит, сам справишься. Вот и славно, — кивнул я, будто именно этого и добивался. Сделал шаг назад и приглашающе распахнул дверь шире. — Проходите, располагайтесь в гостиной. Кто первый на собеседование — прошу за мной.

Позади негромко, но вполне разборчиво, домовой пробормотал что-то вроде: «Да чтоб вас всех самоваром по лбу», — но все же старик направился в сторону кухни. Работа закипела. В прямом смысле.

Я вернулся в кабинет, не спеша — как человек, который точно знает, что сейчас начнётся нечто сомнительно увлекательное. За мной вошёл Морозов. Он, как всегда, двигался чётко, будто и в стенах кабинета стоял на построении. Молча прикрыл за собой дверь, потом кивнул, словно рапортовал.

— Приехали кандидаты в секретари, — начал он без лишних вступлений. — Не уверен, что все они вам придутся по душе. Но я просил выбрать тех, кто умеет хорошо справляться с нагрузкой, кто способен держать язык за зубами…

Он вдруг замолчал, глянул на меня с тем выражением, каким обычно смотрят на падающую с потолка каплю, и поднял палец к губам. Без слов.

Затем резко распахнул дверь.

В комнату, теряя остатки достоинства, ввалился невысокий человек в сером костюме. Полосатый, яркий галстук съехал набок, на ботинке виднелось пятно, подозрительно похожее на отпечаток чужой подошвы. Судя по всему, стоял он снаружи, припав ухом к двери, и переоценил устойчивость своего положения.

— Простите, я… запнулся о ковер, — пробормотал он, быстро поднимаясь и судорожно расправляя лацканы. — Меня зовут…

Я едва сдержался, чтобы не поднять бровь слишком высоко. Знакомство, что называется, началось с доверия.

— Мы вам перезвоним, — перебил я с натянутой улыбкой, подняв ладонь в вежливо-окончательном жесте. — Пусть заходит следующий кандидат.

Когда мы остались одни, Морозов нахмурился, уже догадываясь, что столкнулся с очередным проявлением непрактичной гуманности, и уточнил:

— Зачем нам ему звонить?

— Так говорят из вежливости, чтобы не обидеть, — пояснил я, пряча улыбку за нейтральным выражением лица. Всё-таки день только начался, а театр одного подслушивающего актёра уже состоялся.

— Ох уж эти телячьи столичные нежности, — покачав головой, буркнул воевода. — Надо было ему дать затрещину, чтобы знал, как чужие разговоры выведывать. А потом отправить восвояси. Желательно пешком и до самой городской черты.

— Не будем портить репутацию, — спокойно возразил я, усевшись в хозяйское кресло. — Не хочу, чтобы в городе пошли слухи, будто мы тут людей обижаем, только потому, что они нам не подошли.

— Какие слухи? — невинно вскинул брови Морозов. — Этот хлыщ до города бы не дошёл. Вы его туфли видели? В таких не то что бегать — стоять страшно. От волка не убежал бы.

— От какого ещё волка? — удивился я.

— От любого, — не моргнув глазом отозвался Владимир. — Даже самого больного и хромого. Тут прямо без вариантов, чесслово.

Я коротко выдохнул, подавив смешок, и, деловым тоном, выдал:

— Прошу вас проследить, чтобы всех кандидатов после собеседования доставили до Северска в целости и сохранности. Включая туфли.

— Добрый вы, князь, — хмыкнул воевода кивая. И тут же замолчал, оставив меня в легком замешательстве — то ли это была насмешка, то ли искреннее восхищение. С Владимиром никогда не угадаешь.

Он вновь распахнул дверь, резко, с явным ожиданием, и, кажется, был немного разочарован, не обнаружив за ней очередного шпиона, прижатого ухом к косяку. Выражение лица у него было такое, будто он искренне надеялся на повторение спектакля. Для закрепления эффекта.

— Проходите в кабинет по одному, — гаркнул он в коридор, не заботясь о вежливом тоне, и вернулся в комнату с видом человека, который уже понял: весёлое закончилось, теперь будет скучная работа.

Подхватил одно из кресел, тяжёлое, с резной спинкой, и без усилий придвинул его к окну, аккуратно, но решительно, устроившись рядом со мной — как грозный экзаменатор на вступительных испытаниях.

Затем, не говоря ни слова, распахнул шторы. Поток дневного света хлынул в кабинет, залив пол и стол яркими пятнами. Я прищурился, а он с готовностью пояснил:

— Пусть свет им в глаза светит.

— Зачем? — уточнил я, слегка повернув голову в его сторону. Интерес был скорее академическим — может у него и правда есть план.

— Проверка лишней не будет, — серьёзно отозвался Морозов. — Вдруг кто зашипит или в пепел рассыплется. Мы ж не знаем, с кем имеем дело.

— Тогда и свяченой водой надо было запастись, — заметил я, глядя, как солнечные блики ложатся на край стола.

— Так, другой в доме мы не держим, — пожал плечами Морозов, будто речь шла о соли или лавровом листе. — В колодец ещё в прошлом веке жрец свалился. Просидел там всю ночь до самого утра. Пока ваш дед его не вытащил — с помощью верёвки и кобылы. Молился он так истово, что с тех пор вода в колодце навсегда считается свячёной.

Я медленно повернул к нему голову.

— А как жрец туда свалился?

— Никто не ведает, — ответил Владимир с тем спокойствием, с каким говорят о вещах, давно принятых на веру. — Но после того случая он зарекся пить хмельное и больше в наших краях не появлялся. Говорят, укатил за Уральские горы и там основал приход. Так вот, какие у нас, из Северска, серьезные люди выходят.

— Убегают, — поправил я, едва сдержав улыбку.

— Уходят в люди, — упрямо повторил воевода, и в этот момент дверь кабинета со скрипом отворилась. Начиналось собеседование, и Морозов тут же выпрямился, словно ничего и не рассказывал — будто не вспоминал сейчас, как кто-то освятил целый источник воды личным падением.

Глава 2

Собеседование

Первой в кабинет вошла высокая девушка в деловом костюме, слегка не по погоде открывающим фигуру. Пиджак был тесным, а юбка была коротковата и для северных широт, и для собеседования. Каблуки цокали по полу, будто девица шла не на должность секретаря, а на подиум.

— Сразу нет, — спокойно, но твёрдо произнёс я, даже не дожидаясь, пока кандидатка займёт предложенное кресло.

— А что не так? — с лёгким возмущением уточнила она, сведя тонкие брови у переносицы в суровую арку.

Морозов тяжело вздохнул и покачал головой с видом старого волка, которого снова пытаются убедить, что розовые зайцы — это норма.

— Нам нужен помощник, — произнёс он медленно, с расстановкой, — за которым не станет увиваться половина дружины. А то у нас, знаете ли, не конкурс красоты и не отдел сердечных дел.

— Это ведь не моя проблема. Я не виновата, что слишком красивая, — подбоченилась девушка с выражением правоты на лице.

При этом пиджак, и без того сидевший на ней туго, с явным протестом отозвался — шов на боку с резким треском разошёлся, как будто сам не выдержал пафоса момента.

— Но ваша беда, что вы не умеете выбирать одежду по размеру, — с невозмутимым видом произнёс Морозов, не поднимая брови ни на миллиметр.

Девушка фыркнула, что-то едва слышно пробормотала, и, не попрощавшись, вышла прочь, оставив за собой шлейф духов и лёгкое напряжение в воздухе.

— Красивая, — резюмировал воевода, усаживаясь поудобнее и кивая в сторону двери, будто сомнений тут быть не могло.

— Кто же спорит, — вздохнул я и налил себе воды из графина в гранёный стакан. Стекло звякнуло по столу так, будто подытоживало ситуацию. — Но служебные романы мы не одобряем.

— Думаете, Никифор бы влюбился? — прищурился Владимир.

— За Никифора я не переживаю, — отозвался я, отпив воды. — Он тертый калач. Его такими фокусами не возьмёшь.

В дверь постучали — вежливо, почти извиняясь, и створка медленно распахнулась.

— Позвольте? — мягко поинтересовался мужчина, лет тридцати на вид, с обходительным выражением лица и такой прической, будто он только что вышел из столичной парикмахерской.

— Входите, — кивнул я. — Присаживайтесь. Расскажите о себе.

— Меня зовут Борис, — начал он уверенно, устраиваясь напротив. — У меня большой опыт работы помощника руководителя… — он аккуратно положил на стол какую-то бумагу.

Я склонился, взглянул. Это оказалась справка о потере документов.

— К сожалению, меня ограбили, — продолжил Борис, будто заранее готовясь к сочувствию. — Я подал заявление на восстановление, но пока…

— Откуда вы? — перебил его Морозов, разглядывая кандидата с лёгким прищуром. — Судя по загару — точно не из наших мест.

Борис сглотнул. Рука его нервно пригладила и без того гладкие волосы.

— Вы правы, я приехал из южного городка, — признался Борис, сложив руки на коленях с самым искренним видом. — Здесь ещё не успел обосноваться…

— Сюда редко приезжают, чтобы обосноваться, — с лёгким нажимом продолжил Морозов.

— Я прибыл в Северск месяц назад, чтобы вступить в наследство, — поспешил пояснить Борис, — но, как оказалось, поторопился. Ждать надо до полугода после смерти деда… А жить мне решительно не на что.

Он развёл руки в стороны, будто хотел показать пустые карманы, но остановился на полпути — возможно, чтобы не перегибать.

— Особых умений у меня нет, — продолжал он, уже чуть менее уверенно. — Я попробовал устроиться хоть куда-нибудь, но везде получил отказ.

Говорил он это с тем выражением, с каким обычно рассказывают о трагедии, которую, возможно, можно было бы избежать… если бы не обстоятельства, магнитные бури или ретроградный Меркурий. Именно такие причины для неудач обычно придумывала моя сестра.

— Чем конкретно вы занимались в своём родном городе? — спросил я, стараясь не показывать, что уже предвкушаю нечто занятное.

— Помогал начальнику, — с готовностью пояснил Борис. — Собирал документы, составлял списки… В общем, я умею держать язык за зубами и готов делать практически всё.

— Полы помоешь? — внезапно спросил Морозов, глядя на кандидата с абсолютно серьёзным выражением лица.

— Что? — оторопел Борис, будто не сразу понял, на какую вакансию он претендует.

Я едва не выдал себя, но всё же усилием воли сохранил деловое выражение лица. Хоть и хотелось улыбнуться.

— Ты глуховат? — заботливо уточнил воевода, чуть подавшись вперёд. — Мне громче повторить?

Борис заморгал, пытаясь оценить: шутка ли это, проверка или новая должностная инструкция. Судя по выражению лица, ни один из вариантов его не устраивал.

— Полы мыть? Вы серьёзно? — дрогнувшим голосом переспросил Борис и тут же бросил на меня взгляд, полный мольбы. Как будто надеялся, что я сейчас махну рукой, усмехнусь и скажу: «Да шутим мы, не бойтесь».

Но я сохранял серьёзность. Морозов тем более.

— Ну ты сам говоришь: жить тебе не на что, — продолжал воевода, неторопливо, будто объяснял основы выживания в условиях крайнего севера. — В городе ты — на полгода…

— Через полгода получу наследство, — быстро поправил его Борис, вцепившись в эту фразу, как в спасательный круг. — А потом, может, и останусь. Здесь неплохо… вроде.

Сказано было с таким героическим смирением, как будто он говорил о жизни в ледяной избушке посреди тундры, а не о Северске, где, между прочим, чай горячий, крыши не текут, и домовой по утрам деликатно проклинает только трижды.

Морозов хмыкнул. А я всё ещё держался — исключительно из уважения к формату собеседования.

— «Вроде» — на огороде, — буркнул Морозов с неожиданной, но явной неприязнью. — Ты, Борис, зачем врать взялся? Тем более кому? Князю!

Борис заморгал, резко напрягся, как ученик на контрольной, вдруг понявший, что писал не ту задачу.

— Вы… о чём? — нервно протянул он, хватаясь за интонации вежливости, как за спасательный круг.

— О том, что у тебя документы не украли, — протянул Морозов прищурившись. — Их, скорее всего, забрали в залог. А ты не смог выкупить. Вот и решил восстановить подальше от тех, кто может за этим залогом прийти. Где поспокойнее. И люди… попроще.

— Я не понимаю… — попытался возразить Борис, но голос его заметно дрогнул.

— Всё ты понимаешь, — отрезал Владимир, и в тоне его появилась та самая сталь, которой обычно рубят канаты. — Ты не первый, кто решил спрятаться в Северске. Посчитал, видимо, что у нас тут наивные жители, которые всех пускают в дом с хлебом, солью и раскладушкой у печки.

Он подался вперёд — не быстро, но с той силой, что не требует слов. Борис вжался в спинку, будто надеясь слиться с ней.

— Так вот что я тебе скажу, парень, — продолжил воевода уже тише, но куда жёстче. — Собирай свои пожитки и уезжай туда, где получится смешаться с толпой. Здесь не выйдет. Я завтра же сообщу начальнику жандармерии, чтоб выяснил, кто ты и откуда. И зачем на самом деле сюда приехал.

Борис сглотнул. Вид у него был такой, будто он вот-вот вспомнит, что оставил кастрюлю на плите… в другом городе.

— Понял, начальник, — коротко кивнул Борис, не пытаясь оправдываться.

Но вдруг криво усмехнулся. Так обычно улыбаются проигравшие, которые стараются выглядеть достойно.

— А как вы поняли?.. Ну, про документы… и про то, что деда у меня тут нет?

— Я вашего брата за версту чую, — сухо процедил Морозов, и в этих словах было не столько бахвальство, сколько опыт.

Воевода даже не стал смотреть в глаза, просто бросил:

— В гостиной не сиди. Жди остальных снаружи. Понял?

— Понял, — коротко повторил Борис.

— И карманы выверни. Проверь, ничего ты в них случайно не положил чужого. От греха подальше. Иначе до города не доедешь.

Кандидат побледнел. Он встал аккуратно, с уважительной осторожностью, и, не произнеся ни слова больше, вышел прочь. Дверь за ним прикрылась тихо, почти деликатно.

— И как вы обо всём догадались? — с любопытством спросил я, не скрывая, что впечатлён.

Морозов, как обычно, не суетился, отвечал размеренно, будто рассказывал, как правильно чай заваривать.

— Рубашка на нём шёлковая, дорогая. А вот пиджак на размер больше, хоть и новенький. С чужого плеча, скорее всего. Ботинки обуты на босу ногу. У нас так только в баню ходят, да и то по необходимости. А не по моде.

Я чуть кивнул, мысленно перебирая детали, на которые сам не обратил внимания.

— Стрижка у него явно неместная. И загар на ладонях — неровный. Видно, что раньше на пальцах были кольца. И не одно. В разное время — различные. Значит, носил часто, много, и с разными замыслами.

— Ясно, — пробормотал я. Непроизвольно взглянул в сторону двери, за которой уже скрылась фигура Бориса. Стало как-то прохладнее.

— Скорее всего, он игрок, — продолжил Морозов с ленцой, чуть откинувшись в кресле. — Цацки свои, может, и не свои вовсе, ставил на кон, когда деньги закончились. А как сильно проигрался, понял, что надо тикать. Вот и рванул подальше на север, чтобы отсидеться. А потом, может, снова отправиться куда полегче и потеплее.

Он сказал это спокойно, не осуждая, но с таким видом, будто таких «Борисов» он знавал десятки. И каждый оставлял за собой одинаковый след: шелковая рубашка, босые ноги и неприкаянность, от которой не отмыться ни под какой прической.

— Такие, как Борис, к нам и впрямь порой заезжают. С виду все как один приличные, гладко выбритые, с папками в руках и жалобой в голосе. Узнают про недавно усопших, подбирают подходящего — не слишком известного, но с достатком — и появляются как грибы после дождя, с печальной легендой о родстве. Но такие у нас не задерживаются. Работать они не любят, в общество вливаться не спешат, да и к жизни местной относятся как к чему-то временно неудобному. Словно в санаторий приехали, а тут, на беду, снег, правила и соседи с характером. Чаще всего их сдают жандармам…

Он не договорил, и пауза повисла в голосе, как холодный сквозняк. Я поёжился от намека, в котором ничего хорошего дальше не происходило.

Наконец, воевода чуть хмыкнул, будто наслаждаясь моментом, и, выдержав театральную паузу, изрёк:

— Всех заезжих устраивают в общежитие у старого порта. И оформляют на добровольно-принудительные работы. Чтобы не голодали… и глупостей не делали.

Сказано это было с таким спокойствием, будто речь шла не о мягком принуждении к труду, а о санаторной программе адаптации с элементами физкультуры.

— И какие же работы? — спросил я, приподняв бровь, скорее из любопытства, чем из беспокойства.

— Да хоть полы мыть, хоть улицы мести, — пожал плечами Морозов. — Работы здесь хватает. Особенно для тех, кто рассказывает, что «готов на всё». Вот только такие, как он, к труду не привыкли. Бегут отсюда при первой же возможности. Не пройдет и недели — и след от этого Бориски простынет. Помяни моё слово.

— Как же он не побоялся прийти сюда, в дом, — покачал я головой, всё ещё поражаясь его самоуверенности.

— Наглый, — спокойно согласился воевода. — Потому я его и отправил прочь. Не хватало ещё, чтобы он, прости господи, чего-нибудь из дома утащил. Или — не дай бог — с чайной ложки начал.

— Но…

— Никифор от него и мокрого места не оставит, — перебил Владимир с той самой твёрдой уверенностью, которая у него всегда к лицу. — А потом ещё неделю будет ворчать и нам припоминать, как полы от пришибленного Бориски отмывал. С уксусом, солью и заклинаниями.

Я едва сдержал усмешку. Вариант с уборкой, действительно, пугал сильнее любых санкций. Особенно если Никифор будет её выполнять назло и с вдохновением.

В дверь снова постучали — настойчиво, без лишней деликатности. На этот раз в кабинет вошла рыжеволосая дама, лет под пятьдесят, с видом человека, у которого всё давно решено, и лучше бы никто ничего не спрашивал. На голове у неё красовались массивные, цветные бигуди, словно специально надетые в качестве демонстративного аргумента.

Она молча подошла к столу, как к прилавку, положила передо мной лист бумаги и, не моргнув, потребовала:

— Распишитесь, что я к вам приходила и не подошла.

— А это что? — осторожно уточнил я, мельком взглянув на документ.

— Служба занятости населения выдала мне вакансию, — с некоторым возмущением пояснила она. — Но я не хочу работать. И что мне делать так далеко от дома?

— Понимаю… — я потянулся за ручкой. — Наверное, у вас дети, о которых нужно заботиться?

— Сериалы, — поправила меня женщина с полной серьёзностью. — Я их страсть как люблю. Особенно с утра, с кофе. В обед с чаем. А к вечеру с компотом. Да и вообще, зачем мне работать? У нас в семье отродясь бабы не работали. Это, знаете ли, традиция. Мы — домоседки. Серьёзные. Считай — такая у нас династия.

Я кивнул, подписал листок и, убирая ручку, с трудом удержался от вопроса, кто же у них в роду начал эту славную династию профессиональных телезрительниц. Но решил, что всё уже сказано.

Морозов взял у меня подписанную справку, нахмурился и, как добросовестный контролёр, внимательно прочитал данные кандидатки. По мере чтения брови у него ползли всё выше, а уголки губ — всё ниже. Наконец, он молча передал бумагу женщине, махнул рукой — мол, путь вам туда, где экран побольше и пульт ближе — и указал на выход.

Дама удалилась с достоинством не прощаясь.

Не успела дверь за гостьей с бигудями как следует захлопнуться, как из гостиной раздался внезапный, дикий визг сразу нескольких голосов. Следом — топот, громкий, панический, будто оттуда не вышли, а выскочили всем составом.

— Что случилось… — начал было я, но договорить не успел — в дверь кабинета заглянул Никифор.

Он был мрачен и держал в руках потрясённого бельчонка. Малыш судорожно цеплялся лапками за жилетку домового, а ушки у него были прижаты, как у зверя, которому только что объяснили, что его никто не любит.

— Эти дикарки посчитали его крысой! — возмущённо выпалил Никифор. — Нашего малыша! Он всего лишь вошёл в комнату. Совсем тихо. Он же любит… — домовой тяжело вздохнул, — … нюхать свежезаваренный чай.

— Знаем мы, что он любит, — кивнул Морозов с видом профессионала.

Никифор надулся и, прижимая бельчонка к себе, демонстративно развернулся к выходу.

— Мы тут, значит, с добром… А нас — с визгом! — пробормотал он себе под нос и исчез так же внезапно, как и появился.

Я посмотрел на дверь, потом на Морозова. Тот уже потянулся к графину с водой.

— Что ж… — тихо заметил я. — На сегодня собеседование закончилось.

— Ну, хоть белка теперь в безопасности, — философски резюмировал воевода.

— Мурзик, значит, спокойно сидел у камина, а эти ироды как разорались, — донёсся возмущённый голос Никифора из коридора. Он вернулся в кабинет, держа ладони на поясе, как строгая кухарка перед разносом. Бельчонок сидел на его плече, обернув распушенный хвост вокруг шеи своего покровителя.

— Один даже кинул ботинок, — добавил он, глядя на нас с осуждением, будто это мы тот ботинок метнули.

— Не попал? — нахмурился Морозов, уже предвкушая драму.

— Попал в камин, — голос домового стал низким, глухим, с тем оттенком, после которого в старых домах сами собой затухали свечи. — Ваше княжество… — он выдохнул с усилием, — если вы решили пригласить в дом помощника… — тут лицо его скривилось, как будто он только что откусил дольку лимона с уксусом, — … так сначала узнайте, как они относятся к белкам.

Он сделал паузу и, глядя прямо мне в глаза, отчеканил:

— Я никому Мурзика в обиду не дам. Никому. Я понятно объяснил?

— Договорились, — вздохнул я, признавая силу аргумента. И перевёл взгляд в окно.

Снаружи у ворот, стояла стайка кандидатов. Кто-то активно размахивал руками, кто-то возбуждённо жестикулировал, а один, судя по выражению лица, уже сочинял жалобу в службу занятости.

— Ну вот, — тихо заметил я. — Подумали бы, что это собеседование. А вышел тест на толерантность к белкам. Сдаётся мне, что найти годного секретаря будет сложно задачей.

— А вы, между прочим, хотели двоих, — напомнил Морозов, не без злорадства, но без лишней издёвки.

— Для городского кабинета, — уточнил я. — Подойдёт кто-то из тех, кто работать за городом не желает. Тут мотивация хоть какая-то.

— Конечно, — кивнул Владимир и откинулся на спинку кресла с видом человека, которому уже не впервой наблюдать, как рушатся оптимистичные планы. Он помолчал и, чуть мягче, повторил: — Конечно…

Будто хотел добавить: мечтать, конечно, не вредно…

— Идемте в столовую, князь, — продолжил Владимир. — Время обеда.

Я только кивнул, соглашаясь с предложением.

Глава 3

Домашний обед

Морозов провел меня в столовую, где я оказался впервые с момента, как прибыл в поместье. Это было просторное, светлое помещение, где когда-то, судя по всему, действительно любили есть. Все здесь на удивление располагало к неторопливой беседе. Сквозь широкие окна падал мягкий свет, посуда звенела по-домашнему, и всё это напоминало о чём-то давно заброшенном, но всё ещё живом.

Морозов аккуратно разгладил перед собой салфетку — как человек, который всегда начинает трапезу с чёткого ритуала. Он сидел по правую руку от меня, выбрав место не из вежливости, а потому что ему так удобно.

— Ваш дядюшка любил тут трапезничать, — сказал он, словно между прочим. — Правда, не всегда получалось устроиться. Чаще ел на бегу. Всё торопился, всё что-то решал.

Он помолчал, оглядел комнату, будто сверяя картину с памятью.

— Никифор ему завсегда с собой пирожки собирал, — добавил Морозов с тенью ностальгии. — У домового они, надо признать, всегда получаются знатные. Даже когда он в настроении не очень.

Я хмыкнул, представив Никифора с кухонным полотенцем на плече, сосредоточенно защипывающего края теста, ворча при этом, что «все вокруг только и делают, что жуют, а он один тут за всех». Но пирожки при этом всё равно выходят — отменные. Потому что, видно, даже ворчание он вкладывает в тесто с душой.

— Раньше так и было, — с достоинством пробурчал Никифор, материализовавшись, как обычно, внезапно. — А теперича другие времена настали.

Он поставил на стол глиняную миску с картошкой в мундире, горячей, с запотевшими боками. Рядом аккуратно водрузил небольшую бутылочку ароматного масла, от которого пахло чесноком, укропом и чем-то ещё. Казалось бы, просто — но с намёком на кулинарную философию. Мол ешь, что дают, и радуйся, что не репа.

Морозов нахмурился, оглядев угощение с выражением того самого человека, который рассчитывал хотя бы на котлету.

— Никифор, — строго сказал он, — что происходит?

Домовой не спешил отвечать. А лишь придвинул миску ближе к нам, хлопнул по крышке бутылки, вздохнул и с обиженным достоинством выдал:

— Пост. А ещё — сокращённый день. Я, между прочим, тоже не железный. Князю вот и хватит. А вам, воевода, для души полезно.

С этими словами он вытер руки о невидимый фартук и гордо удалился.

— Я устал. Я ухожу, — проворчал Никифор, не оборачиваясь, с выражением абсолютной трагичности в каждом шаге. Шёл медленно, но с осанкой обиженного герцога, покидающего оперу на втором акте.

— Совсем уходишь? — невинно осведомился я, не удержавшись от лёгкой улыбки.

Домовой взвился, словно на пружине. Развернулся ко мне с такой скоростью, что казалось — он потренировался заранее. Глаза у него метали молнии, борода дрожала от внутренней несправедливости.

— Мурзик на нервах! — заявил он с нажимом, будто речь шла о государственном деятеле, а не о белке. — Его надо успокаивать. После такого-то нервного потрясения!

Он возмущенно сжал маленькие кулаки и уставился на меня, как на человека, уронившего его любимую кружку.

— И, между прочим, — продолжил он, повышая голос, — в этом виноваты вы! Позвали в дом не пойми кого. А меня, между прочим, не спросили. Можно ли! Или я вам тут… ширма декоративная?

Я тяжело вздохнул, стараясь, чтобы это прозвучало театрально. Хмуро уточнил:

— Может, потому, что я тут князь?

Я старался говорить ровно, не повышая голоса. Но это сработало.

— И что⁈ — вспыхнул домовой, всплеснув руками, как человек, который услышал нечто неслыханное. — И что, что князь?

— А то, — спокойно продолжил я, — что в этом доме решения буду принимать я. По тому простому праву, что я здесь князь. Попрошу это запомнить. И желательно — с первого раза.

Домовой приоткрыл рот, явно собираясь что-то ещё возразить. Что именно — история умалчивает, но, судя по выражению его лица, фраза могла быть громкой, колючей и обязательно с упоминанием «старых времён, когда князья сначала советовались».

Но тут воевода медленно покачал головой. Не угрожающе, а больше устало. Как человек, который уже видел этот спектакль и знает, что сцена заканчивается всегда одинаково.

Никифор закатил глаза так, будто ему снова отказали в повышении, фыркнул… и исчез. Просто растворился в воздухе. Без эффектов, без хлопков. Только лёгкий запах пыли и яблочного уксуса остался в комнате — как напоминание, что спор с домовыми можно выиграть… но не чаще одного раза в неделю.

Я взял с тарелки горячую картофелину — аккуратно, но всё равно чуть не выронил, так и обожглась в пальцах, словно только что достал из недр земных. Ойкнул и торопливо начал перекладывать её из ладони в ладонь, подбрасывая пытаясь не обжечься.

— До чего ж горячая, — выдохнул я, морщась, но упрямо не желая прибегать к стихии ветра. Был в процессе охлаждения этой картошки какой-то старомодный уют. Что-то родом из детства, из загородных вылазок, когда еда на природе всегда обжигала, но была самой вкусной на свете.

— Остынет, — весомо пообещал Морозов, наблюдая за мной с боковым прищуром.

И я на миг замер, не совсем уверенный, что он имеет в виду: то ли картошку, то ли домового… А может, ситуацию в целом. В его голосе прозвучала та самая интонация, которой обычно заканчивают семейные советы: всё утрясётся, главное — не мешай кипеть.

— Никифор тут очень давно, — проговорил Морозов, глядя куда-то поверх тарелки, словно сквозь годы. — Он появился в доме, когда самого дома ещё не было. Была лишь одна комната, да печь. Уже потом к ней пристроили камин, гостиную, первый этаж…

В его голосе звучало нечто почти уважительное — если не к самому домовому, то к возрасту того, что он символизировал. Память, корни, кирпичи, которые помнят ладони строителя.

— Я не допущу, чтобы меня ни во что не ставили, — оборвал я это проникновенное вступление. Голос мой прозвучал жёстче, чем хотелось, но за этим стояло больше усталости, чем гнева. — Может, я тут временно, пусть я регент, а не настоящий князь, но…

— Никто из нас так не считает, — глухо перебил Морозов, всё так же не поднимая глаз. — И никто не думает, что вы тут временно. Кроме вас самого.

Повисла тишина. Даже картошка на тарелке вдруг перестала быть просто едой, а стала чем-то вроде свидетеля разговора. Я не ответил сразу. Потому что в этих словах не было упрёка. Только простая констатация. Как когда сообщают, что зима всё же наступила. Или что домовой, как бы ни ворчал, уже всё равно к тебе привык.

— Мы же с вами знаем, что если вдруг найдут настоящего наследника, мне придётся уйти, — тихо произнес я.

— Я знаю, что другого нет, — спокойно ответил Морозов и отвернулся к окну. А затем тихо добавил.— Мы искали. Я искал.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что всё, что хотелось, казалось ненужным рядом с этой сухой, но безоговорочной фразой. Она прозвучала как щелчок фиксатора — спокойно, точно, окончательно.

И в этот момент из дверного проёма в столовую, будто снаряд на мягкой тяге, влетел аккуратный пучок укропа и зелёного лука, перевязанный суровой ниткой. Он шмякнулся рядом с картошкой, словно подчеркивая: разговор, конечно, важен, но обед по расписанию.

— Приятного аппетита, — донеслось из коридора почти ласково. Голос Никифора был на удивление нежным. Почти заботливым.

— Хорошо, хоть не кирпич соли, — пробормотал я, глядя на зелень со смесью благодарности и недоверия.

— Не давайте ему идей, — так же едва слышно отозвался Морозов.

Это разрядило атмосферу. И мы оба рассмеялись — негромко, но от души.

— К слову о поисках: куда вы ходили, когда в очередной раз решили тихо сбежать из особняка без охраны? — мирно поинтересовался Морозов, склонив голову набок и изобразив такую добродушную улыбку, что стало ясно: сейчас он будет разбирать меня на винтики. Но почти по-доброму.

Я в который раз подумал, как всё-таки повезло, что я не в его дружине. Потому что Морозов умел улыбаться так, словно зубов у него в два раза больше положенного, Как у хищника. Улыбка тянулась до ушей, а взгляд — прямо в печень. В самую мягкую её часть.

Я медленно отложил недоеденную картофелину, скрестил ладони перед собой на столе, как ученик перед строгим, но справедливым наставником. Для полноты картины не хватало только получить линейкой по пальцам.

— Митрич дал мне клубок, — тихо сообщил я, словно признавался в том, что списал домашнюю работу.

— Лопату мне в печень, — закатив глаза, пробормотал воевода. — Не говорите, что вы ходили к Ягине. В её настоящий дом.

— А есть другой? — спросил я невинно, глядя ему в лицо.

— Не уходите от темы, княже, — тут же парировал Владимир и посмотрел на меня так, что даже картошка на тарелке, кажется, поёжилась.

— Мне нужно было уточнить некоторые детали, — уклончиво сообщил я, делая вид, что интересовался исключительно административными вопросами, а не разговорами с женщиной, способной одним словом заварить чай — и распустить человека на нити.

— Вас могли самого разобрать на запчасти, — с тяжелым вздохом покачал головой Морозов. — Я ведь вам пояснял, кто она такая. Или вы не поняли?

Я задумчиво потер шею и протянул:

— Если честно, я так и не понял до конца, кто она такая.

Сказал я это не с жалобой, а с искренним недоумением. Тем самым, что возникает, когда смотришь на старую книгу без обложки: вроде знакомо, а вроде и нет.

— Но одно осознал, — добавил я после паузы. — Она мне не враг.

Морозов мрачно хмыкнул, как человек, который такое уже слышал.

— Но и не друг, — подытожил он с тяжестью приговора. — Не стоит верить ведьмам.

Сказано это было не с осуждением, а с усталой уверенностью человека, который однажды поверил и пожалел об этом.

— Не верьте ведьмам, — с нажимом повторил Морозов. — Особенно ведьмам из нечисти. Они как раз самые опасные.

Он говорил это с тем тоном, каким обычно делятся семейными предостережениями вроде: не ешь грибы, если не знаешь, кто их собрал.

— Говорят, когда-то они были человечками, — продолжил он, с лёгким прищуром. — Но потом продали души. И стали… ведьмами.

Последнее слово он произнёс почти с благоговейным ужасом. Будто за ним должна была последовать гроза, раскат грома и три скрещённых метлы.

— Не думаю, что там был какой-то договор купли-продажи… — попытался я разрядить обстановку шуткой. — Вряд ли у них была при себе печать и бухгалтер.

— Суть одна, — отрезал Морозов, не оценив юмора. — Они опасны.

— Да тут везде опасность, — вздохнул я. — Куда ни глянь — или нечисть, или отчёт. Но мне надо было выяснить, есть ли хоть один шанс не потерять голову на этом посту.

Я сделал паузу, а потом, уже тише, добавил:

— И несмотря на ваши уверения, я всё же думаю, что Ягиня — не сущее зло.

Воевода взглянул на меня так, будто я только что предложил жить с волком в одной избе и делить с ним полотенце для лица и ног.

— А кто⁈ — ошеломлённо спросил он. — Добрая соседка с кореньями в шкафу и совой на подоконнике?

— Она та, кому не всё равно, что случится с этим местом, — спокойно сказал я, глядя на Морозова, как на человека, которому просто нужно чуть больше веры… ну, или чая покрепче.

Воевода прищурился, словно приглядывался ко мне заново. Потом оглянулся через плечо — быстро, но подозрительно, будто проверяя, не стоит ли сама Ягиня за занавеской.

— Мы с вами точно про одну Ягиню говорим? — тихо уточнил он. — Про ту, что вашего дядьку едва в печи не изжарила? Про ту, что деревню прокляла после покоса… на заливном заповедном лугу?

— Заповедном? — уточнил я, не без иронии.

— В тот год травы не росли, дождей почти не было… — начал было Морозов, но голос его всё ещё был полон возмущения.

— При всем уважении к истории — никто не помер? — на всякий случай вставил я.

— Никто не помер⁈ — вспыхнул воевода. — Деревня сгинула! Потому как все жители животами мучились, и, почитай, год жили в лекарне! А когда вернулись, домов уже не было. В землю вросли! Одни крыши наружу торчали, как грибки после дождя.

Он сделал драматическую паузу, будто вспоминал, сколько времени ушло, чтобы найти эти самые крыши.

— Вот такие, княже, у неё «не всё равно», — мрачно добавил он. — У неё, может, и совесть есть, только она…

Он сделал паузу, словно подбирая слово, а затем продолжил:

— Женщина с характером. И со своеобразным чувством юмора. Которое, боюсь, не всем по вкусу.

Я понимал, что к одному знаменателю мы с Морозовым не придём. Он хмурился, негромко вздыхал, при этом методично отщипывал укроп с веточки, закидывая его в рот.

Небо за окном уже наливалось розоватым. Косые солнечные лучи прорезали лужайку. Я вяло смотрел в окно и вдруг заметил странное движение.

Нечто… двигалось. Не просто медленно, а так, как будто каждое движение было взято из учебника по антигимнастике. Ноги волочились, руки висели, спина сутулилась, будто по ней прошёлся трактор.

В этом было что-то… противоестественное. Даже для наших краёв.

— А упыри ходят при дневном свете? — спросил я почти буднично, как кто-то мог бы поинтересоваться, работает ли в воскресенье местная булочная.

— Иногда, — так же спокойно ответил Морозов, не поднимая глаз от укропа. — Когда совсем одурели от голода. Или если относятся к высшей нечисти. Но на свету они неповоротливы и видят плохо.

Он прищурился, наконец оторвавшись от своего занятия, и подозрительно покосился на меня:

— А чего это вы интересуетесь?

— К задней калитке идёт упырь, — спокойно сообщил я, указывая в окно на фигуру, которая с завидным упорством пыталась двигаться вперёд.

Морозов замер. Даже укроп перестал жевать.

— Что ж за напасть такая… неужто Иволгин совсем страх потерял, — пробормотал Морозов, быстро поднимаясь из-за стола. Он при этом выглядел так, словно речь шла не об упыре у калитки, а о назойливом соседе, который снова пришёл занимать соль.

— Сидите здесь и не суйтесь наружу… — привычно начал он и тут же осёкся, встретившись с моим укоризненным взглядом.

Я даже не успел ничего сказать. Просто выразительно посмотрел на воеводу и тот сдался.

— Ладно, — произнес он. — Идём вместе. Только держитесь позади. И ради Всевышнего — не снимайте опять со стены топор своего прадеда. У него рукоять стоит дороже всего особняка. Если расколете — Никифор будет ныть…

— … ещё неделю, — закончил я за него и пожал плечами. — Одной больше, одной меньше. Разве теперь кто-то считает?

Морозов скривился, но не возразил. Мы оба знали: если Никифор включит режим «обиженного мастера», жалобы могут идти не только неделями, но и по ночам, и с чётким счётом пострадавших вещей.

Я всё же бросил взгляд на топор, висящий на стене — тяжёлый, с древней патиной, будто только что из легенды. Но подходить к нему не стал. С прошлого раза хорошо запомнил, какой он тяжелый в руке.

— Ну что, — вздохнул я, поправляя воротник. — Пошли спасать поместье от ещё одного сюрприза. Или хотя бы убедиться, что этот сюрприз не требует лопаты.

Мы вышли на заднее крыльцо. Дверь за нами тихо хлопнула, как будто дом вздохнул и решил не вмешиваться. Морозов остановился первым, прищурился и приложил ладонь козырьком ко лбу, глядя на плетущуюся вдоль забора через фигуру.

Свет уже клонился к закату, но всё ещё был достаточно ярким, чтобы слепить глаза и превращать приближающегося в размытый, дрожащий силуэт.

— Похоже, свежая нежить… — пробормотал Морозов с тоской, будто речь шла не о вероятной угрозе, а о дополнительной бумажной работе. — И откуда только берутся…

Он быстро растёр пальцы, щёлкнул ими, и на ладони полыхнул клубок огня. Воздух сразу потеплел, и я почувствовал лёгкий запах горячей пыли.

— Отойдите подальше, князь, — предупредил он не глядя. — Как бы брови не опалило. Потом будете жаловаться, что умываться больно.

Я хмыкнул, но сделал пару шагов назад. Не потому, что испугался — просто опыт подсказывал: если Морозов предупреждает, лучше не испытывать судьбу.

И всё же я не сводил глаз с фигуры, приближающейся по траве. Что-то в её походке меня настораживало. Не просто вялость или сутулость. А… неправильность.

Голова была опущена слишком низко, как будто шея потеряла силу. А в безвольно повисшей руке что-то покачивалось. Нежить сжимала в ладони ношу то ли по инерции, то ли из последней уцелевшей воли.

— Она… что-то тащит, — тихо сказал я.

Морозов уже размахнулся, пламя в его ладони вспухло, занялось жаром, и вот-вот должно было сорваться вперёд.

Я среагировал за долю секунды — щёлкнул плетью воздуха, и струя ветра хлестнула точно по огненной массе, заставив её взметнуться вверх и рассыпаться в небо сотней ярких искр. Они с шипением осыпались в траву, будто фейерверк перед отменой праздника.

— Ну куда вы вперёд батьки в пекло-то лезете⁈ — взвыл воевода, раздражённо отшатываясь. — Зачем меша…

— Простите, а это вы меня хотите убить? — раздалось от калитки сипло, но отчётливо.

Морозов осёкся на полуслове. Его лицо замерло в недоверчивом выражении, как будто он одновременно пытался определить, жив ли человек, и если да, то почему с таким голосом.

Мы оба уставились в сторону фигуры. Она стояла, опираясь о калитку, как будто та её держала. Измученное лицо, пыльный воротник, и в глазах… нечто среднее между удивлением и обидой.

— Я, между прочим, на собеседование, — сообщила гостья. — Но если меня тут поджарят, то работать на вас я не стану.

Морозов перевёл на меня взгляд, полный той самой эмоции, которой обычно сопровождается фраза: Вот уж действительно — не ждали.

Глава 4

Неожиданная гостья

Это был не упырь. И, пожалуй, именно это выбило Морозова из колеи сильнее всего. Он замер, нахмурился, будто пытался перемотать увиденное назад, и, не сказав ни слова, достал из кармана тот самый чёрный камень на ремешке. Повернул его в ладони, глядя то на него, то на девушку, стоявшую у калитки.

— У вас так принято встречать гостей? — с лёгкой досадой уточнила она, переводя взгляд с воеводы на меня. Голос был ровный, но в нём сквозила недоумение. Я бы на её месте тоже не сразу понял, чем вызвана такая встреча.

— Гости не заходят с задней калитки, — глухо заметил Владимир. — Да и вообще, со стороны леса никто не заходит.

Девушка оглянулась через плечо, словно ожидая увидеть там нечто угрожающее. Но за её спиной был только лес, затихший и настороженный. Пожала плечами:

— Мне показалось, так получится быстрее. Угол срезать хотела.

— Какой угол? — подозрительно переспросил Морозов и поднял камень перед собой, словно он должен был дать окончательный ответ.

— У моего деда был такой же, — сказала незнакомка и невесело улыбнулась. — Он мне его завещал. Вместе с другим хламом.

— Хламом? — переспросил Владимир, будто не поверил ушам. Смотрел на неё, потом на меня, ища хоть какой-то намёк на поддержку. — Ну вы слышали? Она оберег за вещь не считает!

Я не ответил. Хотя понимал, что оберег — это не безделушка. Особенно в этих местах. Особенно при таких обстоятельствах.

— Дед считал его вещью, — спокойно продолжила девушка. — Полезной, но всё же вещью.

С этими словами она, наконец, шагнула ближе. Отошла от калитки, медленно, но без опаски.

— Меня зовут Вера Романовна, — добавила она. — Я к вам на собеседование…

На последних словах замолчала. Будто только сейчас осознала, как это всё выглядит со стороны: лес, калитка, два напряжённых мужчины с оберегом наготове — и она пыльная, взлохмаченная, вышедшая из чащи.

Молчание затянулось. В нём не было вражды, но тревога никуда не исчезла.

— Пожалуй, для начала мне нужно привести себя в порядок, — произнесла она, спокойно, но с нарастающим раздражением. — Быть может, вы перестанете вести себя как варвары и предложите мне помощь?

Она подбоченилась, и в этом движении было больше усталости, чем вызова. Я чуть склонил голову — и только тогда заметил, что в одной руке Вера держала туфли-лодочки. Вполне себе приличные, на вид даже дорогие. А вот на ногах…

На ногах у неё были лапти. Настоящие. Сухие, плотные, немного перекошенные.

— Интересный выбор обуви, — пробормотал я, прежде чем успел остановиться. Сказал без насмешки, но и без попытки скрыть удивление.

Она чуть вскинула подбородок, будто ожидала комментария.

Я спохватился:

— Меня зовут Николай Арсентьевич.

Сказал это спокойно, в попытке хоть немного уравновесить странность момента.

— А это, — я кивнул в сторону, — Морозов.

— Владимира я знаю, — неожиданно ответила Вера, глядя на воеводу, будто встреча эта была для неё давно ожидаемой.

Морозов напрягся, нахмурился:

— Откуда?

— Когда я была ребёнком, вы приходили к нам домой, — спокойно сказала она. — Правда, тогда вы казались мне намного выше.

Воевода не ответил сразу. Лицо его стало жёстче. Он медленно произнёс:

— Фамилия?

— Соколова, — не отводя глаз, сказала Вера.

Он смотрел на неё долго. Словно пытался вспомнить сразу и ту девочку, и дом, и всё, что было между ними. А может, просто проверял, не врёт ли.

— Значит, всё же вернулась в Северск, — проговорил он наконец. Негромко. Почти себе под нос.

— Вернулась, — просто подтвердила она.

Молчание повисло между ним. В нём было что-то недосказанное, что оба пока не спешили вытаскивать на свет.

Воевода качнул головой, будто про себя, и махнул рукой:

— Заходи, коль пришла.

Повернулся и направился к дому. Шёл не спеша, но с тем видом, как будто вопросы остались — только задавать их пока не время.

Я шагнул к гостье, собираясь предложить помощь. Но Вера меня проигнорировала. Просто обогнула и пошла по тропинке к дому, будто у нас тут не приёмная комиссия, а обычная прогулка после обеда.

Солнце немного спряталось за облако, и я наконец смог рассмотреть гостью. Девушка была не старше меня. Невысокая, с русыми волосами, собранными в пучок, который успел растрепаться. На ней был скромный костюм — пиджак и юбка ниже колена. Всё сидело по фигуре, но ткань была дешёвой, уже немного выцветшей. Видно было, что вещи пережили не один заход в стиральную машинку, но пока держались. Упорно. Как и их хозяйка.

Когда Вера прошла мимо, я понял, почему она несла туфли в руках. Над пятками виднелись натёртые следы — яркие, свежие мозоли. Та самая классика: красивое оказалось неудобным, но снять вовремя не позволила гордость. Или предстоящее собеседование. Или всё сразу.

Я ничего не сказал. Просто посмотрел ей вслед, чувствуя, что вот этот набор мелочей — он о человеке говорит куда больше, чем анкета.

Гостья переступила через порог и на секунду замерла в нерешительности.

Однако стоило ей поймать мой изучающий взгляд, как она тут же расправила плечи. Словно внутри девушки развернулась пружина, и она уверенно пошла дальше.

В гостиной горел камин. На столике виднелся фарфоровый колпак, под которым обычно прятали чайник. Рядом были три чашки на блюдцах, все пустые, будто кто-то вот-вот собирался наливать отвар, да передумал.

— Вы ведь здесь никогда не бывали? — спросил Морозов, стоя у кресла. В голосе у него особой теплоты не наблюдалось, но и холода пока не было.

— Всё так, — кивнула Вера и аккуратно поставила туфли у стены.

— Может, расскажете, как оказались у задней калитки? — спросил я, усаживаясь в кресло, но взгляд от неё не отводя.

— Начать с начала? — уточнила Вера, чуть приподняв подбородок. В голосе — лёгкое напряжение, но без дерзости.

— Ну не с конца же, — скривился Морозов морщась. Потом повёл носом, поморгал и уточнил: — Чем это пахнет?

— Я полынью натёрлась, — спокойно ответила она, как будто речь шла о чём-то вроде духов от кутюр.

— И зачем? — спросил я, всё ещё не вполне улавливая логику.

Оба — и Морозов, и Вера — посмотрели на меня с одинаковым выражением на лицах. Как будто я пропустил вводную лекцию, на которой объясняют базовые принципы выживания.

— Чтобы насекомые не кусали, — пояснила она терпеливо. — Я ведь шла через лес.

Сказала это так, будто на собеседование обычно ходят через чащу и заднюю калитку.

— Да как же вам не стыдно? — раздался вдруг возмущённый голос из глубины дома.

Из тени дверной арки вышел Никифор — степенно, с достоинством, как генерал, возвращающийся на передовую. Подошёл к гостье, не удостоив нас ни единым взглядом, и произнёс:

— Давай-ка я провожу вас в гостевую. Там можно умыться и привести себя в порядок. Люди вон сидят, рассуждают, а девчонка с дороги — босая да в пыли.

— Никифор, — процедил Морозов, с ноткой предупреждения, как будто уже не в первый раз.

— Я помню своё имя, — не моргнув, отозвался домовой. Тон у него был торжественно-надменный, с лёгкой обидой. — Но законы гостеприимства никто не отменял. Я прослежу, чтобы Вера Романовна нашла нужную комнату и ни в чём не нуждалась. А потом она с вами поговорит. Но не раньше.

Морозов шумно выдохнул, но спорить не стал. Видимо, понял, что это бессмысленно. Или не захотел усугублять.

— Спасибо за вашу заботу, — вежливо отозвалась Вера, наконец улыбнувшись. — Дорога и впрямь была ужасной.

Она посмотрела на нас уже спокойнее. А Никифор, гордо расправив плечи, повёл её по коридору, бросив напоследок взгляд, в котором ясно читалось: вот кто в этом доме знает, как себя вести.

Спустя пару мгновений мы с воеводой остались одни. Владимир потер переносицу и со вздохом опустился в кресло.

— Не было печали, так приперлась же эта зараза, — пробурчал он.

Я разлил по чашкам чай и осторожно устроился во втором кресле, чуть придвинулся вперёд. Стараясь не выглядеть слишком заинтересованным, хотя было любопытно.

— Что с ней не так? — спросил я вполголоса.

Морозов повернул ко мне голову, прищурился.

— Княже, вы сами подумайте, — начал он устало. — Что может быть так с человеком, который просто так из нашего леса выбрался?

Сказано это было спокойно, по делу. Но именно от этого в животе холодком и повело.

Спустя полчаса наверху послышались шаги. Уверенные, неторопливые. В гостиную вошла Вера Романовна — всё в том же костюме, но теперь он выглядел куда опрятнее. Видимо, домовой умеет исполнять свои обязанности, когда считает нужным. Особенно если решит, что гостья достойна.

Лицо у неё стало сильно посвежевшим, а все ещё влажные волосы были аккуратно заплетены в косу. Запах полыни, слава Всевышнему, исчез. Теперь в воздухе ощущался тонкий аромат мыла и, кажется, что-то вроде шалфея.

— Простите, что заставила вас ждать, — произнесла она. Голос был спокойный, но в том, как она переступила с ноги на ногу, ощущалась лёгкая неловкость.

Я опустил взгляд и сдержанно кивнул. Лапти исчезли. Их место заняли домашние тапочки, валяные из цветной шерсти — зелёной, с вкраплениями чего-то оранжевого. Честно говоря, даже не знал, что подобные бывают. Видимо, ручная работа от того же Никифора, у которого гостевой сервис на высшем уровне.

Сам я, признаться, в своей спальне вообще предпочитал ходить босиком. Но вид у девушки был собранный. Вполне по-деловому, несмотря на тапочки.

— Понимаю, что я вас смутила своим появлением… — продолжила Вера, глядя то на меня, то на воеводу. — Но так сложились обстоятельства.

— Расскажите, — коротко предложил Морозов и кивнул на свободное кресло у камина.

Девушка подошла, села аккуратно, не опираясь на спинку, как будто это была табуретка на экзамене. Ровно сложила на коленях руки.

— Я приехала пару недель назад, — начала она. — Когда нотариус со мной связался и сообщил, что деда не стало.

Я невольно сглотнул. Слишком уж знакомая завязка.

— Дед оставил мне всё, чем владел, — спокойно сказала Вера. — Признаться, поначалу я не хотела сюда приезжать.

— Конечно, — сухо кивнул Морозов, который, казалось, ни капли не удивился.

Вера чуть нахмурилась, но сдержалась. И продолжила говорить так же ровно, без лишних эмоций:

— Я хотела решить вопрос с наследством дистанционно. Отправить доверенность, оформить всё через нее. Но нотариус настаивал на личном присутствии. Сказал, что иначе всё имущество отойдёт городу.

— Такие у нас законы, — подтвердил воевода. — Если наследник не прибыл лично — значит, пренебрёг своим правом. А посему, город оставляет за собой всё, что было у усопшего. Тут, как говорится, не обижайся, если сам не пришёл.

Он говорил буднично, как будто обсуждал правила покупки хлеба в лавке, но в словах чувствовалась усталость. Видимо, таких историй он уже переслушал с десяток. И ни одна не закончилась просто.

— Это какая-то дикость, — произнесла Вера, поджав губы. Смотрела на пламя в камине, будто оно могло ей возразить. — В Империи таких законов нет.

— В Северске есть, — упрямо ответил Морозов не моргнув. — И на это у нас свои причины.

— Какие? — спросила она. Тихо, но уже с нажимом.

— Чтобы город оставался цельным, — сказал он. — И принадлежал только тем, кто снизошёл до того, чтобы лично сюда приехать. Чужие нам не нужны.

Слова прозвучали спокойно, но в них была та самая северская прямота, от которой даже чай в чашке, кажется, остывает быстрее.

Вера посмотрела на него с вызовом. Сказанное её задело, это было видно. И всё же она не стала спорить. Только выдохнула через нос и отвернулась обратно к камину. Как человек, который вдруг вспомнил, что он здесь — временно.

— Чужие пусть бегут, — продолжил Владимир, будто и не заметил, как у Веры напряглись плечи. Или заметил, но решил, что это её личная забота.

— Мы с мамой не убегали, — отчеканила она, резко и чётко. Слова прозвучали весомо.

— Неужели? — Морозов поднял бровь с почти невинным выражением. — А я вот помню, что ваша мать уехала из города под покровом ночи. И вывезла с собой дочь. При этом ваш отец даже не знал, что теряет семью.

Вера откинулась на спинку кресла. Медленно. Как человек, которому приходится напоминать себе, что надо дышать.

— Это личное дело моих родителей, — произнесла она холодно, не повышая голоса.

— Оно стало общественным, — спокойно ответил Морозов, — когда ваш отец бросился вас искать. Как он потерял покой. Сон. И со временем стал лишь тенью себя прежнего.

Говорил он это не с упрёком или с жалостью. Просто как факт, который никому не хотелось признавать, но о котором все знали.

— Это вас не касается, — бросила Вера Романовна и тут же перевела взгляд на меня. В голосе дрогнула нотка упрямства, обернувшаяся в вызов: — Князь, вам тоже интересно, почему моя мать ушла от моего батюшки?

Я спокойно посмотрел на неё и медленно покачал головой.

— Мне больше интересно, как вы оказались в лесу, — ответил я. — И ещё… откуда у вас эти лапти.

— Лапти? — переспросила она, и уголки губ чуть дрогнули. То ли усмешка, то ли защита. — Вы, князь, похоже, к деталям неравнодушны.

— Только к странным, — пожал я плечами. — А в нашем деле странности — первый признак, что с человеком стоит поговорить подольше.

Она тихо хмыкнула, явно обдумывая, надо ли продолжать. Но уже выглядела спокойнее. Как будто разговор про обувь куда безопаснее, чем про то, как разваливаются семьи.

— Я бы прикупил себе такие, — задумчиво протянул я, глядя на её валяные тапки. — Чтобы быть самым модным князем в Северске.

Вера посмотрела на меня, и в её взгляде впервые не было ни настороженности, ни холода. Только лёгкое удивление, за которым почти сразу появилась искренняя улыбка.

— Знаете, — сказала она, чуть склонив голову, — вы мне подходите как работодатель.

Помолчала секунду и добавила:

— Я даже отдам вам эти лапти, если примете меня на должность.

Я хмыкнул, не скрывая улыбки. Торговля пошла интересная. Особенно если учесть, что речь идёт о человеке, который пришёл из леса, в лаптях, и сразу начал с переговоров.

— Князь спросил про лес.— напомнил Владимир, глядя на Веру поверх чашки, будто этот вопрос всё ещё висел в воздухе, как ядовитая пыльца. — Как вы туда попали?

— Всё началось, когда я приехала, чтобы вступить в наследство, — спокойно заговорила она. — Нотариус заявил, что получить его я могу только через полгода. И не от дня смерти деда, а с момента, как прибыла в Северск.

— Верно, — кивнул Морозов. — Совет принял такое решение, чтобы оградить город от тех, кто надеется урвать и сбежать. Хочешь получить — живи Полгода. Без поблажек.

— И вам такие условия выставили? — тихо спросила Вера, повернувшись ко мне.

Я чуть пожал плечами.

— Как бы это странно ни звучало… но вроде как тоже.

— Вроде — на огороде, — привычно буркнул Морозов, словно это была его любимая присказка. А потом перевёл взгляд обратно на Веру и спросил:

— А дальше что было?

— Я решила устроиться на работу, — произнесла Вера просто, без пафоса.

— Дай угадаю, — тут же встрял Морозов, с тем самым выражением, которое обычно появляется у него, когда он уверен, что сейчас скажет что-то особенно проницательное. — Вы были готовы на любую работу. Но вас никуда не брали. Верно?

— Нет, — Вера покосилась на него так, будто он слегка поторопился с выводами. — Я устроилась официанткой в небольшом ресторане. Но раньше я работала секретарём у директора небольшой мануфактуры. И знаю делопроизводство. Бумаги, приказы, отчёты мне прекрасно знакомы. Поэтому когда узнала, что князю требуется секретарь, решила попробовать.

Она произнесла это спокойно, по-деловому. Без лишнего самоуничижения, но и без попытки выставить себя незаменимой.

— Пусть я долго не жила в Северске, — продолжила она, — но местные законы знаю. По крайней мере, самые важные из них. Остальное легко освою. Если, конечно, дадите шанс.

— Так что про лес? — кивнул Морозов, пристально глядя на неё, словно искал, где в словах спрятан подвох.

— К центру занятости приехал ваш дружинник, — начала Вера, сцепив пальцы на коленях. — Собрал всех кандидатов. И я была среди них. Только мест в вашем бобике не хватило, и вместо сиденья мне досталась канистра с бензином. Очень, кстати, атмосферно.

Она помолчала. А затем продолжила:

— Посреди дороги один из кандидатов сказал, что его укачало и он попросил остановиться. Странный такой парень, загорелый… слишком для наших широт.

Мы с Морозовым переглянулись. Я чуть приподнял бровь, он — опустил взгляд, как человек, который заранее чувствует, чем всё это закончится.

— Все вышли подышать. И я тоже. Отошла буквально на пару шагов от дороги. А когда обернулась, машины уже не было. Только успела увидеть, как она исчезла за поворотом. Словно и не было вовсе.

Она вздохнула. Не театрально, без надрыва. Выглядела она в этот момент так грустно, что у меня в груди что-то неприятно кольнуло. Хотелось сказать, что это всё недоразумение, что сейчас всё поправим. Но в этот момент Морозов сурово кашлянул. Так как умеет только он — коротко, громко и очень к месту. Я сразу пришёл в себя.

— А документы у вас украли, — продолжил за неё Морозов, даже не делая паузы. Говорил, как будто уже читал этот рассказ пять раз, и каждый — в разных формулировках.

— Нет… Они у меня в сумке… — начала Вера и запнулась. Щёки тут же вспыхнули, как у школьницы, которую поймали на нехитром обмане. — Только сумку я оставила у пенька, когда лапти нашла.

— Нашла? — с язвительной усмешкой спросил Владимир.

— Звучит странно, но когда я уже была взвыть от боли — то увидела полянку с пеньком. А рядом стояли эти лапти. Чуть большеватые, но куда удобнее этих туфель, которые я купила перед поездкой в Северск.

— Очень любопытно, — вставил воевода.

— А когда обнаружила пропажу и вернулась — не смогла найти ни пенька, ни сумки.

— Как удобно, — пробормотал Морозов. Снисходительный взгляд у него был такой, что даже мне захотелось извиниться. Хотя я вообще-то молчал.

— Вы на что намекаете? — чётко проговорила Вера. Прямо и без попытки уйти в обиду.

— Я не намекаю, — отрезал воевода. — А открыто говорю: не верю. Много вас таких после войны с гармошкой ходят. Нас, знаешь ли, уже не так просто провести.

Он встал, направился к двери и бросил через плечо:

— Если Никифор не возражает, можете остаться тут до утра. А завтра вас отвезут в город.

Вера проводила его взглядом, прищурившись. Потом наклонилась ко мне и почти шёпотом, но вполне внятно спросила:

— Он пьян?

— Могу просто выставить вас из дома сейчас, — донеслось от порога. Голос у Морозова был спокойный. Даже слишком.

— Спасибо. Я лучше останусь тут до утра, — так же вежливо ответила Вера. Без дрожи и язвительности.

Она не осталась со мной в гостиной. Встала, поправила подол юбки и зашагала к лестнице. Не спеша, не оглядываясь. Как человек, у которого вечер явно не задался, но силы держаться ещё остались.

Мне хотелось сказать что-то. Может, ободрить. Или хотя бы спросить, нужна ли ей вода. Но я промолчал. Вовремя вспомнил, что Морозов почти всегда оказывается прав. Даже когда этого совсем не хочется.

К тому же… Когда она на меня смотрела, у меня почему-то слегка краснели уши. Ну или щёки. Что, как ни крути, в моей жизни случается только при высокой температуре. Быть может, Вера и впрямь ведьма и наводила на меня какую-то порчу. В Северске могло быть всякое.

Я встал из-за стола и отправился в комнату. Завтрашний день принесет кучу новых хлопот, так что нужно было отдохнуть.

Глава 5

Утренние дела

Меня разбудили солнечные лучи, бесстыдно падающие на кровать через большое окно. Я зажмурился, повернулся на бок… и застонал от осознания: домовой снова решил напомнить, кто в этом доме истинный хозяин, а кто просто в гости приехал.

Окно было закрыто. Но шторы аккуратно распахнуты. Хотя я хорошо помнил, как вечером они были плотно задернуты. Я сам следил. Даже поправлял правую сторону, чтобы не косо висела.

— Очень тонкий намёк, — прошептал я, глядя в солнечное пятно на подушке.

Похоже, у Никифора все схвачено. И, если не предпринять мер, моё пребывание в доме вполне может перейти партизанскую войну.

Может, действительно стоит с ним поговорить. Или хотя бы… задобрить. Вот только как это сделать, чтобы не потерять лицо.

Я встал с кровати и направился в ванную. Привёл себя в порядок, оделся, как подобает князю. Мысленно я придумывал себе оправдания, что выбрал пиджак с гербом не для того, чтобы произвести на гостью благостное впечатление. Затем вышел из комнаты и спустился в гостиную.

К моему немалому удивлению, у камина меня никто не ждал. Ни Морозов с очередными срочными делами, ни Мурзик с упрёками, ни домовой с ворчанием. Всё было на редкость… спокойно. Что, признаться, сразу вызвало тревогу.

Но стоило мне дойти до коридора, как из столовой донёсся негромкий женский голос. Я сделал несколько шагов, осторожно заглянул в дверной проём. И замер.

За столом сидел Никифор. С выражением благодушного, почти умилённого участия он внимал гостье, которая сидела напротив, и рассказывала ему рецепт пирога.

Я растерянно замер у входа. Даже мелькнула мысль: А не уйти ли мне, пока меня не заметили? Потому что довольный, улыбающийся Никифор казался настолько редким видом, что я почувствовал себя нарушителем хрупкого природного баланса.

Но в этот момент Вера повернула голову, заметив движение, и спокойно поздоровалась:

— Доброе утро.

— Да какое ж оно теперь доброе, раз его величество проснулся, — тут же вздохнул Никифор и метнул в мою сторону тяжёлый, но не особенно злой взгляд. Примерно такой, каким кот смотрит на человека, нарушившего его утреннюю медитацию у печки.

— И вам не хворать, — отозвался я, стараясь звучать бодро, хотя, по правде говоря, всё ещё не совсем проснулся. Неловко опёрся плечом о дверной косяк.

— Как спалось? — добавил я, пытаясь быть вежливым.

Вера прищурилась, как кошка на солнце, и с хитрой полуулыбкой уточнила:

— Хотите знать, кого я видела во сне?

Я напрягся. Вопрос был явно с подвохом.

— Зачем мне это? — осторожно поинтересовался я, внутренне готовясь к любому ответу, от «черта на метле» до «вас, в пижаме и короне».

— Потому как на новом месте невесте снится жених, — буркнул Никифор, переворачивая чашку из-под чая на блюдце. — Это каждый дурак знает.

— Не будьте так строги, — мягко сказала Вера, обращаясь к домовому с тем уважением, с каким обычно разговаривают с бабушками, которые в любой момент могут швырнуть в собеседника веником. — Ваш князь приехал из столицы. Он не знает наших поверий.

— Ничего он не знает, — вздохнул Никифор, отодвигая блюдце. — И не слушает старших. Тяжело мне с ним.

— Ну, во-первых, я ещё учусь, — заметил я, прошел в комнату и присел к столу. — А во-вторых, ты, кажется, сам признал, что я не самый худший, кто мог сюда приехать.

Такого домовой не говорил, но я надеялся, что он не помнит всех наших разговоров.

— Это я так, в сердцах сказал, — отмахнулся Никифор. — Устал я, понимаете? Дом вести, Мурзика лечить, гостей встречать, князя перевоспитывать… Это вам не мух от варенья гонять. Тут профессиональный подход нужен.

Я вздохнул и взял чашку.

— Ну что ж, — сказал я, — значит, будем стараться соответствовать.

— Мне, наверное, пора, — тихо сказала Вера, и в голосе её не было обиды.

— Жаль, что всё так сложилось, — всё же выдохнул я. Слишком уж много недосказанного повисло в воздухе.

Гостья усмехнулась, склонила голову и с улыбкой произнесла:

— Вы про то, что я не сгинула в вашем лесу?

Улыбка у неё была настороженной, будто она сама не знала стоит ли защищаться или все свести к шутке.

Не дожидаясь ответа, Вера добавила:

— Или про то, что ваш воевода решил, будто я мошенница?

Я чуть нахмурился, но кивнул:

— Жаль, что вы потеряли документы. Надеюсь, всё у вас наладится.

— Непременно, — сказала она с таким видом, словно уже успела продумать два запасных плана и один экстренный. Затем аккуратно перевернула чашку на блюдце — точно так же, как делал это Никифор, будто переняла у него местный ритуал.

— Я не пропаду, — добавила она. — Об этом не переживайте.

Я верил. Не потому что она сказала уверенно — а потому что такие, как Вера, действительно не пропадают. Они просто уходят по своим делам или выходят из чащи леса, в которой на каждый волк выживет.

Она поднялась с лёгким вздохом. На прощание коротко поклонилась домовому — не театрально, а уважительно, как это делают в деревнях.

Никифор, застигнутый этим жестом врасплох, зарделся. Он, конечно, сразу попытался скрыть смущение под привычным ворчанием, но усы его предательски дрогнули, а уши порозовели.

— Позвольте вас проводить, — сказал я, отодвигая стул.

— Не беспокойтесь, Николай Арсеньевич, — мягко отказалась Вера. — Я вижу, что машину для меня подогнали к воротам. Думаю, в этот раз я не поеду, сидя на канистре. Вероятно, водителю выдали инструкцию усадить меня на виду и высадить в городе. Желательно без приключений.

— Я всё же считаю, что Морозов был неправ, — проворчал Никифор, отправившись рядом с гостьей в сторону коридора. Голос у него был угрюмый, но в походке явно проскальзывало участие. Почти забота. Домовому, видимо, тоже не хотелось прощаться.

Я задумчиво посмотрел на стол, за которым ещё недавно сидела Вера, и оценил щедрость домового: блины стопочкой, румяные, с ажурными краями, как будто их жарили на особой чугунной сковороде с характером. Рядом были булочки, песочное печенье, бутерброды с домашним паштетом и зеленью, и — вишенка на утреннем торте — яблочный пирог с хрустящей корочкой и запечёнными дольками прямо под решёткой из теста.

Я невольно подумал, что, может, стоило всё же оставить девушку в доме. Хотя бы на испытательный срок. Раз уж она так положительно влияет на Никифора. Домовой, при всей своей ворчливости, выглядел чуть ли не умиротворённым.

Отбросив сомнения, я без лишних церемоний принялся за дело — то есть за блины. Ещё не успел проглотить второй кусок, как, будто учуяв аромат, в столовую заглянул Морозов.

— Доброе утро, юный князь, — произнёс он, склонив голову, будто собирался участвовать в дуэли за последнюю булочку.

— Доброе, — отозвался я. — Гостья покинула дом.

— Я видел, — кивнул он. — Потому и зашёл. Не хотел с ней пересекаться.

— Почему? — удивился я, намазывая блин маслом и уже готовясь сунуть его в рот.

— У меня с ведьмами всегда складывались не самые хорошие отношения, — буркнул он, словно сам не рад, что начал утро с признаний.

— А она ведьма? — спросил я, не прожевав. Блинчик был вкусный, но информация была куда важнее.

— Дак если мамка её такой была, то и она недалеко ушла, — пожал плечами Морозов, будто речь шла о роде занятий, а не о генетике мистического дара. — У нас в этих местах всё передается по наследству. И характер, и способности, и… привычка в домах порядок наводить.

Морозов опустился на соседний стул с тем неторопливым достоинством, с каким обычно садятся старшие за семейный стол — будто не просто перекусить пришёл, а заодно и распорядиться судьбой пары-тройки деревень.

Он потянулся к тарелке с бутербродами, взял один, покрутил в пальцах, как будто проверяя вес, и усмехнулся:

— А Никифору она, похоже, понравилась. Вы только поглядите, сколько снеди на стол поставил. Я, признаться, на своей памяти такого пиршества от него не припомню.

Я взглянул на угощение и кивнул. Да, Никифор явно старался произвести впечатление. Тут тебе и блины, и булки, и пирог. Как на праздник, которого не было в календаре.

Лучи света пробивались сквозь окно, ложась полосами на скатерть и золотя волосы Морозова. Я невольно задержал взгляд — в пряди у виска поблёскивала седина. И вдруг поймал себя на мысли: а ведь я до сих пор не понял, сколько ему лет.

На вид воеводе было, сорок с хвостиком. Но по речам, по взгляду, по той тяжести, с какой он произносит простые фразы, он казался сильно старше.

— Сегодня опять ехать в Совет? — спросил я, отломив кусочек булки. — Или у нас спор между лешим и водяным? Или, может, ещё чем князь у вас тут занимается?

Морозов приподнял бровь и откинулся на спинку стула, словно обдумывая весь список возможных дел.

— Князь, как и положено, занимается всем, что никто больше делать не хочет. Совет, жандармы, споры, покос, жалобы, жалобы на покос, покос на жалобы… И, конечно, ночной вой — как же без него.

— Вой? — уточнил я.

— Что-то опять выло у южной границы болот. Стоит выяснить, пока это «что-то» не поползло в сторону деревни.

Он посмотрел на меня и чуть наклонил голову:

— Так что, если вы всё ещё думаете, будто здесь можно просто посидеть у камина с чаем, то зря надеетесь. Здесь каждое утро начинается с вопроса: «А сегодня что вылезет первым: нечисть или налоговая». Можете сегодня заняться своими делами с бумагами. Или я отвезу вас в город, — предложил Морозов, неспешно отломив кусочек булки. — А мне нужно проверить дальнюю лесопилку. Около получаса назад туда обратились из жандармерии. Приказчик сообщил, что один из рабочих пропал.

Я налил себе отвара — душистый, травяной, с еле уловимым привкусом мяты и чего-то хвойного — сделал глоток, немного подумал и поставил чашку обратно на блюдце.

— Пожалуй, я составлю вам компанию, — сказал я.

Владимир поднял брови.

— Князь поедет на лесопилку? — переспросил он, словно я только что предложил вручную выловить водяного из болота.

— Именно, — кивнул я, не моргнув. — Если вам приходится туда ехать лично, значит, дело не совсем обычное. А если с воеводой прибудет ещё и регент…

— … то народ решит, что князь с народом, и активно участвует в делах княжества, — с лёгкой ухмылкой закончил за меня Морозов. Он откинулся на спинку стула и хмыкнул. — Хорошо придумано.

— На самом деле, я и хочу быть с народом, — произнес я. — Хочу понять, чем живут люди княжества. Быть в курсе их проблем, а не узнавать о них из отчётов с поправкой на чужое мнение.

Морозов одобрительно кивнул:

— Это хорошо, князь, — сказал он, сделав глоток отвара. — Тогда собирайтесь.

— Так… уже, — признался я, чуть усмехнувшись и кивнув на герб, аккуратно вышитый на нагрудном кармане пиджака. Символ вышел неброский, но понятный. Местные его знали.

— Доедайте, пока, — посоветовал воевода, поднимаясь из-за стола. — А я велю подогнать машину. У нас, ваше княжество, путь не близкий.

Оставшись один, я не стал медлить и принялся за дело с удовольствием. Умял пару бутербродов — с паштетом, густым и солоноватым, как и положено. Потом ещё и булочку с маком. Простую, домашнюю. Вкус был таким, будто её пекли не утром, а минуту как вынули из печи.

Я запил всё крепким чаем, перевернул чашку, как это делал Никифор, и аккуратно накрыл чайник фарфоровым куполом. Оглянулся. Мурзика поблизости не было. Ни на лавке, ни у камина, ни под стулом. Может, до сих пор не отошёл после вчерашнего потрясения. Маленький, но гордый.

«Надо бы достать ему орешков», — подумал я. Не из жалости, а чтобы порадовать. А вдруг и правда будет доволен. Может, и Никифор станет чуть добрее. Всё-таки в этом доме любое перемирие начинается не с речей, а с угощения.

С этими мыслями я поднялся, поправил пиджак и направился к выходу. Впереди был день, лесопилка и, вполне вероятно, неприятности. Но как минимум завтрак был достойным. А с этого начинались и куда более страшные подвиги.

Морозов уже ждал меня возле машины. Воевода стоял, прислонившись к капоту, и скрестив на груди руки. Рядом с ним стояла та самая двоедушница, Лада.

— А где остальная дружина? — полюбопытствовал я, спускаясь со ступеней.

— Часть останется здесь для охраны, а часть уже отправилось на лесопилку, — ответил воевода, открывая для меня заднюю дверь.

Лада заняла переднее сиденье, а Владимир закрыл за мной дверь, и разместился за рулем. Завел двигатель и авто выехало с территории.

* * *

Дорога до лесопилки заняла у нас полтора часа. Морозов вел машину уверенно, хоть дорога и стала хуже. А гравий, которым были усыпаны съезды с шоссе, исчез. Осталась только накатанная колея, местами размытая водой. Лес становился более густым, а по обе стороны дороги рос высокий, густой кустарник. А земля была усыпана мелкими ветвями и сухими еловыми иглами. Изредка, где-то за деревьями мелькали крыши домов далеких деревень, укрытых среди шумных лесов. В какой-то момент, я заметил на одном из деревьев черную птицу. Ворон сидел на невысокой ветке дерева, чуть наклонив голову, и с интересом наблюдал за машиной. Когда мы авто поравнялось с ним, он громко каркнул и, хлопая крыльями, взлетел, исчезая в чащобе.

Лесная дорога вывела нас к высокому забору из толстых досок. Машина остановилась у массивных ворот и дважды просигналила. Некоторое время, за оградой царило молчание, а затем створки медленно открылись, и в проеме показались несколько дюжих бородатых мужиков. Но рассмотрев номера машины, они торопливо посторонились, и Морозов въехал на территорию.

Деревенька была небольшой. Десяток стоящих практически вплотную друг к другу крепких домов, в которых, судя по всему, жили рабочие и их семьи. Дворы разделяли низкие заборы, за каждым из которых можно было разглядеть натянутые верёвки, на которых сушилось белье. С подворий слышался лай собак.

Мы медленно ехали по узкой дороге, которая, судя по всему, исполняла роль главной улицы. На крыльце одного из домов показалась женщина в платке и простом ситцевом халате. Она вытерла руки о фартук, всмотрелась в машину. А из-за забора, на нас молча, с прищуром взрослого уставился мальчишка лет десяти. Но завидев герб на авто, он тут же исчез в дверях.

Лесопилка начиналась сразу за последним домом. Машина медленно въехала на территорию. Вокруг располагались склады, крытые навесы и сараи, склад, штабеля досок.

Морозов припарковал машину у небольшого двухэтажного здания. На вывеске, приколоченной над крыльцом, когда-то, судя по буквам, значилось «КОНТОРА», но буквы «НТО» были сбиты, и вывеска зияла пробелом.

— Прибыли, мастер, — произнес воевода.

Я кивнул:

— Тогда идемте.

Мы вышли из машины. В воздухе стоял густой запах сырого дерева и смолы.

Приказчик уже вышел на крыльцо. Видимо, он заметил, как мы приехали. А может быть, ему доложили о гостях еще в тот момент, когда машина въехала в деревню. Мужчина был сухощав, с угловатыми движениями, пальцы мозолистые, ногти обломаны. По нему было видно, что он не боялся тяжелой работы. И работал на лесопилке наравне с остальными, показывая своим примером, как нужно трудиться. Мы поднялись по ступеням. Доски под ногами прогибались, но не скрипели. Видимо, их меняли совсем недавно. Приказчик распахнул дверь, жестом пригласил нас внутрь.

— Добро пожаловать, мастер Морозов, — произнес он, едва мы поравнялись с ним. — Спасибо, что приехали. Мастер Лада.

Он склонил голову, изображая приветственный поклон. Девушка же улыбнулась в ответ, будто старому знакомому. Мужчина взглянул на меня, и Морозов пояснил:

— Это князь Медведев. Он приехал, чтобы узнать, что у вас произошло.

На мгновение, лицо мужчины вытянулось от удивления:

— Сам князь. По поводу пропажи человека?

— Регент, — поправил я приказчика. — Я уверен, что князь должен быть в курсе всех проблем подданных.

— Вот оно что, — задумчиво протянул приказчик. — Дело правильное. Заходите, мастер князь, чего в дверях стоять? Не желаете чайку? У нас он особенный, с лесными травами разными.

— А травы у лесника берете? — с улыбкой поинтересовался Морозов.

— У него, — кивнул приказчик. — Хороший он человек. А как к лесу относится… Повезло нашему княжеству с ним.

— Вот уж точно, — согласился Морозов, покосившись на меня. — Повезло.

— Разве не нужно сперва осмотреть место пропажи? — произнес я.

Приказчик покачал головой:

— От бедолаги только рубаха окровавленная и осталась. Лекарь, который прибыл с жандармами, при помощи силы установил, что мужчина умер, да зверье его в чащу утащило. Ну так что? Чаю?

— Лучше сперва покажите, где именно человек пропал. А потом можно и чаю.

— Тогда прошу за мной, — произнёс он и повёл нас.

Позади конторы раскинулась широкая утоптанная площадка. За ней лежали штабеля свежесрубленных брёвен, сложенные под навесами. Рядом была сколоченная из досок площадка. А с площадки в воду вели толстые доски.

— У нас тут два природника работают из бастардов, — пояснил приказчик. — Они лес от коры очищают и грузят в ящики. А ящики в воду погружают, чтобы под присмотром их выдержать. С их помощью, бревна в воде держат не годы, а несколько месяцев. А затем ящики вынимают, и часть кругляком по реке сплавляют, а часть на доски и брус разбирают.

— Интересный способ производства, — протянул я.

Мы обогнули край склада и вышли к просеке, где начинался лес. Под ногами захрустели хвоя и мелкие ветки. Морозов и Лада шли чуть впереди, по всматриваясь по сторонам.

— Пропал Митька Власов, — заговорил приказчик, когда мы свернули с дорожки к лесу. — Хороший был парень. Спокойный. Вчера вечером его никто не видел, а утром не явился к началу смены.

— Наши парни нашли его следы здесь, — он остановился и указал на мягкую, чуть утоптанную землю у самого леса.

Я встал рядом и присмотрелся. И правда были видны два или три четких глубоких отпечатка. Морозов опустился на одно колено. Коснулся ладонью земли. Провёл пальцами по мху. А затем уточнил:

— Шли за следом?

— Пытались. Но через десять шагов следов не стало совсем. Там.

Он указал в сторону леса. Мы прошли по следу. Под ногами осталась лишь мягкая подстилка из сухой хвои и прошлогодних листьев.

— Мы вызвали жандармов. Те приехали, осмотрели его дом. Рюкзак на месте. Куртка на гвозде висит. Как будто просто вышел и не вернулся. Они даже сперва дело заводить не хотели. Да потом работники в лесу следы крови нашли.

Я кивнул. Мы углубились в лес, и вскоре вышли на небольшую полянку, на которой виднелось большое красное пятно. А вокруг, на высокой траве и ветвях кустов, были заметны брызги красного. Место вокруг было примято.

— Жандармы тут все осматривали, — пояснил приказчик. — Фотографировали все. Нашли обрывки рубахи в крови, забрали ее в отделение как вещественное доказательство.

Морозов кивнул, осмотрелся. А Лада отошла в сторону и произнесла?

— Следы дальше затоптаны. Но там виден след крови. Нечеткий.

Она направилась прочь с поляны.

— Подождите здесь, — произнес Морозов приказчику, и тот кивнул. Мы же направились за девушкой. А через несколько шагов Лада остановилась у поваленного дерева, ветки которого были обломаны, а кора с одной стороны ободрана.

— Смотрите, — произнесла она.

Мы с Морозовым подошли ближе. Под корой виднелись следы когтей. Пять чётких глубоких борозд. А еще я заметил, что лес вдруг замолчал. Даже птиц не слышно было.

— Дальше кровавый след обрывается, — сообщила Лада. — Словно пропавшего демоны под землю утащили.

Я взглянул на Морозова:

— Упыри?

— Не обязательно, — ответил воевода. — В лесах много всякой разной нечисти водиться может.

— Нужно сообщить в Синод?

Владимир покачал головой:

— Синод мало чем сможет помочь. У них нет достаточных навыков в поисках таких вот… нарушителей.

— А мы? — спросил я. — Найдем его? Ведь если похитителя не найти, пропажи продолжатся.

Морозов несколько мгновений помолчал. А затем неохотно ответил:

— Нужно обращаться за помощью.

— К кому?

— К хозяину этого леса, — вклинилась в разговор Лада. — К мастеру Иволгину.

Я поморщился.

— Он же…

— Да, — кивнул Морозов. — Но он знает эти леса лучше всех. А если не знает, то чувствует, кто в них чужой. Лада права. Мало ли кто это может быть? И где он может прятаться. А здесь лес на сотни километров вокруг. Так что без помощи Иволгина мы можем искать его десятилетиями.

— А если привлечь к поискам неравнодушных?

— То количество пропавших в этих лесах только увеличится, — саркастически ответил Морозов. — Скорее всего, здесь обитает не одна тварь, которая охотится на людей.

Я только покачал головой:

— И что мы ему скажем? — спросил я. — Особенно после того, как решение территориального спора не было принято.

Воевода пожал плечами:

— Пока не встретимся с ним — не узнаем.

— Ладно, давайте попробуем, мастер Морозов, — согласился я. — Очень надеюсь, что мастер Иволгин не держит на меня зла.

Глава 6

Другой лес

Я поправил воротник и шагнул следом за Морозовым. В воздухе пахло свежесрезанным деревом, хвойной стружкой и легкой дымкой от недавнего костра.

— Куда ехать? — спросил я, когда мы подошли к авто.

Воевода ответил не сразу. Он молча открыл водительскую дверь, бросил взгляд через плечо. Не на меня, а в сторону леса, будто прислушивался к чему-то, невидимому для остальных.

— Он живёт недалеко отсюда, — наконец сказал мужчина. Голос прозвучал спокойно, почти обыденно. — Хотя слово «живёт»… не совсем подходит.

Я на секунду замер, облокотившись рукой о дверцу.

— И какое же слово будет уместным? — уточнил я, глядя на него поверх крыши машины.

Морозов опустил глаза на капот, провёл пальцем по пыли, как будто взвешивал ответ. Потом коротко взглянул на меня и спокойно произнёс:

— Обитает.

Он сделал едва заметную паузу, а затем добавил:

— Его обитель находится в глубине леса. Мы не сумеем найти туда пути, если Иволгин сам не пожелает нас пропустить.

От этих слов на мгновение похолодело в груди. Этот лес был другой, не тот, которым управлял Митрич. И я понимал, что нас тут могут принять без особого тепла.

— Вот оно как, — пробормотал я, усаживаясь на заднее сиденье. — Надеюсь, нам повезёт.

Воевода завел двигатель, и машина мягко тронулась с места.

— Ну, приказчик с лесопилки говорит, что Иволгин до сих пор снабжает их травами для чая, — произнёс Морозов, глядя вперёд, не отвлекаясь от дороги. — Значит, к местным работягам он лоялен. А это хороший знак.

— Мне показалось, что людей он не жалует, — отозвался я.

— С лешими не бывает просто, — сказал он и чуть сбавил скорость, когда дорога стала уже. — Они могут одного человека заблудить между тремя соснами и не выпустить, пока тот не околеет. А другого провести за мгновение через весь лес и отправить домой с полным лукошком ягод или грибов.

Он помолчал, будто прикидывая, как сказать дальше, потом продолжил:

— Причина, почему одного они щадят, а другого губят… может быть всякой. Порой им по нраву, что грибник напевает колыбельную. Порой им приглянется мальчишка, который не помял одуванчик. А кто-то просто понравится — и всё. Без причины. Старики говорят, лешие любят, когда в зелёном ходят.

— А мне дед говорил, что они не различают цветов, — хмыкнула Лада, сидевшая рядом. Она выпрямилась и поправила капюшон, словно вспомнила что-то из детства. — И уверял, что нельзя лешему в глаза смотреть, чтобы не обидеть. Иначе он разозлится… и навек твои веки прикроет.

Морозов чуть усмехнулся, не отрывая рук от руля:

— Деды много чего говорили. Но в одном они правы: если уж повстречал лешего — не шуми, не злись и не будь глупцом. Тогда, глядишь, и вернёшься обратно. А то и не с пустыми руками.

Я молча кивнул, рассеянно глядя в окно. Лес за обочиной был тёмным, густом, будто затаившимся. И казалось, он тоже нас слушает, внимательно не перебивая. Как хмурый леший.

— Всякое бывает, — продолжил Морозов. — Митрич к людям зачастую по-доброму относится. Много раз он к поместью детей выводил, которые за ягодами ходили да заплутали. Сам во двор не заглядывал, но у калитки оставлял. Тихо, без шума. И никто из малышни не был ни напуган, ни тем более ранен.

— Все знают истории про старого лешего, что смотрит за лесом, и не пускает беду туда, где живёт человек с душой, — тихо произнесла Лада.

— Иволгин другой, — сказал я.

— Он моложе, — согласился Морозов. — Злее. Острее на ответ. Хотя… детей и он, и его клан не обижают. Не до такой степени он жестокий. Понимает, где грань. Но всё равно с ним труднее. Было бы славно, если бы удалось с ним установить хоть какой-никакой мир.

Я помолчал. Потом покачал головой:

— Но не отдавать же ему земли Митрича, в самом деле.

Морозов тяжело выдохнул. Пальцы крепче сжали руль.

— Митрича тоже обижать нельзя. — В его голосе не было сомнений. — Он мягкий, но не глупый. И его доброта тоже имеет границы. И проходят они как раз по той тропе, где начинаются нынешние владения Иволгина.

Я нахмурился. А затем тихо спросил:

— И как быть?

В салоне повисла тишина. Такая, в которой иногда и рождаются настоящие решения. Если повезёт.

— Лада, посмотри, остались ли эти гостевые штуки? — велел Морозов, не отрывая взгляда от дороги. Сказал это буднично, будто речь шла не о магических дарах, а о бутербродах к чаю.

Девушка послушно потянулась к бардачку, открыла его с лёгким скрипом и начала рыться среди бумажек, сложенных салфеток и каких-то подозрительно блестящих баночек, назначение которых лучше не уточнять.

— Гостевые штуки? — переспросил я, приподняв бровь.

— Дары для лешего, — пояснил Морозов, всё так же глядя вперёд. — Каждый представитель старшего народа имеет свои слабости. За годы соседства люди выяснили, что и кому можно принести в дар, чтобы расположить к себе. Ну, или попытаться расположить.

Он пожал плечами, будто заранее отказывался от ответственности за результат.

— Потому как ни один подарок не купит лояльность нечисти. Но, скажем, лоскуток яркой ткани может усмирить недовольную кикимору. По крайней мере, она не будет пытаться сжечь дом. Первые три дня так точно.

— А яблочная пастила смягчит злое сердце ведьмы, — подала голос Лада, всё ещё не выныривая из бардачка. Судя по стуку, она уже дошла до нижнего яруса каких-то коробочек.

— Не встречал подобной пастилы, которая бы помогала против этих… — проворчал Морозов, скривившись. — Разве что если ведьма ею подавится.

Лада бросила на меня быстрый, чуть заговорщический взгляд через зеркало заднего вида — с тем самым выражением: «Вы же понимаете, да?» Похоже, что неприязнь Морозова к ведьмам была не просто черта характера, а почти официально признанный факт в их кругу. И, судя по всему, в дружине это давно знали и, может, даже одобряли. Или, по крайней мере, регулярно обсуждали на кухне за крепким чаем.

— У леших тоже есть свои тайные страсти, — заметила она с невинной интонацией. — Может быть, гостевушка сможет его слегка задобрить. Не настолько, чтобы он забыл о своих притязаниях, конечно. Но хотя бы немного…

Я кивнул с сомнением. В этой местной системе координат принципы у леших, как и у домовых, работали как-то особенно непредсказуемо. Сегодня он припугнул, завтра — спас, а послезавтра тюкнул топором, закидал ветками и сказал, что так и было.

— Нашла, — вдруг объявила Лада и вынырнула из бардачка с таинственным видом.

В руках у неё оказался аккуратный свёрток из серой крафтовой бумаги. Тот самый тип упаковки, которым обычно пользуются на деревенских ярмарках или в лавках, где тебе могут продать и мыло ручной работы, и сушеные яблоки, и кроличью лапку наудачу. В такой же бумаге мне передали подарок от Альбины Васильевны. Гостевушка была перевязана тонкой зелёной лентой. И выглядело всё это сдержанно, даже достойно. Почти дипломатично.

— Отлично, — коротко заключил Морозов.

— А что там? — полюбопытствовал я, кивнув на свёрток. — В этом, так сказать, стратегическом пакете?

— То, что лешие любят, — загадочно ответил воевода, как будто речь шла о каком-нибудь древнем артефакте.

Я собирался было уточнить, но в этот момент машина оказалась в темноте деревьев и говорить расхотелось.

Трава вдоль узкой колеи была чересчур высокой, будто никто тут не проезжал с прошлой весны. Или с прошлой эпохи. Ветви деревьев нависали над дорогой так низко, что скреблись по крыше, оставляя за собой еле слышный шорох — как если бы сам лес ворчал: «Опять эти люди с железом своим…»

Морозов свернул на едва заметную просеку. Она была настолько заросшей, что если бы не колёса, упрямо пробирающиеся сквозь траву, мы бы и сами усомнились, дорога ли это вообще. Машина нехотя качнулась, как будто ей самой не хотелось ехать дальше.

Воевода притормозил. Секунда, и двигатель затих, словно с облегчением.

— Теперь пешком, — сказал он. — Иначе машину мы тут и оставим навсегда. Как памятник человеческой глупости.

— А с ней ничего не случится? — уточнил я, припоминая его прошлые байки про транспорт, который лесовики оставляли без колес или вообще разбирали на части.

— Никто не тронет княжеский автомобиль, ежели мы оставим его, где положено, — уверенно отозвался Морозов.

Я выбрался из машины, потянулся, поправил воротник и осмотрелся. Лес стоял впереди плотной, молчаливой стеной — почти живой, сдержанный, как человек, который тебя пока терпит, но уже слегка устал от твоего присутствия. Воздух был влажным, с пряным привкусом мха, старой коры и чего-то прелого, что пряталось в глубине под опавшей листвой.

Лада осталась в машине. Она сидела в пассажирском кресле, чуть откинувшись назад, с закрытыми глазами. Как будто просто отдыхала. А может, и не хотела смотреть, куда мы собираемся шагать.

— Ей с нами идти не стоит, — загадочно сообщил Морозов, глядя на неё как-то снисходительно. Или благодарно. — Лишнее присутствие может только помешать. Особенно если леший решит, что нас слишком много.

Я ничего не сказал. Морозов между тем открыл багажник и с хозяйской основательностью извлёк оттуда пару сапог. Крепкие, из яловой кожи, местами с потёртостями, но по-своему достойные. Он поставил их передо мной, как будто вручал награду.

— Иначе испортите свои туфли, — пояснил он, без тени насмешки. — А у нас тут, сами понимаете, не прогулка по парку. Мхи, корни, грибные аномалии…

Он замолчал, словно последнее сказал всерьёз. Хотя с Морозовым так и было — не всегда можно понять, шутит ли воевода или просто излагает факт, к которому стоит относиться с должным почтением.

Пока я обувался, он порылся в багажнике ещё немного, и с победным видом извлёк потрепанную клетчатую кепку-восьмиклинку с козырьком.

— Все иволгинские в таких ходят, — сказал Владимир, протягивая головной убор. — Быть может, он оценит, что и князь пользуется полезной вещью.

Я мельком глянул на кепку, потом на Морозова, потом снова на кепку. Спорить не стал. В конце концов, это всего лишь одежда. И я наверняка не встречу никого из высшего света, кто станет меня высмеивать.

Я надел её и надвинул почти до самых бровей. Вид у меня, наверное, был… своеобразный. Но, с другой стороны, в этом лесу — это даже плюс. Тут, чем страннее ты выглядишь, тем больше шансов, что тебя сочтут «своим». Или хотя бы не слишком раздражающим.

Морозов пошёл первым. Я шагал за ним, стараясь ступать точно по его следам. Тропа была узкая, едва различимая, словно её знали только птицы и старые звери. Местами путь терялся вовсе, и мне приходилось угадывать направление по движению плеч воеводы и лёгкому шелесту веток, которые он раздвигал перед собой.

Лес вокруг постепенно менялся. Сначала едва заметно — будто просто настроение стало другим. Стволы редели, но при этом казались выше и ровнее, как колонны в старом храме. Мох под ногами стал гуще, упругий, мягкий. Каждый шаг словно напоминал прикосновение к живому, чуть настороженному существу.

В прохладном воздухе пахло елью, сырой корой и чем-то древним — как будто лес помнил всё, даже то, что и помнить не должен был.

И вдруг Морозов остановился. Поднял руку, подавая короткий, но однозначный знак: замереть.

Я послушно застыл, стараясь даже не дышать шумно. Мы стояли среди деревьев, словно в зале, где вот-вот начнётся нечто важное.

Из чащи донёсся скрип. Протяжный, с надрывом — как будто кто-то тяжёлый перешагнул через поваленный ствол.

— Он уже знает, что мы пришли, — не оборачиваясь, тихо сказал Морозов.

Я кивнул, хотя воевода меня и не видел. Через несколько секунд на тропе впереди, будто по команде, из воздуха и тени возник десяток хмурых, коротко стриженных людей в неброском, выцветшем камуфляже. Они вышли бесшумно, почти беззвучно — ни хруста ветки, ни шелеста. Просто появились. Как будто были тут всё время, просто не желали показываться.

Лесовики остановились в нескольких метрах от нас, преградив путь без слов и жестов. Смотрели внимательно, но без угрозы — скорее, как сторожевые псы. Один из них слегка покачал головой, будто намекая: «Ну-ну, пришли, значит. А кто звал?»

А через мгновение лесовики расступились, и между ними шагнул вперёд сам Иволгин.

Он, как и в прошлую нашу встречу, выглядел напряженным и готовым ко всему. Леший поправил на голове кепку, очень похожей на мою собственную.

— Что привело вас в мои земли, князь? — сухо спросил хозяин этого леса.

Морозов уважительно склонил голову.

— Здравы будьте, мастер Иволгин, — сказал он. — Мы пришли за помощью.

Я сделал шаг вперёд, стараясь говорить ровно, хотя внутри уже начинало тянуть под рёбрами. То ли от сырости леса, то ли от взгляда десятка пар глаз, что не моргая следили за каждым нашим движением.

— Один из людей пропал, — начал я. — Он работал на лесопилке неподалёку. Следы оборвались в лесу, за тем участком, где заканчиваются вырубки.

Иволгин не дал мне закончить. Слова мои он прервал быстро, как топором по сухой ветке:

— Я с людьми с этой лесопилки не ссорился, — отрезал он. — Они неплохие. Забирают деревьев в меру, не жадничают. Их природники сажают лес обратно, где вырубают. В общем, почти не вредят.

Он чуть приподнял подбородок и продолжил.

— Так что мы тут ни при чём.

Молчание повисло над тропой. Лес вокруг будто тоже замер — даже птицы не отзывались.

Я сделал вдох, сдержанный, чтобы голос не дрогнул:

— Мы пришли просить вашей помощи в поисках пропавшего, — произнёс я.

Леший пристально, не мигая, посмотрел на меня. Глаза у него были темные, глубокие, смотрящие не на тебя, а сквозь.

Я вспомнил, что говорила Лада: не смотреть в глаза лесному духу, чтобы не злить и не провоцировать хозяина леса. Но с этим лешим у нас были свои порядки. После прошлой встречи я что-то понял. Или решил. Не знаю, правильно ли. Но отводить глаза не стал.

Мы смотрели друг на друга. Лес шумел где-то за спиной, но всё звучало будто вдалеке. А я стоял на влажной тропе, в кепке с козырьком, обутый в сапоги с потертыми носами, и ощущал, как тревога медленно, но уверенно поднимается из груди в горло, застревает под ключицами.

— Лес большой, мастер-князь, — с кривой, почти лукавой усмешкой ответил Иволгин. — За всем уследить сложно.

Голос его прозвучал спокойно, но от этого становилось не легче. Он не оправдывался, не объяснялся — просто утверждал. И под этим невесомым тоном чувствовалась небрежность того, кто не считает нужным доказывать свою невиновность. Да и власть свою доказывать ему не надо. Она и так у него здесь была.

— Мы принесли вам кое-что, — вмешался Морозов, шагнув вперёд. Воевода вытянул руку, протягивая лешему свёрток, обёрнутый в серую крафтовую бумагу, перевязанный зелёной лентой. Её концы развевались на ветру.

Глаза Иволгина на миг блеснули тем особым интересом, каким ребёнок смотрит на пряник, которого вроде бы не ждал. Он чуть подался вперёд, будто в первый раз за всю встречу действительно заинтересовался происходящим. Легкий наклон головы, напряжение в плечах — и даже лесовики, стоявшие за его спиной, как по команде вытянули шеи, стараясь разглядеть, что именно передаёт их старшему человек в форме.

Иволгин закусил губу — быстро, мимолётно, будто сам себя одёрнул. Потом сунул пальцы под петли ремня, крепко, до белых костяшек, сжал кулаки. Будто связал себя этим жестом, чтобы не сорваться, не сделать чего-то опрометчивого. Перевёл вес с пятки на носки, как человек, которому неуютно на месте. Дернул головой, словно пытался стряхнуть соблазн, что уже потянулся к подарку.

Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Казалось, что даже лес замер, затаил дыхание, следя за тем, что решит его хозяин. Что бы там ни было в бумаге — оно цепляло. Оно было выбрано верно. Даже слишком.

Но Иволгин не притронулся к свёртку.

— Эти лесорубы… неплохие люди, — протянул он наконец. Голос его стал чуть тише, мягче. — Даже в какой-то мере… забавные.

Леший чуть откинулся назад, будто дистанцируясь от подношения, и быстро добавил:

— Мы подумаем, как поступить. И, может быть… поможем.

Резко, почти отрывисто он развернулся, не дожидаясь ни ответа, ни реакции. Его шаги были широкими, решительными. И в следующую секунду лесовики, словно по команде, двинулись за ним. Не шумно, не торопясь, но исчезая из поля зрения с такой скоростью, будто их втянула сама чаща.

Всё стихло. Только ветка над тропой чуть покачивалась, словно маятник.

Иволгин, леший, который злой)

Глава 7

Дела насущные

— Вот и поговорили, — пробормотал я, глядя туда, где всего несколько секунд назад стояли лесовики. Сейчас там не было даже легкой вмятины в мху. Будто вся сцена мне привиделась.

Морозов натянуто улыбнулся, краешками губ, словно думал, что встреча должна была закончиться иначе. Комментировать он ничего не стал. И, если честно, я был этому благодарен. Какие еще нужны слова? Все и без них было ясно.

— Идёмте, князь. Пора восвояси, — сказал он и первым шагнул на дорожку, туда, откуда мы пришли.

Я двинулся следом по извилистой тропинке. Только теперь все ощущалось иначе. Словно лес стал гораздо тише.

Под ногами мягко хрустели утонувшие в мху сухие сучья. Иногда этот звук в тишине был громким. Так, что сердце на миг сбивалось с ритма. Я старался не думать об этом, но каждый шаг отзывался в ушах, как удар по струне.

Дважды или трижды я замечал движение между деревьями. Что-то тёмное, почти бесшумное скользило меж стволов, параллельно нашему курсу. Как будто лес не хотел нас отпускать.

Но стоило повернуть голову в поисках этого провожатого, как всё замирало. Лишь листья колыхались от ветра, которого вроде бы и не было. И я ускорил шаг, стараясь не думать и не озираться.

Лада по-прежнему была на пассажирском сиденье, будто и не двигалась с тех пор, как мы ушли в лес. Руки лежали на коленях, глаза были закрыты, лицо девушки было почти спокойным, если не считать лёгкой напряжённости в уголках губ. Казалось, она просто дремала… или делала вид, что лес ей неинтересен, ну а мы — тем более.

Едва мы с Морозовым уселись в салон, хлопнув дверцами, Лада открыла глаза. Буднично, как человек, который прекрасно знал, когда мы вернёмся.

— Принял? — спросила она спокойно.

— Нет, — отозвался Морозов, хмуро, не глядя ни на неё, ни на меня. Он провернул ключ, и двигатель заурчал. — Но сказал, что поищут.

Поищут. Хорошее слово. Лес большой, возможностей — масса. Вот только будут ли они искать? Или просто постоят, послушают, а потом скажут, что «не нашёлся»?

— А если не найдут? — спросил я, стараясь держать голос ровным.

Морозов пожал плечами. Без драматизма, почти философски. Словно отвечал не мне, а самому себе.

— Тогда будем искать похитителя при помощи дружины и синодников. Других вариантов у нас нет.

На душе стало не то чтобы легче… но хотя бы понятнее. У Морозова всё-таки существовал план «Б». И, как обычно, заключался в том, чтобы делать всё самим.

Я хотел было уточнить, как насчёт жандармов, но передумал. В машине было тихо, мотор гудел ритмично, и этот шум был даже приятен.

Но мысленно я всё же отметил: стоит обязательно наведаться в гости к начальнику жандармерии.

* * *

Машина прибыла к особняку, когда уже перевалило за полдень и солнце повисло где-то в ленивом зените, отбрасывая длинные, чуть размытые тени от крыльца на гравийную дорожку. Воздух был тёплый, насыщенный запахами выгоревшей травы, пыли и тихого, неспешащего лета.

Автомобиль мягко замер у крыльца. Мотор затих. На секунду повисла приятная тишина, нарушаемая только щёлканьем кузова, остывающего после дороги.

Лада первой выбралась из салона. Она обошла машину и без слов приоткрыла заднюю дверь.

— Спасибо, — сказал я тихо, выходя.

Мы обменялись коротким взглядом. Молча, но с пониманием. Устали все, хоть никто и не жаловался.

Я неспешно направился к крыльцу. Под ногами тихо похрустывал гравий. Поднялся по ступеням, открыл дверь и вошел в поместье.

В гостиную я вошёл привычным шагом, но сразу почувствовал, неладное. И оказался прав. У окна, заложив руки за спину, стоял Никифор. Его усы нервно подрагивали, а взгляд был такой, будто домовой вот-вот устроит допрос с пристрастием первому, кто осмелится пересечь порог с не той ноги.

— Пока вы сюда не приехали, всё было хорошо, — начал он без всяких предисловий, без приветствия, даже без характерного покашливания. Просто выдал как есть, с обидой и укором.

— Что случилось? — осторожно уточнил я, уже внутренне приготовившись к любой версии — от испорченного соленья до вторжения нежити.

— Случилось! — воскликнул он, всплеснув руками так, что у штор слегка дрогнули кисточки. — Вчерася приперлись эти ваши кандидаты проклятые. Напугали Мурзика! А сегодня он вообще на глаза не показывается!

Я открыл рот, чтобы вставить слово, но было поздно. Домовой уже вошёл в раж.

— Видимо, он всё же обиделся сильнее, чем мне подумалось, — продолжал Никифор, и в голосе его звучало нечто сродни трагедии древнегреческого масштаба. — Ещё бы!

Старик с шумом потряс кулаком в воздухе и продолжил:

— С крысой его сравнили! С крысой! Это ж в самое сердце беличье ранили!

Я чуть приподнял бровь, но не стал перебивать.

— Мурзик может и грызун, — признал Никифор, качнув головой с достоинством, — но благородной крови! И к тому же летает. Летает, понимаете?

Он пристально посмотрел на меня, будто проверяя: не смеюсь ли я, не усомнился ли в благородстве питомца.

— Пусть эти глупомордые кандидаты и не видят его крыльев, — продолжал домовой уже более зловеще, — но они должны были почувствовать трепет перед этим прекрасным существом. Он — чудо природы, а не какая-то там мышь с амбициями. Ну не совсем же они бездушные, в конце концов!

Я едва сдержал улыбку и развёл руками:

— Возможно, у них просто нюх плохо развит. Или глаза в ту сторону не смотрели. Бывает.

— Бывает! — передразнил меня Никифор. — Всё у них «бывает», а потом с веревок бельё исчезает, варенье скисает, и мелочь в карманах перестает звенеть!

Я не хотел злить домового и решил, что стоит с ним соглашаться во всем, что касается его питомца.

— Думаю, что Мурзик найдётся, — произнёс я примирительно, осторожно присаживаясь в кресло. — Он ведь умный…

— Это да, — тут же закивал Никифор, с готовностью поддерживая разговор, как будто я озвучил редкую, но бесспорную истину. — Умный, как тысяча воробьёв. И ещё с хитринкой.

— И отходчивый, — добавил я, слегка подняв бровь.

— Истину глаголите, ваше княжество, — подтвердил домовой с одобрением, даже развернулся ко мне более открыто, будто разговор вступил в конструктивное русло. — Обидчивый, но отходчивый. Хотя, если за живое зацепить…

— И когда проголодается — обязательно придёт, — закончил я с лёгкой улыбкой, надеясь, что безупречная логика не подведет.

Но Никифор прищурился, цокнул языком и покачал головой так выразительно, будто я только что предложил белке макароны вместо грецкого ореха.

— Проголодается? — переспросил он, с видом знатока. — Сразу ясно, что ничего вы не ведаете о нежной беличьей натуре.

Домовой выпрямился и с важностью продолжил:

— Он с голоду помирать будет, а просить не станет. Вот так вот. Из принципа. Ему бы крылышки свои растрепать, на подоконник с обиженным видом сесть — да так, чтобы все сразу поняли, что вы виноваты. А чтоб сам — нет, это ни-ни. Бросить кусочек — примет. Но попросить… Не по-беличьи это.

Я молча кивнул, почти с уважением. Да, похоже, дипломатическая миссия усложняется. Белка у нас не только благородной крови, но и с гордостью.

— Ну, тогда будем ждать, — вздохнул я. — И орешки положим. Не как подачку. А так, мимоходом. Пусть сам решает, готов ли простить этот несовершенный мир.

— Вот, вот! — с удовлетворением отозвался Никифор. — Так уже больше по-беличьи.

— Просить он не станет, потому что стащит молча, — послышался голос от порога. Морозов вошёл в гостиную с видом человека, который заранее знал, что застанет именно такую картину — и пришёл не мешать, а участвовать.

— Этот прощелыга натаскал себе вкусняшек и напихал в каждом углу заначек, — продолжил он, неторопливо проходя мимо и оглядываясь по сторонам с профессиональной подозрительностью. Как будто не в доме князя оказался, а на осмотре места происшествия.

— Наговариваете на малыша… — начал было Никифор с обиженной строгостью, вытянувшись, как адвокат в суде, готовый защищать честь, достоинство белки.

Но Морозов ничего не ответил — просто подошёл к креслу, молча приподнял подушку… и извлёк оттуда аккуратно припрятанный кусочек печенья, которое было слегка надгрызено мелкими зубками.

Домовой тут же перешёл в режим «спасения ситуации»:

— Это князь уронил, не иначе, — сказал он с достоинством.

Я вскинул бровь, но не вмешался. Это было уже личное.

— Ну да, — хмыкнул Морозов и, не меняя выражения лица, подошёл к окну. Плавно отодвинул занавеску, молча указал на цветочный горшок, за которым, аккуратно спрятавшись в тени, мирно покоился ломоть сухого хлеба.

Никифор застыл. Потом с видом разоблачённого, но всё ещё не сломленного защитника, сжав кулаки, выпалил:

— Это… вы его решили подставить!

Голос у него был возмущённый, даже трагически надломленный, как у старого генерала, которого несправедливо лишили ордена.

Я не выдержал и улыбнулся. Потому что, несмотря на всю драму, дом, где белка делает заначки, домовой защищает честь пушистого друга, а воевода ведёт расследование с уликами, был хорошим. И пусть в нём не всегда спокойно, зато всегда по-настоящему.

— А что, если попробовать выманить его чаем? — предложил я, стараясь, чтобы в голосе звучала доброжелательная инициатива, а не отчаянная попытка договориться с лесной стихией в беличьем обличии.

Морозов, и Никифор замерли. Затем синхронно повернули головы в мою сторону. И посмотрели на меня так, будто я только что предложил устроить шабаш в гостиной или, хуже того, отдать Мурзику документы на наследство.

— Ну в крайности-то бросаться незачем, — понизив голос, мрачно заявил Никифор. Вид у него стал тревожный, почти философски обречённый. — Если Мурзик ощутит чай на кончике языка, в доме начнётся такой переполох, что даже я буду вынужден взять отгул. А я, между прочим, в отпуске не был со времён Петра Всевеликого…

Морозов тяжело вздохнул, будто услышав предвестие бедствия, которое уже идёт по коридору, размахивая самоваром.

— Не вздумайте даже пытаться таким образом его привлечь, — строго предупредил он. — Потому сами не обрадуетесь.

С этими словами домовой развернулся и направился в сторону кухни. Спокойно, но с видом человека, который решил взять дело в свои руки.

— Поищем его там… — пробормотал он себе под нос, будто искал не белку, а подозреваемого по делу о незаконной кражe печенья в особо крупных объёмах.

— Да, поищем там… — эхом отозвался Никифор и, ворча себе под нос что-то о «чайных провокациях», «безответственном руководстве» и «хрупкой экосистеме жилища», направился в другую сторону — туда, где начиналось крыло подсобных помещений. Похоже, каждый выбрал направление по чутью, и ни один не счёл нужным делиться им со мной.

Я остался в гостиной, на секунду представив, как где-то за шкафом сидит довольный Мурзик и наблюдает за этой сценой с видом беличьего полководца, устроившего диверсию и теперь ждущего всеобщей капитуляции.

И хотел было уже направиться к лестнице на второй этаж, чтобы просмотреть все углы. Но в последнее мгновение передумал. Решение это далось мне с огромным трудом. Прямо-таки внутренне хрустнуло что-то, как старая ступенька у парадной.

Я свернул в правое крыло, прошёл в кабинет, на ощупь нашёл выключатель и щёлкнул. Свет залил комнату.

Прошёл к столу, устроился в кресле. Открыл папку со списком объектов, которые состояли на балансе княжества. Бумаги были сложены с завидной аккуратностью — вероятно я попал под влиянием Никифора и перенял его любовь к порядку. Думаю, отцу бы это понравилось.

Я задумчиво принялся перебирать страницы: мельницы, овощехранилище, пристани, порт.

— Потому что не княжеское это дело — за белками бегать, — пробормотал я.

Не то чтобы я совсем не хотел участвовать в поисках Мурзика… Просто я слишком хорошо знал, какова цена случайного шага по скрипучему полу, если под подошвой моего ботинка внезапно окажется обиженное пушистое создание с крыльями и вредным характером. Одним неосторожным движением можно было не только испортить отношения с питомцем, но и начать затяжную, полномасштабную войну с Никифором. Здесь уж никто меня потом не спасет.

Так что я выбрал экономику. Она, в отличие от белок более предсказуемая.

Можно было попробовать составить план восстановления. Аккуратно, вдумчиво, с графами, подписями, указанием ответственных лиц и ссылками на статьи бюджета, которые, разумеется, давно были потрачены на что-то куда более срочное — вроде имперского фонтана в форме геральдического медведя.

Затем — пояснительная записка. Желательно на хорошей бумаге, с оборотами вроде «в целях социально-экономической стабилизации в приграничных территориях» и «для поддержания историко-культурного баланса региона». Ну и смета, конечно, с огромной итоговой суммой.

В идеальном мире этот аккуратный пакет документов отправился бы в столицу. Там, в Императорской канцелярии, его бы внимательно прочитали, кивнули с пониманием, и почти сразу переслали бы в коллегию градостроения, ведомство, известное своей скоростью реакции и склонностью к бюрократической неторопливости.

И вот там-то, в священных залах с потрёпанными папками и вечной нехваткой чернил, документы пройдут все круги Преисподней. Их будут читать, перекладывать, одобрять, отклонять, терять, снова находить, и, в конце концов, быть может, на них поставят подпись.

Если, конечно, проект окажется жизненно важным.

Ну или, что вероятнее, мне напишут: все это, разумеется, необходимо для княжества, но в казне сейчас денег нет, зато есть уверенность, что в будущем кто-нибудь вспомнит про наш скромный уголок. И, конечно, обязательно направит финансирование, как только звёзды сложатся в нужный узор.

Или добавят приписку: поищите, князь, мецената, который сможет помочь вам материально. Может, среди лесов кто и разбогател — вот и привлечёте частный капитал в дело восстановления края.

Я вздохнул и отложил ручку. Затем выдернул из стопки документ с информации про порт.

— В работе, князь? — послышался голос от двери.

Я поднял голову. В дверном проёме стоял ухмыляющийся Морозов.

— Да, — кивнул я. — Хочу попросить у Империи денег для восстановления некоторых объектов.

Сказал я это уверенным тоном, надеясь, что воевода поверит в благоприятный исход задуманного.

— И мне нужен совет, — добавил я, откровенно.

Владимир кивнул, будто ждал именно этих слов, прошёл в кабинет и сел в кресло.

— Я хочу попробовать восстановить порт, — произнёс я, глядя на бумагу перед собой, как на карту минного поля.

Владимир усмехнулся.

— Не так это просто, мастер, — сказал он, откинувшись в кресле. — Там водяной хозяйничает. А старый князь с ним поссорился. И с тех пор — ни тебе разговоров, ни соглашений.

Он слегка пожал плечами.

— И власть не признаёт. Сидит в своих заводях, как жаба на сундуке, — и разговаривает только с теми, кого сочтёт достойными.

— То есть, ни с кем, — протянул я, устало.

— Так и есть, — подтвердил Владимир с почти уважительным к водяному выражением. — Хотя однажды он, кажется, беседовал с охранником из порта. Но тот потом месяц бормотал стихи про карпов и не ел ничего, кроме водорослей.

— Ясно, — хмыкнул я.

— И на реку никого не пускает, — добавил воевода. — Один человек хотел там рыболовецкую артель создать. По всем правилам, с уставом и табличкой. Так вот: на третий день в тех местах сеть порвало, лодку заклинило, а сам приказчик артели попал ногой в корягу так, что потом месяц хромал. А ведь на берегу стоял, между прочим.

Я вздохнул.

— То есть, если мы даже получим финансирование на восстановление объекта, где сидит обиженный водяной, толку с этого не будет?

— Все верно.

— Дела, — протянул я, разглядывая схему порта, будто она могла вдруг заговорить и подсказать, с какой стороны подступиться к обиженному духу водной стихии. — А можно ли как-то… ну, попробовать восстановить добрые отношения?

— Теоретически да, — ответил воевода.

— То есть, по-хорошему мне нужно с ним встретиться? — уточнил я. — И он меня не утопит?

— Водяной незлобивый, — заверил воевода. — Говорю же: рыбакам просто сети порвал, да приказчика наказал. Но никого не утопил. А вот пошалить любит, это да. Может, к примеру, дать вам пройти по сухому камышу, а потом обижаться, что не поздоровались, и в ответ затащить в омут.

Я хмыкнул, закрыл папку, аккуратно положил её на край стола, как будто тем самым завершал первую главу будущей дипломатической эпопеи.

— Ладно. Значит, сначала давай посмотрим порт, оценим масштаб разрушений. А потом съездим к водяному. Иначе все эти бумажки — просто красивые фантазии с печатью.

Морозов кивнул, даже как будто с уважением.

— Мудро, князь. Я подгоню машину.

— Спасибо, — сказал я и поднялся из-за стола.

На душе было спокойно. Ну, почти. Всё-таки ехать на встречу с водяным — это как идти на свидание вслепую, где в анкете указано: «любит тишину, владеет заводями, мстит тонко».

Глава 8

Исповедь

Машина мягко катилась по лесной дороге. Колёса размеренно шуршали по накатанной грунтовке. Морозов сидел за рулём, как всегда прямо, но не напряжённо. Его лицо, поросшее лёгкой щетиной, было спокойным. Я устроился на заднем сиденье, расстегнул верхнюю пуговицу пиджака. Приоткрыл окно, вдохнув аромат свежей хвои. По бокам мелькали стволы сосен и елей. Их кроны лениво тянулись к серому тяжелому небу.

В салоне стояла тишина. Только из динамиков магнитолы играла какая-то старая песня, в которой слышалось что-то сельское, с лёгкой примесью имперского вальса. Я вслушался в ритм и усмехнулся:

— Хорошо подобранная композиция.

Морозов оторвался от дороги и уточнил:

— Вы о чем, князь?

— Об этом, — я кивнул на встроенную в панель магнитолу. — Музыка словно пытается примирить две половины Империи. Ту, что верит в электричество, и ту, которая разговаривает с домовым на «вы».

Воевода усмехнулся:

— Никогда не думал про эту песню с такой точки зрения. Хотя, справедливости ради, вы Никифора на «ты» кличете.

— А мой предшественник обращался к нему иначе? — уточнил я.

Воевода покачал головой и усмехнулся, словно вспомнил о чем-то забавном.

— Они с Никифором приятельствовали. Но по-своему. С нашим домовым непросто, но зато особняк с ним всегда будет в порядке, об этом можете не беспокоиться.

Я рассеянно кивнул, продолжая смотреть в окно. В голове зрела одна мысль, которую нужно было обсудить, а затем еще и реализовать.

— О чем задумались, князь? — подметив мое состояние, уточнил воевода.

— О том, а что… быть может надо… создать комитет? — протянул я и обернулся к сидевшему за рулем собеседнику.

Морозов немного помолчал, продолжая вести машину плавно. Но я заметил, как у него чуть дрогнула бровь. Он повернулся и посмотрел на меня, словно ожидая продолжения разговора.

— Комитет по старшему народу, — произнес я. — Который будут курировать проверенные люди из жандармерии и Синода.

Воевода несколько секунд помолчал. Задумчиво потер ладонью подбородок, а затем ответил:

— Идея… интересная, — произнёс он. — Хотя, признаюсь, не совсем понимаю, зачем?

В этот момент машина выехала из леса, и впереди показалась широкая полоса шоссе. Асфальт тут был гладким, с редкими серыми латками. Слева красовался указатель с полустёртой надписью «Северск: 18 километров».

— Остановите где-то здесь… — попросил я, ощущая, что мне стало нечем дышать.

Воевода почти сразу же сбросил скорость. Машина остановилась у обочины. Я распахнул дверь и вышел из салона. В лицо ударил прохладный свежий воздух, пахнущий листвой, сырой землёй и дымом далёкого костра. Я на секунду зажмурился, вдыхая полной грудью.

Морозов неспешно обошёл машину. Остановился напротив, чуть расставив ноги, сложив руки за спиной, привычно, по-военному. В его взгляде не было ни укора, ни нетерпения. Только спокойное ожидание.

Я опустил взгляд на гравий под ногами. Пальцы нервно сжимались.

— Знаю, что я тут… регент, не князь, — произнёс я негромко, словно говорил это больше себе, чем вслух.

— Так думаете только вы, — отозвался Морозов без малейшей паузы.

Говорил спокойно, почти буднично. Но в его голосе было что-то заставившее меня поднять на него взгляд. Он криво усмехнулся как человек, который многое видел и устал спорить.

— Но если вы желаете оставаться регентом, то…

Продолжение повисло в воздухе. Он замолчал, будто решал, стоит ли договаривать. А потом только чуть повёл плечом. Небрежно, почти равнодушно. Но я понял, что за этим жестом скрывается нечто большее.

Я кивнул, сам не зная — ему или себе.

— То, рано или поздно, найдут кого-то достойнее, — закончил я за него.

— Старше, родовитее, опытнее. С правильной родословной. Или хотя бы с нужными друзьями в Совете, — уточнил Морозов.— Или того, кто будет удобнее. Для них. Не для княжества.

Он чуть подошёл ближе. Подошва его ботинка примяла траву. Мы стояли почти рядом. Ветер лениво трепал мои волосы, теребил полу его куртки. Солнце уже повернулось к горизонту, и тени на земле стали длиннее.

— У вас есть шанс, — тихо сказал он. — Сделать то, что не смогут те, кого выберут на ваше место. Вы уже не гость. И не временный. Вы здесь. А это значит, что на вас уже сейчас полагается земля. Дома, в которых живут люди. Дороги, по которым ходят в лавку и на обряд. Даже вот эта пыльная обочина — и она запомнит, кто на ней стоял.

Я ничего не ответил. Просто позволил сказанному воеводой оседать внутри.

— Никто не требует от вас быть героем, — добавил Морозов, уже чуть мягче. — Но если уж пришли, не отступайте. Северск это уважает.

Я ещё немного постоял, а потом тихо сказал:

— Значит, всё-таки князь?

— А вы сами как думаете?

И в этом вопросе не было подвоха. Только право самому решить, кем ты хочешь быть.

Я понимал: Морозов не пытался на меня давить. Он не старался прогнуть под себя, не лез в душу, не навязывал свое видение жизни.

Я медленно прошёлся вдоль обочины, ногой толкнул камешек. Он весело заскользил по пыли и пропал в траве. На Морозова я не смотрел, говорил будто в воздух, сам не зная — для кого.

— Всё это странно, — сказал я негромко. — От меня никогда ничего не зависело. Я был вечным разочарованием собственного отца. Он не слышал меня, даже когда я кричал.

Слова звучали буднично, без надрыва. Как если бы кто-то рассказывал, какой сегодня был завтрак, или сколько стоит билет на поезд.

— Он… — я чуть помолчал, пытаясь понять как прозвучит сказанное. А потом решил, что надо говорить, не подбирая слов, — Отец всегда ждал от меня чего-то. Но при этом постоянно давал понять, что ничего у меня не получится. Что никто не надеется на то, что его отпрыск сможет хоть немного дотянуться до достижений старшего Медведева.

Я вздохнул, вспомнив его разочарованный взгляд поверх очков, тот самый кивок, которым он встречал мои попытки сделать что-то не по инструкции. Не по его.

— В какой-то момент это перестало меня тревожить, — продолжил я. — Я понимал: что бы я ни сделал — никогда не буду достаточно хорош. Ни в его глазах, ни в его системе ценностей. Меня это даже… не особенно волновало. Вроде…

Я пожал плечами, и в этом жесте было усталое принятие.

— Хлеб на столе появлялся каждый день. Солнце вставало на востоке. Каждое утро мне подавали выстиранную рубашку с перламутровыми пуговицами. Всё было на месте. Только меня в этом всем как будто не было.

Я на секунду замолчал. Потом чуть тише добавил:

— В какой-то момент я просто перестал с ним говорить. Прекратил его слушать. И даже слышать. Мы стали чужими людьми.

Пауза была долгой. Я не ждал ответа. И всё же, когда он прозвучал, я почти вздрогнул.

— Это печально, Николай Арсентьевич, — тихо сказал Морозов.

Голос его был сдержанным, но в нём проскользнуло что-то очень личное.

Может быть, это была боль. Или старая, припрятанная память. Он не стал рассказывать свою историю. Не пытался навязывать урок. Только сказал, и этим признал, что понял. Не осудил, не пожалел, а просто… понял.

И мне вдруг сделалось легче. Не от слов, а от того, что кто-то, наконец, услышал.

— Я не был готов… ко всему этому, — сказал я, не глядя на Морозова, и машинально махнул рукой, обводя пространство вокруг. Лес за спиной шумел в такт мыслям, особняк оставался где-то за деревьями тяжёлой тенью, а небо над головой словно слушало. — Не только к лешим и ведьмам, которые здесь водятся, и с которыми нужно… искать компромисс. А ко всему. И к вам тоже.

Воевода вскинул бровь, чуть подался вперёд:

— А со мной-то что не так? — в голосе была откровенная растерянность.

Я усмехнулся, глухо, без злобы. Покачал головой.

— А то и не так, что с вами всё… так. Вы меня с самого начала считаете князем. Словно я не человек со стороны, а тот, кого вы ждали. Тот, кому здесь место.

Морозов прищурился, чуть повёл плечом, как будто хотел что-то отмахнуть, но передумал. Вместо этого медленно почесал затылок, так, как делают люди, которые собираются сказать что-то важное.

— Но ведь всё так и есть, — спокойно произнёс он. — Вы — всамделешный князь. Не понарошку. С документами, гербом, историей. Да и с характером, что уж там.

Он говорил без нажима, но каждое слово врезалось как гвоздь в доску — чётко, прочно, намертво.

— И даже если… — он на мгновение запнулся, — даже если однажды вдруг найдётся кто-то другой…

Я застыл. Почти не дышал. Поймал себя на том, что весь обратился в слух. Ожидание было тяжёлым, с тем странным привкусом, когда хочешь и одновременно не желаешь знать, что будет дальше.

Морозов выдержал паузу. Потом выдохнул, глядя куда-то поверх моей головы, в сторону леса.

— … это не отменяет вас теперешнего, — произнёс он ровно, но твёрдо. — Того, кто стоит сейчас передо мной. И всё, что вы делаете — каждое решение, каждое слово, каждый шаг — всё это остаётся. Здесь, в этих землях.

Он все же махнул рукой — почти зеркально, как я чуть раньше. Только не растерянно, а уверенно, с тем самым жестом, каким показывают свои владения: леса, поля, землю.

— Вы князь, — повторил он. — Неважно, сколько времени отдадите Северску. Порой один день стоит дороже многих лет.

Я молчал. В горле пересохло. Хотелось отвернуться и пойти вдоль дороги, но я стоял. Опустил взгляд, чувствуя, как внутри поднимается волна чего-то неловкого и уязвимого, чему не хотелось давать форму. Всё это было… слишком.

— Я всё ещё жду, что мне скажут: «Хватит играть в важного», — прошептал я, почти не двигая губами. Словно признавался в чём-то постыдном.

Морозов не ответил сразу. Шагнул ближе, и я услышал, как скрипнул под его ботинком мелкий гравий. А потом ощутил на своем плече тяжесть крепкой ладони.

— Вы не играете, — спокойно сказал он. — Вы тут на самом деле. И рядом с вами сила. Она выражается в том, что вы стоите здесь, а не пытаетесь спрятаться. Если вы решили создать комитет… то давайте рассудим, с чего начать.

Он говорил просто, по-деловому, но в его голосе сквозила та самая тёплая прямота, которую не спутать ни с сочувствием или с жалостью. Это был тон человека, который видит, что ты растерян — но не считает тебя слабым.

Я сглотнул комок, который словно встал в горле и мешал говорить. Откашлялся, но не спешил продолжать беседу.

Воевода не торопил. Просто стоял и ждал, пока я заговорю. Редкое качество. Особенно для тех, кто по должности должен руководить, приказывать, держать в ежовых рукавицах. И, может быть, именно поэтому я с ним говорил. Иногда даже о том, о чём сам себе признаться не решался.

— Начнём с простого, — сказал я, и голос прозвучал чуть хрипло, но ровно. — Вы говорили, что Синод ведёт свой реестр, но по большей части списки в нем формальные. Синодников мало, на все княжество их не хватает. Половина старшего народа шастает по этим землям без учета. И поди знай, с какими планами и мыслями они здесь находятся.

— Так и есть, — подтвердил Морозов, следя за тем, как я принялся расхаживать вдоль машины.

— Нужна четкая регистрация и выдача патентов тем, кто готов работать сообща с людьми.

Морозов медленно кивнул:

— Допустим.

— Вы же сможете понять, кто нечисть видит и сумеет с ней сдюжить, а кто нет?

— Могу, — медленно протянул воевода, не понимая, к чему я клоню.

— Значит, нужно будет отобрать людей для бумажной работы, для исследовательской, чтобы они составляли перечень видов нечисти и способы борьбы. И отряд силовиков, который в случае чего мог бы выследить опасного представителя старшего народа и с ним разобраться, — заключил я. — Оформим комитет как государеву службу, с полным соответствием. Назначим служебные чины. И думаю, народ набрать сможем.

— А дружина? — уточнил Владимир, и я услышал, как в голосе воеводы мелькнуло беспокойство.

— У дружины есть четкая функция: охрана безопасности князя, — ответил я. — Они не должны бегать по лесам в поисках твари, которая человека на лесопилке задрала.

— Заскучают они так, — покачал головой воевода. — От ничегонеделания.

— Тогда пусть обучают новых работников, — ответил я. — Назовем их… бесоборцами. Или ведьмаками…

Морозов дернулся, словно его ударили. И я подумал, что он так среагировал на упоминание ведьм.

— Работы-то предстоит масса. Вот и при деле будут.

— А управление? — уточнил Морозов.

— Один представитель от Синода, один от жандармерии. Но подчиняются они не Петербургу, не Синодальной канцелярии и не Главному Управлению, а напрямую князю.

Морозов хмыкнул, чуть насмешливо. Но спорить не стал. Скрестил на груди руки, уставился на дорогу, словно обдумывая услышанное.

— А как вы собираетесь это оформить? — спросил он спустя минуту. — Совет точно будет против, потому что в казне нет средств для содержания штата новых государевых слуг. А искать финансирование…

— Это все можно провести через Имперскую канцелярию, — ответил я. — Правда, указывать в бумагах, что князь Северска хочет создать отдел по регистрации леших и домовых и для борьбы с упырями, не стоит.

— Тогда, князь, вам сперва нужно будет обсудить все с синодниками и жандармами. Потому что иначе Совет с радостью придавит всё решение. И назовёт очередным «столичным экспериментом». Или, что еще хуже скажут, что вы пытаетесь присвоить государевы средства.

Я предложил:

— Этим мы сегодня и займемся. До визита в порт навестим главу жандармерии и Синод.

Морозов кивнул. А затем уточнил:

— И как давно у вас появилась эта идея?

— С момента поездки на лесопилку. Я понял, что вряд ли жандармы это раскроют это дело. Скорее спишут на то, что человека зверье задрало. А каждый раз тревожить леших, особенно Иволгина, мне не хочется.

— И то правда, — согласился Морозов. — Идея с комитетом хорошая. Рискованная, но нужная. И пожалуй, надо обсудить все с Зубовым. Он в Северске не последний… человек. И ратует за целостность княжества. Давайте сейчас заедем в жандармерию. А уж потом отправимся в порт. Он никуда не денется.

Я с трудом сдержал вздох облегчения. Раз Морозов был на моей стороне, значит и с остальными получится договориться. Наверное.

* * *

Здание жандармерии Северска стояло на углу двух старых улиц. Снаружи оно выглядело так, словно выросло мостовой: тяжёлый серый камень, узкие стрельчатые окна, забранные решётками. Во двор вела массивная, обтесанная дождями и годами каменная арка, на которой красовался герб Империи. Камень был сильно трачен временем и уже начал крошиться.

Морозов остановил машину у арки, заглушил двигатель и произнес:

— Ну, идемте, князь.

Я кивнул и вышел из машины. Свернул в арку и вышел на вымощеный крупным булыжником двор.

— Как-то все выглядит печально, — произнес я осматриваясь.

И был недалек от истины. Всё вокруг было пропитано усталостью ведомства, которое держится на привычке, упрямстве и тех, кто в нём служит. Не ради славы, а потому что больше некому. По периметру двора тянулась кирпичная стена, с побелкой, от которой остались лишь разводы. Поверх были прикручены облезлые таблички: «Машины не ставить», «Вывоз мусора — по пятницам» и «курить здесь». Рядом с последней стояла урна, утыканная окурками, и перекошенная скамейка, на которой сидели на перекурах жандармы. Сейчас же здесь был только молоденький жандарм с темными полукружьями под глазами, которые особенно выделялись на бледном лице. Он гладил полосатого кота, который отбирался у его ноги с довольным видом. Заметив нас, парень вскочил, поправил сбившийся ремень, козырнул. Кот же нагло уставился на нас с Морозовым.

Слева от арки стоял открытый гаражный бокс, внутри которого угадывались контуры старой «Волги», раскрашенной в цвета жандармерии. Рядом лежали штабеля списанных шин, несколько канистр и ржавая урна с прогоревшим дном. На привязанном проволокой гвозде криво висела табличка «Стоянка служебного транспорта».

Во дворе было тихо. Только где-то на крыше скреблись воробьи.

Я покачал головой и шагнул ко входу в участок. Коснулся ручки двери, потянул ее на себя. Кованая створка с барельефом в виде щита с перевязью заскрипела так, будто в последний раз ее петли смазывали еще в прошлом веке. Так резко и противно, что я поморщился.

Внутри здание встречало прохладой и тишиной. Пол был забран старым паркетом, кое-где с вдавленными следами каблуков. Высокие сводчатые потолки с грубой штукатуркой, от которой местами отходили полосы краски. Напротив двери было стеклянное окошко с металлической решёткой, за которым сидел дежурный. На столе перед ним лежал открытый журнал учёта, в стоявшей рядом подставке торчала охапка карандашей, а около нее примостилась рация с поцарапанным пластмассовым корпусом. Услышав скрип двери, дежурный поднял голову, но узнав воеводу просто махнул рукой: проходите, мол.

— А если бы вместо нас пришли какие-нибудь мимики? — уточнил я у Морозова, когда мы шли к лестнице на второй этаж.

Воевода повернул голову, с интересом взглянул на меня.

— Я про них в дневнике старого князя читал, — пожал плечами я.

— Хвала всем богам, мимики настолько редкий вид, что в княжестве почти не встречаются, — ответил Владимир.

Мы поднялись по широкой лестнице со старомодными резными перилами. Свернули в правое крыло, и Морозов повел меня к нужному помещению.

Кабинет начальника отделения располагался в торце второго этажа.

Воевода остановился у двери, поднял было руку, но в тот же момент из кабинета послышалось приглушенное «Войдите». Морозо посмотрел на меня, и я едва слышно произнес

— Я поговорю с ним наедине.

Воевода уверенно кивнул, открыл дверь, пропуская меня в кабинет. И я шагнул внутрь.

Помещение явно знавало лучшие годы. Потолок треснул от времени, угол одного окна был заклеен изнутри пластырем. Письменный стол с потертым сукном, на углу которого лежало несколько папок. Рядом стоял старый телефонный аппарат, с трубкой, замотанной синей изолентой. В центре стола разместился старый монитор компьютера.

На подоконнике стоял пожелтевший от времени электрический чайник и несколько чашек. Посуда была с отбитыми ручками или щербинками. На полу лежал ковер, выцветший до неопределённого оттенка, на котором когда-то были… наверное, лилии.

У стены справа от входа высился шкаф с покрытыми пылью стеклянными дверцами, за которыми разместились папки. Одна полка была отведена под кодексы и своды законов Империи.

Зубов сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. На стене позади него висел выцветший штандарт округа, упираясь вниз потемневшим гербом. А чуть выше висели портрет старого министра охраны порядка, который был повешен неровно, и портрет Императора, что в отличии от соседнего изображения располагался строго ровно, будто был выверен по линейке.

Едва я вошел в кабинет, начальник жандармерии встал. Его человеческая личина снова словно бы растворилась, явив треугольные уши и вытянутый нос. Только теперь я знал, кто стоит передо мной. Зубов был оборотнем.

— Мое почтение, князь, — настороженно произнес начальник жандармерии.

— Добрый день, — ответил я.

Лицо Зубова едва заметно скривилось:

— Да какое же он добрый, когда высокое начальство прибыло, — пробормотал он тихо. Но так, чтобы я услышал.

— Не переживайте, я не с рабочим визитом, — произнес я. — И не с проверкой.

Начальник жандармерии тяжело опустился на стул и произнес:

— А в чем разница? Думаете, проверки меня особо пугали? Вот еще. Шиш. У нас по княжеству жандармов шестьдесят процентов от штата не хватает. Кто остался — те работают за двоих. А в некоторых глухих уездах вообще один жандарм на пять деревень….

Я кивнул:

— Княжество выражает им особую благодарность за службу.

Зубов усмехнулся, продемонстрировав чуточку длинноватые клыки:

— Лучшая благодарность, князь, это премия за переработки. И за то, что люди пашут на износ. А бюджета у отделения — шиш. Едва на зарплаты действующим сотрудникам наскребаем.

Я застыл, не зная, что ответить. А жандарм махнул рукой и произнес:

— А, ладно. Пустое это все. И не меняется уже десятилетиями. Присаживайтесь, князь. Чаю?

— Не откажусь, — ответил я, и с опаской присел на край стула.

Зубов щелкнул кнопкой чайника, дождался, пока тот закипит, принялся перебирать кружки, в поисках хоть немного приличной. Нашел кружку с целой ручкой и плеснул в нее гущу из заварника. Напиток оказался крепким, чуть вяжущим, как будто с дубовой корой и щепоткой зверобоя. И передал кружку мне. Тонкий пар потянулся к потолку, и в этом аромате сквозили и усталость, и привычка работать с утра до темноты.

— Извиняйте, князь, но пряники кончились еще вчера, — пробормотал жандарм.

— Спасибо, — поблагодарил я, принимая кружку. — Я вот по какому вопросу прибыл…

— Если по поводу лесопилки, то сразу забудьте, — предупредил меня Зубов. — Протокол мои люди составили, а дальше все. Я своих людей леса прочесывать не направлю. У меня сотрудником по пальцам перечесть. И искать старший народ они не приучены. Шиш что найдут.

Я едва заметно улыбнулся. Видимо, начальник жандармерии любил это словечко и вставлял его по делу и без.

Зубов склонил голову, вздохнул, потёр переносицу:

— Митьку Власова, конечно, жаль. Работящий, без вредных привычек. Семья опять же. Детишек двое. Сразу спишем, что погиб от зверья, и детвора пенсию от княжества получать будет по потере кормильца. Плюс лесопилка отступные выплатит за халатность охраны. А пока месяцами искать будем, семья будет мыкаться и по сусекам скрести. Всем лучше от того, что признаем пострадавшим на производстве.

— Но тогда убийца Власова останется на свободе, — возразил я и сделал глоток чая.

— Это вы с лешим договаривайтесь, — отрезал Зубов. — У меня в подчинении обычные человечки. Их там перебьют за здорово живешь, да и все. Гиблые там места, князь. Вечно какая-то погань лезет.

Я молча кивнул. Забарабанил пальцами по чашке. Зубов выглядел как человек, который давно уже понимает, что ждать помощи бессмысленно, но всё равно держится. Как и все его люди.

— Я вас услышал, — медленно протянул я и сделал еще один глоток. — И поэтому хочу обсудить с вами интересную тему. Что если организовать ведомство для работы с нечистью. Могу пообещать вам должность начальника одного из отделов.

На лице Зубова на секунду мелькнуло облегчение. Но уже в следующее мгновение, начальник жандармов скептически поднял бровь и уточнил:

— А за чей счет банкет, князь? Тут на жандармерию-то денег шиш выбьешь. А забесплатно люди работать не станут.

— Придумаем, — ответил я.

— Звучит как план, — протянул начальник жандармерии с едва заметной усмешкой. — Хотя, если бы Синод профинансировал этот комитет. У них деньги завсегда есть. А регистрировать старший народ — это их работа. С которой они явно не справляются. Их вина — пусть и оплачивают банкет.

Я задумался. У Синода и правда был свой бюджет, в который поступали деньги на строительство лекарен, содержание приютов и многое другое. Только вот Синод напрямую князю не подчинялся. Он вполне мог отказать и был бы в своем праве.

— Ну, часть бюджета нового комитета они пополнят, — протянул я.

— Было бы финансирование и комитет заработает, — добавил Зубов. — Часть работы жандармерии бы на себя взял. Большая часть преступлений то от старого народа, который чудит. Нечисти всяческой в городе полным полно. Коли их обязать регистрироваться, то они и шалить перестанут. А несогласных с новыми правилами и извести недолго. Если, конечно, людей обучить как с такими бороться.

— Это может сделать моя дружина, — ответил я. — В смысле набрать и обучить людей в силовое крыло нового ведомства.

Зубов довольно кивнул и потер плечо:

— Добрые люди — эти ваши дружинники. Свое дело знают. Если вы финансирование найдете, то я записку о необходимости нового ведомства напишу. Даже законные основания придумаю.

Я сделал глоток и встал с кресла:

— Спасибо, мастер Зубов, — произнес я и поставил на стол опустевшую кружку.

— Было б за что, — отмахнулся начальник жандармерии. — Хорошее дело вы, князь, задумали. Теперь главное, чтобы все получилось.

— Всего доброго.

— И вам не хворать.

Он взял с уголка стола одну из папок и принялся листать дело, словно бы потеряв интерес ко мне и разговору. Я же развернулся и вышел из кабинета.

Глава 9

Высокий Перевес

— Ну? Как поговорили?

Это было первым вопросом, который задал мне Морозов, когда я покинул кабинет жандарма.

Я пожал плечами:

— Вроде бы мы друг друга поняли. Зубов готов возглавить одно из отделений нового ведомства. При условии, что мы найдем на него деньги.

— Осталось самое простое, — иронично заключил воевода, пока мы шли по коридору.

Я понизил голос и спросил:

— А точно не существует нечисти, которая, ну… показывает, где клады хранятся?

Морозов хмыкнул:

— Есть, конечно, почему нет? Кладовики. Они ведают, как клады под землей перемещаются, и знают, что где запрятано.

В душе зашевелилась робкая надежда:

— А что если… — начал было я, но воевода лишь рукой махнул:

— Прошлый князь уже пробовал. Да только сложно там все. Клад это не просто про деньги. Это часть силы прошлого владельца. Поэтому на таких вещах заклятий обычно вагон и малая тележка. Да и кладники, вредные, они просто так ничего не расскажут. Нагородят всяческих небылиц, чтобы нечистый клад сбагрить, а на месте окажется, что эти сокровища душа неупокоенная охраняет. Злая на все живое. Мы с прошлым князем с такой и столкнулись.

— Сложно победить-то было? — уточнил я.

Владимир скривился, словно вспомнил о чем-то особенно неприятном, и кивнул:

— Сложно. Упокоить тело мертявяка легче, чем его душонку заблудшую. Но это не самое скверное. Мы не учли, что кладник только князю место подсветил огоньком. А мне не показал. Стало быть, схитрил.

— И в чем подвох? — не понял я.

— В том, что копать должен тот, кому про клад поведали. И когда мы схоронку вдвоем вытащили, то внутри одни черепки оказались. Золотишко и серебро ушло глубже под землю, потому как мои руки помогали копать.

— Вон оно как, — протянул я, качнув головой.

— Так что кладовикам доверять… сложные они больно для человеческого понимания. И чувство юмора у них недоброе. Мне потом эта душа снилась почитай недели две. Все руки ко мне тянула и выла: «отдай мое сердце».

Я спрятал улыбку, чтобы не обидеть воеводу. Потому как эти воспоминания и впрямь не казались ему забавными.

И я лишь коротко кивнул:

— Ясно.

Мы вышли из здания управы. Морозов молча скользнул взглядом по низкому, сизому, словно сжавшемуся от прохлады небу. Ветер тянул от реки сыростью, и в воздухе чувствовался медный привкус надвигающегося дождя.

Улица выглядела спокойно: у киоска пожилая женщина покупала газету, двое мужчин в сюртуках стояли у лестницы жилого дома, о чем-то тихо переговариваясь. На лавке сидел подросток в мешковатом свитере и читал потрепанную книжку в мягкой обложке.

Но стоило мне вглядеться, как сквозь человеческие силуэты проступили истинные личины всех этих персонажей.

Тот, кто продавал газеты, вдруг вытянулся, точно двухметровая жердь. Движения его рук были слишком мягкими, суставы сгибались под странными углами.

Мужчины, которые стояли у крыльца здания, походили на Никифора. На секунду, вместо простых горожан передо мной предстали необычные старики: низкие, сутулые, с носами, как у филинов, и узловатыми пальцами.

— Видите? — тихо сказал я.

Морозов не сразу ответил. Только чуть покосился в сторону.

— Вижу, — коротко подтвердил он. — Присмотрелся к продавцу газет и направился к нему.

Заметив воеводу, тот растерянно замер. Дождался, пока покупательница уйдет, затем полез в карман и достал гербовую бумагу с печатью Синода:

— Я, мастер-воевода, покон чту.

Морозов кивнул:

— Вот и молодец.

— Свежую газету? — любезно предложил продавец, указывая на прилавок.

Владимир только покачал головой:

— Знаю я эту твою прессу. Начитаешься, а потом всю кошмары снится будут.

— Так это от любых новостей, — философски заметил продавец. — А если вы на меня намекаете, то я таким не промышляю. Иначе бы меня Синод давно на болота сослал.

Морозов хмыкнул, всем видом давая понять, что не шибко -то поверил собеседнику. Развернулся и направился к машине.

Среди прохожих мелькнула высокая сутулая фигура, с длинной шеей, и с мешком в руках. Слишком узкие плечи. Чересчур узкие. Он шёл мимо, не оборачиваясь, но я уловил болотный запах.

Я медленно выдохнул и отвернулся. Быстро направился за воеводой.

Владимир подошел к авто, открыл для меня дверь, и я уселся на переднее сиденье. Морозов же обогнул машину, сел на место водителя, повернулся ко мне и уточнил:

— Куда теперь, князь? — спросил он. — В порт?

Я не сразу ответил. Смотрел в окно, где двигающиеся фигуры снова слились в обычный поток людей, спешащих по своим делам. Только я теперь знал: это не люди.

— Давайте сперва заедем в Синод. Хочется мне теперь посмотреть, как живут местные жрецы. Ну и попытаться понять, что у нас с регистрацией нечисти. И почему весь этот механизм еле дышит.

Воевода кивнул, завел двигатель, и машина выехала на дорогу.

* * *

Здание Синода стояло в самой верхней точке города, на холме, который назывался Высокий Перевес.

— Приехали, мастер, — произнес Морозов.

Я кивнул, глядя из окна на фасад из белого тесаного камня с точёной резьбой, барельефами слуг Всевышнего, и старинными надписями на староимперском, чуть выцветшими, но всё ещё читаемыми. Огромная арочная галерея с колоннами из тёмного гранита вела к парадному входу. Ступени блестели, как стекло под начинающим накрапывать дождем. На фасаде вмонтированы начищенные бронзовые таблички с именами всех Старших Жрецов, служивших здесь с момента основания княжества. Под куполом, в нише, возвышалась статуя небесного покровителя Северска, в строгом плаще, с мечом в одной руке и раскрытым свитком в другой.

— Неплохо, — оценил я. — Смотрится куда лучше, чем здание жандармерии.

Морозов усмехнулся, но промолчал. Я вышел из авто, быстрым шагом направился по дорожке к крыльцу. Воевода последовал за мной.

Двери были из старого дуба, покрытые коваными узорами, с двумя массивными кольцами в форме голов медведей. Я быстро взбежал по ступеням к дверям, у которых стояли двое в бело-золотых плащах с гербом Синода: перекрещёнными свечами на фоне восхода. Заметив меня, мужчины склонили головы и распахнули передо мной двери.

Просторный холл, по которому то и дело сновали по своим делам люди в белых рясах, встречал высоким сводчатым потолком, украшенным мозаикой из позолоченного стекла. Пол был из полированного мрамора с вплетённым в центр гербом Синода. По стенам тянулись канделябры, в которых медленно горели созданные мастером огня силовые свечи, отбрасывая длинные искажённые тени.

Вдоль холла в два ряда стояли шесть статуй-колонн, на которых были изображены первые ученики и ученицы Всевышнего. Каждая выше человеческого роста, высеченные из тёмного, почти чёрного камня с прожилками — будто внутри всё ещё дышит угольный жар.

Каждый из них был святым покровителем определенного ремесла, и я задрал голову, чтобы рассмотреть их.

Первым шел Матвей Первопечатник, покровитель архивистов и государевых слуг. Высокий седобородый старик, который держал перед собой свиток и печать на длинной цепи.

За ним шла Лилия Утешница, покровительница лекарей. Женская фигура в белой рясе, лицо которой было скрыто капюшоном. У ног расположились фигурки людей, которых она осеняла святым знаком Всевышнего.

Третьей и последней в этом ряду был Лада, Судящая. Суровая женщина с завязанными лентой глазами в белой мантии, которая держала в правой руке весы со свисавшими на цепях чашами. На левой же ладони женщины примостилась сова, символ мудрости и справедливости.

Первым в параллельном ряду был Иван Проводник, покровитель путешественников, моряков и исследователей. Он стоял в мантии, на которой было изображено множество закрытых глаз. Но словно даже так он четко понимал, по какому пути следует идти и как не сбиться с курса.

За ним шел Федор Немой, или как его еще звали в народе, Каменный Проводник, проводник между миром живых и обиталищем мертвых и покровитель ритуальщиков, могильщиков и кладбищ. Его лик был почти стёрт ни рта, ни носа, ни глаз. Вместо них едва заметные очертания.

И заканчивал композицию Петр Восточник. Он не был похож на остальных. Вытянутые, тонкие черты лица, черные, волосы собраны в тугой узел.

Я невольно залюбовался фигурами. Мастер, который создавал эти шедевры, явно был талантлив, прочертив каждую линию и морщинку лиц. Уж не знаю, работа какого это скульптора, но по мастерству они ничем не уступали фигурам Шестерых, что стояли в главном Храме Петербурга.

— Мастер Медведев?

Незнакомый голос заставил меня обернуться. В нескольких шагах от меня стоял молодой служитель в белой рясе. Заметив, что я обратил на него внимание, он склонился в приветствии. Уточнил:

— Вы прибыли на встречу со Старшим Жрецом?

Я на мгновение задумался, а затем кивнул.

— Идемте, я вас провожу.

Синодник развернулся и направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Мы с воеводой последовали за ним. Поднялись по устланной красным ковром лестнице, свернул в южное крыло. Мы шли за ним по ковру цвета весенней зелени, с густым ворсом. Жрец остановился у нужного кабинета, трижды стукнул в створку и дождавшись приглушенного «Войдите» открыл дверь и произнес:

— Мастер Феоктист, к вам князь Медведев. С визитом.

— Пропусти, — коротко распорядились из кабинета, и синодник посторонился, пропуская меня в помещения. Я шагнул через порог, остановился, осмотрелся.

Сам кабинет был большим. Обрамленные тяжелыми шторами окна уходили до потолка. На стенах висели фрески, изображающие сцены из древних сказаний. Вручную расписанный потолок с изображением ночного неба с серебряными звёздами, каждая из которых имела своё имя и назначение.

Рабочий стол жреца стоял у окна. Широкий, из чёрного дерева с резьбой по краям, обтянутый сукном тёмно-алого цвета. На столешнице покоились аккуратные кипы бумаг, письменные приборы из бронзы и хрусталя, и маленький золотой кубок с крышкой. Вероятно, личная печать. В углу кабинета расположился напольный глобус.

Старший жрец сидел в обтянутом черной кожей кресле. Это был полный лысеющий мужчина лет шестидесяти, в очках, с холеными руками и аккуратно подстриженными ногтями. Явно парадная ряса синодника была тяжелой, с золотым галуном и ручной вышивкой по краю.

Едва я вошел, на пухлом лице жреца растянулась неестественная, широкая улыбка:

— Мастер-регент Медведев, — сказал он, поднимаясь. — Приятно видеть вас в этих стенах. Вы прибыли с инспекцией?

Я шагнул вперёд, чувствуя, как под каблуками слегка пружинит толстый ковёр.

— Можно и так сказать, — ответил я.

— Вы прошли ритуал принятия крови. Я решил, что было бы неплохо принести в Совет свитки к вашему визиту…

Жрец открыто дал понять, что Синод мне помог вступить в должность. И я решил пресечь этот разговор на корню.

— Справедливости ради, проверку я прошел без помощи смертных.

— Это как? — нахмурился хозяин кабинета.

— Всевышний помог, — просто ответил я, заставив жреца осенить себя каким-то особенно мудреным священным знаком, включающим в себя больше движений, чем было принято в миру.

— Все так. Но мы же понимаем, что без помощи ближних живется тяжелее….

— Всевышний все видит, — повторил я из вредности, наблюдая, как жрец вновь чертит перед собой сложный охранный знак. — И я заметил, что не все в крае работает как надо. Потом хочу изменить кое что. И убрать лишнее.

При упоминании лишнего жрец вздрогнул. Пухлое лицо исказилось недовольной гримасой. Впрочем, буквально в следующую секунду, Феоктист смог вернуть себе самообладание. Кивнул, указал на кресло у своего стола:

— Прошу, присаживайтесь.

Я занял удобное кресло и произнес:

— Я хочу понять, как у нас устроен учет нечисти. Как он ведется. Почему не работает. И почему некоторые виды сущностей не зарегистрированы до сих пор.

Жрец сложил руки в замок и посмотрел на меня поверх очков:

— Поверьте, мы делаем всё возможное, мастер-регент. Но ресурсов не хватает. Штат всё тот же, что и пятнадцать лет назад. В лучшие времена у нас было три десятка полевых служителей, сейчас осталось шесть. И это на все княжество. Да и оклады у этих шестерых урезаны до минимальных.

Я удивленно поднял бровь:

— Разве вы не получаете поддержку из центра на расширение штата?

— Получаем, — кивнул Старший жрец. — Только и статей расходов у нас масса. На балансе много лекарен по уездам, приюты, опять же. Храмы… А на учет нечисти, мастер регент, в столице денег не дают. Потому что не ведают в Петербурге ни про каких проклятых леших и нечистивых домовых.

Я склонил голову.

— То есть, отчётов по нечисти у вас нет?

Он криво усмехнулся:

— У нас много отчётов, мастер Медведев. Бумага у нас живёт дольше людей. А вот тех, кто способен выехать на место с каждым всё меньше. Нам бы хоть по человеку на уезды и крупные деревни и уже было бы легче. А вместо этого… вместо этого мы узнаём о проблемах от жандармерии.

Он выпрямился, убрал со стола пару бумаг, потом неожиданно добавил:

— Некоторые приходят сами. Домовые, мавки. Жердяй вон — газетами торгует. Даже один полевой недавно пытался получить разрешение жить в хозяйстве. Умный, вежливый. Мы решили рассмотреть кандидатуру, проверить намерения, так сказать. Но таких все меньше.

Жрец вздохнул и прижал к вискам пальцы, словно неудобный разговор вызвал у него приступ головной боли.

— То есть, ситуация нестабильная, — подвел я итог.

Он помолчал, затем негромко добавил:

— Ситуация хуже. Потому что если завтра в вашем лесу появится очередной хищник, мы узнаем об этом из новостей. Или из донесений о пропаже людей. И будем действовать постфактум.

— И в чем вы видите выход? — уточнил я, словно между прочим, рассматривая богатый письменный набор на столе жреца.

Феоктист откашлялся, спрятал ладонь с большим перстнем на пальце в рясу и принял до того смиренный вид, что даже святой бы умилился такому зрелищу.

— Выход в том, чтобы набрать больше полевых служителей. Поднять оклады до более-менее приличных. Чтобы нашим братьям не пришлось штопать рясы и лапти.

Я демонстративно наклонился в сторону, чтобы рассмотреть роскошные туфли из мягкой кожи, которые Феоктист быстро спрятал глубоко под стол.

— То есть…- я прищурился, — вам нужны… деньги.

— Они самые, Николай Арсентьевич. Вот если бы нам добавили хоть чуточку средств из казны, то зажили бы мы куда лучше.

В этот момент где-то в коридоре послышался шум. Двери распахнулись и на пороге появился невысокий человек в белой рясе, подпоясанной золотым шнуром.

— Мастер Феоктист. Вы опоздали на сеанс массажа. Что случи…

Я окинул гостя мрачным взглядом и довольно бесцеремонно заявил:

— На все воля Всевышнего.

Двое мужчин быстро осенили себя охранными знаками, и я мстительно добавил:

— Всевышний все видит.

Было что-то жутковатое в том, как при упоминании небесного покровителя жрецы тряслись и дергались.

— Спасибо Всевышнему, что свел нас, — заключил я, заставляя жреца запыхаться от непривычной нагрузки. — Хорошо, что Всевышний, — я улыбнулся, — надоумил меня заглянуть к вам.

В кабинете повисла пауза. Феоктист тяжело дышал и вытирал со лба испарину. Я взглянул в окно. На улицах мелькали силуэты. Люди. А может и не совсем, рассмотреть в толпе старший народ было сложно. И каждый из них мог не состоять на учете.

И я подумал: если мы хотим сохранить мир в этом княжестве, нам нужно построить новую систему. Иначе всё это сгорит.

— Давайте решим так: приходите завтра ко мне в управу, — сказал я и встал из-за стола. — Часов в десять, полагаю, будет идеально. Пришло время улучшить состояние княжества.

Он взглянул на меня внимательно. Словно не ждал подобного предложения. Потом вымученно улыбнулся и кивнул:

— Приду, мастер-регент.

— Тогда до завтра. И да будет священно имя…

— Все так, князь! — выкрикнул Феоктист, но я закончил,

— … Всевышнего.

Я насладился видом выбившегося из сил жреца, который слабой рукой повторял заученный жест. Затем я медленно встал из-за стола и направился к выходу из кабинета.

Глава 10

Рыбнадзор

Морозов стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене и скрестив на груди руки. Он вопросительно посмотрел на меня, но я только покачал головой и направился к выходу. Хотелось скорее выйти на воздух.

Одно из беседы я вынес точно: финансы у Синодников есть. Несмотря на уверения в обратном. На последние деньги не делают маникюр и уж тем более не пользуются хорошим парфюмом. Про предметы роскоши, которые буквально бросались в глаза, и говорить незачем.

Осталось только придумать, как заставить жрецов профинансировать новый проект. Прибегать к репрессиям в первую неделю у власти мне не хотелось. А обсуждать с Морозовым способы воздействия на слуг Всевышнего в стенах ведомства Синода было бы глупо.

Мы спустились на первый этаж, пересекли холл и вышли на крыльцо. Здесь успел пройти дождь, и в воздухе пахло свежестью. Мостовая была еще сырой, но тучи уже рассеялись, и в небе показалось солнце, начиная пригревать.

Мы сошли со ступеней и направились к авто. И когда уже мы сели в салон, я произнес:

— Синод вряд ли обрадуется совместному ведомству. Уж очень сильно старший жрец напирал на то, что его организации денег не хватает.

Владимир посмотрел на здание Синода, которое явно недавно ремонтировалось, затем перевел взгляд на парковку:

— Святая правда, — пробормотал он. — Бедствуют люди, по всему видать. Самим денег мало.

— Хотелось бы завтра донести до старшего жреца, что мы в одной лодке, — ответил я и откинулся на спинку сиденья. — Мягко, не прибегая к репрессиям.

Воевода кивнул:

— Это несложно. Куда дальше едем, князь?

— В порт, — ответил я. — Хотелось бы доделать все задуманное уже сегодня.

— Тоже правильно, — усмехнулся Морозов. Завел двигатель, и машина выехала на дорогу.

* * *

Порт расположился в самом конце одноименного района. Асфальт кончился ещё за сотню метров до въездных ворот, и машину начало потряхивать на заполненных водой выбоинах. Морозов сбросил скорость, стараясь вести аккуратно.

— Не хватало еще оставить на этой дороге колеса, — едва слышно произнес он. — Тогда придется возвращаться в поместье пешком.

По обе стороны от порта тянулись старые двухэтажные дома, в которых, скорее всего, раньше жили рабочие с семьями. Но после того как порт ушел в упадок, трудяги разъехались, а дома были заброшены.

Машина проехала по ведущей вниз улице, медленно выкатилась на широкую, но уже изрядно потрескавшуюся полосу бетона набережной, и я невольно прищурился. Пахло старыми досками, илом, сыростью и ржавчиной. Ветер с реки гонял по пустырю прошлогоднюю скошенную траву и жухлую листву, а рядом с бетонными плитами лежали обрывки тросов.

— Вот он, князь, — произнёс Морозов, не глуша мотор. — Порт Северска. Вернее, то, что от него осталось.

— Вижу, — ответил я и вышел из машины. Под ногами хрустнул мусор.

Ворота у порта отсутствовали. От них остались только столбы. Я сделал шаг, и передо мной развернулся вид на порт, Северска. Теперь же он был в весьма плачевном состоянии. Причал покрывали бетонные плиты с обвалившимися, поросшими мхом краями. Кое-где плиты обрушились в воду, оставив только ржавые ребра конструкций, между которыми плавали обломки досок. Старые металлические тубы для швартовки ржавели в ожидании. Когда-то здесь лежали толстые канаты с запахом соли и рыбной чешуи. Теперь же тут было пусто. Даже чайки не кричали.

Дальше по течению виднелись две пристани. Одна была деревянной, на толстых сваях, казавшаяся вырезанной из прошлого. Она скрипела, но ещё держалась. Вторая была железобетонная, построенная при последнем Великом князе. Склад, дебаркадер, подъемные платформы, на которых работали специалисты школы воздуха. Теперь платформы стояли, как застывшие великаны, вытянувшие руки к небу. На одной из них качался, тихо постукивая о корпус, обрывок троса.

Слева от причала виднелись силуэты старых складов: каменные, с облупившейся побелкой, заросшие мхом. Внутри одного из помещений, с провалившейся внутрь крышей, виднелись пыльные груды тросов, пустые бочки и обломки забытых ящиков.

— Сложно же будет выпросить у Империи деньги на реконструкцию этого, — покачал головой я и шагнул дальше. Под подошвами захрустели камни и строительный мусор.

Здание администрации стояло чуть поодаль. Каменное, двухэтажное с облупленной штукатуркой и выбитыми окнами, заткнутыми фанерой. У крыши цеплялся за стену ржавый водосток, который больше скрипел, чем работал.

— Вот и всё, — произнес Морозов, подойдя ближе. Он говорил негромко. — Когда-то здесь швартовались баржи. Шли с юга, поднимались вверх по течению. Рыба, древесина, даже соль. Да и местные купцы постоянно гнали отсюда многие товары. Было оживлённо. Теперь же сами видите…

Я кивнул. Сделал несколько шагов к самому краю причала. Под ногами заскрипела старая доска. Всмотрелся в гладь воды. Поверхность была серой, мутной, с ленивыми кругами от ветра. Пару старых деревянных свай торчали из неё, как чёрные пальцы утопленника. Опустился на корточки и провёл ладонью по каменному краю. Он был теплым, шероховатым

— Почему забросили? — спросил я, хотя ответ был почти очевиден.

Морозов пожал плечами:

— Старый князь пытался восстановить его. Даже смету составляли, письма в канцелярию отправляли. А потом совет начал проталкивать проект дороги в обход реки. И всё затихло.

Я кивнул и сухо произнес:

— Значит, без водяного порт не запустить.

Морозов не сразу ответил. Он тоже подошёл к краю причала, глянул вниз.

— Не запустить, — подтвердил воевода. — Уж кто-кто, а он хозяин здешней воды.

— Обиделся? — спросил я, скептически поднимая бровь.

— Возможно, — негромко отозвался Морозов. — У них это бывает. Особенно если считают, что с ними не считаются. А Совет, как водится, на людское то мнение не особо оглядывается.

Я поднялся на ноги, отошел от воды, отряхнул пальцы. Уточнил:

— Думаешь, если я поговорю с ним, он перестанет вредничать?

Морозов усмехнулся:

— Если только правильно попросите.

Я развернулся, снова осмотрел порт. Каждое здание здесь замерло в ожидании не то разрушения, не то чуда. Пристани смотрели в реку, словно вспоминали другое, более счастливое время. Под ногами ветром гнался обрывок бирки с чьей-то фамилией, по краю которой ещё можно было разобрать «Отправка — Северск».

— Что ж, — наконец произнес я. — тогда поехали.

И мы зашагал к машине.

* * *

Морозов выехал из города со стороны причала. Сперва вдоль дороги тянулись заброшенные склады, которые, очевидно, раньше принадлежали порту. Потом за окнами раскинулся поросший травой пустырь. Асфальт быстро закончился, будто его никогда и не было, оставив после себя только щебень, который тоже скоро исчез. И авто въехало в лес.

— Здесь раньше разные грузы возили, — хмуро сказал Морозов, вглядываясь в лобовое стекло, заляпанное пыльцой и влажным песком — А потом баржи ушли, вот дорогу и забросили.

Ветки скребли по бокам и крыше авто, будто лес пытался узнать, к кому именно впервые за долгие годы приехали гости. Сквозь окна видно было, как по обе стороны от дороги деревья сдвигаются ближе друг к другу, образуя почти арочный свод. И от солнца, которое пробивалось сквозь листья, свет в салоне становился зеленоватым, как под водой.

Машина въехала в низину. Я открыл окно, впуская в салон воздух с запахом озёрной жижи, водяной мяты и старого камыша. Где-то в стороне раздался тяжелый всплеск. Как если бы кто-то с разбегу прыгнул в воду в полный рост.

— Он знает, что мы едем? — спросил я.

Морозов пожал плечами:

— Скоро выясним.

Деревья расступились, и впереди, за поворотом, открылся пруд, на берегу которого стояла старая купальня.

Морозов притормозил чуть поодаль у постройки, заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Дальше пешком.

Я только кивнул и открыл дверь авто. Подобные прогулки по лесам уже перестали меня удивлять.

Вышел из салона, почти не глядя снял ботинки и натянул сапоги, которые мне выдал воевода. Подошвы погрузились в мох, в котором захрустели старые ветки. Взглянул в сторону купели. А затем зашагал к ней. За спиной послышался звук захлопнувшейся крышки багажника, а потом воевода молча обогнал меня и зашагал впереди, внимательно выбирая, куда ставить ногу. Я следовал за ним.

Слева потянулся свежий штакетник, на который кто-то давным-давно, словно в шутку, повесил перевернутую табличку «Купаться запрещено». К забору была прислонена часть старой деревянной лодки с облупившейся краской. Когда-то на ней было написано «Труд», но теперь буквы облезли, остались только две — «ру». Слева же от купели виднелась река, которая казалась широкой и медленной. Она извивалась зеркальной поверхностью. Только редкие круги расходились от невидимых движений под водой. Морозов жестом предложил остановиться.

— Он бывает здесь, — не оборачиваясь, тихо сказал воевода. — Иногда. Но только когда тишина.

Тишина, действительно, была абсолютной. Даже птицы не звенели. Только изредка в стороне от реки слышались такие звуки, будто кто-то невидимый шлёпал по воде руками.

Под подошвой хрустнула гниющая доска, которая когда-то была мостиком. В воздухе запахло тиной и кувшинками.

Мы подошли к приземистому деревянному зданию, на склоне, с крышей из ржавого железа и вывеской, на которой осталась только одна буква: «У». Остальные давно уплыли, видимо, вместе с прежними владельцами.

— Готовы, князь? — спросил воевода, когда я мы остановились у двери.

— Относительно, — честно ответил я, и Морозов кивнул.

— Это уже больше, чем обычно.

Владимир глубоко вздохнул, трижды постучал в дверь. Затем потянул на себя заскрипевшую створку. И мы оказались в небольшом полутемном помещении, свет в которое пробивался через единственное небольшое окошко. Половину помещения занимал большой огороженный бассейн, в который спускались ступени. Вторая же часть комнаты, была застлана толстыми досками. В углу стояло запотевшее зеркало, которое смотрелось здесь очень уж неестественно. Словно кто-то украл или выменял его и потом принес сюда. Рядом расположился грубый стол и несколько стульев. Потолок скрипел. Воздух сгустился, будто втягивал всё вокруг в себя. Тени двигались медленно, будто вода пробовала их на вкус.

Хозяин купели сидел в воде, облокотившись на край. Высокий, крепкий, голый по пояс, с каплями на плечах. Длинные, мокрые тёмно-зелёные волосы, цвета речной травы. Они плавно стекали по плечам, как водоросли по валуну. Кожа у водяного была чуть сероватой.

По левую руку от него в воде плескались две зеленоволосые девушки, лет двадцати. Они были похожи друг на друга. Разными были только глаза. У одной они были серыми, у другой изумрудными. Они что-то шептали водяному.

Но едва мы вошли, как разговоры мигом смолкли. Девицы уставились на меня с недовольством. А затем быстро скрылись в воде по самую шею. Я успел заметить, как на поверхности показались большие хвостовые плавники.

— Доброго денечка, — откашлявшись, начал я.

Водяной прищурился, неспешно осмотрел меня и усмехнулся:

— Да какой же он добрый, раз сам князь в гости пожаловал?

Голос у собеседника был глухим, обволакивающим. И в нем чувствовалась власть, которая была ему дана самой природой.

Водяной пристально смотрел на меня. Лицо у него было угловатое, выразительное. Как у тех, кто с рождения привык смотреть вдаль, поверх волн. На скулах были следы зелёного налёта, будто у камня, что долго простоял в воде. Глубоко посаженные глаза, были серыми, с отблеском зелени в них не было ни радости, ни ярости. Только глубина. Такая, что появляется с возрастом и опытом. Водяной был стар. Как река, на которой он жил. А спустя мгновение, я смог разглядеть его истинную личину. Он был плотным, с серебрянными волосами, и глазами цвета весенней тины. На нём был короткий жилет, украшенный пуговицами из ракушек, и свободные штаны, мокрые по колено. Хотя в наличии ног я засомневался, уж больно они походили на хвост, прячущийся под водой. Он держал в руке тростник, словно это была трость. А на голове красовалась небольшая шляпа-котелок, которая, впрочем, важно квакнула и спрыгнула в темный угол.

— Князь, — повторил водяной, будто пробовал слово на вкус.

— Да, — ответил я. — Николай Арсентьевич Медведев. Приехал вот познакомиться.

Водяной некоторое время молчал, пристально рассматривая меня. А затем протянул:

— Слыхал, как же. Тот, что в Совете не орёт, а думает. Такое здесь редкость.

Я кивнул:

— Стараюсь ради княжества.

Хозяин купели еще раз усмехнулся. Только в этот раз, улыбка была не совсем доброй. Наружу показались тонкие иглоподобные зубы, с человеческими не имеющие ничего общего.

— Княжества? — протянул он. — Я уж думал, что тот рыбак нажаловался, что я ему сети порвал.

Русалки захихикали. Видимо, они уже неоднократно слушали эту историю. А может быть, и сами принимали участи в шалости.

Морозов молчал. Он стоял чуть сзади, но напряжение в его плечах выдавало.

— Разве? — я сделал удивленный вид. — А я слышал, что тот рыбак сам в коряге запутался.

Водяной запрокинул голову и расхохотался.

— Все так, князь, — ответил он спустя несколько мгновений. — Ну, раз причина визита не жалоба — то присаживайтесь. В ногах правды нет. Она всегда в хвосте.

Он указал на лавку у стены, где плескалась лужица. А затем добавил:

— Ну или прыгай к нам. Вода чудо как хороша. Даже человеку придется по нраву.

— Простите, я не захватил с собой плавки, — ответил я.

Русалки переглянулись:

— Что такое «плавки»? — удивленно уточнила одна у другой. Но та только пожала плечами.

Я прошел к стене и сел, почувствовав, что доска подо мной была тёплая, как будто на ней только что кто-то сидел.

Водяной прищурился.

— Меня Ильей кличут. И ты можешь так меня звать, коль пожелаешь. Или зови как другие… — он сделал страшные глаза и протянул тонким голосом, — «Мамочка, помогите». Хотя, какая я мамочка? Я ведь батя, причем в самом расцвете лет.

Девицы захихикали, раскрывая по краю нижней челюсти широкие жабры.

— Итак, князь, зачем прибыл? Да еще и воеводу с собой привел, — уточнил Илья.

— Я хочу возродить порт, — начал я. — Сделать его живым.

Водяной поморщился:

— Какая же это жизнь? — уточнил он. — Лодки большие ходят, шумят, рыбу пугают… Да и я думал порт княжеству не интересен. Я хоть и в глуши живу, но до меня тоже слухи доходят. Как промышленники хотят фабрик на берегу настроить.

Я кивнул:

— Все так. И чтобы их не настроили, княжеству нужно хоть какое-то самостоятельное производство. Под которое можно взять в столице денег, и которое обеспечит княжеству рабочие места…

— Это я слышал. Уже лет десять болтают, как порт восстановят, — махнув широкой, как лопата, рукой, грубовато перебил меня водяной. — Сначала старый князь хотел. Потом Совет шептался. Затем купцы приходили. Всё просили. Но все они это дело бросали. И ты бросишь.

— Не брошу, — горячо возразил я. — У людей появится работа. Да и должность начальника порта пока свободная. Возможность быть рядом с людьми, решать, с кем грузиться, кому давать разрешение. Никто лучше тебя не справится.

Ответом мне снова был смех:

— И зачем мне это? Я сижу себе, гляжу. Рыбу слушаю. Иногда русалки заплывают, шепчутся.

Он покосился на девушек, которые переглянулись и растянули губы в хищных улыбках.

— Один раз даже ведьма приходила, — продолжил водяной. — Вредная, правда. Все пыталась у меня чешую выдернуть из… хвоста. Насилу вытолкал на сушу.

— Все ведьмы такие, — проворчал Морозов, словно только и ждал упоминания своих недругов.

— Истинно так, — согласился Илья. — Но речь о другом, ты, князь, мне предлагаешь дела. Бумаги, ответственность. Зачем мне это?

Он вопросительно взглянул на меня, ожидая ответа. Я вздохнул. Шанс, на который я хотел заманить водяного, таял. Впрочем, в голове тут же родилась новая идея:

— А если я предложу тебе другую работу? Ты будешь охранять реку.

Водяной с интересом склонил голову:

— Это как?

— Рыбохрана. Ловить браконьеров, контрабандистов и прочих, кто хочет нарушать закон. Выдача разрешений для ловли рыбы в отведенных местах, следить чтобы вода в реках чистая была, и прочее, что связано с твоей вотчиной. Но предупреждаю сразу: топить и самосуд устраивать будет нельзя. И придется зарегистрироваться в Синоде.

Он фыркнул, но я заметил, как в его глазах на долю секунды блеснули искорки интереса:

— Как будто сейчас мне что-то мешает делать все то же самое, — усмехнулся водяной.

— Река большая. А прудов да озер еще больше. Вряд ли за всем можно уследить даже такому представителю древнего народа. А я предоставлю тебе штат из людей, которыми ты будешь управлять. Командовать человеками.

Водяной не ответил. Просто медленно обвёл круг рукой. И вода в купели замкнулась на пальцах, качнулась волной, и ударила в стену дальнюю от меня. Русалки переглянулись. Одна усмехнулась.

— И как ты себе это представляешь? — произнёс водяной. — Я что, буду писать отчёты? В сапогах ходить по берегу и указывать пальцем, и спрашивать, кто тут плещется несанкционированно?

Я пожал плечами.

— У тебя будут полномочия. А если надо и сапоги дадим. Главное, чтобы река снова жила. А с ней и княжество воспрянет.

— Как будто сила не в лесе, — проворчал водяной, явно вспомнив какую-то обиду, и покосился на Морозова.

— Если река будет чистой, порт будет работать, то у этих земель появится шанс, — вкрадчиво заговорил я. — Одним лесом мы мир не построим. Нам без воды — и не туды и не сюды.

Стало заметно, что мои слова пришлись Илье по душе. Он приосанился, расправил широкие плечи, отбросил в воду возникшую словно из ниоткуда лягушку, которая прилипла к его шее, как родная.

Он долго молчал. Потом выдохнул и усмехнулся:

— Старый князь считал иначе.

— Не хочу повторять его ошибок, — нахмурился я. — И не желаю вражды. Мы должны держаться вместе, чтобы все получилось.

— И чем это поможет моему народу? Моей воде? — скривился Илья. — Пока я лишь слышу о том, как человечки станут лучше жить.

— Северск — место особенное. Мы с тобой это понимаем, — я со значением кивнул. — Здесь нашли себе дом и старший народ и человеки. И еще те, о которых не принято говорить в светских беседах.

Водяной насторожился, русалки замерли и выпучили и без того крупные глаза. Одна из них едва слышно просипела:

— Он ведь не о…

— Тшшшшш, — прошипел Илья и приложил к губам палец, от которого к соседним пальцам тянулись перенопки. — Не надо упоминать всуе тех, чьи имена давно позабыты. Незачем. Я все понял.

Воевода напрягся, но, не стал уточнять, о чем шла речь.

— Тут совсем недавно духи ручья говорили, что ты ходил в темноте по лесу. Что обычно умные люди не делают. Но сдается мне, что ты сумел понравится Митричу. Наверно, и Ягине приглянулся, раз ведаешь о том, что должно быть сокрыто. Вдруг ты и впрямь умнее, чем кажешься.

Он отвел взгляд, и глаза его затуманились.

— Я правлю водами и теми, кто в них обитает долгие годы. Это для человеков стайка карасей в заводи — пустяк или добыча. А для кого-то из моего племени — сытое будущее. Мы выпасаем рыб, чтобы они не исчезли, выращиваем жаб, стрекоз и комаров, чтобы сохранить равновесие. Люди пришли и принялись брать, не спрашивая. Тащить столько, сколько им было не нужно. Они топтали редкие травы на наших заливных лугах, которые росли тут столетия. А твой дядюшка, чтобы ему никогда на этот свет не вернуться, предложил мне осушить запруду, что у дубовой рощи! Ту, в которой зимуют мальки русалок.

Девушки зло насупились и прильнули к водяному, как к защитнику.

— Это неправильно, — заявил я.

— Неправильно, — повторил Илья с нажимом. — Все, что нас окружает важно. И лес, и река, и даже камни, которые кажутся мертвыми. У всего есть своя ценность. Это для человеков порт умер, и жизнь стала тяжелее. А для нас… — водяной вновь улыбнулся, но уже почти тепло, — все становится только лучше.

— Нам нужно равновесие, — тихо возразил я, но постарался не делать голос жестким. — Всем нам. Я очень хочу, чтобы мы научились соседствовать в мире. Чтобы каждым ведомством управлял тот, кто в нем как рыба в воде.

Сравнение пришлось водяному по душе. Он покачал головой:

— Жаль, что твой предшественник так не считал. А, может, мы с ним просто не смогли найти общий язык. Хорошо, что ты не глуп. И готов слушать.

— Я стараюсь, — смущенно ответил и, кажется, даже покраснел.

— Ежели стану управлять этим твоим рыбхозяйством, то сети-то хоть рвать можно? — примиряюще уточнил Илья.

— Если только потом спишешь их как лопнувшие, — ответил я. — И обязательно сдашь обрывки как вещественные доказательства.

— А людей которые безобразничали дашь?

— А они тебе зачем? — не понял я.

— Чтобы мусор с берегов и из воды убирали, — невозмутимо ответил Илья.

— А. Дело благое, — согласился я. — Дам.

— Ладно, — протянул водяной, плеснув себе в лицо воду. — Давай. Только чтоб моим подругам тоже нашлось дело. А то они заскучают.

— Устроим, — кивнул я.

Он засмеялся. Громко, с плеском, так, что одна из русалок прыснула в воду и исчезла с весёлым бульком.

— А не забудешь? — лукаво уточнил водяной. — А то я людей к порту пущу, а ты скажешь потом, что всё это глупости, и власти моей нет? И никакой я не начальник воды?

— Если бы я считал твою силу глупостью, — ответил я, — я бы сейчас не стоял в твоих владениях разговаривая с тобой как с другом.

Он усмехнулся. Грубо, но почти тепло.

— Ладно. Уговорил, князь. Но с одним условием. Я начальник рыбнадзора. И делаю так, как считаю нужным. А ты — не вмешиваешься в мои воды. Договор?

— Договор, — быстро ответил я.

Он смотрел долго. Молча. А потом вдруг протянул мокрую, жилистую руку. Я пожал её. Ладонь была холодной. Но рукопожатие вышло крепким.

— Договорились, князь, — сказал он. — Но учти: вода помнит. Если кинешь — не прощу. Ни я, ни река. Честно предупреждаю.

— Принято.

— Точно не хочешь к нам? — лукаво уточнил Илья. — Вода теплая…

Русалки с интересом смотрели на меня, ожидая ответа. Но я покачал головой:

— Вечереет уже. Да и дел еще много.

Мне показалось, что на лицах русалок на долю секунды промелькнуло разочарование.

— Ну на нет и суда нет, — усмехнулся водяной. — Тогда до встречи, князь Медведев. Он словно мигом потерял к нам интерес и прикрыл глаза.

— До встречи, — ответил я и мы быстро вышли из купели.

— Ну что, князь, — хмыкнул воевода, когда дверь за нами захлопнулась. — Вы, кажись, водяного в чиновники назначили.

— Кто-то же должен быть на своём месте, — отозвался я. — А вода всегда возвращается в свое русло. Если ей дать шанс.

Морозов не спорил. Только посмотрел в сторону реки. Там, вдали, у порта, вдруг раздался глухой плеск. Как будто кто-то сильно и уверенно стукнул ладонью по воде.

И мы пошли обратно, быстро и не оборачиваясь. Река глядела нам вслед. Молча. Но уже чуть иначе.

Глава 11

Истории на ночь

Машина стояла там же, где её оставили: тёмная, с пыльными боковинами, и с чуть размытым отражением опушки в боковых зеркалах. Я на миг задержался у капота, провёл ладонью по крыше, словно проверяя, всё ли на месте, а потом, не мешкая, обогнул машину и быстро сменил обувь. Шнурки на ботинках завязал машинально, сапоги с влажной подкладкой сунул в багажник и захлопнул его с глухим, коротким звуком.

Потом открыл переднюю пассажирскую дверь, устроился на сиденье, притянул ремень, но не пристегнулся сразу. Несколько секунд просто не двигался, прислушиваясь к себе.

Казалось, что я насквозь промок, хотя одежда оставалась сухой. По крайней мере, внешне. Но кожа под воротом рубашки была холодной, волосы влажные, словно я недавно попал под морось.

Морозов подошёл позже. Заметив, что я сижу в салоне, напряжённо усмехнулся, обошёл авто и устроился за рулём. Захлопнул за собой дверь. Молча повернул ключ в замке зажигания. Двигатель завёлся не сразу, с короткой паузой. Потом заурчал ровно, и в кабине стало чуть теплее. Морозов убрал руку с ключа, не отрывая взгляда от лобового стекла, и негромко уточнил:

— Не сегодня всё? Едем домой, Николай Арсентьевич?

Я не сразу ответил. Смотрел в окно, где уже серели тени, а опушка начинала растворяться в наступающем вечере. Мир вокруг будто замер. Всё что было днём теперь отошло на второй план. Осталась только дорога домой.

Я кивнул, и машина выехала на лесную дорогу.

Мне показалось, что Морозов слишком уж внимательно следит за дорогой. То и дело он смотрел в зеркала заднего вида. Вглядывался в отражение чуть дольше, чем требовалось. Будто ждал, что за нами появится нечто… иное.

Это не сразу бросилось в глаза. Но стоило мне уловить этот едва заметный прищур, как тревога передалась и мне. Я поймал себя на том, что сам начинаю бросать короткие взгляды назад, будто там, в клубящемся тумане, за нами гонится кто-то опасный.

Морозов молчал. И лишь спустя пару километров, когда машина чуть замедлилась на повороте, он заговорил. Тихо, будто продолжая начатую ранее беседу:

— Водяные коварны.

Он не посмотрел на меня. Просто сказал это в пространство, словно делился не с собеседником, а говорил для себя.

— Многие из тех, кто знает о нечисти, недооценивают этих сущностей. Думают: сидят себе в своих речушках да канавках, что им с нас, с людей. Мол, пока ты в городском доме, с ними пересечений быть не может.

Я чуть повернул голову не перебивая. В голосе Владимира не было ни назидания, ни страха. Только сухая констатация. Как у врача, сообщающего диагноз, который нельзя опровергнуть.

— А это не так? — уточнил я, не повышая голоса.

Морозов кивнул — коротко, почти незаметно.

— Есть водянники, — сказал он, — которые подчиняются нашему Илье. Их немного, и они не враждебны. Вернее, до поры. Следят за ряской, разводят мальков, пугают пьяных рыбаков, если те забыли покон. Напоминают, как надо себя вести на берегу. И даже им, тем, что считаются «ручными», лучше не перечить.

Он помолчал, перевёл взгляд обратно на дорогу, и только после небольшой паузы добавил:

— Даже самый слабый из них способен утопить человека в стакане воды.

Я не стал переспрашивать. Не потому, что поверил сразу, без сомнений. Просто знал: Морозов преувеличивать не станет.

В зеркало я больше не смотрел. Нет, бояться я не перестал, а понял — если за нами кто-то идёт, то оглядываться уже поздно.

— Значит, Илья… он вроде нашего Митрича, только по воде? — спросил я, продолжая растирать плечи. Озябшие мышцы не спешили оттаивать, и будто внутренний холод застрял где-то под кожей.

Морозов не сразу ответил. Чуть сброчил скорость, словно дал себе время подобрать слова. Потом кивнул.

— Он сильный. Не как прочая плавающая мелочь. Может уходить далеко от воды. И на суше выглядит так, что не каждый поймёт, кто перед ним. Он гулять любит. Особенно в дождливые недели. Тогда с ним и вовсе беда. Как будто сам себе не хозяин становится.

Он замолчал, прищурился, что-то вспомнил. Затем, чуть скосив взгляд на дорогу, усмехнулся:

— Как-то раз, пару лет назад, он угнал трактор. Нашёл его у деревенского клуба, завёл, и покатил вдоль реки. День катался. Потом ещё один. К третьему начали понимать, что техника не сама по себе исчезла.

Я обернулся к нему внимательнее.

— И что, догнали?

— Насилу нашли. Еле уговорили вернуть — трактор стоял посреди реки на островке. С машиной он, вроде, поладил. Во всяком случае, трактор он не разбил, не утопил. Хотя мог бы. Хуже было с пострадавшими.

Я нахмурился.

— Пострадавшими? — насторожился я.

— Ну да, — усмехнулся Морозов. Но без удовольствия. — Пока колесил, приглядел закусочную. Там рыбаки отдыхали. Поели, выпили, сидят себе, анекдоты травят. И тут он заходит. Без предупреждения, без прелюдий. И говорит:

Морозов изобразил глухой, сиплый голос:

— «Мне нужна ваша одежда». Сказал и стоит, ждёт.

— Сильно, — хмыкнул я.

— Не то слово, — отозвался он. — Ну, мужики сначала хихикнули. Кто-то пошутил, мол на кой-она тебе, дядя? Кто-то вежливо объяснил, что одежда своя, не казённая. А Илья не из тех, кто любит, когда с ним спорят. Он и начал.

— Что начал? — осторожно уточнил я. — Забрал одежду?

Морозов покачал головой.

— Всем морды набил. Без исключения. Порвал рубахи и куртки. Потом переломал все снасти, что на заднем дворе были. Спиннинги, удочки, даже лодку разрезал. Железную. А потом еще и мотоцикл угнал у хозяина заведения.

Я выдохнул, медленно потирая висок.

— И как люди это пережили?

— С трудом. Напугались знатно. Потом, когда мы с ребятами приехали, они молча с серыми лицами сидели на веранде. Кто в занавеске, кто в простыне, кто в халате поварском. Как после наводнения.

— И что, жандармам не заявили?

Морозов покачал головой:

— Мы отговорили. Пообещали помощь: снасти заменить, лодку новую выдать, одежду справить. Местные поняли. Вроде бы.

Он замолчал. Машина неслась дальше, фары выхватывали из темноты обочину, мокрые листья и редкие указатели. А я всё смотрел в стекло, слушая, как мотор гудит и будто перекатывает в себе историю. Не про водяного и не про трактор, а про то, как хрупко бывает спокойствие. И как у природы, даже одушевлённой, всегда есть характер. И если он вышел из берегов — держись.

— Дела… — протянул я, глядя в туманную темноту за окном. Дорога стелилась ровно, будто сама уводила нас прочь от рассказов, в которых вода могла резать.

— В дождь он практически непобедим, — произнёс Морозов негромко, без лишней торжественности. — Вода к нему тянется, как кошка. Ластится. Вьётся вокруг, слушается. И если он захочет, она будет мягкой, как рука матери. Или резкой, как сталь.

Я молчал. В висках стучало чуть чаще, чем следовало. И только через пару секунд ответил:

— Не знал про такие тонкости. Если честно, я думал, это тот самый водяной, про которого написано в тетрадке старого князя. Такой… простоватый мужичок в мешковатой одежде. С котелком, которого дома тиранит сварливая жена.

Морозов скосил на меня взгляд. Лёгкая, добрая укоризна отразилась в его лице — без раздражения. Он посмотрел на меня с усталой теплотой, с какой взрослые поправляют младших, когда те путают сказки с жизнью.

— Это только одна тетрадь, — произнес он спокойно. — А их немного больше, княже.

Я прикусил губу, кивнул. И всё же не удержался:

— Вам стоило меня предупредить.

Голос прозвучал не обвиняюще. Скорее с оттенком досады на самого себя. Вышло все так, словно я в книге прочёл оглавление и решил, что понял всё содержание.

Морозов усмехнулся, едва заметно. Слегка щурясь, как человек, у которого всё было при себе: и аргументы, и терпение.

— Так вы и не спросили о нём ничего, — ответил он. — А если человек не спрашивает, значит, думает, что всё знает. Ну а я… мешать не стал. Это ведь ваше дело — княжить.

И в его тоне не было победы. Только опыт.

— Если честно… я думал, он будет… другим, — пробормотал я.

— В чешуе и ракушках? — переспросил Морозов, уголком губ намекнув на усмешку. — Как в старых сказках рисуют?

Я кивнул, чуть смутившись:

— Ага. Такой… с жабрами, пузом и сеткой на плече. А тут простой человек. Только взгляд другой. А в остальном… ну плещется в бассейне. С русалками. В общем, вполне себе миролюбивый дядька.

Морозов не сразу ответил. Но когда заговорил, голос стал суше, спокойнее и гораздо серьёзнее:

— Не заблуждайтесь, князь. Он из старшего народа. Это не просто нечисть из забавных историй, которые рассказывают на ночь подростки у костра. У таких как Илья свои законы, и свой порядок. Живут по ним, не объясняя никому своих поступков. И если бы он был не в настроении…

Воевода сделал короткую паузу будто давая время осознать правду.

— … Илья бы вас даже не подпустил к себе. Не вышел бы. Не показал своих подруг. Ни слова бы не сказал. Водяные на редкость молчаливые существа. Они даже убивают тихо, бзе единого звука.

От этих слов я замер. Даже спина выпрямилась словно сама по себе. Я медленно повернул голову к воеводе. Он же, как ни в чём не бывало, продолжал глядеть вперёд, руки уверенно держали руль. Будто делился сведением, а не предупреждением.

— И если бы вы ему там не пожали ладонь, — продолжил он, не сбавляя тона, — не скрепили по правилам договор, он бы завтра уже и не вспомнил, что вы приходили. Не счёл нужным.

Он помолчал, потом скосил на меня взгляд и, чуть хмыкнув, добавил:

— К слову, ловко вы это придумали, князь. Пристроить его на уважаемую человеками должность. Он ведь и впрямь хочет командовать людьми. И отказать вам не смог. Даже если бы хотел. Когда тебе протягивают руку — и предлагают такой заманчивый пост… тут уж не отвертишься.

Я не ответил. Только кивнул медленно, принимая сказанное как есть. За окном всё шло своим чередом: мокрая дорога, приглушённый свет, дыхание машины. А внутри оседало понимание, что сегодня всё было куда тоньше, чем я сначала подумал. И что этот самый «миролюбивый дядька» вполне мог бы превратиться в нечто совсем иное — если бы я не нашел верных слов.

Машина выехала из леса и плавно свернула в объезд города.

Я молчал немного, вслушиваясь в ровное гудение мотора, а потом обратился к Морозову:

— Думаете, он справится? На новой должности?

Воевода хмыкнул, будто давая себе время на ответ. Потом кивнул:

— Думаю, у него хватит зубов, чтобы перегрызть сеть, если надо.

Я усмехнулся краем губ. Образ был яркий. Но Морозов не остановился. Продолжил, спокойно, как человек, знающий, о чём говорит:

— И с людьми он поладит. Особенно с нашими. У нас ведь не только приказами управляют. Тут нужно… с понятием. А он не один. Русалки рядом будут. Всегда при деле, улыбаются, щебечут, как они это умеют. Людей разоружают не магией, а манерой. Парни от них хмелеют, даже не пробуя алкоголя. И если такая к кому подойдёт, да скажет тихо, почти шёпотом: «не бери мелочь, пусти её жить» — никто не ослушается. Весь улов за борт скинут.

Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, а потом добавил, чуть понизив голос:

— Тут другое дело, князь. Сложнее. На должности начальника рыбохраны уже назначен человек.

Я слегка нахмурился, но не перебил. Воевода продолжал, сдержанно, без нотаций:

— Это государева служба. По уставу кандидатуру предлагает князь. Но утверждают — Совет. Большинством голосов. А там, вы же знаете… кто за Илью проголосует?

Я молча кивнул, глядя во тьму за стеклом, где поля медленно сменялись редкими огнями далеких деревень. Там, где кончалась земля — начиналась политика. А в ней, как ни странно, всегда требовалось больше осторожности, чем даже в разговоре с водяным.

— И что за человек на должности? — нахмурился я, скользнув взглядом по потемневшей полосе дороги.

Воевода криво усмехнулся, как будто проглотил что-то неприятное, но не смертельное. Пожал плечами с таким выражением, словно не знал, с какой стороны к вопросу подступиться.

— Курносов, — сказал он наконец. — Про таких говорят — ни рыба, ни мясо.

Замолчал, как будто сам себе не верил, но потом всё же продолжил:

— Особо не отсвечивает. Оклад получает, сидит в своей конторке и, если честно, носа оттуда не высовывает. Пару раз мы виделись с ним по делам. Ни резок, ни глуп. И в этом-то вся его беда. Вроде бы не придерёшься, а с другой стороны — без пинка от стула не оторвётся. Не инициативный, не острый, не сердитый. Ему бы только бумаги подписывать да печать ставить. Без характера человек, без стержня.

— Понятно, — кивнул я. — Что-нибудь придумаю. Всё равно Илье сперва нужно через Синод пройти. Зарегистрироваться, легализоваться, на учет встать…

Я говорил спокойно, без нажима, но мысль в голове уже оформилась.

— Но вы правы, — продолжил я. — Прежде чем двигать кого-то на должность, надо узнать, кто её сейчас занимает. Что за человек, чем живет, на что надеется.

Морозов повернул ко мне голову — не резко, но внимательно.

— Хотите его подсидеть? — спросил с прищуром. В голосе не было упрёка. Скорее интерес.

Я чуть усмехнулся.

— Любому человеку надо занимать место, которое ему подходит, — заметил я негромко. — Если он тёплого кресла держится, а душа у него в другом месте, значит, и не его это должность вовсе.

Вздохнул, а потом, как бы между делом, добавил:

— Я сделаю Курносову предложение, от которого он не сможет отказаться.

Морозов хмыкнул. Без смеха, но с пониманием.

— Загадками говорите, князь, — протянул Морозов и наконец немного расслабился. В плечах ушло напряжение, голос стал мягче.

Мы ехали по трассе. Возвращение шло быстрее, чем путь туда. Или так казалось после разговора, после непростых встреч. Дорога будто сама стелилась под колёсами.

Когда въехали на территорию поместья, фонари у ворот вспыхнули и мигнули, будто приветствуя. В тот же момент через дорогу перебежала лисица. Рыжая, лёгкая, с аккуратным хвостом, будто вышедшая из старой сказки. Она мелькнула на фоне деревьев, и на мгновение мне показалось, что я уже видел её. В день, когда направлялся принимать пост в Совет. Или это и впрямь была та же самая.

Она не задержалась. Молча нырнула в лесную тень — и была такова. Как будто её работа заключалась лишь в том, чтобы напомнить: ты всё ещё здесь. Всё по-настоящему.

Я вышел из машины. Воздух был свежий, прохладный, насыщенный запахами скошенной травы и сырой от тумана земли. Я вдохнул глубже, давая себе пару секунд просто постоять.

Дверь за спиной хлопнула. Морозов по привычке цепко оглядел двор. Один из дружинников вышел навстречу, чётко подошёл и коротко отчитался:

— Всё спокойно, воевода.

— И слава богам, — кивнул Владимир.

Я поднялся по ступеням, вошел в дом. Гостиную встретила меня мягким светом и теплом. В камине трещали поленья.

На столике в углу стоял чайник. А рядом, на блюдце, — печенье. Без всякого прикрытия. Выложено веером, словно в ожидании кого-то. Не нас. Мы-то его не ели.

Я чуть улыбнулся, глядя на это всё: на чай, на печенье, на уголок, в котором всё слишком нарочито спокойно.

— Мурзика выманивает, — догадался я, глядя в сторону лестницы.

Никифор действовал тонко. И белка, рано или поздно, обязательно должна выглянуть. А заодно домовой проверит, кто ещё рядом.

Я направился в свою комнату. На середине пролёта в кармане завибрировал телефон. Вынул аппарат, взглянул на экран и усмехнулся: сестра умудрилась дозвониться там, где связи не было.

— Ну что, ты жив? — услышал я сразу, едва успев нажать на приём.

— Смотря по чьим меркам, — отозвался я усмехнувшись. — У местных тут своя система координат жизни и нежизни.

— Ты часом не натворил там ничего страшного? — спросила она с ленцой, но за словами чувствовалось беспокойство.

— С чего ты взяла? — удивился я.

— Я сегодня спросила про тебя у папеньки. А он как-то странно отмахнулся. Словно не знал, что сказать. Или не хотел.

— Страшного ничего не случилось, — ответил я, остановившись у перил. — Сегодня назначил начальника рыбохраны. Теперь он водяной.

На том конце повисла тишина, но ровно на пару секунд. Потом раздалось тихое хихиканье.

— Он толстый? Пахнет тиной и сушёной воблой?

Я усмехнулся:

— Наоборот. Высокий, крепкий. Волосы длинные… Похоже, на берегу девушки от него будут без ума.

— Даже так? — протянула она, с явным интересом. А потом, будто между делом, добавила:

— Быть может, мне стоит наведаться в твоё княжество. Надо же посмотреть, кто у тебя служит. Видела я, между прочим, дружинников, что сопровождали твою машину. Все как на подбор — красавчики. Только вот водитель…

— Водитель — воевода, — вставил я спокойно.

— Ну вот, — с лёгкой театральной тоской вздохнула она, — всё интересное вечно занято или возрастное.

Я усмехнулся, глядя в сторону окна, за которым сгущался вечер.

— Поверь, Марина, у нас тут всё интересное ещё и непредсказуемое. Это не столица. Здесь даже чай может заварить кто угодно… включая домового.

— Тогда я точно приеду, — сказала она, уже другим голосом — чуть тише, чуть серьёзнее. — Навестить. Ну и проверить, как ты там. Один среди бобров, водяных и прочей живности.

— Живности здесь с избытком, — вздохнул я, — а вот помощников не хватает. Так что если решишь приехать, не забудь взять с собой резюме. Я готов принять тебя секретарем.

— Я лучше возьму туфли и пару нарядов. Вдруг твой… водяной заглянет в гости.

Сестра вздохнула. Тихо, почти трагично. А потом вдруг рассмеялась — легко, по-своему, будто возвращая меня обратно в тот мир, где всё проще, быстрее, привычнее. Мир, который уже начинал казаться мне далеким.

— А может, ты и правда приедешь? — спросил я почти неслышно, не всерьёз, но и не совсем в шутку.

— Я не настолько провинилась, чтобы папенька выслал меня к чёрту на кулички, — отозвалась Марина с привычной лёгкостью. — К тому же, ты же скоро вернёшься. Я даже не успею толком соскучиться.

И тут во мне что-то оборвалось. Будто её слова вытянули из меня воздух. Я замер на месте, не сразу осознавая, почему так кольнуло.

Вернусь?

Это прозвучало неожиданно чуждо. Словно речь шла не обо мне, а о ком-то другом. О человеке, который всего лишь приехал — временно. Но Северск, с его сырой землёй, ночными тенями, запахами сосны и взглядами без слов, за какие-то несколько дней будто вплёлся в меня. И я даже не представлял, как я буду без этого местного колорита.

— Или ты там уже решил остаться, — продолжила Марина. В голосе мелькнула ехидная нотка, но без укола. Скорее с иронией сестры, которая всегда знает, как сказать так, чтобы задело ровно чуть-чуть. — Найдёшь там себе ведьму. Будешь с ней разводить чёрных котов и варить зелья… Творить порчи…

— Наводить, — машинально поправил я. Рассеянно, неосознанно.

И сам удивился, как легко язык выбрал верное слово. Как будто знал. Словно уже не я учился здесь — а место учило меня.

— Береги себя, Коля, — сказала она вдруг, неожиданно серьёзно. Голос стал мягким, без иронии. Словно в какой-то момент сквозь лёгкость и подколки прорвалось настоящее.

— Стараюсь, — отозвался я. — Хотя тут обо мне заботятся.

— Это домовой? — с усмешкой уточнила Марина. — Или какая-нибудь приятная девица?

— Или русалка, — хмыкнул я, бросив взгляд на угол комнаты, где колыхалась тень от огня.

Она снова рассмеялась Весело, звонко, по-своему. Так, как делала ещё в детстве, когда мы играли на чердаке, а она всегда находила способ подняться на самый верх и кидать в меня подушки. Потом зевнула — громко, без смущения.

— Всё. Иду спать. Ты тоже иди. Завтра что у тебя?

— Совет, бумаги, проек… — начал я и осёкся. Понял, что она спрашивает не ради ответа. Просто из привычки, чтобы поддержать разговор. Чтобы еще какое-то время быть рядом, хотя бы голосом.

— Забудь, — сказал я тихо. — Потом поделюсь. Когда будет что-то действительно интересное.

— Спокойной ночи, братец.

— И тебе. И спасибо.

— За что?

— За то, что звонишь. Что не забыла обо мне.

— Я тебе потом счёт выставлю, — фыркнула она.

Марина завершила вызов. А я ещё пару секунд стоял с телефоном в руке, будто всё ещё слышал её дыхание. Потом убрал аппарат в карман и направился к себе в комнату. Положил телефон на прикроватную тумбу, снял рубашку и пошёл в ванну. Привести себя в порядок, смыть напряжение прошедшего дня. Одежда на мне оказалась влажной, как будто сырость успела впитаться сквозь ткань, пока я этого не заметил. Сложил всё в корзину, с надеждой глянув в сторону двери: если Никифор решит, что это намёк — будет стирка. А если не решит, то у меня есть ещё одежда из столицы.

В комнате меня ждал лежавший на подносе рыбный пирог с хрустящей корочкой, украшенной сверху запеченым рыбным скелетом. Узнаваемый почерк. Это был Никифор. Умел же и накормить, и подколоть в одном жесте. Запил пирог чаем, а когда чашка опустела, перевернул её на блюдце и молча выставил поднос в коридор.А потом просто рухнул на кровать. Не разбирая постели, не глядя на подушки. И тело сразу приняло это решение за правильное. Сил не осталось даже на мысли.

Дом затих. Где-то внизу звякнула щеколда. Может, Никифор обходил замки, проверяя, всё ли закрыто. Или объявившийся Мурзик устроился на столе, разоряя оставленную тарелку с печеньем. Я не знал точно. Да и не нужно было. Главное, что всё шло как надо.

Я вяло прокручивал в голове события дня. Сколько всего уложилось в одни сутки. В столице, бывало, и за неделю не накапливалось столько дел. А здесь, в этой глуши, я вдруг оказался по-настоящему занят. Нужен. И последнее было странно и приятно.

Сон подкрался незаметно. Плотный, вязкий, как омут. Потянул за собой, утопил все мысли, сгладил углы. Только на границе сознания, уже почти во сне, послышался хриплый ироничный женский голос:

— Начальник рыбохраны… князь, шельмец…

И мне показалось, что я усмехнулся уже там, за гранью этой реальности и сна.

Глава 12

Утро

Я проснулся от чьего-то монотонного, приглушённого голоса. Словно в другой комнате говорил не выключенный с вечера радиоприёмник.

— Ходит непонятно где, шастает… — ворчал знакомый голос. — А мне потом пятна от босых ног убирай… А это, между прочим, не так уж легко… Одного мыла сколько уйдёт…

Я лежал с закрытыми глазами и прислушивался. Но бормотание прекратилось.

Открыл глаза, медленно повернулся на бок и довольно вздохнул, отметив, что окно было закрыто. Значит, сегодня обойдемся без утренних сюрпризов в виде сквозняков и птичьих гостей. А вот дверь в ванную была приоткрыта. В щель просачивался свет, и из которой доносилось бурчание.

Дверь открылась чуть шире. В проёме появился Никифор, лохматый, сосредоточенный, с выражением глубокой занятости. В руках он держал объёмный льняной мешок. Похоже, в него он складывал вещи для стирки. И я быстро зажмурился, делая вид, что сплю. Но веки я сомкнул неплотно, подсматривая за гостем.

Домовой осторожно, но с усилием потащил мешок к выходу, словно выносил боевые трофеи. Волочил его по полу, при этом не прекращая своё бормотание:

— И ведь ни копейки мне не платят. Ни рублика. Как хочешь — так и выкручивайся…

На секунду он остановился у двери, вздохнул с явным надрывом и кивнул сам себе, будто подводя итог всему происходящему. Затем крякнул, словно вдруг вспомнил о чём-то важном и неприятном, хлопнул себя по лбу и, не раздумывая, бросил мешок прямо на пол.

Никифор прытко развернулся и зашагал к окну. Открыл раму ловко, в один приём. Не широко, всего на ладонь. Словно не проветрить, а обозначить присутствие свежести. Полюбовался результатом, кивнул с одобрением, как человек, который всё сделал правильно, и уже хотел было удалиться. Затем достал из кармана штанов несколько семян и осторожно положил их на подоконник.

Но повернувшись, он увидел, что я уже открыл глаза. И лежал, не двигаясь, глядя прямо на него. Без укоров, но и без удивления.

Домовой, застигнутый врасплох, сначала слегка присел, а потом заметно приосанился. Подтянул рубаху, поправил верёвку на поясе, будто вдруг вспомнил, что он — хранитель, а не ночной уборщик. Выпрямился, принял важный вид и, деловито щурясь, спросил:

— И чего вам не спится?

Голос у него был серьёзный, почти укоряющий. Как будто это я нарушил порядок вещей тем, что проснулся раньше, чем ему удалось закончить утренний обход. И я заметил, как он легким движением смахнул семечки за окно.

— Да вот, пришлось, — ответил я и вздохнул, потянувшись под одеялом. — Душно было. А тут ты окно открыл, воздух впустил… И сразу легче стало.

— Так… на то я и домовой, — с готовностью закивал Никифор. Вид у него был торжественный, как у человека, чья заслуга наконец признана. — Я ж завсегда полезное делаю. За домом слежу, за порядком гляжу. Без меня бы всё уже…

Он махнул рукой, но фразу не закончил, умолчав о возможных катастрофах, которые обязательно случились бы, если бы он не следил за порядком.

— Я там одежду снял… — тихо напомнил я не вставая.

— Не извольте беспокоиться, княже, — сразу отозвался он, вытягиваясь в струнку. — Я уже всё собрал. Ничего не забыл. Вычищу, выстираю, просушу как надо…

Он вдруг откашлялся, будто одёрнул сам себя за излишнюю мягкость, и лицо его стало строже. Я понял, что домовой вернулся к привычной роли.

— А вам, между прочим, пора уже просыпаться, — нахмурился он подбоченясь. — Дел, что ли, нет? Лишь бы бока отлеживать да перину портить. У нас, между прочим, народ с рассвета на ногах, а вы тут…

Я только улыбнулся. В этой ворчливости, в утреннем бубнеже и суете было что-то очень тёплое.

Проводил Никифора взглядом, как он, ворча, подхватил мешок и отправился по делам. Затем отбросил одеяло, опустил ноги на пол и поднялся.

Быстро принял душ, потом растёрся чистым, пахнущим травами полотенцем, будто только что вытащенным из поленницы на солнце.

В комнате меня уже ждал костюм. Аккуратно развешенный, выглаженный с педантичной тщательностью. Белая рубашка и костюм-тройка из серой ткани — всё сидело по фигуре, как будто снято с меня, пока я спал. А ведь раньше, насколько я помнил, костюм был мне слегка великоват.

Нагрудный карман пиджака украшал маленький герб, вышитый тонкими, уверенными стежками. Я провёл по нему пальцами, ощущая гладкую поверхность нитей. Будто он там был всегда, и я только сейчас заметил.

Мысль о том, чтобы поблагодарить домового, пришла сама собой. Не из вежливости, а по-человечески. За заботу, за то, что всё продумано до мелочей.

Главное — сказать это так, чтобы он не решил, что я издеваюсь. Никифор ведь обидчивый. Но, пожалуй, стоит рискнуть.

Я спустился по лестнице в гостиную. Воздух первого этажа был тёплым, с запахом древесного угля и заваренного чая. В кресле у камина сидел Морозов. Будто он и не уходил никуда с вечера.

— Доброе утро, юный князь, — сказал он, подняв глаза. Голос был бодрым, но в нём проскользнула настороженность. — Рановато вы сегодня проснулись.

— Главное, что хорошо выспался, — отозвался я, подходя ближе. — Происшествий не было?

Спросил скорее по привычке, из вежливости. Но в ту же секунду заметил, как воевода чуть напрягся. Лёгкая тень прошла по лицу, подбородок стал резче, взгляд немного потускнел. Он не ответил сразу. Я замедлил шаг, остановился у кресла и вопросительно посмотрел на него, ожидая ответа.

Морозов скривился, будто откусил что-то кислое. Потом, не торопясь, потянулся вниз, за кресло, и аккуратно, двумя руками, вынул оттуда предмет. Как будто доставал не вещь, а спящего зверя.

— Принесли сегодня из леса, — сказал он негромко и протянул мне… женскую сумку.

Я молча взял её из его рук. Сумка была простой и практичной. Объёмной, из толстой коричневой кожи, с широкой лямкой, чтобы носить через плечо. Такие, обычно берут не для красоты, а чтобы служила долго.

— И что это значит? — уточнил я, хотя ответ уже знал. Просто нужно было услышать его вслух.

— Не врала, значится, эта самая Вера, — почесав щёку признал Морозов. И я заметил, что эти слова дались ему с великим трудом. — Похоже, ей и впрямь кто-то из лесовиков подарил лапти. А эту сумку утащил взамен.

Я повертел вещицу в руках. Весила она прилично. Не столько сама по себе, сколько за счёт содержимого.

— Они это могут? — спросил я, скорее проверяя догадку, чем сомневаясь.

— Могут, — кивнул Морозов. — Нечисть на редкость любопытна. У всего старшего народа есть такой грешок. Считают себя… ну, не ворами, а скорее… обменщиками. Что-то уносят, а взамен оставляют то, что, по их мнению, не менее ценно. Наш Мурзик, к примеру, может утащить карандаш, табакерку, да хоть чайную ложку — и взамен подсунуть камешек. Потом, конечно, вернёт, если вы вещь свою искать станете и не позабудете о ней. Поиграет и вернёт. Но если не отдашь его камень, он будет долго дуться.

Он усмехнулся и продолжил.

— У него, к слову, где-то в доме есть схрон, куда он натаскал всяких ценнстей. И орехи, и перья, и какие-то железки, и даже ключи. Только всё это — его сокровища. Не тронь, не взгляни.

Морозов говорил охотно. Словно с облегчением, будто нашёл повод поговорить не о делах, а о чём-то живом, понятном, пусть и странном. В голосе его было чуть больше теплоты, чем полагалось по уставу.

Но меня было не обмануть. Я видел, как он всё время держит глаза на сумке, а не на мне. Пальцы воеводы были по-прежнему сжаты в кулак, хоть и положены на подлокотник. Он знал, что эта находка значит больше, чем просто потерянная вещь.

И я знал.

— Надо вернуть девушке её вещи, — сказал я, глядя прямо на Морозова.

Тот приподнял бровь, но сразу кивнул:

— Я попрошу Прохора, который её отвозил в город. Пусть передаст…

— Нет, так не пойдёт, — покачал я головой. И сразу заметил, как воевода тяжело вздохнул, будто заранее знал, к чему всё идёт.

— Да все вы понимаете, — продолжил я, — правильно будет, если мы отвезём сумку сами. И извинимся.

— За что? — насупился Морозов. В голосе его сквозила обида, сдержанная, но упрямая. — Она приперлась из леса. Без документов, без объяснений, с дежурной сказкой всех заезжих проходимцев. Что мы ещё могли подумать?

Я не стал спорить. Не напомнил ему, что обвинения шли именно от него. Но и я не перечил, хотя мог бы, даже должен был. Молчание в тот вечер было и моей виной. Я видел, что Вера растеряна, что она говорит не выученный текст, а пытается на ощупь объяснить то, во что сама ещё не до конца верит.

Но я не встал между ней и обвинениями. Не защитил. Не уточнил. Проявил осторожность, которая легко превращается в равнодушие.

Малодушие. Именно так.

Я вздохнул глубоко, не в упрёк Морозову — себе. Потому что знал: и он, и я понимали, что всё пошло не так, как могло бы.

Теперь нужно было сделать справедливый жест.

— Поедем вместе, — сказал я. — Всё объясним, как сможем. И вернём то, что ей принадлежит.

Морозов упрямо молчал.

— Мы ошиблись, — произнёс я с нажимом, глядя воеводе прямо в глаза. — А в таких случаях положено приносить извинения. Это не вопрос вежливости — это вопрос чести.

Морозов скрестил руки на груди, будто поставил щит между собой и моими словами.

— Я готов принести сумку, — буркнул он. — Но извинения…

Он фыркнул, нахмурился, словно я предложил ему прыгнуть с моста в незнакомую бурную реку.

— Ещё перед ведьмой я не извинялся, — продолжил воевода. — И не собираюсь начинать. Хватит того, что лично вернём эту торбу. Хотя, по мне, и это лишнее. Прохору было бы сподручнее. Он с ней, вроде, уже на короткой ноге, раз домой её отвёз. Может, эта Вера ему и порчу не сделает.

Я приподнял бровь и усмехнулся:

— Только не говорите, что вы её боитесь?

Воевода тут же вскинул взгляд. Быстрый, острый, как у человека, которого застали врасплох. В его глазах мелькнул… не страх, нет, но… настороженность. Он встретился со мной взглядом, будто хотел что-то возразить, но не нашёл подходящих слов.

И всё стало ясно. Он не боялся Веру как человека. Владимир опасался того, что она может оказаться не слабой, не глупой, не наивной. А настоящей. Такой, с которой придётся считаться. Даже ему.

— Ещё чего не хватало, — фыркнул Морозов, отводя взгляд. — Чтобы я боялся эту пигалицу? Да вы что. Вот мать у нее, та да, была жуткая. Могла одним взглядом в комнате температуру опустить. Стужу навести, чтоб кости ломило. Такая, что и во сне не приснится. А эта…

Он осёкся, потому что я, не говоря ни слова, аккуратно и молча поставил сумку ему на колени.

Морозов посмотрел на неё так, будто я передал ему коробку с ядовитой змеёй. Он уставился на нее осторожно, не шевелясь, словно она могла вот-вот зашипеть.

— Надо уметь признавать ошибки, — спокойно сказал я. — Недаром в народе говорят: повинную голову и меч не сечёт.

Воевода прищурился, и произнес с раздражённой убеждённостью:

— Это говорят те, кто ведьм не знал.

Он сжал ручку сумки, но держал её, как человек, которому поручили доставить хрупкое и опасное. Как минимум ртуть. Или завёрнутое в кожу проклятье.

— Проще будет сумку эту сжечь, — добавил воевода.

Я усмехнулся, спокойно глядя на него. Он мог ворчать, но сумку держал крепко и не отбросил в сторону. А значит, уже взял на себя ответственность. Просто ещё не признал этого вслух. Но я и не торопил. Главное, что путь начался.

— Мы поступим по совести, — заключил я.

Морозов буркнул, не глядя на меня:

— Потом не жалуйтесь, что я вас не предупреждал.

— Лучше бы вы меня вчера так предупредили, — парировал я. Не сердито, но с нажимом.

Он на миг замер. Потом отвёл глаза, будто вглядывался в огонь в камине, которого там не было, и мрачно выдал:

— Не мог я этого сделать.

— Это ещё почему? — удивился я.

Морозов сгрузил сумку на пол, аккуратно, почти с облегчением, и взял со стола чашку с остывающим чаем. Сделал глоток, только после этого ответил:

— Потому как вы не спросили.

Владимир поднял на меня взгляд — прямой, спокойный.

— Вы у нас князь. Вы главный. По закону, я не должен вам перечить. Вернее могу, но только если вы рискуете жизнью. А если просто идёте в неизвестность, да к тому же с уверенностью в голосе — значит, я иду рядом. Молча.

Я посмотрел на него с неожиданным для себя уважением. Он говорил не как подчинённый и не как друг. Как тот, кто взял на себя незаметную, но тяжёлую часть службы. Держать удар, даже если его не просят.

— А вдруг бы водяной меня решил убить? — уточнил я.

Морозов поставил чашку обратно на стол. Затем усмехнулся. Криво, без веселья, но честно.

— Сначала бы ему пришлось обойти меня, — сказал он просто. — А я, княже, не самый удобный противник. Пока бы он со мной разбирался — вы бы успели отскочить. А может, и сбежать.

Сказал это и пожал плечами, будто речь шла о самой обычной вещи.

— Так, — я помассировал виски пальцами, пытаясь упорядочить мысли. — Я-то считал, что вы меня из уважения не отчитываете.

— Да как я могу вас отчитывать? — искренне удивился Морозов, вскинув брови. — Вы же по своей княжеской мудрости принимаете важные решения, которые полезны для нашей земли.

Я прищурился, ловя в его голосе хоть тень насмешки, искал подвох в словах. Но лицо у Морозова было спокойное, открытое, даже с какой-то старомодной серьёзностью. Не было к нем ни иронии, ни игры.

— Князя ведёт сила его крови, — пояснил воевода ровно, почти торжественно.

Но легче от этого не стало. Слова повисли в воздухе, как фраза из книги, смысл которой ускользает.

— И что это значит? — спросил я, не скрывая скепсиса.

Морозов посмотрел на меня с лёгким наклоном головы, как человек, уверенный в том, что говорит очевидное.

— Вам помогает провидение, — произнёс он почти нараспев, как утверждение, не требующее доказательств.

Я вздохнул и кивнул:

— Это хорошо… Потому что, если и вправду помогает — пусть не перестаёт.

Я сел в свободное кресло, устроился поудобнее и, немного помедлив, подбирая нужный тон, сказал:

— Давайте с вами договоримся. Вы мне всё же подсказывайте — про особенности общения с нашими соседями. А то, не ровен час, наломаю дров… И ведь наломаю с лучшими намерениями.

Морозов кивнул, и в его виде не было даже тени иронии:

— Как скажете.

Я перевёл взгляд на столик. На нём, рядом с посудой, лежала газета. Бумага чуть желтоватая, заголовки — крупные, со старомодной версткой. Простая, но цепляющая взгляд.

Морозов заметил, куда я смотрю, и усмехнулся уголком губ:

— Местная пресса, — пояснил он. — Утром с продуктами привезли.

Я кивнул, взял газету и развернул её аккуратно, стараясь не порвать хрупкие сгибы. Бумага была тонкая, шершавая, чуть влажная на ощупь. Будто хранилась где-то рядом с мешками картошки. А на первой странице был изображен молодой князь Северска. То есть, я.

Удивлённо приподнял бровь.

Газета называлась «Вести Северска». Толкая, всего четыре листа. Похоже, местных событий хватало ровно на то, чтобы заполнить такую скромную площадь — или же лишнего просто не печатали.

На первой полосе крупным планом была моя фотография. Я с серьезным лицом стоял на фоне здания Совета, в полупрофиль. Вид у меня был сосредоточенный, почти сосредоточенно-героический, если бы не знал, что в тот момент я просто щурился от резкого ветра, когда вышел из здания после официального признания моих притязаний на титул.

Под снимком жирной строкой красовалась подпись:

«Лесопилку, на которой периодически пропадают люди, посетил с инспекцией Великий князь Северска».

Я невольно хмыкнул. Формулировка получилась крепкая. Словно не инспекцией, а крестовым походом отметился.

Перелистнул страницу, нашёл нужную колонку. Текст был крупный, с отступами, почти без канцелярщины. Видно — писали, чтобы читали. Не анализировали, не критиковали — именно читали.

В статье с изрядным воодушевлением рассказывалось о «молодом князе», который, толком не успев вступить в должность, уже сумел лично вмешаться в сложную ситуацию и выехать на место. Репортёр с явным восторгом писал о том, как «новый князь работает на земле», как «внимательно выслушал рабочих», как «не побрезговал пройтись по территории, не отстраняясь от людей». И завершалось всё вдохновлённой строкой:

«С таким правителем княжество далеко пойдёт».

Я дочитал, сложил газету пополам и вернул на стол. Сидел с лёгкой полуулыбкой, думая о том, как странно видеть себя глазами чужого человека — пусть даже доброжелательного.

В тексте чувствовалась искренняя вера в то, что всё налаживается. Что приехал не временный чиновник, не смотрящий с печатью, а кто-то, кому не всё равно. Кто увидел — и остался. И это обязывало больше, чем любой указ.

— Выходит, сработал ваш замысел, — сказал Морозов.

— Только теперь у народа появились большие надежды, — ответил я. — На то, что княжество всенепременно воспрянет из пепла. А мне придется всеми силами стараться не подвести этих ожиданий.

Морозов пожал плечами. Движение было чуть задержанное, будто он сам до конца не решил, соглашаться ли или просто отмахнуться. Получилось небрежно, но в то же время обдуманно. Как будто и да, и нет.

Я посмотрел на него внимательнее. Он сидел спокойно, с чашкой остывающего чая в руке, с задумчивым взглядом. И в нем не было ни простого уставшего солдата, ни старого служаки, который всё видел и уже ничему не удивляется. Было в воеводе что-то еще. Куда глубже.

Отчего-то именно сейчас мне показалось: передо мной не просто воин, всю жизнь учившийся убивать упырей и воевавший с водянниками. Не только человек с крепкими руками и верным глазом.

Передо мной сидел мужчина, который всё это время… наблюдал за людьми. Смотрел, взвешивал, делал выводы. И, быть может, знал об этом крае куда больше, чем говорил.

Не только о границах, но и о боли, страхах и надежде. И, возможно, именно поэтому он до сих пор здесь.

— О чём задумались, князь? — уточнил Морозов, приподняв бровь и чуть склонив голову набок.

— Да так, — отмахнулся я, не желая разворачивать свои мысли вслух. Взял чайник, налил в чашку тёплого отвара. Потом осмотрелся и, понизив голос, спросил:

— Мурзик так и не объявился?

Морозов тут же резко обернулся, будто проверяя, не прячется ли Никифор за портьерой или, чего доброго, под табуретом. Убедившись, что поблизости никого нет, он склонился ко мне, и заговорил почти шёпотом:

— Мелкий никогда так надолго не пропадал. А тут даже печенье не тронул. Ведь специально положили такое, как он любит. С маком. У него повсюду заначки, я в курсе. И под лестницей, и за каминой, и в кладовке, где коробка с сушеными яблоками и травами. Но от свежей выпечки он никогда не отказывался.

Воевода вздохнул и покачал головой.

— Никифор ужасно переживает. Ходит по дому, ворчит под нос, подушку его трогал — смотрит, не примята ли. Вчера даже на чердак лазил. Молчит, делает вид, что всё под контролем… но я его знаю. Нервничает.

Морозов снова бросил взгляд в сторону двери, как будто надеялся, что сейчас тихонько скрипнет пол, и шерстяной воришка сам вылезет, потягиваясь всем своим гибким телом.

Но скрип не раздался. И дом по-прежнему оставался чуть тише, чем обычно.

Я допил чай, потом перевернул чашку на блюдце и встал из-за стола.

— Надо купить орехов, — сказал я, поправляя рукав. — И вернуть Мурзика в семью.

Морозов кивнул с неожиданной серьёзностью:

— Согласен.

Он говорил так, будто речь шла не о зверьке, а о потерянном бойце.

— А пока едем в Совет… — заявил он бодро, уже двигаясь к двери.

— Сначала заглянем к Вере, — напомнил я, и голос у меня был спокойный, но твёрдый.

Морозов остановился, словно наткнулся на невидимую преграду. Нахмурился. На миг в его лице мелькнуло что-то между досадой и тревогой.

— Хорошо, — буркнул он наконец, не споря, но и не скрывая, что охоты у него к этой затее немного.

Он наклонился, поднял с пола сумку и молча зашагал к выходу.

Я пошёл следом, догадываясь, что день будет интересным.

Глава 13

Работный дом

Я вышел на крыльцо как раз в тот момент, когда Морозов заканчивал разговор с Пахомом. Дружинник стоял по стойке, руки за спиной, взгляд прямой. Он докладывал, без лишних слов. Я лишь успел заметить, что у него в кармане лежало надкусанное яблоко.

— Доставил её в работный дом, — говорил парень. — Где всех приезжих селят. У порта который.

— Вера? — уточнил я, подходя ближе. — Ты её отвёз в работный дом?

Морозов кивнул вместо парня.

— Куда она попросила — туда и отвез, — подтвердил тот. — Там еда есть, койки чистые… в общем, всё, что надо. Место проверенное.

— А ты не подумал сказать мне, что она там пристроилась? — уточнил воевода с легким раздражением.

Парень пожал плечами:

— Так, указания не было. Мне велели довезти, куда ей надобно — я довёз. Доставил до дверей.

Морозов хмыкнул, забрал у Пахома ключи и не торопясь обошёл машину. Уверенно, без суеты сел за руль. Я занял место рядом, прикрыл за собой дверь и молча пристегнулся. Машина тронулась с лёгким рывком, и мы покатили вниз по просёлочной дороге.

Некоторое время ехали молча. За окнами медленно тянулись сосны, кустарник. Постепенно лес отступал, появлялись деревянные заборы, стайки кур на обочинах, запах сырой земли. Потом началась городская окраина: покосившиеся лавки, надписи на фанере, вывески, выцветшие под дождями.

— Работный дом не самое худшее место, — не оборачиваясь, отстраненно сказал Морозов. — Но и не лучшее. Люди там разные. Кто от нужды туда попал, кто по наказанию. Не все там тихие. Не все добрые.

Я посмотрел в лобовое стекло, не зная, что сказать. Потом всё же задал вопрос:

— Там её не обидят?

Морозов чуть покачал головой, не то в знак отрицания, не то от досады.

— Она там две недели как-то жила. Сама же сказала. Я больше беспокоюсь за других жильцов, — проговорил он. — Им же теперь приходится соседствовать с ведьмой.

Владимир сказал это без насмешки, как человек, который давно привык, что не всё, что кажется хрупким, безопасно.

— Это ведь не точно, — возразил я, бросив взгляд на сумку, что лежала на заднем сиденье. — Или вы нашли в её вещах что-то подозрительное?

Морозов фыркнул, но ничего не сказал. Глаза его оставались на дороге, руки держали руль крепко, с привычной уверенностью.

— Владимир, вы осмотрели вещи? — спросил я, добавив голосу строгости.

Воевода тяжело вздохнул, будто вопрос был не про сумку, а про нечто куда более личное.

— Находку принёс из леса зверь, — сказал он. — Кажется, бобр.

Он замолчал на пару секунд, потом добавил, чуть тише:

— Бобры на редкость порядочные животные. Лесовики их уважают. Потому что если бобру что поручить, то он сделает. Не собьется с дороги за мотыльком и не уйдет на дальнюю просеку есть малину.

Я ждал продолжения.

— Ясное дело, — проговорил воевода, поняв, что отмолчаться не получиться, — что таких совпадений не бывает. Вера сказала, что потеряла сумку, когда нашла лапти. Ну, точнее — когда лапти нашли её. А тут пожалуйста: кто-то из лесных притащил эту торбу к задней калитке. Ровно с утра. Ни раньше, ни позже.

Я кивнул. Совпадение это было слишком точным, чтобы быть случайным.

— Проверять её у меня не было необходимости, — проворчал Морозов, отворачивая лицо к окну.

— Не ожидал от вас такой деликатности, — заметил я с удивлением.

Он ничего не ответил. Только губы его чуть дёрнулись, будто мужчина хотел сказать что-то колкое, но передумал. И когда я решил, что дальше разговор не пойдет, Морозов не выдержал:

— Не в деликатности дело. Просто… женская сумка — это страшная вещь, князь.

Он говорил серьёзно, почти исповедально, не отрывая взгляда от дороги.

— В ней может оказаться что угодно. От гвоздодёра до мышеловки. А может… и того хуже, — он замолчал на пару секунд, словно решался, стоит ли продолжать. — Какие-нибудь салфетки. Или эти их… косметички. Цветные, в горошек… с замочками…

Он чуть побледнел, как человек, вспомнивший нечто не до конца переваренное.

— Не нужно мне таких травм, князь. Я не всё могу вынести, чесслово.

Я повернулся к нему, изучая лицо воеводы. Морозов не шутил. В его тоне не было улыбки — лишь усталая, честная осторожность. Как у того, кто уже однажды сунул руку не туда и больше не хочет повторений.

Я помолчал, потом всё же спросил:

— Вы были женаты?

Морозов кашлянул, будто воздух вдруг стал гуще, и промолчал. Ответа сразу не последовало. Но по тому, как он сжал губы и отвернулся к окну, я понял: был. Или почти. И разговор этот явно не для дороги.

— Мне и без того хорошо, — выдохнул Владимир и осенил себя священным знаком. Сделал это небрежно, по старой привычке, но видно было — от сердца. Почти сразу добавил, словно оправдываясь:

— Я не против дамского общества, — проговорил он, чуть опуская плечи. — Но семья… это для меня слишком. Не потяну.

Воевода замолчал, будто вспоминал что-то. Потом продолжил, спокойнее:

— Я привык к гостевому домику за хозяйским особняком. Пусть он и не ахти какой. Зато всё своё. Небольшая кухонька, душ, старая бочка во дворе, чтобы охладиться летом. Всё как надо. Живёшь и не мешаешься.

Он чуть усмехнулся уголком губ:

— Часто летом выбираюсь на сеновал ночевать. Удобно. Тихо. Пахнет травой, сверчки… Сны лучше. А если не в одиночку — так и вовсе душа отдыхает. Порой с мужиками на рыбалку ездим. Ваш дядюшка, к слову, тоже это уважал. Без лишнего шума, с котелком, с ночёвкой. Хорошо было.

— Он тоже не женился потому, что не хотел менять свою жизнь? — хмыкнул я, бросив на воеводу быстрый взгляд.

Морозов посуровел. Лицо стало жёстким. Он бросил на меня быстрый, непроницаемый взгляд, потом отвернулся, будто смотрел не вперёд, а куда-то глубже, внутрь себя.

— Была у него супруга, — сказал он тихо. — Да сгинула.

И замолчал. Словно поставил точку, за которой входа не было.

Мне стало неловко оттого, что я ляпнул, не подумав. Слова прозвучали буднично, а задели глубже, чем я ожидал.

— Я не знал, — тихо пояснил я, опуская взгляд. — У нас про родню по материнской линии не особенно принято говорить.

— Бывает, — вздохнул воевода. Голос у него был ровный, без обиды. Он на миг отвёл глаза от дороги, покосился на заднее сиденье.

— Не открывал я эту сумку, — сказал он после паузы. — Но сразу понял, чья она. Тут не надо иметь семи пядей во лбу. И думается мне, что вернуть ее решили потому, что с ведьмой никто не хочет ссориться. Среди старшего народа дураков нет.

Машина ехала ровно, с лёгким гулом. Морозов вёл уверенно, не глядя на указатели. Асфальт был не везде ровный, местами с заплатками, с выбоинами, но он огибал их легко, будто заранее знал каждую. Внутри салона было тихо. Даже мотор звучал мягко.

— А почему нельзя было пустить Веру в дом её деда? — спросил я, глядя вперёд. — Обязательно было поселить непонятно где?

— Так положено, — ответил Морозов без всякой заминки. — После смерти хозяина жильё опечатывается до вступления в наследство. Она пока не вступила.

— А если наследника нет? — уточнил я.

— Тогда наследство уходит на баланс княжества. Закон такой.

Асфальт под колёсами шуршал ровно, за окнами мелькали заросшие участки, редкие столбы и пышные кусты у обочин.

— И часто имущество уходит в доход княжества? — спросил я, больше чтобы не молчать.

— Здесь редко кто из дальней родни остаётся, — ответил воевода, слегка кивнув. — Душеприказчик находит дальнюю родню в других княжествах, те приезжают, смотрят и уезжают. Им тут ничего не надо. Потому почти всё — и дома, и участки, и постройки — город на баланс берёт.

Он помолчал, потом добавил:

— Чаще всего даже личные вещи остаются в комнатах. Наследники не ценят. Всё, что для местного память или оберег, для них — просто хлам. Сбывают за копейки, выкидывают, забывают. Северску проще, когда город решает. А то потом чужие припрутся, начнут делить, требовать, ругаться. Лучше уж по-нашему. Спокойно и без скандалов.

Он замолчал на пару секунд, затем, будто вспомнив важное, добавил:

— Ваш дед еще так все устроил. У князя на балансе много жилья по городу было. Это уж потом Совет подключился…

Я ничего не ответил. Это не требовало обсуждения — просто ещё одна обязанность князя, о которой я раньше не думал.

Машина покатилась медленнее, мы въехали в район со старыми добротными домами из красного кирпича. Они не выглядели заброшенными, но и свежести в них не было. Некоторые крыши перекошены, кое-где черепица держалась на честном слове. Оконные рамы посерели от времени, на стёклах виднелись пятна дождей и пыль, забившаяся в углы. Бетонные ступени у подъездов были сбиты по краям. Как будто их точила не погода, а жизнь.

— Вот мы и на месте, — сказал Морозов, когда свернули к старым докам.

Машина медленно прокатилась по ухабистой подъездной дороге и остановилась у здания, что выделялось даже среди местной скромности. Дом был двухэтажным, с позеленевшей от времени шиферной крышей. Стены выцвели неравномерно, штукатурка облупилась местами. Узкие, частые окна смотрели в разные стороны, в каждом виднелась своя занавеска: где цветы, где кружево, а где просто газета, приколотая кнопками.

— Пойдёмте, — буркнул Морозов и заглушил мотор. — Спросим у заведующей, как эта самая Вера устроилась. Может, она уже смыться успела. И мы зазря сюда приехали.

Я взял сумку с заднего сиденья и вышел из машины. Воздух здесь был другим. Густой, влажный. Пахло сыростью, ржавчиной и железом — таким, что разъедает не сразу, но основательно. Где-то рядом протекала вода, и её запах смешивался с дымом и старым деревом.

Я вдруг поймал себя на мысли, что не помню, какими были запахи в столице. Всё оттуда будто стерлось. Осталось только это: доки, сумка в руке и тяжёлый воздух у воды.

Дежурный у входа сидел на шатком стуле и читал потрёпанную книжку в мягкой обложке. Старик с рыжеватой, спутанной бородой, в выцветшей спецовке и клетчатых тапочках на босу ногу. Он поднял на нас ленивый взгляд, но как только узнал Морозова его будто током дернуло. Мужчина поспешно вскочил, вытянулся в струну, уронив книжку на пол.

— Доброе утро, — выдохнул он и быстро скосил глаза на меня. Взгляд стал настороженным, почти испуганным. — Неужто сам князь решил проверить наши угодья?

— Имеет право, — просто сказал Морозов, не вдаваясь в подробности. Голос был ровный, чуть глуховатый. — Где комендант?

— Так, у себя… — тут же ответил дежурный, но затем спохватился и поправился: — В столовой. Завтрак у них.

— Ясно.

— Проводить? — угодливо предложил он, шагнув чуть в сторону, будто уже готов был выйти из будки.

— Оставайтесь на месте, — сказал я строго. — Пост покидать не стоит. Глядите в оба.

Старик осенил себя священным знаком и быстро снова опустился на продавленный стул. Книжка осталась валяться под ногами.

— Неужто беда пришла?.. — проблеял он, почти шёпотом.

— Никакой беды нет, — уверил я и шагнул за Морозовым в коридор. Воздух внутри был тёплый, с ароматом варёных круп и чего-то кислого.

Столовую мы нашли не по запаху, а по звону посуды и тихому гулу голосов. В коридоре стояла длинная вереница людей. Некоторые вполголоса переговаривались, другие просто ждали, молча глядя перед собой. Тут были самые разные: поджарые работяги с натруженными руками, обрюзгшие мужики с мутным взглядами и сизыми лицами, женщины с пустыми кастрюлями в руках и бигуди на головах, словно прерванные прямо во время утренней возни.

У самой двери, чуть в стороне от общей очереди, я заметил знакомое лицо — Борис. Тот, что недавно приезжал в поместье и уверял нас в своей порядочности. Теперь он выглядел иначе. Стоял у окна, облокотившись на стену с ленцой, что трудно было не заметить. Говорил вполголоса, но с нажимом, обращаясь к хмурому мальчишке лет пятнадцати, одетому в пиджак на вырост, который топорщился в плечах.

Борис был облачён в белоснежную майку, шёлковые пижамные штаны в синюю полоску и кепку с золотым кантом и значком якоря над козырьком. Вид у него был холёный, хоть и чуть потрёпанный. Говорил он уверенно, будто продолжал ту же речь, что начал ещё в нашем кабинете.

— Ты держись меня, малец. Не пожалеешь, — уговаривал он, слегка наклоняясь к парню. — Я тебя научу, как выбраться из этой…

Он не договорил и осёкся.

В этот момент люди в коридоре, будто по команде, начали расступаться перед Морозовым. Те, кто стоял ближе к дверям, шагнули в стороны, освобождая проход.

Он увидел хмурого воеводу, и этого хватило. Лицо его вытянулось, губы на секунду дрогнули. А когда взгляд его метнулся ко мне, в глазах мелькнуло настоящее паническое замешательство. Не сказав ни слова, он сжался и попятился, словно надеялся исчезнуть с места просто усилием воли. А потом резко развернулся и бросился прочь, цепляя плечом стену.

— Там же выхода нет, — флегматично пробормотал кто-то справа.

— Этот таракан найдёт, — отозвался другой голос, насмешливо, почти с уважением.

Мы с Морозовым не торопились за ним. Не для того пришли. Хотя я подумал, что ложки в доме на всякий случай стоит пересчитать. Неспроста этот хлыщ сбежал.

В столовую нас пропустили без лишних вопросов. Люди молча, без возмущений уступили дорогу. Поняли сразу, что мы пришли не за едой.

Посреди столовой возвышался особенный стол, накрытый чистой скатертью, с аккуратной вышивкой по краям, будто его готовили не к завтраку, а к визиту делегации из столицы. На фоне облезлых лавок и алюминиевых подносов выглядел он почти парадно.

За этим торжественным островом комфорта восседала дородная женщина лет под шестьдесят, с руками, какими принято месить тесто и ставить людей на место. Лицо у неё было серьёзное, с плотным подбородком и глазами, в которых ясно читалось: шуточки не пройдут. Платок на голове туго завязан, темно-синий фартук, без излишеств, зато выглажен как знамя на построении.

Перед ней стоял внушительный арсенал съестного: тарелки с кашой, украшенной бльши брикетом сливочного масла, наваристой похлебкой, пара мисок с салатом, куски белого хлеба, колбаса, варенье и несколько зажаристых сырников, ещё исходящих паром. Видимо, комендантша считала, что день без трёх первых блюд — не день, а недоразумение.

Повариха в белом халате и колпаке стояла напротив, вытянувшись, как на параде. По виду это была простая женщина, но сейчас напоминала кадета перед суровой наставницей.

Комендантша не обратила на нас ни малейшего внимания. Вместо приветствия она ловко ухватила один из румяных сырников, обмакнула в соус и закинула в рот с тем выражением, с каким решают вопросы на совещании. Затем, не смутившись, сунула пальцы в миску со сметаной, зачерпнула ещё, причмокнула, облизала и только после этого удостоила нас взглядом.

Коротким, внимательным, без особых сантиментов. Как будто проверяла, стоит ли ради нас откладывать завтрак.

— Жирновата сметанка-то, — пробурчала управляющая, давясь сырником, но не прекращая жевать. — Могла бы и разбавить, не в княжеской же трапезной сидим.

— После вашего завтрака так и сделаю, Параскева Ильинишна, — подобострастно пообещала повариха, чуть кивнув. Голос у неё дрогнул то ли от страха, то ли от желания поскорее уйти с линии огня.

Морозов осмотрелся, глянул на тарелки, потом на подчинённую комендантши, выпрямившуюся ещё больше, и негромко, но так, что услышали все, спросил:

— Это что за свинья на выпасе?

Голос его прозвучал спокойно, но достаточно отчётливо, чтобы по столовой пробежала волна напряжения. Люди замерли, ложки застучали реже, кто-то повернулся через плечо, пытаясь понять, про кого именно воевода выдал реплику.

Комендантша, наконец, подняла глаза и подслеповато уставилась на Морозова — без испуга, скорее с раздражённым любопытством. Сырник в её руке остановился на полпути ко рту.

— Кто пустил в здание посторонних? — осведомилась Параскева. — Ась?

— Ну ты еще хрюкни для порядка, — брезгливо отозвался Морозов и осмотрел притихших людей, которые ютились перед узкими столами вдоль стен.

— Кто таков? Как смеешь… — мигом завелась начальница.

— Что у вас тут происходит? — уточнил я у поварихи, шагая ближе.

— Завтрак, — испуганно пояснила женщина.

— Пошли вон! — взвизгнула Параскева и попыталась встать на ноги. Но зацепилась животом за край стола и едва не опрокинула его на пол.

Все тарелки сдвинулись, на скатерть потекла жирная сметана, чай, варенье.

Я невольно осмотрел столы остальных трапезничающих. В их тарелках была лишь постная каша, а рядом лежал ломоть серого хлеба, больше напоминающий глину.

— А в Северске есть острог? — тихо осведомился я. — По выходным казни устраивают? Я бы предложил Совету начать со следующей недели.

Параскева, наконец, смогла рассмотреть герб на моем пиджаке и тихо хрюкнула. А потом свалилась на пол без чувств.

— Надо снять шкуру пока теплая, — предложил кто-то из коридора. Раздался нервный боязливый смех. И мы с Морозовым переглянулись:

— Вызывать жандармов? — уточнил воевода, и я кивнул:

— Кажется, в этом работном доме скоро поменяется руководство.

Глава 14

Выборы

Я прижал кулак к переносице, стараясь удержать внутри рвущуюся наружу злость. Горло перехватило, дыхание стало резким, как будто кто-то невидимый надавил на грудь. В голове стучало, мир вокруг словно подёрнулся лёгкой дымкой, расплываясь в границах.

Где-то вдали, за пределами помещения, жалобно вскрикнула птица. А затем послышался голос:

— Княже?.. — донеслось до меня сквозь гул в ушах, словно из-под воды.

Я моргнул, чуть дёрнул подбородком и тряхнул головой. Всё будто вернулось на место, стало чётче. Первым, кого я увидел был Морозов. Он стоял чуть ближе, чем раньше, с хмурым, встревоженным взглядом. Вероятно, звал меня уже не в первый раз.

— Всё в порядке, — хрипло ответил я и выпрямился. Голос был чуть ниже обычного, с хрипотцой, но звучал уверенно.

Я медленно оглядел столовую.

Присутствующие смотрели на меня с тревогой. Кто-то настороженно, кто-то с откровенным испугом. Взгляды метались, будто люди пытались понять, стоит ли ждать беды или лучше тихо отодвинуться к стенке и затаиться.

— Кто живёт здесь дольше всех? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто знаком со всеми местными правилами?

Сразу несколько голов обернулись в одну сторону. Там у дальней скамьи, поднялся крепкий мужчина с широкими плечами и заросшим подбородком. Не глядя по сторонам, он медленно шагнул вперёд, припадая на правую ногу, и поднял руку, обозначая себя.

Морозов тут же двинулся чуть в сторону, как бы невзначай, но так, чтобы встать между нами. Не враждебно, а как привычная предосторожность.

— Кто таков? — спокойно спросил воевода у мужчины.

— Темка Рябой, — ответил тот, осторожно глядя на нас обоих. Голос у него был простуженный, но не дрожащий.

— За какие заслуги тут обитаешь? — без всякой издёвки поинтересовался воевода, будто продолжая обычный разговор.

— Работал в доках, — сказал Темка, опуская глаза. — Управлял бригадами по ремонту лодок. Потом сократили. Дом сгорел. Обратился в управу, чтобы помогли отстроиться.

— И? — уточнил Морозов.

— Вот уж почитай пять годков как длится это самое «и», — хмыкнул Темка. В голосе у него не было ни злобы, ни обиды. Только усталость. — Тут таких хватает. Конечно, есть и пришлые, кто временно. Кто на неделю, а кто на месяц. А есть и такие, кого супружница из дома выперла. Или те, кого батька с мамкой погнали со двора.

Он пожал плечами, будто хотел сказать, что тут нет ничего особенного. Всё как везде.

— И давно ваша Параскева лютует? — спросил я, глядя на Темку.

Он вздохнул, провёл ладонью по затылку, словно собираясь с мыслями. Покосился на лежавшую на полу без сознания женщину. А затем ответил:

— Так она вроде бы непло…

— Давайте честно, — перебил его я. — Ничего тебе за честность не будет. Потому что руководитель этого заведения уже сегодня уедет в острог. Это я вам обещаю.

Темка вздохнул:

— Ну, коли честно… Она по-другому себя никогда не вела. Всегда была грымзой. Глаз острый, язык острее. А как старый князь почил, так и вовсе страх потеряла. Словно с поводка сорвалась. Чуть что не по её, не по правилам её личным, сразу грозит выгнать взашей. Могла от питания отлучить на неделю-другую без объяснений и без разговоров.

Он рассказывал покойно, но понятно было, что обид накопилось.

— Тут, конечно, не райские кущи, — добавил он, перетсупив с ноги на ногу и неловко припав на правую. — Но большинству из нас деваться некуда. Кто сгорел, кого с работы сократили, а жилье казенное было, кто просто без опоры остался. Крыша есть — и на том спасибо. Только жить под таким гнетом не каждый выдержит.

— А почему не жаловались? — спросил я.

Ответ раздался не сразу. Где-то из-за спин, ближе к дверному проходу, буркнул хрипловатый голос:

— А куда? Кому мы нужны?

Повисла тяжёлая тишина.

— Скоро начнёт работать приёмная князя, — сказал я, глядя в зал. — Каждую жалобу будем проверять. И реагировать. Такого в нашем крае быть не должно.

Слова прозвучали негромко, но их услышали. Я это почувствовал по молчанию, по внимательным взглядам, по тому, как люди перестали ерзать на месте.

Я покосился на комендантшу. Та теперь выглядела почти комично. Растянулась на полу с видом заколдованной принцессы, будто уснула после укуса сырника. Платок сбился, одна нога выскользнула из тапка. Под щекой у неё действительно лежал он. Тот самый, упавший со стола, румяный, смятый сырник.

— Плесните воды на эту… — сказал Морозов, тоже взглянув в её сторону. Голос его был спокойный. — Не хватало ещё такую тушу по коридорам таскать.

Кто-то зашевелился, заскрипел стул. Повариха, до сих пор стоявшая неподвижно, шагнула к рукомойнику за кружкой.

— А что теперь будет? — спросил Темка. Тихо, но в тоне слышалось, что он не только за себя переживал. И просто первый, кто озвучил то, что думали все.

— Беспорядка здесь не будет, — сказал я твёрдо. — Назначим временного коменданта. А там видно будет.

— Из Совета, что ли? — выкрикнул кто-то из глубины зала. Голос был тонкий, женский, с обидой и злостью. — Так и Параська оттудава была направлена. Хрен редьки не слаще. Припрется какая-нибудь родсвтенница еежная. И будет нас тут тиранить и запугивать, чтобы не жаловались на ее товарку.

Мы с Морозовым переглянулись. Он нахмурился, взгляд стал тяжёлым. Потом шагнул чуть вперёд и глухо спросил:

— А какие у вас предложения, люди добрые?

Наступила короткая тишина. А потом кто-то из середины зала сказал:

— Темку поставьте. И хлебнул вместе со всеми. Он тута всё знает. Он в доках большую должность занимал, пока ногу не повредил. Только потому что знакомств важных не водил сюда попал.

К словам сразу потянулось одобрительное гудение. Не крик, не шум, а просто живой отклик. Люди повернулись к Темке, кто-то кивнул, кто-то хмыкнул, но спорить никто не стал.

— Сдюжишь? — спросил его воевода, глядя прямо, без нажима.

Темка на секунду замер, потом провёл ладонью по волосам, взъерошил макушку и пожал плечами:

— Я много чего умею. Токма воровать не могу.

Послышался смешок, кто-то вздохнул, и в столовой вдруг стало чуть легче дышать. Кто-то из женщин прыснул, а сам Темка покраснел, но не отступил.

— Значит, так тому и быть, — сказал я и хлопнул в ладоши. — Темка Рябой…

— Рябов, — поправил он смущённо. — Тимофей Рябов. Это я… так. Прозвище с детства.

Он стоял теперь ровно, плечи расправил, глаза перестали бегать.

— Звучит куда серьёзнее, — кивнул я с лёгкой улыбкой. — Тимофей Рябов. Новый управляющий общежитием. Указ я подпишу уже сегодня.

И глянул на него с тем одобрением.

— Значит, пока работать будешь на испытательном сроке, — сказал я, глядя на Темку. — Примешь должность и через пару недель жду на приём. Обсудим, чего здесь не хватает и что можно поправить.

— Неужто и душевые починят? — пискнул кто-то из угла.

Я перевёл взгляд в сторону, но не ответил — просто кивнул.

— Обсудим, — повторил за мной Морозов. В голосе его не было насмешки, и видно было, что инициатива пришлась ему по душе. Он посмотрел на Темку чуть прищурившись. — Но ежели подведёшь князя…

Темка мотнул головой, шагнул ближе и прижал ладонь к груди.

— Не подведу. У меня в бригаде завсегда всё было в порядке. Каждый рублик учтён и освоен. Всё по совести.

— Вот и славно… — тихо сказал я, и в столовой повисла тишина. Уже не настороженная, а спокойная. Как после первого дождя за долгое время.

Повариха вернулась с кружкой воды и без особых церемоний плеснула её в лицо Параскевы. Та зафыркала, захлопала глазами и попыталась резко вскочить, но ноги не послушались. Она покачнулась, ухватилась за край скамьи, зашипела сквозь зубы. Со второй попытки всё же поднялась, тяжело дыша. С пола подхватила тапочек и крепко сжала его в руке, словно оружие.

— Что тут происходит? — хрипло спросила она, озираясь.

— Смена власти, — спокойно сообщил Морозов. — Кончилось твоё время, Параська.

— Какая я тебе Параська⁈ — взвизгнула женщина, заливаясь красным пятном от гнева. — Меня положено величать Параскевой! — И потрясла над головой тапком, как знаменем.

— Это ты в остроге будешь рассказывать соседям по камере, — сухо прервал её я.

— Ась? — оторопело переспросила бывшая хозяйка общежития, вытаращив глаза. Тапок в её руке угрожающе задрожал.

— Все понимают, что за растрату денег из казны в Северске не гладят по голове, — спокойно напомнил Морозов.

Параскева метнула в нас испуганный взгляд, будто впервые по-настоящему осознала, что шутки закончились. Потом пробормотала:

— У меня всё сходится с приходом и расходом. В этом… даже не сомневайтесь.

— Разберёмся, — коротко ответил воевода.

Женщина выпрямилась, собралась с духом и выдала с нажимом:

— Меня сюда Осипов направил. Он за меня поручится.

Произнесла это с видом, будто выкатила козырного туза и ждёт, как все растерянно откинутся на спинки стульев. Но никто не откинулся. Тишина стала только плотнее.

Из коридора донёсся гул голосов и звук тяжёлых подошв, глухой, размеренный, как шаги патруля. Жильцы столовой зашевелились: кто-то попятился к стене, кто-то переступил с ноги на ногу, освобождая проход, кто-то поспешно отодвинул лавку, кто-то просто замер с ложкой в руке. Шум в помещении притих, будто сам воздух затаился в ожидании.

В просвете между фигурами мелькнул знакомый силуэт: шелковые пижамные штаны в полоску и белая майка. Борис. Словно из ниоткуда, он выскочил и метнулся по коридору, лавируя между людьми с ловкость достойной матерой крысы в подвале.

Почти сразу за ним вынырнул человек в тёмной форме, спокойный и собранный. Не гнался вслепую, а шёл с уверенностью, похоже зная, что выхода в той стороне коридора нет.

— Стой! — раздался резкий окрик с властной интонацией.

Через несколько секунд в столовую вошли двое жандармов. Двигались спокойно, с достоинством. Они окинули помещение быстрыми, внимательными взглядами — оценили обстановку, местных, положение тел.

Увидев Морозова, оба коротко поклонились. Затем, заметив меня, сдержанно, уважительно повторили жест. Воздух в столовой потяжелел, но уже не от тревоги, а скорее от предвкушения, что теперь начнётся настоящее разбирательство.

— Нас вызвали… А чего у вас тут приключилось? — спросил старший из жандармов, шагнув вперёд. Говорил спокойно, почти буднично, оглядываясь по сторонам с лёгким прищуром, будто искал глазами виновника, ещё не зная, кто он.

Морозов не стал медлить. Он сделал шаг в сторону и указал пальцем на Параскеву. Та стояла в той же позе, как и раньше — тяжело дыша, с боевым тапком в руке, будто всё ещё надеялась, что дело можно обратить вспять.

— Эту дамочку надобно задержать, — ровно сказал воевода.

— Основания? — взглянув на меня, тут же уточнил жандарм. — Нападение на князя?

Я покачал головой:

— Подозрение в растрате. Превышение должностных полномочий. Вероятно, ещё что найдется.

— Неправда! — выкрикнула Параскева. Голос её дрогнул, сорвался. — Это всё наветы! Клевета! Я всё по правилам! Всё по закону!

Морозов даже не повернулся к ней. Только криво усмехнулся, как это бывало у него, когда он кого-то ловил на лжи:

— И надо проверить, не прячет ли она под накладным носом пятачок.

В столовой кто-то фыркнул, кто-то кашлянул в кулак. Но громко не засмеялся никто — было не до веселья.

— Новый комендант, — продолжил Морозов, глядя уже на жандармов, — может составить заявление. Мы с князем его подпишем. Всё как положено.

— Кто новый⁈ — заверещала Параскева, озираясь с такой скоростью, будто надеялась выловить ответ в воздухе. — Темка, ты знаешь, о ком речь? Ты здесь всё знаешь, шельма. Вечно на меня косо смотрел!

Голос её дрожал, но не от слёз — от злости, будто сама не верила, что теряет власть.

— Как вернусь — я тебя выгоню отседава! Всех повыгоняю… Да я вас…

— И на бешенство проверить не помешает, — беспечно заметил Морозов, отступая от Параскевы чуть в сторону. Будто и правда опасался укуса.

Жандармы молча шагнули ближе. Один достал из кармана простые, металлические наручники. Но даже их тусклый блеск охладил Параскеву. Тапок в её руке поник, голос затих, будто выдохся. Она замерла на месте, поняв, что тут уже не поспоришь.

В этот момент мимо двери столовой вновь с шумом пронёсся Борис. Майка на нём взмокла и прилипла к спине, пижамные штаны сползли почти до бедра и запутались в ботинках, отчего он припадал на одну ногу, будто вот-вот грохнется. Лицо у него было перекошено, волосы прилипли ко лбу, а голос надрывно, почти с истерикой, выкрикивал:

— Не виноват я!.. Не виноват!

За ним, не спеша, но уверенно, бежал жандарм. Опытный, видно сразу. Не кричал, не суетился. Просто знал: невиноватый, как правило, не удирает.

— Этот у нас из поместья, — сказал я, негромко, чтобы не отвлекать от происходящего. — Вероятнее всего, ложку украл. Но это не точно.

— Проверим, — спокойно кивнул жандарм. Словно это для него все это дело привычное.

Параскеву уводили под негромкое, но дружное рукоплескание. Люди хлопали не из мести и не для вида, а с тем облегчением, которое бывает, когда долгая тяжесть, наконец, уходит с плеч. Даже самые осторожные, что прежде только переглядывались и молчали, теперь поняли — всё, возврата к прошлому не будет.

Женщина с бигудями на голове, та самая, что стояла в очереди у двери, потёрла ладонью живот и деловито осведомилась:

— А кормить нас сегодня будут? Пусть и каша постная, но всё же пузо набить надобно.

Повариха, стоявшая у стола, оглядела собравшихся, кивнула и выкрикнула, уже без робости:

— Проходите, сдвигайте столы к центру. И лавки вторым рядом ставьте. Еды всем достанется.

В её голосе чувствовалась не только хозяйская хватка, но и заметное облегчение. Словно ей самой стало свободнее дышать без надзирательского взгляда Параскевы за спиной. Она принялась разливать по мискам кашу с каким-то особым старанием, будто хотела показать: теперь всё будет по-другому. Пусть не сразу, но будет.

Я поманил к себе Тимофея лёгким жестом. Он подошёл без суеты, понимая, что к нему теперь обращаются не просто так.

— А не подскажешь, добрый человек, — тихо спросил я, — тут две недели как Вера Соколова поселилась…

— Вера Романовна, — быстро поправил меня Рябов, и взгляд его на мгновение потеплел. Словно имя это он произнёс не просто как формальность, а с уважением. Потом будто спохватился, слегка поёжился и добавил, чуть смущённо: — Порядочная девица. Спокойная. Не скандальная, не громкая. Живёт сама по себе, никому на глаза не лезет.

Он замолчал на миг вспоминая.

— Комнату ей дали в самом углу восточного крыла, на втором этаже. Там потише, стены толстые. Она там себе и обустроилась. Малышню, которая в семейном крыле обитает, угощала леденцами. За это дети к ней потянулись.

Тимофей нахмурился, потом добавил:

— А на прошлой неделе с Параськой сцепилась. Вера Романовна ей в лицо всю правду резанула. Про то, что воду горячую перекрыла, что углы плесенью заросли, что не по-людски жрать из общей кастюли грязной ложкою. Параська аж позеленела от злости. Но выгнать не смогла, потому как у Соколовой есть право тут обитать до вступление в наследство. Всамделешное, В Совете выписанное. Но нашла она на чем отыграться. Приказала не столовать. В списках её, выходит, с начала месяца не было. Значит — не положено. А сама заявила: «За счёт заведения ведьм не поим и кормим.»

— Вот оно как… — тихо проговорил я и нахмурился. В груди холодком кольнуло — от несправедливости, оттого, как легко одному человеку испортить жизнь другому, просто щёлкнув пальцами.

— Мы ей хлеба приносили, — тихо сказал кто-то из ближайших, — но она гордая… отказалась. Она ответила, что не голодает.

— Правда не голодает? — строго осведомился Морозов, глядя не на говорившего, а на Тимофея.

— Её не определили на административные работы, — ответил Рябов, чуть подумав. — Девка она… видно сразу — образованная. Интеллигентная. Не в том смысле, чтоб высокомерная, а в том, что держится с достоинством. В карты не играет, матом не выражается. Даже когда с Параскевой сцепилась — утюжила красиво, хоть и словами, которые не всем тут понятны.

Он сделал паузу и добавил:

— Вера Романовна нашла себе место в ресторане. В городе. Я как-то видел, как она передник стирала. Белый, с бордовым кантом. Значит, не голодает. В таких заведениях своим работникам еду не жалеют.

— Она сегодня на смене? — спросил я, глядя Тимофею прямо в глаза.

Тот прикусил губу, отвёл взгляд на секунду, потом поднял снова и честно сказал:

— Кабы знать… — и тут же, будто опасаясь, что подумаем лишнего, добавил: — Я не следил. Вера Романовна перед уходом поставила на общей кухне непочатую пачку соды. Я велел не воровать. Потому и запомнил, что она утром отправилась на работу с сумкой, из которой форма торчала.

— Спасибо за неравнодушие, Тимофей. Работайте по совести. Бумаги о приеме на должность вышлем с курьером, — сказал я.

Рябов вздрогнул от неожиданности. Было заметно, что успел отвыкнуть, что с ним считаются важные люди. Потом судорожно кивнул и хрипло выдавил:

— Как скажете.

Он быстро отвернулся, пряча заблестевшие глаза. И мы с воеводой пошли прочь.

— Ждите новой статьи в газете, — пробормотал Владимир, когда мы отошли подальше от тех, кто мог нас услышать.

— Так уж вышло, — только усмехнулся я в ответ. — И еще: кажется мне пришла идея, как можно бороться с такими вот… общежитиями.

Глава 15

Неисповедимы пути

Мы вышли из работного дома, остановились на крыльце. Солнце уже поднялось повыше, и утренняя прохлада отступила. Воздух стал мягче, пахло нагретой пылью и далёкой кухней.

Во дворе стояла жандармская машина — припаркована аккуратно, как по линеечке рядом с нашей. И в нее уже успели затолкать Бориса. Тот находился на заднем сиденье, скукожившись, как варёная капуста, и жалобно увещевал офицера, будто надеялся переубедить его чистосердечной истерикой.

— Господин хороший, я ни в чём не виноват, — тянул он голосом, в котором попеременно звучали жалоба, возмущение и лёгкая обида на судьбу. По щекам текли слёзы.

— А зачем побежал? — сурово уточнил жандарм, не особенно впечатлённый речью задержанного.

— Так… — Борис судорожно вскинул глаза, — от неожиданности. Подумал, что беда случилась, и текать надобно.

— А когда я потребовал остановиться? — прищурился офицер, чуть склонив голову набок, с тем видом, как будто сам себя развлекал.

— Так я подумал — это не ко мне, — торопливо и с внутренним убеждением пояснил Борис. — А к какому лиходею. Я ж не лиходей. Я — пострадавший.

Он состроил до того жалобное лицо, что и у камня, казалось бы, сердце дрогнуло бы. Губы поджаты, глаза полные страдания, плечи ссутулились так, будто за спиной у него не грех, а целый мешок кирпичей. Но у Морозова, как выяснилось, нервы были куда крепче, чем у камня. Он на представление не купился.

Воевода подошёл к машине и громко, с расстановкой спросил:

— Ты чего ж это удумал из княжеского дома воровать?

Голос его звучал так грозно.

Борис вздрогнул, съёжился так, будто сейчас по нему пройдётся вся княжеская рать. А потом затараторил, спотыкаясь на каждом слове:

— Я ту ложку проклятую… ну, вы понимаете… машинально! Взял — и в карман сунул. Не подумавши. Суета была, нервы, торопился… Да и что вам от такой потери? Я в ломбард заглянул, так мне там сказали — фиг вам, а не плата. Не серебро, мол, и не винтаж. Так… хохлома из нержавейки.

Он замолчал, переводя дух, надеясь, что его искреннее и с оттенком бытовой драмы признание произведёт должный эффект.

Морозов стоял молча, только бровь чуть приподнял. Этого было вполне достаточно, чтобы Борис понял: сочувствия тут не будет.

— Правильно, — кивнул Владимир, скрестив руки на груди. — На ней ведь клеймо княжеское. Кто ж такую вещицу возьмёт? Даже самый отчаянный барыга откажется.

Он говорил спокойно, без нажима, но в голосе читалась ирония.

— Но странно, — добавил воевода, — что лавочник тебя не сдал в жандармерию.

— Но он ту ложку и не смотрел толком, в руке взвесил и сказал, чтобы я шел куда подальше, — насупился Борис и на миг опустил глаза, будто обиделся на весь свет. Но тут же лицо его озарилось надеждой, и он выпрямился:

— Я там ещё пару людей видел! Точно, сбывали ворованное. Могу рассказать. Всё как было. Прямо по памяти!

— Расскажешь, — флегматично подтвердил офицер. — Всё расскажешь. Но не здесь.

Борис задышал чаще, будто собирался ещё что-то выкрикнуть, и наконец произнёс громко, почти с надрывом:

— Князь, не вели казнить! — голос у него дрогнул, в нём прозвучал явный намёк на театр. Не хватало только занавеса и аплодисментов.

— Как дело пойдет, — ответил я и пожал плечами, а потом обратился к жандарму, — Мы заедем в участок чуть позже.

— Хорошо, — кивнул офицер.

Морозов сел в машину, завел двигатель, и когда я забрался в салон. Автомобиль выехал на дорогу.

— Про ложку вы наобум сказали? — спросил я.

— Не просто так он рванул при виде нас, — хмыкнул воевода.

— Не самое приятное место это общежитие, — сменил я тему.

Морозов только пожал плечами:

— Такие в каждом городе имеются. И предназначены они для людей, которые оказались в трудной ситуации.

— Как я понял из беседы, предназначены на определенное время, — ответил я. — Пока не разрешатся тяжелые жизненные обстоятельства.

Воевода вздохнул и уточнил:

— В управу?

— В нее самую, — ответил я и откинулся на спинку сиденья. — Но в работный дом мы съездили не зря, — довольно продолжил я. — Определенно не зря.

Морозов повернулся, взглянул на меня, ожидая пояснения:

— Ну, во-первых, теперь я понял, где закрыть возможные вакансии на строительство порта, — начал перечислять я, загибая пальцы. — Во-вторых — где набрать людей на работы в этом самом порту. И главное…

Я наставительно поднял указательный палец и продолжил:

— Где взять часть денег на начало строительства порта.

Морозов усмехнулся и внезапно уточнил:

— И где же?

— Если эту Параскеву признают виновной, прокуратура может требовать конфискации всего имущества, нажитого преступным путем. И мы сможем вложить её активы в восстановление. А я думаю, там очень много всякого добра.

Воевода покачал головой:

— И то верно. Только вот Параскеву не завтра признают виновной.

Я кивнул:

— Так и порт будет нужен не только Северску. Но и гильдии купцов. Если взять у них часть денег на первый этап строительства…

— Эх, князь, купцы на то и купцы, чтобы капиталы приумножать, — перебил меня воевода. — Раздавать деньги они не шибко-то любят.

— Ну, купцам тоже нужен порт, чтобы упростить логистику. Ну и плюс часть денег, которые дадут на строительство купцы, они смогут вернуть за счет налогового вычета. Главное — красиво им это преподнести.

— Хитро, — оценил воевода.

Машина свернула на главную улицу. Впереди уже маячила управа. Я внезапно задумался, глядя в боковое стекло. А затем произнес:

— Плюс можно избавиться от жилого фонда, который висит на княжестве.

— Зачем? — не понял Морозов.

— Затем, что бюджет не потянет содержание десятков пустующих домов. Их можно передать в социальную аренду. И у рабочих появится жилье, которое будет для них бесплатным. Пусть маленькое, зато свое.

— Так кроме порта работы пока и нет, — возразил Морозов.

— Всему свое время, — ответил я. — Очень надеюсь, что удастся многое поменять.

Машина плавно остановилась у здания управы. Морозов заглушил двигатель, но не стал выходить. Я кивнул ему:

— Вы найдете чем заняться? Я бы хотел провести встречу сам.

— Найду, не извольте беспокоиться, — усмехнулся воевода.

Я открыл дверь. Теплый, летний воздух ворвался внутрь салона сырой, пахнущий мокрой плиткой, пылью и чем-то сладким, будто бы выпечкой. Взглянул на часы. До встречи оставалось десять минут.

Я зашагал к зданию управы. Фасад был покрыт свежими пятнами росы. Старые камни впитывали влагу медленно, будто неохотно. Поднялся по ступеням крыльца и остановился. Потому что за спиной послышались шелест шин и тихий рокот мотора.

Обернулся как раз в тот момент, когда парковке остановилась роскошная машина. Синий цвет с серебристым отливом. Решётка радиатора сверкала, эмблема на капоте выглядела как печать самого Синода.

Авто остановилось ровно, без рывка — с достоинством и пониманием своего положения. Из неё вышел старший жрец. Белая ряса под поясом струилась почти до самой земли, на рукаве шла тонкая вышивка старого догмата. В правой руке синодник сжимал дорогой кожаный портфель. Феоктист ступил на мостовую, заметил меня, и лицо его расплылось в улыбке. Он уже пошел к крыльцу, как у него в кармане зазвонил телефон. Феоктист глухо чертыхнулся, привычным движением осенил себя прощающим знаком, с которым жрецы отпускали грехи прихожанам, и принялся неуклюже поспешно хлопать себя по карманам в поисках аппарата. Наконец, вытащил его, взглянул на экран, поднес телефон к уху:

— Слушаю. Не тараторь. Что там с Пар… — он вдруг замер, оборвав себя на полуслове и уставившись на меня.

Речи в динамике, я не различил. Но лицо жреца в один момент стало бледным. Мужчина коротко кивнул, даже не прощаясь, завершил вызов и убрал телефон обратно. Направился ко мне, но теперь походка сменилась на неуверенную. Будто у Феоктиста перестали гнуться ноги.

Я подождал его у дверей.

— Что-то случилось? — спросил спокойно, когда старший жрец поравнялся со мной.

— Что? Почему? — растерянно проблеял тот. Взглянул на меня, и в его взгляде я заметил страх, который Феоктист очень тщательно пытался скрывать.

— Вы какой-то бледный, — ответил я, стараясь вложить в голос как можно больше участливого беспокойства.

— А, нет, — махнул рукой старший жрец, и я почуял отголоски активируемой силы. Словно бы Феоктист пытался незаметно применить какую-то способность. Типа «Спокойствия», которое могло бы уменьшать страх.

Я оказался прав, потому что бледность на лице высшего жреца мигом пропала, а боязливость из взгляда улетучился. И Феоктист улыбнулся:

— Просто пустяки. Идемте.

Я только пожал плечами, потянул на себя тяжелую створку и вошел в здание. Феоктист последовал за мной, но я заметил, как он на мгновение остановился на пороге и глубоко вздохнул, словно отгоняя мандраж.

Дружинник, который сидел на вахте, вскочил, приветствуя нас, но я только махнул рукой и пересек холл. Поднялся по лестнице на второй этаж.

Кабинет князя встретил нас прохладой. Я открыл дверь, прошел к столу и сел в кресло. Указал гостю на свободное место и произнес:

— Прошу, присаживайтесь. Я еще не успел нанять секретаря, так что чаю нам подать некому.

Старший жрец с едва заметной брезгливостью осмотрел кабинет и опустился в кресло с видом мученика, готового вынести любые испытания:

— Всевышний учит нас терпеть тяготы и лишения мужественно, — вздохнув, произнес он. — Посему, обойдёмся без чая.

Я едва сдержал усмешку и кивнул:

— Тогда к сути.

Жрец сцепил пальцы и, с выражением страдальческой вежливости, начал:

— Как вы знаете, нашему ведомству поручена великая миссия — поддерживать духовное равновесие и следить за границами дозволенного. Без нас общество скатится в хаос и безнравственность. Но, увы, финансирование из казны всё меньше. А на балансе Синода помимо храмов, в котором денно и нощно несут Слово жрецы, есть еще государственные лекарни и приюты Нам катастрофически не хватает денег. У нас нет средств даже на обновление печатных молитвенников. А уж о полевых капелланах и речи нет. Я даже составил смету, где указаны все расходы и количества средств, которых нам так не хватает.

Он поставил на стол портфель, и начал было его открывать, бормоча:

— Бедным сироткам-детишкам не хватает учебников, да и робы у приютских уже давно не менялись. А здания приютов не первый годок не знают ремонта…

— Я понимаю, — прервал я. — Но ситуация с казной княжества… непростая. Доходы падают, а расходы растут. Ведомств на содержании много, и у каждого из них своя задача. А не так давно, после посещения Синода, я решил о необходимости создания нового ведомства. Которое будет курировать все дела, касающиеся нечисти.

Жрец оживился:

— Мы полностью поддерживаем эту инициативу. Разумеется, оно должно быть под прямым подчинением Синода.

Я покачал головой:

— Нет. Ведомство будет подчиняться как Синоду, так и жандармерии.

Старший жрец нахмурился. Сдвинул пальцы:

— К сожалению, с силовыми структурами у нас… разное понимание, как нужно правильно действовать. У Синода есть духовный опыт. А жандармерия руководствуется только дубинками и составлением протоколов. Мы лучше знаем, как общаться с нечистью. При всем уважении к мастеру Зубову и его ведомству.

— Это ведомство будет не только регистрировать нечисть, — твёрдо сказал я. — Оно будет наделено следственными полномочия. А в случае серьезных инцидентов и правом проводить ликвидационные операции. Против тех из нечисти, кто не подчиняется или ведёт себя агрессивно. Боюсь, в расследованиях у жандармерии куда больший опыт, чем у ваших подопечных. Задача жрецов нести слово, исцелять тела и души, а не искать тех, кто причастен к пропажам или убийствам законопослушных граждан Империи.

Жрец замер. На лице его проступило откровенное неудовольствие. Но спорить открыто он не стал. Только произнёс:

— Такая структура будет довольно дорогой.

— Да, — подтвердил я. — Поэтому я хотел бы попросить вас о том, чтобы первые три месяца Синод профинансировал расходы по созданию такого ведомства.

Жрец застыл, пораженно глядя на меня. Поднял брови так высоко, что они почти сошлись с залысинами:

— Простите, мы? — пролепетал он. — Это много… рублей. Это найм людей, закупка всего необходимого для ведомства, от машин до канцелярии. За эти деньги можно построить не один храм. У нас не хватает средств даже на содержание семинарий. А вы хотите, чтобы мы кормили еще и жандармов, и…

— Не всех жандармов, а только тех, кто перейдет в новое ведомство, — поправил я Феоктиста

— Это абсурд, мастер регент. — произнес старший жрец. — У нас нет таких денег.

Я несколько мгновений смотрел на него. Скорее всего, тем коротким звонком на парковке кто-то сообщил Феоктисту о том, что комендант работного дома уже отправилась в острог. Но увы, решить вопрос с ним также как с Параскевой я не мог. Жрец был слишком важной фигурой. Хотя бы потому что курировал крыло Синода, которое занималось работой с нечистью. Да, занималось и из рук вон плохо, но занималось. К тому же посади я Феоктиста, на его место придет человек, который не будет воровать хотя бы первые несколько месяцев. И давить на него будет нечем. Так что денег на ведомство он не даст, и ищи потом к нему подход. В очередной раз я поблагодарил всех богов за то, что начал утро с визита в работный дом. Северск маленький, и слухи здесь распространяются очень быстро. Теперь у меня есть козырь, которым можно было надавить на старшего жреца. И я медленно произнес, стараясь говорить спокойно и взвешивая каждое слово:

— Княжество переживает не самые легкие времена, мастер старший жрец. И я, как правитель этого княжества, должен навести здесь хотя бы относительный порядок. Сегодня, например, мне пришлось отправить в острог некую Параскеву, которая проворовалась в работном доме. Если жандармерия докажет ее вину, все, чем она обладает, будет конфисковано в пользу Северской казны как нажитое преступным путем. И направлены на покрытие расходов княжества. На благо для людей, мастер Феоктист.

Жрец снова побледнел. Он смотрел на меня, беззвучно открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова. Его губы предательски тряслись.

— Если даже она решит переписать все имущество на родню или продать, прокуратура обжалует эти сделки за последние три года. И все равно вернет все в казну до последнего рубля. Увы, мне приходится действовать жестко, чтобы найти средства для покрытия дыр в бюджете. Чтобы это княжество наконец заработало. И я очень не хотел бы дотошно проверять все ведомства, чтобы понять, где именно пропадают государевы деньги.

Некоторое время он молчал. Затем медленно произнес:

— Мы подумаем, где найти деньги. Возможно, что-то пересмотрим. Но!

Феоктист наставительно поднял к потолку толстенький палей и добавил:

— Только ради общего блага, мастер-регент.

Я кивнул:

— Конечно, мастер старший жрец. Только ради всеобщего блага. Завтра мы начнём собирать состав комиссии. И определим, кто будет координировать ведомство с вашей стороны.

Жрец поднялся. Глаза у него были холодными, но голос — по-прежнему ровным:

— Я, конечно, не стану препятствовать тому, что вы называете реформами. Но если ведомство обернётся охотой на ведьм — вы будете отвечать не только перед Синодом. Но и перед Всевышним.

Жрец осенил себя мудреным священным знаком и испуганно вскинул на меня взгляд, видимо вспомнив, как я принуждал его повторять этот жест.

— Примем к сведению, — ответил я. — Мы ведь все под Его взором. Я же, в свою очередь, хочу напомнить вам, о заповедях, которые завещал нам Всевышний…

Феоктист, как заведенная игрушка, повторил охранный знак. И я продолжил:

— И о смертных грехах. Таких как чревоугодие и алчность. Несение слова, оно в простоте. А за растраты существует не только божий суд, но и человеческий. И длительные сроки на каторге. Особенно когда дело касается государевых денег и государевых людей.

Жрец на несколько мгновений замер, затем склонил голову, давая мне понять, что услышал мое послание. А потом он взял со стола портфель, и направился к выходу. Я же смотрел ему вслед, мысленно отметив, что после испытательного срока в три месяца нужно будет обязательно отправить в Синод проверку с аудитом. Чтобы проверить, понял ли Феоктист то, что я говорил. И если в результате проверки окажется хоть крохотная недостача — старший жрец незамедлительно последует на каторгу за Параскевой.

— Не люблю, когда люди бездарно тратят второй шанс, — пробормотал я и встал из-за стола.

Глава 16

Должность секретаря

Я вышел из здания управы, остановился на крыльце. За спиной хлопнула тяжёлая дверь.

Осмотрелся и заметил старшего жреца, который как раз подходил к своей машине. Резкие порывы ветра играли полами его рясы, задирая ткань, хлопая ею по ногам, как молодой щенок, капризно прося внимания.

— Я сказал: не сейчас… — донес до меня ветер обрывки фраз. — Мы обсудим это вечером. Нет, не до совета. После…

Он завершил вызов и раздраженно убрал телефон в карман. Быстро исчез в салоне авто. Хлопнула дверь, и дорогая машина сорвалась с парковки, выезжая на дорогу. Водитель явно неплохо управлял авто, потому как ловко объезжал выбоины в асфальте.

Я усмехнулся: видимо, наш разговор явно пошел на пользу Феоктисту. Да, пока он немного расстроен, но это пройдет. Ему придется расстаться с некоторой частью денег, а может быть, даже, со всеми, но зато он останется на свободе. С этими мыслями я спустился по ступеням и направился к автомобилю.

Морозов находился за рулем, откинувшись на спинку сиденья и глядя в лобовое стекло. Но как только я сел в салон, воевода повернулся ко мне и уточнил:

— Ну? Как прошла встреча, князь? Судя по тому, с каким видом мастер Феоктист вышел из здания управы, беседа не удалась.

Я улыбнулся:

— Для него — определенно. Для меня же встреча прошла продуктивно. Думаю, деньги для нашего предприятия в Синоде найдутся. Пришлось оказать немного давления, и лед тронулся! — я потер ладони и добавил, — И дела наши пойдут на лад. Будет решать проблемы по одной. Того и гляди скоро Северск преобразиться.

Владимир покачал головой:

— Мне нравится ваш настрой.

— Просто мы очень удачно заехали сегодня в работный дом, — пояснил я. — И новость о том, что князь начал сажать проворовавшихся, быстро разлетелась по нашему маленькому городу.

— Нашему, — отметил сказанное мной Морозов и довольно усмехнулся. — Звучит хорошо.

Он взглянул на меня и уточнил:

— А почему бы и этого Феоктиста не отправить в острог вслед за Параскевой? Неужто вы пожалели толстосума?

Я качнул головой и спокойно ответил:

— С ним надо действовать иначе. Сейчас у меня есть, чем запугать старшего жреца и его окружение. Вместо того чтобы тратить государевы деньги по назначению, он ведет роскошный образ жизни. Полагаю, что окружение не отстает от главного. Значит, им всем есть что терять. Например, свободу. А при конфискации еще и нажитое непосильным… трудом. А вот у нового руководителя Синода может не быть такой слабости. По крайней мере, в первое время он вполне может вести себя прилично, пока деньги и безнаказанность его не развратят. К тому же, скорее всего, у нового назначенца будет прямая поддержка из столицы. Такого будет тяжело согнуть и практически невозможно сломать. Нет, пусть Феоктист остается на должности старшего жреца. Пока

Воевода хмыкнул с одобрением. В его усмешке мелькнула суровая гордость:

— Мудро. Надо будет занести в летопись: «Умел князь драться словами не хуже меча». Куда едем дальше?

— Для начала найдём Веру, — ответил я. — Принесем извинения, возвратим ей сумку, а потом можно и в поместье.

Морозов кивнул и уточнил:

— Хорошо. А где мы будем ее искать?

Я открыл было рот, чтобы ответить, и замер. Потому что из разговора с Тимофеем, новым управляющим работного дома, мы узнали только, что Вера устроилась на работу в ресторан. Повернулся к Морозову и уточнил:

— А в каком ресторане носят передники с бордовым кантом?

Воевода усмехнулся:

— Почитай в каждом втором, князь. У нас униформа для официантов почти у всех такая.

— Тогда нам придётся вернуться в работный дом, — решил я вслух, глядя на дорожную развилку, будто от неё всё и зависело.

— А может… — протянул Морозов с лёгкой, почти мальчишеской надеждой.

— Не может, — оборвал я его, негромко. — Мы поступаем по совести. Разве не так?

— Ну, воспитывать меня не надо, Николай Арсентьевич, — буркнул он без злости. — Я понимаю как положено поступить. Просто… не хочется. Страсть как не хочется опять с этой ведьмой видеться. Мне проще, честно говоря, гнездо упырей разворошить в одиночку, чем сумку эту клятую нести обратно. Там, по крайней мере, всё честно. Без этих ядовитых взглядов, от которых спину потом колет.

— Надо, Владимир. Надо, — вздохнул я театрально, как будто мне тоже хотелось обойтись без этого визита. — И заодно заехать в лавку. Мурзику пора купить орехов. Надо выманить его из тени. Не дело, когда домовой на взводе. Не ровён час, и до беды недалеко.

Морозов посмотрел в сторону, и на его лице мелькнула улыбка.

— Вы, князь, говорите, как будто у вас диплом душеправа, — заметил он. — Так рассуждает не регент, а самый что ни есть настоящий хозяин.

Я промолчал, не зная, что сказать в ответ.

— Едем в работный дом, — продолжил Морозов, щёлкнув ремнём безопасности. — Это всяко проще, чем объезжать все рестораны Северска. Да и слухи нам ни к чему. Начнут люди говорить, что после задержания Параськи мы Соколову ищем… С такими пересудами девке житья здесь не будет.

Он повернул ключ, и двигатель заурчал, как недовольный пёс, которого подняли среди ночи. Машина тронулась с места, мягко скатившись с парковки.

— И что вы скажете на то, чтобы купить что-то для Никифора? Что-то не обидное. Быть может, из одежды? — спросил я, будто невзначай.

— Такого не надо, — тут же мотнул головой Морозов, будто я предложил удалить домовому бороду. — Может осерчать, решив, что вы недовольны его внешним видом. Такого Никифор вам долго не простит. Будет потом ходить по коридорам, демонстративно тяжело вздыхать,дверьми хлопать. Не приведи Всевышний.

Он осенил себя священным знаком, выдохнул и добавил уже спокойнее, почти доверительно:

— А вот прикупить новый веник — это хорошее решение. Наш дворовой, кстати, делает отменные — крепкие, легкие, но Никифор всё равно больше уважает жёлтые покупные, что в хозяйственном продаются. Чтобы просяные зёрна на веточках оставались. Это для него принцип. Мурзик потом эти зернышки подбирает и меняет на семечки. Такой вот круговорот семян в княжеском доме.

— Вот и славно, — усмехнулся я. — Белке — орехи, домовому — веник. А мне — надежда, что в доме будет мир.

* * *

К общежитию мы прибыли, когда солнце уже зависло над крышей — время перевалило за полдень. Машина плавно остановилась у знакомого здания, и я, выходя, невольно задержал взгляд на крыльце.

— Перемены налицо, — довольно констатировал я, заметив, как аккуратно выметены дорожки, словно их кто-то работал метлой с личной обидой на каждую пылинку. Табличка над входом, ещё утром перекошенная, как пьяный домик, теперь висела строго и с достоинством. А дежурный… дежурный обновил свой гардероб: на голове у него была новая, плотная кепка, а стоптанные тапки сменились на такие же стоптанные, но уже ботинки. Прогресс определенно был налицо.

— А времени и нескольких часов пройти не успело, — согласился Морозов, поправляя воротник и кидая на здание оценивающий взгляд. — Умеет, Тимофей, заставить работать.

— Здравия желаю! — выкрикнул дежурный, прямо-таки вытянувшись в струнку. Ладонь к козырьку поднёс с таким усердием, что, казалось, чуть ухо себе не зацепил. — Вы к новому коменданту?

— К нему самому, — кивнул воевода, отвечая на приветствие. И, не удержавшись, лукаво уточнил: — Тимофей не на завтраке?

— Он в работе, — ответил старик с выражением глубокой гордости. — Вы заходите, наверняка в коридоре его и встренете. Он с утра бегает, как заведённый.

— Разве это не замечательно? — пробормотал я, перехватывая сумку, и поднялся по ступенькам.

Внутри пахло свежим хлебом, крепким чаем и… чем-то похожим на мыло. Видимо, случилось чудо. Или кто-то выдал ведро с тряпкой как боевое оружие.

Здание и впрямь начало преображаться. Воздух внутри уже не пах ни унынием, ни кислыми щами. Кто-то пробежал мимо с охапкой пыльных занавесок. Пара ребят в потных футболках тащили наружу покосившиеся лавки.

Рябова мы заметили издали. Он стоял у окна, нацепив поверх майки рубашку в мелкую клетку. По складкам было видно, что вещь провела в шкафу не меньше десятка лет. Но сидела она на нём на редкость хорошо.

Мужчина выпрямился в свой полный рост, не сутулясь, как прежде, и уверенно раздавал указания. Голос у него звучал так, будто за ним действительно стояла сила, пусть и немного потрёпанная жизнью.

— Посуду собрать в столовой и рассортировать по степени истёртости, — распорядился он, даже не заглядывая в блокнот. — Все гнутые ложки и вилки — в мастерскую. Всё, что можно выправить — пусть выпрямят. А остальное…

Он вдруг осёкся, взгляд скользнул в нашу сторону, и на миг в нём мелькнула растерянность. Как будто мы поймали его за чем-то подозрительно правильным.

— Николай Арсентьевич… — пробормотал он, чуть приглаживая рукав, будто хотел сделать вид, что мы его застали не при деле, а так, на прогулке. — Вы уж… заходите. А мы тут как раз прибираемся вот.

— Вижу, — кивнул я. — Не хотелось отвлекать от обязанностей. Но быть может, кто-то знает точно, где сейчас работает Соколова? Нам очень надо ей кое-что передать. Она утеряла вещь.

— Так вернулась Вера Романовна, — сразу отозвался Тимофей, словно ждал повода рассказать. — Вроде как в её ресторане случилась какая-то оказия. Говорят, пришлось заведение прикрыть на время. Говорят, там… крысу там нашли, — последнее он произнёс тише, с заговорщической интонацией, чуть склонившись ко мне. Словно делился тайной, которую вроде бы и так уже знают, но всё равно шепчутся.

Я в очередной раз убедился, что в Северске слухи не просто ходят быстро — они, похоже, стартуют раньше событий.

— Значит, последняя комната в восточном крыле второго этажа? — уточнил Морозов деловито, уже на ходу собирая маршрут в голове.

— Откуда… — начал было Тимофей, но тут же хлопнул себя по лбу. — Я ж сам вам это и говорил… А вы, выходит, всё запомнили.

Он посмотрел на воеводу с уважением, почти с восхищением, будто тот продемонстрировал не просто хорошую память, а что-то сродни волшебству.

— Работа у меня такая, — сдержанно отозвался Владимир, — Вы не станете возражать, если мы пройдём к Соколовой, чтобы передать ей находку?

Новый комендант на секунду замер. Вид у него стал чуть растерянным — заметно было, что не привык ещё, что к нему обращаются за разрешением. Прочистил горло, но голос всё равно прозвучал сипло:

— Конечно же, люди добрые… Проходите, если сами найдёте…

Он отвернулся, будто что-то попало в глаз, а может, чтобы дать себе секунду. И почти сразу прикрикнул на пробегающего мимо мальчишку:

— Осторожно, Кирюшка, пол скользкий! Тока помыли!

Морозов пошёл первым. Я следовал за ним, не торопясь, с сумкой в руке. Внутри всё было тихо, только где-то вдалеке раздавался стук — то ли молотка, то ли чьей-то метлы.

Мы поднялись по лестнице, обитой потертым до дыр линолеумом, и свернули в восточное крыло. Лампы под потолком горели через две, экономия чувствовалась в каждом метре. Окна были затянуты фанерой как щитами.

— Вот эта, — сказал Морозов, останавливаясь у последней двери.

Створка отличалась от остальных. Не облупленная, не покрытая пылью, а чистая, будто кто-то каждый день протирал её тряпочкой. Ручка блестела, отполированная до зеркала. Под косяком аккуратно лежал лист бумаги с детским рисунком — человечек, чуть кривенький, но весёлый, и бабочка на плече.

— Зачаровала малышню, — проворчал Морозов, глядя на рисунок. В голосе его не было ни укора, ни раздражения.

Мы переглянулись. Я коротко кивнул. Морозов глубоко вдохнул, будто готовился не к разговору, а к чему-то большему — может, к встрече, от которой заранее не знаешь, что ожидать. Затем постучал три раза.

За дверью послышался едва уловимый шорох. Будто кто-то встал, но не сразу решился подойти. Несколько секунд — тишина. Морозов уже поднял руку, чтобы постучать повторно, но в тот момент из-за двери донёсся голос:

— Сейчас… войдите…

Воевода открыл дверь и первым переступил порог. Я шагнул следом, сжимая в руке сумку.

Комната была небольшой и скромной. Узкая панцирная кровать у стены, покрытая выцветшим, но аккуратно заправленным одеялом. Рядом — тумбочка, с обшарпанными краями и вмятиной на углу. У окна стоял старый шкаф, дверца которого чуть приоткрывалась. На подоконнике стояла тарелка с голубой каемкой и перевёрнутая чайная чашка. Блюдце под ней было чистым, без следов недавнего чая.

Вера стояла у шкафа, слегка прикрывая его плечом, будто не хотела, чтобы мы заглянули внутрь. Волосы были собраны в простую косу, из-под которой выбивалась прядь. На плечах была выцветшая, но тёплая шаль, с распустившейся петлёй у воротника. Она смотрела на нас настороженно, взгляд — быстрый, чуть растерянный. Как у зверя, которого разбудили не по расписанию, и он ещё не понял, опасность ли перед ним, или просто шум.

Морозов на миг замялся, будто обдумывал, стоит ли начинать разговор первым. Потом решительно взял из моих рук сумку, шагнул вперёд и протянул её:

— Мы нашли это сегодня утром, неподалёку от поместья, — произнёс он ровно, без нажима. — И хотели вернуть вам.

Вера не двинулась с места. Лишь взглянула на сумку, потом на воеводу. В глазах — напряжённое ожидание.

— Надеюсь, вы её не открывали? — напяряженно спросила она. — Не копались в содержимом?

— Нет, — отозвался Морозов чуть резче, чем нужно было. — Мы уважаем чужое. Даже если оно оставлено под кустами.

— А как же поняли, что она моя? — нахмурилась девушка.

— Не ваша? Значит, и рассуждать не о чем, — спокойно бросил Владимир, уже начиная разворачиваться, словно разговор можно было считать оконченным.

Но не успел. Вера молниеносно шагнула вперёд, вырвала сумку из его рук и крепко прижала к себе, отступая к шкафу.

— Моя, — коротко бросила она.

Наступила короткая пауза. Мы не двигались, не спрашивали. Она тоже молчала, стоя с сумкой у груди, словно сомневалась, что делать дальше. Потом бросила на нас взгляд — настороженный, но уже без испуга. Скорее — выжидающий.

— Мы не проверяли вашу сумку. Но полагаю, что в ней есть документы, — сказал я спокойно, без нажима.

— Конечно, — кивнула Вера.

Она открыла клапан, достала небольшую папку — неформальную, похожую на косметичку с рисунком в горошек. Цветная, с ручкой на молнии. Морозов сразу сглотнул и метнул в мою сторону взгляд, в котором ясно читалось: «я же говорил». Не слишком радостный взгляд, надо сказать.

Вера, будто не замечая, вынула из папки аккуратную стопку бумаг и протянула мне.

— Если вы желаете убедиться, что я не проходимка, то прошу, — сказала она сдержанно. — Тут диплом, трудовая книжка, рекомендательное письмо с последнего места работы. Есть и контакты, можете позвонить, проверить. Всё настоящее.

— Я не для того упомянул документы, — пояснил я, возвращая ей папку. — Понимаю, что место для жизни выбрано, мягко говоря, не самое удачное. Но мы пришли не только из-за сумки.

Морозов резко поднял бровь. Я видел, как он напрягся, но вслух ничего не сказал. Вопросы он отложил на потом. Я тоже не оборачивался — просто держал взгляд на Вере.

— У меня есть предложение, — сказал я, чуть пожав плечами. — Хотел бы, чтобы вы вернулись в поместье.

Девушка вскинула бровь. В уголках губ промелькнула тень полуулыбки:

— Вы решили спасти меня, как девицу из заточения?

— Увы, я не рыцарь, — возразил я, сохраняя ровный тон.

— Да и вы не принцесса, — вставил своё веское слово Морозов, хмыкнув где-то сбоку.

Вера даже не повернулась к нему. Продолжала смотреть на меня, слегка прищурившись.

— Тогда в качестве кого вы зовёте меня в свой дом, князь?

Она аккуратно поставила сумку на подоконник, не отводя взгляда.

— Секретарём, — спокойно ответил я.

— С испытательным сроком, — тут же вступил в переговоры Морозов, как будто не мог упустить момент. — На полгода.

— Почему так долго? — удивилась Вера.

— Потому как ты всё равно через полгода отсюда уберёшься, сверкая пятками, — отрезал Владимир. — А выплачивать вам отходные — это, прости, слишком жирно будет.

— Месяц, — спокойно парировала она. — С полным окладом. С доплатами за переработку.

Она говорила чётко, с холодной вежливостью, как человек, который своё достоинство привык отстаивать без крика. Морозов на мгновение застыл, словно не ожидал, что его продавят в первом же раунде.

— И через полгода я возьму отпуск как положено, — добавила Вера. — Князь оплатит. Не обеднеет. А если я заболею…

— Началось… — пробормотал Морозов, закатывая глаза к потолку.

— … лекарь за ваш счёт, — спокойно закончила она, будто перечитывала пункты договора.

— Хорошо, — ответил я.

— И у меня есть особое условие, — перебила Вера без нажима.

— А я говорил, — мрачно процедил воевода, будто это было всего лишь вопросом времени.

— Я пойду если мастер Морозов передо мной извинится, — добавила она.

В голосе её не было ни вызова, ни наигранности, а только спокойное требование, от которого не отмахнуться.

Воевода замер. Челюсть сжалась, взгляд стал холодным, как лёд на весеннем ручье. Я мельком глянул на него, без особой надежды. Почти был уверен, что он сейчас выложит Вере всё, что думает — с подробностями, без прикрас. Но Владимир не сказал ни одного дурного слова.

Он только чуть склонил голову к плечу и произнёс:

— Прошу прощения.

Сухо. Как будто выдал команду. Искренности в голосе было не больше, чем тепла в мартовском ветре, но слова прозвучали. А значит — счёт закрыт. Или почти.

Вера криво усмехнулась, уголок губ дернулся вверх — чуть иронично, но без злости.

— Принято, — сказала она. — Поскольку вы признали, что повёли себя недостойно, я готова закрыть на это глаза. Один раз…

— Договорились, — вмешался я, не позволяя Морозову разогнаться. — Если удобно, можем уехать прямо сейчас.

— Хорошо.

Мы развернулись, чтобы дать ей возможность собраться. Но не успели сделать и пары шагов, как за спиной прозвучало:

— И ещё кое-что…

Морозов тут же растянул губы в снисходительной улыбке, едва заметной, больше для себя.

— Я говорил, — пробормотал он тихо, будто только для моих ушей. — Таким нельзя палец в рот класть. Они оттяпают по самое горло. Она ведь сейчас начнёт требовать себе опочивальню с сорока перинами. И…

Он замолчал. Девушка стояла у шкафа, руки скрещены на груди, взгляд прямой. Она слышала каждое слово. Но не перебивала. Не бросалась в ответ. Просто смотрела — спокойно, долго, с лёгкой укоризной. Так глядят на человека, который вроде бы взрослый, но только что сказал что-то откровенно глупое.

— Ну так чего вы там ещё удумали? — с лёгким раздражением бросил Морозов, скрестив руки.

— Я не одна, — спокойно ответила Вера. — Я хочу взять с собой питомца. Обещаю, что буду следить за ним и не…

— Погодите… — я вскинул руку, останавливая воеводу, прежде чем он успел вставить своё веское слово.

Меня вдруг кольнуло — не сразу, но уверенно. Что-то в комнате показалось слишком знакомым. Перевёрнутая чашка на подоконнике. Именно она.

— Уж не тот ли это питомец, из-за которого ресторан закрыли на обработку? — спросил я с лёгкой усмешкой, чувствуя, как в душе поднимается вполне узнаваемое предчувствие.

— Они решили, что он крыса, — вздохнула Вера и отошла от шкафа.

Дверца отворилась легко, держась на одной-единственной петле, будто и не думала сопротивляться. Со средней полки аккуратно спрыгнул… растрёпанный Мурзик. Никаких сомнений.

Он потянулся, зевнул, словно только что проснулся, и с ловкостью прыгнул Вере на плечо. Потёрся о её щёку, довольно заурчал, будто это была самая естественная сцена в мире. А потом повернул голову к нам, посмотрел прямо, дерзко, с вызовом. И недовольно застрекотал.

— Она украла нашего Мурзика! — возмутился Морозов, воздел руки к потолку, будто призывая туда свидетелей. — А я-то решил, что главный вор — это Борис. А надо было бояться эту…

— Я никого не воровала, — спокойно, но жёстко перебила его Вера. — Малыш пробрался ко мне через открытое окно ночью. Я его спасла.

— Это наш Мурзик, — вмешался я, стараясь говорить мягко, без упрёка. — И мы с ног сбились, чтобы найти его.

— Неужели? — с удивлением переспросила Вера и почесала мелкого за ушком.

На морде Мурзика появилось выражение полного блаженства. То ли от ласки, то ли от того, что наконец узнал, что за него волновались. Может, и то и другое.

— Я не знала, что это ваша белка, — продолжила она, не глядя на нас. — Малыш был голодным, испуганным. И, кажется… его раньше били.

— Чего? — в один голос опешили мы с Морозовым.

— Он вздрагивал от каждого звука и резкого движения, — спокойно продолжила Вера. — Я попыталась его успокоить. Он переживал, что нам нечего есть. В комнате нет даже заварки, не говоря уж о еде. Мы с ним разделили сухарик. Сегодня я взяла Малыша с собой на работу. Угостила печеньем… размочив его в чае.

— И что же произошло? — Морозов вдруг оживился, как будто ждал именно этого поворота.

— В ресторане у него случился приступ паники. Он метался, пищал… укусил повара. Опрокинул стопку тарелок.

— В ресторане вы больше не работаете, верно? — довольно уточнил Морозов.

— Всё так, — нахмурилась Вера, погладив Мурзика по голове.

— Мурзику нельзя давать чай, — мягко пояснил я. — Он от него дуреет, как от хмельного.

Питомец тут же распушил хвост, затряс головой, выразительно уставился на нас, а затем… ухватился за грудь обеими лапками, издал жалобный всхлип и театрально сполз с Вериного плеча. Девушка едва успела подхватить его, крепко прижав к себе.

— Тихо, маленький. Всё хорошо… — прошептала она, успокаивая бедолагу, который, судя по выражению морды, в полной мере прочувствовал драму своего положения.

— Ну, теперь я спокоен, — хмыкнул Морозов, направляясь к двери.

Он вышел в коридор, и уже оттуда донёсся его довольный смех — редкий, но искренний.

— Мы ждём вас снаружи, — сказал я Вере и, кивнув, вышел следом за воеводой.

Тот стоял у окна, скрестив руки, но вид у него был заметно расслабленнее.

— Мурзик одомашит любую ведьму, — проговорил он негромко, почти с уважением. — Этот мелкий прохвост будет из дамочки верёвки вить. И на нас у неё яда не останется.

Глава 17

Подарки

Вера вышла из комнаты. В руках она несла видавший виды клетчатый чемодан и скромный тёмный саквояж. Сумка висела на плече, а из-под воротника легкого пальто выглядывала хитрая мордочка Мурзика.

— А он точно не сбежит? — спросил я, указав на зверька.

Тот принял вид оскорбленной невинности и что-то тихо застрекотал своей покровительнице. Та прикрыла от меня бельчонка ладонью и ответила:

— Он неглупый. И понимает, что я не желаю ему зла.

— Но вы прятали его от нас в шкафу, — напомнил я.

— Я беспокоилась, что его увидит кто-то из жильцов и доложит Параскеве, — произнесла спутница, состроив гримасу, будто бы съела целиком лимон. — Та только и ждала повода меня выгнать.

— Теперь здесь новый комендант, — произнес Морозов и забрал у девушки чемодан.

Вера поначалу не собиралась его отдавать, но воевода проявил напор и буквально вырвал багаж из рук Веры. Затем развернулся и зашагал в сторону выхода.

По примеру воеводы я взял у девушки саквояж и тоже направился к лестнице. Пусть я и князь, но элементарную вежливость никто не отменял.

Мы шли по коридору, и наши шаги глухо отдавались в стенах. Из-за некоторых дверей слышались детские голоса и звон посуды.

— И много здесь детей? — уточнил я у Соколовой.

— Комнаты для семейных, — ответила она. — Некоторые живут тут по несколько лет. Мне повезло попасть в это крыло. В другом контингент немного мрачнее. Никто бы меня не обидел, но по ночам бы пришлось слушать пьяные песни за стеной.

— Понятно, — кивнул я.

Когда мы спустились на первый этаж, то увидели коменданта. Он обзавелся очками в роговой оправе со сломанной дужкой, обмотанной изолентой.

Тимофей заметил нас сразу, глаза сузились от настороженности, как у кота, который увидел рыбу на чужой сковородке. Воевода прошел мимо него, кивнул и вышел из здания.

Мы с Верой подошли ближе, и девушка протянула ему ключ.

— Я рада, что теперь здесь все будет по-другому, — произнесла она с тихой улыбкой. — Но мне придется уехать…

Комендант взял ключ, посмотрел сначала на него, потом на Веру, затем на меня, и внезапно взволнованно заговорил:

— Это вы… — начал он. — Зачем вы ее увозите? Она ведь хорошая девушка. Тихая. Порядочная. Я за неё ручаюсь. И если нужно, то напишу пояснительную. Или что еще надобно…

Он явно собрался произнести целую защитную речь, но я поднял ладонь и мягко, без нажима, сказал:

— Мы не в жандармерию её везём, не беспокойтесь.

Вера улыбнулась и шагнула к Рябову, чтобы заговорить:

— Я устроилась работать секретарем в княжеский дом. Ведь я на днях ездила на собеседование.

Тимофей замер. Потом он рассеянно потер лоб, словно вспомнил, что такое происходит с людьми. Они взрослеют, уезжают, исчезают с горизонта. И всё, что остаётся — это воспоминания.

— Ах, да. Помню… — растерянно пробормотал он. — Ну… ну тогда ладно.

Он кашлянул, нервно повёл плечом, как будто хотел стряхнуть с себя напряжение.

— Всего вам хорошего, — добавил уже тише. — И берегите себя…

Он не договорил и мягко тронул девушку за локоть.

— Спасибо, — ответила Вера и похлопала его по тыльной стороне ладони. — И вам всего доброго.

Мы вышли за порог. И перед тем как за спиной захлопнулась входная дверь, я услышал, как внутри комендант тяжело выдохнул.

Я погрузил саквояж Веры в багажник, поставив его рядом со стоящим там чемоданом. Воевода устроился рядом с машиной, оперевшись на боковину, и читал невесть откуда взявшуюся газету. Правда держал он ее вверх ногами, что немного портило впечатление о его отношению к происходящему.

— Едем? — спросил он, не поворачиваясь.

— Сначала надо заглянуть в хозяйственный, — напомнил я и пояснил девушке, — нам надобно купить веник.

Я запоздало подумал, что Вера решит, что связалась со странным князем. Но она лишь кивнула и заняла место на заднем сиденье. Я почти собрался сесть с ней рядом, но увидел недовольное выражение на мордочке Мурзика и открыл переднюю дверь.

Владимир сел в салон, положил недочитанную газету на приборную панель, завёл двигатель, не глядя ни на кого. Он вел себя так, как будто всё происходящее уже давно с ним согласовано.

Машина тронулась. Вера смотрела в окно. Мурзик, затаившийся под воротом пальто Веры, жмурился на солнце. Но я чувствовал — он всё слышал и запоминал. Мелкий стратег, тайный наблюдатель.

До местной лавки мы ехали молча. Судя по выцветшей вывеске над входом, там продавали всё подряд: от веников до дверных ручек, от свечек до керосина.

Я вышел первым, потянул за ручку задней двери машины и обернулся к Вере:

— Быть может, вам тоже что-то нужно купить?

— Пожалуй, — отозвалась она и неспешно выбралась из салона.

Я кивнул, собираясь уже развернуться к магазину, но на полшага замедлился и добавил:

— Если вам понадобятся деньги…

Она сразу посмотрела на меня. В её взгляде не было ни вспышки, ни тени раздражения. Только ровный, собранный холод. Чистый, как зимний воздух.

— Я не нуждаюсь в подачках, — произнесла она так, будто ставила точку. — У вас я просила работу. Ту, за которую вы будете платить жалованье. Этого достаточно.

Я чуть приоткрыл рот — хотел объяснить, что ничего такого не имел в виду, что это не был жест жалости. Но не успел. Морозов, стоявший в стороне и, казалось, глядевший в витрину, вдруг заговорил.

— Незачем искать поводы для обид, — сказал он просто, но твёрдо. — Николай Арсентьевич предложил помощь. И если она вам не нужна — откажитесь. Без упрёков. Но не надо пытаться выставить его виноватым только за то, что он хороший человек.

Он не повысил голос, не подался вперёд, но в его словах чувствовалась прямая, старомодная справедливость.

— Я просто… — начала она, но не успела закончить.

— Ага, — отмахнулся Морозов, скрестив руки на груди. — Знаю я, как вы «просто». Решили, что можно попробовать вить верёвки из нашего князя. Вот только имейте в виду: я вас насквозь вижу. И мигом выкину из дома, если продолжите играть в эти игры. Ясно?

Он говорил негромко, но каждое слово звучало, как колокол в тумане — спокойно, чётко и мимо не пройти. Вера покраснела, словно ее поймали на чём-то, чего она не до конца осознавала сама. Она бросила на меня испытующий взгляд. Как будто хотела понять, на чьей я стороне.

А я в этот момент вдруг ясно осознал: Морозов только что сделал мне неоценимый подарок. Грубоватый, без упаковки, но искренний и важный. Он прикрыл меня по-своему, по-мужски.

— Если вам нужно, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал беспристрастно, — я могу ссудить вам сумму в счёт будущей заработной платы. Или нет. Как скажете. Просто дайте знать, если станет актуально.

Я развернулся и направился к магазину. Краем глаза заметил, как у Морозова на лице появилась короткая, но вполне одобрительная усмешка. Та самая, когда не нужно слов.

Мне все-таки подумалось, что Вера немного ведьма. И с ней стоит держать ухо востро.

— Извините, — поравнявшись со мной пробормотала девушка. — Я была не права. Мне просто немного неловко от подобных вопросов. Нужно было поблагодарить.

Я в ответ пожал плечами и открыл перед Верой дверь. Она шагнула внутрь и сразу пошла вдоль полок, будто знала, что ищет.

Морозов тоже зашёл в магазин, но у входа надолго не задержался. Почти сразу вернулся с веником в руках. Он держал его аккуратно, с видом знатока. Веник и правда был хорош — собран из жёлтых, сухих, но ещё живых на вид веточек. Будто их сушили под солнцем, а не в тени.

— Зёрнышек полно, — довольно протянул Владимир, указав на просяные семена, крепко сидевшие в метёлке. — Осталось только обвязать.

— Зелёной ленточкой? — уточнил я, вспомнив, как упаковывали подарок для лешего.

— Никифору понравилась бы жёлтая, — как само собой разумеющееся, ответил он. — Он же не из леса. Ему ближе солнечное, домовое. Но и бечёвка подойдёт. Лишь бы с уважением.

Воевода подошёл к кассе и, не торопясь, положил веник на прилавок. Продавщица, женщина в вязаном жилете с облезшей биркой на вороте, подняла на нас взгляд. Смотрела с любопытством, которое появляется у людей, которые давно не видели ничего нового.

— Оберните в серую бумагу и замотайте бечёвкой, — распорядился Морозов, кивнув в сторону прилавка. Потом шагнул к полке, взял моток крепкой верёвки и, вернувшись, добавил: — Всю эту оберните вокруг веника.

— Конечно, — спокойно кивнула женщина, словно к ней каждый день приходили с просьбой упаковать хозяйственный предмет таким чудным способом.

Она вынула рулон бумаги, и стало ясно, что обернёт, как просили.

В этот момент к кассе подошла Вера Романовна. На прилавок она положила небольшую коробочку из прозрачного пластика — дорожный швейный набор. Такие часто встречаются в гостиницах или поездах, но этот был заметно больше обычного. Внутри хранилось с десяток катушек с нитками разных цветов, аккуратно уложенные, как на выставке. Практичная вещь, и при этом какая-то по-женски тёплая.

Следом она положила на кассу мешочек грецких орехов в серой упаковке с зелёной печатью. А потом расплатилась точно, монета к монете, не заглядывая в кошелёк. Видно было — готовилась заранее и всё просчитала.

— У вас есть пустые коробки из картона? — поинтересовалась Вера.

Продавщица сразу закивала, нагнулась под прилавок и достала упаковку от небольшого фонарика.

— Подойдёт? — уточнила она.

— Сколько…

— Возьмите бесплатно, — отмахнулась женщина. — Всё равно выбрасывать.

Вера кивнула, поблагодарила коротко, и уже у выхода аккуратно сложила покупки в сумку.

Морозов, чуть наклонившись ко мне, произнёс негромко, но с усмешкой в голосе:

— Хитрая ведьма. С таким набором любой домовой сразу на лад пойдёт.

Я промолчал. Потому что воевода, как водится, мог и шутить, а мог и говорить вполне серьёзно. Вера, похоже, ничего не услышала. Или сделала вид, что не разобрала слов. Она просто вышла наружу и пошла к машине.

Домой мы ехали молча. Морозов мне казался немного напряженным. Но только потому, что я уже успел привыкнуть к его обычному спокойствию. Вера тихо перешептывалась в Мурзиком, который едва слышно фыркал что-то на своем беличьем.

* * *

Особняк встретил нас тишиной и распахнутыми окнами на первом этаже.

Во дворе Мурзик, устав от дороги, забрался обратно за ворот пальто Веры. Там и остался — комком тёплого недовольства. Слишком много впечатлений для одного маленького зверя. Особенно если его обижали. А Мурзик, судя по выражению глаз, именно так это и воспринял.

Морозов вынул чемодан с саквояжем и первым вошёл в дом. Он не сказал ни слова, но по походке было видно, что воевода напряжён. Он двигался чуть медленнее, чуть настороженнее, чем обычно. Я понимал, что он не боялся, а просто ожидал любой каверзы от ведьмы.

Вера вошла следом. Шла уверенно, будто вернулась туда, где ей и место.

Мы с Морозовым переглянулись, и он только едва заметно пожал плечами. Мол «вы сами все это затеяли».

Никифор появился в гостиной и выглядел при этом опустошенным.

— Пропал, — сразу произнёс он, даже не поздоровавшись. — Куда ни сунусь, везде пусто. Все заначки нетронуты, и тишина. Это ведь не мышь. Он бы подал знак.

Голос домового дрожал от напряжения. Он смотрел на меня — обвиняюще, на Морозова — с надеждой, а потом заметил Веру.

— Здравы будьте, Вера Романовна. А у меня беда. Пропал мой товарищ. Мурзик… Вы вряд ли поймете…

Та молча подошла и аккуратно достала Мурзика из-за воротника. Некоторое время подержала дремлющего питомца на ладонях, как хрупкий подарок. А потом протянула прямо Никифору.

Домовой буквально на секунду замер. Потом выдохнул, резко, будто очнулся от долгого сна.

— Малыш… — прошептал он и взял бельчонка в руки. — Малыш мой…

Он прижал зверька к груди, аккуратно, двумя руками, как драгоценность. В голосе прорезалась такая благодарность, что я на мгновение почувствовал себя лишним в этом доме. Никифор нежно покачал белку на руках, а у самого в глазах стояло что-то вроде слёз. Или это просто так лег свет. Или пыль…

Мурзик застрекотал с новой интонацией, словно превратился в певчую птицу. Он ластился к Никифору, всем видом показывая, что скучал и очень стремился вернуться.

Вера стояла спокойно.

— Это моя вина, — сказала она. — Я увезла его без разрешения. Подумала, что спасаю. Он показался мне испуганным и обиженным. Я не знала, что он домашний.

Домовой вскинул глаза на гостью. Он долго молчал. Воздух сгустился. Я уже напрягся — готов был ловить упрёки и выпроваживать Соколову восвояси.

Но домовой вдруг кивнул.

— Благородно, — сказал тихо. — Поступила по-своему, но не со зла. Добра Мурзику хотела.

Пауза длилась недолго, но ощущалась, как взвешивание хороший дел на старых весах.

— А ты, княже, как всегда, — повернулся он ко мне. — Не досмотрел. Надо было сразу Веру Романовну в доме оставить. И всё было бы по-другому. И я бы не мучился переживаниями.

Я только развёл руками, не зная, что ответить. Вера при этом не смутилась. Лишь слегка склонила голову, будто соглашаясь: да, все было бы лучше, если бы я осталась.

Морозов, до сих пор молчавший, вдруг хмыкнул.

— А я предупреждал, — сказал, воевода не глядя ни на меня, ни на Веру. — От ведьмы добра не жди.

Он говорил с обыденностью. Как человек, который не питает иллюзий. И не ищет врагов, но, если что, будет первым на стене.

Вера посмотрела на него с легким непониманием. А потом вынула из сумки пакет с орехами, спрятанный в коробку.

— Это домик для малыша. Вдруг ему захочется немного уединения. И орехи, тоже ему.

— Да вы просто святая, — счастливо улыбнулся Никифор, и на мгновение его взгляд задержался на сумке Веры. Был в этом взгляде скользнул почти детский интерес, такой, что не спрячешь — да он и не пытался.

— Вы в прошлый раз помогли починить мне пиджак, — спокойно продолжила Вера. — И я посчитала правильным подарить вам наборчик. Вы извините, что скромный…

Она вежливо протянула ему коробку с нитками. Никифор в этот момент напоминал Иволгина, когда Морозов вручал тому гостевушку. Он тоже на мгновение показался восторженным ребенком.

Глаза его засветились. Домовой провёл пальцами по крышке коробки, словно ощущая каждую катушку сквозь пластик. А потом бережно спрятал её в карман жилета. Чтобы тут же, не медля, протянуть руку к Мурзику и погладить его по загривку. Бельчонок довольно заурчал, и в этой тишине казалось, что дом на миг стал ещё немного теплее.

А потом всё будто отпустило. Никифор, прижимая Мурзика к себе, уже бурчал что-то под нос о глупых людях, о компоте с мёдом и необходимости испечь ореховые печенья. Дом оживал. Морозов прошел вдоль стены, прикрыв окна.

Я всё ещё стоял на пороге, когда понял, что стал частью этой странной, ворчливой, но живой и в чём-то даже родной.

Морозов всё это время стоял у стены, опираясь на нее плечом, словно просто наблюдал за игрой, правила которой знал наизусть.

— Гости гостями, но нам надо выяснить, кто воет у болот, — сказал он хмурясь. — Люди жалуются, и надо этим заняться. Если надумаете поехать…

— Конечно, — сразу же отозвался я. — Без меня не уезжайте. Я переоденусь и выйду.

— Вам нужна моя помощь? — встревоженно спросила Соколова, поправляя воротник.

— Устраивайтесь в своих покоях, — спокойно ответил я. — Потом я покажу вам кабинет. Вы составите список канцтоваров, которые вам нужны… Но это все после. А сейчас отдыхайте.

Я повернулся к домовому:

— Никифор, ты сможешь устроить нашего секретаря?

— Ну а кто же ещё это сделает, коли не я? — улыбнулся старик приосанившись. И тут же вернулся к своему занятию, бормоча что-то ласковое белке, которая, кажется, окончательно разомлела от внимания.

Я направился к себе, чтобы переодеться. Хотелось поскорее сбросить с себя весь этот официальный вид: пиджак, туфли, застёгнутую на все пуговицы рубашку, и натянуть что-то попроще. Тренировочный костюм лежал на краю кресла, ждал своего часа. Скорее всего, как и в прошлый раз, придётся лезть по щиколотку, а то и по колено в болотную грязь, поэтому я заранее решил, что сапоги из багажника снова пригодятся. Заодно прихватил вторую пару носков. На всякий случай. Промочить ноги — дело нехитрое, а ходить потом с лужей внутри обуви — удовольствие на любителя.

Я уже подошёл к двери в свои покои, как вдруг услышал шаги. Мимо проходили Никифор и Соколова. Они не спешили — шли так, будто гуляли по знакомому дому, а не осматривали новое жильё. Я взялся за ручку, но остановился, услышав голоса.

— Сюда не сверните. Это княжеские покои, — наставительно сказал Никифор. — Тут временно живёт регент.

— Николай Арсентьевич? А почему временно? — поинтересовалась Вера. Видимо, не знала, что дверь в мою комнату прикрыта неплотно. А может, и знала — но не придала значения.

— Потому что вам, молодым, — начал домовой, с лёгким вздохом, — всегда хочется в столицу. Словно вам там мёдом намазано. А ведь тут у нас лучше.

Я невольно улыбнулся. Голос у Никифора был строгий, но с тёплой ноткой, как у старого учителя, который уже сто раз объяснял, но всё равно объяснит сто первый. И ведь не поспоришь.

Глава 18

На стрелу

Я вышел из комнаты, не спеша спустился на первый этаж. В гостиной по-домашнему пахло мукой, жареным, лёгкой горечью чая. На столике в прихожей стояла тарелка с печеньем. Я не удержался, взял с блюда пару штук, положил в карман. Видимо, угощение было приготовлено для Мурзика, но уж слишком соблазнительно оно выглядело.

Я уже почти дошёл до двери, когда с лестницы послышался голос:

— Вас к ужину ожидать?

Я сбился с шага и обернулся. Никифор стоял на ступеньке, руки скрестил, голову чуть склонил вбок, глядя строго, но без злобы.

— А зачем ожидать? — Осторожно, словно речь шла не обо мне, уточнил я.

— Николай Арсентьевич, это раньше вы могли себе позволить, как бирюк, трапезничать в своих покоях. Но раз у нас в доме появилась барышня, — он подчеркнул это слово особенно, — то теперь столоваться следует в специально отведенной для того комнате. Как положено.

Я вздохнул:

— Мы с Морозовым постараемся успеть.

— И его в дом припрёте на ужин? — хмыкнул Никифор, прищурившись с той самой хитринкой, что выдаёт в нём одновременно и хранителя, и провокатора.

— А ты возражаешь? — нахмурился я.

Что-то неприятно кольнуло внутри. Неприятно. Мол, для одного стол накрыть можно, а для другого и в дом звать не стоит. И мне вдруг стало обидно за Морозова, который не меньше других заслужил место за общим столом.

— Я точно знаю, — сдержанно начал Никифор, — что наш Владимир любит по вечерам обходить территорию, а потом ужинать у себя, в гостевом домике, у самого леса. Не уверен, что он захочет менять свои ритуалы. Мы, знаете ли, тут живём как привыкли…

— Значит, попрошу воеводу к нам присоединиться, — перебил я, не повышая голоса, но и не отступая.

Потому что ужин это когда собираются вместе. А если дом у нас один, то и стол, как ни крути, должен быть общий.

— Стоит ли? — Никифор чуть переминался с ноги на ногу, явно не решаясь сказать прямо. Покосился вверх, в сторону второго этажа. — Я заметил, что Морозов не особенно поладил с Верой Романовной.

— Он здесь дольше. А значит, и прав имеет больше, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Если наша новенькая достаточно умная, то попытается найти с воеводой общий язык. Потому что ей назначен испытательный срок, который она может и не отработать.

Я не понизил голос. Наоборот, сказал это достаточно громко, с лёгкой надеждой, что Соколова нас услышит. Никифор скривился, как будто надкусил лимон, но ничего не возразил. Только махнул рукой — жестом, в котором было больше усталости, чем несогласия.

— Ясно, — буркнул он. — На ужин будет утка в меду.

От такого заявления я даже крякнул. Такое не каждый день подаётся, даже в столице подобное встречал лишь по большим праздникам. Да и то — с видом, словно тебе оказали великое одолжение.

— Тряхну стариной и приготовлю, — пояснил Никифор, будто речь шла о чём-то вполне обыденном.

— Тряхните дважды, если получится, — не удержался я от шутки. — И добавьте к утке зерновой хлеб.

— Что? — глаза у старика сузились, голос стал подозрительным.

— Гостью надо встретить как полагается, — тотчас пояснил я, сделав вид, что всё это — исключительно для соблюдения этикета.

— Это да… — пробурчал Никифор и буквально исчез. Растворился, как дым над кастрюлей. Но уже через мгновение раздался его голос из кухни — громко, с характером:

— Опоздаете — на утку не рассчитывайте! Кашей обойдётесь!

Я усмехнулся. А потом вдруг поймал себя на мысли: от Соколовой может оказаться больше толку, чем я думал.

Снаружи меня уже ждал Морозов. Только вместо его обычного внедорожника у ворот стоял неприметный микроватобус с зелёными боками и пыльными окнами. Внутро молча, с каменными лицами сидело несколько дружинников. Вид у них был такой, будто готовились не к выезду, а к маленькой локальной войне.

— А это обязательно? — спросил я, останавливаясь у капота.

— Княже, — ответил Морозов, серьёзно, но без нажима, — на болоте кто-то воет. И я бы никогда в здравом уме не потащил вас туда без охраны. Видел я, какой вы послушный.

Он слегка усмехнулся, вспоминая, и продолжил уже громче, явно не стесняясь слушателей:

— Содрали со стены священный топор прадеда, который его туда приколотил намертво, и на упырей попёрли без подготовки.

— Не было такого, — пробормотал я, чувствуя, как дружинники внутри буханки явно навострили уши.

Смущение моё было, впрочем, быстро сбито взглядом Морозова — таким, каким смотрят старшие товарищи, которым не нужно спорить. Они просто знают, как было.

— Я глазам своим верю, — усмехнулся Морозов, качнув головой. — Признаюсь, рад, что вы не трусливы, княже. Не ожидал, что вы станете сами во все дела вникать. Полагал, что будете на перине почивать да чаи распивать.

— С Никифором разопьёшь… — вздохнул я, подходя к машине.

Под взглядом воеводы, в котором смешались лёгкое удивление и одобрение, я открыл багажник и вынул оттуда свои болотные сапоги самую кепку. Ту, что он мне вручал перед встречей с молодым лешим. Пыльная, с замятым козырьком, но всё ещё боеспособная.

— Головной убор не берите, — сказал Морозов, нахмурившись.

— Почему? — я вопросительно посмотрел на него.

— Может так случиться, что нам не надо быть похожими на Иволгинских, — пояснил он, как всегда — коротко, по делу. — Если там кто воет не от тоски, лучше, чтобы нас приняли не за Иволгинских.

Я молча кивнул и убрал кепку обратно в машину.

— Почему? — нахмурился я, направляясь к буханке.

— На болоте выть может тот, кто лесовиков не жалует, — ответил Морозов, глядя перед собой, будто уже видел, кто нас там ждёт.

— Ясно, — кивнул я и, чуть сбавив голос, сказал, больше себе, чем ему: — Было бы неплохо вернуться к ужину. Никифор подаст утку. А я обещал уговорить вас откушать её с нами.

— Прямо обещали? — протянул воевода, и в голосе его появилась та самая хитрая нотка, которую он обычно прятал до лучших времён. — Или вы, наконец, поняли, что Вера Романовна не так проста, как кажется? И тоже остерегаетесь оставаться с ней один на один?

Я не ответил сразу. Только усмехнулся краем губ.

— Не то чтобы… — я откашлялся, бросив взгляд на дружинников в салоне, — но на всякий случай… составьте компанию, сделайте милость.

— Утка в меду? — деловито уточнил Морозов, как будто речь шла о стратегическом соглашении, а не о домашнем ужине.

Я кивнул.

— Так и быть, — вздохнул он. — Ради такого кушанья можно потерпеть за столом ведьму. А Никифора она, между прочим, сильно гостевушкой зацепила. Он даже не заметил веник. Я его обратно в машину запихнул. Решил вручить позже. Иначе без прока такой знатный подарок пропадёт.

Воевода покосился в сторону багажника, где веник был аккуратно уложен, будто ждал своего часа.

— Наш домовой страсть как любит всякие мотки верёвок. И даже для бумаги обёрточной найдёт применение. Скрутит, свернёт, спрячет, потом сам же и забыл, куда. А затем радуется, как ребёнок, когда вдруг находит.

Воевода уже тянулся к передней двери, собираясь, как обычно, открыть её для меня, но я резко сменил курс и нырнул в салон к дружинникам через боковую.

— Найдётся для меня местечко? — спросил я с улыбкой, заглядывая внутрь. — Могу и на канистре с топливом поехать, если что.

— На канистрах только ведьмы ездят, — хмыкнула Лада, чуть повернув голову. Глаза её на мгновение скользнули по зеркалу заднего вида, где как раз отражался Морозов. Он стоял у машины с приподнятой бровью, наблюдая за этим манёвром. А потом, не сказав ни слова, устроился на сиденье, которое хотел было предложить мне.

Прохор, не раздумывая, поднялся с места и со сдержанным кивком выскочил наружу. Обогнул машину и занял кресло водителя, хлопнув дверцей с деловым видом. Всё вышло так, будто именно так и было задумано.

Я опустился на освобождённое сиденье, кивнул дружинникам и устроился поудобнее. Иногда, чтобы быть своим, достаточно просто не сесть «по чину».

Я бросил взгляд на экипировку дружинников — сапоги, плотные штаны, куртки, всё по делу, без лишнего. Следовательно они понимали, что по сухому мы точно не пойдём. Потому и я не стал дожидаться прибытия на место и начал менять обувь прямо в салоне.

— Красивые у вас кроссовки, — заметила Лада, стараясь быть любезной. Голос у неё был ровный, но я уловил, что фраза сказана не без усмешки.

Я лишь покачал головой. Не то настроение было, чтобы поддерживать разговор. Да и правда — белая ткань, такая же подошва, всё это смотрелось уместно разве что на прогулке по городу. А не в здешних болотах. Во время похода к Ягине я изрядно их вывозил — по щиколотку в грязи, с ветками на носке и следами от шишек по бокам.

И только сейчас понял — кроссовки сияют. Никаких пятен, никаких разводов. Это Никифо где-то между готовкой и уборкой нашёл минуту и вернул обуви человеческий вид.

Надо будет вручить ему веник при первой удобной возможности. Не как плату, а как благодарность. Потому как такие вещи, хоть и не требуют слов, но предполагают ответ. Пусть даже в виде обёрнутой бечёвкой метёлки.

Машина покатилась по узкой просёлочной дороге, петляя между деревьями, словно сама искала путь. Сначала едва слышно покачивалась на кочках, а потом колёса начали ухватываться за влажную землю.

С каждым километром атмосфера в салоне менялась. Дружинники притихли, разговоров больше не велось. Каждый уставился в окно, как будто пытался заметить то, что ещё не показалось. В воздухе чувствовалось напряжение. Не паническое, а собранное. Деловое. Я тоже стал внимательнее.

Замечал, как ладони ложатся на рукояти коротких клинков, как движения становятся точнее, сдержаннее. Всё это происходило молча, словно по привычке. По тому внутреннему сигналу, что всегда срабатывает чуть раньше опасности.

Их напряжение передалось и мне, и я напряженно вглядывался в лес, который с каждым метром становился плотнее.

После нескольких поворотов дорога просто исчезла. Буквально. Ещё мгновение назад машина ехала, пусть и медленно, по колее, а теперь колея словно бы уперлась в глухую, неподвижную стену деревьев.

— Закрыли проход, значит, — пробормотал Морозов, когда водитель заглушил двигатель. Говорил он тихо, как будто сам с собой, но я понял — обращался ко мне. — Что ж, готовы к марш-броску?

Я кивнул. Вряд ли он стал бы спрашивать об этом дружинников. Те уже и так знали, что делать.

Дружинники выскочили из машины слаженно, словно по щелчку. Без слов заняли позиции полукругом, глядя в разные стороны. Я невольно отметил, как спокойно и точно они двигались. Без суеты, но с полной уверенностью, как люди, которые не первый раз идут туда, где ничего хорошего не ждёт.

Воевода вышел последним. Потянулся, будто просто размялся после дороги, но взгляд его при этом не покидал подлеска. Цепкий, внимательный, чуть прищуренный. Ни одного лишнего движения или поворота головы. Я тоже вглядывался между стволов, надеясь заметить хоть что-то. Но лес молчал. Только ветви чуть покачивались, будто знали, что за ними наблюдают.

— То есть дорога должна была тянуться дальше? — на всякий случай уточнил я, глядя на упирающуюся в деревья колею.

— Ясное дело, — хмыкнул Морозов. — Но, похоже, кто-то решил, что на машине туда ехать не следует. Придётся пройтись.

Он перевёл на меня взгляд, и уголок губ чуть дёрнулся.

— А вы, смотрю, уже и обувку сменили.

— Да, — подтвердил я и выпрямился. — Не будем терять времени.

Голос старался держать ровным, и не показывать тревогу.

— Прохор, останешься следить за колёсами, — спокойно распорядился Морозов, поправляя ремень на плече. — Ежели кто пожалует, скажи, что князя ждёшь. И никуда не уберёшься.

— Так точно, — быстро отозвался парень, но лицо его сразу стало понурым. Судя по его виду, ему не хотелось сидеть одному, пока остальные прочесывают лес.

Я уже собирался отвернуться, как поймал взгляд Прохора, скользнувший в сторону Лады. В следующее мгновение он тут же отвёл глаза, будто ничего и не было. Но для меня этот взгляд сказал куда больше, чем было надо. Лада, похоже, ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила. И в том, и в другом она была одинаково убедительна.

Размышлять об этом я не собирался. Не моё это дело. Кто на кого смотрит — пусть между собой разбираются. Главное, чтобы в нужный момент каждый был на месте. И делал, что должен.

— Где муравьиные тряпки? — буднично осведомился Морозов, словно речь шла о бутербродах в дорогу.

— Все здесь, — отозвалась Лада и достала из рюкзака плотный пакет. Спокойно, без суеты она раздала каждому по кусочку серой, потертой ткани. Один из них она протянула и мне.

— Что это? — спросил я вполголоса, вертя в руках невзрачную тряпицу.

— На большой муравейник кладёшь, — объяснила Лада, не отрываясь от дела. — Минут на десять. За это время муравьи-воины как следует накусают ткань. Потом такой ветошью протираешься — и ни один гнус не пристанет. Ни комар, ни мошка, ни клещ.

— А обычные спреи… — начал было я, но под ироничным взглядом воеводы предположил, — Лешие обидятся?

— Вроде того, — кивнул Морозов. — И не только они.

Я молча посмотрел на тряпку. Скромная, ничем не примечательная. Но если помогает значит, надо способом пользоваться. А уж кто и как её кусал — дело второстепенное.

— А полынью натереться? — решил я блеснуть знаниями, всё же стараясь не отставать.

— Мы ж не ведьмы, чтобы в лесу полынь находить, — вздохнул один из дружинников. — Эту траву в лесу днём с огнём не сыщешь. Её всякая нечисть не жалует, потому как она во многих снадобьях против них используется. Где полынь — там и засада может быть.

— А другим наоборот полынь нужна, — с готовностью подхватила Лада. В голосе её прозвучал живой интерес, а в глазах — тот особый блеск, когда человек касается любимой темы. — Для некоторых это как соль при готовке. Без неё ни одно зелье не заваришь.

— Ясно, — кивнул я, принимая правила игры, и стал протираться выданной тряпкой. Сначала ладони, потом шею. Запах был едва уловимый, чуть кисловатый, с тонкой муравьиной ноткой — не самый приятный, но куда лучше, чем быть искусанным.

— У нас три муравейника у особняка для этого дела приспособлены, — продолжила Лада, будто с радостью делилась чем-то полезным. — Кто проштрафился — занимается заготовкой. Кладёт тряпки, ждёт, собирает. А мы потом храним в пакетах. Ничего не пропадает.

Я мельком глянул на Морозова. Он молчал, но уголки губ у него чуть дёрнулись вверх. Видимо, одобрил мое общение с дружину. А может, просто рад был, что я наконец начал вливаться в коллектив.

— А меня в прошлый раз никто не кусал, — вздохнул я, чуть насмешливо, но без вызова.

— Может, и сейчас не будет неожиданностей, — пожал плечами Морозов. — Но, судя по тому, что нам дорогу перекрыли — тут нам не рады. А это значит, что путь займёт больше времени, чем хотелось бы.

Я ничего не ответил. Просто кивнул и пошёл следом. Просёлочная дорога незаметно сузилась до тропы — тонкой, упрямой, вьющейся между деревьями, будто кто-то провёл её пальцем по земле. Тропа то терялась, прячась под ковром листьев и мха, то снова проявлялась. Как будто проверяла нас на внимательность.

Пахло сыростью, влажной корой и чем-то сладким, неуловимым. Ветки тянулись друг к другу, как будто лес сам сжимался, замыкаясь в себе. Птицы перелетали с ветки на ветку, посвистывали, не обращая на нас ни малейшего внимания. В кустах дважды мелькнули лапы зайца, а чуть дальше показался рыжий лисий хвост. В кронах я заметил белок, которые тут же прятались, едва завидев движение.

А потом, между стволами, у самой земли, я уловил слабое покачивание — будто в траве летали светлячки. Слишком ранние светлячки. Солнце ещё не зашло, небо оставалось голубым, а они уже плавали в воздухе, медленно, как капли света. Странные, неестественно ровные. Я моргнул, пытаясь отогнать морок Но когда я открыл глаза, они всё ещё были там. А потом исчезли. Словно и не было. И всё же я знал — видел. Лес сегодня дышал иначе.

— Если заметите огоньки — не ходите за ними, — едва слышно произнесла Лада, поравнявшись со мной на одном из поворотов. Голос у неё был ровный, почти будничный, но в нём не было ни капли шутки. — Сойдете с тропы хоть на шаг, и мы вас уже обратно на неё не затянем. Тут такие места, что не каждый лесовик поможет. И даже леший может не сдюжить.

Я молча кивнул. Потому что по тому, как она это сказала, было ясно: это не легенда, не байка или страшилка.

Проморгался, сконцентрировался на тропе, которая вилась передо мной как тонкая нить, которую нельзя терять.

— Следите за тем, кто идёт перед вами. Замыкающий — смотри в оба, — глухо скомандовал Морозов, не оборачиваясь. Он шёл первым, уверенно, будто под ногами не было зыбкой почвы, словно знал эту тропу с детства.

Вскоре от тропы не осталось и следа. Ни вмятин, ни отпечатков следов, ни даже сухих веточек, примятых подошвами. Только редкие, чуть скошенные полоски в траве давали понять, куда ещё можно поставить ногу, чтобы не сбиться.

— Мы на подходе, — не сбавляя шага, коротко бросил Морозов. И в ту же секунду отряд будто встрепенулся. Словно и не устали, просто ждали сигнала.

— Лада, займи моё место, — не оборачиваясь, скомандовал воевода.

Девушка молча кивнула и легко, почти бесшумно обогнала меня и двоих дружинников. На миг её образ дрогнул, и я увидел под её обликом нечто иное. Лесного духа, который мазнул по мне горящим, разумным взглядом и… неожиданно подмигнул.

Я замер, но только на секунду. Морозов оказался рядом, протягивая мне оружие.

— Держите, князь, — сказал он. — Сумеете с таким справиться?

Я взял клинок. Лезвие оказалось длиной с локоть, хорошо сбалансированное, чуть тяжеловатое к концу.

— Лучше чем с топором, — ответил я.

— Держитесь меня, — тихо велел Владимир, не сбавляя шага. — Если я окажусь вне досягаемости — двигайте к Ладе. Она вас прикроет получше других. И выведет, в случае чего.

Я кивнул, но внутри все сжалось от осознания, что в отряде, где каждый знает, что делать, я пока скорее балласт. Но никто не выразил недовольства. Все были сосредоточены, и я вдруг почувствовал, что они просто приняли меня. Как есть.

— Берегите себя, княже. Это ваша основная задача, — добавил Морозов уже мягче.

— Понят… — начал было я, но замолчал.

Потому что в этот самый момент деревья перед нами начали расходиться. И впереди, до самого горизонта, раскинулось болото.

Оно словно было живым. Мягкие кочки, затянутые зеленью и поросшие низкими кустами, туман, клубящийся у самой воды, и деревца, стоящие чуть поодаль от кромки. Кривые, будто от постоянного ветра, с тощими, тянущимися к небу ветками, на которых были редкие листья и неожиданно яркие цветы.

— Не ступайте в топь, — негромко, но уверенно распорядился Морозов, не оборачиваясь. А потом, чуть тише, добавил уже мне: — Пыльца этих деревьев может отравить. В нынешнем году они почему–то цветут дольше, чем обычно.

Он скривился, будто откусил что-то кислое.

— Идём вдоль топи. Ищем любые подозрительные следы, — продолжил раздавать указания воевода. Отряд тронулся почти бесшумно, как по отработанной схеме.

— Какие? — спросил я, всё же решив уточнить.

— Подозрительные, — спокойно повторил Морозов, бросив на меня короткий взгляд. — Мы поймём, если увидим.

Он кивнул на цветущие деревья у кромки болота.

— Никто из зверья не станет подходить к воде. Тем более в это время. Не для них это цветение, и не для нас. Так что, если увидим хоть чей-то след — тем более свежий — это уже знак.

Я внимательно осматривал землю под ногами, кусты по краям и ту зыбкую, чуть дрожащую линию воды. Лес будто затаился.

Между кочками болота замерцали тонкие, колышущиеся огоньки. Они словно плыли в воздухе, не касаясь ни воды. Зрелище было настолько завораживающим, что я невольно замедлил шаг. Было в них что-то странно притягательное.

— Если увидите огоньки — отвернитесь, — донеслось будто издалека, как сквозь вату.

Я вздрогнул, резко прикрыл глаза и отступил на шаг, прежде чем осознал, что уже успел сделать пару шагов в сторону топи. Туда, где колыхались эти странные, нереальные блики.

Морозов мгновенно оказался рядом. Крепко ухватил меня за плечо и молча вернул на прежнюю позицию, как будто ставил шахматную фигуру обратно на доску. Я глубоко вдохнул.

— А что это за огоньки? — спросил хрипло, не сразу находя голос.

— Смерть, — ответил он тихо. — Но с ними легко справиться. Главное — не пялиться. А если уж забылись и глядите слишком долго, надо сразу прикусить щёку или губу. Или ущипнуть себя. Боль возвращает в реальность и. проясняет мысли.

Я молча кивнул, мысленно отметив ни в коем случае не смотреть на эти цветы. Хотя боковым зрением всё равно видел, как что-то колышется в тумане, мерцает и зовёт. Но теперь я знал, как с этим справится.

— Сюда, — послышался голос Лады.

Он снова расслаивался. Но, похоже, это никого не тревожило. Или просто никто больше не замечал. А может уже привыкли.

Я подошёл вместе с Морозовым. Лада стояла чуть в стороне, склонившись над небольшим углублением у самой кромки леса. Она ничего не говорила, а только указала взглядом.

В траве, где, казалось, ещё недавно кто-то спал или прятался, теперь лежало нечто, от чего сразу похолодело внутри. Обглоданные тонкие, изогнутые кости. Пара чёрно-серых перьев, спутанных между собой. Обрывки шкуры с клочьями меха, слипшимися от влаги.

Но среди этого лежало то, чему в лесу точно не место. Вязаная шапка. Красная, яркая, из толстой пряжи. Её цвет казался почти неестественным на фоне земли и болотных тонов. Как капля чего-то чужого, человеческого, живого. Или жившего.

Я наклонился ближе. Шапка была аккуратной, не новой, но явно сделанной с заботой. Такие не теряют просто так. И уж точно не бросают у болота…

Глава 19

Перевертыши

— Что всё это значит?.. — пробормотал я, не столько ожидая ответ, сколько просто пытаясь нарушить затянувшуюся давящую тишину.

Морозов несколько мгновений молчал. Потёр подбородок, взглядом окинул поляну, и четким командным голосом распорядился:

— Всем занять позиции вокруг гнезда. Будьте осторожны. Есть вероятность, что это только часть гнездовья. Поблизости могут быть ещё лежбища. Проверьте.

Дружинники молча разошлись, словно уже знали, что им скажут. Кто-то ушёл влево, кто-то поднялся чуть выше по склону. Всё происходило слаженно, будто это был не первый подобный случай. Хотя по тому, как Морозов сжал челюсть, было понятно: он встревожен происходящим.

Воевода повернулся ко мне, взгляд стал мрачным, почти тёмным.

— Князь, — произнёс он ровно. — Прошу отнестись к моим словам серьезно.

Я кивнул не перебивая.

— Это не упыри, — продолжил воевода. — С ними, как вы уже знаете, можно сладить. Сложно, но можно. А здесь…

Он кивнул на то, что мы только что увидели: гнездо, кости, перья, чья-то шкура, и неуместная красная шапка.

— Здесь залёг перевертыш, — продолжил Морозов. — Похоже, молодой. Может, даже ещё не прошедший первую линьку.

— Перевертыш? — уточнил я.

— Человек, который умеет оборачиваться в животное, — пояснил воевода. — Крайне опасное существо.

— А, — только и смог сказать я. Волосы на затылке приподнялись, а в животе зашевелился противный, холодный ком. Воевода продолжил:

— Молодой — значит, нестабильный. Непредсказуемый. А потому он опаснее опытного. К тому же он сам не знает, на что способен.

— Что от меня потребуется? — настороженно спросил я, уже чувствуя, как внутри всё сжалось. Только теперь не от страха, а от напряжения, которое не отпускало с самого момента, как мы свернули с тропы.

— Я зря притащил вас сюда, княже, — отозвался Морозов глухо, и голос его стал на полтона ниже. Он резко, но не грубо, положил руку мне на плечо. — Не отходите от меня ни на шаг. И самое главное: не поворачивайтесь спиной к лесу.

Он говорил тихо, но каждое слово звучало, как приказ.

— Перевертыши быстрые, сильные. Они не колеблются, когда защищают территорию. А молодой… молодой прёт напролом. Он не ведает страха, не умеет оценивать риски. Атакует даже противника, который сильнее и больше.

Я молча кивнул, осматривая дружинников, которые заняли свои позиции. И вдруг понял, что они выстраивают кольцом вокруг меня. И стало ясно: я не просто участник этой вылазки. Я — та часть, которую надо сохранить любой ценой.

— До первой полной трансформации перевертыши не способны контролировать свою звериную часть, — продолжил Морозов, не отводя взгляда от линии леса. Говорил он спокойно, почти как преподаватель, только в голосе чувствовалась тяжесть опыта. — Некоторые и после неё так и не возвращаются. Теряются в звере и исчезают навсегда.

Он провёл ладонью по воздуху, словно отводя невидимую паутину перед собой.

— Всё зависит от характера самого человека. От того, что у него внутри было до… — он чуть сжал губы, — до перелома. Если человек был скверным, то останется зверем. И им же сдохнет. А этот…

Молча кивнул в сторону гнезда, где среди костей и перьев по-прежнему лежала вязаная шапка, которая казалось на фоне остального чуждой. Слишком яркой, слишком живой.

— И если я всё правильно понял… — произнёс он негромко. — У этого есть шанс.

Я стоял рядом, чувствуя, как лес снова замирает. И от возникшей тишины стало не по себе.

— Почему? — тихо спросил я, не отрывая взгляда от темнеющей чащи, где стволы деревьев уже сливались в одно целое и казались живой стеной, которая пристально наблюдала за нами.

— Он сохранил шапку, — ответил Морозов. Голос был глухим, ровным, без привычного напряжения. — Не порвал, не затрепал. Бережно хранит на лежанке, рядом с костями, с перьями, с тем, что для зверя — обычное.

Он сделал паузу, а потом добавил:

— Значит, ещё помнит что-то от своей человеческой сути. Может, имя. Может, чей-то голос. Или прикосновение. Воет он, вероятно, не от ярости… а от тоски.

Я прислушался. В лесу было тихо, но тишина эта звенела, будто под кожей. И где-то там, далеко таилась чья-то боль. И стало ясно: перед нами не просто тварь из старых сказок. Перед нами чья-то история о том, как жил себе человек, да в один прекрасный момент стал зверем. Причем, скорее всего, помимо своей воли.

— Такое бывает? — спросил я, сжав в ладони рукоять клинка. Холод металла будто помогал сосредоточиться. Я покосился на ближайшие кусты — тёмные, неподвижные, но слишком уж подозрительно тихие.

— Всякое бывает, — сдержанно отозвался Морозов. — Привыкайте к тому, что в Северске возможно всё. Законы здесь остаются неизменными… а вот те, кто им подчиняются — не всегда.

Он говорил не шёпотом, но и негромко. Просто как человек, который видел больше, чем хотел бы, и запомнил всё.

Воевода посмотрел в сторону болота, прищурился:

— Он может быть не один, — спокойно ответил он. — И возможно, его более взрослые и рассудительные соплеменники, не способные возвращаться в человеческий вид, уже устроили нам засаду на обратном пути, зная, что мы отступим, испугавшись молодого и непредсказуемого перевертыша. А здесь… здесь, на открытой местности, у нас есть шанс…

— Убить? — вырвалось у меня. Голос дрогнул, как бы я ни старался его удержать.

— Поймать, — спокойно поправил меня Владимир с твёрдой уверенностью, будто даже не допустил другой мысли. — Мы не лиходеи и не станем губить живую душу. Пусть эта душа живёт не в обычном человеке. А дальше по обстоятельствам посмотрим.

Он повернулся ко мне, заглянул в глаза.

— Если в наших краях появился новый перевертыш, — продолжил воевода, — мы должны это отметить. Убедиться, что он не станет душегубом. Что не вернётся в свой дом, пока не научится себя контролировать. Что не порвёт свою семью… или всю деревню. Такое уже бывало.

Он на мгновение отвёл взгляд в сторону болот, где ветер чуть шевелил кочки и изгибал стебли трав.

— Чаще всего перевертыши поначалу не понимают, что с ними происходит, — сказал он тише. — Они мечутся, как в горячке. Их разрывает на части — внутри и снаружи. Но в какие-то моменты они возвращаются к себе. Получают обратно память, тело, лицо, голос — всё своё. И стоит перед тобой человек, с виду обычный. Только в глазах плещется боль и ужас от самого себя.

Я услышал, как неподалёку фыркнула Лада. Тихо, но выразительно. Словно давала понять, что уж она-то никогда бы не перепутала молодого перевертыша с человеком. Ни взгляд, ни походка, ни дыхание ее бы не обманули. И в этом я даже не сомневался.

Морозов кивнул, будто тоже уловил её реакцию, но отвечать не стал. Вместо этого повернулся ко мне и продолжил чуть тише, будто проговаривал вслух то, что многим здесь было известно давно:

— Надо учитывать, что люди в своей массе не знают о старшем народе. Не хотят знать. И потому решат, что из леса вернулся тот же муж, отец, брат. Просто… уставший, нервный, может, дёрганый. Но всё равно — свой. Он рассеянно подтвердит, что заблудился, долго искал дорогу домой, что не помнит, где был и сколько минуло дней…

Он на миг замолчал, и мне представилась картина: дом, скрипучая лавка, горячая похлёбка. Кто-то распахивает дверь, и женщина, дрожащей рукой, касается лица, которое так долго не видела. А в этой оболочке — уже кто-то другой. Хищный, голодный, чужой.

— Его пустят в дом, — продолжил Морозов. — Усадят за стол. Может, даже уложат спать после трапезы, надеясь, что утро вечера мудренее и оно всё исправит. Но ничего из этого не вернёт перевертыша к человеческой сути. Потому что он не тот, кем был. Уже не человек.

Воевода говорил спокойно, без нажима. Но слова его ложились тяжело.

— Даже запах его собственных детей станет казаться ему чужим. Зверь внутри… — он помолчал, подбирая точное слово, — пожелает порвать их. Или сделать из них себе подобных. А вкус крови затмит всё остальное. И когда бедолага очнётся — если очнётся… — он перевёл взгляд в сторону леса, — вокруг останутся только мёртвые тела. И боль, которая сведет его с ума окончательно.

Тишина после этих слов была тягучей. Воевода просто рассказывал мне историю того, что уже случалось. И того, чего мы должны помочь избежать.

— И что мы собираемся сделать? — глухо спросил я, ощущая, как холод болотного ветра пробирается под ворот.

— Посадить его в волчью яму, — ответил Морозов так буднично, будто говорил о ремне безопасности. — И дождаться, пока не пройдёт линьку. Когда с него сойдёт звериная ипостась… Точнее, если она сойдет, то станет ясно, что в нем осталась человеческая часть. И тогда можно решать его судьбу.

Владимир посмотрел на меня прямо, спокойно.

— Если осталось в нем человеческое — занесём в реестр, поставим на учёт и передадим Зубову.

— Он же… тоже перевертыш, — кивнул я, словно вслух убеждаясь, что понял правильно.

— Зубов, — подтвердил Морозов. — Но не просто так жандармерией руководит. Зубов эту землю давно топчет. Не первый десяток лет. Не одну линьку пережил. Он из тех редких, кто даже в звериной шкуре сохраняет разум… и совесть. А это, поверьте, нечасто встречается.

Воевода говорил спокойно, но с тем уважением.

— Обычно перевёртыши для линьки уходят из дома, — продолжил он. — Они заранее чувствуют, когда их накроет. Поэтому и собираются в компании — как бы в поход или на рыбалку. Женам говорят: мол, мужики отдохнут от мирской суеты, да костерка разведут.

Он усмехнулся, но глаза при этом оставались серьёзными.

— Уезжают в дебри. Машины бросают в условленном месте, а дальше — в лес. Там и линяют. Зверь берёт своё, мужики ходят на четырех лапах, а возвращаются домой больными, измученными. Хмелем перебивают звериный запах. Жены, конечно, ругаются: мол, где добыча, где рыба? Но терпят. А спустя время все повторяется — и снова никто не задаёт лишних вопросов.

Я покачал головой, чуть улыбнувшись:

— Хитро придумано.

— Весь молодняк перевёртышей находится под надзором Зубова, — продолжил Морозов, глядя в сгущающийся туман. — Он их контролирует, учит, наказывает, если надобно. И за них ответ держит. Потому и существует здесь порядок… хоть и свой, особенный. Зубов своих не бросает. И чужих зря не трогает. Потому и ценим.

— Он, значит, главный в этой стае? — нахмурился я, вглядываясь в блеклую пелену над болотом. Туман стелился всё плотнее, словно природа закрывала перед нами путь.

— Можно так сказать, — кивнул воевода. — Он помогает прикрывать отъезды на линьку. Кому-то изредка дичи принесёт: оленя, утку. Чтобы жены не сомневались, что супруги и впрямь не просто отдыхать уезжают. Кого-то не отпускают на охоту. Таких он вызывает в участок. Формально — допрос или понятые на выезд. А по сути — даёт отдохнуть зверю вдали от родных.

Он усмехнулся:

— Почти всех перевертышей в городе Зубов оформляет в добровольные дружины. И в нужные дни, аккурат перед линькой, они группами вдруг выезжают за город… на учения.

Я кивнул, сдерживая невольную усмешку:

— Здорово.

— Те, кто совсем дикими становятся, к людям не возвращаются, — тихо ответил Морозов. — Но и просто отпускать их на вольные хлеба нельзя. За ними надо присматривать. Сильные, взрослые звери обходят людей стороной. Чуют запах каленого металла, пороха, огня. Им не надо объяснять, что это такое. Они знают, что это смерть. И стараются держаться подальше.

Он чуть прищурился, будто всматривался в чей-то след в траве.

— Но раненые, больные, старые… — продолжил он. — Те, кто зайца уже не догонит, оленя не уронит. Вот они могут двинуться к деревне. Просто потому, что запах человечины в нужный момент покажется им не угрозой, а последним шансом выжить.

Я сглотнул — гулко, будто проглотил камень.

— Даже такой, на последнем издыхании, может сгубить не одного, — тихо сказал Морозов. — Потому Зубов и нужен. Он территорию обходит, ставит звериные метки, которые диких отпугивают. Его подчиненные патрулируют окрестности. А мы за лесом следим.

— Понятно… — кивнул я. — Выходит, перевертыши ночью становятся сильнее?

— В темноте они видят лучше нас, — согласился воевода. — А этого уже достаточно, чтобы победить неподготовленного. Обычного человека. Вот только…

Он усмехнулся уголком губ.

— Мы тоже не лыком шиты. Так что пусть перевертыши и сильнее, но не всесильны. Особенно против дружинника. А уж если нас — больше одного…

Морозов осторожно наклонился к гнезду и вынул оттуда короткую, изрядно обглоданную ветку дерева. Она была щербатая, с глубокими вмятинами, будто кто-то грыз её часами, с одержимостью.

— Клыки ещё не оформлены, — пробормотал он, внимательно разглядывая следы. — Часто молодняк так зубы точит… но тут часть отметин оставлены человеческими зубами. Это точно.

Он помолчал, нахмурился, оглядел гнездо, потом посмотрел на разрозненные останки рядом.

— Тут не только мелкие зверьки и птицы, — продолжил он глухо, — Я вижу часть оленя… Есть большая вероятность, что кто-то ему помогает.

— Что это значит? — спросил я, уже понимая, что ответ мне, скорее всего, не понравится.

— Иногда члены стаи кормят молодняк, — повторил Морозов, но теперь в голосе появилась твёрдая, режущая нотка. — Притаскивают еду, чтобы разделить трапезу, учат охотиться, прикрывают и не дают уйти туда, где опасно. Это не просто забота. Это инстинкт. Звериный, но живой.

Он наклонился снова над гнездом, взгляд его блуждал по перьям, клочкам меха, старой шапке.

— Но если это так… — произнёс он глухо, — тогда странно, что Зубов молчит. Очень странно. Он бы знал. Если бы знал… — он осёкся. — Странно всё это…

Миг тишины. И вдруг откуда-то из глубины леса послышались крики птиц. Резкие, всполошенные, испуганные, словно что-то огромное поднялось в чаще и разметало ветки. Несколько голосов — не перекликались, а вспыхнули разом, тревожным хором. Лес вздрогнул.

— Приготовиться! — резко бросил воевода, оборачиваясь к дружинникам.

Голос его стал холодным, как металл на морозе.

— Он может быть не один. Нас могут обступить с трёх сторон. Не дать им зайти за спину. И не увязнете в болоте.

Владимир провёл ладонью в воздухе, будто прочерчивая невидимую линию обороны. Дружинники рассыпались по позициям без слов.

— Не щадить. Не отступать. За нами князь.

Он не повысил голос, но сказанное стало якорем. Точкой, к которой тянулась вся эта вылазка. Я стоял за спинами тех, кто встал передо мной щитом. И понимал: назад пути нет.

Дружинники молча кивнули и слегка пригнулись, будто лес сам прижал их к земле. Их движения были точными, выверенными — не по команде, а по привычке. Каждый знал, где быть, кого прикрывать и как дышать, чтобы работать в связке.

Я же медленно встряхнул ладонь, чувствуя, как привычное покалывание пробежало от запястья к пальцам. Призвал стихию ветра, которая не раз выручала меня, выводила из самых нелепых и опасных передряг. Быть может, и сейчас пригодится.

Внезапно из-за деревьев вылетела лисица. Взъерошенная, в росе и листьях, будто её катали по земле. Она резко остановилась. Затем тревожно и отрывисто тявкнула, а потом рванула в сторону, махнув напоследок рыжим хвостом.

Морозов застыл на секунду, а потом сипло выдохнул:

— Он близко.

Воевода бросил на меня короткий, тяжёлый взгляд, в котором было сразу всё: забота, тревога и железная прямота.

— Не геройствуйте. Иначе вы нас всех погубите.

Я кивнул. Спокойно, без слов. Потому что играть в богатыря — последнее, что пришло бы мне в голову. Ветер уже лёгкой искрой собирался в кончиках пальцев, будто ждал сигнала. И я ждал тоже. Но не ради подвига. Ради того, чтобы никто из нас не стал очередной костью в болотной земле…

Глава 20

Договор

Воздух возле болота был вязкий. И трудно было сказать, чем пахло сильнее: прелой осокой или старой водой, которую даже летом не прогревали путающиеся в густых кронах солнечные лучи. Мы стояли молча, чуть в стороне от кромки леса, где болото вползло в чащу, и каждый из нас знал: если что-то вдруг случиться — выбираться отсюда мы будем долго

Морозов встал чуть впереди. В левой руке воевода крепко сжимал палицу. С виду простую, деревянную, только на торце была старая зарубка. Но я заметил, как в ней дрожит сила. И всё равно перевёртыш нас переиграл.

Он вынырнул из леса абсолютно бесшумно. Не было хруста веток, не было рыка, не было даже звука шага. Просто между деревьями в одно мгновение возник силуэт: высокий, вытянутый, почти нереальный. Он появился внезапно, даже несмотря на то, что мы его ждали. Словно место между стволами просто взяло и вытолкнуло его в наш мир. И по этому силуэту я сразу понял, кто перед нами. Тот самый перевертыш.

Он скользнул вперёд, как снаряд. Распластался в воздухе в прыжке, целя в меня. Перевертыш двигался так быстро, что я успел только вдохнуть. Сердце сбилось с ритма. А потом всё как будто замедлилось.

Существо было слишком высоким для человека. И слишком быстрым для зверя. С серой кожей, местами покрытой рваной, редкой шерстью. Как будто кто-то пытался её выдрать — или она с него сама сыпалась. Череп у существа был вытянутый, почти волчий. Узкая морда, зубы в два ряда, идеально приспособленные для того, чтобы хватать и терзать, не выпуская добычу..Длинные руки, с почти человеческими кистями, только пальцы, венчали кривые когти, способные легко разорвать человека.

Он бросился на меня, не издавая ни звука. Даже в полёте. И, возможно, это было страшнее всего.

Но я не успел испугаться. Потому что через долю секунды, среагировавший Морозов шагнул аккурат между мной и зверем, с тем спокойствием, с каким закрывают дверь перед сквозняком. И когда перевёртыш уже почти достиг меня, Владимир размахнулся и ударил.

Палица мелькнула с каким-то странным гулом, будто воздух сам отпрянул. И удар пришёлся на бок чудовища. Сухо, точно, как плеть по аршинной доске.

Раздался пронзительный треск, который словно бы разлетелся на весь лес. Существо сбилось с траектории. Визга не было. Только выдох, как будто из него вырвали воздух.

Перевёртыш приземлился на спину, покатившись, сбивая мох и болотные комья. Теперь он знал: дальше будет тяжело. И больно.

— Я предупреждал, — спокойно, без пафоса произнёс воевода.

Я встал рядом. Ладонь дрожала. Только сейчас понял, как близко это было. Как остро всё сработало. И если бы не воевода, то меня наверняка бы уже не было в живых.

Существо затихло. Подняться пыталось, но что-то в его движениях появилась неловкость. А Морозов выпрямился, по-прежнему сжимая палицу в ладони. Затем повернулся ко мне и спокойно уточнил:

— Как вы, княже?

Я сглотнул, глянул на перевёртыша. И с трудом пробормотал:

— Лучше, чем секунду назад.

А секунду спустя лес снова ожил. Сперва за деревьями послышался протяжный вой нескольких глоток. А затем из чащи появились ещё трое.

В отличие от своего более молодого собрата, они не прыгали. И не пытались подкрадываться к нам. Просто вышли в полный рост, с лёгким, нелюдским изгибом в спинах. Босые ступни не издавали ни звука, когда они шли по мокрой от росы траве. Но сами тела двигались так, как не должен двигаться ни один человек.

Эти были старше, опытнее и куда страшнее. Все в этих чудных силуэтах казалось чужим: скулы проросли под кожей, зубы не прятались, даже в расслабленном лице читалась постоянная жажда. Они молча наступали на нас, с такой уверенностью, будто знали: сейчас всё очень быстро закончится. Они уже давно не были людьми. Может, и никогда не хотели ими быть.

Дружинники сработали без паники, как их учил воевода. Спокойно, без ошибок атаковали перевертышей. Напитавшиеся силой клинки загудели, тесня противников обманными финтами и ложными атаками.

Воевода же стоял рядом со мной, не спуская глаз с того молодого перевертыша, что вышел первым.

Тот всё ещё лежал, тяжело, хрипло дыша и пытаясь встать на ноги. Смотрел на нас полным бешенства взглядом и зло скалился, обнажая длинные клыки. Но я словно чувствовал, что в глубине его темной, заблудшей души, что-то осталось. Что-то, что не успели вытравить звериные инстинкты.

Морозов не спускал с него взгляда, ожидая атаки. Но молодой зверь пока не прыгал.

— Он может попробовать снова, — тихо сказал воевода. — Не потому, что смелый. Просто он еще не знает, как бывает страшно.

— Его нужно постараться взять живым,— сказал я. — Если это получится.

Морозов медленно повернул ко мне голову. В его взгляде не было несогласия. И воевода сделает так, как приказал князь. Даже несмотря на то, что осуществить это будет труднее.

Троица остальных перевертышей тем временем пошла во вторую атаку. Но в этот раз, дружинники были наготове. В ход пошли сотканные из силы сети, которые опутали двоих напавших, сбив их в густую траву. Они завыли и забились, пытаясь вырваться из пут, но дружинники, что создали магические ловушки, держали крепко. Третий же увернулся от сети и прыгнул. Но тут Лада сделала шаг в его сторону и коротко взмахнула мечом, отсекая противнику голову, которая с глухим стуком упала в густую, высокую траву. Остальные дружинники принялись быстро окружать молодого перевертыша.

От воя сородичей, молодой сгорбился, припал к земле, прижав уши к голове. Глаза его метались, словно определяя, кого из людей нужно атаковать первым, дыхание сбилось. Он дрожал, будто сам не понимал, что происходит.

Я не знал, что делать. Пока не заметил её снова. Красную шапку, что все это время лежала в гнезде.

Я потянулся, взял её в руку. Поднял над головой, показывая перевертышу. И он увидел. Замер. Глаза сузились, и будто бы промелькнуло что-то, отдаленно похожее на узнавание. А затем он издал тихий, сиплый скулёж. Жалобный и протяжный, как у щенка, потерявшего след. Перевертыш смотрел на зажатую в кулаке шапку пристально, не мигая, будто завороженный. А потом он поднял голову к небу и завыл.

Полный боли звук ударил по ушам, заставив меня попятиться и прикрыть их руками. Перевертыш начал царапать себе грудь, бока, загривок. Морда кривилась от боли и злобы к самому себе.

— Назад, — бросил Морозов коротко. — Сейчас он сорвётся.

Но я не двинулся. Перевертыш кинул на меня взгляд, и в нём уже не было хищника. Только потерянное существо. Слёзы текли по морде, капая в мох. Он завыл снова. Передо мной уже был не хищник, а сломанный человек, который никак не хотел окончательно уходить в зверя. Который отчаянно хотел вернуться. И в этот момент я точно понял, что не могу убивать кого-то, у кого есть душа.

Вой оборвался, как лопнувшая струна. Перевёртыш тяжело опустил голову, коротко и судорожно задышал. Словно всё, что было человеком, в нём выгорело. А затем перевертыш поднял голову и снова оскалился.

И в этот момент из леса показалось несколько силуэтов. Высокие, коротко стриженные, в камуфляже. В руках гости сжимали короткие топорики, и судя по серьезному виду, гости были готовы пустить оружие в ход в любой момент. И только один из пришлых был с пустыми руками. Иволгин.

Он вышел вперед, широко развёл руки в стороны. А затем резко хлопнул в ладоши. И этот звук словно волнами разошелся по округе. По воздуху пошли круги, как от брошенного в воду камня, заставив птицах в кронах деревьев разом замолкнуть. И в ту же секунду земля под перевёртышем провалилась. Просто ушла вниз, будто перевертыш наступил на скрытую ловушку.

Двое оборотней, который бились в сетях, зарычали и попытались вырваться с утроенной силой. Но Иволгин повел ладонями, и каждого из перевертышей окружили молодые деревья, образовав подобие клеток.

Леший шагнул ближе, позволяя себя рассмотреть. В его руках не было оружия. Но оно и не было нужно. Леший без труда мог справиться с противником и голыми руками. Потому что был в своей стихии.

Он направился в мою сторону, подхватив что-то с земли. Подошёл ближе и поднял руку, в которой оказалась изогнутая коряга, напоминающая лопату. Странный предмет, который создала сама природа. Иволгин кинул ее мне под ноги.

— Закопайте, — сказал он негромко. — Если уж начали убивать.

Это прозвучало резко, почти как приказ. Дружинники напряглись, не зная, как реагировать на происходящее.

— Не надо мучать это существо, — добавил Иволгин. — Он никогда не перестанет быть зверем. Ни завтра. Ни через год. Ни после молитв и отваров. Вы можете попытаться вытравить зверя из него, но у вас ничего не выйдет. Он уже стал другим.

Я стоял не двигаясь. Иволгин тоже не торопился. Смотрел прямо на меня не моргая. Но мы уже играли с ним в эту игру. И на этот раз он тоже не сумел выдержать мой взгляд. На мгновенье прикрыл веки, а потом заговорил:

— Я его нашёл после того, как вы наведались в гости. Его ранил старый дикий перевертыш, который от голода пришел на лесопилку. Мои не уследили и не увели дикого до того, как случилась беда. Этот парень, — он кивнул на яму, — оказался слишком крепким и не умер. Сумел пережить ранение и даже дать отпор своему обидчику. Странно, что он, будучи еще человеком, смог убить зверя, который решил его сожрать.

Я кивнул, давая понять, что слышу и принимаю его пояснения. Леший продолжил:

— Когда мы его нашли, парень уже бился в лихорадке, горел и бредил. И едва не умер. Мы привели его к болоту, где он смог бы пережить линьку вдали от людей.

Я посмотрел на яму, где перевертыш хрипел и рычал.

— Я закрыл эту часть леса от случайных людей. Чтобы никто не мешал и не стал жертвой молодого перевертыша. Он должен был оставаться тут, пока сам не поймёт, кем стал.

— Понятно, — ответил я.

— Эти, — он махнул подбородком на более взрослых перевертышей, — приняли его. Как щенка. Кинули ему мяса, чтобы не сдох. Повели на охоту, чтобы обучить загонять оленя. В этом нет доброты. Они дикие и понимают, что стаей выживать легче. Вот и приняли щенка в свои ряды.

Воевода покачал головой, но ничего не сказал. Иволгин вздохнул и добавил:

— Никто не мог пройти в лес. Но князь сумел преодолеть мой запрет. И провел свою дружину. Этого я никак не мог ожидать. Не думал я, что приезжий регент из столицы сам пойдет в лес.

— Я пришел, — ответил я негромко, но меня услышали все. — Потому что это мой край. И я тут не просто для красоты.

— Так ты пришел, чтобы убить того, кто воет? Или спасти?— спросил Иволгин, скрестив руки на груди. — Так не делай вид, что не видишь, кто он теперь. Или спаси, или закопай. Но не тяни. Решать надо сейчас.

Я не знал, что сказать. Лопата лежала у ног. Земля возле ямы медленно оседала, края осыпались.

Морозов не шевелился. Он слышал каждое слово, но не вмешивался. Это был мой выбор. Иволгин говорил со мной. И только со мной.

— Так что, княже? — леший усмехнулся. — Или лопату никогда в руках не держал? Так попроси дружину помочь. Они не откажутся.

Я не поднял лопату. Вместо этого бросил на землю клинок, а в другой ладони крепче сжал в руке красную шапку. Она была чуть влажной от моей ладони. Я просто обошёл лопату и встал напротив Иволгина.

— Я пришёл не ломать, — сказал я. — И не убивать. Мы пришли потому, что слышали вой. Он ведь не просто так выл. Перевертыш звал. И я пришел. Я видел его глаза. Знаю, что у него есть шанс возвращаться в человека.

— Может и так, — пожал плечами леший. — Не все перевертыши могут оборачиваться. Многие остаются дикими.

— Его еще можно спасти.

В уголках губ Иволгина дрогнула усмешка.

— Спасти? — произнёс он, будто пробуя это слово на вкус. — От чего? Ты считаешь, что перевертыш не достоин жизни? Что его надо спасать от его новой сути? А если он станет диким, то надо убить?

— А ты сохранил ему жизнь, потому что он уже не человек? — парировал я.

Леший молча смерил меня тяжелым взглядом. Кожа натянулась на костях его черепа, глаза сделались больше и глубже.

— Ты считаешь меня чудовищем. Думаешь, что я убил бы раненного, будь он простым человечишкой… Что я сделал бы это без причин…

Все мои инстинкты кричали о том, что надо прямо сейчас развернуться и уйти. Не продолжать этот опасный разговор. Но я сделал ещё шаг навстречу Иволгину, почти вплотную встав к лешему. Между нами подрагивал воздух, словно от жара. Было ясно, что леший здесь сильнее меня. Старше, чем кажется. За него стоял весь лес. Корни под землёй слушали его. Ветви замирали, когда он говорил. Но в яме был человек. Пусть и частично. Пусть даже вторая его часть была дикой. Он был Северским. А в этом крае главный был я.

— Но ты его оставил, — сказал я. — Не добил. Не стёр с лица земли. Я не знаю, почему ты оставил его в живых. Но знаю, что ты не дал ему уйти к людям. Он мог бы по старой памяти прийти на свою прежнюю работу, или же в свой дом. И он убил бы там всех — друзей, семью.

Если бы я стоял чуть дальше, то наверняка не увидел бы, как его зрачки расширились при упоминании семьи. На короткое мгновенье маска на лице лешего дрогнула, и я увидел что-то похожее на старую боль.

— Ты дал ему шанс выжить, — продолжил я. — Если он останется диким, то пусть так и будет. Но если есть хоть один шанс, что он сможет вернуться в человека — то я хочу… Нет, я прошу помочь ему с этим.

— Просишь? — удивленно спросил Иволгин. — Меня?

— Да, — подтвердил я. — Помоги продержать его в яме. Позволь нам его кормить, пока не станет ясно дикий он или нет.

Иволгин медленно выдохнул. Затем его лицо скривилось, словно ему стало дурно. Мне вдруг подумалось, что он делает это нарочно, чтобы никто не подозревал, что Иволгин способен на хорошие поступки.

— И если он станет диким, ты убьешь его? — равнодушно осведомился Иволгин.

— Я не хочу его смерти. Пусть живет тем, кем ему суждено — человеком со зверем внутри, или зверем без человека в сердце. Мне важно, чтобы у него был шанс.

Леший молчал. И я повторил вопрос:

— Поможешь?

— Будешь должен, — сказал он. — Мне.

Я кивнул.

Но прежде, чем между нами свершилась сделка, я поднял глаза и уточнил:

— Должен как человек. Не как князь.

Иволгин замолчал. На его лице ничего не дрогнуло, но в глубине глаз что-то вспыхнуло. Будто ожидал, что я выберу расплатиться по-другому, за счет своей власти.

Он смотрел на меня долго, словно давая возможность передумать. Но затем выдохнул и, кажется, даже остался доволен.

— Так и запишем, — сказал он наконец. — Но только мы сами будем его кормить. Не надо нам тут человечьего присутствия. Дружинники твои здесь натопчут. Еще и привлекут внимание кого не следует. Тут ведь не только перевертыши обитают. Не хочу еще и за твоими людьми присматривать. Слишком много мороки.

— Хорошо, — кивнул я.

— Когда все станет ясно, то приведем получеловека к лесопилке. Или оставим знак, что он никогда не вернется к людям.

— Какой? — уточнил я.

— Ты поймешь, князь.

С этими словами он повернулся к лесу и направился прочь, давая понять, что разговор окончен.

Я вынул из кармана два печенья, которые взял из дома, когда уходил, вложил их в шапку и бросил ее в яму. Там все замерло, только раздавалось надсадное дыхание.

— Держись, парень, — тихо произнес я. — Тебя ждут дома. Но если теперь здесь твой дом… то пусть так и будет.

Мне показалось, что кончик уха лешего дернулся. Но он не обернулся. Двое лесовиков остались стоять неподалеку от ямы, давая понять, что позаботятся о перевертышах.

— Мы закончили здесь все свои дела, — тихо произнес я, обращаясь к Морозову. — Пора домой.

Глава 21

Ужин

Мы возвращались домой в тишине. Никаких разговоров, ни шуток. Только шелест шин и негромкое поскрипывание снаряжения, которое никто не торопился снимать. Каждый думал о своём. И у каждого это было нечто весомое, с чем не спешат делиться.

Морозов сидел впереди, напряженно уставившись в лобовое стекло, будто вглядывался в завтрашний день. Он казался спокойным, но по тому, как мужчина держался за ручку двери, было видно: его все еще не отпустило напряжение.

Я поймал на себе взгляд Лады. Всю дорогу она сидела молча, почти неподвижно, как вдруг повернулась ко мне и просто внимательно посмотрела. Как будто пыталась понять, о чем я думаю.

Ее глаза были светлые, ясные, как у ребенка. Я спокойно выдержал ее взгляд, улыбнулся, заставив отвернуться.

Мы свернули на подъездную дорогу уже в полной темноте. Окна дома светились жёлтым, отчего на траве гуляли блики. Где-то в саду мелькнула тень — может, ветер, а может, дворовой проверял, все ли на месте.

Когда мы остановились, дружинники вышли из салона «буханки» и без команды стали в ряд. Спокойно, по-военному, в ожидании дальнейших приказов.

Воевода промолчал. И я понял, что это мой разговор.

— Вы считаете, — начал я, — что я напрасно оставил перевёртыша в живых?

Некоторые головы чуть дрогнули. Кто-то напряг плечи. Кто-то опустил глаза. Никто не торопился отвечать. Но было понятно: вопрос угодил точно в цель.

— Нет, — глухо сказала Лада и мотнула головой. Резко, будто отсекала лишние мысли. — Я как раз считаю, что каждый имеет право на жизнь. Даже… такой как он.

Слова повисли в воздухе. Не торопясь я перевёл взгляд на остальных, пытаясь понять, что у каждого на сердце. И не потому, что боялся их осуждения, а потому что они теперь часть моего решения. Хотят они того или нет.

— Никто не станет осуждать ваш выбор, княже, — произнёс Морозов. — Раз вы так решили — значит, так распорядилась судьба.

— Тот перевёртыш… — начал я, с трудом подбирая слова. — Ещё вчера был человеком. Может, испуганным, может, слабым, может, не самым достойным. Но человеком. С ним случилась беда. Он стал другим. Но это не значит, что в нём ничего не осталось хорошего.

Я замолчал, снова вспомнив взгляд человека на морде зверя.

— В нём всё ещё живёт часть того, кем он был, — продолжил я тише. — И если Всевышний позволит…

Рука сама поднялась, творя старый священный знак, который мать показывала мне ещё до того, как я умел молиться.

— Если судьба будет добра, то он сможет вернуться в человека.

— И, может… — я выдохнул. — Может, однажды он снова станет одним из жителей Северска. Как и мы все.

— Он ещё долго будет опасен, — подал голос парень, стоящий ближе к машине. Он говорил негромко, не поднимая головы, сцепив руки в замок, будто держал себя изнутри. — Но оно того стоит.

Я обернулся к нему. Свет от окна ложился косо, цепляя его плечо. Он почти сливался с тенью, но голос был ясный, уверенный, хоть и тихий.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, не настаивая, просто желая понять, о чем речь.

Дружинник пожал плечами, чуть ссутулился, но продолжил:

— Если перевертыш придет в себя и вернётся в город, — начал он, — то за ним будут присматривать. Его не бросят. Не дадут навредить ни себе, ни другим. И если ему повезёт… если хватит воли, то он научится. Сможет держать себя… Даже если шанс совсем крохотный… его нельзя упускать.

Он выдохнул носом, но потом всё же закончил:

— Потому что… каждый из нас может оказаться в такой ситуации.

Другой дружинник дернул плечом и произнес:

— И я бы хотел… если вдруг со мной случится такая же беда… чтобы мне позволили пройти через линьку. Чтобы поддержали, а не бросили на произвол судьбы.

Он замолчал. Опустил голову, делая вид, что рассматривает землю. Но я заметил, как он сжал ладонь на рукояти ножа. Так сильно, что пальцы побелели от напряжения. Может, он уже жалел, что сказал подобное вслух, или боялся, что не поймут.

Морозов шагнул ближе и без слов положил ладонь на плечо парня.

— Мы своих не бросаем, — сказал он. — Тот перевертыш выл. Звал нас. Знал, что кто-то должен услышать. Может зверь в ней и не понимал, для чего он воет. А человек наверняка ждал. И мы пришли.

— Пришли, — кивнул я.

— Потому что в городе все наши, — заключил воевода.

— Даже ведьмы? — хитро осведомилась Лада, склонив голову набок, будто невзначай, но глаза прищурила внимательно.

Морозов, стоявший вполоборота к ней, едва заметно вздрогнул, но тут же выпрямился. Глянул на неё через плечо, как на озорного воробья, который влетел на веранду во время чаепития.

— Ну… если одну из них наш князь поселил в доме, — протянул он с подчеркнутой вежливостью, — то что уж теперь.

Он развёл руки, будто показывая, что у него нет ответа, и не будет. Пусть каждый сам делает выводы.

— Но я, — добавил он с нажимом, — всегда буду против этих бестий. Так и знайте.

Владимир сказал это без злобы. С привычной осторожностью человека, который слишком много видел, чтобы забывать, с кем имеет дело.

Я перевёл взгляд на Ладу. Та только фыркнула, но больше ничего не сказала. И правильно — огонь раздувать не стоило. День был длинный, и мы все устали.

— Если поторопимся, то, может, ещё успеем на ужин, — заметил я с лёгкой улыбкой, просто чтобы сменить тему.

— А если нет, — хмыкнул Владимир, — то ребята поделятся с нами солянкой. Или тем, что у них сегодня вместо неё.

Он повернулся ко мне.

— Мы в вас не сомневаемся, Николай Арсентьевич, — сказал он тихо. — Потому как присягали. И верим вашему чутью. Раз вы решили чего, то так тому и быть.

Я кивнул, чувствуя, как в груди что-то дрогнуло.

— Спасибо, — сказал я, обращаясь ко всем. — За то, что были рядом. За отвагу. За поддержку.

И чуть склонил голову.

— Служим князю и княжеству! — хором ответила дружина.

Я развернулся и медленно зашагал к дому. Морозов догнал меня у крыльца. Не спеша, бесшумно, как всегда. Его голос был тихий, почти неслышный — как разговор с самим собой, только произносимый вслух.

— Я в вас не сомневаюсь, княже. Но разумно ли было просить об одолжении Иволгина?

Я не сразу отозвался. Потому как сам не знал правильного ответа.

— Он мог убить парня, — заговорил я спокойно. — Но сохранил ему жизнь. А значит… значит, там, в нём, ещё что-то есть. Думается мне, что это уже само по себе дорого стоит.

Морозов коротко фыркнул.

— Или он просто воспользовался моментом. Загнал вас в долги, — заметил он.

Я кивнул не поворачиваясь:

— Значит, мне предстоит выплатить этот долг. По-другому было нельзя.

Мы оба молчали пару секунд. Ночь стала ещё тише.

Воевода не взялся спорить. Тяжело вздохнул, пожал плечами, будто сбрасывал с них лишнее, и поднялся за мной на крыльцо.

— На всё воля богов, — произнёс он, остановившись на последней ступени, глядя в сторону, словно раздумывая, стоит ли говорить дальше. — Но если леший с вас спросит больше, чем вы сможете ему дать… — Он чуть наклонил голову. — Я его убью. И возьму ваш долг на себя.

Сказал это буднично. Как говорят о дровах на зиму или орехах для Мурзика. Но именно в этой простоте и было самое серьёзное.

Я хмыкнул:

— Убить лешего? Разве такое возможно?

Он покосился на меня, и в обычно спокойном взгляде мелькнула странная тоска.

— Неспроста Иволгин сюда пришёл. Откуда-то его погнали. А это значит, что можно при желании надавать ему тумаков. И призвать к совести тоже можно, если сильно прижмёт.

— Попробуем обойтись без крайностей, — отозвался я, уже с лёгкой улыбкой, и поднялся по ступеням.

Рука легла на дверную ручку. Я толкнул створку и приоткрыл дверь, придержал её и посмотрел на воеводу:

— Прошу, господин Морозов.

Он буркнул что-то себе под нос, будто возмущён формальностью, но шагнул внутрь:

— Как бы не привыкнуть к такому обращению, — пробормотал, проходя мимо.

Мы прошли в столовую и замерли на пороге, не в силах вымолвить ни слова от удивления.

На столе лежала свежая, выглаженная белая скатерть, с тонким вышитым узором по краю. Перед свободными местами аккуратно стояли тарелки, ложки и вилки выложены по всем правилам.

Но главное находилось в центре стола. Там шли в ряд широкие, тяжелые, исходящие паром блюда. Крупная утка с золотистой карамельной корочкой соседствовала с густой похлебкой пахнущей грибами, пироги перемежались румяными курниками, а в плетёной корзине лежали горячие, будто только из печи, ватрушки.

Никифор стоял у края стола и нарезал чёрный, плотный хлеб с хрустящей коркой.

— Руки мыть и ужинать, — распорядился он строго, не глядя на нас. — Ещё бы немного, и пришлось бы без вас трапезничать.

В его голосе слышалось ворчание, под которым домовой старательно скрывал облегчение.

— Мы бы всё равно вас дождались, — спокойно возразила Вера с лёгкой, тёплой улыбкой.

Никифор нахмурился и покачал головой.

— Не надо им потакать, Вера Романовна, — сказал он с нажимом. — А то совсем от рук отобьются. И будут приходить когда вздумается. Хоть к ночи, хоть наутро.

— Они ведь по делам отлучались, — мягко, но с внутренним упрямством продолжила девушка, укладывая на стол салфетки.

— Дел у них всегда будет выше крыши, — буркнул домовой, но уже тише, нарезая хлеб с показной сосредоточенностью. — Только вот ужин невечный. Остынет и что тогда?

Он не смотрел на нас, но руки его двигались быстро, ловко, как у повара, который, несмотря на бурчание, рад видеть своих за столом.

Я переглянулся с Морозовым. Он только тихо хмыкнул и ухватил меня под локоть. Сделал он это мягко, но настойчиво, как человек, который привык, что за ним идут без вопросов. Провёл через коридор и остановился у раковины на кухне.

— Видели, как она старается казаться хорошей? — буркнул он, закатывая рукава и поворачивая кран. Вода зашумела, пар поднялся от тёплой струи, будто тоже участвовал в разговоре. — Ведьмы коварны. Их хитрость не в том, чтобы быть страшными. А в том, чтобы быть такими… милыми. Когда почувствуете, что она вас зачаровывает — делайте, как учил. Все так, будто уставились на болотный огонёк.

— Укусить щеку изнутри? Или ущипнуть себя? — уточнил я, подыгрывая ему с полусмешком.

Воевода довольно усмехнулся. Глаза прищурились, в голосе звучал сухой, проверенный годами юмор.

— Здорово, что вы всё запомнили, — сказал он. — Только щипайте, княже, себя, а не ведьму. А то… эффект может быть совсем другим.

Он не стал объяснять, каким и слава Спасителю. Не уверен, что мне понравился бы такой юмор.

Морозов принялся за дело всерьёз. Намылил руки, тщательно, с привычной основательностью, смывая въевшуюся в кожу сажу. Он тёр пальцы, выгребал грязь из-под ногтей, мыл не только кожу, но и, казалось, всё то, что налипло за день — страх, тревогу, кровь на памяти.

Я встал рядом. Взял брусок, пахнущий лавром. И тоже принялся тщательно намыливать ладони, будто хотел смыть все воспоминания о том болоте.

— Долго вы тут будете, как девицы красные, намываться? — раздался голос из коридора, и в следующее мгновение в проём заглянул Никифор, облокотившись на косяк. Лицо — укоризненное, брови подняты, руки на поясе. — Гостья не ест и ждёт вас, между прочим. А я, между нами, слышал, как у бедняжечки в животе от голода урчит.

Морозов не обернулся. Только скосил взгляд в сторону, вытер ладони полотенцем и пробурчал себе под нос:

— Продался ведьме…

— Чегось? — тут же отозвался домовой, выпрямляясь, как подстреленный. — Ты это, уточни, Владимир Васильевич, что только что сказал? Или мне послышалось?

Воевода развёл руками и флегматично пожал плечами, как будто это вообще не он говорил. Или говорил, но не про него.

Я решил вмешаться, прежде чем начнётся ненужная пикировка.

— Негоже с грязными руками за стол садиться, — объявил я с самым серьёзным видом и продемонстрировал вымытые ладони, на которых ещё блестели капли воды.

Никифор глянул, прищурился. Замер. И, не найдя к чему придраться, выдал уже не столь уверенно:

— Ну, это да… — и тут же покосился вниз. — А обувь не запачкали, часом?

— Я старался, — кивнул я, невозмутимо и показал белые кроссовки, которые обул еще в машине, по дороге домой.

Домовой несколько секунд пытался придумать что-нибудь ещё, но аргументов не осталось. Он моргнул, почесал нос и, наконец, выдохнул:

— Ну… раз так… — пробормотал, совсем смешавшись. — Давайте уже за стол садитесь, раз отмыли от себя большую часть… лесного.

И исчез в коридоре, ворча уже себе под нос, будто разговаривая с посудой.

Морозов усмехнулся, тихо, почти уважительно:

— Вот ведь… управдом в халате.

Мы вошли в столовую.

Воздух был тёплый. Здесь пахло укропом, хлебом, жареным луком и яблоками. Всё было приготовлено с заботой, с вниманием. Не на бегу. На душе сразу становилось светлее.

Я прошёл к столу и занял своё место во главе, как положено. Морозов устроился по левую руку от меня. Напротив него расположилась Соколова. Сидела спокойно, с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Она вежливо спросила, ровным, почти светским тоном:

— Как прошла ваша деловая встреча?

Морозов даже не стал поднимать на неё глаз и беспечно отозвался:

— Пришлось убить одного из пришедших.

Слова повисли в воздухе, как капля крови на снегу. Соколова замерла. Ни звука, ни жеста, только на лице мелькнуло что-то холодное и чуждое. Глаза расширились, брови едва заметно дрогнули.

И ее рука взметнулась к лежавшему перед ней ножу. Движение было отточенное, как у человека, который не только умеет защищаться, но и привык быть настороже.

Морозов самодовольно усмехнулся. И во взгляде воеводы читалось: «Вот и проявилась ведьма. Что я говорил?»

Боковым зрением я заметил, как он, не спеша, откладывает ложку и чуть разворачивается к ней плечом. Не для атаки, но чтобы быть готовым к нападению.

Но Соколова уже остановилась. Рука зависла в воздухе, потом медленно опустилась на стол.

Она не сказала ни слова. И в этом молчании было больше силы, чем в любом оправдании.

— На нас напали звери. Одного пришлось убить, — сказал я спокойно, не повышая голоса, смотря на девушку. — Именно это и имел в виду воевода.

Девушка перевела взгляд на меня, коротко кивнула. Глаза ее снова стали обычными, как и голос:

— Владимир Васильевич решил меня напугать, — произнесла она, аккуратно возвращая столовый прибор на место. — Видимо, ему кажется забавным вести себя таким образом.

Морозов фыркнул без злости, но и без снисхождения.

— Вовсе нет. Я просто не успел договорить, — сказал он. — А вы уже за нож хватаетесь.

Он подался немного вперёд, оперся локтем на стол. — Хорошо же вас воспитали.

Соколова ответила сразу, отчётливо, не повышая тона:

— Меня научили не давать себя в обиду. И за это я благодарна своей матери.

Она поднялась из-за стола. Не спеша, спокойно, с достоинством. Девушка выпрямилась, сложила салфетку, как полагается.

— Простите. У меня пропал аппетит, — голос звучал ровно, вежливо, без надлома. — Я вас оставлю. Хорошего вечера и спокойной ночи.

С этим словами она ушла. Дверь за ней закрылась без стука. И в комнате осталась напряжённая тишина, как после слишком близкой вспышки молнии.

— А чего я такого сказал? — с непередаваемой беспечностью уточнил Морозов. — Она ведь должна быть стрессоустойчивой…

Он произнёс это с тем самым тоном, с каким сетуют на капризную погоду.

В этот момент в столовую чинно вошёл Никифор. Спина прямая, шаг неторопливый, лицо каменное. Он подошёл к столу, уверенно потянулся к блюду с уткой, поднял его обеими руками и, не говоря ни слова, развернулся и направился прочь.

— Мы ещё не взяли еду на тарелку, — напомнил я, поднимая бровь. В голосе звучала лёгкая надежда, что домовой просто что-то перепутал.

Никифор остановился у порога, обернулся и смерил меня взглядом, в котором горел праведный гнев.

— Я знаю, — отрезал он. А потом, чуть повернув голову, мстительно добавил, — Пока не научитесь себя вести — шиш вам, а не утка.

И, не торопясь, удалился с блюдом в руках. За дверью послышался лёгкий скрип то ли кухонной дверцы, то ли кладовой створки. Всё. Минус утка.

— Ну вот… — вздохнул я, откинувшись в кресле.

Морозов же, как человек, знающий цену промедлению, без лишних слов потянулся к другим блюдам, быстро и аккуратно наложил себе в тарелку всего понемногу.

Пирог. Картошка. Огурцы с укропом.

— Не теряйте времени, — посоветовал он, не глядя на меня, — пока осталось что взять.

Я доверился опыту воеводы и не стал медлить.

Потянулся за ложкой, потом за вилкой и уже через пару мгновений успел накидать в тарелку того, что сердце выбрало первым: румяной картошки с рубленой зеленью, такой, что пахло огородом, а не приправой; щедрый кусок паштета с маслом, блестящего от тепла; несколько тонких колбасок, чуть подрумяненных с одного бока; и, конечно, ватрушку и два ломтя хлеба, как раз такие, что с хрустом ломаются и тут же мягко укладываются в ладонь.

Морозов только кивнул, молча одобрил мой выбор, и мы оба принялись ужинать. Каждый с тем, что успел положить в свою тарелку.

Прошла минута, может чуть больше. И за это время остальная еда со стола исчезла. Домовой унес все.

На скатерти осталась одинокая солонка, как напоминание о том, что кто-то всё же решил проявить милость. Видимо, Никифор счёл, что соль — это не роскошь, а необходимость. Или решил, что от неё много пользы не будет. В отличие от утки.

— Приятного аппетита, — сказал Морозов, уже с полной вилкой, и чуть кивнул в мою сторону

— И вам, — ответил я и взялся за еду.

И в тот момент всё стало по-настоящему простым. Мы ели. Тепло шло от пищи, от того, что мы были вместе и дома.

А утка… утка подождёт. И с ведьмой мы помиримся.

После трапезы Морозов покинул столовую. Я встал на ноги и потянулся. Взял оставшуюся ватрушку и направился в сторону гостиной. Неожиданно запнулся на пороге, увидев сидящую в кресле у камина Соколову. Перед ней на столике стояло блюдо с ломтем пирога, пышкой, посыпанной сахарной пудрой и чашкой чая.

— Приятного аппетита, — неловко произнес я.

— Благодарю, — ответила Вера Романовна и вытерла губы салфеткой. — Мне не хотелось подниматься к себе, пока мы не решили с вами всех вопросов.

— Я должен извиниться за Владимира…

— Не должны, — оборвала меня девушка и мотнула головой. — Он в своем праве не доверять мне. За меня можете не беспокоиться. Меня сложно обидеть. Я способна за себя постоять.

— Только не с ножом, — неловко пошутил я.

— Хорошо, — ответила Вера Романовна и откашлялась. — Итак, я на испытательном сроке, надо как-то урегулировать наши деловые отношения.

Я кивнул:

— Мы можем оформить договор на испытательный срок…

— Мне будет достаточно вашего слова, — поспешно произнесла Вера, и я покосился в темный угол, где судя по шорохам, притаился Никифор, и громко произнес:

— Хорошо. Тогда при свидетеле даю слово высокорожденного, что принимаю вас на испытательный срок. С моей стороны гарантирую исключительно деловое общение и работу в рамках должностных инструкций. В которую входит…

Я принялся перечислять функции секретаря, затем чуть разбавил длинный список правами. А потом замолчал, глядя на Веру.

— Хорошо, — ответила она. — Меня устраивает.

Вера допила чай и перевернула чашку. Я же запоздало уточнил:

— А где Мурзик?

— Он так обрадовался снова оказаться дома, что весь вечер носился по комнатам, чтобы проверить все свои заначки. И утомился. Сейчас он устроился в коробочке, которую я взяла в магазине. Спит без задних лап.

— Понятно.

— Будут какие-то распоряжения, Николай Арсентьевич? — деловито уточнила девушка.

— Завтра утром назначьте мне встречу с представителями купеческого сословия Совета. Скажем… часов в девять, если получится.

— Официальную? — тут же уточнила секретарь.

Я покачал головой:

— Частную. Где-нибудь в городе. Быть может в каком-нибудь ресторане.

— Будет сделано.

— Вот и отлично, — устало произнес я и направился к лестнице. — Тогда до завтра. И доброй ночи.

— Доброй ночи, — послышалось мне вслед.

Я поднялся по ступенькам, прошел к своей комнате и толкнул дверь. Прошел к столу, сел в кресло и включил настольную лампу. Потому что сегодня мне еще предстояла кое-какая работа. Я вздохнул, вынул из верхнего ящика стола стопку бумаг, и принялся торопливо писать. Порт мог стать точкой опоры. Если правильно разыграть эту карту.

Когда я исписал пометками десяток листов, в кармане зазвонил телефон. Я оторвался от работы, взглянул на висевшие на стене часы. Половина двенадцатого. Вынул аппарат из кармана. И улыбнулся: на экране высвечивался номер сестры. Нажал на кнопку, принимая вызов:

— У аппарата?

— Не разбудила? — послышался из динамика голос сестры. И я нахмурился. Потому что на заднем фоне стояла тишина, будто Марина сидела дома.

— Покой нам только снится, — усмехнувшись, ответил я, продолжая писать. — А мне до утра нужно составить кое-какие документы.

— Тяжела работа князя, — протянула сестренка, и я усмехнулся:

— Кто, если не я? Отец, правда, решил бы, что я неисправимый романтик. А ты?

— Я скажу, что ты упрям. И что тебе нужно хотя бы иногда спать.

— Обязательно, — заверил ее я и уточнил. — А как твои дела?

— Сижу под домашним арестом, — с грустью ответила девушка. — Вчера отец пропесочил меня за этот прием. Ну, про который я рассказывала. Заявил еще одно нарушение и я поеду к тебе.

Я усмехнулся:

— Всегда рад тебя видеть.

В динамике на несколько секунд повисло молчание. А затем Марина произнесла:

— А я иногда думаю, что это не самый плохой вариант. Здесь сидеть в четырех стенах, или у тебя…

— У меня тут лес, луга и природа, — ответил я.

— И русалки с лешими. И упыри, — хихикнула девушка. — Я помню.

— Куда же без них, — подтвердил я.

— Интересное у тебя там место силы. Знаешь, как заманить.

— И это я даже не старался.

— Я прямо заинтригована, — протянула девушка. — И вот может быть возьму и приеду.

— Только предупреди заранее, — попросил я. — От города до поместья путь неблизкий.

— Хорошо, — ответила Марина, и я услышал подавленный зевок. — Ладно, Коля. Я, пожалуй, пойду спать. Да и ты старайся не задерживаться.

— Постараюсь, — пообещал я. — Доброй ночи.

— Доброй, — ответила девушка и завершила вызов, оставив меня одного.

Я ещё долго сидел в кресле, склонившись над документами. Бумага под ладонью стала тёплой от руки, чернила чуть смазались, в глазу тянуло тяжёлой усталостью.

Лишь ближе к утру, когда за окном небо начало светлеть, я, наконец, откинулся на спинку кресла, довольно глядя на пачку исписанных от руки листов.

На окраине, возле старого склада, я отметил участок, который можно было бы отдать под ремонтные нужды. Сделал расчёт на базовую инфраструктуру — понтон, краны, склады. Прикинул общую сумму, которую на практике не один раз придется увеличивать, потому что сейчас я наверняка упустил некоторые моменты.

А затем усталый, но довольный, тяжело поднялся с кресла, торопливо разделся и рухнул в кровать. И мгновенно провалился в глубокий сон.

Глава 22

Сделка

Я проснулся за несколько секунд до того, как прозвенел будильник. Глаза сами открылись. Окно было слегка приоткрыто. В комнату скользил легкий сквозняк. Но судя по температуре, раму открыли несколько минут назад, не раньше. Значит, это домовой заботился о моем пробуждении и хорошем самочувствии. Или снова надеялся, что в княжеские покои ворвется птица. Тут уж не угадаешь.

Проспал я всего несколько часов, но при этом ощущал себя отдохнувшим и полным сил. Вот что значит жить за городом. Тут буквально сама природа помогает ощущать себя здоровым.

Я потер лицо. За окном светало, лениво, как будто солнце не особенно спешило. Потянувшись, я сел на кровати, босые ноги коснулись холодного пола.

— Надо договориться о домашней обуви, — пробормотал я, вспомнив о валяных тапках, которые Никифор выдал Соколовой в первый визит. Вдруг у домового есть такие же моего размера.

Добрел до ванной, где холодная вода мигом меня взбодрила. Затем вернулся в комнату, наскоро оделся. А потом взглянул на стол, где лежала пачка исписанных листов.

— Ну, пора браться за дела, Медведев, — пробормотал я сам себе, взял бумаги и вышел из комнаты.

Когда спустился в гостиную, Морозов уже сидел в кресле у камина. Перед ним стоял чайник с отваром, чашка и блюдце с нарезанным на тонкие дольки лимоном. На углу столешницы приютилась сложенная вдвое газета. Заметив меня, Владимир усмехнулся и налил отвар в пустую чашку:

— Выглядите вы бодро. Часовой сказал, что у вас почти до самого рассвета не потухала лампа, — произнес он, когда я подошел к столу.

— Так и было, — ответил я, опускаясь в кресло, взял кружку и сделал глоток, чувствуя, как крепкий отвар прогоняет остатки сна. — Половину ночи я работал над проектом восстановления порта.

Морозов покачал головой:

— Совсем вы себя не бережете, — произнес он.

— Просто хочется поскорее разобраться с этим делом. Потому что на очереди еще множество других.

Морозов хмыкнул, и в этот звук вложил всё: сочувствие, насмешку и понимание.

— Осталось только переманить купцов, — продолжил я. — И уговорить их принять мою сторону.

— Тут главное, чтобы причины вас поддержать выглядели убедительно, — ответил Морозов.

— Что пишет пресса? — уточнил, чтобы сменить тему диалога. Кивнул на лежавшую на углу стола газету.

— Как всегда, — ответил Морозов. — Повезло Северску с князем.

Я покачал головой. Взял газету, с удивлением отметил, что на первой полосе снова был изображен я. Открыл нужную страницу, пробормотав:

— Когда они успели наделать фотографий…

'Вчера жандармерия задержала Параскеву, которая долгие годы была мастером-распорядителем работного дома. Основанием для задержания было подозрение в том, что Параскева тратила государевы деньги, которые были предназначены для работного дома, на личные нужды. Жандармы уже провели обыск в нескольких домах, которые принадлежали Параскеве. В ходе обыска внезапно появились очень интересные факты. Уже бывшая директор работного дома хранила дома неучтенные средства в размере почти двухсот тысяч рублей. Также в одном из домов была обнаружена коллекция картин, и драгоценности, оценка которых еще не проводилась. Но по самым скромным подсчетам, сокровища дракона Параскевы потянут еще на сто тысяч. Сама Параскева не может объяснить, откуда у нее взялись эти деньги. Так что за выдвижением обвинения дело встать уже не должно.

Вскрылись эти аферы после неожиданного визита в работный дом князя Николая Арсентьевича Медведева. Сам князь уже провел выборы, и назначил новым директором работного дома некоего Тимофея Рябова. Мне удалось посетить работный дом…'

Я свернул газету и положил ее на стол.

— А вот и деньги на восстановление порта, — довольно заключил я и сделал глоток чая. — Двести тысяч — это даже суммы, на которую я рассчитывал. А еще дома…

Морозов пожал плечами:

— Ну, тут еще суда не было.

— Значит, нужно потолковать с Зубовым, чтобы он уговорил Параскеву на сделку со следствием, и провел ускоренную процедуру с признанием вины, — просто ответил я. — И через два месяца все имущество, полученное преступным путем, пойдет в казну княжества.

Владимир усмехнулся:

— Тут вам виднее, князь. Я больше по войне с чудовищами, а не по тонким юридическим наукам.

Я усмехнулся и вдруг прямо произнес:

— Иногда мне кажется, что вы не так просты, как хотите казаться, Владимир Васильевич.

Морозов вздрогнул. На секунду замешкался, но затем, на его лице вновь появилось то самое беспечное выражение, к которому я уже успел привыкнуть:

— Я отучился в Имперской военной школе, князь. Где готовят дружинников. Там других наук, кроме как бойцами командовать, да мечом махать, и не преподают.

Диалог прервала вошедшая в гостиную Вера:

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — начала она, старательно избегая смотреть на воеводу. — Я назначила встречу с представителями гильдии купцов. В девять, в «Витязе». Приличное место, которое устроило всех…

— Это не там, где наш Мурзик попортил шкуру повару? — осведомился Морозов и, не дождавшись ответа, встал с кресла, — Я подожду вас снаружи, княже.

Я кивнул, быстро допил отвар, перевернул чашку на блюдце, встал с кресла и взял со стола папку с проектом.

— Спасибо, Вера Романовна.

* * *

Всю дорогу до Северска я просматривал документы. В кармане ожил телефон. Мы уже въехали город. Он ещё только просыпался: по мостовой шли редкие прохожие, лавки открывали ставни, готовясь к рабочему дню.

Телефон в кармане продолжал настойчиво звонить. Я вздохнул, вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Осипова. Нажал на кнопку, принимая вызов:

— У аппарата.

— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — послышался в динамике медовый голос Осипова. — Простите, что разбудил.

— Я давно проснулся и уже в городе, — ответил я.

В динамике повисло молчание.

— Похвально ваше стремление к работе, — произнес наконец глава Совета, и я услышал, как тяжело дались ему эти слова. — Я хотел сообщить вам, что ведомства ознакомились с проектами мануфактурщиков. Нарушений не выявлено.

Я выдохнул.

— Значит, можем назначать голосование? Скажем, через пару дней.

— Через пару дней, — рассеянно повторил собеседник, который явно не хотел давать мне столько времени. Но и спорить он не стал.

— Спешка ни к чему, — уверенно отметил я.

— Как скажете. И еще кое-что, мастер-регент. Вчера жандармерия задержала мастера-распорядителя работным домом.

— Я читал в сегодняшней газете, — подтвердил я. — Репортер пишет, что при обыске были обнаружены наличные средства, драгоценности и прочее…

В динамике послышался вздох:

— Ох уж эти репортеры. Им не стоит верить, Николай Арсентьевич. Вряд ли работники газет обладают полной информацией. А вот насочинять, чтобы тиражи продавались, они могут. Но я не о том. Вы назначили мастером-распорядителем некоего…

— Тимофея Рябова, — подсказал я.

— Его самого, — согласился со мной Осипов. — Так вот, мастер-регент, я хотел бы вам напомнить, что любая управляющая должность в княжестве является выборной. И.

— Я вас услышал, — перебил я Осипова. — И хочу сказать, что указ о назначении я еще не подписывал. Тимофей Рябов временно исполняет обязанности мастера-распорядителя. Потому что хорошо знает, как устроены дела в работном доме. И поступить так я в своем праве.

В динамике снова замолчали. Видимо, Осипов не был готов к такому повороту событий. И теперь пытался подбирать слова.

— Голосование будет назначено по всем правилам, — продолжил я. — Но учтите, что если Тимофей Рябов справится с возложенными обязанностями — он будет моей кандидатурой на эту должность.

— При всем уважении, мастер-регент, этот Тимофей не высокорожденный, и…

— Табель о рангах никто не отменял, — возразил я. — И по закону каждый подданный Империи имеет право поступить на государеву службу, если пройдет конкурс. А Тимофей Рябов руководил портовой бригадой, причем без нареканий. Значит, умеет организовывать работу. Ему доверяют люди, что в свете событий немаловажно.

— Хорошо, мастер-регент, — процедил Осипов. — До встречи на голосовании.

— До встречи, — ответил я и завершил вызов.

— Ну, — протянул Морозов не оборачиваясь. — Значит, битва за порт начинается.

— И, возможно, за всё княжество, — отозвался я, убирая телефон в карман.

Нужный ресторан стоял на тихой улочке, чуть в стороне от центральной площади. Фасад заведения был обшит тёмным деревом и украшен барельефами с изображением древнерусских воинов. Бойцы стояли наготове, в броне, с мечами наизготовку, и пристально вглядывались в проходящих мимо людей. У двери висела вывеска «Витязь», обвитая дубовыми листьями.

По бокам входа стояли кованые фонари, с дымчатыми стеклянными плафонами.

Морозов остановился на парковке, заглушил двигатель, обернулся ко мне:

— Прибыли, мастер, — произнес он.

Я кивнул. Глубоко вздохнул, отгоняя мандраж. Сжал в ладонях папку с проектом и открыл дверь:

— Подождите меня здесь, — обратился к Морозову, и тот согласно кивнул. Я вышел из машины, захлопнул дверь, поднялся по ступеням крыльца. Привратник склонил голову и распахнул створку:

— Добрый день, мастер Медведев. Вас уже ожидают.

Я кивнул, дал привратнику мелкую купюру и вошел в зал.

Большой зал освещался лампами от подвесных люстр, в которых горели заряженные огневиком светильники. Они давали достаточно света, и я осмотрелся.

Просторное помещение было с высоким сводом, подпираемыми дубовыми балками. На деревянных, обожженных до черноты стенах, были изображены сцены из былин.

По залу были расставлены тяжелые столы из мореного дуба, с потертыми, но чистыми скатертями. К каждому приставлялись покрытые шкурами простые скамьи. А в дальнем углу зала горел камин.

— Добрый день, князь Медведев, — послышался незнакомый голос, и я обернулся. В паре шагов от нас стоял улыбающийся распорядитель. Заметив, что я обратил на него внимание, он склонил голову и произнес:

— Идемте, вас уже ждут.

Мужчина направился вглубь зала, я последовал за ним.

Купцы уже сидели во втором, закрытом зале. Трое, в одинаковых тёмных костюмах, с массивными гильдейскими кольцами на пальцах и неторопливой манерой говорить. Они о чем-то беседовали, время от время неспешно отпивая чай. Но едва распорядитель подвел меня к столу, все мигом замолчали и уставились на меня.

Я сел во главе стола на свободное кресло, положил на столешницу папку.

— Доброе утро, мастера, — начал я, — И спасибо за то, что собрались.

— Доброе утро, мастер регент, — начал один из купцов, который, видимо, был назначен говорить за гильдию. — Мы не могли отказать вам во встрече.

Он дружелюбно улыбнулся, но мне показалось, что улыбка была натянутой. Представитель купцов был мужчиной за пятьдесят, крепкий, с седой шевелюрой и коротко стриженной бородой, обрамляющей широкое лицо. Он цепко осматривал меня, словно пытаясь определить, зачем я их собрал, и что у меня на уме.

— Хотел бы обсудить с вами один проект, — продолжил я, открывая папку. — По восстановлению порта. Вчера я посетил то, что от него осталось, и решил, что речной путь сильно сократит логистику, и даст княжеству дополнительные преимущества.

Купцы переглянулись. И теперь мне показалось, что на их лицах промелькнуло удивление. И заинтересованность.

— Вот, — я вынул бумаги и протянул их тому, что говорил со мной. Тот взял стопку бумаг, откинулся на спинку кресла, и принялся с интересом изучать документы.

— Это черновик с грубыми подсчетами, — продолжил я. — Более предметно нам могут подсказать только мастеровые.

Мужчина одобрительно хмыкнул, передал бумаги сидевшему справа товарищу, и произнес, глядя на меня:

— В проекте достаточно ошибок, и смета вырастет в несколько раз за время строительства. Но у меня главный вопрос: где княжество возьмет деньги?

Я замялся, подбирая слова. А затем произнес:

— Я хотел бы попросить часть у вас. На первую стадию. Взамен вы получите налоговый вычет по закону об инвестировании частного капитала в имперские объекты. И льготные условия перевозок на пять лет. Княжество получит порт и рабочие места, вы прямую логистику.

Двое купцов покачали головами, явно сомневаясь, но главный представитель неожиданно кивнул:

— Сделка, по всему видать, выгодная. Половина денег в налоговый вычет гильдии, и льготные условия нас вполне устроят. Мы можем дать под это треть от запрашиваемой вами суммы.

— А гарантии? — вставил другой, с густыми усами и спокойным голосом.

— Будет подписан договор, — сказал я. — В котором будет прописано все, в том числе пункты, предусматривающие компенсацию в случае одностороннего расторжения. Более того — я готов назначить вашего человека в наблюдательный совет по восстановлению порта.

— Хорошо, — согласился главный. — Слишком гладко, но пока годно. Но у меня возникает другой вопрос: где вы возьмете оставшиеся две трети? У промышленников, которые хотят войти в княжество?

Я покачал головой:

— Промышленники не принесут ничего хорошего. Плюс налоги пойдут в столицу, оставив нам крохи в виде подачек и субсидий. Поэтому я возьму деньги из другого источника.

Купцы переглянулись:

— А вы можете назвать этот источник, мастер Медведев? — уточнил глава купцов. — Это непраздный вопрос. Потому что в имперской канцелярии этот проект зарубят. Им такое невыгодно. Проще пустить сюда разработчиков и получить пополнения в казну, как вы правильно выразились. А попутно эти промышленники могут профинансировать порт, потому что дорожная логистика у княжества очень неудобна.

— Поэтому я хочу, чтобы на предстоящем голосовании вы выступили против предложения Осипова, — спокойно ответил я. — Чтобы промышленники не зашли в княжество. А деньги я найду в течение нескольких месяцев. Даю словно высокорожденного.

Купцы снова переглянулись:

— Вы хотите, чтобы мы пошли против промышленников? — первым заговорил второй купец, вертя на пальце гильдейский перстень. — Империя смотрит на них благосклонно.

— Они построят мануфактуры, — парировал я. — Наладят цепь поставок. Вложат часть прибыли в Северск. И вы станете лишними. Ваши лавки, склады, питейные заведения и ресторанчики окажутся под чужим контролем. Они даже разорят это заведение, которое наверняка принадлежит кому-то из вас. Конкуренция станет жестче, а отчисления пойдут в столичную купеческую гильдию. А мой план даёт вам и участие, и контроль.

Купцы зашевелились. Третий собеседник покачал головой:

— Где подвох, Николай Арсентьевич? Вы же прибыли из столицы. И все в княжестве уверены, что прибыли именно для того, чтобы помочь столичным промышленникам

Я выдохнул.

— Подвох в том, что я как раз не хочу продавать княжество по кускам. Или мы создаём вместе. Или через год будем просить подаяние и сидеть на дотациях. Тоже вместе. И мое предложение по восстановлению местной инфраструктуры как раз наглядно должно говорить о моих намерениях.

— Даже если вы честны, промышленники все равно найдут лазейку, — покачал головой один из купцов.

— Будем решать проблемы по мере их поступления, — уверенно заявил я. — Но я не готов сдаваться на милость столичным дельцам.

Наступила тишина. Усатый медленно налил себе чай. Третий водил пальцем по скатерти, словно считал нити.

— И вы полагаете, что всё это можно провернуть за полгода? — спросил главный.

— Если начнём завтра, — ответил я. — Управляющего поставим от себя, того, кто будет заинтересован в процветании края без столичного вмешательства. У меня есть на примете нужный человек. Рабочие будут местные. Материалы возьмем из наших лесов. Это проект не ради Империи, а для пользы Северска.

Глава представительства покачал головой, затем усмехнулся.

— Вы рискуете, князь.

— Каждый день, с тех пор как принял пост, — спокойно ответил я.

Он посмотрел на товарищей. Те переглянулись. Один кивнул. Второй повел плечом. И глава протянул мне руку:

— По рукам, князь.

Я мысленно выдохнул и пожал протянутую ладонь, скрепляя этот взаимовыгодный союз.

Глава 23

Визит в жандармерию

Я вышел из ресторана, довольно прищурился и вздохнул. Солнце стояло высоко, отражаясь в стеклах витрин и медных навершиях оград. На улице пахло пылью, прогретым камнем и пряной зеленью от лотков травниц, которые во множестве располагались неподалеку.

Спустился по ступеням к машине, где меня уже ждал Морозов. Он стоял, прислонившись к капоту, скрестив руки на груди, и изучал улицу неторопливым, но внимательным взглядом. Едва я подошел к авто, как воевода мигом бросил это занятие и уточнил:

— Как прошла встреча, мастер князь?

— Очень продуктивно, — ответил я и открыл дверь машины. — Для нас точно.

Я сел на переднее сиденье, ощущая, как нагретая солнцем кожа кресла мягко скрипит. В салоне стоял лёгкий запах свежей полировки и хвои.

Морозов обошёл капот, сел за руль, закрыл дверь и повернулся ко мне. Глянул внимательно, с любопытным прищуром.

— Купцы согласились на условия, — сказал я, откидываясь на спинку сиденья.

— Вот и замечательно, — заключил Морозов с едва заметным удовлетворением. Завёл двигатель. Повернулся ко мне, поправил плечом ремень и уточнил:

— Куда едем?

— К Зубову, — ответил я после короткой паузы.

Морозов кивнул, и машина выехала на центральную улицу. Я устроился поудобнее, глядя за окно. Город потянулся лентой фасадов с пёстрыми вывесками, на которых играли солнечные блики. Колёса тихо шуршали по брусчатке, а снаружи мелькали лавки, чайные с распахнутыми настежь окнами, мастерские, из которых выносили на солнце свежевыточенные детали, чтобы смахнуть стружку. Дети с палками в руках бегали по тротуару, играя в стражников, зазывалы кричали у входов в харчевни, звенели колокольчики дверей. Я улыбнулся. Сквозь стекло бокового окна прошла тёмная витрина антикварной лавки, где в глубине, под абажуром старой лампы стояла кукла с фарфоровым лицом и смотрела в пустоту.

В кармане завибрировал телефон, вырывая меня из раздумий.

Я вынул аппарат, глянул на экран. Удивленно нахмурился: номер был незнаком. Нажал на кнопку приема и настороженно произнес:

— У аппарата.

— Доброе утро, князь, — раздался в динамике сухой голос, который я тотчас узнал. — Говорит мастер Феоктист. Старший жрец Синода.

— Да, мастер Феоктист, — отозвался я, чуть приглушённо. — Слушаю вас.

Пауза на том конце была недолгой, но очень характерной. Словно человек, собирался сказать что-то неприятное для самого себя.

— Синод провёл совещание по поводу вашего предложения. Про новое ведомство, — начал старший жрец.

— И каков ваш ответ? — уточнил я с нажимом.

На том конце повисла пауза. Затем послышался звук, словно собеседник вздохнул через зубы.

— Мы профинансируем новое ведомство первые полгода, мастер-регент, — наконец произнёс он.

Я откинулся на спинку сиденья и на секунду прикрыл глаза. Не от усталости, а от удовлетворения. Было в этом что-то правильное. Почти тихая победа.

— Вот и славно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Но жрец, как и следовало ожидать, не мог отпустить разговор просто так. Он попытался разбавить бочку мёда ложкой дёгтя:

— Хотя мне очень интересно, как вы проведёте его по бумагам. Сложно будет указать в приказе, что вы хотите создать контору по регистрации леших и домовых.

Я невольно усмехнулся. В голосе Феоктиста не было насмешки. Скорее, осторожная ирония. Или попытка напомнить, что бюрократию так просто не победить.

— Что-нибудь придумаю, — отозвался я спокойно. — Спасибо за то, что откликнулись на мою просьбу, мастер Феоктист. Я добро помню.

— Мы ждём смету, — отрезал собеседник, который считает бюджет важнее всего прочего.

— Хорошо. До встречи, мастер старший жрец.

— До свидания, Николай Арсентьевич, — ответил он. Голос стал чуть теплее, но не терял сухости.

Я нажал на завершение вызова и убрал телефон в карман.

— Синодники? — не отрывая взгляда от дороги, спросил Морозов.

— Они самые, — ответил я. — Феоктист готов профинансировать новое ведомство из бюджета Синода. На ближайшие полгода.

Морозов усмехнулся, с оттенком уважения.

— Ловко вы это провернули, княже.

Я кивнул, глядя в окно, где за стеклом мелькали деревья и покосившиеся столбы.

— Теперь нам есть, что предложить Зубову.

Воевода не ответил. Машина свернула на узкую улочку, и за окном проступило знакомое здание. А через несколько мгновений, авто плавно затормозило у арки двора жандармерии. И в этот раз, здание почему-то выглядело другим. Светлый камень сиял на солнце, а широкие ступени казались вытертыми до блеска. Возле входа, у таблички «Место для курения» сидели двое в форме, беседовали, поглядывая на прогуливающихся по тротуару прохожих.

Я вышел из машины, свернул в арку. И едва я оказался во дворе, как жандармы мигом вскочили, козырнули в приветствии и замерли.

— И вам доброго дня, — ответил я и поднялся по ступеням крыльца. Потянул на себя дверь и вошел в здание.

Сидевший в дежурной части жандарм лениво поднял голову, чтобы взглянуть, кто прибыл, а узнав меня, резво вскочил, отчего кресло коротко взвизгнуло ножками.

— Мастер-князь, — начал было он, но я только махнул рукой:

— И вам доброго дня. Начальник у себя?

Жандарм коротко кивнул, и я направился к лестнице, которая вела на второй этаж.

Кабинет Зубова был залит солнечным светом из распахнутого окна. Воздух тёплый, пахло бумагой, выветрившимся табаком и сухим деревом от подоконника. Сам начальник жандармерии сидел за столом, сосредоточенно раскладывая дела в аккуратные стопки. В правой руке задумчиво, не глядя вертел карандаш. Но как только я вошёл, он положил его в сторону и поднялся.

— Добрый день, мастер-князь, — сказал он без подобострастия, но с ясным уважением.

— Добрый, — отозвался я и подошёл ближе. Взгляд скользнул по столу.

Слева — папки с пометкой «срочно». Справа — «очень срочно». По центру — целая башня с ярлыком «уже поздно».

— Интересный способ разграничения работы, — протянул я, чуть приподняв бровь.

Зубов сел обратно, откинулся в кресле, развёл руками:

— Как есть. Помнится, я уже говорил: народа не хватает, мастер Медведев. А мне одному со всем не сладить.

Зубов выглядел так, будто ночь у него была не то чтобы короткой, а вовсе без сна. Мятый китель, с расстегнутой верхней пуговицей, ремень слегка сбился набок, будто надевался впопыхах. На плечах виднелись следы дорожной пыли, а на локтях засохшие пятна, подозрительно напоминающие размятую зелень. Волосы торчали, как трава после грозы: в разные стороны, безо всякой логики, и не спас бы их ни гребень, ни молитва.

Лицо главы жандармерии было осунувшимся, под глазами залегли тени. Щетина небрежно сбрита, остались короткие полоски у шеи, как от лезвия, торопливо проведённого по коже.

Он потер виски и, не дожидаясь вопроса, сказал, сипловато усмехнувшись:

— Вчера в лес ходил. Решил сам проверить это… про пропавшего.

Слово «сам» прозвучало не хвастливо, а скорее упрямо.

— Думал, гляну, где парня искать. Власова, — продолжил Зубов. — И, может, хоть что-то обнаружу. Пошел от лесопилки. Следы там уже затоптали. Запахов почти не осталось. Но я поймал аромат дикого перевертыша. Думаю, что он и задрал человека. Хотел пройти по его следам. Но, честно говоря… заплутал. Со мной такого раньше не бывало. Я ж здесь каждый поворот знаю, с юности. А тут — будто что-то замкнуло. Хожу, хожу, и всё вроде знакомо, но вывернуть к дороге не могу. Словно кругами гоняют.

Он на секунду задумался. Взглянул на меня, и я отметил, что в глазах Зубова видится усталость. Жандарм же чуть прищурившись, добавил, уже тише:

— Кажется, Иволгин решил меня в глубину не пускать. Не понравилось ему, видно, что я туда один и без приглашения. Обычно мы с ним ладим. Он хоть и не любит людей, но нарочно не вредит. Особенно детям и тем, кто ходит по грибы с одной корзинкой.

Мужчина помолчал, провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть остатки сна и лесного дурмана.

— Я свернул одежду и оставил привязанной к ветке и сменил ипостась. Но даже таким меня не пустило. В нос ударило чем-то хмельным да кислым. Ну, я и не стал упираться. Повернул обратно, пока с рассветом не затянуло меня в чащу. Зверь в лесу куда сильнее человека. Потому я едва сумел вернуться в человека. Давно меня так не лихорадило. Щетина на ладонь отросла. Насилу удалось сбрить. С тех пор вот сижу, как выжатый… и бумагу в «очень срочно» перекладываю.

Улыбнулся криво, но без горечи. Как человек, который принял: даже если ты глава жандармерии, лес всё равно играет по своим правилам.

Я сел в кресло напротив. Устроился поудобнее, закинул ногу на ногу, чувствуя, как мягкая обивка чуть проседает под весом. За окном где-то гудела машина, в углу тиканье часов вплелось в общий ритм. В кабинете было тепло и чуть душновато, как всегда, когда солнечный свет стоит в воздухе, а не просто льётся в окно.

— Мы тоже вчера с дружиной зашли в лес, — начал я, глядя на Зубова.

Он чуть приподнял бровь, но не стал перебивать.

— Проверяли, кто воет у самой границы с болотом. Сначала думали, может зверь, или нечисть. Местные жаловались, да и слухи пошли. Слишком громко там кто-то выл.

Зубов напрягся. Руки перестали перебирать бумаги, взгляд стал острее. Он чуть подался вперёд, и в этот момент локтем сдвинул стопку дел. Та легко, без сопротивления, упала на пол, разлетевшись бумагами, как птицами, вырвавшимися из клетки. Но жандарм не обратил на это ни малейшего внимания.

— Нашли тело парня? — спросил он, и голос его вдруг стал хриплым, резким, с низким ворчанием в груди.

В эту секунду в нём проскользнула звериная суть: кожа на черепе натянулась, в глазах полыхнули янтарные искры.

Я покачал головой.

— Нет. Не тело. Мы нашли молодого перевёртыша. Только-только соскользнувшего с человеческой шкуры. Он был на грани, уже почти зверь, но… там что-то ещё держалось. Как будто не до конца ушёл.

— Кто-то из браконьеров получил рану… — начал уточнять Зубов.

— Он и есть Власов, — спокойно ответил я.

Жандарм не пошевелился, но всё тело его было напряжено, как натянутая струна. Лицо заострилось. Глаза потемнели, будто кто-то задул лампу изнутри.

— Мы его оставили, — продолжил я спокойно. — В лесу на попечении Иволгина.

Я видел, как у Зубова дрогнула скула. Только на мгновение. Но это было заметно.

— Леший сам вышел к нам, — продолжил я. — Сказал, что знал об этом парне, что нашёл его раньше. И нарочно запер его в лесу, чтобы перевертыш никого не убил.

— Это многое объясняет, — произнес жандарм.

— Иволгин пообещал, что будет кормить его дальше, пока не станет ясно — вернётся он в человека или нет.

— Чем же вы его подкупили, князь, что он вам такое пообещал, — пробормотал Зубов, впрочем не ожидая от меня ответа.

В комнате стало тише, чем нужно. За окном кто-то хлопнул дверью машины, но звук прозвучал приглушённо — как сквозь воду. Зубов сидел не шевелясь. В его взгляде не было ни благодарности ни злости.

Потом жандарм медленно выдохнул. Так, как выдыхает не человек в мундире, а живой уставший мужчина, на чью спину легло чуть больше, чем он рассчитывал. Он отвернулся, поднялся с кресла и подошёл к окну.

Свет лег ему на лицо полосой, подчеркнув усталость, высветив в глазах беспокойство. Плечи чуть опустились, но спина оставалась прямой. Зубов не привык сдаваться, это я уже понял.

— Если парень начнёт возвращаться, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — я сам его всему научу. Как держать зверя. Как сохранять в себе человека. Как жить с этим.

Голос был глухой, с хрипотцой, но в нём чувствовалась решимость. Не театральная, а простая, мужская, когда знаешь, что выбора нет, и всё равно идёшь.

— А если сорвётся… если зверь в нём победит, — продолжил он, глядя на улицу, — то может ведь, по памяти, вернуться в город. Диким зверем выйти к людям. К тем, кто знал его мальчишкой. Кто пироги с ним делил и по спине хлопал.

Он замолчал, опёрся ладонью на подоконник.

— Я таких уже убивал, — сказал Зубов тихо. — Перевёртышей, что сорвались. Что приходили охотиться на вчерашних соседей. Потому что память — это запах. И если прошлое манит теплом, зверь придет. Только не для того чтобы согреться. А за кровью.

Он отвернулся от окна, медленно подошел к столу, но не сел. Стоял, глядя в пол, будто сам перед собой давал обещание.

— И если понадобится — я снова это сделаю. Не потому что хочу. Потому что другого выхода не будет.

Взгляд его поднялся на меня. В глазах не было жестокости. Только груз ответственности и звериная тоска.

— Хорошо, что он остался жив. Потому что даже после такого… после изменения сути он все еще может быть человеком. Митька был хорошим парнем. Может и перевертышем будет неплохим.

Я кивнул:

— Тоже хочу в это верить. Он сохранил шапку в своем гнезде…

— Жена его вязала, — усмехнулся Зубов. — Хорошая девка, строгая, но добрая. Я сам с ней поговорю как все решится. Если надо будет, то скажу как есть. Сам.

Я кивнул, а потом вспомнил о цели своего визита и откашлялся, меняя тему разговора.

— Я к вам пришел с доброй вестью.

Зубов мрачно ухмыльнулся.

— Это с которой? — уточнил он. — Неужто для жандармерии надбавки для княжества будут?

— Всему свое время, — ушел я от прямого ответа. — Сейчас же могу с уверенностью сказать, что Синод готов профинансировать новое ведомство по регистрации не… старшего народа.

На лице Зубова на секунду мелькнуло недоверие. Жандарм откинулся в кресле, посмотрел на меня, а затем перевел взгляд, куда-то в сторону стены, где висела карта города, в которую были воткнуты красные флажки:

— Вот как, — задумчиво протянул он. — Что же, это и правда хорошая новость.

— И я хотел бы попросить вас возглавить следственный отдел нового ведомства.

Зубов медлил с ответом. Вновь взял в руки карандаш, чтобы вертеть его в пальцах. Он старался принять как можно более равнодушный вид, но я заметил блеснувший в глазах жандарма искорки интереса.

— Просто у вас очень большой опыт работы со старшим народом, — продолжил я. — Так кто, если не вы, сможет обучить молодых, как раскрывать преступления, совершенные старшим народом? И уж тем более, как их задерживать.

— Я нужен княжеству здесь… — начал было начальник жандармов, но я живо его перебил:

— Нужны, мастер Зубов. Вы незаменимы в следствии. Но в новом отделе вы принесете куда больше пользы для нашего княжества.

Жандарм еще немного помедлил, а затем кивнул:

— Это предложение стоит обдумать.

— Подумайте, — не стал спорить я — Закрывайте все текущие дела, передавайте их в суд, думайте и готовьтесь к новому назначению.

Зубов удивленно поднял бровь:

— Это вот все? — он указал на оставшиеся на столе папки.

Я поспешно покачал головой:

— Нет, только самые важные. Например, дело Параскевы. Вы же уже установили жилье, которое принадлежит этой даме? И даже провели обыски…

Зубов нахмурился. Склонил голову, прищурился, а потом уточнил:

— А вам уже откуда известно, что мы провели следственные действия?

— Свежие газеты, — просто сказал я. — Уже с утра все репортеры твердят, что вы уже всё раскопали. И даже называют суммы, которые были изъяты.

Жандарм скривился, словно проглотил целиком лимон, и всем своим видом показывая, что считает репортеров чем-то навроде тараканов. Отбросил карандаш в сторону и с раздражением произнес:

— Ах, да. Репортеры. Эти газетчики скоро будут знать, что на завтрак я предпочитаю овсянку гречке. Хотя, они наверное уже это знают, просто такие заголовки тираж не продадут. Доказательств по делу Параскевы достаточно. Передавать дело в суд, конечно, рано, но в целом эта взяточница уже вряд ли отвертится.

Я довольно улыбнулся:

— Вот и отлично. Тогда буду ждать от вас новостей.

Протянул Зубову ладонь, и он ответил на рукопожатие.

— До встречи, — произнес я, жандарм кивнул, и я покинул кабинет.

В коридоре пахло влажной ветошью и сладковатым чаем. Дежурный поднял глаза, снова встал, но я махнул: не надо, сидите. Не хватало, чтобы люди вздрагивали от каждого моего вдоха. Толкнул дверь и вышел на крыльцо.

Воздух снаружи почему-то показался свежее, чем пятнадцать минут назад. Жандармов в зоне для курения уже не было. Видимо, они отбыли по своим делам. Вместо них на лавке сидела большая рыжая кошка. Она щурилась на солнце и при моем появлении наклонила голову, словно рассматривая меня внимательнее. Я одернул лацканы пиджака, спустился по ступеням крыльца и вышел из арки к припаркованной у тротуара машине.

Глава 24

Новые договоренности

Я вынул телефон, набрал домашний номер. Гудки даже не успели толком разогнаться, как трубку сняли.

— Резиденция князя Медведева. Чем могу быть вам полезен? — раздался чопорный, почти театрально-важный голос.

Я моргнул и прислушался. Это был Никифор. Но тоном он сейчас больше смахивал на дворецкого из высшего света, чем на нашего домашнего ворчуна.

— А хозяин ваш где? — решил я подыграть, с лёгкой усмешкой.

— Занят делами княжескими, как водится, — продолжил он с тем же налётом официальной торжественности. А потом уже подозрительно уточнил: — Вы по какому вопросу? Как вас представить Николаю Арсентьевичу? Он человек занятой, но я ему передам всё важное. Вы же не просто так звоните? Не просто хотите самого князя отвлечь от забот?

Я тихо хмыкнул и решил раскрыть себя:

— Мне ничего передавать не надо. Я хотел бы с Верой Романовной поговорить.

Ответа сразу не последовало, но на душе потеплело от того, что за глаза Никифор отзывался обо мне с уважением, пусть и в своей манере.

— Это вы? Сейчас позову, — хмыкнул он наконец, и я отчётливо услышал, как трубка стукнула о стол. Не сильно, а больше для порядку.

Повисла пауза и раздался тихий бубнеж. Я почти видел, как он идёт по коридору, бурчит себе под нос и, конечно, не торопится.

Спустя полминуты мне ответил секретарь.

— Да, Николай Арсентьевич, слушаю вас, — отозвалась запыхавшаяся Вера.

— Нужно назначить встречу с мастеровыми, — без лишних приветствий начал я, подходя к машине и открывая дверь. — Очень желательно — сегодня. Сумеете найти с ними контакты?

На том конце слегка зашуршала бумага, щёлкнула ручка и раздался спокойный голос моего секретаря:

— Поняла, мастер-князь. Я как раз нашла записную книжку с номерами. Многие записи сделаны чернильной ручкой. Начала выносить контакты в ежедневник. Правда, не уверена, что они все актуальны…

— Наверняка здесь номера не меняются годами, — заметил я, усаживаясь в кресло. — Это же не столица. Тут если кто и меняет номер, то лишь после скандального развода. Сомневаюсь, что здесь такие бывают.

— Вы правы, — с готовностью согласилась собеседница. — Я сейчас же займусь этим делом.

— Приступайте, — коротко бросил я и завершил вызов.

Я открыл дверцу машины, сел на переднее сиденье. Морозов держал в руках свежую газету, которую каким-то чудом успел где-то раздобыть за то короткое время, что я отсутствовал. Он оторвался от чтения, аккуратно свернул листы и бросил на меня внимательный взгляд и спросил:

— Как прошла встреча?

— Зубов… услышал намёк, — протянул я. — И надеюсь, что понял его правильно. Думаю, он постарается закрыть дело Параскевы как можно быстрее.

— Ну хоть что-то, — кивнул Морозов.

— Я сказал ему про найденного вчера перевёртыша, — произнёс я, глядя в лобовое стекло, где редкие пылинки в воздухе ловили солнечный свет. — Он пообещал позаботиться о парне, если тот вернётся в город.

Помолчал, потом добавил:

— Причём, как я понял, в любом виде. Даже если вернётся диким.

Морозов кивнул. И будто нехотя заговорил:

— Зубов… он мужик крепкий. Не гнётся от трудностей.

Воевода помолчал, прокашлялся, как человек, у которого в горле застряла не пыль, а воспоминание.

— Он давно перестал быть человеком. Я даже не помню, когда он им был. А живу я тут… долго живу, в общем.

Сказал буднично, но голос чуть охрип. Словно с этим «долго живу» ушёл куда-то в себя — туда, где счёт идёт не на годы, а на времена.

— Так вот, — продолжил он, — Зубов Иван на себя взял порядок среди перевёртышей. Они, знаете ли… самые сложные. Не потому что они злее других, а потому что слишком близко к людям. Каждый из них когда-то был человеком. С ними не выйдет поступать, как со зверями. Но и как с людьми — тоже нельзя.

Звучало так, будто уже не раз проговаривал это сам себе. В голосе слышалась и усталость, и горечь в равных долях.

— Некоторых надо воспитывать, — сказал воевода, не глядя на меня. — Других — наказывать. Кого-то дрессировать, как бы жёстко это ни звучало. И всё это Иван делает сам. Без помощи синодников, без кивка от князя. Потому что если сам не сделает, то будет хуже. Всем.

— Ясно, — произнес я негромко.

— Если Власов вернётся в человеческой форме, — продолжил Морозов тише, — ему придётся учиться соседствовать со зверем внутри. Не прятать, не забивать его на самом донышке души. А жить каждый день, каждую ночь. Возвращаться после очередной линьки домой и не позволять дикости вырываться с семейными ссорами, скандалами или давними обидами. Перевертыш должен воспитывать своего зверя постоянно…

Мужчина запнулся, нахмурился. Потом хрипло продолжил:

— А если вернётся диким…

Воевода замолчал, ненадолго, а затем выдохнул:

— Иван его убьёт И сделает это сам. Без команды, без шума и без разговоров. А после отнесёт тело к краю леса. И прикопает там, где деревья смогут вырасти на могиле зверя. Ему приходится делать это со своей стаей, с теми, кто кровью схож с его собственной кровью. Не потому, что он это выбрал. Или ему нравится роль судьи и палача. А потому, что никто другой этого не сделает и никому больше подобное нельзя поручить.

В груди что-то кольнуло.

Не страх, а тоска от мысли, что даже если Иволгин приведет к лесопилке перевертыша в теле человека, то спасение Власова будет еще очень долгим.

— Почему Митрич не любит Зубова? — спросил я.

— С чего вы это взяли? — тут же отозвался Морозов, с лёгкой подозрительностью.

— В той избе, при первой встрече, — спокойно пояснил я, — я видел, как старый леший поморщился, когда прозвучала фамилия начальника жандармерии, будто услышал что-то неприятное.

Морозов хмыкнул, глаза его сузились, но он не сразу ответил.

— Сдаётся мне, что старику не по вкусу как Зубов поступает с дикими перевёртышами.

Я нахмурился:

— У него ведь нет выбора.

Морозов не сразу согласился. Сначала вздохнул, слегка повёл плечами, как человек, на котором давно висит что-то тяжёлое.

— Митрич из старшего народа, — сказал он наконец. — Он не поясняет своих мотивов. Не потому что гордый, просто не считает нужным отчитываться.

Он пожал плечами, будто стряхнул разговор с себя. А потом, уже другим тоном, чуть бодрее, спросил:

— Куда теперь?

— Я хотел бы переговорить с мастеровыми, — сказал я после короткой паузы. Голос был спокойным, почти будничным, как будто речь шла о чем-то давно решённом. — Вера должна договориться о встрече.

Морозов тихо фыркнул, словно спорить не собирался, но и одобрять тоже не торопился.

— Если ведьма чего пообещает то непременно сделает, — пробормотал он себе под нос, так, чтобы не звучало как обвинение, но и как похвала тоже.

Он развернул газету, хрустнул страницами, нашёл нужную колонку и тут же погрузился в чтение.

Я же посмотрел в окно. Мысли текли медленно, цепляясь одна за другую, как листья по воде.

— Опять что-то придумали? — вдруг раздался голос сбоку.

Морозов не отрывался от газеты. Говорил почти лениво, как будто между строк, но я знал: он всё слышал с самого начала. И понимал, что раз я молчу, значит, мысленно уже строю планы.

— Думаю о рыбалке, — осторожно сказал я.

— Дело хорошее, — одобрил Морозов. Голос у него потеплел, будто мы перешли на близкую тему. — Могу договориться о хорошем месте, чтобы порыбачить на выходных. Место прикормленное, клевать будет так, что не соскучитесь. Одну за одной вытягивать станете. И дружина на воздухе разомнется. Может, палатки поставим, костерок… Никифор, опять-таки, доволен будет. Он уху уважает.

Я только покачал головой и пояснил:

— Я имел в виду промышленный лов рыбы.

Морозов отвлёкся от газеты, сложил страницу пополам, повернулся ко мне, прищурился:

— Вы имеете в виду рыбные артели? Так они уже были. Приказчик, наверное, до сих пор хромает. Сеть не так закинул — водяной им всё порвал.

— Нет, — возразил я спокойно. — Я говорю про выращивание рыбы. В специальных водоёмах. Мы организуем фермы во владение княжества. С минимальными затратами. Стабильный объём и будет нам новая статья доходов.

Морозов выдохнул, чуть склонил голову, словно прикидывая. Потом пожал плечами:

— Ну… идея здравая.

Диалог прервал звонок. Телефон завибрировал в кармане, негромко, но настойчиво.

Я мельком глянул на экран — неизвестный номер. Нажал на кнопку приёма.

— У аппарата.

— Мастеровые готовы встретиться через час, — сообщила Вера Романовна, с лёгкой ноткой удовлетворения в голосе. — На Промышленной стороне, в здании гильдии.

— Прекрасно, — ответил я. — Это ваш личный номер?

— Рабочий, — тут же поправила она. — Занесите его, пожалуйста, в телефонную книгу. Так будет удобнее.

— Хорошо. Спасибо за проделанную работу.

Я завершил вызов и убрал телефон в карман. На душе было спокойно — работа шла, всё укладывалось в понятную цепочку. Повернулся к Морозову:

— Если водяной даст немного мальков для развода, княжество сможет наладить рыбный промысел. Не в промышленных масштабах, конечно, но достаточно, чтобы накормить округу и, при желании, выходить на торг. Надо только всё правильно организовать.

Морозов кивнул, пробормотал себе под нос:

— Идея интересная…

Заметно было, что мысль его зацепила, пусть он и не спешил с полным одобрением.

Он положил руки на руль, прищурился.

— Куда едем?

— На Промышленную сторону, — ответил я. — В здание гильдии мастеровых. Встреча через час.

Воевода молча повернул ключ зажигания. Двигатель завёлся с тихим, знакомым звуком.

Машина мягко тронулась с места. Морозов повернул руль, когда дорога плавно ушла в тень деревьев. Свет за окнами стал прохладнее, и в салоне повеяло лёгкой сыростью.

* * *

Промышленная сторона встретила нас низкими, тяжёлыми домами с облупившейся штукатуркой и широкими, как распахнутые глаза, окнами мастерских. В воздухе пахло разогретым металлом и машинным маслом.

Машина свернула с центральной дороги и поехала по каменной мостовой. За поворотом начиналась Промышленная сторона. Здесь Северск был другим: угрюмым, тяжёлым, с пепельными крышами и трубами, торчащими в небо как копья. Воздух был густой, коптящий. Камни на мостовой покрыты тёмным налётом.

Рабочие сновали туда-сюда — кто с тележками, кто с мешками. Повозки с углём, паровые механизмы, грохот, скрежет. Здесь не пели птицы. Только слышались крики приказчиков и лязг железа.

Морозов остановил машину у высокого, угловатого потемневшего от времени здания гильдии, которое возвышалось над соседними строениями. На фасаде висел герб мастеровых: молот и шестерня, скрещённые над пылающим горном.

— Прибыли, мастер-князь, — произнес воевода.

Я кивнул:

— Подождите меня здесь.

Открыл дверь и вышел из машины, отметив, что брусчатка дороги тут была забрызгана чёрными масляными пятнами, которые блестели на солнце. Где-то за соседним зданием резко визжала пила, и в такт ей, будто отвечая, глухо бил молот.

Я поднялся по каменным ступеням крыльца, толкнул створку тяжелой, обитой металлом дубовой двери, и шагнул внутрь.

Холл встретил меня запахом дерева. Пространство было высоким, с широкими балками под потолком. Свет, падающий из больших витражных окон, дробился на пыльные золотые полосы.

Слева тянулась массивная стойка, за которой сидел молодой парень в сером жилете и с закатанными рукавами. Видимо, это был секретарь, в обязанности которого входила регистрация посетителей. Он сидел за компьютером, быстро набирая что-то на клавиатуре. Рядом, на стойке, стояли три массивные кованых подсвечника с аккуратными магическими светильниками, матовые шары которых мягко сияли.

На стенах висели десятки старых фотографий. Видимо, это были мастера гильдии, которые за какие-то выдающиеся поступки вошли в историю.

Справа шли двери с табличками — «Канцелярия», «Приёмная старшины», «Зал заседаний». В центре устланного камнем пола был выложен огромный герб гильдии. Он был отполирован подошвами ботинок так, что отражал золотистые полосы света с потолка.

У стены стояли две тяжелые скамьи, с выгравированными на спинках узорами, видимо, для посетителей. Сейчас здесь сидели, о чем-то переговариваясь, люди в робах мастеровых. Но едва входные двери с гулким стуком захлопнулись за моей спиной, как разговоры тут же стихли. И собравшиеся в зале люди уставились на меня. В этих взглядах были и явный интерес, и настороженность, и любопытство. И заметное недоверие от того, что князь лично пришел в гильдию. От большого начальства тут не ждали хорошего.

Секретарь мигом оставил свое занятие и вскочил из-за стола:

— Мастер Медведев, — начал он.

— Доброе утро, — перебил его я. — У меня назначена встреча с представителями совета через…

Я замялся, взглянул на огромные механические часы, которые висели на стене.

— Пятнадцать минут.

Писарь кивнул:

— Все уже собрались. Прошу.

Он и указал на дверь в зал совета.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил его я и направился в указанную сторону, провожаемый взглядами собравшихся в холле. Толкнул двери и вошел в зал.

Помещение было просторным. Высокие окна в дубовых рамах были распахнуты настежь, впуская тёплый летний свет и прохладный воздух. Сквозняк лениво колыхал тяжёлые шторы тёмно-зелёного сукна, сдвинутые в стороны.

Вдоль стен стояли массивные шкафы и витрины с образцами, от аккуратных столярных соединений до бронзовых шестерён и миниатюрных макетов мостов. На некоторых полках лежали толстые, в кожаных переплётах книги — наверняка протоколы заседаний за десятки лет. А в дальнем от входа углу стояли массивные механические часы с медным маятником чётко отмеряющим секунды.

В центре зала тянулся длинный стол из потемневшей от времени древесины. Поверхность была покрыта едва заметными царапинами. А в центре столешницы был искусно вырезан герб гильдии.

Вдоль стола стояли тяжёлые стулья с высокими спинками, на которых уже сидели люди в простых, неброских рабочих костюмах. Одного из них, сидевшего во главе стола, я узнал сразу. Это был тот самый мастер Климов, кузнец. И едва я вошел, они мигом прекратили разговор. Обернулись, уставились на меня:

— Доброе утро, мастер-князь, — начал Климов, указывая на свободное место. — Прошу, проходите.

— Благодарю, — ответил я. Прошел к столу и сел в кресло, которое оказалось неожиданно мягким и удобным:

— Я пришел к вам с приятной вестью, — начал я, осматривая собравшихся за столом. — Сегодня утром, мне удалось согласовать проект восстановления старого порта. Это здорово упростит, доставку и отправку товаров.

Мастеровые переглянулись:

— Это и правда хорошая новость, — осторожно ответил один из мастеровых после паузы.

— Я хочу поднять княжество на ноги, — продолжил я. — И стараюсь всеми способами пополнить бюджет.

— Похвально, — ответил мастер Климов, а затем прямо произнес. — И вы пришли, чтобы попросить нас проголосовать против входа на территорию княжества промышленников?

Он наклонил голову к плечу, с интересом наблюдая за мной и ожидая ответа. И я кивнул:

— Так и есть. Это чужие инвестиции, от которых княжеству достанутся крохи. Промышленники просто разорят все мелкое производство здесь. А без этих пришлых…

Я немного помедлил, а затем продолжил:

— Я ознакомился с ресурсами, которые есть на территории княжества. И готов рассмотреть добычу от местных промышленников. С налоговым послаблением на время развития. Но денег на развитие, увы, я пока дать не могу.

Климов снова переглянулся с остальными:

— Нам нужно подумать, мастер Медведев, — осторожно ответил он. — Такие решения принимают не только мы, а вся гильдия. Мы все обсудим и постараемся дать вам ответ до совета.

Я кивнул:

— Хорошо, мастера. Спасибо за то, что выслушали.

— Если это все, Николай Арсентьевич, то…

— Да. У вас, наверное, сегодня приемный день, — произнес я, запоздало вспомнив про очередь собравшихся в холле людей и поняв, зачем они собрались.

— Именно, Николай Арсентьевич, — согласился со мной Климов. — Мы не могли отказать вам в приеме, но сегодня у гильдии еще очень много работы.

— Понимаю, — коротко кивнул я. — Буду ждать ответ.

Встал из-за стола, и направился к выходу из зала.

Глава 25

Новый секретарь

Морозов вполоборота стоял чуть поодаль от машины. Рядом с ним был худенький, коротко остриженный парнишка лет пятнадцати, в темной форме, которую обычно носили гимназисты. Причем форма была на нем явно не по размеру. Гимназист что-то быстро говорил, то и дело сбиваясь, точно волновался.

Заметив меня, мальчишка вытянулся в струнку, чуть ли не щёлкнул каблуками, хотя на ногах у него были стоптанные ботинки без всякого лоска. Смущённо кивнул и замер, как сторожевой пёс на чужом дворе. Из тех, что вроде и не тявкает, но на всякий случай приглядывает за добром, чтобы казаться полезным.

Морозов, не оборачиваясь, махнул рукой. Сделал он это спокойно, не отгоняя, а как бы благословляя в путь. Малец кивнул, а в следующее мгновение его словно ветром сдуло. Паренек рванул через двор, нырнул за ворота, и через секунду осталась только тонкая дорожка пыли да тихий скрип калитки.

Воевода немного помедлил, потом неспешно развернулся и направился к машине.

— Ваши слова имеют вес, княже, — сообщил мужчина, распахивая передо мной дверь. — Вы обмолвились, что в городе будет открыта приёмная для жалоб и предложений. И народ очень заинтересовался этим. Спрашивают, можно ли будет оставить свои проекты и пожелания по улучшению княжества.

Я приподнял бровь и хмыкнул. Открыл дверь машины и сел в салон.

— А вы говорили, что местные не захотят сообщать о правонарушениях, — напомнил я, устраиваясь поудобнее в кресле. — А выходит, готовы. Хотя, конечно, ещё неизвестно, что за обращения будут. Может быть начнут жаловаться на слишком громкие крики кошек по ночам… Кто кого перекричал и на каком заборе.

Морозов чуть повёл плечом, как будто хотел пожать, но передумал, и не торопясь обошел капот. Сел за руль привычно и пристегнулся ремнем безопасности.

— Тут не угадаешь, — согласился он, проверяя зеркала. — Один напишет, что у соседа петух клюёт чужое бельё, другой скажет, что дочь переписывается с кем-то «с Западной стороны». У народа, знаете ли, фантазия богатая. А бумага все стерпит. Так что, если откроем приёмную, то придётся нам отделять быль от небылиц.

Он завёл мотор, машина вздрогнула, фыркнула и покатилась по дороге.

— Сообщения могут быть анонимными? — спросил он после короткой паузы.

— Принимать будем всё, — решительно ответил я. — Но верить анонимкам нужно с большим скепсисом. Можно ведь и от соседа написать, и от имени кота.

— Учитывая местных котов — они вполне способны не только написать, но и наврать с три короба, — хмыкнул Морозов…

Мы оба усмехнулись. На миг стало по-домашнему тихо, уютно. По-домашнему.

— После того как Параскева оказалась под следствием, к нам станут относиться серьёзно, — продолжил я после паузы.

— К вам, — не без удовольствия поправил меня Морозов, чуть скосив глаза, — за свою репутацию я не переживаю. За столько лет она у меня сделалась как калёное железо.

— А сколько вы тут живёте? — спросил я, вроде между делом. — Вы местный?

Морозов не сразу ответил. Взгляд его скользнул по дороге, по прохожему с авоськой, по вывеске булочной.

— Если в городе не осталось тех, кто помнит меня приезжим, — сказал он наконец, — значит, я местный.

Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что на вопрос Владимир так и не ответил. Видимо не хотел, и у него наверняка были на это свои причины.

Я же не решился переспрашивать и настаивать. Морозов, как мне уже стало понятно, человек не из тех, кто выкладывает своё прошлое между первым и последним глотком чая. Потому я резонно рассудил, что если воевода не хочет говорить о себе, то значит время для этого еще не пришло. А может и никогда не придет. Каждый имеет право на личную жизнь и свои скелеты в шкафу. Особенно человек, который эту самую жизнь посвятил служению княжеству.

— Но у нас с вами появилась новая проблема, которую надо решить, — ловко сменил тему Морозов, глядя вперёд так, будто там, за поворотом, уже поджидала очередь из жалобщиков. — Надо открывать приёмную. Иначе люди начнут искать встречи в княжеском доме.

Он вздохнул и покачал головой.

— Мало того, что дорога к нам пролегает мимо леса. Кто-то достаточно глупый решит срезать путь через чащу. А там, сами знаете… — он покосился на меня, не договорив. — Так ещё и Никифору придётся нервничать. Он гостей не особо жалует. И хорошо, что он еще не заметил недостачи ложки, которую Борис стащил.

— Думаете, что не заметил? — уточнил я, и воевода усмехнулся:

— Мы бы об этом узнали первыми. Уж поверьте. Но если к нам начнут ходить жалобщики, то домовой начнёт нервничать. И тогда мы от него не увидим легендарной утки в мёду ещё лет сто. В лучшем случае нам достанутся только язвительные комментарии.

Я нахмурился. Картина вырисовывалась на редкость живая: пожилая вдова из Верхней Слободки, решившая пожаловаться на соседа, лезет напрямик через чащу, с пирогом под мышкой и курицей в авоське. Домовой в панике. Мурзик в обмороке.

— Надо официально открыть приёмную в управе, — сказал я, уже мысленно чертя список задач. — Решить, какие дни будут приёмные. И определить туда секретаря.

— Только человек на такую должность нужен надежный, — добавил Морозов, — а человек с глазами, ушами, способностью не терять документы и отбирать на входе всякие подозрительные подарки для князя.

— Это обязательное условие, — согласился я. — А с личным приемом подданных… Думаю, хватит двух дней в неделю.

Мы переглянулись. В воздухе повисло молчаливое согласие: надо делать. Лучше раньше, чем после первой ночной делегации с умоляющим «всего лишь на минуточку, просто спросить».

— Соколова будет к месту, — заявил воевода, который, наконец, сложил последнюю часть в мозаике. — Мы можем даже квартиру её деда отдать, чтобы она в наследство вступила…

— Это как? — усмехнулся я, приподняв бровь. — Есть же закон: до законного вступления в наследство должно пройти полгода. Не мы с вами его придумали, между прочим.

— Можно сделать исключение, — вздохнул воевода, уже не столь уверенно, и добавил с надеждой, — вы же князь.

Я разыграл лёгкое возмущение, поджав губы и чуть откинувшись в кресле.

— Этак мы при каждом удобном случае будем менять законы под себя? А потом удивляться, откуда в делах путаница? Всё беды и проблемы начинаются с малого, Владимир Васильевич.

Он понимающе кивнул. Словно считал, что в некоторых случаях закон — не священное писание, а больше как совет старого знакомого. Хорошо бы придерживаться, но если очень надо, можно и обойти.

На самом деле, идея его была не так уж плоха. Но тогда надо искать нового помощника в поместье а Веру Романовну придется выселять в город.

А она уже вроде стала обживаться. По крайней мере, она нашла общий язык с Никифором. Наш домовой, как известно, не с каждым и поздоровается, не то что согласится жить под одной крышей. Это чего-то да значит. Да и мои поручения выполнила быстро, организовав нужные встречи.

Ко всему прочему, признаться, немного беспокоили предрассудки самого Морозова. Ну нельзя же всерьёз бояться ведьм. Неужели они хуже диких перевёртышей, что по ночам воют у болота? Или упырей, которым вообще всё равно, кто перед ними?

Но вслух я этого говорить не стал. Не потому что боялся спора, а от того что знал: у каждого свои страхи, и с чужими надо обращаться бережно.

Вместо этого я уточнил, стараясь сохранить на лице выражение спокойной уверенности человека, у которого всё под контролем:

— Неужто мы не найдём секретаря для работы в городе? Полагаю, что с этим сложностей не будет. работа в городе, ездить далеко не нужно. Дадим объявление в газету…

— Не вздумайте! — воскликнул Морозов, и в голосе воеводы прозвучала неподдельная тревога. Он тут же осенил себя священным знаком, скорее всего, от осознания глубины беды. Наверняка он уже успел в красках представить себе жуткие последствия моей наивности.

— Вы хоть представляете, сколько желающих откликнется на подобное объявление? — продолжил Морозов, повернувшись ко мне. — Да каждая вторая женщина города считает своим священным долгом прийти на собеседование и повидать самого князя. Это будет аттракцион, Николай Арсентьевич. Шоу, которое будет длится пару месяцев, не меньше.

Воевода выдохнул, как человек, который только что спас мир от катастрофы.

Я посмотрел на него, стараясь сохранить серьёзность, но уголок губ всё-таки дёрнулся. В глубине души я понимал, что он прав. В Северске и правда была такая особенность: новости передавались быстро, а важные должности автоматически превращались в повод для своеобразного театрального представления. И визит кандидатов от кадрового агентства в поместье это только доказало.

— Значит, без газет, — кивнул я. — Можно снова попросить кадровое агентство подобрать кандидатов…

— В прошлый раз они уже подобрали, — хмыкнул Морозов. — Так что ложки пропали.

Я замолчал.

— А лучше сразу взять на городскую должность Соколову и не усложнять себе жизнь. Хоть одна ведьма в штате будет с пользой.

Я покачал головой:

— Проще объявить конкурс. Должность княжеского секретаря это государева служба. И занимать ее должен человек с определенными навыками и умениями. Например, выпускник какого-нибудь лицея Императорского государственного управления.

— Выпускник? — переспросил Морозов.

— Ну да, — подтвердил я.

— Мужчина? — снова уточнил воевода, и мне послышалась в его голосе плохо скрытая ирония.

— Да какая разница какого пола будет секретарь! — возмутился я, не понимая, к чему клонит воевода.

Морозов покачал головой.

— Вы хотите, чтобы наша приёмная пустовала? — уточнил он, как бы даже без упрёка, просто ставя диагноз. — Когда в приёмной важного человека сидит женщина, все понимают: она твою просьбу выслушает, не отмахнётся от проблем простого человека. Даже если эти проблемы пустячные. А если посадим мужчину — что народ подумает? Что сидит там кто-то важный, строгий, бюрократ бумажный. От такого будут ждать либо осуждения, либо, чего доброго, презрения.

— Ну чего вы наговариваете? — нахмурился я. — Прямо будто мужчины поголовно неспособны к сочувствию.

Воевода прищурился и, не повышая голоса, выдал:

— Вот скажите мне, княже, ежели на улице кто-то крикнет: «Папа!» — много ли народу обернётся, чтоб узнать, чего человеку надо?

Я пожал плечами, не найдя что ответить.

— А вот если в беде кто-то крикнет: «Мама!» многие обернуться, а уж женщины и вовсе пойдут на помощь. Почитай каждая вторая. Даже если у неё детей сроду не было. Потому что душа у них устроена по-другому.

Он говорил это без насмешки, как человек, который долго смотрел на жизнь и успел сделать выводы, выстояв под всеми ветрами.

— Женщинам Всевышний дал тонкую душу, — продолжал он уже мягче. — И, ладно, ещё и длинный язык, не без этого, — тут Морозов покачал головой и даже позволил себе едва заметную улыбку. — Но главное, княже, не в этом. Главное то, что женщинам доверяют всякое, чего мужчине не откроют и под страхом смерти.

Он посмотрел на меня серьёзно, почти по-отцовски, но без назидания. Просто как человек, для которого эта жизнь и этот мир уже абсолютно понятны. И теперь он словно бы идет к реке на рыбалку и поясняет мне, молодому, как эта жизнь устроена.

— Это я вам верно говорю, — продолжил Морозов. — Хотите, можете объявить конкурс, но чтобы приёмная работала, то ставьте туда женщину. А хотите, чтобы она работала без скандалов, то ставьте умную женщину. Лучше сразу выбрать толковую. Потом будет поздно.

Я решил не спорить, потому как мужской мудростью сам ещё не успел обзавестись. А вот Морозов, похоже, уже всё понял. У него эта мудрость поселилась в сердце, и спорить с ним казалось делом неблагодарным.

Меж тем воевода продолжил, уже совсем в духе хозяина, подсчитывающего снасти перед тем как ехать с рыбалки домой:

— Потому на должность секретаря надо взять даму. Не слишком юную — чтоб на комплименты не отвлекалась. И в меру жалостливую. Чтобы никто не стал из неё верёвки вить. А то знаем мы, как это бывает.

— То есть, не как Вера Романовна, которая пригрела Мурзика? — не удержался я, хотя знал, что задену.

Владимир Андреевич досадливо поморщился. Так морщится человек, который искренне не понимает, как эта белка вообще ещё жива.

— Нужна такая, — сказал он, подбирая слова с видимой тщательностью, — при которой можно пнуть кота и оказаться за подобный поступок на том свете.

Он сделал паузу, глянул на меня и, видимо, решив, что сравнение удачное, добавил:

— То есть, она должна быть жалостливой, да. Но не той, кто вытирает сопли каждому плаксе, а той, которая, не повышая голоса, избивает обидчика стоящим в углу веником. И никто не сомневается, что сердце у нее доброе, но рука тяжелая.

Я кивнул. Картина, надо сказать, вышла ясная. Такая женщина не просто справится с приёмной, она в случае чего и управу с места сдвинет.

Я задумался, потирая подбородок. В этом городе я был совсем немного. Ещё не успел обзавестись ни привычками, ни тем особым взглядом, каким смотрят старожилы: с прищуром, вполоборота. Но всё же за короткое время я успел заприметить нескольких людей, которые идеально подходили бы на эту должность.

Мысль вспыхнула в голове внезапно. Как лампочка в подвале, которую включили после долгой темноты. Слепяще ярко, даже немного неприятно, но зато всё сразу стало видно

— Нам нужно ехать в Совет, — твёрдо сказал я, хотя, если быть до конца честным, сам ещё не был уверен, что поступаю правильно. Более того, все внутри было против этого решения. Все, кроме моего чутья и здравомыслия, что это будет наверное самым верным решением.

— Как скажете, — отозвался Владимир и, не задавая лишних вопросов, резко вывернул руль, разворачивая машину.

* * *

До Совета мы долетели за двадцать минут. Морозов притормозил у крыльца, повернулся ко мне и произнес:

— Прибыли, мастер князь.

Я кивнул. Вышел из салона и первым делом поправил воротник. Потом манжеты, затем галстук. Движения были спокойные, но внутри всё собиралось в тугой тревожный комок. Потому что предстоящая встреча меня вовсе не радовала.

Воевода вышел не сразу, будто давая мне фору. Словно он не хотел покидать авто и с радостью подождал бы меня в салоне. Когда всё же вышел, закрыл дверь аккуратно и стал, сложив руки за спиной. Смотрел на меня пристально, как будто пытался угадать, что у меня на уме. И, похоже, начинал подозревать худшее.

Но спрашивать не стал. То ли не захотел, то ли уже знал ответ. И этот ответ ему решительно не нравился.

— Может быть, вы пока закажете нам чего-нибудь перекусить в ближайшем ресторане? — предложил я, выдержав паузу.

— Здесь на углу есть приличное заведение, — отозвался Морозов, всё так же не сводя с меня взгляда. — Там будут рады угодить князю. И, если позволите, выберу что-нибудь на свой вкус.

— Вот и славно, — кивнул я. Сделал шаг к зданию и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Скоро буду.

Поднялся по ступеням, на миг замер у двери. Глубоко вздохнул, отгоняя мандраж. А затем решительно взялся за ручку и потянул створку на себя. Дверь Совета открылась с тяжёлым скрипом, впуская меня в помещение.

Я ступал неспешно, но уверенно, и каждый шаг отдавался гулким эхом под высоким потолком.

Навстречу мне вышел клерк, который сразу же меня узнал и почтительно поклонился.

— Николай Арсеньтевич… — начал он. — Вы к прибыли на встречу с мастером Осиповым? Он не предупреждал о вашем визите…

— Я прибыл не к нему, — ответил я с легкой улыбкой и уточнил. — Мне нужна Альбина Васильевна. Она на месте? Я могу с ней встретиться?

Глава 26

Переговоры

Я остановился перед нужной дверью, глубоко выдохнул, отгоняя мандраж. И в голове мелькнула мысль, что предрассудки Морозова были заразны, и мне и впрямь стало как-то тревожно. Будто я иду не просто на встречу с кандидатом в секретари, а на встречу с ведьмой, умеющей заглядывать в самую душу.

Я постучал. И услышав приглушённое «войдите». После чего я толкнул дверь и шагнул в приёмную, которая оказалась на удивление светлой, просторной с высокими окнами и старинной мебелью, которую, похоже, никто не решался выкинуть, но и реставрировать не спешил. Здесь пахло бумагой, мятными леденцами и свежезаваренным чаем. Причём чаемособенно сильно.

У окна за большим столом сидела женщина. Невысокая, с фиолетовыми, собранными в тугой узел на затылке волосами. На даме была белая блузка с кружевным воротником, уши оттягивали тяжелые серьги в ушах, а на пальцах блестели несколько колец.

Она подняла глаза на меня, скользнула взглядом по лицу, задержалась на пиджаке, на значке… потом снова на лице. Брови её чуть приподнялись, и Альбина Васильевна аккуратно положила ручку на подставку. Удивленно поправила на переносице очки в серебряной оправе.

— Николай Арсентьевич? — нахмурившись, уточнила она. Бросила короткий взгляд на лежащую рядом газету, с первой полосы которой на секретаря смотрела моя фотография.

— Здравствуйте, — сказал я, входя чуть глубже и останавливаясь у стола и улыбнувшись чуть шире обычного. — Да, вы не ошиблись. Это я.

Женщина медленно кивнула, словно решая, стоит ли верить глазам. Растерянно моргнула, как будто я вошел не из коридора, а материализовался из воздуха.

— Князь… что же вы без предупреждения… без звонка… — проговорила она с лёгким упрёком, в котором, впрочем, чувствовалось больше смущения, чем недовольства.

Она поспешно поднялась со своего места и сделала приглашающий жест рукой. Вышло уверенно, будто она каждый день встречала важных гостей без предварительной записи.

— Если бы вы заранее… хотя бы позвонили, то… — начала она и вдруг запнулась.

Слова, похоже, закончились. Она помолчала, слегка нахмурилась, словно искала нужную фразу. А потом, будто найдя хоть что-то надёжное, осторожно уточнила:

— Может, желаете чаю?

Я покачал головой, прошёл вглубь кабинета и без лишних церемоний устроился на стуле напротив стола хозяйки. С удивлением отметил, что стул оказался удобным, с мягкой спинкой.

— Если бы я испытывал жажду, то заглянул бы в чайную, — заметил я, устраиваясь поудобнее. И стул отозвался поскрипыванием на мои движения. — Уверен, здесь наверняка есть приличное место, где угощают хорошими напитками и не задают лишних вопросов.

— Бросьте, — фыркнула женщина, и в этом звуке ощутилась первая искра жизни. — Ни одно заведение не знает моих секретных рецептов. Там всё наспех, без души. Сегодня, например, был день мяты и чабреца. Завтра, может, решу добавить толики кориандра.

Она наконец окончательно пришла в себя и вернулась на своё место с видом человека, который готов к визиту даже самой непредсказуемой судьбы. Закрыла ежедневник, будто подводила итог дня, не глядя убрала его в ящик. Затем быстро принялась собирать разбросанные документы в две аккуратные стопки: в одну шли письма, во вторую ложились бланки и отчёты. Делала она это уверенно, с отточенной практикой, бросая на страницы короткий взгляд, ровно столько, чтобы отличить важное от срочного.

Я молча наблюдал. Было в её движениях что-то уютное. Как в том, как хозяйка поправляет скатерть перед приходом гостей.

— Вы немного опоздали. И не застали Петра Ильича… — сказала она, заканчивая укладывать бумаги и осторожно заглядывая на меня поверх очков.

— Кого? — не понял я, чуть наклонившись вперёд. Имя вроде бы знакомое, но в голове оно пока не заняло нужное кресло.

— Петра Ильи… — женщина замерла на полуслове. Лоб её легонько сморщился от недоумения. — Я про старшего советника Осипова.

— Точно… — смутился я. В голосе прозвучало не столько раскаяние, сколько честное признание: имя пролетело мимо не зацепившись.

Альбина прищурилась, будто смотрела на ученика, забывшего домашнее задание, но всё же достойного того, чтобы не ставить бедолаге двойку.

— Не говорите, что вы не знали его имени, Николай Арсентьевич, — произнесла она тише, переходя на заговорщический тон. Голос стал чуть теплее, ироничнее, почти доверительный.

А потом она вздохнула.

— Знаете… если бы мне довелось встретить вас до того, как ваши фотокарточки стали публиковать в нашей передовице, — смотря прямо на меня продолжила она, — я бы всё равно поняла, что вы наследник старого князя.

Я чуть склонил голову, не уверенный, считать ли это комплиментом, упрёком или просто наблюдением. Но в её тоне не было ни лести, ни насмешки. Только спокойная уверенность. Как будто это был не вывод, а неоспоримый факт.

— Отчего же? — тихо осведомился я.

Альбина, не торопясь, отложила одну из папок в сторону, как будто это не бумага, а воспоминание, которое лучше пока отставить.

— Он ведь тоже не помнил имён важных людей, — сказала она, глядя не на меня, а куда-то чуть в сторону, в прошлое, где всё было по-другому, но по-своему правильно. — Зато всегда помнил, как зовут пастуха, которого молнией хватило в позапрошлом году.

Я кивнул, не перебивая.

— Как величают повитуху с дома у края леса. Или ту девочку, что потерялась на Троицу и нашлась только к закату, в малиннике. Он знал таких людей по именам. И про мой день рождения, как ни странно, не забывал. Не раз получала от него корзинку со всякими приятными вкусностями. Варенье из лесной земляники, мед с дальней пасеки, пастила из кислых яблочек…

Я вытащил из внутреннего кармана блокнот и щёлкнул ручкой.

— И когда у вас день рождения? — уточнил я с теплом, как будто речь шла не о дате, а о чём-то более тонком, личном.

Альбина внимательно посмотрела на меня и чуть улыбнулась.

— До чего же вы на него похожи, — покачала головой она с лёгкой, почти домашней грустью. — Пятого сентября. И я люблю астры. Такие… простые, осенние.

— Ясно, — кивнул я и, не спеша, записал в блокнот напоминание. Бумага была немного шершавой, ручка двигалась по ней с лёгким сопротивлением, будто даже ей не хотелось отвлекаться на такие мелочи. Записал аккуратно: пятое сентября — день рождения Альбины Васильевны. Астры.

Потом закрыл блокнот, поднял взгляд, и, почти извиняясь за прямоту, пояснил:

— Мне кажется, что старый князь помнил всё, что имело значение и было по-настоящему важным. А остальное… значит, оно и не было нужным, Альбина Васильевна.

Женщина моргнула и сняла очки. Осторожно достала из ящика маленький, расшитый бисером чехол, и выудила из него тряпочку. Принялась старательно протирать стёкла, словно в них вдруг появилась пыль и её нужно было стереть, прежде чем снова смотреть на меня.

— Мне, конечно, льстит, что вы считаете меня важнее Петра Ильича, — сказала она чуть мягче, с оттенком иронии. — Но всё же стоит запомнить его имя.

Она подняла на меня взгляд — ясный, без упрёка, но с лёгким оттенком материнской строгости.

— Поверьте, если вы, как и ваш предшественник, станете величать его то Ванькой, то Ленькой, то явно не найдете в его лице поддержки. А в нашем Совете, как вы сами понимаете, поддержка — валюта редкая. Её лучше не терять на ровном месте.

Я кивнул, снова открыл блокнот и записал: Пётр Ильич Осипов. Мастер старший советник.

— Неужели вы считаете, что мы с Осиповым сможем работать в одной связке? — спросил я, глядя на неё чуть пристальнее, чем изначально собирался.

Вопрос был не для вежливости. Альбина Васильевна была одним из тех редких людей, кто знал Осипова не по слухам, а по делам и тону, с которым он отзывался о коллегах после собраний. А главное — знала его давно.

Она молча сунула ткань обратно в расшитый футляр, щёлкнула замочком и вернула очки на переносицу. Сделала это спокойно, будто не собиралась прятаться ни за стекло, ни за формулировки.

— Осипов — важный человек в княжестве, — произнесла она без лишнего нажима, как бы констатируя факт, с которым глупо спорить. — Он был до вас. И, вполне вероятно, останется тут, когда вы вернётесь к столичной жизни.

Я замер. Потому что почему-то ее слова меня задели.

— Считаете меня временным? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри что-то и впрямь кольнуло, будто тебя записали в непутевые.

Альбина Васильевна посмотрела на меня внимательно.

— А вы сами, Николай Арсеньтевич, считаете себя постоянным? — тихо уточнила Альбина Васильевна и чуть подалась вперёд, нависая над столом.

Не угрожающе, скорее, как придвигается старинная соседка, которая делится особенно сочной сплетней: полушёпотом, но так, чтобы точно услышали.

— О вас говорят, как о спасителе нашего края, — произнесла она, понижая голос ещё чуть-чуть. — Народ, знаете ли, любит верить в сказки. В них уютно, и хлеб всегда есть, и князь добрый.

Она сделала короткую паузу, чуть откинулась назад, глядя на меня поверх очков.

— Но не все настолько наивны.

Я молчал. Потому что по сути мне ответить было нечего. Обещать ей я ничего не мог. Ни городу, ни дому, ни сидевшей напротив странной женщине с фиолетовыми волосами, которая смотрела на меня не как на должностное лицо, а как на человека. Без страха, без подыгрывания, с интересом, но без восторга.

— Вы регент, Николай Арсеньтевич, — продолжила она спокойно, будто напоминала о чём-то забытом. — Вы молоды и, что уж скрывать, хороши собой.

Она чуть усмехнулась, и в этой усмешке не было флирта, а лишь житейская наблюдательность.

— Думаю, что в столице немало девиц вздыхали при виде ваших голубых глаз. Полагаю, эти глаза достались вам по материнской линии.

Я снова промолчал, только чуть опустил взгляд, но не из смущения. Просто подумалось вдруг, как давно я сам не вспоминал по настоящему о своей матери.

— Половина женского населения города пускали венки на Ивана Купала, — продолжала Альбина Васильевна, — загадывая на ваших родичей, которые когда-то владели нашим краем. Многие хотели такого жениха.

Она сложила руки перед ладони, пальцы к пальцам.

— И дело, уверяю вас, не в титуле. Есть в вас эта порода, которую видно сразу… Знаете, как у хорошей лошади или у волка. Не отмыть, не прикинуться, не сыграть. С этим рождаются. Или не рождаются вовсе.

Я снова поднял взгляд. И мы с ней на секунду просто смотрели друг на друга. Без слов, без надобности что-то доказывать. Впервые за долгое время на меня смотрели как на равного.

— Какая? — зачем-то спросил я, будто ответ был мне неведом, и вовсе не отражался в зеркале каждое утро. Смущение подкрасило голос, а щеки, как назло, отозвались жаром, выдав внутреннюю неготовность к такому вниманию.

Альбина Васильевна прищурилась с той самой полуулыбкой, с которой опытная женщина смотрит на мальчика, забывшего, что он уже взрослый.

— Та, от которой девицы томно вздыхают, — произнесла она с нарочитой серьёзностью, будто читала статью из старой газеты. — Высокий, красивый, а в ваши волосы, простите, так и хочется вплетать васильки.

Она широко улыбнулась, явно не упустив, как вспыхнули мои щеки, и, надо сказать, не пожалела, что бросила в огонь этот хворост.

— Были бы вы кривым и убогим, — продолжила она уже мягче, — я бы, может, ненадолго и поверила, что вы пожелаете остаться здесь. Что захотите стать важным человеком в этом забытом Всевышним крае.

В её словах не было злобы. Только усталость и правда.

Я уже собирался что-то ответить, но взгляд зацепился за её жест. Когда она упомянула Всевышнего, то не стала, как полагалось в Северске, сотворять священный знак. Не коснулась лба, не провела ладонью над грудью. Вместо этого её пальцы осторожно легли на небольшой камень, что качнулся на шнурке у неё на груди. Я попытался рассмотреть этот талисман. Камень был бледный, с прожилками, будто застывшая капля молнии в смоле.

Спустя мгновение, секретарь запахнула ворот рубашки, скрыв украшение. Словно вспомнив, что мы не на кухне за чаем, а при официальном разговоре, Сделала это спокойно, без спешки, как будто не прятала, а просто убирала лишнее.

И всё это про молчание, камень, васильки — осталось между нами, как неофициальная сноска к этому разговору.

— Я давно не верю в подобные сказки, Николай Арсеньевич, — тихо произнесла Альбина, и в голосе её не было горечи.

Я кивнул, не сразу находя слова. Потом медленно, будто нащупывая их изнутри, проговорил:

— Не знаю, сколько мне удастся оставаться на этом месте… может, месяц, может, год. Но могу заявить со всей ответственностью: всё, что я делаю на своём посту я делаю ради княжества. Пусть я регент, но…

Договорить не успел. Потому что в этот момент снаружи, со стороны окна, раздался глухой удар. Неожиданный, плотный, будто кто-то швырнул мокрую тряпку в стекло.

Альбина резко обернулась, и я увидел, как её плечи дёрнулись от неожиданности. В окне осталось распластанное по стеклу перо, соскользнувшее по поверхности и исчезнувшее внизу.

— Вот и верь потом, что вороны умные… — чуть прищурившись, глухо выругалась женщина.

Я не стал ничего добавлять. Потому что в такие моменты лучше помолчать. Когда даже птица, не дождавшись конца фразы, решила коротко, но с эффектом вставить своё мнение.

Альбина Васильевна без суеты поднялась на ноги и подошла к окну. Ловким движением откинула запор и распахнула раму, впуская в кабинет тёплый воздух с улицы и аромат молодой листвы. Ветер скользнул по шторам, как любопытный гость, заглядывающий без приглашения.

— Однажды я прикормила раненую ворону, которую подобрала на площади, — негромко сказала она, глядя вниз. — Та повадилась залетать в обед, чтобы полакомиться чем-нибудь вкусным. Умная, ничего не скажешь. Но стоит вымыть окна, как обязательно пытается пролететь сквозь стекло. Как будто каждый раз забывает, что мир не всегда такой прозрачный, как кажется.

Я чуть приподнял бровь, а потом посоветовал:

— А вы наклейте изнутри на стекло вырезанную из бумажной салфетки фигурку.

Она обернулась через плечо с любопытством.

— Моя сестра в детстве так делала, — пояснил я. — Помечала закрытые окна, чтобы птицы в них не бились. Говорила, мол, пусть знают, что границы есть. Даже у воздуха.

— Попробую, — кивнула она, задумчиво, уже в голосе отзвуки воспоминания. Потом потянулась к небольшой вазочке на подоконнике, взяла оттуда орешек и аккуратно положила его снаружи.

— Надеюсь, поймёт наконец, — пробормотала она и осторожно закрыла раму. Стекло дрогнуло, словно соглашаясь.

Секретарь вернулась на своё место со спокойствием, с каким хозяйка возвращается к шитью после разговора на крыльце — будто ничего особенного не произошло, и всё в этом мире по-прежнему идёт своим чередом.

— Вы простите меня за откровенность, князь, — сказала она тихо, почти виновато. В голосе не было ни колкости, ни расчёта — только простая человеческая неловкость. — Я не хотела вас задеть. И, наверное, я ждала, что вы возразите… Скажете, что тут навсегда. Что и впрямь спасёте Северск.

Я задержал дыхание, посмотрел на неё прямо.

— Я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы княжество не погибло, — сказал я, просто и искренне.

Она чуть склонила голову к плечу, будто прислушивалась к чему-то в себе. В этот момент её глаза, на мгновение полыхнули зелёным. Не ярко, не пугающе, а едва заметно, словно сквозь них прошёл отблеск пламени или луговой травы под солнцем.

Я моргнул. Морок рассеялся, как бывает с тенями в полдень. Передо мной снова сидела всё та же женщина. Чуть за сорок, с карими глазами, в которых читалась усталость от недоверия и осторожная вера в то, что, может быть, не всё ещё потеряно. Волосы её тёмные, но с отчётливыми фиолетовыми прядями.

Я молча кивнул. Намёков было достаточно. И слов тоже.

— Вы ведь ко мне заглянули не просто так, —вдруг усмехнулась Альбина Васильевна прищурившись. — У вас ко мне дело?

— Вас не проведёшь, — признался я с показной капитуляцией и развёл руки в стороны. — Мне нужна ваша помощь.

Я чуть подался вперёд, упершись локтями в подлокотники.

— Недавно я принял решение: будем принимать жалобы и предложения от жителей Северска. Мой кабинет в управе простаивает без дела. Я хочу сделать там приемные дни для личного приема граждан.

Альбина чуть кивнула, но промолчала. Вид у неё был такой, как у человека, который знает, куда всё это приведёт, но из уважения даёт собеседнику договорить.

— Уж не знаю, как всё это велось во времена моего предшественника, — добавил я, не без лёгкой тоски по отсутствующему образцу.

— Он появлялся в Управе только тогда, когда назначал встречи с нужными людьми, — сухо пояснила собеседница, поправив одну из стопок на столе. — Не больше. А так, в основном передавал распоряжения через советников.

Она вздохнула, будто от воспоминания, которое не хотелось держать в голове, но и выбросить было нельзя.

— Пётр Ильич в шутку называл кабинет князя Плахой. Говорил, что туда вызывают только чтобы наказать или погрозить пальцем. И, надо признать, в народе это прижилось. У нас даже одна управляющая однажды у начальника отпросилась с работы с формулировкой: «Князь к себе вызывает. На Плаху».

Я слегка приподнял бровь. Вот так вот — пришёл с добрым намерением найти общий язык с подданными, а вместо этого выясняешь, что сидишь в управе, из которой, по Северским слухам, выходят либо заплаканные, либо с зарубкой на репутации.

— Ясно, — кивнул я, не слишком бодро, но с решимостью, которую уже не хотелось прятать. — Но я хочу попробовать работать с населением.

Слово прозвучало суховато, казённо, и я сразу понял, как оно режет слух в этом кабинете с кружевами на воротниках и орешками на подоконнике. Потому добавил, чуть мягче:

— Вы же понимаете, что жители в нашем княжестве не простые…

Фраза повисла в воздухе, будто кто-то на потолке нажал на кнопку «пауза». Я смотрел на Альбину, она — на меня. А в помещении повисла тишина Даже стрелки на настенных часах словно замерли, будто задумались, стоит ли сейчас тикать или подождать развязки.

И вот в этой тишине мне вдруг подумалось, что Морозов, в своей вечной подозрительности, мог быть прав. Наверное, не стоило мне соваться без сопровождения в логово этой ведьмы. Или, как минимум, надо было попросить у воеводы тот самый чудной камень, которым он прикрывался, когда увидел тот сверток от Альбины моем столе. Этот камень внушал уважение.

А у меня… у меня был только блокнот, костюм с галстуком, да великие идеи делать что-то по совести.

— Вы забрали тот подарок, который я вам передавала? — вдруг спросила Альбина Васильевна, глядя на меня так, будто не просто угадывала ход мыслей, а читала их вслух с выражением.

Я замер на полсекунды. Был соблазн сказать, что, конечно, забрал, попробовал, оценил… Но решил не врать. Тут, как говорится, лгать себе дороже.

— Не забрал, — признался я спокойно.

Она чуть склонила голову, наблюдая за мной с видом человека, который ждал именно этого ответа.

— Неужто даже не попробовали тот замечательный чай? — прищурилась она с лукавым огоньком в глазах, будто уже знала правду, но хотела услышать, как я выкручусь.

— Так получилось, — пожал я плечами, опуская взгляд на край стола и не уточняя, что свёрток с благими намерениями перекочевал в руки её начальника, человека с нервами крепче моих.

Альбина кивнула, как будто отметила что-то для себя, а потом, словно переходя на другую тему, но с тем же вниманием, уточнила:

— Что ж… и чем же вам может помочь скромный секретарь Совета?

Мне показалось, что скромности в её голосе не было. А вот удовлетворение в тоне проскользнуло. Совсем немного. Как будто она была довольна тем, что я оказался не из тех, кто слепо хватает всё, что ему дают, даже если это красиво упаковано и завязано лентой.

— Мне нужен помощник, — сказал я, глядя прямо. — Который станет работать в приёмной князя.

Альбина Васильевна не удивилась. Похоже, она ждала, когда я это скажу с уверенностью. Как человек, который видит, как тесто подходит под полотенцем и знает: ещё чуть-чуть — и пора в печь.

— Вести приём вы будете не больше одного-двух дней в неделю, — деловито кивнула она, уже мысленно разложив всё по пунктам. — А в остальные дни будут приходить те, которым надобно «только спросить». И дверь в кабинет будет не закрываться.

Она скрестила пальцы, опёршись на стол, и продолжила с тем спокойствием, которое приходит к людям, привыкшим к административному абсурду:

— Придётся нанять ещё пару охранников. Или хотя бы кого-то, кто умеет глядеть строго и знает, где лежит валериана. И как обрабатывать раны.

— Думаете, что на меня кто-то попытается напасть? — нахмурился я.

— У нас люди горячие, хоть и отходчивые, — отмахнулась Альбина, как будто речь шла не о потенциальной поножовщине в здании Управы, а о неудавшемся пикнике. — Между собой народ может сцепиться из-за всякой ерунды: кто-то без очереди полез, кому-то показалось, что сосед пришёл на него кляузничать…

Она покачала головой, уже представляя себе весь этот будущий бедлам, который пока существовал только в моей наивной инициативе.

— В общем, озаботиться надо, чтобы никто с собой нож не пронёс и не причинил вред другому просителю. Ну, и князю, естественно, — добавила она тоном, в котором звучало как забота, так и лёгкое сомнение в моей неуязвимости. — Мало ли что у кого на уме. Да и людей без ума хватает.

Я кивнул с видом человека, который понял намёк, и занёс в блокнот: Охрана с навыками первой помощи.

— Спасибо за совет, — сказал я вслух, вежливо.

Альбина, не дожидаясь благодарностей, продолжила:

— А ещё надо предусмотреть возможность собирать анонимные жалобы.

Я чуть вздохнул, уже представляя гору бессвязных записок на обрывках тетрадных листов.

— Вот только большая часть будет бредом. Кто-то напишет, что у него курица смотрит с подозрением, кто-то — что через сон слышит голоса. Но каждую бумажку придётся проверить. Потому что однажды, знаете ли, под видом ерунды может оказаться что-то действительно важное. Или хотя бы забавное.

— Мы об этом уже думали, — кивнул я и снова занёс в блокнот: Анонимки. Сортировка. Терпение.

И добавил про себя: И, пожалуй, успокоительные отвары. И не только для охраны.

— Вы? Наверное, с воеводой? — приподняла брови Альбина Васильевна и чуть улыбнулась, в её голосе послышалась лёгкая, почти игривая интонация. А потом она и вовсе вздохнула с каким-то странным выражением, в котором смешались лёгкое смущение и едва уловимая теплота. Будто мысль о Морозове вдруг оказалась не столько официальной, сколько… волнительной.

— С ним, — подтвердил я, чуть кивнув. — Владимир Васильевич посоветовал мне взять в помощницы умную женщину, которая сможет справиться с этой работой. Не просто записывать фамилии, а держать приёмную в порядке.

Альбина слегка дернулась, как будто ощутила подвох.

— Не поверю, что он посоветовал вам кого-то вроде меня, — сказала она тихо и поправила волосы. Взгляд её скользнул в сторону двери, и на мгновение мне показалось, что Альбина Васильевна всерьёз ждет, что Морозов сейчас войдёт и что-то скажет… Не про работу, а что-то обыденное. Про чай, например. Или про ворону на подоконнике.

— Я вам не лгу, — отозвался я спокойно. — По всем параметрам на эту должность подойдёт кто-то вроде вас. И я понимаю, что вы вряд ли захотите взять на себя подобные обязательства. Это большая ответственность. И, наверное, снова придётся терпеть глупых людей, хотя бы первых пару недель. Но всё же…

Я развёл руками, давая ей пространство для ответа. И при этом без малейшего давления.

— Зачем мне это? — резко, почти нервно отозвалась Альбина, и на секунду в её голосе проскользнула неуверенность, которую она тут же попыталась припрятать за привычной деловитостью.

Она выдвинула ящик стола, вытащила оттуда ежедневник, раскрыла его наугад. Будто надеялась найти там готовый ответ. Но почти сразу же с раздражением захлопнула записную книжку и отодвинула ее в сторону.

— Я работаю здесь давно. Всё знаю. Люди меня уважают, Пётр Ильич — не обижает. Жалованье у меня достойное. В отпуск иногда хожу… когда мне надо… — Она набрала воздуха, прищурилась. — Вот скажите, князь, зачем мне что-то менять?

Я кивнул, вздохнул. И искренне признал.

— Незачем. На новой должности у вас будет больше свободы, но и много хаоса. Это ведь не просто секретарь. Это помощник.

Я сделал паузу, посмотрел на неё и добавил, чуть склонив голову:

— Владимир Васильевич мне так и сказал. Прямо. Говорит: «Альбина Васильевна не согласится на такое. Зачем ей это? Она на хорошем месте работает, начальником своим довольна. А видеть нас с тобой постоянно — так и вовсе ей не захочется».

Уголки губ Альбины чуть дрогнули, будто она боролась с улыбкой. Или с раздражением. Возможно — со всем этим сразу.

В комнате повисла тишина, будто перед грозой. Или перед тем как кто-то из нас скажет слова, которые уже нельзя будет взять обратно.

Женщина закусила губу. Потом бросила на меня короткий, быстрый взгляд — такой, каким смотрят на упрямого племянника, что опять вляпался во что-то недоброе.

И всё же выдавила из себя улыбку. Небольшую, почти незаметную, но настоящую.

— Всё так, — коротко бросила она, как будто признавалась не мне, а себе. Затем снова открыла ежедневник и рассеянно начала листать страницы. Как будто среди них мог найтись рецепт, как поступить с таким предложением.

Я выдержал паузу, наблюдая, как она листает ежедневник, а потом, как бы между делом, сказал:

— Но я подумал… может, вы сможете мне кого-то посоветовать на это место?

Она не остановила перелистывание, но странички замедлились, а пальцы замерли на середине недели.

— Вы ведь не последний человек в городе, — продолжил я спокойно. — Кто, как не вы, может отличить голос здравого смысла от звонкого безумия?

Она ответила не сразу. Но я видел, как угол её рта снова едва заметно дёрнулся. Значит, мои слова попали в цель.

— К тому же нужна такая женщина, которая сможет работать с Морозовым, — добавил я почти рассеянно, будто говорил это больше самому себе, чем ей.

— Что? А он тут причём? — встрепенулась Альбина Васильевна, подняв голову так резко, что даже очки чуть съехали на кончик носа.

— Он будет работать моим помощником вплотную, — пояснил я спокойно. — Как моя правая рука… с левой рукой. Ну, вы понимаете. Не всегда в такт, но в одном направлении.

— Понимаю, — пробормотала она уже совсем другим тоном. В голосе зазвучала странная тоска.

Я чуть наклонился вперёд, как бы мягко подталкивая разговор в нужное русло:

— Я надеюсь, что вы сможете мне помочь. По поводу условий…

— Я вам позвоню, — перебила она, не дожидаясь окончания фразы, и рассеянно махнула рукой. Выглядело это не грубо, а так будто Альбина Васильевна пыталась скрыть, что мыслей в голове стало слишком много.

— Спасибо, что уделили мне время. Буду ждать ваш ответ, — кивнул я и коротко попрощался.

Не торопясь направился к двери. За спиной было настолько тихо, что я почти слышал, как она снова принялась листать ежедневник. И, уходя, я вдруг понял: похоже, помощницей я уже обзавёлся. Просто она об этом ещё не знает. Но нужная запись в блокноте вот-вот появится.

Глава 27

В чайной

Я вышел из здания Совета. На мгновение остановился на крыльце, довольно вздохнул, осматривая город.

Передо мной раскинулась площадь, ставшая шумной, многоголосой, как улей. Каменные стены домов сияли белым, а мостовая отдавалась теплым дыханием в подошвы. Солнце стояло высоко, свет отражался в стеклах домов и слепил глаза.

Полуденная площадь жила своей жизнью: перекрикивались торговцы, заманивая клиентов, носились мальчишки, наперебой предлагающие купить свежий номер утренней газеты, на углу спорили, переходя на крик, две женщины с корзинами в руках. Голоса сливались в гул, и я, не торопясь, спустился по ступеням. Уже хотел было позвонить Морозову, чтобы узнать, где он, как в кармане завибрировал телефон.

Я вынул аппарат, взглянул на экран. Номер был незнаком. И я принял вызов.

— Слушаю.

— Добрый день, Николай Арсентьевич — раздался в трубке бархатистый голос, в котором слышалось плохо скрываемое довольство. — Мы пересчитали вашу смету. Цифры, конечно, расходятся, но пока нас все устраивает. Гильдия готова подписать договор и перевести первую часть средств для восстановления порта. Только укажите реквизиты компании, которая будет заниматься работами.

Я остановился под кроной липы. Растерянно нахмурился: с каждодневными хлопотами у меня совсем вылетело из головы, что восстановлением должна заниматься сторонняя компания.

— Признаться, я еще не объявлял конкурс на проведение работ, — сказал я после паузы. — Сначала нужно было найти мецената, который проспонсировал бы стройку.

— Тогда давайте просто подпишем договор, и когда вы проведете конкурс, то сообщите, какой компании отправить средства, — предложил собеседник.

— Это было бы отлично, — согласился я. — Отправьте договор курьером в управу. Я подпишу сегодня же.

— Хорошо, Николай Арсентьевич, — ответил собеседник. — Доставщик будет у вас через час. До встречи на Совете.

— До встречи, — ответил я, и собеседник завершил вызов. Я же набрал номер Морозова. Воевода взял трубку почти сразу:

— Слушаю, князь.

— Я вышел из здания Совета, где вас искать?

— В чайной, — ответил воевода. — Здесь недалеко.

Он принялся объяснять мне, как пройти к нужному зданию. Я же послушно пошел по указанному воеводой маршруту.

Чайная и правда было недалеко. Я свернул центральной улицы, прошел два квартала и оказался в тихом переулке, утопающем в липах. Чайная выглядела, как большая крестьянская изба: рубленные из бревен стены, крыша с тесанным коньком, под окнами резные наличники, выкрашенные в небесно-голубой цвет. Над входом висела дощатая вывеска с выжженным по дереву словом «Чайный дом купцов Захарьевых». И судя по указанному на вывеске году открытия, это заведение было открыто еще двести лет назад. У крыльца росли два старых вяза, их широкая крона спасала от припекающего солнца.

— Красиво, — оценил я и поднялся по ступеням крыльца. Стоявший у входа привратник улыбнулся, склонил голову в приветственном поклоне и открыл дверь, приглашая меня войти. Я дал ему мелкую купюру и шагнул в помещение.

Внутри пахло деревом, мёдом и выпечкой. Стены из тёмных, потрескавшихся бревен создавали ощущение, будто ты попал в старый деревенский дом. На окнах висели льняные занавески с красной вышивкой, а на столах лежали белые скатерти с узорами по краю. На полках вдоль стен стояли расписные глиняные кувшины, чугунки и деревянные ложки. Между полок были развешаны вышитые полотенца и картины с видами деревни: пашни, рощи, стада коров.

В центре зала возвышалась сложенная из белого кирпича декоративная печь, с изразцами и расписными цветочными узорами. Внутри мягко тлел огонь, и казалось, что от него идёт не только тепло, но и какой-то особый уют. Хотя огонь был наверняка декоративным, созданным мастерами-огневиками.

Посетителей за столами было немного. Шум их голосов перемешивался с лёгкой музыкой струнного квартета, играющего в дальнем углу.

— Добрый день, мастер-князь.

Незнакомый голос заставил меня обернуться. В нескольких шагах от меня стоял улыбающийся распорядитель, сухой мужчина с седыми висками. И заметив, что я обратил на него внимание, он произнес:

— Рад вас видеть в чайной. Хочется верить, что вам придутся по душе наши незатейливые угощения и чаи. Владимир Васильевич ждет вас. Идемте, я провожу вас к столу.

Он развернулся и направился вглубь зала. Я последовал за ним.

Морозов устроился в дальнем углу, за столом у окна, за которым шумел город. Но эти звуки не проникали в зал. Только золотой свет летнего дня ложился на скатерть и заставлял вышивку пылать алым. На столе уже стояла тарелка с пирожками и исходящий паром чайник и две чашки.

Морозов отломил от пирога щедрый кусок и с явным удовольствием отправил его в рот.

— Вот это я понимаю — пища для человека, а не ваши столичные изыски, — пробурчал он, пряча улыбку. — Ешь, и силы прибавляются. А не как у вас там… то пена, то пыль, то вообще на тарелке одна капля да трава. Бывал я в этих ваших столичных ресторанах. Выходил из них и шел в булочную, чтобы купить рогалики.

Я усмехнулся, наливая чай в расписные глиняные кружки. Пар поднялся вверх, заклубился белыми мягкими струйками, наполнив воздух запахом мяты и липового цвета.

— Зато в столице любят, чтобы еда выглядела красиво, — сказал я с ленивой улыбкой. — Чтобы картинка выходила, как в журнале: вилку положи, отойди, полюбуйся. А съесть такую красоту, это уже по настроению.

— Картины вешают на стены, — буркнул воевода. — А еда должна быть сытной. И вкусной. Чтобы после неё работать можно было, а не вспоминать, что через полтора часа опять надо что-то грызть.

— Если она будет слишком вкусной, — заметил я, прихлёбывая чай, — то можно и растолстеть. А потом весь Совет будет понимать, кто скрипит половицами в коридоре — князь, привыкший к пирожкам.

Морозов хмыкнул, даже не удосужившись скрыть улыбку.

— Для того чтобы быть солидным, надо иметь массу. Вот и растите, Николай Арсентьевич. Только равномерно. Чтобы пуговицы на пиджаке не отрывались.

Я посмотрел на накрытый стол, потом на Морозова.

— А ведь вы коварный человек, Владимир Васильевич. Вот так и начинается подкуп должностного лица. С пирога.

— И с правильной компании. А чтобы не набрать лишнего — не надо на одном месте сидеть, — возразил Морозов, не отрываясь от дегустации очередного пирожка. — Знаю я ваши большие города: сначала спят до обеда, потом едят всякое без меры, а затем толпами валят в эти… спортивные клубы, чтобы жир согнать. А всего-то и надо: вставать с рассветом, есть вволю, а работать без лени.

— Вы утрируете, — хмыкнул я, облокотившись на стол.

— Вот скажите мне, Николай Арсентьевич, — не унимался воевода, — вы хоть раз видели полную гончую на охоте? Или толстую лошадь в поле?

Я махнул рукой, чтобы он видел: сдаюсь. Спорить с Морозовым было занятием неблагодарным. Он не то чтобы не слышит, а просто на каждый аргумент у него в запасе не меньше трёх притч, двух наблюдений и одного личного примера.

Так что я не стал отвечать. Просто сделал глоток чая. Напиток оказался именно таким, каким и должен быть — чуть сладким от мёда, с лёгкой горчинкой трав и намеком на ягоды.

Я прикрыл глаза на пару секунд, позволяя теплу разойтись по груди. И в этот момент всё стало как-то… на месте. За окном гудел город, но здесь, за столом, было уютно. Даже под ворчание воеводы. А может, и благодаря ему.

— Как прошла встреча? — как бы между прочим уточнил Морозов, облокотившись на стол.

— Неплохо, — ответил я коротко, взяв с блюда пирожок. Надломил — тесто было мягкое, с хрустящей корочкой, начинка — с ароматом томленой капусты, белой рыбы и чёрного перца. Отправил кусочек в рот, чтобы хоть на пару секунд занять себя чем-то, кроме слов.

— А с кем вы разговаривали? — не унимался воевода, будто это был не дружеский обед, а допрос в мягких тонах.

— С Альбиной Васильевной, — нехотя признался я, понимая, что скрыть от него это всё равно не получится. Да и не хотелось — не тот случай.

Владимир моментально нахмурился. Рука его дёрнулась в сторону груди, словно собирался осенить себя священным знаком, но в последний момент спохватился, кашлянул и убрал ладонь обратно, будто просто поправлял ворот.

— И зачем вам понадобилась эта… дамочка? — спросил он, с лёгким напряжением на слове «дамочка».

— Всё просто, — вздохнул я, уже морально готовясь к возражениям. — Альбина работает в Совете давно. Она знает население получше любого другого.

— Тут не поспоришь, — кисло согласился Морозов, с таким видом, будто пирожок в руке внезапно стал на вкус как варёная репа без соли.

— К тому же она неглупа, — добавил я аккуратно, будто подбрасывал ещё одну щепку в костёр.

— Допустим, — кивнул Владимир, и при этом еще сильнее помрачнел.

— И она способна отходить метёлкой самого неспокойного посетителя, — закончил я уже почти весело, с видом человека, который нашёл выигрышный аргумент в старой, но верной карте.

Воевода отложил пирожок, глянул на меня с тяжёлым вздохом, в котором была и обречённость, и некое старческое «ну вот, началось».

— Когда я перечислял вам качества нового помощника, — проговорил он медленно, — я вовсе не ожидал, что вам придёт в голову мысль взять на эту должность очередную ведьму.

— Это решение было логичным… — начал я, но Морозов уже закатил глаза так выразительно, что, кажется, даже чай в кружке вздохнул вместе с ним.

— Нет, — воевода ткнул в мою сторону надкусанным пирожком как указкой. — Это не логично. Вы окружаете себя врагами. Дома эта девица с сомнительным прошлым…

— Что это значит? — насторожился я, расправляя плечи. Тон его мне совсем не понравился.

— Не отвлекайте меня, княже, — отмахнулся Морозов. — Я вам говорю, что недальновидно селить в дом молодую ведьму, пусть даже в качестве секретаря. А теперь вы собираетесь взять в приёмную Управы старую ведьму…

— Альбина Васильевна вовсе не старая, — резонно возразил я. — Ей едва ли исполнилось сорок.

— Сорок… — с сомнением в голосе буркнул Морозов и с раздражением отложил пирожок в сторону, будто тот был виноват во всём происходящем. Аппетит, судя по всему, его покинул, прихватив с собой последние крохи спокойствия.

— Вот смотрю я на вас, — продолжил он, уперев локоть в стол и облокотившись щекой на кулак, — и сдается мне, что вы ведёте себя не как князь, а как леший или домовой, которому подсунули гостевушку.

Он поднял брови, давая понять, что намёк весьма серьёзен.

— Только вы забываете, что на людей такая тактика не действует. Нас не подкупить свёртком с ленточкой.

— Кстати, почему… — начал я, пытаясь сменить тему.

Но воеводу было не провести. Он тут же покачал головой.

— Помяните моё слово, — мрачно бросил Морозов, сверля меня хмурым взглядом, в котором не было ни капли иронии, — вы ещё пожалеете, что не прислушались к моему мудрому совету: от ведьм надо держаться подальше. На расстоянии двухметровой палки. Желательно осиновой и остро заточенной.

Он сделал паузу, дождался, пока я не попытаюсь опять вставить слово, и добил:

— Их ведь только подпусти… Не успеете оглянуться — как окажетесь выбриты, надушены, одеты по европейской моде. А потом и вовсе начнёте покупать им телефоны последней модели и, что самое страшное, — самостоятельно стирать полотенца и подавать им салфетки, когда они вздумают чихнуть.

Я чуть не поперхнулся чаем. Образ вышел слишком живой и подробный.

Морозов, явно довольный произведённым эффектом, откинулся на спинку стула и выдохнул, будто только что спас меня от неминуемой гибели.

— Мы ведь сейчас говорим не о секретарях, — опешил я, сбитый с толку неожиданной глубиной бытового кошмара, нарисованного Морозовым.

— Это я так, к слову, — фыркнул он и отмахнулся, будто я мешал ему рисовать картину конца света. — Чтобы показать вам масштаб проблемы.

Он буркнул что-то себе под нос, а потом наклонился над столом, понизив голос, как будто сейчас собирался выдать тайну имперского двора, а не своё личное беспокойство.

— Не нравится мне эта идея, — пробормотал он. — Альбина — секретарь Совета. Человек Осипова. И он будет недоволен, если вы переманите к себе его помощницу. А когда Осипов недоволен, весь Совет начинает чихать синхронно.

Я сделал глоток чая и поставил кружку на стол, не торопясь с ответом.

— Я смогу решить эту проблему, — спокойно сказал я, не повышая тона. — Осипов может быть недоволен сколько угодно. Но мне нужен именно такой секретарь, как Альбина.

Я пожал плечами:

— Хотя я вовсе не уверен, что она согласится принять эту должность. Всё же она не безработная. Она на хорошем счету в совете, у нее там стабильность. Но может, она хотя бы сможет посоветовать кого-то стоящего.

— Ведьмы страсть как охочи до власти, — проворчал Морозов, глядя в чашку. — Ответственность они не любят. А вот командовать и руководить — это пожалуйста. Особенно из-за плеча своего начальника. Потому вокруг старого князя всегда вились всякие ведьмы. Только вот он их издали чуял и близко не подпускал.

Я усмехнулся, откинулся чуть назад и заметил:

— Сдаётся мне, что не без вашей помощи.

Воевода прищурился, но не стал возражать. То ли потому что знал, что это правда, то ли оттого, что не хотел выдавать все карты сразу.

— И ещё мне кажется, что вы наговариваете на невиновных, — добавил я, чуть наклонившись вперёд. — Ведь нет никаких доказательств, что у нас в доме живёт ведьма. И что Альбина Васильевна из той же породы. Может, она просто женщина с тяжелым характером. Это ещё не преступление.

— Когда появятся доказательства — станет поздно, — мрачно выдал Морозов, как пророк в отставке, и со вздохом махнул рукой. — Решать, конечно, вам. Но когда ведьмы вас начнут в оборот брать — вы придёте ко мне за советом. Помяните моё слово.

Я развёл руки в стороны, чуть улыбнувшись:

— Если понадобится, то приду. Обещаю. С пирогом. Или с отчётом о потере контроля над ситуацией. Там посмотрим, что первым произойдет.

Воевода усмехнулся, но промолчал. А это, как я понял, в его случае и есть одобрение.

Морозов кивнул, тем самым закрывая дискуссию. И жестом подозвал официанта, и мы заказали еду.

— Кстати, — продолжил я, как только официант записал заказ и удалился. — Мне звонили купцы. Они готовы перевести первую часть денег на восстановление порта.

— Это же хорошо, — удовлетворенно отметил Морозов.

— Так-то оно так, — согласился я. — Только порт находится на балансе княжества. А значит, нужно объявлять конкурс на проведение работ. И как-то, в открытой и прозрачной процедуре выбора поставить нужную нам компанию, которая не будет воровать деньги.

Воевода посмотрел на меня с удивлением. А затем пояснил:

— Это проще простого, князь. Конкурс нужно организовывать через мастеровых. А к тому, кто выиграет, приставить человека от княжеской администрации.

Я немного помолчал, с удивлением понимая, что в словах воеводы была правда. И это простое и очевидное решение и правда может сработать.

Еду подали быстро. На столе появилась тушёная дичь в глиняных щипцах. Куски зайчатины и перепёлки, запечённые с луком и морковью. Мясо было мягким, розоватым внутри, и при каждом разрезе нож легко скользил по волокнам.

Рядом стояли миски с кашей, в которой золотились поджаренные лисички. Вверху каша была залита маслом и слегка подрумянена в печи. Я перемешал ложкой и почувствовал, как грибной аромат сразу соеденился с запахом топлёного масла. И мы приступили к еде.

* * *

Когда мы закончили трапезу, на столе остались лишь пустые горшочки, крошки от пирогов и почти остывший чайник. Морозов отставил кружку и довольно произнес:

— Вот что значит поесть по-людски. А теперь…

— Нам нужно в управу, — ответил я и взглянул на часы. — Причем добраться нам туда надобно за пятнадцать минут.

Воевода вопросительно посмотрел на меня, и я пояснил:

— Сейчас туда должен прибыть курьер от купцов. Он передаст мне договор, который нужно будет подписать.

Морозов кивнул. Мы поднялись из-за стола, поблагодарили хозяйку чайной, полную женщину в сарафане, с красными щеками и добродушной улыбкой, которая лично вышла, чтобы узнать, все ли нам понравилось, и направились к выходу.

Теплый воздух ударил в лицо. Город жил своей шумной жизнью, в которую мы вновь шагнули после короткого уюта чайной. Мы спустились по ступеням крыльца, остановились у машины. Уже открыв дверь, я невольно оглянулся. За нашей спиной осталась чайная с её прохладой, запахами печи и мягким светом. Там всё было неспешно и основательно, как в деревенском доме.

Глава 28

Перемены

Я сел в машину, закрыл дверь, приглушив уличный шум. Вынул из кармана телефон, пролистал список контактов, нашёл нужное имя. Нажал вызов. Трубку взяли почти сразу — будто с нетерпением сидели у телефона и ждали моего звонка:

— Слушаю вас, Николай Арсентьевич, — послышался из динамика голос Веры.

— Назначьте мне пожалуйста встречу с главой гильдии мастеровых, — попросил я, глядя в окно. — В Управе.

— Не подскажете его фамилию, мастер Медведев? — осторожно уточнила девушка после короткой паузы. — Я пока еще не разобрала все записи бывшего князя…

Я прикрыл глаза, усмехнулся в себя. Старый князь наверняка записал все фамилии на полях ежедневника, а тот лежит где-то между вторым ящиком стола и заначкой Мурзика. Я же виделся с мастеровыми буквально пару раз, и не удосужился запомнить их фамилий.

— Климов, — буркнул с водительского места Морозов, не оборачиваясь. Видимо, слушал разговор с самого начала и только ждал, когда я вспомню фамилию без его помощи.

Я повторил её в трубку:

— Климов.

— На какое время? — тут же уточнила Вера.

— Чем раньше — тем лучше, — ответил я. — И передайте, что встреча конфиденциальная.

— Пусть скажет, чтобы не трепался, — не выдержал Морозов и повернув ко мне голову. — Иначе Климов не поймёт, о чём речь. Шибко умных слов он может и не знать. И решить, что столичный князь надумал над ним пошутить.

— Будет сделано, — сухо отозвалась Вера. Судя по всему, она всё слышала и возражать не собиралась. И я завершил звонок. Убрал телефон обратно в карман и откинулся на спинку кресла, глядя на потолок машины так, будто там могли быть ответы на вечные вопросы.

— Спасибо за совет, — сказал я негромко, почти как про себя.

Воевода кивнул, завёл двигатель и вывел машину на дорогу.

За окнами мелькали каменные дома с облупившейся штукатуркой и выцветшими вывесками. Лавки стояли аккуратно, будто их выстроили по линейке, и витрины в них были намыты и сверкали, как стекла в музее. Рядом располагались рыночные ряды: шатры, ящики, корзины, в которых был выложен товар.

Сквозь приоткрытое окно в салон проникал прохладный ветерок с запахом пыли, выпечки и свежескошенной травы.

— Что вы знаете о Климове? — спросил я у воеводы.

Морозов повёл плечом, будто стряхивал с себя что-то ненужное, и заговорил:

— Он мужик из простых. Из тех, кто работает руками, а не только пальцем указывает. Сначала делает, потом, если попросят, рассказывает, что да как. Ценит дело, а не слова. С прежним князем ладил. Спорили, конечно, как мужики спорят, но не ругались.

Машина мягко проскочила мимо аптеки с кривой вывеской и курицей, сидящей на пороге. Я даже оглянулся, чтобы убедится — курица и впрямь дремала на входе в здание.

— Если вам чего пообещает — можете не сомневаться, что сделает, — продолжал воевода, словно не заметил ничего странного. — Климов не из тех, кто красуется. И да, — добавил он уже после короткой паузы, — воровать Климов не умеет. Совсем. Даже если попросить — не выйдет. Он свое отдаст, но чужого не возьмет.

Я кивнул, не понимая, как такой человек мог возглавить гильдию промышленников. Рост в любом ведомстве начинается с обмана ближнего и хождения по головам. А тут честный человек, который еще и держит слово. Воистину чудное место, этот Северск.

— Дорогого стоит, — кивнул я, глядя, как за окном мелькают балконы, на которых развевалось сушившееся белье.

— Но если подведёте его, — добавил Морозов, не меняя тона, — то знайте: Климов вам руки не подаст. Не закричит, не устроит скандала, не пойдёт жаловаться в газету. А просто вычеркнет вас из своей жизни. И всё. Как будто вас никогда не было.

— Понятно, — усмехнулся я, а потом пробормотал себе под нос, больше для равновесия, чем для уверенности, — Значит, не буду подводить.

— У вас получится, — негромко сказал воевода.

Я усмехнулся в ответ. В этом городе громкие обещания давались на удивление тихо.

Воевода какое-то время молчал. Машина ехала плавно, не спеша, будто сама прислушивалась. Я уже подумал, что беседа закончилась, когда он вдруг заговорил, не отрывая взгляда от дороги:

— Был у Климова случай… Лет десять назад, может, чуть больше. Тогда ещё склад при мастерской на Рыбной стороне только обустраивали — дерево, масло, ткани… Всё, что горит быстро и весело.

Он замолчал на секунду, словно пробежался по тем местам мысленным взглядом, а потом продолжил:

— Пацаны влезли туда. Мелочь, лет по двенадцать. Два оборванца, из привезенных приютских. К нам порой привозят мальчишек из разросшихся приютов со стороны столицы. Они к нашим порядкам не приучены. Пугливые, глупые. Вот и эти — искали, чего бы стащить. Но не от злобы, а из любопытства и глупости. Один из них свечку уронил. Та упала на тряпки, а там и масло рядом. Ну и пошло…

Морозов вздохнул с тяжёлой ясностью, которая приходит к людям, слишком часто видевшим беду.

— Пожар поднялся мгновенно. Склад вспыхнул как коробок спичек. Люди только прибегать начали, а Климов уже был там. Его мастерская находится через улицу. Он не спрашивал, кто виноват. Не думал, не ждал. Вбежал в горящий склад и вытащил этих двух щенков из огня, — голос воеводы чуть дрогнул. — Сам потом неделю кашлял, голос потерял, волосы обгорели, на шее рана была от ожога. Но вытянул обоих. Один даже сознание потерял. Но Клим его всё равно вытащил. Даже собаку, которая за мальчишками увязалась, выволок. Потом отругал так, что те двое ревели, будто их кнутом отходили. А затем он этих мальцов не сдал. В жандармерию не отвел. Сказал, мол, моя эта ноша будет. И взял мальчишек к себе на поруки. И за сгоревшее добро вызвался выплатить сам. Машину выставил на продажу. И даже хотел заложить свою мастерскую. Потом бригаду нанял, чтобы новый склад возвели. Правда строители с него ни рубля за работу не взяли. Всем миром тогда помогли возместить потери. Князь подсобил. Из своего кармана возместил все, что сгорело.

Он ненадолго замолчал, будто дал себе передышку.

— Выяснилось, что оба мальчишки из приюта, без рода, без опеки. Один совсем дикий — добрых слов не знал, другой — тише воды и глаза на пол-лица. А Климов их к себе забрал. Оформил опеку. Сам кормил, сам в гимназию оформлял. Вещи им покупал новые. На работу устроил, жалованье выделил как положено.

Я перевёл взгляд на него. Воевода говорил негромко, почти как будто не со мной, а с самим собой — вспоминал, проживал.

— Теперь они у него работают. Уже взрослые. И Климова иначе как «дядя Клим» не зовут. А он на них смотрит, как отец. Сурово, но с теплом. Не хвалится этим. Просто живёт и делает, что считает правильным.

Машина ехала дальше, а я долго молчал. Потому что такие истории не требуют комментариев, а только уважения.

Машина мягко затормозила у крыльца управы. Я потянул за ручку, приоткрыл дверь и, прежде чем выйти, обернулся к воеводе:

— Пойдёте со мной, или подождёте здесь?

Морозов не ответил сразу. Несколько секунд он смотрел куда-то мимо, поверх рулевого колеса, будто прикидывая сколько нервов у него осталось на разговоры в коридорах власти. Потом коротко бросил:

— Если вы не возражаете, я бы остался тут.

Я кивнул.

— За зданием наблюдает один человек, — добавил он, скосив взгляд в боковое зеркало, — который наверняка ищет возможность рассказать кому-нибудь свежие сплетни.

— Не думал, что вы любите слушать пересуды, — удивился я, обернувшись к воеводе.

Морозов не обиделся. Он вообще не был из тех, кого можно зацепить словами.

— В каждом слухе есть рациональное зерно, — назидательно произнёс он, сложив руки на руле так, будто сейчас собирался читать лекцию. — Вам о многом не скажут, так как постесняются отвлекать важного человека всякими глупостями. А мне поведают и об украденном белье с верёвки, и о сломанном почтальонском велосипеде.

Он говорил с видом человека, который, если и не обожает пересуды, то уж точно умеет извлекать из них выгоду — как пчела цветущей колючки.

— Думаете, такие новости будут полезны? — усомнился я, приподняв бровь.

Воевода повернулся ко мне, не спеша, с тем спокойствием, каким смотрят на неразумного племянника, который в третий раз сунул пальцы в розетку ради эксперимента.

— А вы попробуйте пропустить слух, который приведет к серьезным последствиям. Бельё может стащить нечисть, которая только вышла из леса, — назидательно протянул Морозов, словно речь шла не о простынях, а о секретных документах. — А велосипеды в Почте Империи просто так не ломаются. Это серьезная контора, между прочим. Так что для всего есть причины. И у всего есть последствия.

Я вздохнул.

— Не стану спорить, — кивнул я, прекрасно понимая, что он опять прав. И, что самое обидное, даже звучит это у него не как ворчание, а как заключение древнего летописца.

Я вышел из машины. Под ногами хрустнул камушек, воздух был свежим, с лёгкой горечью городской пыли и самоварного дыма.

Поднялся по ступеням, потянул на себя тяжёлую дверь. Она поддалась с негромким скрипом, как будто нехотя. И всё словно сменилось. Гул улицы, птичий треск, выкрики гимназистов — все это осталось за спиной. Внутри же была строгая, почти храмовная тишина. Казалось, что стены здесь слышали всё и помнили больше, чем хотелось бы.

Сидевший за стойкой дружинник, заметив меня, вскочил и поклонился.

— Курьер от гильдии купцов ещё не приезжал? — поинтересовался я, подходя ближе.

— Никак нет, мастер-князь, — отчеканил он, стоя прямо как меч в ножнах.

— Как только прибудет — пропусти его ко мне, — распорядился я.

— Будет сделано, — кивнул дружинник и снова сел, но уже с таким видом, словно каждую секунду был готов вскочить обратно.

Я направился к лестнице. Где-то наверху пахло свежим деревом и политой полировкой — знак, что уборку здесь делают не для показухи, а потому что так положено.

На втором пролёте в кармане зазвонил телефон. Аппарат завибрировал с деликатным усердием. Я вытащил его, взглянул на экран. Конечно, это была Вера Романовна.

— Представитель от мастеровых прибудет в управу только к пяти часам, — сообщила она.

— Отлично, — отозвался я. — Большое спасибо.

— Всегда пожалуйста, — коротко ответила она и отключилась.

Я убрал телефон в карман и продолжил подниматься, думая о том, как удивительно: в городе, где могут пропасть белье и сломаться имперский велосипед, всё-таки бывает надёжность. И иногда — в лице секретаря.

Но едва я успел войти в кабинет, как в дверь приемной робко постучали:

— Мастер-князь, — послышался незнакомый голос.

— Проходите сюда, — крикнул я.

В приемной послышались быстрые шаги, и через пару мгновений в кабинет вошел курьер от купеческой гильдии. Им оказался худой парень в аккуратном сером костюме. Он остановился у входа, склонил голову в приветствии.

— Вам конверт от гильдии купцов, — затараторил он.

— Добрый день, — ответил я. — Проходите.

Он подошел к столу, на ходу вынимая из сумки конверт. Передал его мне. Я вынул из подставки нож для бумаг, вскрыл посылку, вынул стопку документов. Пробежал глазами по строчкам отпечатанного на машинке текста. И убедившись, что все в порядке, подписал оба экземпляра. Затем быстро вынул из ящика стола свечу, спички и кусок сургуча, завернутый в серую бумагу. Неспешно расплавив сургуч в глубокой ложке, вылил его в нужном месте рядом с подписями. Красный сургуч расплылся по бумаге густым пятном, похожим на свежую кровь, и застыл. Потом я приложил поверх печать княжеской канцелярии, предварительно сдув с нее пыль.

— Передайте купцам, — произнес я и вернул один экземпляр, запечатав его в конверт. Курьер принял пакет, низко поклонился и поспешил прочь.

Я же оставил договор на столе, взглянул на висевший на стене календарь. Год на нем был не прошлый. Календарю было пять лет. Видимо, тут никому не было дела до дат. Время в Северске текло по своим правилам.

Откинулся на спинку стула. Тяжесть дня навалилась на плечи. Первый шаг сделан, но внутри всё равно оставалось ощущение зыбкости. Слишком уж хрупко держалось это равновесие.

А затем я представил, как расстроится Осипов, когда узнает о договоре. Он не смирится. Попытается надавить, вмешаться в проведение конкурса, шантажировать. И довольно улыбнулся: Осипов мог злиться сколько угодно. Я не собирался играть по его правилам…

Я провёл рукой по теплой, отполированной столешнице. Интересно, сколько людей здесь говорили то же самое, что и я: «честный конкурс», «прозрачные условия», «контроль». И сколько из них потом сгибались под давлением, или уходили, так ничего и не добившись?

Но, я не имел права отступить. За портом стоит будущее княжества. Если он оживёт, у Северска появится опора. Если же провалится… об этом варианте я пока старался не думать. Поэтому я некоторое время сидел в пустом кабинете, слушая, как где-то далеко, за окнами, шумит город. А затем взглянул на часы. До визита Климова оставалось еще три часа. Я достал из верхнего ящика стола несколько чистых листов, и принялся писать.

* * *

Мастер Климов вошёл в мой кабинет ровно в условленное время — ни минутой раньше, ни минутой позже.

Он был седой, с лицом, испещрённым морщинами, как старый дуб — не от времени, а от тяжелой работы. На шее под воротник уходил старый ожог — неровный, чуть бледнее здоровой кожи. Руки у Климова были тяжёлые, словно вырубленные из камня — руки, которыми не жестикулируют, а работают.

Он замер у входа, склонил голову в коротком, уважительном поклоне. Всё было просто, по-мужски: никакого подобострастия, но и без дерзости.

— Добрый вечер, мастер Медведев, — произнёс он ровным, чуть хрипловатым голосом, в котором чувствовалась настороженность. — Простите, прибыть раньше не получилось.

Он виновато развел руками, и я кивнул:

— Добрый, — кивнул я. — Ничего страшного, я все понимаю. Проходите.

Жестом пригласил его войти, указал на свободное кресло напротив. Климов шагнул в кабинет размеренно, будто в мастерскую, где каждое движение должно быть точным. Затем сел осторожно, как тот, кто привык, что даже мебель может не выдержать его веса.

Он взглянул на меня, не прямо, а будто оценивая, не навязываясь. Во взгляде читалась осторожность. Такую проявляют мастера, когда берут в руки новый инструмент: мол, посмотрим, стоит ли он доверия.

Я выдержал паузу. Такие люди не любят суеты. С гостем надо говорить как с равными.

— Девица, что мне звонила, — заговорил Климов, усаживаясь поудобнее, — просила языком не трякать о том, куда я иду.

Он коротко усмехнулся. Видно, что он уже прожил достаточно, чтобы не удивляться странным просьбам, но всё ещё не утратил способности иронизировать над ними.

— Будто кто-то и впрямь посмеет меня спросить, куда я собрался. Или я начну отчёт давать каждому встречному. Да я, когда на погост отправлюсь, сделаю это молча. Но я так понимаю, — продолжал он, уже прищурившись. — что просто так бы просить меня помалкивать не стали.

Он посмотрел на меня в упор, взглядом тяжёлым, как молот на наковальне.

— Все так. Я попросил секретаря передать вам просьбу, чтобы наша встреча была тихой.

— Только не говорите, мастер, что вы решили сделать мне предложение переехать отсюда куда-нибудь… в сторону столицы.

— Нет, мастер Климов, — отозвался я спокойно, протягивая ему пачку бумаг. — У меня к вам серьёзный разговор. Купцы согласились профинансировать восстановление порта.

Климов взял документы быстро и принялся деловито просматривать написанное.

Начал читать, шевеля губами, будто проговаривал про себя, чтобы каждое слово легло как надо. Кустистые брови его то и дело вздрагивали — один раз подскочили вверх, второй — насупились, а потом снова поднялись.

— Мда… — только и сказал он, не отрываясь от текста. — А говорили, в княжестве нынче всё тихо.

— Все документы уже подписаны, — начал я аккуратно. — Осталось только провести конкурс на бригады, которые займутся восстановлением. Как того требует закон.

Климов не отрывался от текста, но чуть склонил голову вбок, как мастер, который уже догадывается, где в чертеже подвох.

— И я хочу, чтобы строительством занялись люди, которые не будут присваивать себе деньги, — продолжил я. — Купцы дают средства через князя, а это значит, они заинтересованы, чтобы всё шло честно.

Я сделал паузу, дал словам осесть, а потом добавил:

— А значит — попытаются контролировать процесс.

Климов задумчиво потер ладонью подбородок, шершаво провёл пальцами по щетине, как будто хотел вычесать оттуда сомнения. В его взгляде уже не было прежней колючести. Теперь там было больше размышления, даже интерес.

Потом он поднял глаза на меня и прямо, без обиняков, спросил:

— А Совет?

И тут голос его стал особенно весомым, почти глухим, как звук молотка по дереву.

— Осипов вряд ли обрадуется этой идее. Уверен, у этого… мастера над Советом уже давно есть свои планы на землю, где порт стоит. И планы у него, наверняка, без участия мастеровых.

Я слегка улыбнулся. Потому что догадался: если уж Климов начал говорить об Осипове без обычной осторожности, значит, интерес у него появился серьёзный. И теперь разговор у нас пошел всерьез.

— Осипов наверняка будет против, — признал я, развёл руками, словно показывая: чудес не обещаю. — Но он не единственная сила в княжестве. Купцы уже подписали договор. Деньги будут у нас, и распоряжаться ими будет управа.

Я чуть наклонился вперёд, делая голос спокойным и уверенным:

— А с представителями от гильдии мастеровых голоса Совета разделятся пополам.

Климов приподнял одну бровь, уголок его рта дёрнулся в сторону, так и не став улыбкой.

— Этот старый интриган всё равно попытается сделать, как ему нужно, — пробурчал он.

— Поживём — увидим, — пожал я плечами. Спокойствие это лучшее оружие в таких вопросах. Нервничать в ближайшее время будет Осипов. А мы будем делать дела.

Климов снова взглянул на меня. Но теперь — иначе. Взгляд у него стал тяжёлым, прицельным, как у человека, который подбирает не гвоздь, а молоток: мол, подойдёт ли? Не сломается ли? Стоит ли с этим работать или потом придётся переделывать.

Я выдержал этот взгляд. Пусть оценивает. Люди вроде Климова доверяют не словам — они доверяют материалу.

А затем гость, будто перерезал тугой узел обговоренной темы, и спокойно произнёс:

— Я составлю бригады для восстановления. И подам заявку на конкурс.

Я кивнул:

— Отлично.

— Зачем вам это, Николай Арсентьевич? — внезапно осведомился Климов. — Вы ведь тут регент. Вы уж простите мою дерзость, но поговаривают, что вы приехали сюда, чтобы пересидеть скандал.

— Кто такое говорит? — усмехнулся я и добавил, — Пусть лают. Это значит, что они не принимают меня всерьез. Такое мне только на руку.

— Вы очень похожи на старого князя, — внезапно хмыкнул Климов. — Он умел взглядом дерево к земле прижать. И в вас это есть. Я такое вижу.

Я лишь кивнул в ответ.

Он тоже кивнул коротко, по-мужски:

— Я также вижу, мастер-князь, что вы решили помочь краю. Это хорошо.

На этих словах повисла пауза. Не неловкая, а рабочая. Такая, в которой уже всё сказано, и главное — каждому все стало ясно.

Сквозь высокие окна лучи солнца легли на деревянные панели зала, подсвечивая пыль в воздухе, как на старых фотоснимках.

Я сидел молча, прислушиваясь не к звукам, а к самому моменту. И почувствовал: лёд тронулся. Не рухнул, не растаял, а именно тронулся. Первый шаг сделан. И, похоже, теперь я буду бороться за будущее Северска не в одиночку.

А затем мастер Климов поднялся из-за стола. Тяжёлый стул, на котором он сидел, глухо скрипнул по паркету, как будто прощался с хозяином.

— До встречи на Совете, мастер Медведев, — коротко бросил гость, глядя на меня с чем-то похожим на уважение.

— До встречи.

Климов направился к выходу. Его шаги были тяжёлые, размеренные, и каждый из них гулким эхом отдавался в приёмной, будто здание само прислушивалось к уходящему мастеру.

А потом хлопнула входная дверь, словно поставив точку в конце важного письма.

Я остался сидеть за столом, чувствуя, как в кабинете стало тише, но при этом — не пусто. И вдруг пришло странное ощущение. Спокойное, ровное, как тёплый свет на выбеленной стене.

Вдруг подумалось, что здесь я на своём месте. Не временно. Не формально. Не по поручению из столицы. А по-настоящему.

Потому что если такие люди, как Климов, говорят: вижу, — значит, ты что-то всё-таки делаешь правильно. Даже если ещё сам не до конца в это веришь.

Я медленно поднялся с кресла. На мгновение задержал взгляд на своём отражении стекла, которое закрывало полки с документами. И на секунду мне померещилось, что тот, кто смотрел на меня из глубины отражения, казался другим человеком: с более жёсткими чертами лица и более взрослым взглядом.

Я поправил пиджак, глубоко вдохнул. Внутри крепло твёрдое, холодное ощущение: это только начало. Договор — это всего лишь первый камень в фундаменте. А настоящая борьба впереди. И бороться придётся не только за восстановление. Бороться надо будет за людей, за доверие, за саму возможность удержать княжество на плаву.

Я взял документы и вышел в коридор. Впереди были дела, которые мне предстояло взять на себя. Как князь.

На этом все. Любите страну:)

Если вам понравилась эта история — поставьте лайк, напишите комментарий.

Поддержите авторов, чтобы мы писали для вас с удовольствием)

Продолжение истории тут https://author.today/reader/482746

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Медведев. Книга 2. Перемены

Content

Медведев. Книга 2. Перемены

Глава 1 Домовой

Глава 2 Собеседование

Глава 3 Домашний обед

Глава 4 Неожиданная гостья

Глава 5 Утренние дела

Глава 6 Другой лес

Глава 7 Дела насущные

Глава 8 Исповедь

Глава 9 Высокий Перевес

Глава 10 Рыбнадзор

Глава 11 Истории на ночь

Глава 12 Утро

Глава 13 Работный дом

Глава 14 Выборы

Глава 15 Неисповедимы пути

Глава 16 Должность секретаря

Глава 17 Подарки

Глава 18 На стрелу

Глава 19 Перевертыши

Глава 20 Договор

Глава 21 Ужин

Глава 22 Сделка

Глава 23 Визит в жандармерию

Глава 24 Новые договоренности

Глава 25 Новый секретарь

Глава 26 Переговоры

Глава 27 В чайной

Глава 28 Перемены

Nota bene