По прозвищу Святой. Книга вторая.

Глава первая

Прошлое гораздо ближе, чем кажется.

Неизвестный автор

Сознание возвращалось медленно и неохотно.

Так возвращается домой человек, решивший уйти навсегда, но передумавший на середине дороги.

Так возвращается весна после долгих мартовских холодов.

Так возвращается жизнь.

Первое, что Максим почувствовал — боль.

Коктейль из боли.

Налитый в его тело, как в тонкостенный бокал. Боль пульсировала, плескалась, вела себя как хотела и мешала думать.

Он сосредоточился на теменной доле мозга, уменьшая интенсивность болевых сигналов от повреждённых участков тела. Полностью избавиться от боли таким образом было нельзя, но это и не нужно. Боль должна оставаться до тех пор, пока не исчезнут причины, которые её вызывают.

Он открыл глаза и увидел плохо побеленный потолок, с которого на витом шнуре свисала голая электрическая лампочка.

Значит, он по-прежнему в сорок первом году…

Вместе с сознанием вернулась и память.

Взрыв.

Он взорвал кварковый реактор, а вместе с ним и корабль. Первый в истории человечества экспериментальный нуль-звездолёт «Пионер Валя Котик».

Прыжок за орбитой Юпитера на двадцать астрономических единиц с последующим выходом из нуль-пространства, разворотом и возвращением обратно не удался. Вместо этого ему пришлось совершить аварийную посадку на Землю, где он оказался в августе тысяча девятьсот сорок первого года.

Эксперимент по преодолению пространства неожиданно превратился также в эксперимент по преодолению времени.

Успешный, чёрт возьми!

Потому что, находясь за орбитой Юпитера мгновенно перенестись не только на орбиту Земли, но и на сто пятьдесят четыре года назад (из 13 августа 2095 года в 13 августа 1941 года) — это своего рода успех.

Эпохальное открытие, мать его.

Попробовать снова взлететь и повторить эксперимент в надежде вернуться в своё время он не мог.

Во-первых, корабль был повреждён, и нужно было ждать несколько месяцев, пока ремонтные боты приведут его в порядок.

Во-вторых, даже будь корабль цел и готов к старту и полёту, не было никакой гарантии, что он вернётся в своё время. Вполне мог прыгнуть ещё на полтора века назад и оказаться в екатерининских временах. Этого совсем не хотелось.

Потом он вытащил из подбитого немцами «ишачка» и доставил на корабль раненного советского лётчика Николая Свята, который оказался похож на Максима как брат-близнец.

Потом лётчик умер- он был ранен в сердце, и даже медицинские нано-боты конца двадцать первого века не смоги ему помочь.

Потом Максим, приняв имя и фамилию лётчика, начал партизанить.

Успешно.

До тех пор, пока в него не вцепился бульдожьей хваткой начальник военной полиции шестьдесят второй пехотной дивизии вермахта штурмбанфюрер Георг Дитер Йегер.

Какое-то время Максим успешно противостоял Йегеру. Сначала вместе с партизанами они уничтожили отряд украинского националиста Тараса Гайдука, посланный Йегером по их души. А затем и целую роту немцев, нанеся упреждающий удар.

И тогда Йегер устроил Максиму и партизанам ловушку, задействовав в ней ОУНовцев, пехотный полк из состава всё той же шестьдесят второй дивизии и тысячи евреев города Коростыня, которых рано утром повели убивать в каменный карьер за город.

Евреев удалось спасти, но немецкий полк плотно сел партизанам на пятки. Так плотно, что уйти шансов не было.

То есть сам Максим, пожалуй, смог бы уйти, применив свои, фантастические для этого времени способности. Но тогда погибли бы все его товарищи-партизаны и вместе с ними девушка Людмила, которую он, кажется, успел полюбить.

Кажется?

Максим вызвал в памяти образ Людмилы.

Как она стоит перед ним в простом ситцевом платье, облегающим её ладную фигуру и улыбается, поправляя выбившийся из-под платка русый локон.

Сердце замерло и снова пошло, пропустив удар.

И тот партизанский ночной сеновал, сладкие податливые губы, мягкая девичья грудь, страсть, заставившая их обоих забыть обо всём.

Значит, не кажется. Это любовь. Иначе с чего бы так сладко замирать сердцу и тревожится разуму при мысли о ней?

Максим с двумя десятками товарищей сдерживал немцев сколько мог, давая возможность остальным партизанам уйти глубже в лес.

Потом он остался один, а впереди обнаружилась засада.

Даже тогда он мог бы уйти.

Но не ушёл.

Вместе с погрузившимся в болото кораблём, Максим взорвал и немецкий пехотный полк. Как он надеялся, — весь, целиком.

Радиус гарантированного поражения всего живого — полтора километра, вспомнил он информацию, полученную от КИРа — Корабельного Искусственного Разума, вживлённого в его тело.

Кстати, о нём.

— КИР, — позвал он мысленно. — КИР, отзовись, ты цел?

— Цел, — ответил КИР. — Хотя некоторые, не будем показывать пальцем, сделали всё, чтобы мы не уцелели.

— А чего это ты о себе в третьем лице? Мы, Николай Второй?

— Николай у нас ты по легенде. Николай Свят. А мы — это ты и я, — терпеливо пояснил КИР.

— Извини, что-то плохо соображаю.

— Немудрено. Доложить о повреждениях?

— Давай.

— Перелом трёх ребер с левой стороны. Перелом левого предплечья и ключицы. Ожоги второй и частично третьей степени по всему телу. Сотрясение мозга. Множественные ушибы. Это всё от горящих деревьев, которые на тебя падали. Повезло, что ты лежал в ложбинке, иначе дело могло кончиться совсем плохо. Я запустил регенерацию повреждённых участков, но на полное восстановление уйдёт не меньше трёх дней.

— Спасибо. Где мы, не знаешь?

— Понятия не имею. Я вижу то же, что видишь ты.

— Наши дроны-разведчики, как я понимаю, утрачены?

— Правильно понимаешь. И не только они. На тебе даже бронежилета нет. Разве что в схроне что-то уцелело. Если, конечно, немцы его не обнаружили.

Максим осторожно поднял правую руку, ощупал грудь. Бронежилета из поляризованного углерита действительно не было. Нащупывалась какая-то нижняя рубашка и бинты под ней. Ещё гипс на левой руке.

Но самое главное — ноги. Его ноги были прикованы к кровати.

Это плохо, подумал он. Бронежилет его спас, несомненно. Иначе повреждения, полученные им при взрыве, могли быть и не совместимы с жизнью. Даже с его.

Но теперь бронежилета нет. Значит, его сняли. Сам же он прикован к кровати.

Немцы, больше некому. И не просто немцы, а те, кому многое о нём известно. Неужто старина Йегер? Впрочем, может быть и не он.

Послышался звук открываемой двери. Твёрдые шаги. Двое.

Закрыть глаза? Да ну на фиг, будем встречать новости с открытыми глазами. Какими бы эти новости ни были.

— Очнулись? — раздался бодрый мужской голос. — Это хорошо.

Говорили по-немецки.

Над ним склонились двое в халатах поверх военной формы. Эсэсовской и обычной офицерской полевой формы вермахта.

— Вы меня слышите? — осведомился эсэсовец. Было ему на вид около пятидесяти. Седоватые редкие коротко стриженые волосы. Чуть одутловатое лицо. Мясистый нос. Светло-голубые водянистые глаза. Идеально выбритые щёки и подбородок. Усики, за которыми, сразу видно, хозяин тщательно ухаживает. Хороший одеколон.

— Меня зовут Пауль Кифер, — сказал эсэсовец громко. — Штандартенфюрер Пауль Кифер. Шеф военной полиции шестой армии вермахта, если это вам о чём-то говорит.

Говорит, говорит, подумал Максим. Мог бы тебе рассказать, что случится с твоей шестой армией под Сталинградом, но не стану. Пусть будет сюрпризом.

— Не кричите так, оберст, — поморщился Максим. — Голова сильно болит. И тошнит. Вероятно, у меня сотрясение мозга. Это так, доктор? — он перевёл взгляд на второго немца- ещё не старого, с худым уставшим лицом.

— Верно, — ответил тот. — Вы медик?

— Нет, но симптомы мне известны.

— Я не оберст, — сказал Кифер. — Моё звание — штандартенфюрер.

— Это слишком длинное слово для моей больной головы.

— Тогда просто шеф.

— Уговорили, буду звать вас герр Кифер. Устроит?

— Вполне. Откуда вы так хорошо знаете немецкий язык?

— Учителя в школе были хорошие.

— Диверсионной школе?

— Обычной советской школе.

— Простите, не поверю.

— Ваше право.

— Вы — русский диверсант. Документов при вас мы не нашли, но я знаю совершенно точно, что… — он прервался, пододвинул к кровати стул, уселся, кивнул доктору. — Можете идти, доктор. Я позову, если будет нужно.

Доктор коротко кивнул, ещё раз окинул Максима внимательным взглядом и вышел.

— Не боитесь остаться наедине с русским диверсантом? — насмешливо осведомился Максим.

— У вас сломана левая рука, ключица и три ребра, — сказал Кифер.- Ваши ноги прикованы к кровати и, поверьте, эти оковы не снять и не порвать. Даже вам. Так что я вполне спокоен. Кроме того, у меня под рукой мой верный люгер, — он похлопал себя по животу, — которым я, смею вас уверить, владею очень хорошо. Дёрнетесь — получите пулю в ногу. Или даже две. Я внятно объясняю?

— Вполне.

— Замечательно. Итак, я буду спрашивать, а вы отвечать. И не лгите. Мне не хотелось бы выбивать из вас правду. Мы в гестапо умеем это делать очень хорошо.

— Наслышан, — сказал Максим. — Договорились. Только правда. Спрашивайте.

— Ваше имя?

— Максим Седых.

— Звание?

— Старший лейтенант советской армии.

— Род войск?

— Пехота.

— Специализация?

— Фронтовой разведчик.

— Так я и думал. Ваше задание?

— Моим заданием было испытание нуль-звездолёта. Прыжок за орбитой Юпитера на двадцать астрономических единиц и возвращение на Землю. Но что-то пошло не так, и я оказался в другом времени. Вашем времени.

Кифер рассмеялся. Он смеялся долго, со вкусом. Отсмеявшись, вытащил портсигар, достал сигарету, предложил раскрытый портсигар Максиму:

— Курите.

— Спасибо, не курю. Хотя уже подумываю начать. У вас тут все курят, просто деваться некуда от табачного дыма.

— Советую, — сказал штандартенфюрер. — Хорошо успокаивает нервы. И думать легче. Так значит, вы из будущего?

— Ага, — подтвердил Максим. — Оттуда. Две тысячи девяносто пятый год, если вам интересно.

— Занятно. И как там, в будущем?

— У нас всё хорошо. Советский Союз процветает. А вот у вас, немцев, дела плохи.

— Что так?

— Нация вымирает. Эту войну вы проиграли с разгромным счётом. А затем… Слишком много эмигрантов с чуждой верой и культурой. Слишком мало знаменитой некогда железной немецкой воли. Размякли. Промышленность, извините, просрали в угоду продажным и безответственным политиканам и финансистам, обожающим делать деньги из воздуха. Плюс дали волю всяким лесбиянкам, педерастам и прочим извращенцам. Какая уж тут нация.

Какое-то время штандартенфюрер молча курил, рассматривая Максима. Левый его глаз был слегка прищурен от сигаретного дыма.

Потом он наклонился вперёд и сильно ткнул Максима кулаком точно в поломанные рёбра.

Максим был к этому готов, но всё равно скрипнул зубами.

Ах ты ж, сука, подумал он.

— Я же предупреждал. Только правда. Если бы мне нужны были фантастические истории или сказки, я взял бы книжку. Но мне они не нужны. Ни в каком виде. Последнее предупреждение. Или вы говорите правду, или мы начнём допрос по-другому. Вы даже не представляете, насколько по-другому.

Максим дёрнул головой, уставился в пространство перед собой и деревянным голосом произнёс:

— Моё имя — Николай Свят. Николай Иванович Свят. Младший лейтенант Рабоче-крестьянской Красной Армии. Лётчик-истребитель. Двести пятьдесят четвёртый истребительный полк в составе тридцать шестой истребительной авиадивизии ПВО. Был сбит в воздушном бою тринадцатого августа сего года в районе села Лугины Житомирской области. Самолёт упал в лес, но я остался жив и даже относительно здоров. Выбрался из самолёта, нашёл партизан и стал воевать. Всё.

— Какой самолёт?

— И-16. «Крыса», как вы его зовёте.

— В докладе поисковой группы сказано, что русский лётчик был ранен — в кабине нашли следы крови. Как вам, раненому, удалось выбраться из самолёта, а потом найти партизан?

— Да, я был ранен. В ногу. Правую. Но кость осталась цела, рану я зашил самостоятельно, перевязал, как положено. Со временем всё зажило. Можете посмотреть, шрам остался. Там, на бедре, — Максим откинул одеяло.

На ноге действительно имелся шрам — след от британской пули, которая едва не нашлаего в том бою с «томми» в районе Кушки почти три года назад. Можно было зарастить, но Максим оставил. Как знак доблести. Опять же, девчонкам нравилось. В определённый момент.

Штандартенфюрер бросил взгляд на ногу.

— Доктор! — позвал он громко.

Вошёл доктор.

— Как давно мог быть получен этот шрам, — он показал на ногу Максима.

Доктор обошёл кровать, пододвинул к себе ещё один стул, уселся, ощупал бедро Максима.

— По меньшей мере, год назад, — ответил он. — Возможно, больше.

— Сегодня у нас первое сентября, понедельник, — сообщил Кифер.

Спасибо, подумал Максим, хоть буду знать, какое число.

— Вас ранило по вашим же словам тринадцатого августа. Чуть больше двух недель назад. Но шрам старый. Как вы это объясните?

— Доктор просто не в курсе, — сказал Максим. — На мне всё очень быстро заживает. Как на собаке. Повышенная от природы регенерация тканей. Так бывает. Очень редко, но бывает.

Штандартенфюрер вопросительно посмотрел на доктора.

— Хм, — сказал тот. — Теоретически, конечно, возможно. Но лично я с подобным никогда не сталкивался.

— Скажите, доктор, — перехватил инициативу Максим. — Как называется психическое отклонение, при котором человек ощущает в себе две личности?

— Вы ощущаете в себе две личности? — спросил доктор.

— Да. Временами мне кажется, что я — Николай Свят, советский лётчик-истребитель. А временами, что я — Максим Седых, человек из будущего. Причём второй, по-моему, преобладает.

Немцы обменялись взглядами. Штандартенфюрер едва заметно кивнул головой.

— Шизофрения, — сказал доктор. — Это не психическое отклонение, это болезнь. Но я не психиатр и не могу поставить вам точный диагноз.

— Вы, я вижу, опять за своё, — сказал Кифер.

— Да! — повысил голос Максим. — За своё! Делайте со мной, что хотите, но меня зовут Максим.Максим Седых. Я — пилот советского экспериментального звездолёта из две тысячи девяносто пятого года. Как, по-вашему, я уничтожил ваш пехотный полк? А ведь полк был уничтожен, верно? При таком взрыве мало кто мог выжить.

— Взорвался секретный склад боеприпасов, о котором нам не было известно, — сказал штандартенфюрер. — Очень крупный. А вы о нём знали. И заманили полк в ловушку. При этом должны были погибнуть сами, но повезло — выжили. Всё просто.

— Ну да, конечно, — сказал Максим. — Вы прекрасно знаете, что версия со складом не выдерживает критики. Учитывая мощность взрыва и другие факторы. Осколки взорвавшихся боеприпасов нашли? Уверен, что нет. А знаете почему? Я вам скажу. Это взорвался корабельный реактор. Взрыв распылил корабль на атомы, а заодно и ваш полк. Думаю, не весь, какие-то трупы и даже раненные наверняка были. Но от тех, кто оказался в эпицентре, точно ничего не осталось. Далее. На мне был тонкий защитный бронежилет, который меня и спас. Где он? Материал, из которого он сделан в этом времени не известен. И ещё. Мои способности…

Максим резко замолчал и уставился в пространство нарочито пустым взглядом.

— Что я вам наговорил? — спросил он через пару секунд. — Опять про человека из будущего? Чёрт, — он озабоченно потёр лоб. — Со мной это бывает. Видите ли, в детской трудовой коммуне имени Феликса Эдмундовича Дзержинского, в которой я воспитывался, была хорошая библиотека. Там, среди прочего, имелись фантастические книги Герберта Уэллса, Жюля Верна, наших Александра Беляева, Грина… Я ими зачитывался. Представлял себя то одним, то другим героем. Особенно, помню, мне нравилось воображать себя путешественником во времени из романа Уэллса «Машина времени». Наверное, это как-то повлияло… Доктор, — жалобно обратился он к доктору. — Эту… как её… шизофрению можно вылечить?

— Хватит, — штандартенфюрер поднялся. — Доктор, он транспортабелен?

— Вполне, — ответил тот. — Внутренних повреждений нет, а переломы… Мы ещё и не с такими ранами перевозим наших солдат.

— А эта шизофрения? Её можно имитировать?

— Можно! — засмеялся Максим. — Ещё как можно, герр Кифер! Между прочим, я отличный актёр. В нашем любительском театре в упомянутой уже мной коммуне имени Феликса Эдмундовича…

— Заткнитесь, — бросил штандартенфюрер. — Или я вас заткну. Обещаю, вам не понравится.

— Как скажете, — обиженно пробормотал Максим и умолк.

— Повторю, — сказал доктор. — Я не психиатр. Здесь серьёзная экспертиза нужна.

— Ясно. Ну-ка, давайте выйдем.

Они вышли, закрыли за собой дверь, отошли на пару шагов и там остановились.

Максим с усилием перешёл в сверхрежим. В его состоянии это было трудно, но нужно было слышать, о чём говорят немцы.

— Что вы решили, господин штандартенфюрер? — спросил доктор. — Это бронежилет, как он его называет и который мы с него сняли, действительно весьма странный. Ничего подобного лично я раньше не встречал.

— В том-то и дело, — сказал штандартенфюрер. — Я тоже. Материал, из которого он сделан, нам действительно неизвестен. Похоже на какой-то гибкий и свехпрочный металл… Но это не металл. Здесь нужны серьёзные специалисты и научные лаборатории, которых у нас нет.

— Значит…? — с надеждой спросил доктор.

— Значит, я отправлю его в Германию. С подробным рапортом и этим бронежилетом. Пусть сами разбираются — сумасшедший он или кто. У меня своих задач хватает выше головы.

— Думаю, это правильное решение, — ответил доктор. В его голосе Максим уловил нотки облегчения. — Мы тут воюем. А этот человек… Он точно не от мира сего. Но шизофрения это или что-то другое лично я определить не могу. Не моя компетенция. Хотя должен заметить, что на фронте с человеческой психикой происходят иногда поразительные вещи. Был у меня случай с месяц назад…

Послышались шаги, и голоса стали удаляться.

— Потом расскажете, доктор, я спешу. Не забудьте, что от вас я тоже жду подробный рапорт… — это было последнее, что расслышал Максим, и наступила тишина.

Глава вторая

Кормили плохо.

Какая-то жидкая баланда на искусственном жиру, в которой плавали куски недоваренной картошки. Макароны со слабыми следами тушёнки. Жидкий чай без сахара. Хлеб. Последнего, правда, давали в достатке.

Максим съедал всё до последней крошки. Организму требовались калории для восстановления, а взять их было больше негде.

— Три дня — это много, — мысленно сказал Максим КИРу, когда они остались одни. — Быстрее кости никак нельзя зарастить?

— Я сделал всё, что мог, — ответил тот. — Можешь добавить со своей стороны.

Максим долбавил.

Вошёл в сверхрежим, дал команду гипоталамусу, некоторым другим отделам головного мозга. Подстегнул костный. Затем сосредоточился в местах переломов — одним за другим — «увидел» их особым внутренним взором. «Делитесь, ребятки, делитесь побыстрее, — обратился к костным клеткам. — Очень нужно».

Ни одна медицинская теория не подтверждала полезность подобного обращения — ускорение регенерации шло от головного и костного мозга, но Максим верил, что это помогает. А вера, как известно, двигает горы. В любом случае хуже не будет.

Как всегда, подобная процедура отняла много сил.

Но — помогла.

— Двое суток вместо трёх до полного сращивания, — сообщил КИР. — Тебе удалось, поздравляю.

— Мастерство не пропьёшь, — ответил Максим и уснул.

Когда проснулся, захотелось в туалет.

С отвращением воспользовался уткой и подумал, что сделает всё, чтобы больше никогда не лишиться свободы. Уж очень это неприятно.

Мысли о том, чтобы избавиться от оков и сбежать он отбросил сразу.

Во-первых, мешали ещё не зажившие переломы.

А во-вторых, он по-прежнему не знал, где находится, — в комнате имелось только одно небольшое зарешёченное окошко под самым потолком, в котором виднелся лишь клочок неба да верхушка какого-то дерева — вроде бы клёна — с уже начавшими желтеть листьями.

В-третьих, не было одежды и обуви, а бежать в нижнем белье и босиком в начале осени — идея не из самых блистательных.

Приносила еду, тазик для умывания и меняла Максиму утку молодая немка по имени Марта. Плоское лицо, маленькие болотного цвета глаза с редкими ресницами, бесформенная грудь, короткие ноги и слишком широкие бёдра.

Красивыми у неё были только волосы, чьи густые, золотистые локоны выбивались из-под белой накрахмаленной шапочки.

Этим фактом Максим и воспользоваться в первую же минуту их знакомства, когда в комнату к нему вошла некрасивая девушка в серой униформе и белом переднике с подносом в руках.

На блузке под горлом виднелась белая круглая застёжка с красным крестом.

— Кто это, как считаешь? — мысленно обратился Максим к КИРу.

— Вероятно, Красный Крест, — ответил Корабельный Искусственный Разум, чья память была набита разнообразнейшими сведениями. — Немка. Немецкие санитарки чаще всего нанимались на фронт через Красный Крест. Серая блузка с длинными рукавами, юбка до пола, пелерина, шапочка, характерная заколка под горлом. Красный Крест, — повторил он уверенно.

Девушка поставила поднос на прикроватную тумбочку.

— Какие у вас волосы! — с искренним восхищением воскликнул Максим по-немецки. — Чистое золото!

Санитарка покраснела, выпрямилась, машинально поправила золотистый локон.

— И пахнете вы хорошо, — добавил он и улыбнулся. — Люблю, когда от девушки хорошо пахнет.

От неё и впрямь хорошо пахло. Чистое тело и мыло с ароматом ромашки.

— Как вас зовут? — продолжил он атаку.

— Марта, — едва слышно ответила она. — Не нужно. Мне запрещено с вами разговаривать.

— А мы тихонько, — он снова улыбнулся. — Никто не услышит, и мы никому не скажем.

Когда-то Максим с большим удовольствием посмотрел старый телевизионный фильм, созданный ещё в первом Советском Союзе, «Место встречи изменить нельзя». Там актёр Владимир Высоцкий в роли старшего оперуполномоченного Глеба Жеглова объясняет Володе Шарапову знаменитые шесть правил Глеба Жеглова, благодаря которым можно разговорить любого свидетеля.

«Правило первое. Разговаривая с людьми, всегда улыбайся. Люди это любят».

«Правило второе — будь к человеку внимательным, и старайся подвинуть к разговору о нем самом»

«Третье правило: найди тему, которая ему интересна».

«Правило четвертое — проявляй к человеку искренний интерес. Вникни в него, разузнай, чем он живет».

В фильме Жеглов уснул на четвёртом правиле, но Максиму хватило и этого. Он сразу понял, что правила эти универсальны и запомнил их на всю жизнь. Они не раз выручали его при общении с самыми разными людьми. Помогли и сейчас.

— Присядьте, Марта, — попросил он. — Всего на одну минутку. Окажите милость раненому. Вы же Красный Крест, правильно?

— Да.

— А сёстры милосердия Красного Креста, насколько я знаю, должны проявлять милосердие ко всем страждущим.

— Ну, хорошо, — сказала она, оглянувшись на дверь. — На одну минутку.

За эту минутку Максим узнал, что родом она из Лейпцига, у неё есть младшая сестра, а сама Марта любит поэзию и детей.

— Да вы идеальная жена, Марта, — искренне сказал Максим. — Кому-то очень сильно повезёт.

Марта опять покраснела (краснела она легко и быстро), снова оглянулась на дверь и ушла, предварительно заменив Максиму утку.

К вечеру они уже были почти друзьями, а на следующий день, в обед, Максим обратился к ней с просьбой.

— Скоро меня увезут отсюда, — сообщил он.

— Да, я слышала, что самолёт завтра… Ой, — она зажала ладошкой рот. — Я вам этого не говорила.

— Конечно, нет, — успокоил он её. — Не волнуйтесь, Марта. Никто не узнает о наших отношениях. Обещаю. Но мы расстанемся, может быть, навсегда. Это грустно. Я буду очень скучать.

— Я тоже, — едва слышно шепнула Марта и покраснела.

— Вы не могли бы подарить мне что-нибудь на память? — попросил он со всей возможной нежностью в голосе. — Какой-нибудь пустяк… О! Заколку для волос. У вас же есть заколка?

— Да, — немного удивлённо подтвердила она. — Зачем она вам?

— Ну как же. Я её спрячу, а в трудные минуты буду доставать, смотреть на неё и вспоминать ваши чудесные золотые волосы, ваш голос, и всю вас. Это…это меня утешит и даже, может быть, поможет выжить. Выжить, чтобы когда-нибудь снова встретиться с вами. Ведь война когда-нибудь кончится…

Надо ли говорить, что заколку он получил? А вместе с ней короткий, но страстный поцелуй в губы, которым одарила его, тоскующая по настоящей большой любви, немецкая девушка Марта. Ну и что, что некрасивая. И некрасивым, бывает, выпадает счастье. Хотя бы кусочек.

— Не стыдно? — осведомился КИР, когда за Мартой закрылась дверь. — Обнадёжил бедную девушку.

— Не стыдно. Мне нужна была заколка, и я её добыл. И вообще, нравственная оценка моих действий не входит в твои обязанности. Помоги лучше открыть замок на этих долбанных оковах.

— Да там помогать нечего, просто всё должно быть. Загни конец у заколки и попробуй нащупать защёлку или пружину. Если защёлка — приподнять. Если пружина — отжать.

Совет оказался дельным. Вскоре Максим спокойно открывал свои ножные кандалы за одну секунду. Теперь оставалось спрятать ценный инструмент и ждать.

За ним пришли на третий день утром.

Штандартенфюрер Пауль Кифер собственной персоной, уже знакомый доктор и двое солдат. Один обычный стрелок, второй в чине ефрейтора. Стрелок с винтовкой за плечами, ефрейтор с MP-40 на груди.

Доктор открыл ножные кандалы Максима ключом и передал их вместе с ключом ефрейтору.

— Ведите, — приказал Пауль Кифер. — Быстро ходить он не может, рёбра сломаны, но до самолёта, уверен, доковыляет. В самолёте не забудьте снова приковать. Это приказ.

— Слушаюсь, герр штандартенфюрер, — щёлкнул каблуками ефрейтор. — Не беспокойтесь, никуда он от нас не денется.

— Головой отвечаете, — предупредил Кифер и обратился к Максиму. — Вставайте.

— Меня что же, так и поведут? — спросил Максим, успевший спрятать заколку-отмычку под бинты. — В одних кальсонах и нижней рубахе? Дайте хоть ботинки какие-нибудь.

— Тапочки, — сказал Кифер. — Всё, что могу предложить. Ещё, так и быть, можете взять одеяло. Добрый я сегодня.

Максим, старательно имитируя однорукость и морщась от якобы боли в поломанных рёбрах, неловко накинул на плечи коричневое одеяло со своей кровати. Сунул ноги в матерчатые тапочки с тонкой подошвой.

— Побриться мне, как я понимаю, не дадут? — осведомился он, проведя рукой по трёхдневной щетине.

Кифер на секунду задумался.

— Нет, — покачал головой. — Не дадут. Хотя, конечно, непорядок, но времени нет.

Под конвоем Максима вывели на воздух. У крыльца ждал грузовой армейский «опель» с открытым кузовом. Максим оглянулся на двухэтажное здание, из полуподвала которого его только что вывели. В окне второго этажа увидел Марту. Немка прижалась лицом к окну и подняла руку, прощаясь с ним.

Максим едва заметно кивнул.

— Пошёл! — ефрейтор пихнул его в спину.

Максим неловко залез в кузов. Рядом уселись оба конвоира. Кифер сел в кабину, машина тронулась.

Пока ехали, Максим с интересом оглядывался по сторонам. Машина ехала по явно городским мощёным улицам — среди обычных белёных украинских хат справа и слева то и дело попадались двух и даже трёхэтажные кирпичные дома. Скоро хаты исчезли совсем, и пошли сплошь городские дома.

Вот улица перешла в площадь, слева мелькнуло характерное одноэтажное здание с надписью вверху: «Житомир».

Вокзал, подумал Максим.

Машина направлялась почти точно на юг, переехала по мосту через речку Тетерев и устремилась дальше. Город закончился, пошли поля.

Было не холодно и не жарко. Дыхание осени уже чувствовалось вовсю, но крупные синие прогалины на небе между облаками обещали хорошую погоду.

— Нас везут на аэродром? — обратился Максим к КИРу.

— Судя по всему, да, — откликнулся тот. — Военный аэродром. В наше время он называется Озёрное, а сейчас Скоморохи. Построен в тысяча девятьсот тридцать третьем году. Пока наши не отобьют Житомир обратно, а случится это тридцать первого декабря сорок третьего года, аэродром будет использоваться Люфтваффе.

— Спасибо.

— Не за что. Обращайся.

На аэродроме «опель» сразу же подъехал к ожидающему в начале взлётной полосы трёхмоторному самолёту с прямоугольными пассажирскими окнами и большим чёрно-белым крестом на тёмно-зелёном фюзеляже.

— Знаменитый немецкий Ju.52, — ответил КИР на вопрос Максима. — Его ещё называли «Тётушка Ю». Точнее, называют, раз уж мы в этом времени. Один их первых многоцелевых самолётов в мире. Он и транспортник, и пассажирский самолёт, и бомбардировщик, и даже минный тральщик. Удачная машина. Правда, медленная. Крейсерская скорость порядка двухсот пятидесяти километров в час.

— Сойдёт. Меня больше интересует дальность полёта.

— От тысячи до тысячи трёхсот километров. В зависимости от нагрузки.

— Нормально. Линия фронта далеко от Житомира сейчас?

— Точно не скажу. От Житомира до Киева по прямой сто тридцать три километра, а Киев немцы пока не взяли. Но я бы не советовал туда лететь, если ты собрался захватить самолёт. Через неделю Гудериан завершит разгром сороковой армии Кузьмы Подласа, а в ночь на девятнадцатое сентября немцы возьмут Киев. В котле окажется полмиллиона советских солдат… Полный разгром. Оно нам надо?

— Надо, — ответил Максим. — В Германию я точно не хочу. Убьют меня там. Или законопатят так, что не вырваться.

— А на фронте не убьют? И меня вместе с тобой, кстати. Потому что без тебя мне не выжить.

— Не ссы, прорвёмся.

Пока разговаривали, выгрузились из кузова, и Максима отконвоировали в самолёт. Там усадили на откидную скамью и приковали к металлической опоре снизу.

Через пять минут послышался шум моторов.

Легковые, определил Максим. Две машины.

Хлопнули дверцы. Голоса. Шаги.

Пригнувшись, в самолёт вошли трое немецких офицеров. Оберст и два майора. Все трое с туго набитыми портфелями. Вслед за ними поднялся штандартенфюрер Пауль Кифер.

Оберст мазнул по Максиму неприязненным взглядом, обернулся к Киферу.

— Не понимаю, штандартенфюрер, — проговорил скучным голосом. — Неужели этого русского нельзя отправить в Германию как-то иначе? Поездом, например. Терпеть всю дорогу его вонь — это, знаете ли, слишком.

— Ничего не могу поделать, господин оберст, — Максиму показалось, что в голосе Кифера прозвучала хорошо скрытая насмешка. — Приказ самого Генриха Мюллера [1] Надеюсь, вы не станете оспаривать распоряжение группенфюрера?

— Разумеется, нет, — буркнул оберст и демонстративно уселся на скамью подальше от Максима. — Честь имею, господин штандартенфюрер.

— Счастливого полёта, — Кифер бросил последний взгляд на Максима, словно убеждаясь в том, что тот никуда не делся, и вышел.

Кто-то из экипажа самолёта убрал трап и захлопнул дверь. Загрохотали, набирая обороты, моторы.Самолёт тронулся с места. Сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее побежал по взлётной полосе и, наконец, поднялся в воздух.

Максим подождал, пока Ю-52 набрал высоту (не более полутора километров по его прикидкам) и покосился на своих конвоиров. Стрелок справа и ефрейтор слева уже клевали носами Нет такого солдата, который упустит свободную минуту, чтобы поспать, подумал Максим.

Что ж, приступим.

Он перешёл в сверхрежим и сразу же погасил шумовые сигналы, чтобы не оглохнуть от рёва двигателей.

Достать заколку-отмычку и освободиться от оков — меньше секунды.

Ефрейтор слева даже глаза открыть не успел, как получил удар по горлу ребром ладони. После чего-то ли всхлипнул, то ли всхрапнул и повалился на скамью.

Автомат уже был в руках Максима.

Хорошо, что гипс на левой руке не закрывает пальцы, подумал он. Отвёл назад затвор и влепил короткую очередь из трёх патронов в грудь стрелку, который открыл глаза, почуяв неладное, и пытался вскочить с винтовкой в руках.

Стрелок рухнул на пол. Тело дёрнулось пару раз и затихло.

Мёртв.

Меньше трёх секунд на всё про всё.

Теперь офицеры.

Один, молодой подтянутый майор, ростом и статью напоминающий самого Максима, отставил в сторону портфель и уже был на ногах. Но пистолет из кобуры вытащить не успевал. Никак.

Максим нажал на спусковой крючок.

Он не боялся пробить насквозь обшивку «юнкерса». В-первых, высота относительно небольшая. А во-вторых, стрелял он точно.

Четыре пули швырнули майора на пол. Максим знал, что тот уже мёртв и навёл автомат на оставшихся двоих — оберста и второго майора.

Те, словно по команде, подняли руки.

Максим шагнул к ним, молча избавил от оружия, швырнув пистолеты в хвостовую часть самолёта, и ловко приковал левую ногу оберста к правой ноге майора.

— Сидите смирно, — приказал так, чтобы его услышали. — Тогда, может быть, останетесь живы.

После чего подобрал винтовку стрелка, забросил её за спину и шагнул к дверям, ведущим в кабину пилота.

Вовремя.

Дверь открылась, и оттуда выглянул один из членов экипажа.

— Что здесь… — начал он и умолк, — ствол автомата упёрся ему в грудь.

— Хенде хох, — сказал Максим два слова, известные любому советскому человеку, и ткнул немца стволом в грудь.

Тот покорно поднял руки.

— Ты кто? — спросил Максим.

— Штурман, — кадык немца нервно дёрнулся. — Штурман Ганс Шольц.

— Что там, Ганс? — послышался окрик одного из пилотов.

— Самолёт захвачен! — крикнул в ответ Максим. — Ваш штурман у меня на мушке. Делайте, что говорю, и никто не пострадает.

С того места, где он стоял, было видно, как обернулись оба пилота.

При виде штурмана с поднятыми руками и стоящего за ними Максима их глаза расширились.

— Разворачивайте самолёт! — приказал Максим и продемонстрировал автомат. — Курс — за линию фронта, к русским!

— Чёрта с два! — ответил один из пилотов. Тот, что сидел слева. Видимо, командир. — У меня приказ доставить пассажиров в Берлин, и я намерен его выполнить!

Максим обернулся.

Оберст и майор покорно сидели рядышком и старались не шевелиться.

Убитые солдат-стрелок и майор лежали на полу, и под ними уже натекли лужи крови. Ефрейтор тоже валялся на полу, но Максим знал, что рано или поздно тот очнётся.

— Как скажете, — сказал Максим, отвёл автомат чуть правее и выстрелил одиночным.

Пуля вошла точно в затылок второму пилоту, тот дёрнулся и обмяк в кресле. Кровь и мозги заляпали лобовое стекло с его стороны.

Штурман задрал руки ещё выше.

— Я лётчик и умею управлять самолётом, — сообщил Максим, перекрывая голосом шум моторов. — Для того чтобы развернуться и лететь на восток, вы мне не нужны. Поэтому или мы летим за линию фронта, или я убью всех, а потом сяду за штурвал сам. В крайнем случае, сяду где-нибудь в поле. Выбирайте. Четыре секунды на размышление, — он красноречиво повёл стволом автомата.

— Не стреляйте, — быстро ответил командир. — Я разворачиваюсь.

— Вот и хорошо, — сказал Максим. — И учтите. При первой же попытке меня обмануть, я выполню своё обещание. Как я стреляю, вы видели. Да, и ещё. Где радио?

Командир показал рукой вниз. Там, под ручками управления высотой, закрылками, шасси, газа и другими виднелась характерная коробка с двумя рычажками и тремя верньерами.

— Это рация? — спросил Максим у КИРа.

— Судя по всему, да. Сразу говорю, что стрелять в неё не стоит. Проще вырвать провода.

— Умный, да?

— Ага.

Максим ткнул стволом автомата в штурмана:

— Вырви провода у рации.

Штурман обернулся, наклонился, вырвал провода.

— Молодец, хороший мальчик. Теперь собери и брось в проход всё оружие, которое имеется в кабине.

[1] Начальник тайной государственной полиции (гестапо) Герма

нии.

Глава третья

Через минуту за дверь полетели три 7,65 миллиметровых пистолета Вальтер ППК с магазинами на семь патронов.

Максим дождался, когда самолёт лёг в разворот и вернулся в салон. Оберст и майор продолжали сидеть смирно.

Максим вышел из сверхрежима, постоял секунду, привыкая к нормальному состоянию.

Разрядил один за другим все три «вальтера» экипажа.

Затем шагнул к трупу второго майора, перевернул его на спину, снял ремень с кобурой и пистолетом, нацепил на себя поверх нижней рубашки. Вытащил и проверил пистолет (это оказался девятимиллиметровый Вальтер П38, восьмизарядный с одной запасной обоймой в кобуре).

— Вы двое, — приказал. — Снимайте ремни вместе с кобурами и оставьте их на лавке. После этого снимите штаны, сапоги и носки с вашего товарища, — он кивнул на мёртвого майора. — Они мне нужны.

Пока немцы делали сказанное, Максим направился в хвост самолёта, подобрал оба пистолета — это тоже были «вальтеры» — и разрядил их.

Затем вернулся назад.

По дороге коротким и сильным ударом приклада винтовки по голове отправил в долгий нокаут зашевелившегося было ефрейтора. Затем вытащил нож из ножен у него на поясе и освободился от гипса на левой руке. Пошевелил пальцами — нормально. Ничего не болит, всё работает.

Оберст и майор уже справились с заданием и уселись на лавку, держа руки на коленях.

— Вы ж мои зайки, — не удержался Максим. — Можете ведь, когда захотите.

Он видел, что оба немца сильно подавлены, дезорганизованы и готовы подчиняться любым приказам. Штабные, что взять, настоящего фронта не нюхали. Снаряд в двух сотнях метров взорвался — уже герои.

Максим натянул брюки мёртвого майора, его носки и сапоги. Надо же, все в пору, как на него сшито.

Мундир надевать не стану, решил. Он в дырах от пуль и в крови. А вот лётная куртка, пожалуй, пригодится. И не только куртка, к слову. Интересно, куда они дели мою защитную рубашечку? У дона Руматы из великой повести братьев Стругацких «Трудно быть богом», помнится, была металлопластовая рубашка, а у меня то же самое только из поляризованного углерита. Потому что такого материала, как металлопласт не существует, это фантастика. У себя господин штандартенфюрер Пауль Кифер оставить её не мог. Зачем? На фронте ни лабораторий, ни специалистов. Должен был отправить в тыл вместе с этим самолётом и соответствующим рапортом. Через кого? Простым солдатам-конвоирам такую штуку не доверишь. Разве что в самом крайнем случае. Значит…

— Что вам передал штандартенфюрер Пауль Кифер? — жёстко обратился он к скованным немцам, направив на них автомат. — Отвечать! Живо!

— Там, в моём портфеле, — показал глазами оберст. — Какой-то свёрток и рапорт в конверте.

Максим открыл портфель. Нашёл свёрток из плотной крафтовой бумаги и запечатанный сургучом конверт. Свёрток был перетянут бечёвкой и тоже запечатан сургучом. На свёртке и на конверте аккуратными буквами было написано одно и то же: «Не вскрывать! Шефу гестапо, группенфюреру Генриху Мюллеру лично в руки».

Максим вскрыл конверт, пробежал рапорт глазами. Там подробно сообщались его деяния, включая гибель пехотного полка в загадочном взрыве чудовищной мощности. Так же говорилось о его необычных способностях и вероятной шизофрении. Рубашка-бронежилет прилагалась в качестве вещественного доказательства тайны личности человека, который одновременно представляется старшим лейтенантом Максимом Седых из будущего и младшим лейтенантом Красной Армии Николаем Святом, лётчиком-истребителем. В заключение прилагались результаты испытаний, во время которых рубашку расстреливали на расстоянии пятьдесят, двадцать пять и десять метров из пистолета «люгер», пистолета-пулемёта MP-40, винтовки «маузер» и, наконец, ручного пулемёта MG-34. Результат нулевой. Пули рикошетили от фантастического материала, оставляя на нём лишь едва заметные царапины.

Да, такой рапорт нам не нужен. Совсем.

— Спички или зажигалку! — протянул руку к оберсту.

Тот поспешно полез в карман и вложил в ладонь Максима зажигалку.

— Лицом на пол! — приказал Максим.

Немцы синхронно побледнели.

— Спокойно, убивать не стану. Лицом на пол, глаза закрыть!

Немцы послушно легли, уткнув лица в ладони.

Всё-таки приятно иметь дело с дисциплинированными людьми, усмехнулся про себя Максим.

Он сжёг рапорт вместе с конвертом на металлическом полу самолёта. Вскрыл свёрток, достал рубашку-бронежилет.

— Ах, ты моя родная, — сказал негромко по-русски.

Снял нижнюю рубашку, освободился от бинтов, надел бронежилет и нижнюю рубашку. Другое дело. Так, теперь куртка.

— Лежать тихо! — приказал немцам и прошёл в кабину.

Судя по компасу и солнцу, самолёт летел на восток. Штурман продолжал сидеть на месте. Его кожаная куртка висела на специальном крючке для одежды.

— Поднимайтесь на три тысячи метров, низко летим! — приказал Максим.

Командир послушно потянул ручку высоты на себя. Самолёт приподнял нос и принялся карабкаться ввысь.

Максим снял с крючка куртку штурмана, натянул на себя, застегнулся.

Чуть тесновата в плечах, но сойдёт.

— Сколько до линии фронта?

— Около ста сорока километров. Полчаса.

— А до ближайшего аэродрома русских?

— Надо карту смотреть, так не скажу.

— Так смотри.

Штурман достал карту, развернул на откидном штурманском столике.

Максим снова прошёл в салон. Там ничего не изменилось: скованные оберст и майор смирно лежали на полу, ефрейтор без памяти валялся там же.

Он набил карманы пистолетными обоймами, чтобы у немцев не возникло и тени соблазна воспользоваться «вальтерами», вернулся в кабину.

— Здесь, — показал штурман на карте. — У города Переяслав. По данным нашей разведки ещё два дня назад здесь располагался полевой военный аэродром русских. Истребители И-16.

— Сколько до него?

— Сто семьдесят два километра.

— Вот туда и летим. Проложи маршрут.

— Но нас собьют на подлёте! — воскликнул штурман. — Там же русские истребители!

— Бог не выдаст — свинья не съест, — сказал Максим. — Что означает — не ссы, прорвёмся.

Пока летели, Максим на всякий случай крепко связал ефрейтора (были у него подозрения, что этот парень может оказаться не столь сговорчивым, как его соотечественники) и выяснил у КИРа насчёт места назначения.

— Переяслав, он же Переяславль, он же Переяслав-Хмельницкий и Переяславль-Русский. Город, где в в 1654 году состоялась Переяславская рада, на которой при гетмане Богдане Хмельницком было принято решение о присоединении Войска Запорожского к Русскому царству.

— Ага. Знаменитый городок. Не довелось побывать. Большой?

— Куда там. В наше время около сорока тысяч. Сейчас даже не скажу, сколько. Тысяч двадцать, вероятно. Кстати, хочешь узнать моё мнение?

— О котором тебя не спрашивают?

— Оно самое.

— Чёрт с тобой, валяй.

— Нехорошо посылать к чёрту своего товарища. Да, я не человек и не верю ни в чертей, ни в ангелов. Наверное. Но всё равно нехорошо.

— Мне нравится твоё «наверное». Но этот мировоззренческий разговор, пожалуй, передвинем на более удобное время. Хорошо, я постараюсь впредь не посылать тебя к чёрту. Так что за мнение?

— Зря мы летим в Переяслав.

— Почему?

— Потому что уже через одиннадцать дней, четырнадцатого сентября, в районе Лоховиц танки Гудериана и Клейста замкнут киевский котёл. В окружении окажутся части пятой, двадцать шестой, двадцать первой и тридцать седьмой армий. А Переяслав немцы возьмут семнадцатого сентября.

— Что ты предлагаешь? Лететь вглубь советской территории?

— Да, и подальше. Пока хватит топлива. Вполне можем долететь до Харькова, Воронежа, Луганска или Донецка. Да хоть до Москвы!

— Нет, — ответил Максим. — Это плохая идея.

— Почему?

— Потому что сесть сразу за линией фронта на советский аэродром у немецкого самолёта есть шанс, а вот чем дальше — тем их меньше. При всём бардаке, который сейчас творится, нас быстро собьют.

— Если правильно проложить маршрут…

— Нет, я сказал. Есть и другие резоны. Как тебе, например, такой. Я хочу бить врага, а не доказывать НКВД, что я не немецкий шпион. Чем дальше от линии фронта, тем это будет доказать труднее. Так мне кажется. И вообще, давай договоримся. Решения принимаю я, а твой голос всего лишь совещательный. Ясно-понятно?

— Можно подумать, об этом нужно договариваться, — буркнул КИР. — Яснее некуда.

— Вот и славно. А теперь помолчи, мне нужно подумать, что говорить нашим, если мы, паче чаяния, долетим.

Они долетели.

Последние тридцать километров по настоянию Максима Ю-52 пролетел на минимальной высоте, едва не задевая брюхом верхушки деревьев, и вышел к аэродрому незамеченным.

То есть его заметили только тогда, когда самолёт пошёл на посадку. Покачав предварительно крыльями, дабы сбить с толку расчеты зенитных пулемётов.

Удалось. Видимо, кто-то из командного состава понял, что случай особый и отдал приказ не стрелять.

«Юнкерс» сел без приключений, доехал до конца взлётной полосы, остановился и заглушил моторы.

Максим поглядел в иллюминатор — к самолёту пылила полуторка ГАЗ-ММ с десятком красноармейцев в кузове.

К тому времени, когда она доехала, и из кузова посыпались вооружённые красноармейцы, Максим под дулом автомата уже вывел из самолёта оберста с майором, пилота и штурмана, заставив их лечь на землю лицом вниз.

Вслед за красноармейцами из кабины полуторки вылез плотный круглолицый темноволосый майор. На груди майора красовалась Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Ленина и три ордена Красного Знамени.

Ого, подумал Максим. Геройский майор. Когда это он успел такой иконостас заработать? Не иначе Испания и Халхин-Гол.

— Здравия желаю, товарищ майор! — принял стойку «смирно» Максим. — Разрешите доложить?

Майор махнул красноармейцам. Те опустили винтовки, но продолжали держать их наизготовку.

— Докладывайте.

— Младший лейтенант Николай Свят. Двести пятьдесят четвёртый истребительный полк в составе тридцать шестой истребительной авиадивизии ПВО. Был сбит в воздушном бою тринадцатого августа у села Лугины Житомирской области. Уцелел. Вступил в партизанский отряд. Воевал, попал в плен. Во время транспортировки в глубокий немецкий тыл захватил самолёт Ю-52 и пятерых немцев. Вот они лежат. Оберст, майор, пилот и штурман.

— Я вижу только четверых, — сказал круглолицый майор.

— Пятый, ефрейтор, в самолёте. Связанный. Там же три трупа. Один солдат, один майор и второй пилот. В портфелях немцев какие-то документы. Возможно, важные.

— Вольно, — сказал майор. — Двести пятьдесят четвёртый истребительный, говоришь?

— Так точно!

— Кто командир?

— Был майор Валуйцев Иван Александрович, но его ранили на четвёртый день войны и обязанности командира исполнял его заместитель майор Петров Пётр Михайлович. Герой Советского Союза, как и вы.

Максим не зря провёл свободные полчаса в самолёте, вспоминая, что рассказывал настоящий Николай Свят и выпытывая все имеющиеся сведения у КИРа.

— Знаю Петрова, — кивнул майор. — Встречались. Хороший лётчик, Героя за финскую получил. Значит, говоришь, захватил самолёт?

— Так точно, захватил.

Майор задумчиво смотрел на Максима, потирая ладонью щёку. Затем принял решение и кивнул:

— Пошли, посмотрим, чего ты там наворотил. Оружие только оставь, ни к чему оно тебе сейчас.Савельев! — обратился он к высокому красноармейцу с двумя малиновыми треугольниками в синих петлицах (сержант, отметил про себя Максим, командир отделения, видимо). — Прими у товарища младшего лейтенанта оружие, возьми трёх бойцов и за мной. Остальным охранять пленных.

В самолёте майор быстро огляделся, прошёл в кабину, осмотрелся там.

— Хорошо стреляешь, младший лейтенант, — похвалил Максима. — Три трупа и ноль пробоин в обшивке.

— Старался, — позволил себе чуть улыбнуться Максим. — Зачем нам дырявый трофейный самолёт? Чини его потом.

Майор засмеялся.

— А летаешь ты так же хорошо? — спросил неожиданно. — Сбитые есть?

— Имеются. Два подтверждённых и один «мессер» я завалил над Лугинами. Но это подтвердить некому.

— А всего их сколько было против тебя?

— Три.

— Расскажи.

Максим пересказал то, что рассказывал ему лётчик Николай Свят. Про сопровождение бомбёров СБ-2, которые должны были ударить по житомирской железнодорожной станции.

Про зенитки и «мессеры».

Как сбили его ведомого, как он стал уводить «худых» от бомбёров и в конце концов оказался за линией фронта.

Рассказывал так, будто сам сидел в кабине «ишачка».

Майор слушал внимательно, его стального цвета глаза, словно пытались проникнуть куда-то вглубь Максима, разглядеть то, что обычному взгляду недоступно.

— Значит, остался жив и ушёл к партизанам, — резюмировал он.

— Так точно.

— Повезло. Посадить И-16 на деревья и остаться в живых, — он покачал головой. — Даже не ранили?

— А я вообще везучий, — сказал Максим. — Ранили, но не сильно, по касательной, зажило, как на собаке. С немцами этими тоже повезло. Слишком беспечны оказались, не ожидали, что я нападу. А от оков на ногах я сумел освободиться.

— Как?

Максим показал изогнутую заколку.

— Я же бывший беспризорник, — ухмыльнулся. — Приходилось разные замки открывать в этой жизни.

— Понятно, — усмехнулся майор в ответ. — Савельев!

— Я!

— Вынести из самолёта трупы и пленного и ждать снаружи!

— Есть!

— Присаживайся, младший лейтенант, — предложил он, когда сержант с красноармейцами выполнил приказание.

Они сели.

— Меня зовут Коробков Павел Терентьевич, — сказал майор и протянул руку. — Командир двенадцатого истребительного полка.

— Рад знакомству, товарищ майор, — сказал Максим, пожимая протянутую руку. — И спасибо за доверие.

— Я пока ещё ничего тебе не доверил.

— Но собираетесь, верно? Эх, жаль мои документы остались в партизанском лагере.

— Так ты сохранил документы?

— Конечно. Но на задание не брал.

— Расскажи, как попал в плен. Только коротко, времени у нас мало.

Максим рассказал.

— Получается, немцы знали, что вы попробуете спасти эту тысячу евреев, — сделал вывод майор. — Ловушку вам устроили. Засаду.

— Получается так, — согласился Максим. — Думаю, в этом есть и моя вина.

— Как это?

— Был там у них такой Георг Дитер Йегер, штурмбанфюрер, начальник военной полиции шестьдесят второй пехотной дивизии. Он за нами гонялся. Однажды был у меня в руках, а я его отпустил.

— Почему?

— Чёрт его знает, — Максим пожал плечами. — Он был безоружен и неопасен в тот момент. Может, пожалел. Проявил излишний гуманизм. Каюсь. Надо было убить.

— Надо было, — жёстко сказал майор. — Всех немцев, пришедших с оружием в руках на нашу землю, надо убить. Иначе они убьют нас, наших детей, матерей и жён. Ты готов их убивать, лейтенант?

— Странный вопрос, товарищ майор. Я их уже целый полк уничтожил. То есть не я, конечно, случайно получилось, но всё-таки.

— Да, полк. Взрыв этот фантастический… Ты понимаешь, что такие вещи проверяются?

— Разумеется. Всё должно проверяться. В том числе и я сам.

— Хорошо, что ты это понимаешь. Но у меня нет ни времени, ни возможностей тебя проверять. Точнее, возможность есть, но я не хочу.

— Простите, не понял.

— Ты же лётчик?

— Лётчик.

— Истребитель?

— Истребитель.

— Ты захватил и пригнал на нашу сторону целый Ю-52 и пятерых пленных в придачу. С важными документами. Для меня этого вполне достаточно. А наша славная контрразведка из тебя всю душу вынет. И еще не известно, вернёт ли обратно. Так что спрошу ещё раз. Готов воевать, лейтенант? У меня лётного состава меньше половины, пополнения нет и не предвидится, немец прёт, как в задницу наскипидаренный. Ничем его не остановить. А останавливать надо. Понимаешь, Коля? Надо останавливать. Кроме нас некому.

— Понимаю, товарищ майор.

— Сейчас — Павел. Ты какого года?

— Двадцатого.

— А я девятого. Одиннадцать лет разницы — это ерунда. Пока партизанил летать не разучился?

— Не разучился, Паша. Что, неужто дашь машину?

— Дам. У меня три «ишачка» свободные, говорю же. Форму тебе выдадим, на довольствие поставим, а документы потом оформим, задним числом. Согласен?

— Конечно! Только…

— Что?

— Тебе за такое самоуправство от родного НКВД не прилетит потом по самое «не могу»?

— Как-как? — засмеялся командир полка. — По самое «не могу»? Надо запомнить. Не прилетит. Я — Герой Советского Союза Павел Коротков. Мои ребятки в первый же день войны одиннадцать самолётов врага завалили. Восемь «дорнье», и три «мессера». Из них два я лично. А первых сбил ещё в Испании. Шесть штук. Потом на Халкин-Голе добавил. Так что пошли все на хрен. Лучшая проверка человека наш он или нет — бой. Бой всё на свои места расставит. Так что не подведи меня, Коля.

— Не подведу, Паша.

Они пожали друг другу руки.

— Но на людях я по-прежнему товарищ майор, — подмигнул командир полка.

— Разумеется, товарищ майор. Один вопрос можно?

— Давай.

— Как тут у вас с довольствием? Честно скажу — жрать хочется, аж живот подводит.

— Что, — засмеялся майор, — фрицы плохо кормят?

— Что б их так всю жизнь кормили. Желательно короткую.

— Накормим, не переживай. И накормим, и сто грамм фро

нтовых нальём. С этим у нас пока всё нормально.

Глава четвертая

«На И-16 всё просто, — голос Николая Свята словно зазвучал в голове Максима. — Смотри. Опускаешь элероны, разгоняешься до ста пятидесяти-ста шестидесяти — за скоростью по приборам следишь — тянешь ручку на себя и — хоп! — ты уже в воздухе. Угол подъёма — шестьдесят градусов. Как скорость до двухсот семидесяти дошла, — по приборам смотришь! — так ручку от себя плавно и переходишь в горизонталь. Ну, или уходишь в разворот. С креном пятнадцать-двадцать градусов в нужную сторону. Понял? Просто всё. Садиться тоже. Снижаешься по глиссаде, выпускаешь элероны аккуратненько, гасишь скорость и садишься. Разберёшься, если на учебных летал. Суть одна и та же».

Да, летал. Только давно и мало. Сорок часов налёта. В рамках лётной подготовки, обязательной во времена Максима для всех космонавтов. Даже сугубо гражданских специальностей. На свидетельство пилота-любителя сдал — и молодец. Пересаживайся на экспериментальный нуль-звездолёт, хе-хе. Который и забросит тебя на сто пятьдесят четыре года назад. В самое пекло Великой Отечественной.

Ну, Господи помоги. И ты, КИР, тоже.

— Я с тобой, — сказал КИР. — Не бойся. Только учти, что на «ишачке» летать не так уж и просто, как тебе Николай Свят рассказывал. По моим данным машина весьма нервная, чуть не так и — в штопор. Правда, и выходит из штопора легко. Ручка управления чувствительная, элероны легко ходят, поэтому и маневренная. Садиться на ней тоже аккуратно надо. Самое главное — высоту чувствовать. Прижимай её к самой земле и ниже ста пятидесяти в час не сбрасывай. В полуметре от земли выравнивай и садись. В полуметре, не в двух-трёх метрах или выше!

— Да, Свят упоминал, что особенности есть.

— Упоминал… — проворчал КИР (Максим заметил, что чем дольше они с КИРом находились в столь тесном, во всех смыслах, взаимодействии, тем больше КИР напоминал человека). — Упоминаний мало. Вдолбить надо было, как Отче наш.

— Когда? — резонно заметил Максим. — Умер Коля, не успел. — Да и что толку вдалбливать? Память у меня такая, что второй раз повторять не надо. Рефлексы тоже на месте, сам знаешь. Вот практики — да, мало. Ничего, в воздухе разберёмся.

Вчера, ещё до обеда, Максим познакомился со своим механиком — юным девятнадцатилетним младшим сержантом по имени Владлен Сорокин и осмотрел самолёт.

— Владлен — от Владимир Ленин, — пояснил КИР, в наше время имя забытое. А когда-то было распространено. Как и Вилен — Владимир Ильич Ленин.

Вихрастый, похожий на мальчишку механик, поначалу довольно ревниво следил за действиями Максима, но после того, как новый лётчик похвалил истребитель и задал парочку вполне профессиональный вопросов, слегка оттаял.

— Машина в полном порядке, товарищ младший лейтенант, — кашлянул солидно. — Вы на каких типах летали?

— На пятом, — соврал Максим.

— Понятно. Это двадцать четвёртый. С движком М-63, — в голосе юноши слышалась гордость. — Тысяча сто лошадок между прочим, не кот начихал.

— Редкая птичка, — заметил Максим, который успел изучить вопрос.

— У нас в полку две такие машины. На одной комполка летает, майор Коробков, — теперь голос паренькабыл полон уважения. — А вторая, значит, теперь ваша будет. Раньше шесть таких машин у нас было, осталось две, вот. Только, разрешите заметить, тесновато вам в кабине будет. Уж больно вы… — механик осёкся.

— Здоровый? — улыбнулся Максим.

— Ну да. Плечи — вон какие.

— Лётчик должен быть физически сильным, — наставительно заметил Максим. — И выносливым. Что до тесноты, то это вопрос привычки. Главное, чтобы голова на шее хорошо крутилась, и пальца ручку держали и на гашетку вовремя жали. А на этой кто летал? — спросил он и добавил, заметив, как посмурнело лицо механика. — Извини, что спрашиваю, но хотелось бы знать, чья машина мне досталась.

— Младший лейтенант Максимов, — сказал юный Владлен Сорокин. — Убило его. Налёт был на аэродром. Бомбой убило. Он как раз к самолёту бежал… — механик умолк, достал пачку папирос, закурил нервно.

— Извини, — ещё раз сказал Максим и подумал, что ничего случайного в этой жизни не бывает. Везде знаки. Младший лейтенант Максимов. А его зовут Максим. Вот и думай. Хотя чего здесь думать, драться надо.

Затем он получил место в землянке (оказался в ней один, второе место пустовало, и он не стал спрашивать, почему), пообедал ипознакомился с командиром второй эскадрильи, куда его определили.

Капитан Сергей Тимаков — красивый черноволосый парень, чем-то похожий на пока ещё не существующего французского актёра Алена Делона, был краток.

— Оспаривать приказ комполка я не стану, — сказал он. — Хотя признаюсь, что на его месте отправил бы тебя в тыл к особистам. На всякий случай.

Максим промолчал. Из разговоров он уже знал, что случилось с полковым особистом. Погиб тогда же, когда и младший лейтенант Максимов, — неделю назад, во время внезапного и, увы, успешного налёта немецкой авиации на аэродром. Слишком успешного. Тогда личный состав полка изрядно поредел, много народу погибло, многие были ранены и отправлены в тыл по госпиталям.

— Однако повторю, приказ есть приказ. К тому же, скрывать не стану, лётчики мне вот так нужны, — он провёл ладонью по горлу. — Позарез. Пять самолётов в эскадрилье осталось. Полтора звена. Твой — шестой. Значит, будешь в моём звене, лично за тобой прослежу. Всё ясно?

— Так точно, товарищ капитан. Ясно-понятно.

— Что это ещё за «ясно-понятно»? — недовольно осведомился капитан.

— Ясно-понятно, что лично проследите. Буду иметь это в виду. Разрешите идти?

— Иди. И помни, умников никто не любит.

Можно подумать, дураков любят, усмехнулся про себя Максим, развернулся через левое плечо и вышел из бревенчатого здания штаба полка, где происходил разговор. Проходя мимо зелёной палатки, на которую был нашит белый круг с красным крестом, вспомнил, что надо показаться врачу.

Подошёл. Полог палатки был откинут.

— Можно войти? — звучно осведомился Максим, постучав по опорному шесту.

— Входи, коль не боишься, — ответили ему.

Максим вошёл.

За чисто выскобленным дощатым столом сидел человек в белом халате и белой же шапочке и пил чай из тонкой фарфоровой чашки. На тарелке перед ним лежали колотые куски сахара. Рядом с тарелкой — пачка папирос «Казбек». За спиной — медицинский шкаф. Сбоку — топчан, застеленный белой простыней.

Человек был похож на актёра Евгения Евстигнеева из древнего, но любимого телефильма «Собачье сердце». Усы, бородка, круглые очки. Но главное — взгляд. Внимательный и чуть насмешливый.

— Младший лейтенант Николай Свят, — представился Максим и, разглядев одну «шпалу» в петлицах, продолжил. — Прибыл на медосмотр. Здравия желаю, товарищ военврач третьего ранга.

— Здравствуй, здравствуй, — сказал доктор. — Меня Евгений Сергеевич зовут.

Надо же, успел подумать Максим. Актёра Евстигнеева тоже Евгением звали.

— Евгений Сергеевич Сергеев, — продолжил доктор. — Проходи, садись. Чаю хочешь?

— Нет, спасибо.

Максим сел на табурет у стола. Улыбнулся врачу.

— Ишь какой, — сказал врач. — Молодой, сильный, зубастый, настроение хорошее. Это ты немецкий самолёт угнал?

— Не угнал, захватил.

— Орёл. Истребитель?

— Транспортник, — сказал он и добавил, заметив ироничный взгляд доктора. — В смысле, захватил транспортник. А так-то да, истребитель.

— Ну, давай посмотрим тебя, истребитель. Раздевайся до пояса.

Медосмотр прошёл быстро. Давление, рефлексы, лёгкие и сердце, зрение — всё ожидаемо было в норме. Полнейшей.

— К полётам допускаю, — вынес вердикт доктор. — Редко встретишь такого здорового человека. Даже среди лётчиков. Спортом занимаешься?

— Так точно.

— Оставь ты уже это своё «так точно», — поморщился доктор. — Мы не на плацу.

— Занимаюсь, Евгений Сергеевич. Точнее, занимался. Сейчас не до спорта.

— Вот так-то лучше.

— Каким?

Максим занимался многими видами спорта, включая боевое самбо и рукопашный бой, но вот чем занимался Николай Свят и занимался ли вообще…

— Гиревым, — наудачу сказал Максим. — Ну и гимнастикой немного. Турник, там, брусья.

— Вижу, не куришь, лёгкие чистые.

— Не курю, — подтвердил Максим.

— Молодец. И не начинай.

— Постараюсь.

— Значит, жалоб нет?

Максим задумался. Был соблазн пожаловаться на частичную потерю памяти после контузии, но он решил этого не делать. Пожалуется — точно к полётам не допустят. Отправят в тыл, а там начнутся серьёзные проверки. Оно ему надо? Нет уж. Чем позже всё это начнётся, тем лучше. Пока ему везёт, а там поглядим.

— Нет жалоб, — подтвердил он. — Готов бить врага.

— Орёл, — ещё раз с удовольствием сказал доктор и отпустил Максима.

Это было вчера.

А сегодня он сидел в кабине истребителя И-16 и готовился к боевому вылету.

— Товарищи лётчики, — обратился к ним комполка, давая предполётное задание. — Не секрет, что наши пятая, двадцать шестая, тридцать седьмая и тридцать восьмая армии находятся в трудном, положении. С севера давит Гудериан, с юга — Клейст. Есть сведения, что первая танковая группа фон Клейста при поддержке авиации и других соединений намерена не сегодня-завтра форсировать Днепр в районе Кременчуга. От нас это далековато и вообще не наша зона ответственности. Однако, по данным нашей воздушной разведки, на усиление Клейсту прямо сейчас по правому берегу Днепра движется большая немецкая колонна. Вот здесь, за Черкассами, по рокаде, — он показал на карте. — Примерно сто двадцать километров от нас. Танки, мотопехота, артиллерия. Наша задача — атаковать колонну всеми имеющимися силами и средствами и остановить её продвижение. Почему мы, а не бомбёры? Потому что кроме нас некому. Я лечу вместе с вами. Вопросы есть?

Вопросов не было. Какие уж тут вопросы, когда в эскадрильях осталось по пять-шесть самолётов, и в других полках дивизии положение ничем не лучше. Да и в других дивизиях тоже. Любых. Армии сгорают, не то что дивизии…

Зелёная ракета!

Ну, с Богом.

Максим прибавил газу, и самолёт начал разбег.

Сто десять… сто двадцать…сто сорок…

Уже можно взлетать, но лучше добрать.

Сто пятьдесят… Сто шестьдесят….

Пора.

Ручку на себя.

Отрыв.

Есть, машина в воздухе.

На полутора тысячах метров Максим выровнял истребитель и перешёл в горизонтальный полёт. Завертел головой, осматриваясь. Пока всё нормально. Впереди и по бокам — товарищи. Он насчитал девять самолётов, но знал что ещё двенадцать позади, вне зоны обзора. Всего — двадцать одна машина. Четыре неполные эскадрильи. Одна, дежурная, осталась на земле.

Они летели на юго-запад. Время от времени внизу и справа в просветах между облаками поблёскивал Днепр.

Через пятнадцать минут после набора высоты, ведущий, комэск Тимаков, изменил курс и взял южнее. Вскоре перелетели Днепр и пошли на снижение.

Это была уже оккупированная территория, и Максим удвоил внимание. Впрочем, пока воздух был чист.

Вот она, дорога внизу. Одна она здесь такая вдоль Днепра, не ошибёшься. По дороге ползёт колонна. Та самая, судя по всему. Танки, грузовики с пехотой, артиллерийские орудия, прицепленные к грузовикам и лошадиным упряжкам. Хорошо дождь накануне прошёл, пыль прибил, всё видно отлично.

Особенно с его зрением в двести процентов.

Там, у товарища военврача Евгения Сергеевича Сергеева, при проверке зрения по стандартной таблице Сивцева он уверенно перечислил буквы в десятой строчке сверху, а на одиннадцатой начал сбиваться.

— Сто процентов, — удовлетворённо констатировал врач. — Даже, пожалуй, сто пять. Более чем достаточно.

Максим легко мог назвать все буквы в оставшихся двух рядах — одиннадцатом и двенадцатом, но не стал этого делать. Здесь не партизанский отряд — армия, лишнее внимание к его персоне ни к чему.

«Делай как я» покачал крыльями ведущий и резко пошёл на снижение. Максим взял ручку от себя и нырнул за ним.

Пока летели, Максим успел просмотреть книгу А. Медниса «Тактика штурмовой авиации», которую в недрах своей необъятной памяти отыскал КИР.

Книга была выпущена Воениздатом НКО СССР в тысяча девятьсот тридцать шестом году и содержала массу полезных сведений. Так, к примеру, Максим успел узнать, что механизированные колонны лучше всего штурмовать с головы, «против движения, с целью остановить головные машины и сократить дистанции между машинами и длину всей колонны». Сама же колонна представляет собой 'длинную, но узкую (шириною примерно 50–100 м) цель. Поначалу Максим удивился, почему ширина сто метров — это узко. Но теперь, при заходе на цель, понял. Точнее, осознал. Об этом же говорилось и в книге.

Машины и прочая техника при виде атакующих самолётов противника останавливается, дабы не столкнуться, люди выпрыгивают из кузовов и рассыпаются в стороны.

Вот тебе и сто метров. Ну, или меньше. В зависимости от скорости атаки.

Пятнадцать секунд на боевой разворот.

Снижение до пятидесяти метров и атака.

Максим и сам не заметил, как азарт боя захватил его полностью.

Одно дело лететь себе спокойненько выше облаков над своей территорией, глотать книгу по тактике штурмовки и радоваться какой ты, оказывается, классный пилот, и совсем другое — штурмовать вражескую механизированную колонну.

Максим никогда не был виртулоидом — человеком, всё свободное время проводящим в виртуальной реальности (в основном, игровой или эротической). Таких было избыточно много в западном мире. В Советском Союзе 2.0 к ним относились с жалостливым недоумением, а то и с откровенным презрением. Это считалось, и не без оснований, разновидностью наркомании. Были даже специализированные лечебницы, куда заигравшийся виртулоид мог обратиться за помощью. Тем не менее, вирт-играм [1], как и практически все молодые и не только люди, Максим был не чужд.

Однако ни одна самая продвинутая вирт-игра не могла сравниться по ощущениям с настоящим воздушным боем. Как и ни один, самый продвинутый вирт-тренажёр не мог полностью заменить настоящий полёт. Воздушный или космический.

Дело тут было не в качестве имитации, а в психологии. Психически здоровый человек всегда понимал, где он находится — в реальности или вирте, и соответственно реагировал. А вот виртулоид путал их легко и с удовольствием, отдавая предпочтение второму. Почему? Так ведь ощущения практически те же, а трудностей и ответственности ноль. Погиб в бою? Ерунда, возродишься уже через секунду. Не устроила грудастая красотка? Через секунду в твоих объятиях окажется другая. И так далее.

Нет уж, в реальности бой — это бой, враг — это враг, а смерть — это смерть. Настоящие, без дураков. Значит, и чувства, которые ты испытываешь, тоже настоящие. Злость и кураж, ненависть к врагу и радость победы — всё настоящее. Высшей пробы. Черпай полной чашей и пей. И не жалуйся, что много, потому что жизни много не бывает. То же с любовью и сексом. Ищи настоящие, вирт для слабаков и извращенцев.

Максим видел, как с плоскостей ведущего сорвались два РС-82 [2] и, оставляя за собой дымный след, врезались в гущу противника.

Выждав секунду, Максим выстрелил своими двумя ракетами. Проследил, как те попали куда надо, и выстрелил ещё раз.

И ещё, точно по залёгшей рядом с грузовиками пехотой.

Теперь вверх за ведущим, в левый разворот, снова вниз и пройтись по колонне из пулемётов.

Но уже и ракет хватило.

На развороте было хорошо видно, как горят на дороге подбитые грузовики, бронетранспортёры и даже пара-тройка танков, которым «эрэсы» умудрились попасть в двигатели.

Десятки трупов и раненых.

Разбегающиеся в панике от дороги немцы.

Двадцать один «ишачок». Сто двадцать шесть реактивных снарядов, выпущенных по колонне чуть ли не в упор, с бреющего.

Восхитительный результат. Душа поёт.

Сейчас добавим пулемётным огнём, и совсем хорошо будет.

Но добавить не удалось.

«Ишачки» разворачивались вправо, в сторону Днепра. И только завершив разворот наполовину, Максим увидел, как с юга, со стороны солнца, намного выше советских истребителей блеснули плоскости. Секунда, другая, третья, и вот уже стали видны десятки «мессеров», идущих в атаку. Тридцать по меньшей мере. Тридцать против двадцать одного. И у этих тридцать преимущество в скорости, высоте и вооружении. Да и опыте, чего уж там.

Как же плохо без радио, успел подумать Максим.

А дальше думать стало некогда.

[1] Игра в виртуальной реальности.

[2] Реактивный снаряд калибра 82 мм. Применялся советскими истребителями и штурмовиками по наземным и воздушным целям.

Глава пятая

Максим читал, что в начале войны советские лётчики довольно часто использовали «круг» для защиты от вражеских истребителей. «Круг» не даёт врагу зайти тебе в хвост, каждый самолёт прикрывает товарища.

Но здесь никакого «круга» не получилось.

Скорее всего потому, что «мессеры» удачно зашли со стороны солнца и долгое время прятались за облаками, вывалившись из них в самый последний момент.

Так что получилась самая натуральная свалка, в которой каждый за себя, и победа и поражение, смерть или жизнь зависят от умения, реакции, опыта, внимания, технических характеристик самолёта и, конечно, куража и удачи.

С реакцией и вниманием у Максима было всё в порядке. То есть настолько, что никто из его товарищей или немцев в этом с ним сравниться не мог.

Да, в сверхрежиме долго не пробудешь — организм работает на пределе возможностей. Настоящих возможностей, не тех, которые известны обычным людям этого времени. Для них это сверхвозможности. Поэтому и состояние так называется — сверхрежим.

Но на самом деле ничего невероятного или фантастического в этом нет. Природа (или Бог, кому как удобнее думать) создала человека с громадным запасом всего: прочности, физического и психического здоровья, ума и сообразительности. Нужно только уметь пользоваться этим запасом.

Вот Максим и пользовался.

Сколько длится воздушный бой?

Топлива в баках на четыреста пятьдесят километров. Сто тридцать километров от родного аэродрома. Плюс штурмовка колонны. Плюс сто тридцать километров назад. Приборы показывают, что топлива больше чем полбака, но это ненадолго. Пятнадцать минут драки. Много — двадцать. Потом нужно уходить домой.

Если, конечно, тебя за эти пятнадцать минут не собьют.

Не собьют, я в сверхрежиме. В котором, к слову, больше тех же пятнадцати минут находиться не стоит — могут быть серьёзные последствия, которые исправить потом будет крайне трудно.

Самолёты вокруг Максима — и наши, и немецкие — двигались словно в киселе. Медленно, вязко.

Воздух действительно приобрёл дополнительную вязкость, казался более плотным, почти осязаемым.

Дышать было по-прежнему легко, но запахов стало гораздо больше, они усилились и легко различались.

Металл, кожа, дерево, клей, бензин, масло, пот.

В открытую кабину время от времени несло сгоревшим порохом, — вокруг шёл бой, стреляли и немцы, и наши.

Чаще всего мимо.

Максим буквально видел расчерчивающие воздух пулемётные и пушечные очереди.

«Стреляй, когда заклёпки на вражеской машине различишь, — учил Николай Свят. — Это метров тридцать. Лучше — двадцать. Даже пятьдесят для ШКАСов [1] далековато. А уж со ста огонь открывать — это и вовсе патроны попусту жечь».

Заклёпки в сверхрежиме Максим различал и с сотни метров, но расстояние до цели мог определить практически безошибочно.

Основная трудность была в том, что, находясь в сверхрежиме, своё тело он мог заставить двигаться намного быстрее, а вот самолёт — нет. Его «ишачок» точно так же, как и другие, медленно проталкивался сквозь загустевший воздух.

Однако выручала быстрота реакции.

Вот прямо над ним «мессер» пристраивается в хвост «ишачку», который в свою очередь ведёт огонь по вражескому самолёту (зря ведёт, далеко, пули не достигают цели, рассеиваются) и в азарте боя не видит, что ещё несколько секунд, и ему конец. Немец вряд ли промахнётся.

Максим поднимается выше, выравнивает машину, прибавляет скорость. Прицел ему не нужен, и так всё видит отлично.

Оглушительно ревёт мотор, звуки которого проникают даже сквозь наушники плотно застёгнутого лётного шлема.

Ближе, ещё ближе.

Три секунды — более чем достаточно, чтобы сократить расстояние до двадцати метров. То есть, это для Максима три секунды. Для врага и всех остальных — меньше секунды.

Максим жмёт на гашетку.

Грохот всех четырёх пулемётов смешивается в рёвом двигателя в бешеной какофонии.

Четыре трассы протягиваются к «мессеру» и впиваются в его худое тело.

В хвост, кабину, плоскости.

Максим видит, как бронебойные пули дырявят дюралевую обшивку самолёта. Тот вздрагивает, кренится на бок и устремляется к земле.

Кажется, лётчик убит.

Хотя, чего там «кажется», точно убит — «мессер» сваливается в неуправляемый штопор, и Максим, уже взявший ручку на себя, а затем ушедший в правый разворот, видит, как на земле вырастает красивый огненный цветок на месте поверженного врага.

Есть первый. Поздравляю вас, Максим Алексеевич. А вас, Николай Иванович, с четвёртым сбитым.

Та-так, а это кто ещё мне в хвост зайти пытается?

Сразу двое. Один другого прикрывает.

Ну-ну, давайте, ребятки.

Максим вспомнил воздушный бой Николай Свята, за которым наблюдал, стоя на обшивке своего космического корабля в лугинском болоте тринадцатого августа (господи, месяца ещё не прошло, а кажется это было чёрт знает когда!).

Делаем так же.

Он резко сбросил скорость.

«Мессер», разогнавшись, затормозить не успел и проскочил над ним.

Ну, то есть, как проскочил — медленно проплыл. Настолько медленно, что Максим и в обычном состоянии сумел бы влепить ему четыре очереди в желтоватое брюхо.

А уж в сверхрежиме тем паче.

Н-на, сволочь!

«Мессер» задымил, отвалил в сторону.

Максим прибавил газу, высматривая второй.

Ага, вот он, уходит в разворот.

А мы тебе навстречу, родной.

Только недавно читал, что «мессеры» лобовых атак с «ишачками» не любили. У них двигатель с водяным охлаждением, а у И-16 с воздушным. Пуль боится гораздо меньше, чем немецкий. Плюс широкий капот лётчика хорошо защищает.

Вот и проверим.

Немец, однако, оказался не трус и тоже пошёл в лобовую атаку. Хотя мог отвернуть, уйти в сторону, пользуясь преимуществом в скорости.

Но не ушёл.

Что ж, и среди немцев смелые дураки встречаются.

Нервы немецкого пилота сдали, когда между самолётами осталось не более пятидесяти метров. Он взял ручку на себя, и показал Максиму уже знакомое жёлтое брюхо.

Кажется, я навсегда разлюблю жёлтый цвет, подумал Максим и нажал на гашетку.

Очереди ШКАСов вспороли брюхо «худому». Он выпал из поля зрения Максима, пока тот закручивал «мёртвую петлю». Снова появился при выходе из «петли» — дымит и падает.

Ага, лётчик выпрыгнул. Тёмная фигурка полетела вниз, над ней раскрылся купол парашюта. Живи, повезло. Всё равно ты мой третий, а Колин — шестой. За тебя, Коля, за тебя, дорогой.

Максим огляделся. Бой сместился ближе к Днепру. Максим насчитал одиннадцать «ишачков», которые, наконец, сумели встать в «круг» и теперь крутились друг за другом на высоте полутора тысяч метров так, что немцы этот круг разорвать не могли — крутились выше, выжидая.

Двадцать два «мессера» насчитал Максим. В два раза больше, чем наших.

Но было-то тридцать.

Восемь сбитых.

Три из которых завалил ты.

Всё равно двадцать два против одиннадцати — это до хрена.

А что у нас с топливом?

Он посмотрел. Ничего, ещё минут на пять-семь боя хватит. Боезапас тоже еще имеется. Не много, но имеется.

Максим набрал высоту. К этому времени облака разошлись, и сентябрьское солнце засияло во всю силу.

Сам погибай, а товарища выручай. Так, кажется, учил нас Александр Васильевич Суворов. Хорошо учил, правильно.

Не мудрствуя лукаво, он свалился на немцев со стороны солнца и сразу, пока те не успели опомниться, сбил двоих.

Одного за другим в течение какой-то минуты.

Немцы, сначала оторопели от такой наглости, а потом кинулись на Максима, словно стая дворовых собак на одинокого кота.

И плохо бы ему пришлось, если бы товарищи, видя такое дело, не разорвали круг и снова не кинулись в драку.

Одиннадцать против двадцати.

Свалился в штопор и пошёл к земле «мессер».

Одиннадцать против девятнадцати.

Загорелся прямо в воздухе и резко пошёл на снижение ещё один. Лётчик выпрыгнул, но парашют не раскрылся.

Земля тебе стекловатой, как говаривали у нас в двадцать первом веке. Интересно, стекловату изобрели уже? Можно спросить у КИРа, но сейчас не до этого.

Одиннадцать против восемнадцати.

Ручку от себя, набрать скорость на снижении и снова вверх. Вон тот, желтопузый, с номером «2» на борту и шестью вертикальными чёрными вытянутыми прямоугольниками на хвосте и маленькими звёздочками над ними меня интересует особенно. Это значит шесть сбитых у него. Опасный, гад. Опытный. Ну, давай, поиграем…

Завалить «двойку» Максиму не удалось. Немец, вовремя заметив атаку, нырнул в сторону, а затем, набирая скорость, и вовсе вышел из боя. За ним тут же потянулись и остальные. Видимо, преимущество в семь самолётов перестало казаться им решающим.

Острожные, сволочи.

Покачивая крыльями, оставшиеся «ишачки» развернулись к Днепру. Правильно, пора домой, горючее на исходе.

Так, а это что?

Один «ишачок» задымил, накренился и пошёл на снижение. Было видно, что за Днепр, на нашу сторону, он не дотянет.

Максим присмотрелся. Опа. Да это же его командир, Сергей Тимаков. Что ж вы так неудачно, товарищ капитан…

Лётчик не выпрыгнул. Но и самолёт не сорвался в штопор и не рухнул. Уже недалеко от Днепра, над лугом, снизился, выпустил шасси, выровнялся у самой земли и сел. Пробежал сотню метров, подпрыгивая, потом правое шасси подломилось, самолёт накренился, его закрутило, правая плоскость прочертила в земле борозду и, наконец, машина замерла.

Максим качнул крыльями, показывая товарищам, что отстанет и сделал круг над местом посадки. Он уже вышел из сверхрежима, но видел в открытой кабине запрокинутое лицо лётчика. Вот он поднял правую руку и сдвинул лётные очки на лоб.

Жив!

Мотор сбитого «ишачка» продолжал дымить, и Максим даже видел язычки пламени, которые вырывались из-под капота.

«Машина пламенем объята, вот-вот рванёт боекомплект, — пришли на ум строчки из старой песни.– А жить так хочется, ребята, и вылезать уж мочи нет». Песня, правда, про танкистов, но разницы в данном случае нет. Машину вот-вот охватит пламя, а товарищ капитан что-то вылезать не торопится. И вообще плохо шевелится. Ранен?

А вот и немцы, здасьте-пожалуйста.

Уцелевший после атаки на колонну полугусеничный бронетранспортёр «Ганомаг», уже хорошо знакомый Максиму, съехал с обочины и теперь направляется по бездорожью к сбитому «ишачку».

Понятно, с какой целью.

А у него, Максима, и боекомплект уже на нуле. Какая досада, как говаривала домоправительница фрекен Бок из древнего советского мультика про Карлсона. Ну, господи помоги. Сам погибай, а товарища выручай.

Максим перекрестился и пошёл на посадку.

Он посадил самолёт метрах в десяти от «ишачка» капитана. Не таким уж неровным оказался луг. Просто капитану Тимакову не повезло. А Максиму везло. Пока.

Однако надо торопиться. Немцы на своём бронетранспортёре уже близко и бить их нечем. Не из штатного ТТ же стрелять по «Ганомагу». И сил на сверхрежим тоже уже не осталось…

Максим прикрыл дроссельную заслонку, оставляя двигатель работать на холостом ходу, освободился от ремней, выбрался из кабины на крыло, спрыгнул на землю и побежал к самолёту командира.

Вскочил на крыло.

— Товарищ капитан, живы?

— Брось ты… просто Серёга, Серый, — негромко произнёс командир. По бледному лицу из-под лётного шлема скатывались на лоб капли пота.

— Тогда я — Коля, — сказал Максим. — Или Святой. Так меня звали в партизанском отряде.

— Ишь ты… Я ранен, Святой. Не могу выбраться. На, вот. Возьми и улетай, — он протянул партбилет и удостоверение. — Сохрани. Для жены. Она в Ростове у меня. Который на Дону.

— Сам передашь. Куда ранен?

— Ноги…

Максим отстегнул привязные ремни, перерезал ножом лямки парашюта.

— Потерпи, Серёга, сейчас будет больно.

— Брось меня… немцы… оба погибнем…

— Заткнись на хрен.

Капитан Сергей Тимаков был невысок, худощавого телосложения. Максим легко вытащил его из кабины, на руках отнёс к своему самолёту, положил на крыло. Залез сам, огляделся из-под руки.

Вон они, немцы. Около километра. Чуть больше. Но и скорость у «Ганомага» небольшая — по русскому бездорожью особо не разгонишься.

Он быстро осмотрел ноги командира. Обе правые голени перебиты. Крови много, но терпимо. Главное, важные артерии не задеты. Это хорошо. Потому что возиться с ранами времени нет — немцы уже близко. Если они подберутся ещё ближе и откроют огонь из пулемёта…

Максим поднял лётчика.

Капитан скрипнул зубами, сквозь губы вырвался стон.

— Терпи, казак, атаманом станешь, — сказал Максим. — Вот так — ноги за бронеспинку, а голову на колени мне положишь. Всё понял? Смотри только зажигание мне случайно не выключи.

— Не учи учёного, салага…

— Салаги — это у моряков. Но, если тебе так легче, пусть будет салага.

Максим запрыгнул в самолёт.

Тимаков положил голову ему на колени, ухватился правой рукой за спинку кресла.

— Готов⁈ — громко спросил Максим. — Держись.

Заговорил немецкий пулемёт с бронетранспортёра.

Врёшь, не достанешь.

Максим открыл дроссельную заслонку и дал газ.

Двигатель взревел.

Погнали!

Разгон был долгим. Луг — это не взлётная полоса, пусть и грунтовая. Луг — это трава, кочки и неровности.

Хорошо, что сентябрь, подумал Максим. Где-нибудь в мае, когда трава буйно в рост идёт, и вовсе бы дохлый номер. А тут за лето, пока война в эти края не добралась, коровы и лошади траву подъели на выпасе. А может, и косили траву, кто знает. Теперь, главное, чтобы яма серьёзная не попалась…

Не попалась. Самолёт трясся, раскачивался, но набирал скорость. Шасси держалось. Наконец, истребитель подпрыгнул, последний раз ударился колёсами о землю, оторвался от неё и пополз вверх.

Так, с неубранными шасси, на высоте в сотню метров, и почапали домой.

Самолёт стал тяжелее, расход топлива увеличился. Максим с тревогой поглядывал на бензиномер и молился, чтобы не вернулись «мессеры». Или новые не нарисовались.

Однако снова повезло — небо оставалось чистым. Ни наших, ни немцев.

Чтобы лучше ориентироваться Максим поднялся выше ещё на пару сотен метров. Теперь слева хорошо был виден Днепр — лучший ориентир, какой только можно придумать. Лети себе вдоль него, пока до Переяслава не доберёшься, а там уже и аэродром рядом. Эх, ещё бы горючки на пару капель больше… Максим посмотрел на капитана Тимакова.

Лётчик… спал.

В неудобной позе, втиснутый боком в тесную кабину «ишачка», с раненными ногами, протянутыми за бронеспинку и головой на коленях товарища — спал! Глаза закрыты, дышит ровно. Может, даже видит сны. Железные нервы у человека, не отнять. И организм правильно реагирует. Ранен, крови много потерял? Спи, восстанавливайся. В любых условиях. Ничего, Серёга. Сейчас домой доберёмся, окажем тебе квалифицированную медицинскую помощь, всё хорошо будет.

Они долетели. На последних каплях горючего, но долетели. В буквальном смысле на последних — мотор заглох, как только самолёт коснулся шасси посадочной полосы. Пробежал сотню с лишним метров (тормоза, слава ангелам, работали), остановился.

От штаба к машине уже мчалась знакомая полуторка.

Тормознула у самолёта. Из кузова выскочили командир полка и несколько лётчиков.

— Сюда! — махнул рукой Максим. — Помогите товарища капитана вытащить!

Вечером, за ужином, разлили по стаканам наркомовские сто грамм. Для начала.

Поднялся командир полка.

— Выпьем, товарищи, — сказал. — За нашу победу. За ту, которую мы, несмотря ни на что одержали сегодня, и за ту, общую, которая ещё впереди. Верю и знаю, что она будет за нами.

Второй тост выпили за удачу и боевое братство.

Третий, не чокаясь, за тех, кого уже нет за столом. Погибших, пропавших без вести — всех.

Четвёртый — за жизнь.

Стало тепло и как-то одновременно грустно и весело.

— А нет ли в полку гитары, часом? — спросил Максим у соседа, лейтенанта Игоря Никанорова из третьей эскадрильи.

— Умеешь?

— Немного.

— Сейчас принесу. Осталась от моего ведомого, сбили его третьего дня.

Через пять минут Никаноров вернулся с гитарой, протянул Максиму. Лётчики одобрительно зашумели.

Максим подстроил струны. Задумался. Что бы спеть? «Пора в путь дорогу» из «Небесного тихохода»?

— КИР, когда «Небесный тихоход» сняли?

— В сорок пятом.

— А «Хроника пикирующего бомбардировщика»?

— В шестьдесят седьмом.

— Понял, спасибо. Слова песни «Туман, туман» есть у тебя, а то вдруг забуду?

— А как же, имеются, пой.

Максим взял аккорд. Лётчики притихли.

Туман, туман.

Седая пелена.

И всего в двух шагах

За туманами война.

Там гремят бои без нас,

Но за нами нет вины.

Мы к земле прикованы туманом —

Воздушные рабочие войны.

Туман, туман

На прошлом и былом…

Далеко, далеко,

За туманами наш дом.

А в землянке фронтовой

Нам про детство снятся сны.

Видно, все мы рано повзрослели —

Воздушные рабочие войны.

Туман, туман,

Окутал землю вновь…

Далеко, далеко,

За туманами любовь.

Долго нас невестам ждать

С чужедальней стороны.

Мы не все вернемся из полета —

Воздушные рабочие войны [2].

Слушали зачарованно. Когда стих последний аккорд, раздались аплодисменты.

— Здорово, — похвалил командир полка. — Воздушные рабочие войны. Точно про нас. Чья песня?

— Моя.

— Ого. Так ты поэт?

— Да ну, что вы, какой я поэт, балуюсь иногда.

— А ещё?

Максим подумал.

— Хорошо. Ещё одну и хватит. Это тоже про лётчиков, только не про военных, про гражданских.

— Давай, — разрешил командир полка.

Вдвоём с Серёгой мы шагаем по Петровке,

По самой бровке, по самой бровке.

Жуём мороженое мы без остановки —

В тайге мороженого нам не подают.

То взлёт, то посадка,

То снег, то дожди,

Сырая палатка,

И писем не жди.

Идёт молчаливо

В распадок рассвет.

Уходишь — счастливо!

Приходишь — привет!

И снова зачарованная тишина в столовой. Кто-то в волнении закуривает папиросу. Кто-то прерывисто вздыхает. Десятки глаз неотрывно смотрят на Максима.

Идёт на взлёт по полосе мой друг Серёга,

Мой друг Серёга, Серёга Санин.

Серёге Санину легко под небесами,

Другого парня в пекло не пошлют.

То взлёт, то посадка,

То снег, то дожди,

Сырая палатка,

И писем не жди.

Идёт молчаливо

В распадок рассвет.

Уходишь — счастливо!

Приходишь — привет!

Два дня искали мы в тайге капот и крылья,

Два дня искали мы Серёгу.

А он чуть-чуть не долетел, совсем немного

Не дотянул он до посадочных огней.

То взлёт, то посадка,

То снег, то дожди,

Сырая палатка,

И писем не жди.

Идёт молчаливо

В распадок рассвет.

Уходишь — счастливо!

Приходишь — привет! [3]

[1] Шпитального — Комарицкого авиационный скорострельный пулемёт.

[2] Песня «Туман, туман» из кинофильма «Хроника пикирующего бомбардировщика». Слова К. Рыжова, музыка А. Колкера, 1967 год.

[3] Песня «Серёга Санин», слова и музыка Юри

я Визбора, 1965 год.

Глава шестая

На следующий день, сразу после завтрака, Максима вызвали к командиру полка. Максим вошёл в штаб, представился, как положено.

Майор Коробков сидел за столом перед картой, курил. В железной кружке рядом дымился чай.

— Проходи, садись, — кивнул на табурет.

Максим сел.

— Чаю?

— Спасибо, только что позавтракал.

— А мне с утра кусок в горло не лезет, — пожаловался командир полка. — Сначала чай, папироса, потом уже ем.

— Люди разные, — охотно поддержал разговор Максим. — Знавал я и таких, кто вообще не завтракал. Сразу обедал. Лично я без завтрака не могу. То есть, могу, конечно, но буду чувствовать себя хуже. Знаете же присловье? Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, ужин отдай врагу.

— Суворов?

— Он.

— Да, — согласился Коробков. — Александр Васильевич знал толк в науке побеждать. Но желудок у него, говорят, был слабый.

Максим пожал плечами. Он видел, что командир полка не знает, как начать разговор, но решил просто ждать.

— Кстати, о науке побеждать, — сказал командир полка. — Ты вчера пятерых сбил?

— Пятерых, — подтвердил Максим. — Повезло. Говорю же, везучий я.

— Не скажи. Я видел, как ты дрался. Отлично дрался, молоток [1]. Всем бы так, давно бы немца к аэродромам прижали. М-да. Я, собственно, чего тебя позвал… Тебе за сбитые денежная премия полагается. Пять тысяч. По тысяче за борт. Ну и, конечно, к правительственной награде должен тебя представить. Не только за сбитые, за спасение командира тоже. С учётом того, что два подтверждённых сбитых у тебя уже было, — Красное Знамя, не меньше.

— Служу Советскому Союзу, — сказал Максим. — Но есть проблема, да?

— С денежной выплатой, думаю, не будет, деньги всё равно на весь полк пришлют. А вот с наградой… Документов-то нет у тебя. Временное удостоверение тебе выпишут сегодня же, но этого мало, сам понимаешь.

— Товарищ майор… — начал Максим.

— Да хватит тебе, — поморщился командир полка. — Мы же одни сейчас.

— Извини, Паша, — поправился Максим. — Вопрос с документами всё равно решать придется, так или иначе. Ты напиши рапорт в штаб дивизии о моём случае. Мол, так и так, был в плену, угнал немецкий самолет, взял в плен пятерых немцев, включая офицеров. Потом храбро дрался с врагом, сбил пять «мессеров», спас командира. А там уже пусть разбираются. Я со своей стороны всегда готов дать ответ на любой вопрос наших органов. Ну, то есть, готов рассказать, что помню. А с наградой можно вообще не заморачиваться. Не за награды воюем.

— Смешное слово «заморачиваться», первый раз слышу… Погоди, как это — что помню?

— Так ведь амнезия у меня, Паш, — признался Максим. — Частичная. Я раньше не говорил, боялся, что к полётам не допустят.

— Амне… что?

— Амнезия. Потеря памяти.

— Здрасьте, приехали. То бишь, прилетели. Как, откуда? А, погоди, сам догадаюсь. Тот взрыв в лесу, да?

— Да. Могу повторить тебе и то же самое скажу органам. Я понятия не имею, что взорвалось. Но что-то очень большое и мощное. Когда я очнулся, у немцев уже, то какое-то время вообще не мог вспомнить, кто я такой. Потом память стала возвращаться. Но не вся, кусками. Очень многое не помню. Особенно, что касается детства, юности… — Максим потёр лоб, поморщился.

— Ты — лётчик, — сказал командир полка. — Истребитель от бога, это сразу видно без всяких документов. Какое училище заканчивал, помнишь?

— ЧВАУЛ — Чугуевское военное авиационное училище лётчиков, — оттарабанил Максим. — Год выпуска — тысяча девятьсот сороковой.

— Начальника училища помнишь?

Разумеется, Максим не помнил. Но у него был КИР, который знал если не всё, то очень многое.

— Капитан Петров Сергей Максимович. Временно исполняющий должность начальника.

— Вот видишь — уже неплохо.

— Боюсь, этого для органов будет мало, — вздохнул Максим. — Товарищей по училищу, например, я вообще не помню.

— Никого⁈

— Никого. Удобно, да?

— Да уж. Ладно, давай так сделаем. Ты сейчас дуй за удостоверением в канцелярию, приказ я им уже отдал. Потом снова к доктору. Расскажешь ему всё. Но скажешь при этом, что летать не разучился. Да он и сам знает. Короче, пусть снова даёт разрешение на полёты. В виде исключения, с учётом, так сказать, обстоятельств. Заартачится — сам с ним поговорю. Однако уверен — не заартачится. Я же прямо сейчас пишу подробный рапорт и отправляю его в штаб дивизии. А там… Бог не выдаст — свинья не съест. Херня, Коля, прорвёмся.

— Конечно, Паша. Будем жить! — Максим решил, что использовать знаменитую фразу из фильма, который снимут только через тридцать два года, не грех [2]. Поёт же он песни из будущего. И они поддерживают людей, воодушевляют, дают надежду. Это главное.

— Будем жить, — с удовольствием повторил командир полка майор Коробков. — Это ты хорошо сказал. Да, ещё вопрос. Ты коммунист?

— Комсомолец.

— Но комсомольского билета нет, — констатировал Коробков. — Всё равно встань на учёт. Обратись к лейтенанту Игорю Никанорову, ты его знаешь, он комсорг полка. Пусть решит вопрос.

К десятому сентября положение на фронте ухудшилось катастрофически. Ещё седьмого числа вторая танковая армия Гудериана вышла к Конотопу. Девятого числа Конотоп и Чернигов пали.

Одновременно на юге, в районе Кременчуга, первая танковая армия фон Клейста вместе с семнадцатой армией вермахта форсировала Днепр, захватила плацдарм и пошла в стремительное наступление. Знаменитый «киевский котёл», в котором сгорели сотни тысяч советских солдат, не считая техники, начал приобретать свои кошмарные исторические очертания.

Благодаря КИРу Максим знал, что случится дальше.

Точно так же он и раньше знал про удары Гудериана, про форсирование немцами Днепра, про разгром и стремительное отступление советских пятой, тридцать седьмой, двадцать шестой, двадцать первой и других армий.

Он знал, что седьмого сентября, Семён Михайлович Будённый обратится в Ставку, предлагая немедленно отвести пятую армию, но получит отказ.

Двенадцатого сентября Будённого сместят с должности главнокомандующего войсками Юго-Западного направления, заменят на маршала Тимошенко. Тоже Семёна, но Константиновича. Это не поможет, и на следующий день, тринадцатого сентября, танки Гудериана выйдут к Лохвице. Клещи почти сомкнутся, вывести войска будет уже невозможно, а пятнадцатого сентября части пятой, тридцать седьмой, двадцать шестой и двадцать первой армий окончательно попадут в мешок.

Затем падёт Киев.

Всё это было Максиму известно. Но сделать он не мог ничего.

Хотя поначалу мысли были.

— Смотри, — излагал он свой план КИРу сразу после разговора с командиром полка. — По рапорту товарища майора меня отправляют в штаб дивизии, и там я немедленно требую встречи с высшим командованием. Под предлогом имеющихся у меня важных сведений. Архиважных!

— С высшим — это с кем? С товарищем Сталиным? — иронично осведомлялся КИР.

— Ну зачем сразу со Сталиным? С тем же Будённым. Или Кирпоносом [3], — энтузиазм Максима сдувался на глазах, он уже сам начинал понимать, что его план никуда не годится. Не план, а мечтания подростка, начитавшегося «попаданческой» фантастики, модной в первой половине двадцать первого века.

КИР почувствовал эту перемену.

— Понимаешь, да? — сочувственно спросил КИР. — Что ты скажешь, — правду? Как немцам? Так, мол, и так, я из будущего, дорогие товарищи предки. Летел на космическом корабле с целью мгновенно преодолеть пространство и попал в прошлое. Где корабль? Пришлось взорвать. В лучшем случае тебя отправят на психиатрическую экспертизу и объявят сумасшедшим. В худшем расстреляют, как шпиона и провокатора. Ни чудо-рубашка из поляризованного углерита, ни я не поможем. Но дело даже не в этом.

— Да, — вздохнул Максим. — Уже поздно. Будённый и так всё знает. Вообще все всё знают и видят, но каток истории просто так не остановить. Ещё неизвестно, что было в тех портфелях немцев, которые я захватил. Вполне возможно, детали немецкого наступления.

— Именно, — подтвердил КИР. — Более того, я в этом уверен. Но уже слишком поздно. Решения приняты, и всё случится так, как должно случиться. Ты можешь только приблизить победу. Насколько — не знаю, не думаю, что намного. На минуты. Возможно, часы. Но кардинально изменить ход войны, как и всей истории, ты не сможешь. Даже с моей помощью. Вспомни Единую теорию поля [4]. Сама реальность этого не допустит. Мироздание начнёт сопротивляться.

— Была такая старая фантастическая повесть братьев Стругацких, — вспомнил Максим. — «За миллиард лет до конца света». Там как раз мироздание сопротивлялось главному герою и его друзьям, когда они слишком близко подобрались к разгадке некоторых его тайн.

— Именно, — подтвердил КИР. — Как мы с тобой убедились на практике, путешествия в прошлое возможны. Но проверять на практике, можно ли его кардинально изменить, лично я бы не рискнул.

— Да и я, — сказал Максим. — Жизнь дороже.

— Причём не только наша с тобой, — сказал КИР. — Представь себе ситуацию. Ты говоришь, что из будущего. В качестве доказательства предъявляешь, например, углеритовую рубашку. А советские специалисты, которые начинают этой рубашкой заниматься, неожиданно гибнут при бомбёжке. Или ещё как-нибудь.

— Погоди, — догадался Максим. — Ты думаешь, мне удалось немецкий самолёт захватить не без помощи мироздания?

— А хрен его знает, — беспечно ответил КИР. — Может быть, нет. А может быть, и да. Загадка бытия, мать её. Остаётся одно. Незаметно приближать победу. В числе миллионов советских людей.

Временное удостоверение с печатью и подписью командира полка майора Павла Коробкова и даже фотографией 3×4 см. Максим получил в тот же день шестого сентября.

Приятно удивило, что удалось сделать фото — в полку нашёлся и фотоаппарат и человек, умеющий снимать и печатать фотографии, и даже все необходимые реактивы с увеличителем. Так что теперь у него в кармане гимнастёрки лежал фактически настоящий документ, удостоверяющий личность.

Из истории Максим знал, что в эти времена бумажным документам придавали чрезвычайное значение. Причём не только в Советском Союзе — во всём мире. Что совершенно естественно, поскольку бумага являлась основным носителем информации. «Без бумажки — ты букашка, а с бумажкой — человек!» [5], как говорят в народе. Выходцу из конца двадцать первого века, это до сих пор иногда кажется странным. Но он уже начал привыкать.

Комсорг полка лейтенант Никаноров, когда Максим обратился к тему с соответствующей просьбой, проблему решил быстро, по-военному.

— Тут и думать нечего. На ближайшем собрании примем тебя в кандидаты в члены ВЛКСМ, и все дела. В протоколе так и напишем — до выяснения обстоятельств, связанных с утратой документов. Я видел, каков ты в бою, сам тебе рекомендацию напишу. Вторую ещё кто-нибудь из наших даст. Годится?

— Вполне. Спасибо, товарищ комсорг.

— Какой я тебе товарищ комсорг? Просто Игорь.

Если с удостоверением и комсомолом трудностей не возникло, то с доктором Евгением Сергеевичем Сергеевым так просто не вышло.

Товарищ военврач третьего ранга, чьё звание соответствовало капитанскому, явно обиделся на то, что при их первой встрече младший лейтенант Николай Свят утаил от него симптомы амнезии.

— Вы понимаете, что амнезия, которую вы описываете — это серьёзнейшее нарушение мозговой деятельности, при котором я не могу допустить вас к полётам? — вопрошал он, перейдя на «вы» и строго глядя на Максима поверх очков.

— Это я и боялся, — вздохнул Максим. — Поэтому и не признался сразу. Очень хочется летать и бить врага. Да я уже летал, вы же знаете! Пять сбитых в одном бою. Амнезия на мои ходовые качества не влияет, товарищ военврач третьего ранга. Про мой И-16 и речи нет — ему всё равно, с амнезией я или без. Лишь бы помнил, как в боевой разворот ложиться и на гашетку жать. А это я помню очень хорошо.

Врач хмыкнул — шутка про ходовые качества ему понравилась. Это растопило ледок, который возник между ними после признания Максима.

— Ну-ка, давай я ещё разок тебя осмотрю, — он снова перешёл на «ты».

Максим терпеливо выдержал вторичный осмотр, ответил на все вопросы.

— М-да, — задумчиво произнёс Сергеев, закончив. — Если бы не амнезия, я бы сказал, что более здорового человека не встречал в своей жизни. Ещё раз расскажи, что ты чувствовал, когда пришёл в себя у немцев.

— Боли по всему телу от ушибов, головная боль, тошнота. Немецкий врач поставил мне диагноз — сотрясение мозга.

— И это было…

— Первого сентября, в понедельник.

— Сегодня у нас шестое, суббота. Четвёртого я тебя осматривал и нашёл абсолютно здоровым. Пятого, вчера, ты уже дрался и дрался, как мне рассказывали, выше всяких похвал. Больные люди так не дерутся, — он снял очки, помассировал двумя пальцами глаза, снова надел. — Теперь ты мне рассказываешь про сотрясение мозга и множественные ушибы, которые тебе диагностировали ещё первого числа. Так не бывает.

— Почему? — удивился Максим. — В детстве, бывало, к ушибу или ссадине приложишь подорожник, и всё заживает, как на собаке в три дня.

— Ты мне голову не морочь. В детстве, подорожник… Мы не в детстве. Да и в детстве, когда регенерационные и прочие возможности организма на подъёме, за три дня ссадины не заживали. Жить особо не мешали — это да. Но следы всё равно оставались. А на тебе ни малейших следов.

— Хотите кое-что покажу, Евгений Сергеевич? — осведомился Максим.

— Что именно?

— Сейчас увидите. Скальпель есть? Могу использовать свой нож, но скальпель лучше.

— Изволь, — доктор Сергеев взял из шкафа с инструментами скальпель, протянул Максиму.

Максим принял скальпель и быстрым движением полоснул себя по левой ладони. Из глубокого пореза побежала кровь, закапала на пол.

— Это ещё что за шутки! — сердито воскликнул доктор.

— Спокойно, Евгений Сергеевич. Мне нужно ровно пять минут.

Максим сжал раненую руку в кулак, вошёл в сверхрежим, сосредоточился.

Боль как бы замедлилась, растянулась во времени. Внутренним взором он видел алую пульсирующую полосу, пересекающую ладонь, откуда шёл сигнал тревоги — боль.

Он даже не стал убирать боль, незачем, терпеть вполне можно. Сразу перешёл к заживлению. Послал мысленный приказ клеткам, перекрыл мелкие сосуды, затянул края раны…

Ещё сигнал. И ещё. И ещё. И ещё.

Человеческий организм способен на самые настоящие чудеса самоисцеления. Подобные случаи описаны в исторических хрониках и другой литературе, но даже врачи им не верят. Врачи этого времени, разумеется. Врачи конца двадцать первого века уже хорошо это знают. Знают и умеют пользоваться. И не только врачи. Например, он, Максим Седых, умеет.

Так, что там у нас? Кажется, всё.

Он разжал ладонь.

— Ватка найдётся?

Доктор молча плеснул в чистую чашку медицинского спирта, отщипнул кусок ваты:

— Позволь ладонь.

Максим протянул ему ладонь.

Доктор Сергеев, ватой, смоченной в спирту, стёр кровь.

На ладони белел едва заметный тонкий шрам.

— Невероятно, — пробормотал доктор.

— Уже завтра не останется вообще никаких следов, — сказал Максим.

Военврач третьего ранга Сергеев Евгений Сергеевич достал ещё две чашки, в одну плеснул спирта, в другую воды.

— Это надо запить, — сообщил.

Они чокнулись, выпили.

Доктор запил спирт водой, протянул чашку Максиму.

Тот втянул носом воздух, улыбнулся и сказал:

— После первой не закусываю.

— Силён, — покачал головой Сергеев. — Но вторую не налью, много будет. Давай, рассказывай, как это у тебя получается. Если бы своими глазами не видел, ни за что бы не поверил.

— Да что рассказывать… — Максим пожал плечами. — Нечего особо и рассказывать. Это с детства у меня. Во-первых, и так любые порезы, синяки и ушибы на мне очень быстро заживают.

— А во-вторых? — спросил доктор, пристально глядя на Максима.

Максим видел, чувствовал, что Евгений Сергеевич не только замечательный врач, но и хороший, порядочный человек.На вид ему было лет пятьдесят пять.

Значит, родился примерно в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году и получил образование ещё в царской России. Потом революция, гражданская война… Теперь, вот, Отечественная. И всё он пережил и остался человеком. Это дорогого стоит. Такому человеку можно доверять и быть с ним откровенным. До известной степени, разумеется.

— А во-вторых, я научился этому процессу немного помогать, — решился Максим. — Вы сами видели.

— Да, видел. Поэтому и спрашиваю.

— Это трудно объяснить. Думаю, у меня просто есть такая способность… Я закрываю глаза и каким-то внутренним взором вижу повреждённое, больное место в своём организме. После этого мысленно отдаю приказ на исцеление. Как бы подстёгиваю клетки, чтобы быстрей делились.

— И они слушаются, — сказал доктор.

— Ага, — простодушно подтвердил Максим.

— А головная боль? — заинтересованно спросил Евгений Сергеевич. — Зубная? Или, не дай бог, сердце? Хотя, что я спрашиваю, сердце у тебя здоровое, как у молодого быка.

— Так и зубы здоровые, — сказал Максим. — Никогда не болят. Голова тоже.

— А с похмелья?

Максим рассмеялся.

— Стараюсь не пить столько, чтобы наутро было похмелье, — сказал он. — Но если даже перебираю норму, то похмелья всё равно не бывает. Встаю, как огурчик.

— Здоровая раскаченная печень, — кивнул доктор понимающе. — Эх, провести бы с тобой несколько экспериментов, понаблюдать…

— Нет уж, увольте, — возразил Максим. — Я — истребитель, а не подопытный кролик. Знаю я вас учёных-эскулапов, только волю дай, замучаете анализами и всякими исследованиями.

— Это мы можем, — согласился Евгений Сергеевич. — А что ты хотел? Наука, как и искусство, требуют жертв. Впрочем, это всё так, лирика и беспочвенные мечты. Разве что после войны, если будем оба живы. А? — он с надеждой посмотрел на Максима.

— Обещаю, — сказал тот. — Если после войны оба будем живы, соглашусь на исследования, так и быть. В конце концов, на какие жертвы только не пойдёшь ради народного счастья!

— Вот! — поднял палец Евгений Сергеевич. — Молодец, слышу слова ответственного человека, — он задумался. — Только вот что мне сейчас с тобой делать, ума не приложу. Эта твоя амнезия…

— Разрешить летать, конечно же, — сказал Максим. — Чёрт с ней, с амнезией. В конце концов, она может и пройти, верно? Я слышал, такие случаи бывают.

— Бывают, — подтвердил Евгений Сергеевич. — И довольно часто. Ладно, бог тобой, летай. Бей врага. Возьму ответственность на себя.

[1] Молодец —жаргонное выражение из того времени и позже.

[2] «В бой идут одни 'старики», 1973 год.

[3] Кирпонос Михаил Петрович — генерал-полковник, командующий Юго-Западным фронтом.

[4] Была разработана советскими физиками-теоретиками Исааком Френкелем и Алексеем Михайловым в 2062-м году. На конец 21 века является основной теорией, объясняющей устройство мироздания.

[5] Слова из сатирической «Песенки бюрократа» на с

лова В. Лебедева-Кумача, 1931 год.

Глава седьмая

— Вот здесь, — показал на карте командир полка майор Коробков. — Лохвицы. Сто сорок километров от нас. Наша задача — сопровождать «катюшки» [1] из сто тридцать второго бомбардировочного. Гудериан рвётся замкнуть котёл, постараемся ему помешать. Вылет, — он посмотрел на часы. — Через двадцать минут. Свободны.

Комбез, планшет, шлем, очки, лётные краги, парашют, компас. Плюс к этому пистолет ТТ запасная обойма к нему и выкидной нож со стопором в карманах комбеза. За последний спасибо механику Владлену и младшему лейтенанту Максимову, на чьей машине он летает. От него нож остался. Хороший нож, к слову. Крепкий, острый, надёжный. Достойная замена ножу из корабельного НАЗа, который лежит теперь в лесном схроне у села Лугины.

Даст бог, когда-нибудь заберу, подумал он. А не даст — и ладно, обойдёмся тем, что есть.

Что ещё? Трёхсотграммовая плитка шоколада во внутреннем кармане.

Семьсотпятидесятиграммовая алюминиевая фляга с водой в брезентовом чехле на ремне.

Не берут лётчики с собой воду? Он берёт. Вода — это такая вещь, что всегда может пригодиться.

— Потому что без воды и ни туды, и ни сюды [2], — пропел он негромко.

Готов? Готов.

Максим шагал к самолёту, поглядывал в чистое синее небо, уже начавшее по-осеннему менять цвет, и думал о том, что сегодня, тринадцатого сентября, исполняется ровно месяц, как он провалился во времени на сто пятьдесят четыре года назад.

Во времени и пространстве, уточнил он сам для себя. Не будем забывать, что «Пионер Валя Котик» переместился к Земле из-за орбиты Юпитера, мгновенно покрыв расстояние в десятки миллионов километров. Так что нуль-перемещение удалось. Как удавалось оно «Вишенке-1» и «Вишенке-2» — автоматическим прототипам его корабля. Только «Вишенки» вернулись домой, а он… Тоже домой, но с разницей в сто пятьдесят четыре года. И что?

Привык, вот что главное.

Какой-то месяц, а он уже привык. Вжился. Ещё, пожалуй, не настолько, чтобы ощущать себя так, словно родился здесь и прожил всю жизнь (ощущать Николаем Святом, усмехнулся он про себя), но близко.

Только тонкая рубашка из поляризованного углерита, неизменно носимая им под формой, и друг-КИР напоминают о том, что он совсем из другого времени.

Ну и память, конечно.

Его собственная память. Она не даст забыть, сколько не вживайся. И это правильно. Человек всегда и при любых обстоятельствах должен помнить, кто он и откуда.

Возле самолёта уже ждал авиамеханик — младший сержант Владлен Сорокин.

— Как машина? — спросил Максим.

— В полном ажуре, товарищ младший лейтенант, — бодро отрапортовал механик.

— Отлично.

Максим уже привычно вскочил на крыло, опёрся руками о края кабины и одним ловким движением оказался в кресле. Пристегнулся.

Рычажки аккумулятора, генератора и рации — вверх, в положение «вкл.»

Пожарный кран слева в положение «открыто».

Расстопорить ручку заливного насоса справа и качнуть несколько раз топливо. Застопорить ручку.

Переключатель крана заливной системы справа внизу перещёлкнуть в разные положения на пару секунд в каждом и вернуть в первоначальное.

Проверить давление бензина (циферблат слева внизу). Одна атмосфера, нормально.

Ручку магнето в положение «один плюс два».

Высотный газ, рукоять по левому борту, в положение «норм».

Регулятор оборотов винта в положение «номинал».

Створки капота (рычаг справа вверху) — открыть.

Вытянуть стартер на десять-двенадцать секунд.

Один, два, три… пять…. восемь… десять…

— От винта! — крикнул Максим, хотя и так знал, что младший сержант стоит безопасно.

Тух-тух-тух — лопасти закрутились, ускоряясь, мотор завёлся, из-под капота вырвались сизые струйки выхлопных газов.

— Колодки!

Техник нырнул к шасси, убрал упорные колодки из-под колёс, отбежал в сторону.

Зелёная ракета!

Максим отпустил стояночный тормоз, прибавил обороты, тронул машину с места, вырулил на полосу, дождался своей очереди и пошёл на взлёт.

С «катюшками» из сто тридцать второго бомбардировочного полка они встретились через сорок два километра, в районе хутора Новошрамковский. Двадцать три СБ-2 шли на высоте две с половиной тысячи метров почти точно на восток, к городу Лохвица. Семнадцать «ишачков» — практически всё, что осталось от двенадцатого истребительного полка, заняли эшелон над бомбёрами.

«Мессеры» встретили их за десять километров до цели — немецкой механизированной колонны, шедшей на помощь немецким частям, которые сдерживали контрудар советских частей чуть южнее Лохвиц.

Три группы немецких Bf-109 °F по тридцать самолётов в каждой зашли с юга и теперь стремительно приближались.

— Девяносто машин- это, считай, полная эскадра, — проявил осведомлённость КИР. — Кто бы это мог быть, интересно? Если UG 52, то можно начинать молиться.

— Почему?

— По моим сведениям, неделю назад у этой эскадры было уже пятьсот воздушных побед. Самая результативная истребительная эскадра времён Великой Отечественной войны. Летает исключительно на «мессерах». Сейчас базируется под Белой Церковью. Это двести шестьдесят километров отсюда, за Днепром, полчаса лёта. У «Фридриха» крейсерская скорость на высоте три тысячи метров — пятьсот двадцать пять километров в час.

— А дальность полёта?

— Почти девятьсот километров. Это без дополнительных баков.

— До хрена, — сказал Максим, и КИР с ним согласился.

Дальше им стало не до разговоров, потому что «худые» приблизились и атаковали советские самолёты.

КИР оказался прав, это была UG 52 — на бортах истребителей, помимо крестов, красовалась эмблема эскадры — чёрно-красный щит с мечом, обращённым остриём вверх и стилизованными крыльями вместо гарды.

Двадцать три плюс семнадцать — это сорок.

Сорок против девяноста — это соотношение 1:2,25.

При самом-самом оптимистичном раскладе. Потому что советские бомбёры СБ-2 против «фридрихов» не пляшут. В особенности, если их в три раза меньше.

Семнадцать «ишачков» дрались отчаянно, стараясь защитить бомбардировщики. Но что они могли? И-16 проигрывал Bf-109 °F практически во всём: скорости, потолке, вооружении. Единственное, в чём он превосходил немецкий истребитель — это маневренность. Но при таком численном превосходстве никакая маневренность не поможет.

Через десять минут боя немцы сбили восемь СБ и три «ишачка», сами потеряв при этом шесть истребителей.

Ещё через пять в воздухе осталось двенадцать СБ и столько же И-16.

Этим двенадцати бомбёрам удалось прорваться к цели и сбросить бомбы на колонну.

Внизу горело и взрывалось.

Во время атаки был потеряно ещё три бомбардировщика и два «ишачка».

Осталось девятнадцать наших, считал про себя Максим. А было сорок.

Немцы не досчитывались уже семнадцать самолётов. Три из которых сбил Максим, доведя счёт своих личных побед до восьми истребителей.

Но боезапас почти на нуле, топливо тоже заканчивалось, а крылья были изрешечены вражескими очередями. Верный «ишачок» пока тянул, но сколько он ещё выдержит, Максим не знал.

Нужно было что-то делать, но что?

Девятнадцать против семидесяти трёх.

Безнадёжно.

Оставшиеся в живых СБ, отбомбившись, легли на обратный курс, набирая высоту. «Мессеры» не отставали. Ещё один СБ и один «ишачок», задымив, пошли к земле. Лётчики покинули горящие машины, и четыре парашюта раскрылись внизу, под Максимом.

Выживут, если повезёт.

На выходе из «мёртвой петли», сверху, Максим атаковал «мессер» пристроившийся в хвост советскому бомардировщику. Короткая злая очередь пришлась точно по кабине «Фридриха». Немецкий лётчик был убит на месте, и самолёт пошёл к земле, сваливаясь в штопор, выйти из которого ему уже было не суждено.

Есть девятая победа!

— Да ты настоящий ас, — похвалил КИР. — Только что у нас с патронами?

— … .ц у нас с патронами, — честно ответил Максим. — Кончились.

— Что будем делать?

— То же, что и всегда. Драться!

Однако драки уже не получилось.

При попытке Максима рубануть винтом по хвосту удачно подвернувшегося «мессера», его самолёт попал под очередь из немецкой пятнадцатимиллиметровой авиационной пушки, которыми, помимо двух пулемётов, были оснащены Bf-109 °F, и загорелся.

Снаряды разнесли капот и двигатель, самолёт потерял управление и пошёл к земле.

— Прыгай, — заволновался КИР. — Это, конечно, совершенно не моё дело, но напомню, что с твоей гибелью погибну и я.

— Спокуха, — ответил Максим, на которого неожиданно напало какое-то бесшабашное злое веселье. — Помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела.

Он вышел из сверхрежима, отстегнул ремни, опёрся руками о края кабины и выбросил себя из самолёта.

Стукнулся боком о крыло, перевернулся и в следующее мгновение провалился в пустоту.

Максим прыгал с парашютом — это входило в программу подготовки космонавтов. Прыгал, и не раз. Прыгал летом и зимой. На ровное травяное поле, на песок пустыни и заснеженную тайгу. Но одно дело лёгкий удобный парашют-крыло конца двадцать первого века, снабжённый прибором принудительного раскрытия и совсем другое — парашют лётчика образца сорок первого года. Старый добрый ПЛ-3М, как, наверное, мог бы кто-то сказать.

Но только не он, это будет слишком фамильярно и не соответствовать истине, потому что с таким парашютом он не прыгал никогда. Только в кинохронике видел.

Хотя принцип у всех парашютов одинаковый.

Зачем нам принудительное раскрытие?

Мы и сами с усами.

До земли чуть больше тысячи метров.

Значит, обычная трёхсекундная задержка.

«Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три», — сосчитал он про себя, сгруппировавшись.

С силой потянул кольцо.

Рывок. Белый купол парашюта раскрылся над головой.

Максим ухватился за стропы и закрутил головой.

Воздушный бой продолжался выше и южнее.

Отбомбившиеся «катюшки» набирали высоту и уходили на запад. «Мессеры» продолжали наседать, но уже не так рьяно. Было видно, что их боевой азарт выдыхается. Во-первых, наши — и бомбёры, и истребители — продолжали яростно огрызаться. Во-вторых, у многих «фридрихов» явно закончился боезапас, и они покидали пространство боя. В-третьих, топливо в баках немецких самолётов тоже не бесконечно, а на базовый аэродром у Белой Церкви им возвращаться гораздо дальше, чем нашим.

Будем считать, ничья.

Северо-западный ветер сносил Максима к лесному массиву юго-восточнее Лохвицы.

Удачно, подумал он. Лес укроет. Пока ещё укроет. А там посмотрим. Самое главное, чтобы никакому фашисту не пришла в голову мысль поохотиться за одиноким советским лётчиком на парашюте. В этом случае он ничего не сможет противопоставить врагу. Совсем ничего.

— КИР, — позвал он, чтобы отвлечься от неприятных мыслей.

— Здесь.

— Кто внизу — наши или немцы?

— А вот хрен его знает, — честно ответил КИР.

— Как это? Ты искусственный разум или где?

— Ну, я же не всемогущ. Обладаю только той информацией, которой… обладаю. Тебе напомнить, что наш удобный цифровой мир остался далеко в будущем?

— Ладно, не лезь в бутылку, это я так шучу. Нервы.

— Шутит он… Предупреждать надо. Одно могу сказать. По моим данным, Лохвицы немцы взяли вчера. В этом районе пытаются вырваться из котла части из разных армий. Пятая, тридцать седьмая, двадцать первая, двадцать шестая. Ты это и сам знаешь, вы же к ним на помощь и летели.

— Хочешь сказать, что внизу могут быть как наши, так и немцы?

— Именно это я и хочу сказать.

— Спасибо. Родной отец не смог бы меня утешить лучше, чем ты.

— У Стивенсона была «родная мать», — заметил КИР [2].

— Зануда.

— От зануды слышу.

Лес приближался.

Сверху было хорошо видно, что осень уже плотно вступила в свои права — жёлтые, оранжевые, красноватые пятна различных оттенков смело мешались с зелёными, создавая внизу красующийся под солнцем сплошной ковёр листвы. Пока ещё ковёр. Скоро он опадёт на землю, побуреет под дождями, а там и зима с её снегами и морозами.

На ум пришли строчки песни из фильма «Котовский», до съёмок которого осталось меньше года:

Мама, мама, что мы будем делать,

Когда настанут зимни холода?

У тебя нет тёплого платочка,

У меня нет зимнего пальта!

Потом ещё эти строчки, слегка переделав, вплёл в свой гениальный фильм «Кин-дза-дза» Георгий Данелия.

Так, товарищ киноман, не расслабляться.

Ниже, ниже, ещё ниже…

Вон удобная поляна посреди лесного массива. Довольно большая, попасть легко. Чуть-чуть подобрать стропы… вот так. Ну, приземляемся.

Это пока ты в сотнях метров от земли, кажется, что опускаешься медленно и плавно. На самом деле скорость спуска на ПЛ-3М около пяти с половиной метров в секунду. Почти двадцать километров в час. Прилично. Подвернуть ногу — легко. Если не знать, как приземляться.

Максим знал.

В сотне метров от земли он развернулся по ветру, сомкнул ноги и чуть согнул колени.

В сорока метрах вынес ноги чуть вперёд, напружинил мышцы.

Земля!

Принял удар обеими ступнями, упал на правое плечо, прижимая локоть к телу. Рядом мягко опал парашют.

Вскакивать сразу же не стал, огляделся лёжа. Прислушался.

Вроде, никого. Деревья слегка шумят под ветерком в тридцати метрах дальше, на опушке. Сверху доносится уже отдалённый звук множества авиационных моторов, треск пулемётных очередей и частое уханье автоматических пушек. Там продолжается бой.

А здесь, внизу, тихо.

Он поднялся, освободился от парашюта. Подумал было спрятать, но плюнул. Зачем? Найдут — и ладно. А ему уходить надо.

— Где сейчас фронт, КИР, хотя бы примерно?

— На востоке, где ж ещё. Сорок — пятьдесят километров, точнее не скажу. Нам нужно выйти к селу Петровка-Роменская, это километров тридцать отсюда. Потом — на Гадяч.

— Гадяч? Первый раз слышу.

— Город в Полтавской области, районный центр. Немцы возьмут его только двадцать седьмого сентября. Сегодня у нас тринадцатое. Две недели, время есть.

— Так получается, здесь серая зона сейчас?

— Что-то в этом роде. Будь начеку.

— Я всегда начеку.

Парашют всё-таки наскоро собрал и сунул под разросшиеся у земли ветки ближайшего боярышника. Так, чтобы со стороны не сразу заметить.

Боярышник был густо усыпан красными плодами, похожими на маленькие яблоки. Максим вспомнил, как мальчишками они обдирали ещё не созревший до конца боярышник возле школы. Сорвал одно «яблочко», попробовал.

А ничего! Уже сладковатое, есть можно.

Нарвал полные карманы (в его положении никакой едой пренебрегать не следует), вошёл под деревья.

Ну, здравствуй, поздоровался мысленно с лесом. Недолгим было расставание. Укроешь? Надеюсь на тебя.

Ветерок пробежал по ветвям, деревья зашумели, словно отвечая. Укроем, мол, даже не сомневайся.

Офицерский компас у Максима был, но он и без него прекрасно знал, где восток. Туда и пошёл.

Месяц, проведённый в лесу с партизанами, плюс врождённые и наработанные способности сказывались самым наилучшим образом, — ему не нужен был и сверхрежим, чтобы двигаться быстро и бесшумно. Ладно, почти бесшумно. При этом сам он слышал всё: перекличку птиц, шелест листвы, шорох ежа в ближайших кустах. Особенно прислушивался к птицам — они первые, кто сигнализирует об опасности. И самые первые — сороки.

Вот и сейчас.

— Хке-хке-хке, — характерно застрекотала одна впереди и правее.

— Чехчехчех — быстро и встревоженно ответила другая.

Максим остановился, поднял голову. Между ветвей мелькнуло чёрно-белое оперенье.

Что-то их обеспокоило.

Что?

Максим вошёл в сверхрежим, прислушался.

Звуков сразу прибавилось. Теперь он слышал, как падают в траву осенние листья. И не только это.

Вот они. Шаги. Осторожные, но недостаточно бесшумные, — нет-нет да и хрустнет тихонько тот же опавший лист под ногами. Или сухая веточка.

Трое идут. Держатся рядом, но не вплотную. В пределах видимости друг друга. Идут по направлению к нему.

Впереди раскинул ветви дуб. Не старый, но и не юный — в самый раз.

Максим вышел из сверхрежима (энергию нужно беречь) подпрыгнул, ухватился за ветку и через две секунды исчез среди ещё зелёной листвы на четырёхметровой высоте.

Поиграем в Робин Гуда.

Идущих было уже слышно и без всякого сверхрежима.

Да, трое.

Не торопятся, но и не медлят. Не разговаривают.

Ближе, еще ближе…

Вот они.

Внизу, между ветвей, мелькнула пятнистая зелёно-коричневая куртка и каска, на которой красовался импровизированный венок из травы.

Теперь Максим видел и оружие — уже почти родной MP-40 на груди.

Немец.

Разведчик.

Коллега, мать его так.

Максим нащупал в кармане ТТ. Передумал и достал нож. Побережём патроны.

Хрустнула ветка.

— Дерьмо, — громким шёпотом выругался немец и остановился.

Почти точно под Максимом.

— Что там, Фридрих? — послышался второй голос.

— Ничего, — сердито ответил первый. — На ветку наступил. Эти чёртовы русские леса сведут меня с ума.

— Тихо, — вступил третий. — С ума сошли?

— Да нет здесь никого, — сказал Фридрих. — Расслабься, Йоганн. Давай лучше покурим.

Прошуршали шаги.

Внизу сошлись трое.

[1] Скоростной бомбардировщик СБ, так их звали лётчики в Испании, майор Коробков как раз в Испании воевал.

[2] Песня из кинофильма «Волга-Волга», 1938 год.

[3] 'И родная мать не могла бы утешить меня лучше,

чем вы!' — цитата из «Остров сокровищ» Роберта Стивенсона.

Глава восьмая

Одинаковые пятнистые куртки. Одинаковые каски, обмотанные для маскировки пучками травы. Одинаковые автоматы.

Точно, разведка.

— Слушай, какое покурим? Русские могут быть рядом, — сказал Йоганн.

— Могут. Но их нет, — уверенно ответил Фридрих. — Верь мне. Сколько мы прошли уже, километров семь-восемь?

— Где-то так, — согласился Йоганн.

— Вот. И ни одного русского. Даже следа.

— Ну, не знаю…

— Зато я знаю. Закуривайте, камрады, — Фридрих протянул товарищам пачку сигарет.

Йоганн и третий, молчаливый, имени которого Максим так и не услышал, вытащили по сигарете. Фридрих тоже взял.

Щёлкнула зажигалка.

На мгновение Максиму даже стало жаль их.

Но только на мгновение.

Мы вас сюда не звали.

И вообще, не хер расслабляться в рейде. Разведка, мать вашу, покурить они захотели.

Он прыгнул вниз, на лету выщёлкивая лезвие ножа.

Приземлился за спиной Фридриха.

Левой дёрнуть за подбородок на себя и вверх.

Ножом по горлу.

Сорвать автомат, передёрнуть затвор.

Так и не докуривший свою последнюю сигарету Фридрих, уже падает на землю, пытаясь зажать руками страшную рану на горле.

Увы, ничего не получится. Ещё несколько секунд, и ты сдохнешь. Как и твои товарищи.

Две короткие очереди. Сначала по осторожному Йоганну, а затем по третьему, молчаливому. Целясь обоим в область сердца.

Дададада!

Дададада!

Они дажене успели понять, что произошло — свалились мешками на землю.

Прибавится красненького в осеннем лесу, подумал Максим.

Несколько раз воткнул лезвие в землю, очищая от крови. Вытер о маскировочную куртку Фридриха, сложил и спрятал нож. Теперь оружие и документы.

Он уже заканчивал обыск мёртвых тел, когда услышал за спиной лёгкий шорох.

Вошёл в сверхрежим.

Двое. Метрах в пятнадцати, за кустами. Прячутся. Ветер от них. Запах пота, махорки и кирзы. А также сгоревшего пороха и оружейного масла. Наши.

Он вышел из сверхрежима, чуть повернул голову и негромко произнёс:

— К зверю и человеку нужно подбираться с наветренной стороны. И лучше перед этим не курить. Вас этому не учили, товарищи красноармейцы? От вас за версту несёт потом и махоркой.

— Ты глянь, какой нюхач выискался, — раздался насмешливый голос за спиной. — Учти, нюхач, ты у нас на мушке. Только дёрнись и будешь с двумя дырками в спине. Брось автомат, подними руки и повернись.

— Архаровцы, мать вашу! — выругался Максим от души. — Глаза на жопе! Вы что, не видите, что я свой? Лётчик.

— Кажись, и впрямь свой, — неуверенно сказал второй. — Ишь, как ругается.

— Тут я решаю, кто свой, а кто нет, — снова вступил первый. — Имя, звание?

— Да пошёл ты на хер. Сами-то кто такие, чтобы красного командира допрашивать?

Ситуация явно зашла в тупик. Бросать оружие и поднимать вверх руки Максим не хотел — этим бы он выказал свою слабость, а красноармейцы за его спиной явно уже не были столь уверенны в себе, как в самом начале. Но и на попятную старший из них пока идти не хотел.

— Ты у нас на мушке, а не мы у тебя, — сказал первый. — Поэтому вопросы задаю я.

— В любую секунду я могу сделать так, что на мушке окажетесь вы. И вы ничего не успеете сделать, уж поверьте. Видите три трупа? Это немецкая разведка, и убил всех я. Один. Ну что, проверим или лучше спокойно поговорим?

— Ну, давай, говори, — разрешил первый, чуть подумав. — А мы послушаем.

— Говорить буду только с вашим командованием. Если оно у вас, конечно, есть.

— Имеется, не волнуйся.

— Вот и отведите меня к нему. Только сразу предупреждаю, оружие я вам не отдам. Оно с боя взято. А вы возьмите оружие у этих двоих. Оружие и патроны. Документы я у них все уже забрал. Да хватит прятаться, я всё равно знаю, где вы. Выходите.

Пошептались.

«Выходим, товарищ сержант? Наш ведь, правда. Мы же видели, как он на парашюте спускался»

«Какой-то он странный. Чует моё сердце. Опасный»

«А мы? Мы тоже опасные».

«Так да не так. Ладно. Отведём к командиру, пусть разбирается. Пошли».

Двое показались из-за кустов. Один повыше другой пониже. В гимнастёрках, пилотках, галифе, запылённых кирзовых сапогах. Тот, что повыше, — сержант. Видны два треугольника в петлицах цвета хаки. Тот, что пониже, — рядовой, с малиновыми петлицами и чёрным кантом. У сержанта в руках ППД-40 [1] с круглым магазином и характерным коротким стволом. У рядового — обычная «трёхлинейка».

— Пехота, — сообщил КИР в ответ на мысленный запрос и явно процитировал. — Приказом № 253 Народного Комиссариата Обороны от 1 августа 1941 года в действующей армии и маршевых частях отменялось ношение всех цветных элементов обмундирования и знаков различия. Все знаки на петлицах и эмблемы родов войск и служб теперь покрывались защитной или темно-зеленой краской. Однако приказ часто нарушался, поскольку…

— Стоп-стоп, — остановил его Максим. — Я уже всё понял.

— Здравствуйте, товарищи красноармейцы, — поприветствовал он солдат.

— Здравия желаем, товарищ младший лейтенант, — ответил рядовой.

— Здравия желаем, — поздоровался недоверчивый сержант.

— Ну что, ведите к командиру, — сказал Максим. — Трофеи только не забудьте, — он кивнул на трупы.

— Да уж не забудем, — пообещал сержант. — Только и вы не забудьте, товарищ лётчик.

— Что?

— Документы у вас имеются какие-нибудь? Оружие мы вам, так и быть, оставляем, но документы проверить обязаны. У нас приказ.

— Сначала ваши.

Красноармейцы переглянулись.

— Откуда мне знать, что вы не немецкие переодетые диверсанты? — спросил Максим.

Сержант и рядовой достали и нагрудных карманов гимнастёрок красноармейские книжки, показали, развернув.

Секунду на одну, столько же на другую.

Найдёнов Александр Степанович.

Сержант.

84-й отдельный разведбатальон.

Командир роты — неразборчивая подпись.

Фото соответствует.

Национальность — русский

Год рождения — 1921.

Гринько Михаил Остапович.

Рядовой.

84-й отдельный разведбатальон.

Фото соответствует.

Национальность — русский

Год рождения — 1922.

— Хорошо, — сказал Максим, достал своё удостоверение, показал.

— Младший лейтенант Николай Свят, — прочитал вслух сержант. — Двенадцатый истребительный полк. Так это вы там дрались полчаса назад? — он показал глазами на небо.

— Мы, — коротко ответил Максим.

Они забрали немецкие автоматы, подсумки с магазинами и двинулись на юго-запад. Впереди сержант Найдёнов, посередине Максим и рядовой Гринько замыкающим.

Грамотно, подумал Максим. Вдруг сбежать вздумаю, хе-хе.

Когда по его расчётам прошли около трех километров, сбавили темп. Сержант закрутил головой, отыскивая какие-то только одному ему известные приметы.

Максим и без всяких примет чувствовал, что впереди люди. Так оно и оказалось.

— Стой, кто идёт, — раздался негромкий голос из-за дерева.

— Сержант Найдёнов и рядовой Гринько, — ответил сержант. — Глаза разуй, Прокопчик.

— Сам разуй, порядок должен быть, — из-за дерева вышел маленького роста красноармеец с винтовкой на плече. — Кто это с вами?

— Свой, лётчик. Командир где?

— Там, — показал головой куда-то за спину Прокопчик. — На поляне. Ждёт вас.

Эта поляна была меньше той, на которую опустился Максим. Зато народу на ней оказалось гораздо больше. Сплошь красноармейцы. Примерно три десятка. Лежат, сидят. Кто-то курит, кто-то спит, кто-то грызёт сухарь, запивая водой из фляги. Все с оружием. «Трёхлинейки», автоматы, СВТ-40 [2]. А вон и два ручных пулемёта Дегтярёва приткнулись у кустиков.

Пока пробирались к центру поляны, Максим заметил трое носилок с тяжелоранеными. И ещё несколько красноармейцев были ранены легко — у кого рука перевязана, у кого голова.

— Трое тяжёлых, пятеро лёгких, — доложил КИР, который по своему обыкновению уже всё посчитал. — Всего тридцать два человека. Значит, здоровых и боеспособных двадцать четыре бойца. Меньше взвода. Да, и ещё, если интересно. Вижу здесь троих артиллеристов, двоих связистов и даже одного танкиста. Остальные — пехота.

— Понял, спасибо.

В центре поляны на старом пне сидел молодой уставший лейтенант с перевязанной головой. На белом бинте проступило алое пятно. Рядом, тоже на пне, только более широком — планшет, фуражка и бинокль.

— Найдёнов и Гринько, — уставшим голосом констатировал он. — Докладывайте.

— Примерно в трёх километрах к северо-западу наткнулись на большую поляну. Рядом, в лесу, был вот он, — сержант Найдёнов кивнул на Максима. — Наш лётчик, младший лейтенант. И три трупа немцев, разведчики. Дальше не пошли, сразу вернулись сюда.

— Ясно, свободны.

Найдёнов и Гринько синхронно повернулись через левое плечо и удалились.

— Представьтесь, — сказал лейтенант. Максим просто физически чувствовал, как устал этот человек. Ещё и рана на голове. А командиров, кажется, больше нет. Он один здесь. За всё и всех в ответе.

— Младший лейтенант Николай Свят, — представился он. — Двенадцатый истребительный полк, шестьдесят четвёртая авиадивизия. Был сбит, выпрыгнул с парашютом. Опустился на поляну. Там встретил немецкую разведку, убил всех. Тут как раз и ваши Найдёнов с Гринько подоспели.

— Один лётчик-истребитель убил троих немецких разведчиков? — в уставшем голосе лейтенанта прорезался интерес. — И как это произошло, хотел бы я знать?

Максим рассказал. Показал выкидной нож.

— Ну, а дальше было просто, — закончил. — Две очереди из MP, и ваши не пляшут, как говорил один мой знакомец.

— Ишь ты, — качнул раненой головой лейтенант и, поморщившись, дотронулся до окровавленного бинта. — Знаком с их оружием? — он перешёл на «ты».

— Так я же и попартизанить успел, — сказал Максим. — Там и познакомился. Это меня второй раз сбили, — пояснил он. — Первый раз — месяц назад, в Житомирской области, у села Лугины.

— Коммунист?

— Комсомолец.

— Документы есть?

Максим протянул удостоверение. Лейтенант опять поморщился, заморгал. Было видно, что ему больно.

— Могу помочь, — решился Максим. — Полного выздоровления не гарантирую, но станет легче.

— Ты ещё и врач? — улыбка лейтенанта вышла кривой.

— Нет. Но кое-что умею. Позволишь?

— А, чёрт с тобой, давай. Хуже не будет.

Максим размотал повязку, осмотрел рану. Судя по всему, ничего особенно страшного. Пуля вспорола кожу, задела кость. Чуть левее — и валяться бы товарищу лейтенанту мёртвым. Однако повезло. Но рана уже начала воспаляться.

— Закрой глаза и расслабься.

— Если я расслаблюсь, то сразу усну.

— Не уснёшь. Я прослежу.

Войти в сверхрежим. Ощутить ауру лейтенанта. Снять боль. Не полностью, но почти. Влить ему немного бодрости через ладони. Послать команду на ускоренное заживление. Это не всегда работает, но будем надеяться. Ещё немного бодрости — ровно столько, чтобы самому оставаться на ногах и чувствовать себя нормально. Это как сдача крови. Отдать определённое количество даже полезно. Главное — знать меру. Стоп, хватит, пожалуй.

Вышел из сверхрежима. Убрал руки.

Неожиданно Максима шатнуло.

Однако, равновесие он удержал.

— Ну-ка, садись, — крепкая рука лейтенанта ухватила его за локоть, усадила на соседний пень, с которого уже исчезли планшет, фуражка и бинокль. — Папиросу дать? Воды?

— Не курю. Воды… да, пожалуй.

В руке оказалась солдатская фляга с уже отвинченной крышкой.

Максим сделал несколько глотков. Вода была вкусная, холодная, родниковая.

— Спасибо, — он отдал флягу. — Как ты?

— Отлично. Как заново родился. Ты прямо волшебник.

— Погоди, ещё не всё. Санитары есть у тебя?

— Был. Убило вчера.

— Ясно. Спирт и нитка с иголкой найдутся?

— Шнапс, трофейный.

— Сойдёт.

Максим продезинфицировал в шнапсе нитку с иголкой, дал пару глотков лейтенанту и быстро зашил рану. Лейтенант шипел, но терпел.

— Всё? — осведомился с надеждой.

— Погоди, ещё чуть-чуть.

Максим огляделся, поискал в траве, нашёл несколько ещё зелёных листьев подорожника. Омыл их водой из фляги, наложил на рану, перебинтовал голову.

— Вот теперь всё, — оглядел с удовлетворением свою работу. — Жить будешь.

— Точно, волшебник, — сказал лейтенант. — Летать умеешь, драться на земле умеешь, лечить тоже умеешь. Что ты ещё умеешь?

— Красный командир должен быть примером во всём, — наставительно сказал Максим. — Начиная от внешнего вида и заканчивая боевой и политической подготовкой.

— Это кто ж такое сказал?

— Михаил Васильевич Фрунзе, — не растерялся Максим.

Он понятия не имел, говорил ли что-то подобное товарищ Фрунзе, но поди проверь. Вполне мог.

— Знаю такого. Умный был мужик. И преданный делу партии. Жаль, рано умер. Ладно, сам-то как?

— Нормально. Устал просто. День был тяжелый.

— И он ещё не кончился, — сказал лейтенант и протянул руку. — Меня Егор зовут. Егор Латышев.

Егор рассказал, что командует восемьдесят четвёртой отдельной разведротой сорок второй стрелковой дивизии, входящей в двадцать первую армию.

— Ещё недавно был полнокровный разведбат. Ну, почти. Мотострелковая рота, танковая рота, рота бронемашин и даже кавалерийский эскадрон, — он невесело усмехнулся. — За месяц боёв всех повыбило. Это — он обвёл рукой поляну, — считай всё, что осталось от разведбата. Приказом комдива переформированы в отдельную разведроту.

В последние дни творилась страшная неразбериха, отовсюду поступали противоречивые сведения, проверить которые можно было единственным способом — получить надёжные разведданные. Одно было понятно совершенно точно — Гудериан и Клейст почти сомкнули клещи, и теперь у изрядно потрёпанных частей двадцать первой армии, как, впрочем, и остальных, угодивших в котёл, оставалось только два выхода: идти на прорыв или погибнуть.

Был третий — сдаться в плен, но он фактически ничем не отличался от гибели, поскольку слухи о том, что делают немцы с пленными красноармейцами, были известны каждому бойцу дивизии.

— Глаза выкалывают, звёзды на спине вырезают, кастрируют, — рассказывал Егор. — И это не какая-то там пропаганда, а чистая правда. Веришь?

— Верю, что ж не верить. Одно могу сказать. Мельниковцы и бандеровцы ничем не лучше. Даже хуже.

— Это кто такие? — нахмурился лейтенант.

— Украинские националисты. ОУН.

— А, эти. Вспомнил. Но нам о них особо не рассказывали. Мы что — пехота. А этими НКВД занимается.

— Могу рассказать при случае. Звери. Немцы могут проявить милосердие при случае, особенно вермахт. Эти — нет. Всех в расход: коммунистов, комсомольцев, евреев, поляков, пленных красноармейцев и командиров… Никого не жалеют.

— Поляков? — удивился лейтенант. — А этих-то за что?

— А евреев за что? — задал встречный вопрос Максим. — Стариков, женщин и детей. Включая грудных. Наших пленных — за что?

— Да, ты прав, конечно, — сказал Латышев. — Фашизм и национализм — это такое зло, что хуже всякой буржуазии. Давить их надо, гадов, до полной и окончательной победы, — он пристукнул кулаком о ладонь, и Максим с ним согласился.

Задачей разведроты было выяснить возможные пути прорыва дивизии к своим.

— Трое суток дал нам комдив на всё про всё, — рассказывал Латышев. — Генерал-майор Васильев Илья Васильевич. Слыхал?

Со слов КИРа он уже знал, что генерал-майор Васильев с остатками своей дивизии вырвется из киевского котла. В феврале сорок второго года примет триста тридцать седьмую стрелковую дивизию. В мае того же сорок второго года дивизия в составе пятьдесят седьмой армии попадёт в окружение под Харьковом и почти полностью будет уничтожена. Сам Васильев погибнет в бою двадцать пятого мая сорок второго года у села Протопоповка Харьковской области.

Но не говорить же об этом своему новому знакомому.

— Нет, — покачал головой Максим. — Не слыхал.

К тому времени, как рота получила боевое задание, в строю оставалось шестьдесят три человека от штатных ста двенадцати.

— Мы ещё ого-го были, — рассказывал Латышев. — Орлы, можно сказать. Меньше пятидесяти процентов потерь. В других ротах едва сорок процентов от штата оставалось, а то и меньше.

Короче говоря, рота ушла на задание и на второй день нарвалась на передовую часть немцев. Свежую, наглую, злую. Танки, бронетранспортёры, мотоциклы. Пехоты — до батальона.

Пришлось отходить, огрызаясь. Причём отходить на восток, поскольку западное направление было перерезано немцами.

Из шестидесяти трёх человек осталось сначала сорок, а затем и вовсе двадцать шесть, из которых трое тяжёлых — вон они, на носилках и пятеро лёгких. Плюс шестеро из других частей прибились — артиллеристы, связисты и даже один танкист. Погибли командир роты, политрук и двое взводных. Из командиров в живых остался только он.

— Вот так вот из взводного и стал я ротным в одночасье, — закончил Латышев. — Временно исполняющим обязанности, понятно. Только роты той осталось… сам видишь. С гулькин хрен. И что теперь делать — ума не приложу.

[1] Пистолет-пулемёт Дегтярёва.

[2] Самозарядная винтовка Токарева 1940 года выпуска.

Глава девятая

— В смысле, что делать? — не понял Максим. — Выполнять приказ, конечно. У тебя какой приказ был? Разведать обстановку и доложить. Обстановку ты разведал — немцы кругом. Хотя, может, и не кругом пока. По крайней мере, не сплошь. Мне кажется, на восток можно прорваться.

— Знаешь, куда именно? — деловито осведомился Латышев.

— Карта есть?

Лейтенант достал из планшета карту, развернул.

— Мы здесь, — показал пальцем.

— Верно, — согласился Максим. — А двигаться нужно сюда, — он показал. — Сначала на Петровку-Роменскую, а после на Гадач. Я в нашем штабе карту видел, — пояснил он. — Мы желётчики, у нас радиосвязь имеется. У тебя, кстати, по идее тоже рация должна быть?

— Была, — вздохнул Латышев. — Уже нету. Как и радиста. Пал смертью храбрых. Попали под миномётный обстрел и… — он махнул рукой. — Даже похоронить не сумели.

Помолчали.

— Смотри, — продолжил Максим. — Гудериан наступает с северо-запада, вот отсюда. Клейст с юго-востока. Это если грубо. Лохвицы уже заняты. Но южнее прорваться можно. Я так думаю. Но думать — это одно, а знать точно — другое, — добавил он. — На немцев уже повсюду можно нарваться.

— Ты прав, — сказал лейтенант. — Надо выполнять приказ. А немцы… Ну что ж. На то мы и разведка, чтобы знать, как их обойти. Спасибо, Коля, поставил ты мне мозги на место. А то я что-то того, растерялся малёхо.

— Это не ты растерялся, — сказал Максим. — Это ранение твоё. И усталость многодневная. С каждым может случиться.

— Кстати, о ранениях, — сказал Латышев. — Может, ты и остальных того… подлечишь?

— Как? — спросил Максим. — Егор, я не волшебник, как тебе показалось. Что-то могу, но очень мало. Боль снять без лекарств, рану небольшую помочь организму затянуть. Всё. Если что-то серьёзное, то врач нужен. Настоящий.

— Понятно. Значит, помрут ребята. Где мы, а где настоящий врач.

— А где?

— В медсанбате, где ж ещё. А медсанбат в расположении дивизии. Километров пятнадцать отсюда. Это, если напрямки. Окольными путями, сам понимаешь, больше.

— Чёрт, — выругался Максим. — Я посмотрю, конечно. Но ничего не обещаю.

Из троих тяжелораненых один умер, не дождавшись помощи Максима, и его похоронили прямо на поляне, ближе к опушке. Двоих удалось немного поддержать.

— Есть шанс, что выживут, — сообщил Максим, утирая пот со лба. Он отдал почти всего себя и теперь сидел в изнеможении, привалившись спиной к ближайшей сосне. — Если дотащим до медсанбата. Проникающие ранения, операция нужна. Как ваш медсанбат дивизионный, хороший?

— Был хороший, — ответил Латышев. — Только лекарств и обезболивающих, считай, не осталось. Бинтов тоже. Ты как? Лица на тебе нет.

— Устал, — признался Максим. — Это дело много сил отнимает. Ничего, сейчас у сосенки посижу, подпитаюсь от неё маленько.

— Как это — подпитаюсь? — не понял Латышев.

— Дуб, сосна, кедр, берёза, липа — это деревья-доноры. Они подпитывают человека энергией. Дуб особенно. Но и сосна неплоха. А вот тополь или, скажем, осина и ель, наоборот отнимают.

— На колдовство какое-то похоже, — признался Латышев. — Хотя я, конечно, атеист и ни в какое колдовство не верю, — добавил он. — Как и в бога.

— Бога нет, и это медицинский факт? [1] — процитировал Максим.

— Не знаю, медицинский или какой другой, но точно нет, — сказал Латышев серьёзно. — Партия давно разоблачила поповские сказки.

— Это называется народное целительство, — сказал Максим. — Вполне реальная вещь, которую некоторые тёмные и необразованные люди до сих пор называют колдовством. Что тут поделаешь, для некоторых и электричество — колдовство. У нас в партизанском отряде был дед Аким, такой вот народный целитель. Руками лечил, травами, мёдом. Это у него я кое-чему научился.

— За месяц? — недоверчиво прищурился Латышев.

— А я талантливый, — улыбнулся Максим.

И подмигнул.

Выходить решили в ночь. Меньше вероятности нарваться на немцев. До вечера было ещё довольно много времени — как раз выспаться, восстановить силы.

Только вот жрать хотелось.

В таких случаях Максим всегда вспоминал слугу д’Артаньяна Планше, который еду с успехом заменял сном. Однако Планше — литературный персонаж, а в реальной жизни калории из ничего не появляются. Сосна — это, конечно, хорошо, но её энергия энергию куска хлеба и мяса не заменит.

Латышев на вопрос Максима ответил, что НЗ добили ещё сегодня утром.

— Да его, считай, и не было НЗ этого, — добавил. — Пяток сухарей на брата и горсть пшена, сухой горох, соль. Вот и весь НЗ. Давно воюем, подъели всё, что могли, а снабжение — сам понимаешь. Тот же горох нам в мешках с самолётов сбросили один раз. Может быть, даже ваши. В смысле, вашей дивизии летуны.

Максим покачал головой — не знаю, мол.

— Так комиссара одного полкового чуть мешком не убило, представляешь? — он засмеялся. — И смех, и грех. Мешки летят вниз, что твои бомбы. Народ, кто поумнее, залёг. Ему орут: «Ложитесь, товарищ комиссар!» А он стоит, рот разинул. Хорошо боец из нашей роты вовремя кинулся, сбил его с ног, покатились оба по земле. И тут же на это место, где комиссар стоял, мешок — хрясь! А в мешке — пуд гороха.

— Да уж, — Максим тоже засмеялся, представив себе эту картинку. — И что потом с тем комиссаром случилось и с бойцом?

— Комиссара убило на следующий же день. А боец — вон он, — ты с ним уже знаком. Сержант Найдёнов. Так что, — закончил он неожиданно, — жрать нечего. Придётся опять в ремне дырку вертеть. А куда вертеть, ежели живот скоро к хребту прилипнет?

Максим понимал, что голодный солдат — это пол солдата. Что в походе, что в бою. Да и сам он энергии за этот день потратил немерено. А прихода нет. Надо бы как-то подкрепиться.

Охота?

Охотник из него никакой. Нет, наверное, выследить зверя он бы смог — на то и сверхрежим. И даже, пожалуй, убить какого-нибудь оленя или зайца голыми руками — тоже. Только где тот олень и заяц? Бегать по лесу искать? Только силы зря потратишь, а их и так мало осталось.

— У тебя охотники есть? — спросил на всякий случай у Латышева.

— Забудь, — ответил лейтенант. — Думали уже. Зверьё, если и было, разбежалось отсюда в разные стороны. Война.

— А ну-ка покажи карту ещё раз.

Левашов развернул карту.

— Это что? — ткнул пальцев с синее пятнышко неправильной формы. — Пруд?

— Вроде, он, — подтвердил лейтенант. — В полутора километрах отсюда. На северо-восток.

— Где пруд, там и рыба, — сказал Максим. — То есть, не обязательно, но очень может быть.

— И как ты собираешься ту рыбу ловить? — насмешливо спросил Латышев. — Руками? Удочек-то нет, и сделать их не из чего. Робинзон Крузо ты наш.

— Не Робинзон Крузо, — ответил Максим, поднимаясь. — Скорее Сайрус Смит и Пенкроф. Два в одном.

— Это ещё кто? — подозрительно осведомился Латышев.

— Герои романа Жюль Верна «Таинственный остров». Читал?

— Нет, — покачал головой лейтенант. — Я вообще, честно сказать, художественную литературу не очень.

— Что так?

— Так брехня же.

— А, понятно. Ну, брехня не брехня, а иногда и в реальной жизни помогает. Схожу-ка я к этом прудику, ты не против? Может, и поймаю чего. Заодно и обстановку разведаю.

— Сходи, что ж. Только не один. Найдёнов, Гринько! — позвал он.

Подошли сержант Найдёнов и рядовой Гринько.

— Пойдёте с товарищем младшим лейтенантом. Слушаться его, как меня. Всё ясно?

— Так точно, ясно, товарищ лейтенант, — сказал Найдёнов. — Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Пожрать у нас будет что-нибудь сегодня?

— Добудете — будет, — ответил Латышев.

— Ага, — глубокомысленно сказал сержант и покосился на Максима.

Втроём они пересекли поляну и нырнули в лес.

Максим шёл впереди, бойцы держались чуть сзади. Найдёнов правее, Гринько левее.

— Так мы за едой, товарищ лейтенант? — спросил Найдёнов.

— Если получится, — ответил Максим. — Он остановился, поманил к себе бойцов. Те подошли.

— Значит так, товарищи красноармейцы, — произнёс Максим негромко. — Идём молча. Никаких разговоров. Вообще ни слова. Тактические знаки знаете?

— Какие знаки? — не понял сержант.

— Тактические, с помощью которых разведчики общаются. Вы же разведка?

— Нас не учили, — пробормотал Гринько.

— Запоминайте с первого раза, повторять не стану. Заметили немцев, сообщаете на пальцах, сколько их видите, — он показал пальцами одной руки. — Один, два, три, четыре, пять. Шесть — прижали мизинец большим. Семь — безымянный прижали. Восемь — средний. Девять — указательный. Десять — кольцо из пальцев, вот так. Повторите.

Сержант и рядовой повторили.

— Хорошо. Теперь дальше. На кого указательный палец, о том и речь. Рука назад с поднятой ладонью — стоять. Рука в кулак — замри. Мах рукой снизу — вперёд… — Максим рассказывал и показывал. Потом заставил повторить. Красноармейцы пару раз ошиблись, но со второго раза запомнили. Им даже понравилось.

— Откуда вы всё это знаете, товарищ лейтенант? — спросил уважительно Найдёнов.

— Потом, — сказал Максим. После чего приложил палец к губам и показал: «Вперёд!»

Через полчаса впереди между деревьями показался просвет. И вроде бы Максим что-то услышал.

«Тихо».

«Пригнись».

«Ты — слева».

«Ты — справа».

Подобрались, вроде бы, тихо.

Теперь голоса впереди были слышны всем.

Немцы. Разговаривают громко, ничего не боятся. И ещё треск мотора. Кажется, мотоциклетного.

— Дальше дороги нет. Пруд какой-то.

— Её и раньше не было. Я же говорил, не этот поворот.

— Да в этой долбаной России вообще дорог нет. Хрен поймёшь, где поворачивать, где не поворачивать.

— Это не Россия. Это Украина.

— Ты дурак, Вилли. Хочешь казаться умным, а на самом деле дурак. Тут всё Россия, запомни. И мы в этой России, чувствую, завязнем по самые уши. Дорог-то нет. Ха-ха.

— Поехали назад. Следующий поворот. Теперь не пропустим.

— Погоди, Вилли.

Мотор фыркнул и затих.

— Что?

— Давай искупаемся, жарко. Последние деньки тёплые.

— Нас же ждут, Курт. Парни голодные.

— Подождут. Десять минут ничего не решают. Скажем, заблудились. К тому же, это правда. Давай, Вилли, по-быстрому. А то я, чувствую, скоро завшивею. Две недели не мылся, считай. Воняю, как последний бродяга.

— Не бродяга, а доблестный солдат вермахта!

Смех.

— Ладно, давай. Только быстро.

— Быстрее только пуля.

— Вот этого не надо.

— Наша пуля, Вилли. Наша немецкая пуля. Самая быстрая и точная пуля в мире.

«Ложимся», — показал Максим.

Последние метры он преодолел по-пластунски, волоча за собой автомат на ремне стволом вперёд. Справа и слева точно так же подвигались Найдёнов с Гринько.

Молодцы, отметил Максим, умело ползут. Тихо.

Выглянул из-за дерева, стараясь держать голову как можно ниже.

Перед ним виднелся лесной пруд, поросший по краям осокой и лопухами. Небольшой, метров пятнадцать на двадцать пять, но искупаться — вполне. К тому же противоположный берег песчаный, пологий, удобный. Там, чуть выше среза воды, раздевались двое немецких солдат. Ещё выше, под деревьями, виднелся мотоцикл с коляской.

— Zündapp KS 750, — подсказал КИР. — Самый массовый мотоцикл вермахта. Отличная машина для того времени.

— Я понял, помолчи пока, лады?

— Извини, — КИР умолк.

«Лежим, ждём» — показал Максим красноармейцам.

Немцы разделись догола, аккуратно сложили форму, прижали сверху винтовками и, ухая, полезли в воду.

«Ты и ты — здесь», — показал Максим: «Я — в обход».

Максим отполз назад и, пригнувшись, быстро и бесшумно обогнул пруд.

Вот он — мотоцикл. В коляске — четыре стальных контейнера с крышками на «барашках». В таких немцы доставляли горячую еду на линию боевого соприкосновения. Или на передовую, как говорят в это время. Литров на десять каждый, не меньше. А то и на двенадцать. Тут же, в коляске, лежало четыре набитых вещевых мешка. От двух шёл явственный запах свежеиспечённого хлеба. Настолько явственный, что рот тут же наполнился слюной. Только сейчас Максим понял, насколько голоден.

Это мы удачно сходили, подумал он и бросил взгляд на немцев. Те беспечно плескались в пруду.

Мало вас били. Ну да ничего, скоро поумнеете. Только это вам всё равно не поможет.

Он вышел на берег с автоматом наизготовку. Встал, расставив ноги у снятой одежды и оставленного оружия.

Немцы заметили его и замерли, приоткрыв рты.

— Найдёнов, Гринько, — скомандовал Максим, — выходите и берите их на мушку! — и добавил. — Hände hoch! An Land! Schnell! [2]

Немцы послушно задрали руки вверх и обернулись. Там уже выросли из травы Найдёнов и Гринько. Автомат и винтовка, наведённые на незадачливых купальщиков, говорили сами за себя.

Вилли и Курт побрели к берегу. Они были похожи, как братья — белобрысые, курносые, голубоглазые, юные.

Лет по двадцать, не больше, решил Максим. Если бы не форма, язык и оружие, то от русских не отличить.

Максим наклонился, подобрал «маузеры», забросил на плечо.

Оба немецких солдата вышли на берег и теперь стояли перед ним испуганные и голые с задранными вверх руками.

Максим отступил в сторону:

— Одевайтесь.

Затем подал знак своим: «Ко мне!»

Два контейнера взвалили на плечи немцы, ещё два досталось нести Найдёнову и Гринько. Они же взяли «маузеры» и по одному вещевому мешку. Один был набит жестяными банками со сгущёнкой. Во втором обнаружились два блока сигарет (двадцать пачек в блоке по двенадцать сигарет в пачке) и галеты.

— Хорошо живёт немчура, — зло сказал Найдёнов, увидев всё это богатство.- Сгущёнку они жрут. Ну не суки? Интересно, что в бачках.

— Что в бачках? — спросил Максим по-немецки.

— Гуляш, — торопливо ответил Курт. — В двух гуляш, ещё в двух — кофе.

— Кофе? — не поверил Максим.

— Ну… не настоящий. Эрзац.

— Из чего?

— Кажется, желудёвый. Ещё цикорий там. Ничего, пить можно, когда горячий. Это обед. Мы должны были доставить обед для нашего взвода…

— А доставили для нашего, — сказал Максим. — И это хорошо. Зачтётся. Если будете вести себя правильно.

— Мы постараемся, герр офицер, — заверил Курт. — Правда, Вилли?

— Правда. Скажите, что делать, и мы тотчас исполним.

— Молодцы, — похвалил Максим. — За что люблю немцев, так это за исполнительность и дисциплину. Для начала ты, Курт, утопи мотоцикл в пруду. Загони его туда, чтобы видно не было с берега. Потом берите продукты и пошли.

Возвращение продовольственной команды было встречено с искренней и живой радостью. Уставшие, осунувшиеся и небритые лица озарили улыбки. Потускневшие глаза засветились. Послышались шутки и смех.

Гуляш, эрзац-кофе и половину буханок хлеба смели тут же. Сгущёнку и мясные консервы отложили про запас. Сигареты раздали всем поровну.

— Немцев бы допросить, — сказал Латышев, закуривая после еды. — Жаль, с языком у меня плоховато. Хальт, шнель, хенде хох, цурюк– вот и весь мой немецкий. Ещё йа и найн [3], — добавил он, подумав.

— У меня нормально с немецким, — сообщил Максим.

— Здорово, — обрадовался лейтенант. — Так давай, узнай из какой они части, где их расположение, кто командир, вообще, всё, что знают. А потом расстреляем их на хрен.

— Как это — расстреляем? Они же пленные.

— И что? Как они наших расстреливают, так и мы их. Ты же партизанил, сам говоришь, должен понимать. Зачем они нужны? Мы их в живых оставим, а они к своим выйдут и потом в нас же стрелять будут. А если с собой тащить… Как? У нас и так двое тяжёлых, которых тащить надо. Этим ещё охрану выделять? Не, на хер. Пуля в голову, ветками закидали и ушли. Мёртвые не кусаются.

— А говоришь, художественную литературу не любишь.

— В смысле?

— Это цитата из «Остров сокровищ» Стивенсона, там эту фразу произносит Израэль Хэндс, пират.

— Как ты только всё помнишь, это ж с ума сойти просто… Не читал я твой «Остров сокровищ», самому только что на язык пришло. Стоящая книга?

— Отличная. Почитай, не пожалеешь. А пленных убивать не будем.

— Я здесь командир, не забывай. Как скажу, так и будет.

— Конечно, ты, никто и не спорит. Но это мои пленные, я их взял и привёл. Найдёнов и Гринько помогли. Егор, послушай меня. Это не эсэсовцы, обычный вермахт, пацаны, вчера ещё в школу ходили. Не надо, не будем брать грех на душу.

— Добрый ты, — зло произнёс Латышев.

— Ага, — сказал Максим. — Такой добрый, что только за сегодня семерых убил. Четверых в воздухе, троих на земле. А рассказать, сколько всего с начала войны угрохал, так ты завидовать начнёшь, пожалуй.

— Ладно, — сказал Латышев. — Доживём до ночи — посмотрим.

Затем в две затяжки докурил трофейную сигарету, затушил о пень и сказал:

— Всё-таки полное дерьмо эти немецкие сигареты. Как они их курят — не понимаю.

[1] Из романа Ильфа и Петрова «Золотой телёнок».

[2] Руки вверх! На берег! Быстро! (нем.)

[3] Стоять, быстро, руки вверх, назад, да, нет (нем

.)

Глава десятая

День угасал. Солнце завалилось за деревья, и его лучи с трудом пробивались сквозь них. Тени удлинились. Задул холодный северо-западный ветер, нагоняя облака и донося до людей отдалённый звук канонады. Где-то шёл бой.

— Твои бойцы как, в темноте видеть умеют? — спросил у Латышева Максим.

— С чего бы? — удивился тот. — Мы же не совы, обычные люди.

— Вы — разведчики. Разве вас не учили?

— Я обычное пехотное училище закончил, — пожал плечами Левашов. — Ванька-взводный. В разведку уже на войне попал.

— Ясно. Тогда я, с твоего позволения, небольшую лекцию людям прочту, пока совсем не стемнело. Тебе тоже послушать будет невредно.

Собрали бойцов вместе.

— Товарищи красноармейцы, — негромко, но так, чтобы было слышно всем, начал Максим. — Нам предстоит ночной марш-бросок. Цель — выйти в расположение дивизии. В каком направлении двигаться, мы знаем. С нами двое тяжелораненых, понесём их на носилках, будем меняться. Почему ночью? Потому что ночью немцы спят, они любят порядок. А нам, русским, по хрену — что ночь, что день, лишь бы жить не лень.

Бойцы засмеялись, оценив поговорку, которую Максим только что на ходу придумал.

— Вот и будем жить, — продолжил Максим. — Однако ночь обещает быть тёмной. Поэтому несколько советов, чтобы лучше видеть в темноте. Первое — хорошо поесть и выспаться, это мы выполнили, спасибо немцам.

Бойцы опять засмеялись.

— Второе. Перед выходом всем пять минут глубоко подышать. Вот так, — он показал. — Живот-грудь — вдох, грудь-живот — выдох. Это необходимо, чтобы насытить кровь и весь организм кислородом. Наши глаза будут лучше видеть, а уши слышать. Третье — умыться холодной водой, ручей знаете где. Наконец, четвёртое. В темноте прямо перед собой не таращиться, смотреть краем глаза, боковым зрением, как бы невзначай. Тогда разглядишь всё, что надо. Не так как днём, но разглядишь. Никаких фонариков, костров, факелов, спичек, зажигалок. Хотите курить — курите сейчас. Когда стемнеет, курить не дам — никотин на ночное зрение плохо влияет, а глаза к темноте должны привыкнуть. Всё ясно?

Раздались голоса:

— Так точно.

— Ясно, товарищ младший лейтенант.

— Разрешите вопрос? — поднял руку сержант Найдёнов.

— Разрешаю.

— Зачем холодной водой умываться? Про боковое зрение я с детства знаю, а вот про воду не слыхал раньше.

— Если коротко — для бодрости, чтобы спать не хотелось. Ещё вопросы?

Больше вопросов не было.

Ближе к ночи пошёл дождь. Мелкий, холодный, затяжной. Небо заволокло сплошной облачной пеленой, и стало темно — хоть глаз выколи. В лесу ночью всегда темно, но, когда не видно звёзд и луны — особенно.

Костров не разжигали. Только ушли с поляны, расположившись под деревьями, чья осенняя дырявая листва давала хоть какую-то защиту. Ждали команды.

Связанные немцы сидели под охраной маленького солдата по фамилии Прокопчик и терпеливо ждали своей судьбы. За пять минут до выхода к ним подошёл Максим.

— Жить хотите? — спросил.

— Да, герр офицер, — Вилли сделал попытку подняться. — Очень хотим.

— Сиди, — Максим вытащил нож.

Немцы вздрогнули, побледнели.

Максим перерезал пленным верёвки на руках и ногах:

— Теперь раздевайтесь. До трусов. И разувайтесь тоже.

Оба солдата торопливо разделись и теперь стояли перед Максимом, обхватив себя руками.

Да, ребятки, подумал Максим, сентябрь это вам не август. Дождик уже холодный. Ничего, насмерть не замёрзнете, до зимы ещё далеко.

— Рядовой Прокопчик, — приказал он. — Заберите их одежду и сапоги.

— Куда забрать, товарищ лейтенант?

— На голову себе! Что за вопросы, боец? Пусть красноармейцы по вещмешкам рассуют. Главное, здесь не оставлять. Выполняйте.

— Есть! — маленький Прокопчик взял одежду и сапоги (Максим с удовлетворением заметил, что глаза солдата уже адаптировались к темноте) и ушёл.

— Теперь вы, — снова перешёл на немецкий Максим. — Будете сидеть здесь до утра. Утром, какрассветёт, можете попробовать выйти к своим. Без одежды и сапог это затруднительно, понимаю, но кому сейчас легко? Да, чтоб не было так грустно сидеть всю ночь раздетыми под холодным дождём, разрешаю разжечь костёр. Но не сразу, а когда мы уйдём. Вот, держите, — он вложил в руку Вилли коробок спичек.

— Благодарим, герр офицер, — Вилли натурально поклонился Максиму. — Не забудем вашу доброту.

— Надеюсь, что не забудете. И вот ещё что… — он помедлил. — Запомните сами и передайте другим, если смелости хватит. Германия проиграет эту войну. Москву вам не взять, а мы возьмём Берлин второго мая сорок пятого года, после чего Германия подпишет полную и безоговорочную капитуляцию. Гитлер, Гиммлер, Геббельс и Геринг покончат жизнь самоубийством. Других повесят. Вспомните мои слова, если доживёте. А если не доживёте, тоже вспомните. Перед смертью.

Он развернулся и ушёл.

Через три минуты, ровно в двадцать два часа тридцать минут, проверив, чтобы ничего при движении не звякало и не гремело, красноармейцы покинули поляну и гуськом двинулись на запад. Впереди, выбирая тропинки, шёл Максим. В темноте он видел лучше всех.

Подробных карт, соответствующих этому времени и местности, в необъятной памяти КИРа практически не было, это Максим давно понял. Те, что имелись, относились к концу двадцать первого века и мало были полезны, за сто пятьдесят лет очень и очень многое изменилось. Города, городки и сёла разрослись, появилось множество новых дорог — в основном автомобильных, но и железных тоже. Но главное — сильно изменился ландшафт.

Нет, холмы, возвышенности, низменности, долины и реки остались на месте, хотя последние довольно сильно обмелели. Леса, вот что стало в конце двадцать первого века совершенно другим. Здесь они были обширные, густые, дремучие, тянулись на десятки километров. В них обильно водилось зверьё и птицы, а про грибы-ягоды и говорить нечего — иди и собирай.

Не то было во времена Максима. Леса на территории бывшей Украины, которая вернулась домой и теперь уже навечно стала Россией, изрядно поредели. Там где когда-то шумел вековой лес, остался в лучшем случае лесок, на месте леска ютилась роща, а на месте густых рощ раскинулись поля. Кое-где леса, конечно, восстанавливали, сажали новые, но это были уже совсем другие леса.

Поэтому лётную карту, лежащую в планшете, Максим давно «сфотографировал» и запомнил до мельчайших деталей так, что теперь не нужно было всякий раз её разворачивать, чтобы сориентироваться.

А направление движения и скорость он чувствовал лучше любого компаса и спидометра.

Об этом и не только у них с Латышевым зашёл разговор незадолго до выхода.

— Странный ты всё-таки парень, Коля, — сказал лейтенант, закуривая немецкую сигарету.

— Ты бы не курил пока, — промолвил Максим. — Я же говорил. Никотин плохо влияет на ночное зрение.

— Вот я и говорю — странный. Откуда, к примеру, тебе это известно?

— Читал. Я вообще люблю читать. Все мои знания, которые не входят напрямую в лётную подготовку, — оттуда, из книг.

— Хорошо, допустим. А немецкий? Ты же шпрехаешь, что твой немец, я слышал.

— У нас в трудовой коммуне имени Феликса Эдмундовича Дзержинского был хороший учитель немецкого, — сымпровизировал Максим. — Шенгальц Игорь Оттович, из поволжских немцев. А языки я всегда любил учить. Вообще учиться люблю. Есть во мне такая фигня. Я не понял, Егор, что за наезд?

— Наезд? Какой ещё наезд?

— Это я так претензии называю. Наезд. Образное выражение.

— Понятно. Какой же это наезд? Так, интересуюсь. Просто таких, как ты, я никогда не встречал.

— Таких — это каких?

— Да вот таких… Всё ты знаешь, все умеешь, всё помнишь. Немецкий знаешь. В темноте видишь почти как днём. Лечить руками умеешь. Стреляешь как снайпер. В разведке любому сто очков дашь.

— Откуда ты знаешь, как я стреляю?

— Троих немецких разведчиков ты убил? Ты. К тому же я вижу, как ты с оружием обращаешься. Словно родился с ним.

— Лётчиков тоже учат стрелять, Егор. А хватаю я всё на лету, как ты уже понял. Талант у меня. Таким родился. Ну и жизнь многому научила. Я же беспризорничал, пока в коммуну не попал.

— Встречал я бывших беспризорников, — покачал головой Егор. — Они, спору нет, ребята хваткие, но с тобой не сравнить.

— Ещё раз спрошу. К чему все эти вопросы? Если подозреваешь, что я вражеский агент, то зря. На хера немецкому агенту кучка уставших красноармейцев во главе с таким же лейтенантом?

— Например, чтобы с их помощью попасть в дивизию, втереться в доверие к командованию, а потом подвести всех под монастырь. Что в данном случае означает завести к немцам, — сказал Латышев. — Как тебе версия?

— Никуда не годится, — отмёл Максим. — Зачем такие сложности? Попасть в расположение дивизии гораздо проще одному, чем тащить с собой вас всех. Ещё и двоих тяжелораненых в придачу. И потом. Ты же сам и твои люди видели воздушный бой, как меня сбили, и я выпрыгнул с парашютом. Видели или нет?

— Видели. Только откуда мне известно, что это именно ты спрыгнул с парашютом?

— Ага, — насмешливо продолжил Максим. — Это был переодетый в нашу лётную форму и с нашими документами пилот «мессера». Который на самом деле не пилот, а немецкий шпион, хорошо подготовленный агент абвера. Тонкий расчет. И своих разведчиков уже на земле он, то есть я, специально положил. Пожертвовал ими для большей достоверности. Так что ли, Егорушка?

Лейтенант молчал, насупившись. Он уже понимал, что наговорил кучу глупостей, но не знал как выйти из разговора, сохранив лицо.

— Короче, не выйдет из тебя контрразведчика, товарищ лейтенант. Хороший фронтовой разведчик, может быть, и получится, а вот для контрразведки подготовки у тебя маловато. И подготовки, и умения быстро думать и анализировать. Извини уж за прямоту. Свой я, Егор, свой. Красный командир, летчик, комсомолец Николай Свят. Святой, какпрозвали меня в нашем партизанском отряде.

— Почему Святой? — Латышев явно обрадовался смене темы. — Из-за фамилии?

— Да это всё евреи, которых я спас от расстрела. Они прозвали. А остальные подхватили. Эх, как они там без меня, живы, нет… Должны быть живы.

— Привык к ним?

— Привык. Всего месяц вместе воевали, а привык. Как родные стали. К тому же… — Максим чуть было не сказал про Людмилу, но передумал.

— Что?

— Ничего. Не имеет значения. Кончай курить, Егор, серьёзно говорю. Скоро выходим.

— Раскомандовался… — пробурчал Латышев, но сигарету затушил.

К железной дороге, ведущей из Лохвиц на юг к Кременчугу вышли через час. Здесь было на удивление тихо — ни тебе немецких патрулей, ни десанта. Только где-то далеко на северо-западе взлетали сигнальные ракеты, слышались редкие пулемётные очереди и винтовочные выстрелы.

Километра четыре, прикинул Максим, учтя время года и дождь, который к этому времени поутих, но всё равно продолжал моросить. К тому же нам туда не надо. Нам на юго-запад, направление примерно на Лубны. Где-то там, за речкой Сула, должна располагаться сорок вторая стрелковая дивизия. Точнее, её остатки. Вряд ли без данных разведки они куда-то сунулись. Ждут.

— Чего сидим, мокнем? — осведомился шёпотом Латышев, присаживаясь на корточки рядом с Максимом, который в той же позе замер у железнодорожных путей, всматриваясь и вслушиваясь в дождливую темноту.

— Да вот, думаю, — ответил тот тоже шёпотом. — Взрывчатка есть у нас?

— Тротиловые шашки стандартные двухсотграммовые.

— Шнуры, взрыватели?

— Есть. Брали на всякий случай у сапёров.

— Молодцы. Вот он, этот случай.

— Думаешь, надо «железку» взорвать? — догадался Латышев.

— Ага. Я же партизан или где? — Максим подмигнул Латышеву. — Это теперь не наша дорога, по ней немцы будут свои резервы подтягивать и перебрасывать. Давай сделаем им немножко больно, как говорят в Одессе.

— Хм, — хмыкнул лейтенант. — А что, давай.

Подорвать дорогу вызвались сержант Найдёнов и маленький солдат Прокопчик. По их словам, дело с толовыми шашками они имели.

— Смотрите, — на всякий случай показал Максим. — По две рядом с каждой стороны. Здесь и здесь. Подкопались под рельс, заложили шашку, вставили запал со шнуром, подожгли, отошли.

— Да знаем мы, товарищ лейтенант, — сказал Найдёнов. — Не маленькие.

— Поджигать знаете как?

— Обижаете. Спичку прижать к шнуру, и потом уже по ней коробкой чиркать. От дождя своим телом укрыть.

— Правильно. Длина шнура — сантиметров двадцать. Значит, у вас примерно двадцать секунд, чтобы отойти на безопасное расстояние. Всё ясно?

— Так точно, — ответил сержант. — Да не беспокойтесь вы, товарищ лейтенант, всё будет тип-топ.

Они взорвали рельсы, и ушли через поле на юго-восток.

Миновали один перелесок, второй. Звуки стрельбы на северо-западе стихли, сигнальные ракеты тоже перестали взлетать в небо. Теперь только огни далёких пожаров — это горели деревни — чуть разгоняли ночную мглу и вселяли в солдатские сердца ненависть, столь необходимую для борьбы с сильным и беспощадным врагом.

Через час дождь окончательно угомонился, на небе, в разрывах облаков, замерцали звёзды.

Вскоре Максим уловил запах речной воды, и впереди тёмными пятнами выступили приречные ивы и другие деревья.

Это была Сула. Оказалась она не намного шире хорошо знакомой Максиму речки Жерев. Но к Жереву с левого берега подступал лес, а здесь этого не было, хотя деревьями и кустами берега поросли густо.

Сначала шли по левому берегу, вниз по течению, почти точно на юг. Затем наткнулись грунтовую дорогу, которая переходила в брод и выныривала на правом берегу. Одновременно с этим Максим услышал звук моторов. Пока далеко, но шум приближался. С юго-востока.

— Стоим, — негромко сказал Максим и остановился.

— Что? — спросил Латышев.

— Слышишь?

Лейтенант прислушался. Он чуть наклонился вперёд, перенёс тяжесть тела на одну ногу, приоткрыл рот, и Максим подумал, что чему-то командир разведвзвода за время войны научился, — в таком положении действительно было лучше слышно.

— Вроде, шум моторов, — неуверенно сказал Латышев. — Далеко. Или мне кажется?

— Не кажется, — сказал Максим. — Один танковый, один грузовика, один бронетранспортёра и два мотоциклетных. Нет, три. Немцы. Примерно в четырёх километрах от нас. К нам едут, сюда.

— Ну и слух у тебя, — пробормотал Латышев.

— Достигается упражнениями. Как-нибудь научу, если захочешь. Но это потом. Что делать будем?

— Думаешь, разведка боем?

— Думаю, да. Немцы знают, что где-то там, за Сулой, остатки двадцать первой армии и твоей дивизии в частности. Но им нужно знать точно. Вот и послали усиленный взвод. Может быть, два. Задача: переправиться на другой берег, обнаружить наши передовые части и отступить с боем. А завтра уже двинуть сюда силы посерьёзнее.

— Хреново, если так.

— Да оно по любому хреново. Но это война, тут по-другому редко бывает. Противотанковые гранаты есть?

— Какие ещё противотанковые? Слышал я, что их начали выпускать, но до нас не дошли. Обычные РГД-33. Наступательно-оборонительные.

Максим вспомнил картину Александра Дейнеки «Оборона Севастополя». Советский моряк на переднем плане двумя руками замахнулся связкой гранат. В следующее мгновение он швырнёт их в наступающих немцев. Сколько там у него было этих РГД-33? Кажется, четыре. Точно — четыре. Причём связаны так, что рукоятки трёх торчат вверх, одной — вниз, а все четыре боевые части — вместе. Дейнека знал, что писал. Именно так в начале войны танки и били — связками гранат. И не только танки, и не только в начале войны…

— Сойдёт. Предлагаю устроить засаду. Раненых отвести подальше, ниже по течению. Остальным залечь по обеим сторонам, за кустами и деревьями, сразу у брода. Как подойдут… Первым они наверняка пустят танк. Потом двинутся остальные. Танк я беру на себя. Ваша задача — гранатами, пулемётным, автоматным и винтовочным огнём уничтожить остальных. Всех, чтобы никто не ушёл. Если что-то из техники уцелеет — хорошо, может пригодиться. Нет, значит, нет. Сигнал к атаке — три зелёных свистка.

— Смешно, — сказал Латышев.

— Извини. Как танк подорву, так сразу и начинайте бить. Он встанет, брод остальным перегородит. Поэтому сначала бейте того, кто сзади будет — грузовик или бронетранспортёр, не важно. Устроим им огненный мешок. Нас меньше, но внезапность и ночь на нашей стороне. Если первым пойдёт мотоцикл, значит, сначала я убью мотоциклиста.

— А если грузовик или бронетраспортёр?

— То же самое. В любом случае, первого останавливаю я, остальных валите вы. Патронов не жалейте, заберём трофеи.

— Принято, — кивнул Латышев. — Тебе бы, Коля, не в небе летать, а на земле немца бить. Ты же прирождённый разведчик и тактик.

— Так я и бил. В партизанах. И, даст бог, побью ещё.

Максим оказался прав. Первым по грунтовой дороге медленно ехал мотоцикл с коляской, в котором сидели двоенемцев. За ним полз танк. По силуэту Максим определил лёгкий танк Т-II с двадцатимиллиметровой автоматической пушкой.

КИР подтвердил его догадку.

— Экипаж — три человека, — добавил. — Максимальная скорость по шоссе — сорок километров в час. Но это по шоссе. Сейчас ползёт едва на десяти.

За танком шёл бронетранспортёр «Ганомаг», набитый солдатами, затем крытый грузовик Opel Blitz, и замыкали колонну два мотоцикла с колясками — по два солдата в каждом. Свет фар на всех машинах притенялся светомаскировочными накладками.

Глава одиннадцатая

Однако накладки хороши против дальней и воздушной разведки. Если за тобой следят с сотни метров, то они не помогут, — свет фар всё равно виден и виден хорошо.

Тем более что от места, где устроил засаду Максим до дороги было и вовсе метров двадцать.

За то время, что немцы проползли эти четыре километра, раненых отнесли и отвели подальше, укрыв у реки; бойцы заняли свои места, получив чёткий приказ, а Максим, добавив к трофейному автомату трофейную же винтовку, успел соорудить две связки гранат (подходящая бечёвка оказалась в вещмешке запасливого Гринько) и с помощью КИРа изучил их устройство.

Вес без осколочной «рубашки» — пятьсот грамм.

В боевой части — сто сорок грамм тротила или аммонала.

Значит, четыре гранаты весят два килограмма, а взрывчатки там пятьсот шестьдесят грамм — вполне хватит, чтобы остановить танк. Даже, пожалуй, «Тигр» и «Пантеру», которых у немцев всё равно пока не имеется. Ну, а уж лёгкий Т-II и подавно.

Вот и немцы.

Мотоцикл, шедший первым, ещё сбавил скорость перед бродом.

Ну, с Богом.

Максим дважды выстрелил из «маузера», быстро передёрнув затвор.

Пах! Пах!

Ему не нужно было видеть мушку и совмещать её с прицелом, чтобы попасть.

Он и попал.

Солдат, сидевший за рулём мотоцикла, свалился в реку. Тот, что был в коляске, дёрнулся и обмяк, свесив голову набок.

Мотоцикл встал и заглох.

Третьим выстрелом Максим снял командира танка, который торчал в люке и на свою беду не успел среагировать и нырнуть в башню.

Пах!

И нет командира.

Танк сбавил ход — механик-водитель явно не понимал, что происходит, а команды дать было некому. За ним сбросили и так невеликую скорость броневик, грузовой ' опель' и оба оставшихся мотоцикла.

С двух сторон из-за кустов и деревьев по немцам ударили очереди и винтовочные выстрелы.

Полетели гранаты.

— Огонь! — крикнул Максим, повернул предохранительную чеку, поставив гранату на боевой взвод, и метнул связку под гусеницы танка.

Секунда на замах и бросок.

Две секунды на полёт.

Полсекунды, чтобы удачно приземлиться.

Взрыв!

Десятитонная бронированная машина дёрнулась и остановилась.

Гусеницы я ей точно сорвал, подумал Максим и швырнул вторую связку в «Ганомаг».

Это было избиение.

Немцы — следует отдать им должное — проявили неплохую реакцию и выучку, посыпались через борта машин, залегли и открыли ответный огонь.

Да только тех, кто смог это сделать, осталось слишком мало, — удар из засады был настолько неожиданным и удачным, что сразу же выкосил больше половины личного состава.

Два мотоцикла, замыкавшие колонну, попытались развернуться и уйти, но пулемётная очередь с одной стороны дороги и автоматные с другой быстро их остановили.

Ещё через три минуты всё было кончено.

Танк и «Ганомаг» не подавали признаков жизни. Грузовик, с изрешечёнными пулями бортами и кабиной, — тоже. Про мотоциклы и речи нет — один почти утонул в реке, второй перевернулся, а бензобак третьего взорвался, и теперь бензиновое пламя освещало неверным светом останки мотоцикла и два трупа немецких солдат неподалёку.

Внимательно и осторожно осмотрели место боя. Троих раненных, которые попытались поднять оружие, пристрелили на месте. Остальные были то ли убиты, то ли умело притворялись таковыми. Всего немцы потеряли тридцать два человека, включая троих танкистов — неполный взвод.

На переднем сиденье «Ганомага», рядом с раненым водителем в звании ефрейтора, обнаружился офицер. Тоже раненый. Молодой, белобрысый лейтенант потерявший фуражку, с окровавленной головой и алым пятном крови на левом рукаве.

Кобура на его ремне была расстёгнута, в правой руке плясал «вальтер». Широко раскрытые голубые глаза были полны страха и ненависти.

— Не подходите, — хрипло предупредил он, когда свет фонарика упал ему на лицо. — Не подходите, я буду стрелять.

— Уже испугались, — насмешливо сказал Максим. — На вас, лейтенант, сейчас направлено несколько стволов, так что лучше бросьте свою пукалку от греха.

— Буду стрелять, — упрямо повторил лейтенант и облизнул пересохшие губы. — Уберите фонарь, он меня слепит!

Максим засмеялся.

— Давайте меняться. Вы бросаете пистолет, а мы убираем фонарь.

Лейтенант подумал, положил пистолет рядом с собой, продемонстрировал пустую ладонь.

— Э, нет. Бросьте его ко мне.

Лейтенант отшвырнул пистолет дальше.

— Вот так-то лучше, — сказал Максим. — Имя? Звание и должность? Подразделение? Цель задания?

— Я ничего не скажу, — ответил лейтенант.

— Смелый, — констатировал Максим. — Прямо герой. А под пытками? Причём не вас будем пытать, а ваших людей. Некоторые из них ещё живы. Например, ваш водитель, ефрейтор.

Максим посветил на ефрейтора. Пуля пробила тому грудь, лицо было залито кровью из разбитой брови, но солдат находился в сознании — полулежал, откинувшись на борт бронетранспортёра, кривился от боли и часто моргал длинными и по-девичьи густыми ресницами.

— Пытайте, — сказал лейтенант. — Не зря фюрер говорил, что русские — это звери. Варвары.

— По-вашему, чтобы стать цивилизованным человеком, нужно убивать евреев, цыган и славян и душить в газовых камерах стариков, инвалидов, детей и женщин?

— Я вас не понимаю. В каких камерах?

— Значит по первому пункту о евреях, цыганах и славянах у вас нет возражений?

— Не ловите меня на слове!

— Больно ты мне нужен, ловить тебя на чём-то, — Максим перешёл на «ты». — Мне, в общем-то, и так понятно, откуда вы и зачем здесь появились. Но я рассчитывал оставить в живых тех, кто поделится информацией. Теперь же придётся просто всех убить.

— Не надо, господин офицер, — с трудом произнёс ефрейтор и вытер тыльной стороной ладони кровь, проступившую на губах. — Я скажу.

— Молчите, ефрейтор, — процедил лейтенант. — Имейте мужество встретить смерть, как истинный ариец!

— Вот вы, господин лейтенант, и принимайте. Как истинный ариец. А я жить хочу. Семнадцатая армия, господин офицер. Четвёртый армейский корпус, семьдесят шестая пехотная дивизия…

— Замолчи! — с неожиданной прытью немецкий лейтенант рванулся вперёд, стараясь дотянуться до пистолета.

Максим подождал, пока он дотянется, и дал короткую очередь.

Та-та-та!

Пули разнесли лейтенанту череп. Тот дёрнулся и затих.

— Продолжайте, ефрейтор.

Делая паузы, солдат рассказал то, о чём Максим уже догадывался, — их первый взвод (разведбатальон, третья рота), усиленный танком, был послан вперёд с целью обнаружения русских.

— Нам приказали тут же отступить, когда завяжется бой. Но мы не думали, что вы так близко.

— Семьдесят шестая дивизия?

— Да.

— Кто командир?

— Генерал-лейтенант Максимилиан де Ангелис.

Ишь ты, подумал Максим, тёзка.

— КИР, — мысленно позвал он. — Проверить можешь?

— Всё правильно, — ответил тот. — По моим сведениям семьдесят шестой пехотной дивизией в этот период командовал генерал-лейтенант Максимилиан де Ангелис. Австриец. Двадцать третьего ноября сорок второго года дивизия вместе с хорошо нам знакомой шестой армией попадёт в окружение под Сталинградом и будет почти полностью уничтожена.

— Туда ей и дорога. Ефрейтор, — обратился он к немцу. — Где расположен ваш полк?

— В окрестностях посёлка Ромодан. Там же и дивизия. Ещё полевой аэродром. Бомбардировщики — «юнкерсы», три километра на юг от села.

Максим припомнил карту и масштаб. Получалось около двадцати километров по прямой. Близко, надо торопиться.

— Хорошо, ефрейтор. Вы сказали правду, поэтому убивать вас я не стану.

— Я тяжело ранен, — сказал ефрейтор, закашлялся и вытер с губ кровь. — Мне нужна медицинская помощь.

— Знаю. Больше скажу. Пуля застряла в груди, в лёгком, и вам нужна срочная операция. Но это невозможно. Понимаете меня?

Ефрейтор молчал, глядя исподлобья.

— Понимаете, — констатировал Максим.

В «Ганомаг» запрыгнул Латышев.

— Ну, что тут у нас?

Максим коротко передал слова ефрейтора.

— Двадцать километров, значит, — повторил Латышев. — Близко.

— Вот и я говорю. Но успеть можно.

— Особенно, если воспользоваться техникой. Ты не поверишь, но грузовик, «опель», цел. Колесо только пробило. Ребята сейчас заменят и можно ехать.

— Отлично. Свисти, когда будем готовы. Я ещё побеседую с ефрейтором.

— Что с ним беседовать? Он уже всё сказал. Пристрелить его, и все дела.

— Я обещал жизнь тем, кто даст информацию. Он дал. Кстати, что с остальными ранеными немцами?

— Добили. Там было-то всего четверо.

— Не слышал выстрелов.

— Мы ножами, — ухмыльнулся Латышев. — Патроны ещё на них тратить. Опять же, лишний шум ни к чему.

— А наши потери?

— Один убит, трое ранены. Легко, царапины.

— Очень хорошо.

— Не то слово.

Ефрейтор, не понимая по-русски, с тревогой переводил взгляд с Максима на Латышева и обратно. Чувствовал, что разговор касается его.

— Ладно, заканчивай здесь, — Латышев развернулся и канул в ночную темноту.

— Насаживай, насаживай его! — послышался чей-то голос возле грузовика. — Ровнее держи, твою мать! Вот так. Теперь завинчивай…

Скоро поедем, подумал Максим и посмотрел на ефрейтора. Тот уже не вытирал рот, не было сил, кровь стекала на воротник мундира по подбородку и шее.

Максим подобрал «вальтер» лейтенанта, вытащил обойму. Выщелкнул патроны, оставив один. Снова вставил обойму.

— Вот что, ефрейтор… — начал.

Что-то изменилось.

Ефрейтор молчал, его глаза были по-прежнему открыты. Но это уже был взгляд неживого человека. Точнее, не взгляд. Потому что у мертвецов нет взгляда. Глаза ещё есть, а взгляда уже нет.

Для верности Максим попробовал нащупать пульс на шее. Пульса не было.

Максим, закрыл мертвецу глаза, сунул «вальтер» в карман лётного комбинезона и спрыгнул с бронетранспортёра.

Погибшего красноармейца похоронили на берегу Сулы, под ивами. Пока часть взвода собирала трофеи, другая помогала поставить на колёса грузовик, третья сапёрными лопатками быстро выкопала могилу в мягкой после дождя податливой земле.

Латышев произнёс короткую речь, в которой пообещал, что никого из отдавших жизнь за Родину советский народ не забудет, а враг обязательно будет разбит.

Дали скупой залп над могилой и пошли к «опелю».

Немцев хоронить не стали, бросили там, где они лежали. Забрали только оружие, документы, продовольствие, медикаменты и патроны. Сняли наручные часы с тех, у кого они были. Кто-то даже не побрезговал свои разбитые вдрызг прохоря [1] сменить на крепкие немецкие сапоги.

Это натолкнуло Максима на мысль.

— Егор, — обратился он к Латышеву. — Прикажи бойцам раздеть с десяток трупов. Тех, у кого обмундирование поцелее. Раздеть и разуть. Офицерский тоже, он в «Ганомаге лежит».

— Зачем?

— Форма врага — то же оружие. Если с умом использовать.

— Ага, — задумчиво произнёс лейтенант. — Лады, сделаем.

Проблема возникла с со спаренным танковым пулемётом MG-34. Никто не знал, как его снять, а бросать не хотелось.

— Да и хрен с ним, — в сердцах ругнулся Латышев, когда у очередного красноармейца ничего не вышло. — Довольно будет одного, с бронетранспортёра.

— Э, нет, — не согласился с таким решением Максим. — Дайте мне минуту.

В танке было темно, как… в танке. Но только не для Максима.

Он уселся на командирское сиденье, вдохнул запах металла, пороха, оружейного масла и чужого пота, огляделся. Вспомнилось детство, Москва, танковый музей в Кубинке, куда привёз его отец. Двенадцатилетний Максим завороженно ходил между грозными машинами прошлого, забирался внутрь тех, куда было разрешено забираться, представлял себя танкистом, ведущим бой с врагом. Думал ли он, что когда-нибудь будет сидеть внутри настоящего немецкого танка, который только что самолично подбил связкой гранат? Конечно же, не думал и не мог думать. При всей его тогдашней любви к фантастике, это было слишком фантастично. Ладно, отставить воспоминания, время не ждёт. Как же это делается…

— Что ты хочешь? — осведомился КИР, который стал себе иногда позволять вступать в разговор без приглашения. Что делать, имплант с каждым днём сживался со своим носителем всё глубже и плотнее, а искусственный разум, находящийся в нём, проявлял известную самостоятельность. Это было неизбежно, и Максим иногда задумывался над тем, что наступит время, когда они сживутся настолько, что разлука будет казаться невозможной. Если, конечно, оба останутся в живых.

— Пулемёт снять.

— Имеется «Памятка по использованию немецких боевых и вспомогательных машин». Она сорок второго года, но нам разницы нет.

— И что, в ней есть как снять с немецкого танка пулемёт?

— Представь себе.

— Давай, показывай.

— Питание у пулемёта магазинное или ленточное?

— Магазинное.

— Открой лючок маски. Там рычаг есть, справа от пулемёта, подай его вперёд до отказа.

Максим нашёл рычаг.

— Есть.

— Открой крышку кожуха. Там ещё один рычаг, подай его от себя.

— Сейчас… Есть.

— Теперь накидка. Там запирающий рычажок, на себя его. И накидку откинь.

— Наворотили рычагов, мать его… — пробормотал Максим. — То ли дело в нашем старом добром цифровом мире — пальцем в экранчик ткнул, и готово. Есть.

— Молодец. Теперь цитирую: «Отвести вправо защелку накидной вилки, находящуюся на внутренней стороне левой щеки вилки, и откинуть вилку назад». Соображаешь?

— Погоди… минуту… кажется так… Есть.

— Браво! Ты прирождённый немецкий танкист. Приподними пулемёт и вытащи его.

Конечно, не за минуту, но за три Максим справился, чем заслужил уважительные взгляды красноармейцев и отдельно Латышева.

В кузов погрузили раненых, оружие, патроны и обмундирование, залезли сами. За руль сел красноармеец, руководивший заменой колеса. Ещё месяц назад он крутил баранку бронеавтомобиля БА-6, а до войны, по его словам, шоферил в городе Куйбышев. Латышев устроился рядом с ним в кабине.

— Главное, не разгоняйтесь, — посоветовал Максим. — У нас раненые, чтобы не растрясло их.

— Я аккуратно, товарищ лейтенант, — заверил шофёр-красноармеец.

Поехали.

Уже через пять километров дорогу перегородил завал из брёвен. Машина остановилась. Шофёр выключил фары, но мотор глушить не стал.

Латышев открыл дверь, высунулся из кабины и бесшабашно крикнул:

— Эй, славяне! Расположение сорок второй далеко? Разведка вернулась.

— Товарищ лейтенант, это вы? — раздался в ответ невидимый голос.

— Я! Это ты, Сидоров?

— Я. Пароль скажите.

— Ну ты зануда, Сидоров. Вымысел.

— Фантазия. Проезжайте.

— Издеваешься?

— Нас тут всего трое, товарищ лейтенант, — обиженно сказал Сидоров. — Так что пусть ваши разведчики брёвна оттащат, тяжёлые они. А мы поможем.

Дорогу освободили за несколько минут, и ещё через минуту-другую «опель» через импровизированный КПП въехал в расположение дивизии.

Точнее, того, что от неё осталось.

Тем не менее, лагерь был устроен по всем правилам: на сухом возвышенном месте в несколько рядов серели палатки. Так же Максим заметил наспех сооружённые блиндажи и землянки, отхожие места, плац. Даже нечто вроде парка техники имелось — относительно ровная площадка, на которой в три ряда стояло два с половиной десятка «полуторок». Чуть в стороне Максим увидел четыре танка: два Т-26, один КВ-1 и одну «тридцатьчетвёрку». Здесь же стояло несколько семидесятишестимиллиметровых дивизионных пушек.

Пока разгружались, относили и отводили в медсанбат раненых, размещались, начало светать.

Латышев и Максим успели позавтракать трофейными консервами с хлебом и запить завтрак чаем, когда их нашёл ординарец комдива — пожилой солдат лет пятидесяти по имени Кузьма Степанов. Рассказывали, что комдив взял к себе Степанова ординарцемпосле того, как погиб его прежний, прикрыв комдива от осколков мины своим телом. Степанов был в группе бойцов, которая дрогнула при бомбёжке и без приказа отступила с передовых позиций. На первый раз комдив их простил и снова отправил на передовую. А Степанова взял к себе ординарцем по причине того, что был он ему ровесником, человеком семейным, многодетным и обстоятельным.

— А ещё раз побежишь — сам пристрелю, — якобы сказал он Степанову.

С тех пор Степанов честно служил своему начальнику и командиру и стал воистину незаменимым [2].

— Товарищ комдив просит к себе, — сказал он степенно.

Комдив — высоколобый генерал-майор лет сорока с лишним, с щёточкой усов под крупным носом и волевым подбородком ждал их в своём блиндаже. От Латышева Максим уже знал, что зовут комдива Илья Васильевич Васильев, а от КИРа — его судьбу.

Но сейчас, в середине сентября сорок первого года, генерал-майор был жив и ждал от разведки нужных, как воздух, сведений.

И эти сведения ему были предоставлены.

После того, как Латышев кратко и ёмко доложил о результатах разведрейда, пришла очередь Максима.

— Разрешите сказать, товарищ генерал-майор?

— Говорите, лейтенант.

— Мне кажется, нужно идти на прорыв сейчас, пока ещё не поздно. Бить в стык между частями Гудериана и Клейста. Они пока не замкнули клещи, но очень скоро это сделают.

— Надо же, — насмешливо произнёс генерал-майор. — Всего младший лейтенант, к тому же лётчик, а уже военачальник. Стратег! Полководец! Александр, мать его, Македонский. Откуда у тебя такие сведения, лейтенант?

[1] Сапоги (жарг.)

[2] Оммаж «Солдатами не рождаются» Константина Симонова. Степанов частично списан с ординарца Серпилина Птицына.

Глава двенадцатая

— Это очевидно, товарищ генерал-майор. Мой двенадцатый истребительный полк прикрывал бомбардировщики, которые как раз и наносили удар по передовым частям Гудериана.

— И как, прикрыли?

— Частично, — признался Максим. — На нас навалилась без малого эскадра «мессеров». Девяносто машин против наших сорока. Семнадцать истребителей И-16 и двадцать три СБ. Но мы дрались до конца.

— Знаю про этот бой, — кивнул Васильев. — Вчера по рации получили сведения. Героический бой. Для тебя лично сообщаю, что на аэродромы вернулось семь истребителей и десять бомбардировщиков. Мы как раз хотели о поддержке с воздуха договориться, но… Твой полк, лейтенант, вместе с остатками дивизии улетел в тыл. На доукомплектование.

— Ясно, — пробормотал Максим. — Значит, мне теперь с вами к своим пробиваться.

— Правильно мыслишь. Что умеешь на земле, лейтенант? Кроме как давать ценные советы генералам, — комдив едва заметно усмехнулся.

— Разрешите доложить, товарищ генерал-майор! — вытянулся Латышев.

— Давай, разведка.

— За время, проведённое с нами, младший лейтенант Николай Свят проявил себя с самой лучшей стороны. Да что там, прямо скажу, он прирождённый разведчик и боец! Мало того, что лично уничтожил немецкую разведку в количестве троих человек и завладел их оружием, так чуть позже захватил двоих немцев на мотоцикле, которые везли обед на передовую. Обед достался нам, и это было очень вовремя.

— А немцы? — спросил комдив. — Вы что, пленных сюда притащили?

— Никак нет, товарищ генерал-майор.

— Расстреляли?

— Мы их раздели до трусов и оставили в лесу, — сказал Максим. — В таком виде они не скоро доберутся к своим. Если вообще доберутся.

Комдив хмыкнул, но промолчал.

— Также товарищ младший лейтенант посоветовал взорвать железную дорогу и был инициатором засады, в которой мы уничтожили взвод немцев, усиленный танком и захватили грузовик «опель». При этом танк подорвал лично он, метнув под гусеницы связку гранат. Больше того. Когда пришла пора собирать трофеи, именно младший лейтенант Свят догадался как снять с немецкого танка пулемёт. Никто из моих красноармейцев не смог. Включая меня. А он смог.

— Да ты герой, младший лейтенант! — искренне сказал Васильев. — Хоть и стратег. Готовь дырку для ордена. И ты, Латышев, готовь. Вместе со списком тех, кто особо отличился. И принимай роту. Назначаю тебя командиром.

— Слушаюсь, товарищ генерал-майор! — снова вытянулся Латышев.

— Да хватит тебе тянуться, — проворчал комдив. — Не на плацу. Пополнения нет, сам понимаешь, поэтому обходись тем, что есть. Товарища младшего лейтенанта даю тебе в подчинение. Взводным. Примешь неполный разведвзвод, лейтенант?

— Так точно, приму, товарищ генерал-майор, — ответил Максим. — Спасибо за доверие.

— Дивизия большие потери понесла, — вздохнул Василев. — Если тридцать процентов в строю осталось — это хорошо. С боеприпасами, продовольствием и всем прочим тоже дело швах. Что до прорыва и удара в стык… Благодарю за совет, лейтенант, но всё это мне известно и без тебя. Однако приказ должен исходить от командующего армией товарища Кузнецова Василия Ивановича. Полученные вами разведданные я ему, разумеется, передам сегодня же. Всё, свободны.

Максим и Латышев отдали честь, повернулись кругом через левое плечо и покинули блиндаж.

По сведениям, которые Максим получил от КИРа, уже сегодня, четырнадцатого сентября, отдельные передовые механизированные части Гудериана и Клейста должны соединиться в районе Лохвиц. А пятнадцатого сентября крышка киевского котла захлопнется окончательно. Дальше положение для окружённых советских армий будет ухудшаться с каждым днём.

— Хреново дело, — сообщил Максим Латышеву, когда они вышли от комдива.

— Это ты о чём? — не понял тот.

— О прорыве к своим. Надо выдвигаться прямо сегодня. В самом крайнем случае — завтра. Иначе много людей потеряем. Катастрофически много.

— Мы на войне, — философски заметил Латышев. — Здесь потери неизбежны. У меня, вон, от роты едва взвод остался.

— Но их можно уменьшить!

— Сильно ты их уменьшил, когда ваши семнадцать «ишачков» с почти сотней «мессеров» схлестнулись? Бомбёры я не считаю.

— Это другое, — сказал Максим.

— Да ну? И почему это? У вас был приказ, и вы его выполняли. Мы тоже сначала дождёмся приказа. Что здесь непонятного? Комдив ясно сказал. Разболтался ты в своих партизанах.

— Да, — вздохнул Максим. — Наверное, ты прав. Действительно, разболтался. Привык, что сам себе командир.

— Отвыкай. Хотя…

— Что?

— Мы же разведка, свободы действий у нас поболе, чем у остальных. Опять же, инициатива хоть и наказуема, но никто её не отменял.

— Понял тебя — сказал Максим. — Тогда слушай, проявляю инициативу. Сколько бойцов в роте осталось?

— С нами — двадцать. Еще шестеро тех, кто прибился из других частей.

— Их пока не считаем. Я вот что предлагаю. Выделить, скажем, пятерых бойцов и сформировать особый разведывательно-диверсионный отряд. Под моим началом. Подчиняться будем непосредственно тебе. Задача — разведка и диверсии. Как раз и форма пригодится, которую мы с немцев сняли. Вместе с «опелем».

— Партизанить собрался? — догадался Латышев.

— Почему бы и нет? Я это хорошо умею. А в общем строю от меня толку мало. Если, конечно, это не боевой строй истребительной эскадрильи. Точнее, порядок.

Лейтенант вытащил трофейную пачку сигарет, обнаружил, что они кончились, выругался. Смял пачку, бросил.

— Курить охота, — сообщил.

— Бросай курить, вставай на лыжи, — посоветовал Максим.

— Издеваешься, — констатировал Латышев. — Ты, небось, уже и объект для диверсии наметил?

— Есть мысль, — подтвердил Максим.

— Что ж, давай попробуем. Только не маловато — пятеро? Пол-отделения всего.

— Больше-то всё равно нет. Но, если позволишь мне самому отобрать этих пятерых, буду благодарен.

Максим оказался прав. Всех шестерых, кто прибился к разведроте во время рейда, разобрали по другим подразделениям. Даже танкиста. Тот оказался заряжающим, а в экипаже «тридцатьчетвёрки» был как раз некомплект. Пришлось отдать. Что делать, в дивизии остро не хватало артиллеристов, связистов, красноармейцев других специальностей, а тут — вот они.

— Ничего, — утешил Латышева Максим.- Нас мало, но мы в тельняшках.

— Кто в тельняшках? — не понял лейтенант.

— Так наши военные моряки говорят, когда им приходится сражаться в пехоте.

— А! — глубокомысленно сказал Латышев. — Понятно. То есть, нас мало, но связываться с нами себе дороже?

— Именно.

— Мне нравится, — улыбнулся лейтенант.

— Мне тоже. А главное, всё чистая правда. Пусть, суки, нас боятся.

К назначению нового комвзвода бойцы отнеслись с энтузиазмом. За то короткое время, что Максим провёл среди них, он успел заработать репутацию удачливого и умелого командира, с которым не пропадёшь.

— Это не обычный взвод, сразу предупреждаю, — объявил Максим. — Диверсионно-разведывательный отряд. Максимум риска и урона врагу. Минимум шансов остаться в живых. Зато адреналин аж из ушей потечёт. Для тех, кто не знает, объясняю. Адреналин — это такое вещество, гормон, который вырабатывает наш организм в минуту опасности. Каждый наверняка помнит, как перед боем потряхивает. Да и после боя тоже. Вот, это и есть адреналин. Некоторые так привыкают, что специально ищут опасность, чтобы адреналин выработался. Мы же будем специально искать врага. Искать, находить и уничтожать. Ордена-медали всем обещаю. И живым, и мёртвым.

— Кстати, об орденах-медалях, — сказал Латышев. — Списки на награды за успешное выполнение задания я комдиву подал. Обещал никого не обойти.

— Ура! — дружно откликнулись все восемнадцать человек разведроты.

Латышев выстроил бойцов на плацу. Уже давно рассвело. Воздух пах дымом костров и осенью.

— В отряде будет всего пять человек, — продолжил Максим. — Для начала. Я шестой. Отбирать буду из добровольцев. Кто готов вступить — шаг вперёд.

Все восемнадцать, как один, шагнули вперёд.

— Орлы! — сказал Латышев. — Горжусь. А? Орлы ведь, Коля!

— Орлы, — согласился Максим. — Спасибо за доверие, товарищи. Сержант Найдёнов, рядовые Гринько и Прокопчик, выйти из строя!

Трое вышли.

— Отойдите в сторонку.

Найдёнов, Гринько и Прокопчик отошли. Остальные смотрели на них с завистью.

Максим прошёлся воль строя, вглядываясь в лица и вспоминая, как вёл себя тот или иной красноармеец минувшей ночью.

Его внимание привлёк крепкий широкоплечий боец с кавказскими чертами лица. Пулемётчик, вспомнил Максим. Хорошо из «дегтярёва» бьёт. Точно и патроны зря не тратит. К тому же сильный, нёс пулемёт как тросточку. А в нём, между прочим, двенадцать кило веса.

— Фамилия? — спросил он.

— Герсамия, — ответил тот с характерным акцентом.

— Грузин?

— Да, Мегрел.

— Как звать?

— Муса.

— Спортом занимался?

— Вольная борьба. Первый разряд.

— Очень хорошо. Хочешь быть в отряде?

— Хочу, товарищ командир.

— Выходи.

— Есть!

Итак, что мы имеем. Сержант Найдёнов — замкомвзвода. Соображает быстро, авторитетный. Взрывник. То, что надо. Рядовой Гринько. Исполнительный, умеет тихо передвигаться. В деле с захватом продовольствия показал себя с лучшей стороны. В ночном бою тоже не подкачал. Самое главное, Найдёнова и Гринько я уже знаю и могу на них положиться.

Рядовой Прокопчик. Про таких говорят «маленький да удаленький». Кого-то он мне напоминает… О, вспомнил! Диего Марадона — великий аргентинский футболист последней четверти двадцатого века. Невысокий, ловкий, подвижный как ртуть. Даже в лице что-то общее у них есть. Хотя Марадона аргентинец и брюнет, а Прокопчик — чистый русак. Интересно, как его зовут, надо будет узнать. Взрывник. Внимательный. Пожалуй, ростом всё-таки чуть пониже Марадоны. Но это хорошо, маленькие не так заметны.

Герсамия. Борец-разрядник. Редкость. Ещё и пулемётчик. Хорошее сочетание.

Ещё один нужен. Хорошо бы снайпера, да где ж его взять…

Внимание Максима привлёк среднего роста красноармеец. Подтянутый, широколицый, с характерным узким разрезом глаз.

— Фамилия? — остановился перед ним Максим.

— Рядовой Николаев!

— Имя?

— Иван.

— Откуда ты, рядовой Иван Николаев?

— Якутия.

— Охотник?

— Есть маленько, — по-русски Николаев говорил хорошо, чисто, даже певуче.

— Значит, с ножом хорошо обращаешься?

— Какой якут без ножа? — даже слегка обиделся Николаев.

— Покажи.

— Что?

— Нож.

Якут достал из ножен на поясе нож, протянул обухом вперёд.

Максим когда-то держал в руках настоящий якутский нож — с прямой рукоятью, заточенный особым образом, с выгнутой одной стороной клинка и вогнутой другой. Этот был такой же.

Максим отдал нож и отметил, как ловко, одним движением, Николаев вернул его в ножны.

— А стреляешь как, хорошо?

— Проверьте, товарищ командир.

— Обязательно проверю. Всех проверю. Выходи из строя, Николаев, шагай к остальным.

Николаев присоединился к Найдёнову, Гринько, Прокопчик и Герсамия.

Максим повернулся к Латышеву:

— У меня всё, товарищ лейтенант. Разрешите взять трофейное оружие и боеприпасы и приступить к занятиям со взводом!

— Разрешаю. Потом меня найдёшь, доложишь. Заодно побеседуем.

— Есть! — Максим чётко откозырял, повернулся к пятерым отобранным бойцам:

— В одну шеренгу становись!

Красноармейцы мгновенно выстроились по росту. На правом фланге самый высокий Найдёнов. На левом — самый маленький Прокопчик.

— За мной шагом марш!

Ночные трофеи взвод не сдал. Да и с чего бы? Что с бою взято, то свято. Оставили своё оружие, взяли немецкие винтовки, два имевшихся MP-40, один пулемёт MG-34, три пистолета «вальтер», патроны.

Стрельбища во временном расположении дивизии не имелось, поэтому отправились на ближайшее поле, прихватив два десятка пустых консервных банок и патронные деревянные ящики для импровизированного стола.

Там, в поле, Максим провёл занятие по изучению оружия. Ничего сложного в этом не было, поскольку основные части любого стрелкового оружия одинаковы. Затвор, он везде затвор, предохранитель — предохранитель, а прицельная планка с мушкой — прицельная планка с мушкой. Тем не менее, занятия были необходимы, поскольку Максим хотел, чтобы бойцы владели «маузером», МР-40, немецким пулемётом и пистолетом если не в совершенстве, то близко к этому.

— Значит так, — сказал Максим. — Патроны нам пригодятся в бою, поэтому сейчас бережём. Но я хочу посмотреть, на что вы способны. Поэтому устроим что-то вроде соревнования. Сначала пистолет Вальтер П38. С устройством вы уже знакомы. Рядовой Герсамия!

— Я!

— Обозначить чертой на земле линию огня.

— Есть!

— Остальным найти палки или ветки, вон опушка рощи рядом, и на тридцати шагах… отставить, на двадцати шагах, рано вам на тридцати. На двадцати шагах устроить мишени. А именно: палку воткнуть в землю и сверху насадить консервную банку. Мишень должнабыть примерно высотой мне по грудь, — он показал. — Выполнять.

Через пять минут всё было готово.

— Отлично, — Максим взял пистолет, вышел к линии огня. — Вы все опытные красноармейцы, побывавшие в боях, поэтому начинаем мы с пистолета, а не с автомата и винтовки, как делается для зелёных новичков. Потому что стрелять из пистолета труднее, чем из других видов стрелкового оружия. Начнём со стойки и хвата…

Максим объяснил, что пистолет можно держать как одной рукой, так и двумя. В Красной Армии в подавляющем большинстве случаев учат держать одной рукой. И соответственно стоять — боком к мишени, тело прямое, рука с оружием прямая, на уровне глаз, другая рука опущена вдоль туловища.

— Но лично я предпочитаю двуручный хват и другую стойку. Смотрите. Вот так. Оружие в той руке, которая у вас основная. В данном случае — в правой. Взводим, снимаем с предохранителя. Указательный палец — вдоль ствола. Левая рука обхватывает правую вот так. Поддерживает её. Правая нога дальше левой. Левая чуть согнута. Это для того, чтобы отдача уходила в правую ногу и легче гасилась. Тело — ровно. Поднимаем пистолет на уровень глаз. Ловим мишень в прицел, точно так же, как при стрельбе из винтовки. Плавно жмём на спусковой крючок…

Пах!

Консервная банка на палке в двадцати шагах отозвалась металлическим звуком, когда пуля пробила её.

— Вот так, — сказал Максим. — Ставим пистолет на предохранитель и передаём товарищу. Всем по два выстрела. Однако на самом деле, неважно, как вы держите оружие и пистолет в частности. Главное, попадать куда надо. Например, так, — Максим выстрелили от бедра, банка звякнула и крутнулась на палке.

— Вах! — восхищённо воскликнул Герсамия. — Тоже так хочу!

— Научу, если патроны будут, — пообещал Максим. — А пока запомните главное: при такой стрельбе целиться нужно совсем иначе — по стволу. Чувствовать, куда он направлен. Для этого — проводить мысленную линию от среза дула к мишени. В горизонтальной плоскости это не очень трудно сделать. Другое дело в вертикальной — тут всё на опыте и ощущениях. Чуть позже покажу.

Как и предполагал Максим, стрельба из пистолета далась бойцам трудно. С первого выстрела попал в банку только Николаев. Со второго — Николаев и Найдёнов. Остальные промазали.

Для стрельбы из MP-40 мишени с банками перенесли ещё на пять шагов дальше. Сначала били одиночными, потом короткими очередями по три патрона. Стоя. Ожидаемо результаты при стрельбе одиночными оказались выше.

Потом все, кроме Максима, попробовали пулемёт (здесь недосягаемым оказался Герсамия) и, наконец, взяли в руки «маузеры».

На пятидесяти шагах с первого выстрела в банки попали трое: Николаев, Найдёнов и Гринько. Прокопчик с Герсамия поразили цель со второго.

На семидесяти с первого — Николаев, остальные со второго.

На ста шагах с первого — Николаев, со второго — Найдёнов и Герсамия. Прокопчик и Гринько промазали и вышли из игры.

Перенесли на сто пятьдесят шагов.

С этого расстояния (примерно семьдесят метров, определил Максим) многострадальные банки превратились в малозаметные пятнышки.

Якут Николаев снова не подвёл и сшиб мишень с первого выстрела.

Найдёнов задел банку со второго.

— Неплохо, — сказал Максим и приказал поставить мишени на двухстах шагах.

Тут уже Николаев попал только со второго выстрела, а Найдёнов не попал вовсе.

— Не переживай, сержант, — сказал ему Максим, выходя к линии огня. — Дай-ка мне.

Найдёнов передал ему «маузер».

Максим вскинул винтовку к плечу и выстрелил. Сразу, почти не целясь.

Консервная банка кувыркнулась в воздухе и упала в стерню.

— Лихо, товарищ лейтенант, — уважительно заметил Найдёнов. — Хорошо учат стрелять наших лётчиков.

— На самом деле только общая стрелковая подготовка, — сказал Максим. — Но я много тренировался.

— А на двести пятьдесят шагов? — с бесстрастным лицом спросил Николаев.

— Давай, Якутия, — согласился Максим

. — Стрелять так стрелять.

Глава тринадцатая

Двести пятьдесят шагов — это около ста двадцати метров. Футбольное поле максимальных размеров.

— Стоя? — спросил Николаев.

— Что, далековато будет?

— Мало-мало далековато, — Николаев, как успел заметить Максим, прекрасно и чисто говорил по-русски, но тут специально сымитировал акцент. — Якут не жалуется, якут беспокоится.

— За меня, что ли?

Николаев молча улыбнулся.

— А ты нахал, Николаев.

— Мало-мало нахал.

— Стоя.

Одновременно подняли винтовки и почти одновременно выстрелили (Максим опередил красноармейца на долю секунды).

Две банки слетели с веток.

Первый промах совершили оба на трёхстах шагах, хотя стреляли уже лёжа, — помешал внезапно поднявшийся ветер. Но со второго выстрела попали.

— Хватит, — сказал Максим, поднимаясь. — Ничья. Отлично стреляешь, рядовой. Назначаю тебя снайпером.

— Вы тоже хорошо стреляете, товарищ лейтенант. Даже очень хорошо. После войны приезжайте ко мне в Якутию. На охоту пойдём, белку в глаз бить будем.

— Спасибо, Николаев. Жаль, я не охочусь. Но предложение приехать в гости принимаю охотно. Осталось победить и выжить. Ну что, показать, как стрелять от бедра?

— Покажите, товарищ лейтенант! — зашумели бойцы.

— Да!

— На такое и патронов не жалко!

— Тогда несите банки.

Для начала мишени расставили снова в тридцати шагах.

— Мы — разведка, — сказал Максим. — Не обычная пехота. А теперь ещё и диверсанты. Наша задача — быстро и эффективно действовать в тылу врага. Совершенно другие условия боя. Это не в окопе в обороне сидеть и не по полю в атаку бежать. И даже не драться в рукопашной. Здесь ситуации могут возникать самые неожиданные. И в этих ситуациях главное — что? Рядовой Николаев.

— Главное — не целиться, — ответил якут. — Бить по направлению ствола.

— Молодец, что запомнил, но это потом. Главное — быстро принимать решения, быстро реагировать. Реакция нужна, мгновенная. Кто хочет проверить свою реакцию? Это просто, стрелять пока не надо.

— Я, — вызвался Найдёнов.

— Наклонись вперёд, вот так, — Максим показал. — Я отпущу спичечный коробок из-за твоей головы, чуть выше уровня уха. Ты не будешь знать, какого именно и когда я это сделаю. Твоя задача — поймать коробок. Любой рукой. Готов?

— Готов, — сообщил сержант, наклоняясь вперёд и упирая руки в колени.

Красноармейцы сгрудились вокруг, с живым интересом наблюдая за происходящим. Это не было похоже на те занятия по боевой и политической подготовке, к которым они привыкли. А уж про строевую и говорить нечего.

Максим, держа спичечный коробок двумя пальцами, бесшумно поднёс его к правому уху сержанта и отпустил.

Коробок упал на землю. Рука пролетела сверху.

— Ещё раз! — потребовал Найдёнов. — Не сосредоточился.

Теперь Максим отпустил коробок возле левого уха, и снова Найдёнов не успел.

Только с четвёртой попытки ему удалось даже не поймать коробок, а только сбить его в воздухе.

— Разрешите мне попробовать? — попросил Николаев.

— Все попробуют. Становись.

Николаев не намного опередил сержанта, поймав коробок с третьего раза. Но лучше всех оказался маленький Прокопчик. Он поймал уже со второго, а затем ещё три раза подряд.

Лица бойцов, до этого уставшие и осунувшиеся, раскраснелись. Глаза азартно блестели. Каждый из них словно сбросил годков семь-восемь и снова превратился в мальчишку, который больше всего на свете хочет переиграть товарищей, быть лучшим, самым быстрым, ловким и точным. Собственно, они и были мальчишками. Мальчишками, которые научились убивать. Солдатами Великой Отечественной войны.

— Пока хватит, — сказал Максим, убирая коробок. — В располаге ещё потренируемся.

Красноармейцы удивлённо переглянулись.

— В расположении, — пояснил Максим. — Так короче. Продолжим…

Максим объяснил, что стрельба от бедра или живота хороша в том случае, когда нет времени вскидывать оружие на уровень глаз.

— Враг внезапно появился в двадцати метрах. Из-за кустов, дерева, угла — неважно. В ваших руках винтовка, автомат или пистолет. В руках, не за плечами или в кобуре. Патрон — в стволе. Желательно, — Максим взял винтовку, передёрнул затвор и выстрелил от живота.

— Бам! — неоднократно продырявленная банка слетела с палки.

— Пистолет, конечно, в этом случае удобнее, потому что не такой громоздкий. Но с винтовкой или автоматом тоже можно управиться. Сержант Найдёнов!

— Я!

— Встань вон там и подбрось банку. Повыше.

Найдёнов размахнулся снизу, бросил банку.

Максим выхватил из открытой кобуры пистолет, выстрелил от бедра и попал.

— Здорово, — сказал Найдёнов. — Мы так никогда не научимся.

— Научитесь, — пообещал Максим. — Может, не так, но близко.

— Обрез, — задумчиво произнёс Гринько. — Обрез хорош при такой стрельбе. Мне дядька рассказывал, он в Гражданскую воевал у Котовского.

— Нет, — покачал головой Максим. — В обрезе есть свои преимущества, но нам он не подходит. Слишком громкий и на самом деле неточный. Охотничий обрез из гладкоствольного ружья может быть весьма эффективен в ближнем бою, но винтовочный… Нет, — повторил он. — Продолжим. Допустим, вы крадётесь по лесу или внутри пустого здания, или по улице, неважно, и знаете или думаете, что враг может быть совсем рядом. Как нужно держать оружие? Рядовой Гринько.

— Наготове.

— Правильно. Но как именно наготове?

— Приклад плотно прижат к плечу, — Гринько взял «маузер». — Вот так. Винтовка или автомат — продолжение тела. Если услышал подозрительный шум или увидел что-то, то поворачиваешься вот так, — Гринько продемонстрировал вполне профессиональное движение. — Всем телом, вместе с оружием. С пистолетом нас не учили, но, думаю, принцип должен быть тот же самый.

— Правильно, — сказал Максим. — Молодцы. Всё, хватит на сегодня. Возвращаемся.

— В располагу? — спросил Найдёнов.

— В располагу, — подтвердил Максим. — Занятия не окончены. За мной бегом марш!

После обеда Максим нашёл командира отдельного сапёрного батальона капитана Батманова, представился и попросил провести с его бойцами короткое, но интенсивное занятие по сапёрной подготовке.

— Как ты себе это представляешь, лейтенант? — насмешливо осведомился капитан. — За два часа научить обычную пехоту сапёрному делу? Это невозможно.

— Кое-что они умеют. Например, пользоваться тротиловыми шашками и подрывать железнодорожные пути. Но я был бы очень благодарен, если бы ваши люди — те, кто поопытнее, научили их ставить растяжки. Я бы и сам научил, да времени нет совершенно.

— Диверсию, что ли, задумал? — осведомился капитан.

— Простите, товарищ капитан, не имею права разглашать. Так научите? Времени мало, понимаю, но пусть хоть общее представление получат.

— Хорошо, веди своих орлов, — согласился капитан. — Сколько их?

— Пятеро.

— Приемлемо. Отдам их моему старшине из первой роты, Стеценко. Большой специалист, и полено научит. С тебя поллитра, лейтенант.

— Договорились, товарищ капитан. Спасибо вам большое.

— Пока не за что.

Командир дивизии вернулся из штаба армии после обеда и тут же вызвал к себе разведчиков. О чём им сообщил на вид медлительный, но на самом деле всегда и всюду успевающий ординарец Васильева рядовой Степанов.

— Товарищ генерал-майор, лейтенант Латышев по вашему приказанию явился! — вскинул ладонь к виску Егор.

— Товарищ генерал-майор, младший лейтенант Свят по вашему приказания явился! — доложил Максим вслед за командиром.

— Орлы, — констатировал Васильев. — Ты, Латышев, можешь вертеть в петлицах дырочку для третьего кубаря. Поздравляю, товарищ старший лейтенант.

— Служу Советскому Союзу! — вытянулся Латышев.

— Вольно. А ты, младший лейтенант, извини, повысить тебя в звании не в моей власти. Разве что переведёшься к нам в пехоту.

— Я подумаю, товарищ генерал-майор.

— Подумай, подумай. Так, чего я вас позвал. Ты, младший лейтенант, оказался прав. Принято единственно верное решение -прорываться к своим. Но, так как ситуация постоянно меняется, нужны дополнительные разведданные. И не только они. Наша дивизия пойдёт в авангарде, поэтому примет на себя основной удар немцев, когда они поймут, что происходит. Нас усилят, командарм обещал подкрепление, но, сами понимаете, в наших условиях на особые пироги со сметаной рассчитывать нечего. Так что позаботиться о себе надо самим. Как и всегда, впрочем. В связи с этим слушайте приказ. Силами разведроты в течение ближайшей ночи и завтрашнего дня разведать обстановку в направлении на Гадяч, — он показал на карте, — на глубину тридцать километров. Вернуться и доложить. Начало выдвижения дивизии назначено на шестнадцатое сентября. Сегодня, напомню, у нас четырнадцатое. Всё ясно?

— Так точно, — ответил Латышев. — Разведать обстановку в направлении на Гадяч. Глубина — тридцать километров. Вернуться и доложить.

— Разрешите одно предложение, товарищ генерал-майор? — подал голос Максим.

— Всё-таки ты неисправим, младший лейтенант, — недовольно буркнул Васильев. — Нет, не возьму я тебя к себе в пехоту. Продолжай бить врага в небе.

— Так разрешите?

— Чёрт с тобой, давай.

— По нашим разведданным, вот здесь, южнее посёлка Ромодан, — Максим показал на карте, — расположен немецкий полевой аэродром. Восемьдесят восьмые «юнкерсы». Бомбардировщики.

— Да, помню, вы докладывали.

— Можно предположить, что, когда дивизия пойдёт на прорыв, эти «юнкерсы» в стороне неостанутся. В самом Ромодане стоит семьдесят шестая дивизия вермахта. Скорее всего, она ударит нам во фланг. Но сначала по нам пройдутся бомбёры. Быстро и безжалостно. Что такое двадцать километров? Для «восемдесят восьмого» три минуты лёта. Я правильно понимаю, что наш триста девяносто третий зенитно-артиллерийский дивизион вряд ли сможет отразить атаку даже десятка «юнкерсов»? Можно, конечно, рассчитывать на обещанное усиление, но я бы не стал.

— Кончай тянуть кота за хвост, младший лейтенант, — недовольно сказал Васильев. — Все всё давно поняли. Какое у тебя предложение?

— Ударить по аэродрому. Сегодня ночью.

— Какими силами? Сам говоришь, что аэродром прикрывает семьдесят шестая дивизия немцев. Нас размажут.

— Силами моего разведывательно-диверсионного взвода, товарищ генерал-майор. Это пять человек. Если считать шофёра — шестеро. Со мной — семеро.

Немецкую форму отстирали и заштопали женщины из медсанбатовского хозвзвода. Латышев по просьбе Максима отдал им форму с самого утра, как только разведчики прибыли в расположение дивизии, и теперь в распоряжении Максима имелось четырнадцать комплектов относительно чистой и целой формы солдат вермахта, включая одну офицерскую. Плюс сапоги, ремни, патронташи и прочая амуниция.

— Повезло вам, — сказала Маша — крепкая грудастая бабёнка лет сорока с двумя сержантскими треугольниками в петлицах, — окидывая Максима заинтересованным взглядом.

— Погода без дождя? — догадался Максим. — Или время свободное у вас было?

— И то, и другое, — сказал Маша. — Кстати, о свободном времени. Как у вас с ним, товарищ лейтенант? А то приходите вечерком, посидим. У меня и кое-что покрепче чая найдётся, — она откровенно улыбнулась.- Вон та землянка, видите? Под двойной берёзой? Я там одна живу.

Максим отдал за работу чудом сбережённую им трёхсотграммовую плитку лётного шоколада и не чувствовал себя чем-то обязанным.

— Не могу, — сказал он и улыбнулся своей самой обаятельной и чуть виноватой улыбкой. — Честно не могу, Маша. Служба. Но за форму тебе и всем остальным девчонкам громадное спасибо от всего моего геройского подразделения.

— Нужно мне ваше спасибо, — фыркнула сержант. — Ладно, было бы предложено. Бывай, лейтенант. Даст бог, увидимся.

Она развернулась и ушла, демонстративно покачивая бёдрами.

Максим вздохнул и подумал, что ещё не поздно её догнать и… Нет, нельзя. Никак нельзя. Война не всё спишет. Где-то там, на Житомирщине, его ждёт девушка Люда. Изменить ей — значит, предать.

— Жди меня, и я вернусь, — прошептал он одними губами.

Интересно, великое стихотворение Константина Симонова уже написано?

— Нет, — ответил КИР. — Симонов напишет его примерно через месяц. По радио прочитает впервые девятого декабря сорок первого года. А первая публикация случится в «Правде» четырнадцатого января уже сорок второго года. Так что не советую тебе читать его вслух.

— Ну что ты, — ответил Максим. — Я и не собирался.

Для операции Максим вытребовал трофейный «опель» вместе с шофёром — тем самым красноармейцем из Куйбышева. Звали красноармейца Захар Чурсин, и солдатом он оказался надёжным, расторопным и умелым.

— Всё нормалёк будет, товарищ лейтенант, — заверил он Максима. — Доедем куда надо и вернёмся. «Опель» — хорошая машина, надёжная. Главное, её пулями сильно не дырявить.

— Не будем дырявить, — пообещал Максим. — Твоя задача, Захар, сидеть за рулём и быть готовым в любой момент завестись и рвануть на всём газу, куда скажу.

— Вроде как быть на стрёме? — ухмыльнулся рядовой.

— В точку, — подтвердил Максим. — Сумеешь?

— Не подведу, товарищ лейтенант, — посерьёзнел Чурсин. — Можете не сомневаться.

Перед выездом Максим собрал бойцов во взводной палатке. Горела керосиновая лампа, освещая лица красноармейцев скудным светом. Но снаружи было ещё темнее — небо обложили облака, дул холодный ветер.

— Как самочувствие, товарищи красноармейцы? — поинтересовался Максим.

— Нормально, товарищ лейтенант, — ответил за всех сержант Найдёнов.

— Выспались? Не голодны?

— Насчёт первого не скажу, ещё минут сто двадцать дать храпака я бы лично не отказался. Со вторым всё нормально, поужинали. Даже чаю попили.

— Хорошо. Тогда слушайте боевую задачу. Скрытно проникнуть на территорию немецкого аэродрома, расположенного южнее населённого пункта Ромодан и взорвать там всё, что только можно. В первую очередь склады с ГСМ и вооружением и самолёты. Кто умеет снимать часовых? Бесшумно. То есть, я имею в виду, кто это делал хотя бы раз?

Якут Николаев поднял руку.

— Рядовой Николаев, — кивнул Максим. — Кто-нибудь ещё?

Больше рук неподнялось.

— Хорошо. Тогда план действий таков. Подъезжаем, маскируем машину. Рядовой Чурсин, наш водитель, ждёт в кабине. Ждёт, что бы ни случилось. Никуда не выходит, даже поссать. Курить, разумеется, тоже нельзя. Никому. Покурите перед выездом — и всё, до конца дела ни затяжки. Это понятно?

— Так точно, понятно, товарищ лейтенант, — сказал Найдёнов.

— Дальше. Подходим к аэродрому с юга. А подъезжаем с севера, по просёлочным. Вот так, — он показал на карте. — Сначала на восток, потом, за железной дорогой, которую мы взорвали, на юг. Если по прямой, то около двадцати километров от нас. Но по прямой не получится. Значит, считай, километров тридцать-сорок. Если нарвёмся на патруль, все молчат, говорю я. Не вздумайте даже слово по-немецки вякнуть. Понятно?

— Понятно, товарищ лейтенант, — сказал маленький Прокопчик. — Будем молчать, как рыбы.

— Как шесть рыб, — сказал Максим. — Говорящая рыба у нас только одна. Это я. Но я надеюсь, что с патрулями нам повезёт. Немцы не любят просёлочных, а уж ночью — и подавно. То, что мы вчера нарвались на их разведку — большое везение. Кстати, часть этой разведки мы и сыграем, если что. Это, чтобы вы знали. Их лейтенанта, которого я убил, по документам звали Манфред Канн. Теперь его форма и документы у меня. Так что, в случае чего, я — лейтенант Манфред Канн. А вы — все, что осталось от первого взвода, третьей роты разведбататьона семьдесят шестой пехотной дивизии. Это на всякий случай. Идём дальше. Скрытно подбираемся к аэродрому и производим разведку. Далее мы с Иваном, — он посмотрел на Николаева, и якут едва заметно кивнул. — Мы с Иваном, — повторил Максим снимаем часовых. А вы вслед за нами минируете всё, что можно. Тротиловыми шашками, потому что мин у нас нет. Рядовой Герсамия в это время держит под пулемётным прицелом вход в казарму лётного состава. Вряд ли там казарма, конечно. В лучшем случае бараки или палатки. По команде поджигаем все бикфордовы шнуры, какие есть, и отходим. В бой не ввязываемся. Только в самом крайнем случае. Муса, — обратился он к Герсамия, — к тебе это особо относится с твоей горячей грузинской кровью. Стреляешь только в том случае, если нас обнаружат раньше времени и начнётся тревога. Всё ясно?

— Так точно, ясно, товарищ лейтенант, — ответил пулемётчик. — Почему все думают, что мы, грузины, вспыльчивые? Ничего не вспыльчивые. Нормальные. Только когда надо, тогда вспыльчивые, да.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Максим. — Ещё раз. Наша задача — взорвать как можно больше всего, навести шухер и быстро уйти. Живыми. Вопросы есть? — Максим оглядел красноармейцев, уже переодетых в немецкую форму.

Вопросов не было.

— Тогда по коням.

Глава четырнадцатая

Выехали в двадцать два часа сорок минут.

Максим не мог рассчитать точно, сколько времени им понадобится, чтобы добраться до аэродрома, но подозревал, что не меньше часа — точно. Казалось бы, что такое тридцать километров для Opel Blitz, способного выдать по хорошо укатанной грунтовке сорок, а то и пятьдесят километров в час, а по асфальту и все восемьдесят?

Но в том-то и дело, что эту грунтовку следовало ещё отыскать.

Потому что на тех картах, которыми располагали Максим и КИР, никаких удобных и укатанных грунтовок, ведущих в нужном направлении, не было.

На картах не было, а на самом деле были.

Той грунтовки, на которой прошлой ночью они уничтожили усиленный немецкий разведвзвод и завладели «опелем», тоже не было на карте. А поди ж ты — вот она, прыгает впереди в приглушённом свете фар.

Хорошо, что сегодня обошлось без дождя. Форма немецкая успела высохнуть, и дорога не размякла до состояния полной непроходимости. Максим ехал в кабине и думал, что в его времени, в конце двадцать первого века, Россия практически полностью справилась с одной из своих извечных бед — дорогами. Их стало много, и были они хорошие. Даже очень хорошие. Самовосстанавливающееся износостойкое покрытие, инфраструктура, безопасность. Шик и блеск. Причём в любой части необъятного Союза, а не только в значимых центрах.

Нет, конечно, хватало и грунтовок, но их количество и качество не шло ни в какое сравнение с тем, что наблюдал Максим здесь. Пожалуй, в утверждении, что русские дороги сражались в Великой Отечественной войне против общего врага наравне с Красной армией и партизанами, была изрядная доля истины.

Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Мы-то что, люди привычные, а вот немцы… То-то они стараются держаться хотя бы тех дорог, что есть и особо не суются по сторонам. И правильно делают. Завязнешь — никакой трактор не вытащит. Ещё и сам трактор вытаскивать придётся.

Но всё равно хорошо, что не было дождя. Потом, родной, потом. Дай сделать дело и выбраться к своим. А уж потом лей-поливай…

Проскочили место вчерашнего боя. Максим равнодушно проводил глазами остовы немецкого танка и бронетранспортёра. Сколько их ещё застынет в этой войне по русским полям и дорогам! Сколько полуразложившихся смердящих трупов в мышиной форме придется похоронить! Миллионы. Что ж, они сами выбрали эту судьбу. Аминь.

Максим подумал было о том, что и советских солдат ляжет не меньше, но потом вспомнил знаменитые слова одного из руководителей России из тех времён, когда она набирала силу после развала первого Советского Союза: «Мы как мученики попадём в рай, а они просто сдохнут».

Верные слова на все времена и для всех русских людей. Любой национальности и вероисповедания.

Ромодан объехали с севера, сделав изрядный крюк. В какой-то момент пришлось съехать с грунтовки, которая вела в посёлок, и двигаться прямо по полю. Максим в очередной раз порадовался отсутствию дождя. На этот раз вслух.

— Ага, — подтвердил шофёр. — Везёт. Но я так скажу, товарищ лейтенант, мы бы и по дождю здесь проехали. Но, то есть, если б он, понятное дело, не зарядил на неделю. Машина — зверь. Это ж полноприводный «опель»! Настоящая находка. Четыре колеса ведущих, где хошь пройдёт, — Захар Чурсин любовно похлопал ладонью по баранке. — Хорошо, что мы его не уконтрапупили, послужит теперь.

Проехали вдоль ещё одной железнодорожной ветки на юг (здесь снова обнаружилась грунтовка, идущая параллельно с железной дорогой). Затем выбрались на довольно широкую мощёную дорогу, соединяющую Лубны и Миргород, и здесь, рядом с железнодорожным переездом, нарвались на немцев.

Патруль из двух солдат под началом унтер-офицера словно материализовался в свете фар на дороге.

Унтер-офицер поднял руку, останавливая машину.

— Может, задавить его на хрен? — деловито осведомился Чурсин.

— Ни в коем случае. Останови.

Машина остановилась.

— В чём дело, унтер-офицер? — осведомился по-немецки Максим, высунувшись из окна и стараясь придать голосу максимум недовольства.

— Проверка, господин лейтенант, — луч фонарика мазнул по лицу и погонам Максима, ушёл чуть в сторону. — В округе неспокойно. Мы охраняем железнодорожный переезд и у нас приказ проверять всех. Кто вы и куда направляетесь?

— Лейтенант Манфред Канн, — представился Максим, махнув удостоверением. — Семьдесят шестая пехотная дивизия, разведбатальон. Направляюсь на аэродром.

— С какой целью?

— Извините, унтер-офицер, этого вам знать не обязательно. Вы тоже из семьдесят шестой?

— Да.

— Имя командира дивизии?

— Генерал-лейтенант де Ангелис! — отрапортовал унтер-офицер.

— Максимилиан де Ангелис, — поправил Максим. — Кавалер Железного креста двух степеней. Всё правильно. Проверка должна быть для всех, не так ли?

— Проезжайте, господин лейтенант, — сказал унтер-офицер, явно успокоенный этим коротким диалогом. — Аэродром тут неподалёку, в двух километрах, — он показал рукой, в каком направлении находится аэродром.

— Я знаю, спасибо.

Пока они разговаривали, один из солдат подошёл к машине со стороны водителя, забросил винтовку на плечо, достал сигарету и обратился к Захару, сидевшему за рулём с равнодушным лицом:

— Огня не найдётся, камрад?

Максим подобрался.

Чурсин покосился на командира.

Максим незаметно для немцев сделал движение рукой, словно щёлкает зажигалкой. Слабого освещения кабины хватило, чтобы Чурсин увидел.

Шофёр достал из кармана трофейную немецкую зажигалку, щёлкнул, высекая огонь, протянул в окно.

Немец вскочил на подножку, прикурил.

— Danke [1], — поблагодарил.

Чурсин кивнул, убрал зажигалку.

— На задерживайте машину, солдат, — строго сказал Максим и добавил, обращаясь к шофёру. — Поехали!

Солдат спрыгнул с подножки.

Чурсин включил передачу и тронулся с места.

— Уф, — сказал он через некоторое время, когда грузовик отъехал подальше. — Не захочешь, а немецкий выучишь.

— Учи, Чурсин, учи, — сказал Максим. — Язык врага нужно знать.

Машину оставили на опушке смешанной ясенево-берёзовой рощи неподалёку от аэродрома. Загнали поглубже, замаскировали ветками.

Роща росла на холме, с которого открывался прекрасный вид на аэродром. Днём, разумеется. Безлунной ночью солдаты могли разглядеть разве что несколько приглушённых электрических огней, разбросанных там и сям по аэродрому.

Однако Максим мог разглядеть всё.

Минут пятнадцать он не отрывался от троофейного полевого бинокля с шестикратным увеличением.

Увидел взлётно-посадочную полосу.

Открытые стоянки для самолётов, на которых насчитал двадцать один Ю-88. Неполная группа, судя по всему. Три эскадрильи по семь самолётов. Потрепали вас, ребятки, потрепали. Маловато, но всё-таки. Ничего, мы добавим.

Слева от ВПП заметил три охраняемых склада, расположенные рядом друг с другом. Вероятно, ГСМ [3], боеприпасов и вооружения, имущественный. Все три охранял один часовой, размеренно и неторопливо вышагивая между ними по одному и тому же маршруту.

Перед ВВП — командно-диспетчерский пункт с деревянной вышкой. На вышке едва заметно мигает огонёк сигареты.

Ещё один часовой.

Курит в кулак, злостно нарушая дисциплину.

Кури, кури напоследок, недолго осталось.

Дальше, за складами, автопарк. Там тоже может быть часовой, хотя отсюда не видно. И один на КПП, в будке со шлагбаумом, сразу на въезде.

Плюс наверняка имеется часовой на стояночных площадках для самолётов. Один, как минимум. А скорее всего, их двое. Один самолёты стережёт, а второй у зенитной пушки, — вон она, двадцатимиллиметровая FlaK образца тридцатого года, четыре ствола из-за мешков с песком выглядывают.

Правее зенитки — то ли сарай, то ли будка. Оттуда доносится характерное тарахтение. Бензиновый генератор. Не охраняемый.

Итого: шестеро часовых. В самом удачном случае — пять, если автопарк без охраны.

До хрена.

В палатках и двух наскоро сколоченных бараках ближе к роще — лётный состав, техники и все остальные. Спят. Ну, спите, спите. Там часовых нет.

— Николаев, Гринько, — шёпотом позвал Максим.

— Здесь, — отозвались красноармейцы.

— Ваша задача — КПП, автопарк и склады. Это вон там, левее. Николаев, ты убираешь часовых. Сначала на КПП, потом в автопарке, потом складского. Гринько, за тобой минирование складов. На автопарк не отвлекаться, чёрт с ним. Там, кстати, может и не быть часового, но на это особо не рассчитывайте. Николаев, понимаешь где это, видишь хоть что-то?

— Вижу, товарищ лейтенант. На одном складе лампочка горит. Слабая. И на КПП — тоже. А тёмное пятно за складами — это автопарк. Я хорошо в темноте вижу. Ночью в тундре или тайге темно, однако. Зверь и якут просыпаются, на охоту выходят. Кто кого, — Максим понял, что Николаев улыбается.

— Шутишь, — это хорошо, — одобрил он. — Особое внимание — складу ГСМ и вооружения с боеприпасами. Рвануть должно так, чтобы небесам жарко стало. Мы с сержантом Найдёновым делаем то же самое, только справа. Начинаем с вышки КДП [4] и заканчиваем стоянками с самолетами и зениткой. По сигналу красной ракеты, поджигаете бикфордовы шнуры и скрытно возвращаетесь сюда.

— А я? — обиженно спросил Герсамия.

— А у тебя, Муса, самое ответственное задание. Заляжешь с пулемётом вон там, под вышкой, возле КДП и будешь держать на мушке бараки и палатки. Как только фрицы начнут выскакивать, убей их всех.

— Всех вряд ли получится, товарищ лейтенант. Разброс большой.

— Значит, сколько сможешь. После этого отступай сюда, к машине. Бегом отступай, виляй, как заяц, под пули не подставляйся. Всех касается. Если ранят, вытаскивать вас некому. Учтите это.

— Разрешите вопрос, товарищ лейтенант? — спросил Найдёнов. — Сколько самолётов на стоянке? У меня не такое зрение, как у вас, отсюда не вижу.

— Двадцать один.

— Времени навсех не хватит, шухер раньше начнётся. Десять-двенадцать — максимум. И то, если вы поможете.

— Этого вполнедостаточно. Хотя я рассчитываю на пятнадцать минимум. И — да, разумеется, помогу. Помните, на вас немецкая форма, и оружие у вас тоже немецкое. Это даёт дополнительные секунды, но не больше. Действовать нужно быстро, тихо и точно. Всё, пошли.

Часового у зенитки Максим убрал буквально в две секунды — подкрался сзади под прикрытием мешков с песком, дождался, пока тот повернётся к нему спиной, зажал левой рукой рот, полоснул ножом по горлу.

Потом придержал, подтащил к орудию, уложил труп так, чтобы сразу в глаза не бросался.

Вытер нож о чужой мундир и подумал, что становится настоящим профи — в той прежней и в то же время будущей жизни ему не доводилось убивать людей ножом. Даже на войне. А тут приходится резать одного за другим.

Найдёнов с мешком, набитым тротиловыми шашками, бикфордовыми шнурами и запалами, тенью следовал за ним.

Часового у самолётов тоже удалось убить довольно легко, — Максим просто укрылся за хвостом самолёта, дождался, пока немец с винтовкой на плече пройдёт мимо него; вышел, в два бесшумных шага догнал и отработанным движением перерезал врагу горло.

Тихий хрип, судороги по телу, и часовой затих.

Готов? Готов.

В сторону его, вот сюда, за хвост.

Максим, сидя на корточках, поманил Найдёнова. Сержант, пригибаясь, подбежал, присел рядом.

— В этот можешь закладывать, — тихим шёпотом сказал ему Максим. — Куда — сам догадаешься, или подсказать?

Найдёнов окинул быстрым взглядом самолёт.

— В люки для шасси?

— Правильно. Чтобы и шасси разнесло, и двигатели. По две шашки на самолёт. А я с другого конца зайду. Встречаемся посредине.

Двадцать один самолёт. В среднем по две минуты на каждый. По десять самолётов на брата и один общий. Итого: двадцать пять минут.

— Жди здесь, — шепнул Максим Найдёнову, когда с минированием было закончено. — Я — на вышку.

К вышке Максим подошёл широким шагом уверенного в себе человека. Краем глаза заметил уже занявшего позицию Герсамия и быстро полез вверх.

Как там Николаев и Прокопчик, хотелось бы знать? Судя по тишине, всё должно быть нормально. Николаев молодец, умеет тихо двигаться и работать ножом. А Прокопчик — хороший минёр. Справятся.

— Стой, кто идёт? — послышалось сверху.

— Лейтенант Манфред Канн, — ответил Максим, преодолевая последнюю ступеньку и поднимаясь во весь рост. — На, гляди. —

он зажёг заранее приготовленный фонарик и посветил себе снизу в лицо. Так, чтобы не ослепить, но другому была бы видна фуражка и форма. — Почему курите на посту, солдат?

— Я…

Договорить он не успел.

Луч фонаря ударил ему в лицо.

Одновременно с этим Максим шагнул вперёд и ударил часового ножом в сердце.

— Mutti [5], — тонким голосом произнёс часовой. Его глаза широко раскрылись, и он умер.

Максим подхватил тело, уложил на пол вышки.

Быстро спустился вниз, добежал до первого бомбардировщика, вытащил ракетницу и выстрелил в небо.

Красная ракета взвилась над аэродромом.

Максим поджёг оба бикфордова шнура и побежал к следующему самолёту.

Он всё посчитал ещё там, в роще, когда наблюдал за аэродромом. Двадцать один «юнкерс». Три стоянки одна за другой. По семь бомбардировщиков Ju 88А-4 на каждой.

Размах крыла у этой модификации — двадцать метров. Расстояние между концами крыльев между стоящими самолётами — около трёх метров.

Значит, одна стоянка с семью самолётами — сто шестьдесят метров. Две — триста двадцать пять с учётом расстояния между стоянками. Три — четыреста девяносто метров. Округляем до полукилометра.

Они с сержантом Найдёновым движутся с двух сторон, поджигая под два бикфордова шнура у каждого самолёта.

Примерно восемь секунд на самолёт.

Плюс четыре примерно секунды, чтобы добежать до следующего самолёта.

Найдёнову четыре, ему хватит и две.

Итого: десять-двенадцать секунд на самолёт.

На семь самолётов — минута с небольшим.

Бикфордов шнур горит двадцать секунд. Когда взорвётся первый самолёт, он будет уже у третьего…

Четыре минуты двадцать секунд– столько ушло у Максима с Найдёновым, чтобы взорвать все самолёты. Зря они беспокоились, времени хватило на все.

Времени, паники и огня.

Николаев с Прокопчик не подвели, и склады взлетели на воздух в положенное время — сразу, как только начали взрываться первые бомбардировщики.

Особенно впечатляюще поначалу взорвался склад ГСМ, когда разлилось горящее топливо и масло, освещая всё вокруг каким-то инфернальным светом.

Потом к нему добавился склад боеприпасов и вооружения, и тут уже огненная потеха пошла на все деньги — знай, уноси ноги.

Они и унесли. Все, включая Герсамия, который, впрочем, успел положить из пулемёта немало немцев, которые при первых взрывах начали выскакивать из палаток и бараков.

Надо ли говорить, что преследовать диверсантов было просто некому?

Полуодетые фигуры немецких солдат и офицеров метались по всему аэродрому.

Кто-то стрелял наобум. В тёмную ночь, как в копеечку.

Кто-то пытался командовать, но это было бесполезно. Когда у тебя один за другим взрываются самолёты, часовые убиты все до одного, оба склада — ГСМ и боеприпасов превратились в долбанные, сеющие смерть и панику вулканы, а треть личного состава скошена пулемётным огнём, то никакими командами дело не исправить. Хоть обкомандуйся.

Чурсин уже ждал их. Мотор «опеля» урчал на холостых оборотах.

Первым к условленному месту подбежали Максим и Найдёнов. Следом, с пулемётом в руках, появился Герсамия и тут же, сразу за ним, Николаев и Прокопчик.

— Все целы? — отрывисто осведомился Максим.

— Кажись, да, — ответил Прокопчик, тяжело дыша. — Я руку поцарапал.

Красноармейцы нервно рассмеялись.

— По коням, — скомандовал Максим. — Уходим.

Солдаты, помогая друг другу, залезли в кузов.

Максим прыгнул на переднее сиденье:

— Гони, Захар. Покажи, на что способен ты и машина.

— Есть показать, на что мы способны, — весело ухмыльнулся шофёр, врубил передачу и рванул с места.

[1] Спасибо (нем.)

[2] Взлётно-посадочная полоса.

[3] Горюче-смазочные материалы.

[4] Контрольно-диспетчерский пункт.

[5] Мамочка (нем.)

Глава пятнадцатая

Приказ Ставки оставить Киев поступил поздним вечером семнадцатого сентября. В тот же день, но чуть раньше, штаб фронта отдал приказ, определяющий порядок выхода из окружения. Согласно этому приказу, пятая армия должна прорываться на Лохвицы.

Выходящая из Киева тридцать седьмая армия — вслед за пятой.

Двадцать шестая армия — на Лубны.

Двадцать первая армия, куда входила и сорок вторая стрелковая дивизия в составе шестьдесят седьмого стрелкового корпуса, — на Ромны.

Обо всём этом Максим знал из информации, которую ему предоставил КИР.

Уже в который раз он благодарил мысленно судьбу и Бога за то, что с ним был КИР. Корабельный Искусственный Разум обладал воистину неисчерпаемой памятью, которая хранила великое множество самых разнообразных сведений.

Казалось бы, не относящихся напрямую к тем задачам, которые КИР был призван решать.

Зачем?

Максим интересовался этим вопросом, ещё когда готовился к полёту. Ответ был очевиден. Работа любого ИИ основывается на той информации, к которой у него имеется доступ. На Земле конца двадцать первого века с её развитой Сетью проблем с доступом к любым массивам информации фактически не было.

Совсем другое дело в глубоком космосе. Тот же радиосигнал идёт с Земли до орбиты Юпитера от тридцати пяти до пятидесяти двух минут. После прыжка на двадцать астрономических единиц, что составляет без малого три миллиарда километров, это время увеличивается ещё почти на три часа.

Плюс масса других сложностей, которые делают обмен информацией между кораблём, находящимся на задворках Солнечной, и Землёй крайне затруднительным.

А если корабль за пределами Солнечной?

Где-нибудь у Проксимы Центавра изучает первую в истории иную звёздную систему, до которой человечество сумело, наконец, добраться.

Связи с Землёй вообще нет.

Вот и остаётся надеяться только на себя, имея дело с той информацией, которая закачана в память КИРа — Корабельного Искусственного Разума.

— Но отдать приказ, как ты понимаешь, проще всего, — продолжал ставить Максима в известность касаемо оперативной обстановки КИР. — А вот выполнить… Части той же двадцать первой и пятой армии перемешались, управление ими фактически потеряно, так что кровавый бардак обеспечен. Сегодня у нас пятнадцатое сентября? Пятнадцатое, можешь не подтверждать. Всё, немцы уже перерезали последнюю дорогу, и теперь всё решает скорость и удача. Кто промедлит, считай, погиб.

Да, всё это Максим знал. Но пойти с этим к комдиву не мог. Попробовал один раз, хватит.

Впрочем, семнадцатого сентября, сразу после получения приказа на прорыв, дивизия оставила место расположения и двинулась на восток.

Как понял Максим из общения с комдивом Васильевым, перед дивизией штабом двадцать первой армии была поставлена задача отвлечь на себя немецкие силы, чтобы штаб мог пробиться к своим севернее Лохвиц, соединившись с другими своими частями, а так же частями пятой армии.

— Так что прав ты оказался, лейтенант, — сказал Максиму генерал-майор Васильев. — Пойдём на Гадач.

Это был долгий, трудный и почти безнадёжный поход.

Дивизия, обескровленная непрерывными августовскими и сентябрьскими боями, продолжала терять людей и технику, но рвалась всё дальше на восток.

Немного выручало то обстоятельство, что у немцев не хватало сил и полного знания оперативной обстановки, чтобы своевременно реагировать на все удары разрозненных советских частей изнутри «котла».

Ну и, конечно, немаловажную роль в том, что дивизии, не смотря на потери, всё-таки удалось вырваться из окружения, сыграла разведрота старшего лейтенанта Егора Латышева и диверсионно-разведывательный взвод младшего лейтенанта Николая Свята в её составе.

Правда, сам Николай Свят, он же Максим Седых, этого не знал… Но обо всём по порядку.

Дожди зарядили в двадцатых числах сентября.

Это были уже настоящие осенние злые дожди. Частые, холодные, идущие часами. Размокла земля, превратившись в липкую чавкающую грязь под ногами. Дороги стали непроходимы для техники. Впрочем, её уже в дивизии почти не осталось. Один танк — та самая «тридцатьчетвёрка», в экипаж которой ушёл прибившийся к разведроте Латышева танкист-заряжающий. Одна «полуторка». Одна «эмка» комдива. И один полноприводной Opel Blitz. Тот самый, трофейный, захваченный во время ночной засады. Вот и вся техника. Правда, были ещё лошади и подводы.

Почти все эти средства передвижения, за исключением «эмки» и танка, были заняты перевозкой раненых.

Раненых было много. Врачи, медсёстры, санитары медсанбата падали с ног, пытаясь оказать необходимую помощь всем, кто в ней нуждался, но их не хватало.

Из двадцати трёх врачей, положенных по штату, к началу прорыва из окружения в медсанбате осталось восемь. Из пятидесяти одной медсестры — пятнадцать. Из пятнадцати санитаров — пять. Из шести фельдшеров — двое. Остальные были убиты или ранены.

К тому же остро не хватало лекарств и перевязочных материалов. Все обезболивающие препараты давно закончились, эфир и хлороформ тоже, и хирурги оперировали «по живому» — палка в зубы — вот и весь наркоз. Терпи, солдат, как терпели все русские герои давно прошедших войн.

Спирт? Он ещё оставался, но был на вес золота, использовался в качестве обеззараживающего средства, и врачи не могли себе позволить его пить. Тем более давать раненым.

Просто так смотреть всё на это Максим не мог. С разрешения начальника медслужбы дивизии он старался присутствовать на самых трудных операциях, успокаивал боль.

Некоторых даже удавалось усыпить, погрузив в аналог эфирного наркоза.

Когда это случилось первый раз, хирурги были потрясены. Потрясены и обнадёжены. Они видели, как перед операцией (предстояло ампутировать бойцу ногу выше колена) младший лейтенант, про которого все знали, что он разведчик, хотя на самом деле лётчик, обхватил голову раненого, закрыл глаза, что-то пошептал, после чего боец расслабился и уснул глубоким сном.

— Режьте, — сказал младший лейтенант. — Он проснётся через час, не раньше.

На всё это действо у младшего лейтенанта ушло около десяти минут.

Ампутация прошла успешно.

Потом ещё одна. И ещё.

— Как вы это делаете? — спрашивали Максима врачи. — Это какой-то особый вид гипноза?

— Нет, — отвечал Максим. — Я не гипнотизёр. Я вообще не врач, у меня нет медицинского образования. Это что-то вроде энергетической подпитки биополя человека и воздействия на него.

— Какого ещё биопля? — хмурились врачи.

— Каждое живое существо, каждый орган и даже каждая живая клетка обладает так называемым биополем, — объяснял Максим. — Оно невидимо человеческому глазу, но на самом деле существует. Если уметь правильно на него воздействовать, управлять им, то можно, например, снимать боль. Или подстегнуть регенерацию тканей. Или погрузить человека в наркоз.

Врачи недоумённо переглядывались. Возникало подозрение, что у товарища младшего лейтенанта не всё в порядке с головой. Шарлатанство какое-то. А допускать шарлатана к раненым… Но ведь результат! Он действительно помогает раненым, это факт, они наблюдали это собственными глазами.

Спас положение один из хирургов, который до войны работал некоторое время во Всесоюзном институте экспериментальной медицины.

— Вспомнил, — сказал он. — Гурвич, да? Вы знакомы с работами Александра Гавриловича Гурвича? [1] Он как раз разрабатывает теорию биополя.

— Прошу прощения, коллега, — вмешался другой врач. — Но по моему глубочайшему убеждению, ваш Гурвич тот же шарлатан. Его теория не подтверждена экспериментально. Надеюсь мне не нужно убеждать вас в том, что без экспериментального доказательства любые гипотезы так и остаются гипотезами? Это в лучшем случае. В худшем — это просто домыслы. Эдак и до мракобесия недалеко. До утверждения, что какие-нибудь деревенские колдуны и шаманы действительно обладают способностями воздействия на это самое энергетическое поле или ещё на что-то там невидимое человеческому глазу! — он фыркнул. — Тогда, спрашивается, зачем нужны мы, настоящие врачи? Нет, я решительно против!

— Спокойно, товарищ военврач, — улыбнулся Максим. — Не горячитесь. Никто не собирается оспаривать необходимость и важность современной медицины. Никаких колдунов и шаманов. Просто некоторые необычные человеческие способности, которые имеются не у всех и широко не известны. Не удивляемся же мы, в самом деле, способности некоторых людей видеть в темноте.

— Ноктолопия, — кивнул противник мракобесия. — Редко, но бывает.

— А абсолютная память? — осведомился Максим.

— Что вы называете абсолютной памятью?

— Ну, скажем, способность за одну секунду запомнить страницу текста любой сложности. За две секунды — две страницы. И так далее.

— Бросьте, — махнул рукой врач-скептик. — Так не бывает.

— Почему? Потому что вы этого никогда не видели? Но я могу вам продемонстрировать. Есть под рукой какая-нибудь книга?

— Любая?

— Любая.

Врачи поднялся, вышел из операционной палатки и скоро вернулся с книгой в руках.

Максим повернулся спиной и сказал:

— Я не вижу, какая у вас книга. Вы сейчас откроете её на любой странице, дадите мне и отсчитаете две секунды. После чего заберёте книгу и будете сравнивать.

Врачи и присутствующие медсёстры с большим интересом следили за происходящим.

— Готово, — в руки Максима легла книга.

Секунда на левую страницу. Вторая секунда — на правую.

— Держите, — он протянул книгу врачу. — Я буду зачитывать наизусть, а вы сравнивайте.

Он прикрыл глаза и начал: «Седые дрозды сидели в поломанных клетках, одурев от кухонного чада. Синий жар дымился из-за дощатой перегородки, заклеенной розовыми обоями. Хозяин столовой Тигран, похожий на седого ежа, сердито нашвыривал на тарелки жирный гуляш. Квас в бутылках из-под кислоты пенился от солнца. Ртуть в термометрах вытягивалась готовыми разорваться столбиками и закрывала пятидесятое деление. Было девять часов утра…» [2]

Максим прочитал наизусть обе страницы, не ошибившись ни в одной запятой.

— Невероятно, — пробормотал врач-скептик. — Если бы я не видел своими глазами… Вы читали раньше «Кара-Бугаз»?

— Нет, — честно ответил Максим. — Но дело не в том, читал или не читал. Я же говорю — любая книга. Здесь нет ничего странного, товарищ военврач. У меня от природы абсолютная зрительная память. Я как бы делаю внутреннюю фотографию, а потом по ней читаю. Вдобавок к этому ещё несколько не совсем обычных способностей. В частности, умение воздействовать на биополе человека. Гурвич прав, биополе существует. Что до экспериментальных доказательств, то вы только что сами его наблюдали.

— Это что же, вы любого человека таким образом можете усыпить? — с интересом спросил врач, вспомнивший о работах Гурвича.

— Нет, — покачал головой Максим. — Кого-то получается, кого-то нет. Я не слишком умелый шарлатан, — он подмигнул врачу-скептику. Тот было насупился, но затем рассмеялся и сказал:

— Да какая разница, в конце концов? Признаю, что был неправ. Если можете помочь, помогайте, пожалуйста. Молиться на вас будем. Хоть бога и нет.

И Максим помогал.

Слухи о младшем лейтенанте по фамилии Свят, который умеет снимать боль, а иногда даже усыплять перед операцией и заживлять раны, мгновенно облетела раненых.

— Знаете, как они вас зовут? — спросил Максима начальник медслужбы дивизии военврач первого ранга Кравченко Константин Павлович. — Святой. Только и разговоров, когда Святой придёт, кому поможет, кому уже помог, а кого и вовсе от смерти спас.

— Делаю, что могу, Константин Павлович, — сказал Максим. Он чувствовал, что очень устал и даже его, казалось бы, безграничные силы, на исходе. Об этом же ему говорил и КИР, заметивший его состояние:

— Предупреждаю, дело может кончиться плохо. Загонишь себя. Насмерть не на смерть, но поправить здоровье потом будет очень трудно. Если вообще возможно. Я уже не раз тебя предупреждал. Побереги себя.

— Кто сейчас бережёт свое здоровье? — возражал Максим. — Война идёт. Великая Отечественная. Они, мои предки, значит, не берегут ни здоровье, ни саму жизнь, а я буду беречь? Кто я буду после этого?

— Дурацкий вопрос, уж извини, — отвечал КИР. — Если ты надорвёшься, то потом не сможешь помочь никому. А если надорвёшься до смерти… Слушай, я даже говорить об этом не хочу, мы это уже обсуждали. Не будь эгоистом, мы с тобой связаны неразрывно, я же тоже сдохну, если ты погибнешь! Подумай хотя бы обо мне, если о себе думать не хочешь…

Так они и разговаривали, повторяя уже сказанное по кругу. Максим понимал, что КИР прав, но сделать с собой ничего не мог. Он отдавал окружающим его людям всего себя, и мог поступать только так и никак иначе. Ничего, говорил он себе и КИРу. Вот вырвемся к своим, тогда и отдохнём, восстановим силы. А пока так.

Однако с ранеными нужно было что-то делать.

Как воздух нужны были лекарства, морфий, желательно эфир или хророформ, перевязочные материалы и много чего ещё.

Но где их взять?

Как раз об этом Максим и поговорил. Сначала с Латышевым, потом с начмедом, а затем с комдивом.

Все трое соглашались, что план Максима невероятно дерзкий, но в случае успеха может спасти множество жизней.

— Мы здесь, — показывал Максим на карте. — Вот здесь, севернее, примерно в двенадцати километрах, село Петровка-Роменская. Железная дорога. Немцы уже там. Село — районный центр Харьковской области. Значит, там должны быть какая-никакая больница. И эта больница уже превращена немцами в госпиталь. Наверняка, они всегда так делают. Мы ночью, вот по этой дороге, въезжаем на «опеле» в село. Переодетыми в немецкую форму, разумеется. Окружаем больницу и за десять минут выносим оттуда всё, что есть. Лекарства, морфий, бинты — всё. Раненых не трогаем, мы не звери.

— Хотя стоило бы, — пробормотал Латышев. — Они наших не жалеют.

— Если мы расстреляем раненых, то сразу станет ясно, кто мы такие, — сказал Максим. — А так есть шанс, что прокатим за своих. Хотя бы какое-то время. Пока разберутся, что к чему, мы уже будем далеко. Нет, раненых нельзя трогать.

— Уговорил, — сказал Латышев. — Только, думается мне, твоих диверсантов будет для этого дела маловато. Добавлю тебе ещё отделение своих. Нормально?

— Согласен.

Максим оказался прав во всём. В Петровке-Роменской действительно была больница, и в ней действительно размещался госпиталь. Из охраны — пост на въезде в село, на котором Максим уже привычно представился лейтенантом Манфредом Канном из семьдесят шестой пехотной дивизии.

— Семьдесят шестая, вроде бы, южнее? — наморщил лоб немецкий унтер.

— Всё правильно, — сказал Максим. — Есть сведения, что разрозненные части русских сделают попытку прорваться в этом районе буквально завтра. А у нас что-то со связью — вот, пришлось самому ехать в ночь. Куришь? — неожиданно спросил он.

— Курю, господин лейтенант.

— Кури, — Максим угостил унтера сигаретой, тот поблагодарил. — Кто в селе стоит?

— Только госпиталь и отделение охраны.

И всё? — удивился Максим. — Чёрт возьми, я был уверен, что здесь, минимум, рота. А если завтра русские появятся, что вы будете делать с одним несчастным отделением?

— Не могу знать, господин лейтенант, — отрапортовал унтер. — Две роты первого батальона за железной дорогой, в селе… как его… язык сломаешь с этими проклятыми русскими названиями…

— Сергеевка? — подсказал Максим, хорошо помнивший карту.

— Да, Сергеевка! — обрадовался унтер. Это было последнее, чему он обрадовался в этой жизни. Максим выстрелил ему в лоб из «вальтера» с глушителем (дивизионные умельцы-ремонтники накануне соорудили приемлемый глушитель по его чертежам) и убил наповал.

Потом выскочил из машины и застрелил второго постового, который только-только успел снять с плеча винтовку.

Оттащили убитых в кювет, перерезали телефонный провод, забрали оружие, боеприпасы и въехали в село.

Фактор внезапности и немецкая форма в очередной раз сыграли на их стороне, — отделение охраны при госпитале удалось ликвидировать практически бесшумно, после чего советские разведчики с Максимом во главе вошли в госпиталь.

[1] Русский и советский биолог, эмбриолог, открывший сверхслабые излучения живых систем (митогенетическое излучение) и создавший концепцию морфогенетического поля. Работал в ВИЭМ и даже был его директором. Лауреат Сталинской премии (1941 год).

[2] «Кара-Бугаз», Константин Паустовский.

Глава шестнадцатая

Одноэтажное здание сельской больницы, в котором располагался немецкий госпиталь, выглядело просто и незатейливо.

Один длинный коридор, два входа — основной и запасной. Палаты, процедурные кабинеты и кабинеты врачей по обеим сторонам коридора. Белёные стены, окна, двускатная шиферная крыша. Столовая и хозблок, он же склад, — во дворе. Всё.

На складе, кроме разнообразных медпрепаратов, обнаружились ещё и продукты, что было очень кстати, — бойцы дивизии давно затянули ремни на последние дырочки и даже провертели новые.

Для начала согнали в одну пустую комнату медперсонал и разбудили дежурного врача. Вернее, он проснулся сам. Проснулся, вышел в коридор и замер, испуганно моргая глазами, увеличенными стёклами очков. Был он длинный, нескладный, встрёпанный и военная форма сидела на нём, как на пугале.

— Как вас зовут? — поинтересовался Максим.

— Гюнтер, — ответил тот. — Гюнтер Вайль.

— Не делайте глупостей, Гюнтер, — сказал Максим почти ласково. — Не делайте глупостей и останетесь живы. Под глупостями я имею в виду ненужное геройство.

— У меня раненые, — хмуро сказал врач. — Раненые и медсёстры. Я за них отвечаю. Не трогайте их, пожалуйста.

— Во имя гуманизма, вероятно? — спросил Максим, не скрывая иронии.

— Да, — ответил врач, поправляя очки. — Во имя гуманизма.

— То-то ваши лётчики во имя гуманизма расстреливают и бомбят наши санитарные поезда и медсанбаты.

— Мне ничего об этом неизвестно, — мрачно сказал врач.

— Не сомневаюсь. Но можете быть спокойны. Мы не воюем с ранеными. Разумеется, в том случае, если они не воюют с нами. Тем более, с медсёстрами. Ваша задача открыть склад и не мешать нам освободить его от продуктов и медикаментов.

— Но это грабёж! — воскликнул немец.

— Нет, — покачал головой Максим. — Не грабёж, а честная конфискация имущества противника. По законам военного времени.

Содержимое склада здорово помогло раненым красноармейцам и поддержало силы тех, кто оставался здоров.

Даже настроение у людей улучшилось. Казалось, ещё немного, и дивизия вырвется из «котла». В течение последующих двух дней — девятнадцатого и двадцатого сентября — остатки дивизии рвались на восток, отбиваясь от немецких частей, которые пытались ей помешать.

То ли немцы не могли собрать на этом направлении достаточно значимые силы, чтобы остановить сорок вторую и окончательно её уничтожить, то ли им просто было не до неё, но факт оставался фактом: дивизия, даже потеряв семьдесят процентов состава, оставалась боеспособным соединением и продолжала прорываться к своим, выполняя поставленную задачу. Медленно, очень медленно, но она шла вперёд.

Разведрота Латышева, в которую входил и взвод Максима, попала в засаду поздним вечером двадцатого сентября.

Как кур в ощип.

Случилось это в маленьком селе со смешным названием Грипаки. Рота подошла к селу через поле в пешем порядке, выслав вперёд троих разведчиков. Жаль только, они были не из взвода Максима, который на этот раз вместе со своим командиром шёл в арьегарде. Трое разведчиков наткнулись на крестьянина с подводой, который вёз в село сено. По уверениям крестьянина немцев в селе не было, о чём трое и доложили Латышеву. Не проверив чужие слова.

Как выяснилось очень быстро, крестьянин соврал и соврал намеренно. Немцы в деревне были, и было их много.

Максим почуял неладное, когда рота уже втянулась в село. Почуял, но было поздно. Немцы ударили неожиданно, с флангов, используя хаты в качестве прикрытия.

Пулемётным, автоматным и винтовочным огнём выкосило половину роты.

Латышев был убит на месте.

Максим попытался войти в сврехрежим и… не смог. Организм отказался подчиняться.

— А я предупреждал, — мрачно заметил КИР.

— Отступаем! — во всю силу лёгких закричал Максим и приподнялся над землёй, чтобы его было лучше слышно. — Всё назад!

Это было ошибкой.

Последнее, что он увидел — выползающий из-за крайней избы и плюющийся пулемётным огнём силуэт танка Т-3 и бегущие фигуры немцев.

Три пули попали ему в грудь, отбрасывая назад.

Рубашка из поляризованного углерита выдержала, но четвёртая пуля, как ему показалось, вошла в череп точно над левым глазом. Вспышка боли и ярчайшего света затопила мозг, и последнее, о чём он успел подумать, прежде чем потерял сознание, было: «Неужели это всё?».

Хотелось пить.

Но воды не давали. Кто-то вытирал ему влажным полотенцем лицо. Это было приятное ощущение. Лицо словно горело огнём, а влажная прохладная ткань снимала жар. Не полностью, но снимала. Когда полотенце нагревалось, его окунали в воду, выжимали (он слышал характерное журчание воды) и снова вытирали им лицо.

Потом он услышал женский распевный голос:

— На горах Афонских стоит дуб мокрецкой, под тем дубом сидят тринадесять старцев со старцем Пафнутием. Идут к ним двенадесять девиц простоволосых, простопоясых. И рече старец Пафнутий, с тремянадесять старцами: кто сии к нам идоша? И рече ему двенадесять девицы: есмь мы царя Ирода дщери, идем на весь мир кости знобить, тело мучить. И рече старец Пафнутий своим старцам: зломите по три прута, тем станем их бита по три зори утренних, по три зори вечерних. Взмолишась двенадесять дев к тринадесять старцам со старцем Пафнутием. И не почто же бысть их мольба. И начата их старцы бита, глаголя: Ой вы еси, двенадесять девицы! Будьте вы трясуницы, водяницы, расслабленные, и живите на воде студенице, в мир не ходите, кости не знобите, тела не мучьте. Побегоша двенадесять девиц к воде студенице, трясуницами, водяницами, расслабленными. Заговариваю я раба Максима от иссушения лихорадки. Будьте вы прокляты двенадесять девиц в тартарары! Отыдите от раба Максима в леса темные на древа сухие.

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь. Вначале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово [1]

«Максима? — подумал он. — Откуда она знает моё настоящее имя? Как же хочется пить…»

Он попытался сказать это вслух, но ничего не получилось. Хотя губы, кажется, шевельнулись.

— Пить хочешь? — догадался женский голос. — Бачу, бачу. Почекай трохи, зараз [2].

Чьи-то шаги. Лёгкие, едва слышные.

Шлёп-шлёп-шлёп.

Детские?

— Ось, бабуся.

— З джерела брала? [3]

— Так.

— Дякую, онучка. Тепер іди [4]

— Бабуся, він буде жити? [5]

— Буде, онучка, буде, він сильна людина. Дуже сильна. Iди. [6]

Шёпот. Женщина что-то шепчет. Очень тихо, едва слышно. На каком-то наречии, напоминающем церковнославянский язык. Или старославянский. На похожем она уже говорила перед этим. Отгоняла от Максима двенадцать злых девиц-болезней. Но теперь что-то другое. Что-то про воду, которая должна исцелить, укрепить, дать новые силы. Отдельные слова он разбирал и даже понимал: жадль — жажда, вдушити — вдохнуть душу, абие — вдруг, елико — сколько. Но подробно уловить смысл не получалось.

«Если бы я мог выйти в сверхрежим, услышал бы и всё понял, — подумалось. — Только какой там сверхрежим. Тут бы выжить…»

Ему приподняли голову. Он нащупал губами край чашки, а затем и воду — чистую, холодную, целебную.

Начал пить. Медленно, маленькими глотками, стараясь ощутить и прочувствовать каждый.

Казалось, такой вкусной воды он не пил никогда. Даже в пору его службы в Туркмении, где вода была самой жизнью. Особенно летом, когда бешеное туркменское солнце обжигало так, что, казалось, от его лучей можно было прикурить и без линзы.

Яйцо в песке запекалось за пять минут, помнится.

Кстати, о яйце.

Если он уже напился, то было бы неплохо и поесть. Во всяком случае, желудок подаёт недвусмысленные сигналы.

— Оживаешь, — прозвучал в голове знакомый голос. — Эта женщина, кажется, вытащила тебя с того света. То есть нас обоих вытащила. Потому что клянусь всей информацией, которая только существует в нашей Вселенной, я уже потерял надежду и готовился к смерти. Интересно, какая она для таких, как я?

— Вопрос, несомненно, интересный, — сказал Максим. — Но давай отложим его практическое выяснение.

— Давай, — согласился КИР. — Тогда попробуй открыть глаз. Правый. Потому что левый у тебя повреждён.

— Сильно?

— Сильно. Задет глазной нерв. Фактически он перебит. Я надеюсь на восстановление, ты парень крепкий, но… Говорю же — на волосок от смерти прошли. В прямом смысле слова. Попади пуля чуть левее — и всё, прощай Максим Седых, он же Николай Свят. И КИР вместе с ними.

— Погоди… Значит, пуля раздробила череп? Просто я не могу провести диагностику. Нет сил.

— Раздробила, можешь даже не сомневаться. Повторяю, эта удивительная женщина спасла и тебя, и меня. Кстати, её зовут Анна, это я подслушал. Она сложила кости твоего черепа, перебинтовала голову правильно… Даже не спрашивай, как она сумела это сделать. Не всякому хирургу под силу. Но она сделала. Теперь кости срастаются. Не так быстро, как хотелось бы, но срастаются.

— Хорошо, — сказал Максим. — Теперь помолчи. Я попробую открыть глаз.

Он попробовал и у него получилось. Глаз открылся.

Этим глазом он увидел склонившееся над ним женское лицо.

Откуда-то слева, из маленького окошка, сочился дневной свет. Он освещал чёрные, с проседью, волосы, небрежно убранные назад и заколотые узлом на затылке.

Широкий открытый лоб, прорезанный одной горизонтальной и двумя вертикальными, лежащими между бровей, морщинами.

Длинный, чуть курносый нос.

Тёмно-карие, почти чёрные, пронзительные глаза.

Мелкие морщинки лучиками разбегаются от уголков глаз к вискам.

Над глазами — роскошные чёрные брови вразлёт.

Полные, красивые, уже немного увядшие губы.

Твёрдый подбородок с милой ямочкой.

Высокая шея.

Тяжёлая грудь угадывается под платьем, застёгнутым под горло.

Уже не молода.

Но ещё и не старая.

Будь она из его времени, в котором советские люди живут в среднем сто лет, он сказал бы, что ей около семидесяти лет.

Но здесь, в тысяча девятьсот сорок первом году, конечно, меньше.

Скорее всего, пятьдесят два — пятьдесят четыре.

— П-п-привет, — сказал он и попытался улыбнуться.

Что-то получилось. По крайней мере, он услышал свой голос. Слабый, какой-то наполовину квакающий, наполовину каркающий, но — голос.

— Здравствуй, — улыбнулась женщина. Улыбка сразу сделала её моложе. — Ещё воды?

Теперь она говорила по-русски.

— Если можно.

Она снова приподняла ему голову, дала напиться. Он уловил запах. Пахло сухими травами, чистым телом и немного дымом костра.

Он прокашлялся. Стало легче.

— Вас Анна зовут? — спросил.

— Да. Откуда ты знаешь?

— Кажется, услышал. Словно во сне.

Это было почти правдой. Но не объяснять же, что внутри него живёт КИР — Корабельный искусственный разум, который сообщает ему массу разнообразнейших сведений.

— Наверное, Марийка меня назвала бабой Аней, а ты услышал. Марийка — это моя внучка. Ей двенадцать лет. Она тут была недавно. А ты — Максим? Твои товарищи, которые тебя принесли, сказали, что тебя зовут Николай. Но ты в бреду называл себя Максимом. Я решила, что ты Максим. Так бывает. Моего сына все, и я тоже, зовут Гошей, а по паспорту он Игорь.

— Да, по документам я Николай. Максим — это… Тайное имя. Знаешь, что это такое?

— Я-то знаю, — усмехнулась Анна. — А вот откуда ты знаешь про тайные имена — мне удивительно.

— Как-нибудь расскажу, — пообещал он. — А… где я нахожусь, Анна? И как здесь оказался?

— Что ты помнишь?

— Наша рота попала в засаду возле села Грипаки. Точнее, уже в самом селе. Нам сказали, что немцев там нет, а они были. И много. Мне вообще показалось, что нас ждали.

— Кто сказал, что немцев нет?

— Какой-то крестьянин на подводе с сеном.

— Ты его бачiв? Видел?

— Нет. Это важно?

— Конечно. Всегда важно знать, кто предатель. Ну ничего, я узнаю.

Анна рассказала, что потерявшего сознание Максима притащили двое его товарищей два дня назад.

— Один высокий, сержант, а второй на грузина похож.

— Александр Найдёнов и Муса Герсамия, — сказал Максим. — Муса — это Моисей по-грузински.

— Да, так они друг друга называли. Саша и Муса. Сами раненые были, едва тебя несли. Затащили во двор, упали оба… — её тёмно-карие глаза потемнели ещё больше. — Сказали: «Помоги, мать, это наш командир, мы его к своим не донесём. Пусть у тебя останется. Его Николай зовут. Век благодарны будем. Это длинный говорил, сержант. 'Бога за тебя молить буду» — это грузин добавил, Муса. Я посмотрела, а ты не жилец. Пуля голову разворотила, вся левая часть в крови, глаз — не понятно, цел или нет. Но — жив. Как — не понимаю. Но дышал. Оставляйте, говорю, что делать. Они тебя в избу занесли, в дальнюю комнату. Я на отшибе живу, хутор Петросёловка называется. Он в полуверсте от Грипаков, где бой был. А моя хата ещё в полуверсте от Петросёловки, на лесной опушке. Лес не сильно большой, маленький даже, но старый. Очень старый. Это остаток когда-то могучего леса, в котором жили наши предки. Теперь, вот, только он залишився. Остался, — поправилась она.

— Можешь говорить по-украински, — сказал он. — Я пойму.

— Нет, — сказала она. — Украинский не твой язык, я вижу. Лучше по-русски. И мне приятно, я по-русски редко теперь говорю. Погоди, что я всё болтаю и болтаю. Ты есть хочешь? Смотрю, глаза у тебя голодные.

— Не откажусь, — сказал он. — Прости, что объедаю.

— За это прощения не просят, — сказала она. — Русский свой человек в беде — мой долг помочь.

Анна накормила его самым настоящим куриным супом. К супу была краюха домашнего хлеба, крупно нарезанный лук и соль в деревянной солонке.

Максим умял деревянной ложкой всю тарелку и съел толстый ломоть хлеба и половину луковицы. Добавки просить не стал. Хватит пока.

Облизал ложку, положил в пустую тарелку.

— Спасибо тебе, Анна. Считай, опять спасла меня.

— На здоровье. Скоро тебе спать захочется, так ты спи, не стесняйся. У меня безопасно. Немцы сюда не заходят. Да и наши — не все.

— Почему?

— Ведьмой меня считают, Максим. Вот и боятся.

— Даже немцы?

— Немцы просто не думают о том, что ко мне можно зайти. Им это в голову не приходит. Одинокая старая женщина с внучкой где-то на краю маленького села в несколько хат, у леса… Зачем я им нужна?

— Ты не старая, — сказал Максим. — И ты не похожа на ведьму.

— Много встречал ведьм? — усмехнулась она.

— Ведьм, наверное, нет. Хотя, как говаривал один из героев Николая Васильевича Гоголя: «Ведь у нас в Киеве бабы, которые сидят на базаре, — все ведьмы» (при этих словах Анна улыбнулась понимающе). В Киеве я был. Правда, давно и… Ладно, неважно. Но колдуны попадались. Точнее, один колдун.

— Кто это?

Максим рассказал про Акима. Без подробностей, буквально в двух словах. Пасечник, мол, на Житомирщине. Местные его колдуном считают.

— Вуйко Аким? — тут же уточнила Анна. — Аким Пухнатый?

И описала вуйко Акима почти с фотографической точностью.

— Он самый, — подтвердил Максим. — Знаешь его?

— Знаю. Мы, травники, ведуны и ведуньи почти все друг друга знаем. Те, которые настоящие, конечно. К тому же мало нас. И с каждым годом всё меньше.

— Так ты всё-таки ведунья? — спросил Максим, отметив, что с какого-то момента перешёл на «ты» и не беспокоится по этому поводу.

— Немного ведунья, немного травница. Лечу людей, животных. Они мне за это денежку несут или продукты. Что Аким делает, то и я. Похожи мы. Одного поля ягода.

— Делал, — сказал Максим.

— Что? — не поверила Анна.

— Я говорю — делал. Погиб Аким. Погиб в бою, спасая товарищей.

— Ты это видел своими глазами? Труп вуйко Акима видел?

— Нет, — покачал головой Максим. — Не видел. Но он погиб, поверь. Там никто бы не смог выжить.

— Ты же смог, — сказала Анна, пристально глядя на него своими чёрными глазами.

— Я… — начал Максим и осёкся. — Я — особый случай.

— Я вижу, что особый. Аким тоже особый. Он живой, я чувствую. Знаю. Ведаю. Ладно, заболтались мы с тобой. Тебе спать надо, выздоравливать.

— Но я не хочу спать, — возразил Максим. — У меня такое ощущение, что твой суп придал мне не только сил, но и бодрости, что ли. Как будто после него я выпил чашку хорошего крепкого кофе. Давай ещё поговорим. Мне с тобой интересно.

— Наговоримся ещё, ты здесь не на один день. И ты хочешь спать. Очень хочешь, — она наклонилась ниже, ища глазами его глаза. Вернее один глаз, правый. — Ты очень хочешь спать, Максим. Твои веки такие тяжёлые, что ты их уже не можешь держать их открытыми. Они закрываются, закрываются, закрываются… Спи, Максим, спи. Ничего не бойся. Спи. Всё будет хорошо…

Он и сам не заметил, как закрылся его глаз.

Кажется, меня околдовывают, подумал сонно. Сам так умею иногда, только, только… Что именно «только» он додумать не успел — заснул. И спал крепко, без сновидений.

[1] Старинный заговор.

[2] Вижу, вижу, подожди немного, сейчас.

[3] Из родника брала?

[4] Спасибо, дочка. Теперь иди.

[5] Мама, он будет жить?

[6] Будет, дочка, будет, он сильный человек. Очен

ь сильный. Иди.

Глава семнадцатая

Максим пробыл у Анны до конца сентября.

Анна Ильинична Князь — таково было её полное имя. Забота и уход, которыми она его окружила, действовали на Максима лучше любых медботов.

— Ты чем-то на сына моего похож, на Гошу, — говорила она. — Такой же черноглазый.

— А где он? — спросил Максим. — Ничего, что я спрашиваю?

— На войне, — ответила она. — Там же, где и все настоящие русские мужчины. А он у меня — настоящий, — гордо добавила она. — Я его хорошо воспитала.

— Вестей нет?

— Нет, — вздыхала она. — Но он должен быть живой. Я бы почувствовала, если бы… если… Нет, не надо эти слова говорить. Может быть, ранен. Это может быть. Как ты сейчас. Я вот тебя выхожу, на ноги поставлю, и ему кто-нибудь поможет. Так всегда бывает. Господь добрые дела без награды не оставляет. Но я не ради награды, ты не подумай.

— Я и не думаю, — заверял её Максим. — Я вижу, что ты от чистого сердца. Спасибо тебе.

Выздоровление шло не так быстро, как хотелось бы Максиму, но шло. На третий день он начал вставать и передвигаться самостоятельно. Сначала медленно — до туалета и обратно — но с каждым днём всё уверенней и уверенней.

— Ты очень необычный человек, Максим, — говорила Анна. — Другому с такой раной вообще бы не выжить. А ты, вон, уже ходить начал.

— На мне всё очень быстро заживает, — отвечал Максим то же самое, что всегда отвечал в подобных случаях.

Тогда же, на третий день, Максим спросил о своей рубашке из поляризованного углерита.

— Хочешь надеть? — спросила Анна. — Я её с тебя сняла, она мешала. Сняла и постирала. Из чего она? Никогда не видела и даже не знала, что такие бывают.

— Это экспериментальная защитная рубашка, — сказал Максим. — Другими словами — бронежилет. Она хорошо защищает от пуль и осколков. Когда-нибудь такие будут носить все советские солдаты.

— Ну-ну, — сказала Анна. — Ладно. Не хочешь рассказывать — не надо.

— Сказал чистую правду. Только не всю. Всю не могу, поверь.

— То-то я и смотрю, что ты словно не отсюда.

— Как это — не отсюда?

— Да так, не отсюда. Не из этого мира. Знаешь как говорят про человека — мол, он не от мира сего? Вот про тебя можно так сказать. Не от мира сего.

— Так говорят про юродивых, святых, разных чудаков или людей, настолько увлечённых своим делом, что они почти не замечают происходящего вокруг, — сказал Максим. — По-моему, я не подхожу ни под одну категорию.

— А дай-ка мне свою руку посмотреть, — попросила Анна.

— Погадать хочешь? — улыбнулся Максим.

— Не гадаю. Вернее, гадаю, но очень редко. Посмотреть.

Максим медлил, размышляя. С одной стороны он совершенно не верил ни в хиромантию, ни в астрологию, ни вообще в какую бы то ни было эзотерику. Все, необычные способности, даже сверхспособности, которыми он, советский человек конца двадцать первого века, обладал, имели вполне научное обоснование. И тем не менее. А вдруг эта ведунья, действительно, умеет читать по руке прошлое и будущее? Глупо было бы думать, что науке известно всё. Не всё. И никогда всё известно не было. Более того, научные знания множество раз забывались, а затем, через сотни и даже тысячи лет заново открывались людьми…

— Али боишься? — насмешливо спросила Анна, почувствовав сомнения Максима. Он подозревал, что и старинное словечко «али» она употребила специально.

— Я мало чего боюсь, и уж точно не этого. На, держи, — он протянул ей руку.

Анна долго разглядывала его ладонь, водила по ней пальцем, беззвучно шевелила губами.

— Ты не чудак и уж точно не юродивый или святой, — заключила она. — Дело своё знаешь. Убивать на войне — не твоё дело. Ты не воин. Но стал им, потому что другого выхода не было. Поступил так, как поступают все настоящие мужчины во все времена. Так поступил мой сын, я уже говорила. Так поступил и ты. Но ты всё равно не принадлежишь этому миру. Ты — другой. Не чужой. Другой. Не могу понять и объяснить. Тебя словно не должно здесь быть. Но ты есть. Ох… — она провела рукой по лбу. — Даже голова заболела.

— Ну-ну, — сказал Максим. — Не напрягайся, хватит. Давай помогу.

Он снял Анне головную боль за пять минут.

— Надо же, — она удивлённо прикоснулась к вискам. — Прошло. И кто из нас ведун?

— Вестимо, ты, — сказал он серьёзно и засмеялся.

Анна засмеялась в ответ.

— Если серьёзно, у тебя талант, — сказала. — Большой талант. После войны, если будем живы, приезжай. Научу многому. Такие как мы — на вес золота.

— Я подумаю, — ответил он. — Правда.

После этого случая Максим понял, что почти восстановился.

— Почти — не считается, — сказал ему на это КИР, когда он заговорил с ним об уходе. — Погоди ещё пару дней, послушай моего совета. Нам в очередной раз сильно повезло, но судьбу искушать не стоит. Ты сейчас уйдёшь недовосстановленный, потом перенапряжёшься и снова сломаешься. Но никакой Анны рядом уже не будет. Здесь хорошее место для восстановления, правильное. Поэтому ещё два дня. Лучше — три. Торопиться уже точно некуда.

Однако оказалось, что торопиться есть куда.

Лес, на опушке которого приткнулась хата Анны, был и впрямь небольшим — неровный овал километров пять в длину и около четырёх в ширину. В таком трудно заблудиться. Но свою лечебную функцию он выполнял отменно.

Любой лес лечит, это Максиму было известно давно. Лес и море (океан, конечно же, тоже). Но в море или океан не всегда есть возможность погрузиться (особенно в Северный Ледовитый океан), а русский лес практически всегда рядом. Конечно, если ты живёшь Советском Союзе. Этом, первом. Или том, втором, откуда Максим был родом.

Поэтому, как только Максим начал относительно свободно передвигаться, он тут же направился в лес.

Сначала просто медленно бродил по тропинкам, наблюдая как осень полностью вступает в свои права, и жёлтые, оранжевые и красные листья деревьев покидают ветви, устилая лес волшебным ковром. Потом уже ходил. С каждым днём всё уверенней и энергичней.

В один из дней, Анна сказала ему, что узнала, кто обманул разведчиков и подставил их под удар немцев.

— Тарас его зовут. Тарас Садовчий. Та ещё гнида, нынче староста в Грипаках. Приставал ко мне в позапрошлом году, козёл похотлитвый. Я его послала, он злобу затаил. На его злобу плюнуть и растереть, ничего он сделать не может ни мне, ни Марийке. Он это знает и оттого ещё больше зубами скрипит.

— А как узнала? — поинтересовался Максим.

— Пьяный хвастался соседям. Я, мол, русских обманул, а они поверили, дурачки. Теперь их на том свете черти дерут, туда им и дорога. А я здесь паную и буду панувать. Потому что немцы верных ценят и всегда поддержат. Говорил, кто с ним дружить будет, тот в накладе не останется, а кто морду станет воротить и слова вские на него говорить, пусть пеняет на себя. Даже мне угрожал. Так говорят.

— Как именно угрожал?

— Как обычно. Мол, добёрется он до ведьмы из Петросёловки, до Аньки Князь. Его новые друзья, немцы, помогут. Была княгиней, станет подстилкой. А откажет — вовсе жить не будет.

— Ясно, — сказал Максим. — Что-то мне все Тарасы сплошь предатели и сволочи попадаются. Хотя имя не виновато. Как он выглядит?

— Эй, тебе в это лезть нельзя! Немцы же! Никто не знает, что ты здесь. Вообще никто, ни одна живая душа. Только я и Марийка. Но Марийка никому не скажет, можешь не беспокоиться, а я и подавно.

— Да не беспокоюсь я, с чего ты взяла? Просто спрашиваю на всякий случай. Врага нужно знать в лицо.

Анна описала Тараса.

— Почему ты уверена, что он тебе и Марийке ничего сделать не может? — спросил Максим.

— Есть методы, — уклончиво ответила Анна. — Тебе знать ни к чему. Всё равно не поверишь.

— Да тут и знать нечего, — усмехнулся Максим. — Тарас этот боится, что ты на него какую-нибудь порчу наведёшь, вот и не трогает. Но это до поры до времени. Теперь, когда за ним сила, может и обнаглеть. А немцам всем глаза отвести не получится. Другое дело, что немцам ты не нужна, в общем-то. Пока он не убедит их в обратном. Короче, уходить мне надо.

— Окрепнешь — уйдёшь, — сказала Анна. — Держать не стану.

И так она это сказала, что Максим догадался — удержала бы. В другой жизни и при других обстоятельствах — обязательно бы удержала.

Наступило бабье лето — короткая и чудесная пора, когда кажется, что лучше уже и быть не может и, наверное, примерно так выглядит рай…

Вот только в раю не бывает войн.

А здесь шла война. Самая страшная и жестокая война за всю историю человечества.

Максим ни на мгновение не забывал о том, что его никто не должен видеть. Вообще никто. Всегда был настороже, шёл бесшумно, улавливая чутким слухом далёкий гром артиллерийских орудий и стараясь не пропустить шорох чужих шагов.

Это и помогло понять, что за ним следят.

Он как раз выбрался на знакомую поляну, где обычно разминался, с каждым разом увеличивая интенсивность упражнений. Выбрался и сразу же ощутил на спине чей-то недобрый взгляд.

Словно холодок между лопаток пробежал.

Это хорошо, подумал. Значит, действительно, восстанавливаюсь.

Не оборачиваясь, вышел на середину поляны. Остановился, потянулся, подставляя лицо тёплым лучам осеннего солнышка.

Взгляд не исчезал.

Кто-то продолжал за ним неотступно следить, умело прячась в лесу.

Расслабленной походкой Максим пересёк поляну, скрылся за кустами и деверьями и перешёл в сверхрежим.

— Эй, — сказал КИР опасливо. — Не рановато?

— Я быстро, — ответил Максим. — И аккуратно.

— Ну-ну, — буркнул КИР и умолк.

Двигаясь, словно гонимый ветром призрак, Максим обошёл поляну по кругу.

Где-то здесь…

Вот он.

Заросший многодневной щетиной мужик в засаленной кепке, телогрейке поверх серой рубахи, в грязноватых бесформенных штанах, заправленных в нечищеные сапоги, вышел из-за ствола вековой липы и, пригибаясь, двинулся в сторону поляны, зыркая по сторонам.

В руках у мужика было одноствольное охотничье ружьё.

Судя по описанию Анны, — это и был Тарас Садовчий.

Проверим.

Максим бесшумно настиг его на краю поляны, дал подножку и одновременно выдернул из рук ружьё.

— … ядь! — вскрикнул мужик и свалился на землю.

Максим молча стоял.

Мужик уселся на опавших листьях, глядя на Максима снизу-вверх маленькими, глубоко посаженными глазами неопределённого цвета. На вид ему было далеко за сорок, и ни малейшей симпатии он у Максима не вызывал. От него явственно несло страхом и ненавистью. Так пахнет застарелым потом и перегаром от давно пьющего и не моющегося человека. Аура у мужика была тускло-серая, в грязных расползшихся кляксами пятнах. Нездоровая аура — плохие мысли и низкие чувства.

Максим вышел из сверхрежима.

Мужик заморгал и потряс головой. Человек, стоявший над ним, неуловимо изменился. Был один — стал другой. И в то же время было понятно, что это один и тот же человек.

— Кто ты такой? — спросил Максим скучным бесцветным голосом. — И зачем за мной следил?

— Да пiшов ти на хер, — ответил мужик нагло. — Хто ти такiй, шоб я тебе вiдповiдав? [1]

Максим отвёл и опустил курок, переломил ружьё, вытащил и спрятал в карман патрон. Затем упёр оружие стволом в землю и одним резким движением сломал его пополам.

— Эй, ты что делаешь⁈ — мужик попытался встать.

Максим ногой толкнул его в грудь, и тот сел обратно.

— Сидеть. Что, русский вспомнил, Тараска?

Мужик моргнул.

— Якiй ще Тараска? Я не Тараска.

— Тараска, Тараска, — сказал Максим. — Тарас Садовчий. Староста из села Грипаки, это тут рядом. Мы там в засаду попали. Наша разведрота. И завёл нас в эту засаду ты. Ты сказал нашему авангарду, что немцев в селе нет. Авангард, если не знаешь, — это те, кто идёт впереди. Помнишь троих ребят, которым ты соврал? А тех наших, которых потом немцы убивали, помнишь? Это всё мои друзья были. Понимаешь, о чём я? Я даже по-украински могу спросить. Розумiешь?

В руке Максима словно сам собой возник нож — таким быстрым было движение.

Мужик заметно побледнел. Маленькие глазки забегали по сторонам.

— Это был не я! — воскликнул он. — Я не Тарас Садовчий! Я…я… меня Андриiй зовут, Андрей!

— Бульба? — одними губами улыбнулся Максим?

— Я спрашиваю — Андрий Бульба? Так он как раз предал своих.

— Шо? Как-кой Бульба? Не Бульба, Яцюк моя фамилия…

— Аусвайс! — рявкнул Максим.

Рука Тараса (Максим знал, что перед ним староста Тарас Садовчий, но должен был убедиться в этом на сто процентов) метнулась к груди, замерла и отползла обратно.

— Дома… В хате оставил… — пробормотал он.

Максим наклонился, выхватил из нагрудного кармана его рубашки сложенную вчетверо бумагу.

Это был документ, выданный немцами на имя Тараса Садовчего.

— Ну вот, — сказал Максим. — Здесь ясно написано. Тарас Садовчий, одна тысяча восемьсот девяносто третьего года рождения. Фото нет, документ временный, но и так всё ясно.

— Это не мой! Это… это соседа, Садовчего, он староста, всё правильно. Я… я взял, чтобы, если немцы остановят… К старосте больше поваги… уважения… — Тарас врал, как мог, выдумывая на ходу одну нелепицу за другой.

— Спрашиваю в последний раз, Тарас. Зачем за мной следил? Что собрался делать потом? Скажешь правду, может быть, останешься жив.

Тарас уставился на Максима. Его и без того маленькие глаза сузились. Он быстро облизал губы. Ухмыльнулся.

— Зачем? Я подозревал, что Анна кого-то из комуняк укрывает. Кого-то из тех, кого немцы тогда не добили. Может быть, даже командира, очередную красную сволочь. Мне нужно было точно знать. Немцы — они такие, точность любят. Издалека следил — ничего не увидел, бинокля у меня нет. Тогда решил в лесу подождать, вдруг что выйдет. Деньки-то тёплые стоят, сухие. И точно — вот он ты. Командир. Красная сволочь, — теперь в голосе Тараса звучала откровенная ненависть. — Эх, не добили мы вас в двадцатом. Ну да ничего, слава богу, немцы пришли, выкорчуют вас, красных, с корнем. До седьмого колена. Чтобы даже тени вашей на земле не осталось…

— Это вряд ли, — сказал Максим, наклонился и ударил Тараса ножом в сердце. Быстро, сильно и точно.

— Хрр, — сказал предатель. Его маленькие глаза расширились. На губах показалась кровь.

— Хр-р, — закончил он и повалился на бок.

Уже привычным движением Максим выдернул из тела нож, обтёр лезвие о телогрейку, спрятал.

Выпрямился, огляделся, прислушался.

Тихо, никого.

Вот и слава богу.

Анны и Марийки не было дома — ушли с утра в соседнее село Кияшковское, куда Анну вызвали к заболевшей женщине, и до сих пор не вернулись.

Лопата нашлась у Анны в сарае.

Максим вернулся к телу, нашёл старый, вросший в землю валун, который приметил ещё в прошлые свои прогулки по лесу. Обкопал его со всех сторон так, чтобы можно было зацепить руками снизу.

— Макс, — встревожился КИР. — Ты что собрался делать? В этой каменюке не меньше двухсот кило веса! Ты ещё не до конца восстановился, я предупреждаю.

— Спасибо. Я его поднимать не собираюсь. Так, сдвину чуток. Потом на место поставлю.

— Ты неисправим, — грустно сказал КИР. — Как и все люди. Почему я, искусственный разум, понимаю, что можно делать, а что нельзя, а ты, человек, мой создатель, — нет?

— Философский вопрос, — ответил Максим. — Когда-нибудь побеседуем на эту тему. Но если вкратце, то человек потому и человек, что поступает иногда иррационально. Всё, помолчи.

Максим ухватился за нижний край валуна, перешёл в сверхрежим и медленно выворотил его из земли.

Вышел из сверхрежима.

Прислушался к себе.

Нормально.

— Ну вот, — сказал КИРу. — А ты боялся.

— Псих, — буркнул в ответ КИР. — Портос хренов.

— Нет, — сказал Максим. — Я всегда хотел быть Атосом. Но чаще получался д’Артаньян.

Он углубил выемку лопатой. Свалил в неё тело старосты, бросил туда же сломанное ружьё и патрон.

— Господи, прости грешную душу раба твоего Тараса, — пробормотал.

Перекрестился, забросал тело землёй, придавил сверху валуном, замаскировал место опавшими листьями и валежником.

Оглядел дело рук своих. Удовлетворённо кивнул. Взял лопату и пошёл назад. Пора было собираться в дорогу.

[1] Да пошёл ты на хер. Кто ты такой, чтобы я тебе отвечал? (укр.)

Глава восемнадцатая

Максим ушел рано утром тридцатого сентября.

— Завтра я ухожу, — сказал Анне накануне за ужином.

Анна окинула его внимательным взглядом.

— Закрой правый глаз, — приказала.

Максим подчинился.

— Сколько пальцев? — показала два пальца.

— Два.

— А сейчас? — показала четыре.

— Четыре. Ань, я всё вижу. Могу книгу на этом расстоянии прочитать, не то что пальцы сосчитать.

— А кости?

— Кости тоже срослись, — сказал Максим, наклоняя голову. — Можешь пощупать.

— И пощупаю, — она пересела ближе и ощупала его голову своими длинными чуткими и сильными пальцами.

— Да, думаю, ты готов, — сообщила. — Хотя это и выглядит чудом. Так быстро раны, какие были у тебя, не заживают.

— На мне заживают.

— Это я уже поняла. Что ж, иди. Может, и к лучшему. Соберу тебе еды в дорогу.

— Не надо, что ты, — возразил он. — Вам с Марийкой самим мало, я и так вас объел. Прокормлюсь как-нибудь.

— Поговори мне. Сказала соберу — значит, соберу. Ничего особенного не обещаю, но на первые несколько дней хватит. Хлеб, сало, лук, пшено — кашу сварить.

— Хорошо, — сказал он. — Спасибо тебе. После войны постараюсь тебя найти, отблагодарю по-настоящему.

— Ну-ну, — усмехнулась она. — Обещанного три года ждут?

— Война закончится девятого мая сорок пятого года, — сказал он. — В Берлине. Германия будет полностью разбита и больше никогда неразвяжет ни одной войны. Но как страна сохранится.

— А мы? — спросила она, глядя на него большими серьёзными глазами.

— Через пятнадцать лет после окончания войны советский человек полетит в космос, — сказал он. — Первым в мире. Его имя — Юрий Гагарин. Сейчас ему семь лет.

— Кто ты? — спросила она тихо. — Кто ты, Максим?

— Я — младший лейтенант Николай Свят, — сказал он. — Русский. Комсомолец. Больше тебе ничего знать не нужно, поверь.

Максим встал до света, но Анна уже была на ногах. Накормила его яичницей с салом, заварила чай из ещё довоенных запасов. Проводила до дверей, обняла.

Марийка тоже проснулась проводить «дядю Максима», обвила руками шею, чмокнула в щёку.

— Насчёт старосты Тараса… — сказал Максим.

— Я знаю, — кивнула Анна. — Ничего не говори.

— Не буду. Всё, пошёл.

— Ангела хранителя, — Анна перекрестила его.

Максим вышел. Утро выдалось ясным и холодным. Где находится восток, было ясно без всякого компаса, — там разгорался восход.

Форму Максим снимать не стал, Анна только почистила её, постирала и зашила в тех местах, где гимнастёрку пробили пули. А вот драповое пальто и шляпу, оставшиеся от мужа, взял.

Муж Анны по её словам ушёл в Киев одиннадцать лет назад, да так и не вернулся. Анна не стала его искать и возвращать. Так и жила соломенной вдовой.

— Вернётся — приму, — говорила Максиму. — Он живой, я знаю. А не вернётся — значит, так тому и быть. Мне никто другой не нужен.

Пальто было длинным, тёплым, болотного цвета — то, что надо для осенних холодов. В этом пальто поверх формы, в шляпе, с немецким автоматом за спиной и «вальтером» в кобуре на поясе под пальто он снова чувствовал себя партизаном. Даже возникла было мысль снова прибиться к какому-нибудь партизанскому отряду, но, подумав, он её отбросил. Теперь, без корабля, он уже не обладал прежними возможностями. К тому же чувствовал, понимал, что всему своё время. Время, когда он партизанил, прошло. Даже то короткое время, когда он бил врага в воздухе, тоже прошло. Теперь наступало другое время.

Когда Максим дошёл до восточной опушки леса, окончательно рассвело.

Впереди лежало поле. Идти прямо через него на восток означало обнаружить себя. Даже при всех его навыках растворяться на местности кто-то может заметить одинокую фигуру в пальто и с автоматом за спиной, бредущую через поле. Неважно кто. Он вообще хотел остаться незамеченным. Перед выходом КИР сообщил ему, что Гадяч, на который он собрался выйти после того, как его сбили, уже взят немцами.

— Остался Тростянец, его возьмут десятого октября, через десять дней. Сегодня у нас тридцатое. Неделя осталась, если брать с запасом. Расстояние от нас– девяносто километров по прямой. Сможешь пройти?

— Километров двадцать пять в сутки, — прикинул Максим. — С учётом, что по прямой не получится. Можно попробовать. А если не выйдет, куда держать, на Сумы?

— Нет, Сумы немцы займут тоже десятого. На Белгород. Это двести километров по прямой. Его наши войска оставят двадцать четвёртого октября.

— Велика Россия, а отступать некуда, — пробормотал Максим. — Позади Москва. Пойду на Белгород. По-моему, так надёжнее. Больший запас времени.

— Верное решение, — поддержал КИР. — Я подскажу маршрут. О! Отставить Белгород. Вижу. Идём на Ахтырку. Это город южнее Тростянца, и его сдадут на пять дней позже — пятнадцатого октября. От нас примерно семьдесят пять километров. Там рядом, на Ворскле, должен быть и оборонительный рубеж сейчас. И даже очень может быть, что на нём стоит наша родная двадцать первая армия, остатки которой вырвались из окружения. По-моему, оптимально. Разумеется, основываясь на тех данных, которыми я располагаю.

— Покажи.

КИР показал, и Максим в тысячный раз порадовался, что КИР с ним — в голове возникла карта местности с уже проложенным маршрутом по лесам, перелескам, рощам и в обход селений. Конечно, выходило больше семидесяти пяти километров. Вся сотня выходила. Но у него на эту сотню точно было десять дней. Что там десять, все двенадцать было. Меньше, чем по десять километров в день. Даже обычный уставший и голодный человек пройдёт. А уж ему сам бог велел.

Если, конечно, не случится непредвиденных обстоятельств, которые на войне возникают сплошь и рядом.

Но он постарается, чтобы их возникало поменьше.

А для этого нужно что?

Правильно.

Во-первых, выходить в одиночку. Никаких спутников-окруженцев. Чем больше людей, тем труднее оставаться незамеченным и тем медленнее передвижение.

Так что простите, ребята, но — нет. Сами, всё сами.

А во-вторых, избегать любых контактов с кем бы то ни было. Двигаться как можно быстрее и незаметнее.

Темп, ритм, внимание.

Внимание, темп, ритм.

Никаких посторонних мыслей. Он видит всё. Его — никто. Последние денёчки бабьего лета на руку, нужно использовать их с максимально пользой.

По полям, редким перелескам и рощам ему удалось пройти незамеченным около двенадцати километров, оставив по правую руку сёла: Донцовщина, Киевское и Червоный Кут.

По левую, в нескольких километрах к северу остался Гадяч, в котором уже были немцы.

Тут возникло первое серьёзно препятствие — дорога, идущая из Гадяча через Червоный Кут на Сары и дальше на юг.

Широкая хорошая, мощёная камнем, дорога.

И по этой дороге двигались немецкие войска.

Максим нашёл удобный холмик в четверти километра от дороги. На макушке холмика росло с десяток берёз и клёнов и несколько вездесущих кустов шиповника. Вот за этими кустами, на подстилке из жёлтых и оранжевых листьев, Максим и залёг.

Ему не нужен был бинокль, чтобы за ней следить — всё было прекрасно видно. Немецкие войска двигались не сплошным потоком, но, тем не менее, непрерывно.

Вот в сторону Гадяча прошла колонна грузовиков (некоторые тащили за собой орудия).

Тут же, навстречу ей неторопливо пролязгали гусеницами десяток танков T-3.

Следом за танками потянулись пароконные подводы с каким-то тщательно увязанным снаряжением.

Затем протопало до батальона пехоты.

Проехали бронетранспортёры.

И снова крытые, хорошо знакомые «опели» с солдатами.

До Максима долетели слова дружной песни:

Des Morgens,

Des Morgens um halb viere,

Halb viere,

Da kommt der Unteroffizier.

Heraus,

Heraus ihr faulen Tiere,

Ja Tiere,

Und reinigt das Revier.

Mit frischem, frohen Mut, zwei drei,

Ja Mut zwei drei,

Ja Mut zwei drei,

Aber immer,

Mit frischem, frohen Mut, zwei drei,

Ziehn wir der Heimat zu [1].

Максим представил, что у него в руках автоматический гранатомёт «Эфа» с десятью реактивными гранатами в магазине [2]. Он пользовался таким под Кушкой. Точное и смертоносное оружие.

Навёл воображаемый гранатомёт на грузовики, взял упреждение, нажал на спуск.

Пах! Пах! Пах! Пах!

Пошли гранаты одна за другой, оставляя за собой лёгкий дымный след.

И тут же огненные разрывы поглотили грузовики.

Вместо разудалой песни над дорогой понеслись крики раненых и умирающих…

Максим опустил руки, проводил грузовики глазами. Солдатские голоса затихали вдали:

Lisa, Lisa, Lisa

Schenke dem Reservemann noch mal ein,

Lisa, Lisa, Lisa

Schenk der Reserve noch ein [3].

Бросил взгляд на солнце. Ещё высоко. Снова на дорогу — идут, суки. На этот раз санитарные грузовики с алыми крестами в белом круге. Много, штук тридцать.

Значит, и раненых много. Значит, не сдаются наши. Хоть и полмиллиона в киевском «котле», хоть немцы и давят на всех фронтах, но Советский Союз жив, армия жива, сопротивление растёт. Да, враг почти дойдёт до Москвы. Впереди страшная блокада Ленинграда, и миллионы и миллионы погибших советских людей. Но и вам, гады, придётся несладко. Впереди битва под Москвой, Сталинград и Курская дуга. Впереди ваше отступление, падение Берлина и наша победа. Наша великая Победа. Победа, которая вдохновит нас на другие победы. Сначала над самими собой в лице обезумевшей Украины, начавшей убивать своих детей. А затем снова над самими собой в утверждении нового Советского Союза. Могучем и справедливом СССР 2.0, в котором счастливо живётся всем, кто любит честный труд, семью и Родину, и плохо различным проходимцам, моральным уродам и любителям половить рыбку в мутной воде всех мастей.

Первый СССР был страной, победившей фашизм, отправившей человека в космос и попытавшейся научить своих граждан любить созидательный труд больше тупого обогащения.

Второй СССР сумел решить проблему воспитания нового человека, насытить экономику океаном дешёвой электроэнергии и запустить в космос прототип нуль-звездолёта, который должен был открыть человечеству путь к звёздам.

Но оказалось, что таким образом открылся путь в прошлое.

Он, Максим, стал первым в истории путешественником во времени.

Чем всё это кончится, пока неизвестно. Точно известно только одно: нужно победить и выжить. А там будет видно.

Максим сам не заметил, как задремал, угревшись на солнышке. Задремал, настроив, конечно же, внутреннего сторожа на мгновенное пробуждение в случае малейшей опасности. Даром, что у него был КИР, который не спал никогда. Но бережёного, как известно, Бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт.

Когда проснулся, солнце уже садилось, вот-вот собираясь спрятаться за кромкой леса позади него.

Поднялся холодный северный ветер, нагоняя тучи. Погода менялась.

Движение на дороге к вечеру поутихло. Ещё проезжали отдельные автомобили, мотоциклисты и подводы, но всё реже и реже.

Максим отполз назад и вниз с холмика — так, чтобы его не было видно с дороги. Поел хлеба с салом. Запил водой из фляги. Снова заполз на верхушку.

Последний автомобиль — легковушка BMW в сопровождении двух мотоциклистов помчалась по дороге в сторону Гадяча в десять часов вечера.

К этому времени окончательно стемнело, и принялся накрапывать дождик. Максим включил ночное зрение, прислушался. Тихо, никого. Никто не приближается ни с какой стороны.

Теперь можно.

Бесшумно, сливаясь с местностью, Максим добежал до дороги и перемахнул на другую сторону одним длинным прыжком. Со стороны могло показаться, что над дорогой мелькнула и пропала чья-то тень. Так быстро, что и в самом деле могло показаться.

За дорогой Максим перешёл на походный шаг-бег. Он хорошо отдохнул за день, и радовался наступившей ночной темноте — теперь он мог двигаться быстрее и не опасаться, что кто-то его заметит.

К тому же метров через двести за дорогой начался длинный язык леса, лежавший в естественной впадине практически точно с запада на восток. По тропинке в этом лесу Максим спокойно двигался минут сорок, пока не почуял впереди речную воду.

— Река Псёл, — доложил всезнающий КИР. — Левый приток Днепра. Длина семьсот семнадцать километров. Площадь водосборного бассейна без малого двадцать три тысячи квадратных километров. Придётся искать брод или переплывать.

— Широкая?

— Скоро увидим.

Тучи с севера разошлись, и вскоре лунный свет блеснул на речной воде впереди.

Метров сорок, не больше, прикинул Максим. Ерунда, брод искать не станем, хлопотно это.

Из нескольких жердей он соорудил небольшой плот, связав его ремнём и верёвкой, имевшейся в вещмешке. Разделся догола, уложил на плот одежду, оружие, вещмешок и сапоги, вошёл в воду. По сравнению с ночным осенним воздухом она показалась ему даже тёплой.

Максим переплыл реку, затащил плот на берег, оделся.

Шорох.

Какой-то шорох впереди. Настойчивый шорох. Не человек — зверь. Какой?

Он перешёл в сверхрежим, вышел на относительно открытое пространство между двух плакучих ив. Впереди под луной сплошной стеной серебрились камыши. Они шумели и волновались под ветром, но к этому звуку явственно примешивался посторонний шорох, который Максим различал всё явственней.

Кто-то бежал через камыши прямо на него.

Максим вытащил нож и вошёл в сверхрежим.

Кто бы это ни был, а стрелять нельзя. Слишком громко. Хватит и ножа. Вероятно.

Раздалось низкое похрюкивание, камыши раздались в стороны, и перед Максимом выскочил дикий кабан.

Максим читал и слышал, что кабаны бывают очень большими. Буквально громадными. Секачи, кажется, так. Секачи и вепри.

Этот был крупным, но не чрезмерно. Чёрный, с жёсткой свалявшейся шерстью и торчащими вверх клыками. Метра полтора в длину. Сантиметров восемьдесят в холке. Остро и опасно запахло диким зверем.

Животное, увидев Максима, хрюкнуло, наклонило голову. В глазах красноватым светом отразился лунный свет.

— Ну-ну, свинка, — сказал Максим, держа нож наготове. — Лучше иди своей дорогой. Настоятельно советую.

— Возможно, здесь у него водопой, — подсказал КИР.

— И что делать? — спросил Максим.

— Бежать нельзя. Стой на месте. Но будь готов. На всякий случай, запомни. Сердце у кабана слева, за грудиной. Но в грудину не бей. Сразу за левой ногой — там, где она примыкает к туловищу, есть уязвимая точка. Бей туда. Главное — попасть между рёбрами. Нож у тебя хороший, длинный, должно хватить.

— Спасибо за совет.

— Обращайся. И лучше не выходи из сверхрежима.

— Понял.

Максим сделал движение вперёд, думая напугать животное.

Но кабан не испугался. Наоборот. Ещё раз хрюкнул и с места кинулся на Максима.

Это ты зря, подумал он.

В сверхрежиме человек способен двигаться очень быстро. Быстрее любого кабана. И не только кабана.

Максим дождался, пока вепрь приблизится и сместился вправо.

Кабан пролетел мимо, затормозил, развернулся и снова кинулся на врага.

Но Максим снова оказался справа от него, совсем рядом.

Левой рукой он ухватил животное за шерсть на шее, удерживая голову, а правой нанёс сильнейший, быстрый, как удар молнии, и точный удар в воображаемую точку за левой передней ногой.

Он почувствовал, как двадцать с лишним сантиметров закалённой, остро отточенной стали, прошли между рёбрами и воткнулись точно в сердце.

Он даже ощутил через нож его мощный толчок. Возможно, последний.

Выдернул нож, отскочил на два метра назад.

Кабан заверещал, попытался снова кинуться на Максима. Его передние ноги подломились, он жалобно хрюкнул, ткнулся мордой в землю, завалился на правый бок и затих.

— Ну извини, — сказал Максим, выходя из сверхрежима. — Я предупреждал.

[1] Каждый день повторяется картина (рутина!),

С утра у нас раздрай:

'Выметайся, ленивая скотина (скотина!),

И всю округу драй!'

Мой товарищ,

А ну-ка не хандри (два, три)!

Терпи (два, три),

Терпи (два, три)!

Нас сегодня гоняют упыри (два, три)

С зари и до зари!

(Немецкая солдатская песня «LisaLisa», пер. Соколовой Е. Д.)

[2] Не существует.

[3] Лиза, Лиза,

Знай, резервиста судьба нелегка,

Лиза, Лиза,

Ну-ка налей мне пивка!

(пер. Соколовой Е. Д.)

Глава девятнадцатая

Почему-то вспомнился староста и предатель Тарас Садовчий, которого он убил совсем недавно этим же ножом. И тоже ударом в сердце.

Может быть потому, что и человек, и кабан издавали перед смертью похожие звуки?

Нелепые какие-то ассоциации.

Максим потряс головой, втянул ноздрями холодный осенний воздух. Пора было подумать, что делать с тушей зверя дальше. В условиях тотального дефицита еды бросать убитого вепря просто так не хотелось.

Что у нас с картой местности?

До ближайшего небольшого села на севере около трёх километров. На юге — все четыре. За камышовыми зарослями, из которых выскочил кабан, в паре сотен метров к западу начинается очередной лесной массив. На восемнадцать километров тянется. Потом снова поля, деревни, перелески. До Ахтырки по прямой порядка шестидесяти километров. С учётом обходных путей — вся сотня. Четыре дня пути. Ладно, пять. У него еды ещё на день. Если экономить — на два. Но, если экономить, сил будет меньше. А тут еда сама пришла.

Решено, воспользуемся.

— КИР, — позвал он мысленно.

— Здесь, — отозвался Корабельный Искусственный Разум.

— В твоей богатой памяти, часом, не найдётся схемы разделки дикого кабана?

— Часом найдётся. Хочешь мясо заготовить?

— Ну.

— Верное решение. На голодный желудок далеко не уйдёшь. Даже ты. Значит, смотри. Первым делом надо перерезать сосуды в основании шеи, чтобы вытекла вся кровь. Она уже частично вытекла после твоего удара ножом, но этого мало. Давай, прямо сейчас, это нужно быстро делать.

Следуя указаниям КИРа, Максим вонзил нож в основание шеи секача и перерезал сосуды. Хлынула кровь.

Пока кровь вытекала, он набрал валежника, подтащил к кабану. Развёл костёр, разложил неподалёку валежник. Перевернул тушу на спину, положил на валежник, подоткнув с боков тем же валёжником, чтобы не заваливалась на бок.

— Теперь на запястных суставах передних ног сделай кольцевые надрезы.

— Есть.

— На задних вскрой ахилловы сухожилия.

— Есть.

— Теперь вспори шкуру по внутренней стороне ног.

— Сделано.

— Вспороть мошонку, извлечь семенники.

— Вот чёрт.

— А как ты хотел? Разделка туши дело грязное.

Максим действовал по указаниям КИРа, вспарывая толстую кабанью шкуру.

Никогда я не был охотником, подумалось. И вот жизнь заставила и пришлось им стать. Хорошо, что у меня острый нож. Всегда, граждане-товарищи, бойцы и командиры имейте при себе хороший острый нож. Обязательно пригодится.

Он разрезал шкуру от середины груди до самой кабаньей задницы. Затем довёл разрез до основания шеи. Сделал кольцевой надрез по шее вокруг головы и принялся снимать шкуру, подпарывая её в нужных местах.

Наконец, снял.

Пока возился, несколько раз подкладывал в костёр валежник, чтобы нагорели угли. Подбросил ещё веток в огонь и пошёл к реке.

Сел на берегу, отмыл руки и нож, которые стали липкими от крови. Здесь же нашёл удобную вымоину с глиной. Собрался идти назад и тут услышал, как на другом берегу треснула ветка. Потом ещё одна.

Максим сделал три шага назад и прилёг за стволом плакучей ивы, вглядываясь и вслушиваясь в темноту.

Шаги. Тяжёлые. Несколько человек идут, что-то тащат. Вот и они, четыре силуэта с носилками, появились на берегу. На носилках — человек. Видимо, раненый.

Ночное зрение позволяет разглядеть, что это наши. Солдаты. Рядом, в гимнастёрке, перетянутой ремнями, галифе, сапогах и фуражке появляется пятый. Звание Максим разглядеть не может, но понятно, что человек командует этим небольшим отрядом.

— Кладите его на землю, — командует он.

Шёпотом, но Максим слышит.

Солдаты опускают носилки на землю.

— Костёр на том берегу, — шепчет командир. — Видите отблески?

— Так точно, товарищ комиссар, — шепчет в ответ кто-то из бойцов. — Видим.

— Если костёр, значит, люди, — делает заключение комиссар.

— Немцы?

— Это вряд ли.

— Наши?

— А хрен его знает. Савченко, давай в разведку. Отойди выше по течению и переправься на другой берег. Задача: узнать, кто там жжёт костёр, вернуться и доложить. Если это наши, то развешаю вступить в контакт и попросить помощи. Видит бог, которого нет, что помощь нам не помешает.

Максим решился и свистнул.

Военные замерли.

Максим свистнул чуть громче. Дважды.

— Что за… — пробормотал командир, вытаскивая пистолет из кобуры.

— Товарищ комиссар, — позвал Максим негромко. — Я свой. Переправляйтесь ко мне. Хотя нет, подождите, лучше я к вам.

Максим быстро разделся, прихватил свой плот, который не успел разобрать, поднялся выше по течению и поплыл на другой берег.

Невольно вспомнилось, как в студенческие времена он гостил у своего товарища в славном городе Ростове-на-Дону, и они поехали на речку Ахтубу ловить раков.

Раки, конечно, были и в Дону, но товарищ служил срочную в Капустином Яре и теперь ностальгировал по тем местам.

Кроме рюкзаков с палаткой и прочей снарягой, взяли плавсредство — детский надувной бассейн. С ним и впрямь оказалось очень удобно переправляться на другой берег: надули, поместили в него рюкзаки и поплыли. Перебрались, разбили лагерь, наловили и сварили раков, выпили по бутылке пива… И тут оказалось, что коньяк забыли в Ростове.

— Одно утешение, что он останется целым, — сказал тогда Максим. — Выпьем, когда вернёмся.

— А сейчас что? — резонно вопросил друг, которого звали Игорь. — Нет, так просто я не сдамся. Надо сгонять в Капустин Яр.

Хорошо, что они не сдули бассейн. Загрузили в него фонарик, одежду и обувь Игоря и поплыли на другую сторону.

Солнце уже коснулось горизонта, возвращаться Игорь должен был в темноте, но ждать его на левом берегу Максим не стал — слишком долго. Переплыл обратно на правый берег, сидел у костра, ел раков (не торопясь!), запивал остатками пива и смотрел, как на небе, одна за другой, загораются звёзды.

Через два часа на левом берегу замигал фонарик — это вернулся Игорь. С коньяком. Максим посигналил ему в ответ горящей веткой из костра, разделся, подхватил бассейн и полез в воду.

Они пробыли на Ахтубе три дня. За это время Максим переплыл реку туда и обратно восемь раз. Больше, чем какую-либо другую за всю свою жизнь.

Теперь, вот, он второй раз переплывал реку Псёл.

Переплыл, оделся.

Подошли бойцы с командиром и оружием наготове. Сейчас Максим увидел, что комиссар прихрамывает на правую ногу.

— Младший лейтенант Николай Свят, — представился Максим. — Лётчик-истребитель. Выхожу из окружения. Здравия желаю, товарищи.

Комиссар спрятал свой пистолет в кобуру, махнул рукой солдатам, те убрали винтовки за спину.

— Комиссар госбезопасности третьего ранга Анатолий Михеев, — представился. — Здравия желаю, товарищ Свят.

— Ого, — услышал Максим голос КИРа. — Комиссар госбезопасности третьего ранга — серьёзная птица. К генерал-лейтенанту приравнивается.

Они пожали друг другу руки. Для генерал-лейтенанта товарищ комиссар госбезопасности выглядел очень молодо. Лет тридцать, не больше. Круглое скуластое лицо, волевой подбородок, чуть приплюснутый нос, внимательные голубые глаза под широкими густыми бровями.

— По моим данным начальник Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта комиссар госбезопасности третьего ранга Анатолий Николаевич Михеев погиб двадцать первого сентября сорок первого года под селом Жданы при выходе из окружения, — тем временем продолжил информировать Максима КИР. — Это к югу от Лохвиц, недалеко от тех мест, где мы недавно были. За день до этого, в бою в урочище Шумейково был ранен в ногу. Тогда же, к слову, погиб командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос Михаил Петрович.

Максим знал и помнил об этой истории. Так вот, значит, кто перед ним — остатки штаба Юго-Западного фронта и пятой армии. Только теперь товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга Анатолий Михеев выжил. Интересно, кто у них на носилках? Судя по всему, тоже кто-то высокого ранга.

— Поможете перебраться на другой берег? — спросил Михеев, словно прочитав мысли Максима. — У нас раненый. Это командарм Потапов Михаил Иванович. Генерал-майор.

— Командарм пятой армии? — проявил осведомлённость Максим.

— Он, — подтвердил Михеев. — Десять дней уже его тащим. Честно признаться, силы на исходе. Можно сказать, их нет совсем. Два дня уже не ели.

— Вы тоже ранены, — сказал Максим.

— Это ничего, — ответил Михеев. — Это ерунда. Ногу зацепило, кость цела. Главное командарма к нашим дотащить. Это такой человек… Пятая армия чудеса храбрости и умения проявила. Он должен жить. Понимаешь, лейтенант? Должен.

— Должен, значит, будет, — сказал Максим. — Давайте попробуем. Что до еды, то на том берегу — видите? — горит мой костёр. А рядом с костром только что заколотый и освежёванный дикий кабан. Ну, так получилось, я не специально. Так что силы поддержать хватит. Ещё и с собой мяса возьмём.

— Отлично, — сказал Михеев. — Как переправлять будем? Глубоко здесь?

— С головой будет, — ответил Максим. — Мы-то спокойно переплывём, но вот раненый… Плот надо соорудить, вот что. Мой маленький, нужен побольше.

Нашли в лесу и подтащили к берегу нужные по размеру брёвна. Связали их имеющейся у Максима верёвкой с маленького плота и ремнями. Погрузили носилки, оружие, одежду и обувь на плот.

— Ну, с богом, — сказал Максим. — Поплыли, должен выдержать.

Плот выдержал.

На другом берегу сняли с него носилки, оделись-обулись, донесли носилки до костра. Генерал-майор Потапов был без сознания. Отблески костра освещали его бледное, заросшее щетиной лицо. Голова генерала была перевязана.

— Куда он ранен? — спросил Максим.

— Проникающее пулевое в грудь, — сказал Михеев. — Это самое тяжёлое. Ещё в голову и левую руку. Предплечье.

— Пулю достали?

— Нет, — покачал головой Михеев. — Некому было.

— Плохо.

— Очень. Его к докторам надо и как можно скорее. Иначе, боюсь, помрёт.

— Я посмотрю? — спросил Максим.

— Понимаешь в ранениях, лейтенант?

— Кое-что понимаю. Но я не настоящий врач. Так, первая помощь. Посмотрю его, потом вашу ногу.

— Ладно, — согласился Михеев. — Хуже все равно не будет.

— Только пусть кто-нибудь кабаном займётся, — сказал Максим и повернулся к бойцам. — Товарищи красноармейцы, кто знает, как приготовить кабанятину на углях?

— Можно пожарить, — предложил Савченко. — Как шашлык.

— Шампуров нет, — сказал Максим. — Разве что на свежесрезанных ветках…

— А штыки на что? — спросил Савченко. Было ему на вид далеко за сорок, в усах и недельной щетине блестела густая седина. — Мы в германскую на штыках свинину жарили, отлично получалось. Хорошо бы соли, конечно. Но можно и без неё.

— Соли немного есть, — сказал Максим. — И даже три луковицы.

— Так это вообще прекрасно, — оживился Савченко. — Давайте, я всё сделаю.

— Отлично, Савченко. На штыках куски мяса сейчас нам всем поесть, а остальное можно запечь в глине. Глину на берегу взять. Сумеете?

— Обижаете, товарищ лейтенант.

Максим достал соль в спичечном коробке, три луковицы, передал бойцу:

— Держите. Остальные помогите Савченко, кто чем может, — он посмотрел на комиссара госбезопасности, который сел возле с костра на плащ-палатку, вытянув раненную ногу. — Ничего, что я раскомандовался, товарищ комиссар?

— Всё нормально, — ответил тот и достал из кармана коробку папирос «Казбек». — Последняя коробка, — сообщил. — Берёг, берёг, пришла пора открыть, — открыл, протянул Максиму. — Закуривай, лейтенант.

Максим хотел ответить, что не курит, но передумал. Почему-то захотелось взять папиросу у этого, несомненно, облечённого большой властью человека.

— Спасибо, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга, — ответил он. — С удовольствием. Но сначала дело. Раны.

— Тоже верно, — кивнул Михеев. — Займись, потом закурим. И брось ты уже этого товарища комиссара госбезопасности третьего ранга. Просто «товарищ комиссар» достаточно. А когда вдвоём, то и вовсе можно Толей звать, — он подмигнул. — Ты какого года, Коля?

— Двадцатого.

— Вот, а я одиннадцатого. Третьего июня тридцатник стукнул, а через девятнадцать дней война началась, — Михеев вздохнул, вспоминая.

— Понял, товарищ комиссар, — сказал Максим и добавил тихо, оглянувшись на красноармейцев, которые возились с кабаньей тушей. — Толя.

Михеев усмехнулся, поощрительно закрыл и открыл глаза, чем нимало не обманул Максима, — тот видел, что товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга собран и внимательно за ним следит. Что ж, пусть следит.

Максим сбил воспалительный процесс у генерала Потапова. Влил ему немного жизненных сил. Кардинально это проблему не решало, но несколько дополнительных дней генерал получал. Он даже пришёл в себя, открыл глаза и попытался встать.

— Тихо-тихо, — остановил его Максим. — Вам лежать надо, товарищ генерал. Ранение тяжёлое.

— Вы кто? — спросил Потапов, нахмурившись.

Максим представился.

— Всё в порядке, товарищ генерал, — сообщил комиссар, усаживаясь рядом с носилками. — Мы на левом берегу реки Псёл. Пытаемся выйти к нашим. Держитесь, недолго осталось.

— Михеев?

— Я.

— Кто ещё выжил?

— Вы, я и с нами четверо бойцов. Может быть, ещё кто-то прорвался, не знаю.

— Командующий фронтом?

— Погиб. Что вы помните?

Потапов нахмурился, вспоминая.

— Нас зажали в роще, возле хутора. Как его…

— Дрюковщина, — подсказал Михеев. — Хутор Дрюковщина.

— Точно, — Потапов закрыл и открыл глаза. — Танки и пехота. Мы отошли в рощу. Там ещё был овраг, по его краю заняли оборону и приняли бой. Немцы навалились с трёх сторон. Я поднял бойцов в контратаку… Потом удар в грудь и голову, дальше не помню. Ну, почти. Помню, несли меня куда-то, небо над головой… Говоришь, Кирпонос погиб?

— На моих глазах, — ответил Михеев. — Героически. Мы его похоронили там же, в роще.

— Героически, — повторил Потапов. — А ты, комиссар, на него докладную писал. Ведь писал, а? Признайся.

— Это моя работа, — пожал плечами Михеев. — И вы, товарищ генерал, отлично об этом знаете. Товарищ Кирпонос погиб героем, и я, если останусь жив, доложу об этом, куда следует. Но то, что он общался с троцкистом Крапивянским [1], а его жена польская националистка — установленный факт.

— Ну да, ну да, — слабо усмехнулся Потапов. — Как там говаривал Феликс Эдмундович? То, что вы на свободе, не ваша заслуга, а наша недоработка?

— И он был прав, — сжал губы Михеев. — В определённой мере, конечно.

— Конечно, — сказал Потапов. — Ладно, ерунда это, извини, комиссар. Но встать мне всё равно надо. Пусть бойцы помогут. Кто там, позовите.

— Вам нельзя… — начал было Михеев.

— Ничего, — сказал Максим, догадавшись, что нужно генералу. — Я помогу дойти до кустиков.

— Очень меня обяжешь, лейтенант, — Потапов с благодарностью посмотрел на Максима.

Когда они вернулись, и Максим уложил генерала на носилки, первая порция шашлыка была готова.

Максим разломил оставшийся хлеб, и все поели. Жареной кабанятине, возможно, не хватало соли и специй, но пошла она «на ура» — аж за ушами у всех трещало.

— Ух, — сообщил Михеев, проглотив третий кусок. — Кажется, что ничего вкуснее в жизни не едал.

— Как бывший беспризорник, подтверждаю, — сказал Максим, уплетая очередной кусок кабанятины. — Поздравляю вас, товарищ Савченко, — обратился он к бойцу. — Вам удалось невероятное — приготовить отличный шашлык, не имея для этого практически ничего.

— Тут, главное, не пережарить, — улыбнулся в усы старый солдат, явно довольный похвалой.

— Ты бывший беспризорник? — спросил Михеев.

— Ну да. Позже воспитанник коммуны имени товарища Дзержинского. Слыхали о такой?

— А как же, — кивнул комиссар. Товарищ Макаренко?

— Он самый. Антон Семёнович. Потом Чугуевское военное авиационное училище лётчиков, выпуск, война, фронт. Сбили в Житомирской области, партизанил, попал в плен, угнал немецкий самолёт, снова летал, снова сбили. Попал в сорок вторую дивизию двадцать первой армии, с ними из окружения выходил. Был ранен, оставили меня у одной крестьянки в селе Петросёловка. Она меня на ноги поставила. Теперь, вот, вас встретил. Это если вкратце. На самом деле история гораздо длиннее.

— Расскажешь, — сказал Михеев.

— Обязательно, — ответил Максим.

Запили еду водой. Генерал Потапов уснул на своих носилках. Солдаты почистили штыки и занимались приготовлением остального мяса.

Михеев снова достал «Казбек». Закурили. Молчали.

Максим курил не в затяжку, просто набирал дым в рот и выпускал его. Но даже этого хватило, чтобы голова немного закружилась. Чёрт его знает, что люди находят в курении.

— КИР, — позвал он мысленно.

— Здесь.

— Как никотин влияет на мозг?

— Никотин — это наркотик, — ответил всезнающий КИР. — Как только он попадает в мозг, то подменяет собой ацетилхолин — естественный нейромедиатор, который отвечает за передачу нервных сигналов. Никотин похож на него, поэтому стимулирует принимающие рецепторы ацетилхолина. Как следствие — концентрация внимания и память после курения ненадолго улучшается. Кроме этого никотин стимулирует выработку дофамина и серотонина. Дофамин — нейромедиатор, который отвечает за чувство удовлетворения и удовольствия. А серотонин помогает снизить уровень стресса и тревоги, расслабляет.

— Понял, дальше можешь не рассказывать. Мозг начинает снижать естественную выработку всех этих нейромедиаторов, увеличивает количество принимающих рецепторов, и человек попадает в замкнутый круг наркозависимости.

— Именно так, — ответил КИР.

Максим загасил окурок о валёжину, бросил в костёр.

— Вот что мне интересно знать, Коля, — сказал Михеев, продолжавший внимательно наблюдать за Максимом. — Как ты услышал, что мы говорим, находясь на другом берегу реки? Метров сорок расстояние, шум воды, говорили мы шёпотом. А ты услышал, что Савченко обращается ко мне «товарищ комиссар». Как?

[1] Николай Григорьевич Крапивянский — советский военный и государственный деятель, офицер Русской императорской армии, участник Первой мировой и Гражданской войн. В 1937 году репрессирован как троцкист и активный участник контрреволюционной организации.

Глава двадцатая

Максим встретился глазами с Михеевым.

Тёмно-карие с голубыми.

Становилось понятно, как этот человек в тридцать лет дорос до таких карьерных высот. Во взгляде начальника Особого отдела Юго-Западного фронта товарища комиссара госбезопасности третьего ранга читалась железная воля и непреклонное стремление докопаться до самой сути человека, который был ему в данный момент почему-то интересен. Такой не отступит ни перед чем и выполнит любой приказ партии и правительства. При этом честен и одновременно достаточно гибок, чтобы умело лавировать в океане неизбежных интриг.

Крайне опасных в это труднейшее для страны время.

А ещё товарищ комиссар, несомненно, умён. Командовать Особым отделом целого фронта дураку не доверят.

Максим вспомнил как собирался выходить из окружения один.

Ну да, собирался.

Мало ли что он собирался.

Например, он собирался стать первым в мире нуль-звездолётчиком. А стал первым в мире путешественником во времени.

Хотя и нуль-звездолётчиком тоже, учитывая, что «Пионер Валя Котик» перенёсся не только во времени, но и в пространстве.

Обстоятельства. К слову, они уже изменились с его появлением и действиями в этом мире. Командарм Потапов не попал в плен, а комиссар Михеев остался жив. Пока жив. То есть, история слегка изменилась и, возможно, это приблизит Победу хотя бы на несколько часов. Что будет потом — не его дело. Он делает, что может и должен.

— У меня исключительно острый слух, — ответил Максим.

— Насколько исключительный?

— Острее, чем у кота.

— Не может этого быть, — не поверил Михеев.

— А вы проверьте, — рядом сидели красноармейцы, с интересом прислушивающиеся к разговору, поэтому Максим обращался к Михееву на «вы».

— Хм. Кто-нибудь, помогите подняться.

Один из красноармейцев встал, протянул руку. Михеев ухватился за неё, поднялся на ноги. Поморщился, опёршись на раненую ногу.

— Давайте ногу посмотрю, товарищ комиссар, — сказал Максим.

— Потом. Сначала слух.

Он прохромал за костёр метров на сорок. Остановился и прошептал: «Хромой волк».

— Что я сказал? — спросил в голос.

— Хромой волк, — ответил Максим. — Идите сюда, товарищ комиссар. Будем ногу лечить.

Рана оказалась не слишком опасной, но болезненной. Осколок глубоко вспорол мышцу бедра. Рану зашили, но она продолжала кровить. Максим перешёл в сверхрежим, снял боль и воспаление, нашёл всё те же, много раз выручавшие его листы подорожника, промыл их горячей кипячёной водой из солдатского котелка, наложил на рану, снова перебинтовал.

— Предлагаю переночевать здесь, — сказал. — Ноге нужно дать отдохнуть. Людям тоже. Завтра должно быть полегче.

— Да ты просто кудесник какой-то, лейтенант, — сказал Михеев, надев измазанные в крови и грязи галифе. — Ноге уже легче. Про слух твой я даже не говорю. Он феноменальный. Никогда в жизни не встречал людей с таким слухом. А я, уж поверь, встречал много удивительных людей.

— Чтобы исключить следующие вопросы, сразу могу сказать, что у меня хорошо развито ночное зрение и реакция выше, чем у обычного человека.

— А ещё ты, наверное, очень сильный, — сказал Михеев. — Хотя по виду не скажешь.

— Верно, — подтвердил Максим. — При случае могу побороть даже того, кто гораздо больше и тяжелее меня. Как вы догадались?

— Читал роман Джека Лондона «День пламенеет», — сказал комиссар, испытывающе глядя на Максима.

Он всё время меня проверяет, подумал тот. «День пламенеет»? Не помню такого романа у Джека Лондона. КИР?

— Название второго издания романа Джека Лондона «Burning Daylight» на русском языке, вышедшего в тясяча девятьсот двадцать девятом году, — подсказал КИР. — В первом переводе он и вовсе назывался «Красное солнышко», а нам известен под классическим названием «Время-не-ждёт».

— Неправильный перевод выражения «Burning Daylight»? — догадался Максим.

— Именно так. «Сжигать свет дня» в прямом переводе. Или тратить время попусту. Если ты помнишь, главный герой терпеть этого не мог.

— Хотите сказать, что я напомнил вам Элама Харниша? — весело осведомился Максим. — Если так, то не вы первый. Мне уже говорили, что я на него похож. В том смысле, что у меня, как и у него, сигналы по нервам бегут быстрее, и я могу за короткое время развить больше усилие. Кажется, примерно так это описывал Джек Лондон.

— Слух, зрение, реакция, сила, загадочное умение лечить руками…

— Оно не загадочное, — перебил Максим. — Ещё не хватало, чтобы меня обвинили в каком-нибудь шаманстве. Всё по нашей марксистской науке.

— Ну-ну, — сказал Михеев. — По науке, так по науке. Продолжим. Начитанный. С памятью и вниманием у тебя как?

— Не жалуюсь, — ответил Максим.

— Не устал?

— Нормально. Почему вы спрашиваете?

— Хочу провести небольшую проверку. Готов?

— Давайте, — пожал плечами Максим.

— Значит, задание будет такое. Ты отвернёшься, а я разложу на плащ-палатке десять или больше разных предметов и накрою их полой. Потом ты повернёшся, я откину полу и дам тебе три секунды на эти предметы посмотреть. Закрою снова. Ты должен запомнить и перечислить как можно больше предметов. Всё ясно? Заодно и зрение твоё ночное проверим.

— Яснее некуда.

— А нам можно посмотреть, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга? — спросил один из красноармейцев.

— Смотрите, конечно, — разрешил Михеев. — Потом, если захотите, сами так сможете упражняться. Развивать внимание и память солдату полезно. Да и любому человеку. Советскому — в особенности.

Максим отвернулся. Несколько минут сидел, прислушиваясь к ночным звукам. Шуршит плащ-палаткой Михеев. Потрескивает костёр. Тихо дышит во сне раненый командарм Потапов, и это хороший признак. Откуда-то с востока доносится отдалённый гул орудий, — там, на линии фронта, не утихает бой.

— Можно, — сказал Михеев.

Максим повернулся.

Комиссар откинул полу плащ-палатки.

Максиму хватило меньше секунды, чтобы одним взглядом охватить разложенные предметы и запомнить их.

А ему дали целых три!

— Двадцать один, двадцать один, двадцать один, — проговорил Михеев и накрыл полой плащ-палатки предметы.

— Обойма от винтовки с четырьмя патронами, — принялся перечислять Максим, — отдельно от неё один винтовочный патрон калибром семь целых шестьдесят две сотых миллиметра. Один пистолетный патрон того же калибра. Коробка папирос «Казбек», отдельно две папиросы той же марки. Одна зажигалка. Коробка спичек. Грязный носовой платок. Котелок. Ложка. Фляга. Штык-нож «трёхлинейки». Ремень солдатский кожаный поясной. Иголка с намотанной на неё чёрной ниткой. Опавший кленовый лист, жёлтый. Камень. Всего семнадцать предметов.

— Ну-ка, — Михеев снова откинул полу плащ-палатки.

— Всё точно, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга, — радостно сообщил один из красноармейцев, быстро пересчитав предметы. — Как в аптеке! Здорово, товарищ лейтенант, — он с уважением посмотрел на Максима. — Тоже хочу так научиться.

— Товарищ комиссар правильно сказал, — улыбнулся тот. — Результат достигается упражнениями. Тренируйся, и всё получится. Но, если честно, это было не слишком трудно.

— Почему? -спросил Михеев. — А, подожди, сам догадаюсь. У нас ограниченный набор предметов, поэтому ты примерно знал, какие из них я могу использовать. Осталось даже не запомнить, а просто убедиться, что они присутствуют. Так?

— Иголка с ниткой были для меня неожиданностью, — ответил Максим. — А в остальном так.

— Всё равно впечатляет, — сказал Михеев. — За те несколько минут, что я раскладывал предметы, ты должен был проанализировать их наличие и сделать определённые выводы. Больше того, эти выводы оказались верными, что дорогого стоит. Ну и разглядеть в слабых отблесках костра иголку и цвет ниток, намотанных на неё, тоже нужно уметь. Так что моя оценка «отлично».

— Спасибо, товарищ комиссар.

— Да нет, это тебе спасибо, Коля. Ладно, если выберемся к нашим, будет у меня к тебе серьёзный разговор.

— Договорились, — сказал Максим.

Утро второго октября выдалось хмурым и холодным. Опять начал накрапывать дождик. Однако настроение бойцов и Михеева заметно улучшилось — ночной отдых и кабанье мясо явно придали им сил и оптимизма. Даже командарм Потапов уже не пришёл в себя, а проснулся и, как и остальные, съел на завтрак кусок жареного мяса, запив его кипятком.

— Предлагаю следующий порядок движения, — сказал Максим. — Я иду первым, разведываю обстановку. Следом за мной бойцы несут товарища командарма. Замыкает движение товарищ комиссар. Как ваша нога, товарищ комиссар?

— Гораздо лучше, спасибо, — ответил Михеев. — Нормальный порядок, принимается.

Они шли три дня и поздним вечером четвёртого октября подошли почти вплотную к Ворскле. Всё это время их маленький отряд двигался фактически в полосе линии фронта, преодолев чуть больше пятидесяти километров.

То, что их не обнаружили, не уничтожили и не взяли в плен, Максим относил на счёт удачи и, конечно, своих способностей. Потому что без сверхрежима и предельного напряжения сил, ему вряд ли удалось бы сохранить отряд. Один — да, он прошёл бы незамеченным, где угодно. Но когда у тебя один тяжелораненый командарм, которого нужно нести четверым и один раненый в ногу комиссар госбезопасности третьего ранга, который, несмотря на всю свою волю и энергию не способен передвигаться с той же скоростью, что здоровый человек, приходится гораздо труднее. Мягко говоря. Очень мягко.

Хуже всего, что нельзя было идти по ночам. То есть, можно, но получалось слишком медленно. Как ни наставлял Максим бойцов (комиссар и сам знал все эти приёмы) видеть в темноте, у них не получалось. Сказывалась общая измотанность. Это ведь только кажется, что нести четверым мужикам одного раненого да ещё и на носилках не так уж трудно.

Не трудно, конечно.

Первые сто метров.

Желательно по ровной дороге.

А если не сто метров, а десять километров? Пятнадцать? И не по дороге, а по размокшему от дождя полю или лесу, обходя овраги и буреломы? Да ещё тащить на себе оружие, какой-никакой боезапас и прочее снаряжение? Винтовка Мосина, она же «трёхлинейка» весит четыре килограмма, между прочим. Это без патронов. Совсем не ерунда. Кто хоть раз таскал на себе оружие в марш-бросках, знает, насколько это тяжело.

Пять раз за три дня Максим спасал отряд, вовремя обнаруживая немцев (дважды это были танки и три раза пехота на бронетраспортёрах).

В этих случаях он быстро и бесшумно возвращался назад и предупреждал товарищей.

Они залегали в подвернувшихся оврагах или, ещё не потерявших все свои листья кустах.

Однажды под боком очень вовремя оказались несколько стогов неубранного сена, в которых отряд просидел три с половиной часа, пока впереди шёл бой (они потом прошли буквально по этому месту и видели убитых красноармейцев, которых немцы, в отличие от своих солдат, хоронить не стали).

Ещё выручала кабанятина. Боец Савченко удачно запёк в глине остатки мяса, и его хватило на всё время. Да, это было однообразно, довольно жёстко и практически без соли, но это было настоящее мясо. Еда. Белок, калории, жизнь.

Последние куски они съели вечером третьего дня, прячась в глубоком овраге неподалёку от Ворсклы.

— «Кусок мяса», — негромко произнёс Максим, доедая свой. — Есть такой рассказ у любимого нами Джека Лондона, товарищ комиссар.

— Помню, — откликнулся Михеев. — Про старого боксёра, которому не хватило куска мяса, чтобы победить.

— Да. Но в отличие от Тома Кинга, героя рассказа, большинство из нас молоды, и у нас есть этот кусок мяса.

— Умеешь приободрить, лейтенант, — усмехнулся Михеев. — Как через Ворсклу переправляться будем, думал? Впереди и вокруг немцы. Как бы не напороться. Снова плот?

— Не знаю пока, — сказал Максим. — Надо сначала разведать обстановку и действовать уже согласно ей. Как мы всегда и поступали в эти дни. Итог: все живы.

— Благодаря тебе, — сказал Михеев. — Поверь, я этого не забуду.

— На левом берегу Ворсклы должны быть уже наши, — сказал Максим.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Чувствую.

— Ну-ну, — сказал Михеев. — Хорошо бы, конечно.

Максим знал, что так и есть. Как рассказал ему КИР, мощный удар в стык тридцать восьмой и шестой наших армий немцы нанесут седьмого октября. То есть, фактически, послезавтра. Оборона будет прорвана, фронт посыпется, и мы снова покатимся назад. Но ту же Ахтырку, от которой они уже буквально в шести-семи километрах, сдадут только пятнадцатого октября. Десять дней, считай, в запасе. Море времени. Более того, по косвенным данным, в районе Ахтырки должна держать оборону «родная» двадцать первая армия, остатки которой к этому времени вышли из окружения и получили пополнение. Чем чёрт не шутит, может быть, прямо перед ними на левом берегу Ворсклы его сорок вторая дивизия стоит, которая тоже прорвалась к своим? Хотя это было бы совсем уж большой удачей.

— Предлагаю вам оставаться здесь, в овраге, — сказал Максим. — Место удобное. А я схожу на разведку и вернусь. Дайте мне три часа. Нет, три с половиной. Если за это время я не вернусь, прорывайтесь на тот берег Ворсклы сами. Но я вернусь.

— Возьми в помощь кого-нибудь из бойцов, — сказал Михеев. — Я бы сам пошёл, но…

— Не надо, товарищ комиссар, — покачал головой Максим. — На вас ответственность за жизнь командарма. Что до помощи, то в данном случае мне удобнее и быстрее самому. Хотя… — он задумался. — Есть бумага и карандаш?

— Найдутся.

— Напишите короткую записку. Что-то типа мандата.

— Хочешь наших привести? — догадался Михеев.

— Сделаю попытку. Или хотя бы обеспечу тишину с нашей стороны на этом участке реки. А то начнём переправляться и получим пулемётную очередь от своих же.

— Тишину на этом участке и огневую поддержку справа и слева, — сказал Михеев. — Если доберёшься до наших, пусть отвлекут немцев огнём. Мы как раз и переправимся. Как говорится, под шумок.

— Умно, — согласился Максим. — Попробую.

Михеев достал из планшета, блокнот и карандаш и при свете огня зажигалки быстро набросал: «Предъявитель сего является моим полномочным представителем. Просьба оказать всемерную помощь. Начальник Особого отдела Юго-Западного фронта, комиссар государственной безопасности 3-го ранга Михеев А. Н.»

И расписался.

— Держи, лейтенант. И удачи.

— Спасибо. Видит бог, она нам нужна. Ждите, постараюсь поскорее.

Максим спрятал записку в нагрудный карман гимнастёрки и скользнул из оврага наверх.

Если судить по имеющейся у него карте, они находились на окраине так называемого Букреевского леса. До Ворсклы меньше километра, и нужно проскользнуть это расстояние незамеченным. Впрочем, как всегда.

Ему продолжало везти. Начался дождь. И теперь различить быстро и бесшумно двигающуюся в темноте фигуру Максима стало практически невозможно. Разве что осветить её случайно мощным фонарём или прожектором. Но шансы на это были малы.

Он почти добрался до реки, оставляя справа и слева немецкие позиции, но у самого берега не повезло — наткнулся на немецкий дозор прямо на берегу.

Двое немецких солдат, укрывшись в кустах, наблюдали за противоположным берегом.

Максим обнаружил их за пятьдесят метров — солдаты тихо переговаривались, а один из них курил, пряча сигарету в кулаке.

Максим подобрался к ним метров на десять и залёг за деревом, вслушиваясь в разговор. Солдаты говорили шёпотом, но он всё слышал.

— Чёртова погода, — говорил один. — Чёртова погода и чёртова плащ-палатка. Она уже промокла насквозь, и вместе с ней промок я. Долго нам ещё здесь сидеть, Франц?

— Кончай ворчать, Петер, — отвечал Франц. — До смены два часа, и ты это прекрасно знаешь.

— Эх, сейчас бы кофейку горячего, — продолжал нудеть Петер. — А ещё лучше — сначала глоток шнапса, а потом кофейку. О, нет, не шнапса. Коньяка. А, Франц? Глоточек коньяка, потом кофе, потом снова коньяка. Мечта!

— Ага, — сказал Франц. — А вокруг мирное лето, Францёзише-штрассе [1] и девушки в лёгких платьях. Заткнись, Петер, не мути душу.

Решение пришло быстро.

Максим бесшумно метнулся из-за дерева, и через мгновение острый, как бритва, нож вспорол глотку Петеру.

Солдат забулькал, захлёбываясь кровью, а Максим уже сидел на спине Франца, приставив окровавленный нож к его горлу.

— Тихо, — сказал он по-немецки. — Одно лишнее движение или звук, и отправишься вслед за своим товарищем. Если, понял, кивни.

Глава двадцать первая

В глазах Франца ледяным панцирем Антарктиды застыл страх. Максим этого не видел, но знал.

Он чуть ослабил давление ножа на шею.

Солдат кивнул и судорожно сглотнул, Максим почувствовал, как дёрнулся его кадык.

— Имя, звание, подразделение? — спросил Максим. — Говори шёпотом.

— Франц Берверт, старший стрелок, третий взвод, первая рота, первый батальон, двести седьмой пехотный полк, девяносто седьмая лёгкая пехотная дивизия, — быстрым шёпотом отрапортовал солдат.

— Кто командир дивизии?

— Максимилиан Фреттер-Пико, генерал-майор артиллерии.

— Молодец, хороший мальчик. Где позиции батальона?

— Там, — показал выше по течению солдат. — Метров триста отсюда.

— А там кто? Ниже по течению?

— Там позиции восемьдесят первого артиллерийского полка.

— Далеко?

— Н-не знаю точно, — пробормотал старший стрелок. — Я там не был. Думаю, не меньше трёхсот метров. Может быть, полкилометра. Мы только прибыли, то есть, я хочу сказать, дивизия только занимает позиции, готовимся к наступлению через эту реку. Как её… трудное русское название…

— Ворскла, — сказал Максим. — Если хочешь жить и будешь себя хорошо вести, возможно, узнаешь, что это значит.

— Я… я буду, камрад.

— Волк тамбовский тебе камрад. Обращайся ко мне «господин офицер».

— Слушаюсь, господин офицер.

— Когда, говоришь, вас должны сменить?

— Через два часа, господин офицер. То есть, уже меньше. Через час пятьдесят минут.

— Хорошо. Плавать умеешь?

Вода была холодной, осенней, но далеко плыть не пришлось — каких-то двадцать метров. Франца Максим разоружил, а сам плыл, держа автомат и пистолет в кобуре над водой, гребя одной рукой. Одежду и сапоги, перетянув их ремнём, пристроил на голове. Он не боялся, что немец сделает попытку сбежать. Во-первых, плавал тот плохо, по-собачьи. А во-вторых, принадлежал к типу людей, привыкших подчиняться тем, кто явно сильнее их.

Максим был явно сильнее.

Вот Франц и подчинился.

На реке было тихо. До поры до времени ни правый, занятый немцами берег, ни наш левый не подавали признаков жизни. Но Максим знал, что в любую секунду оба берега могут взорваться, поливая друг друга смертельным огнём.

Впрочем, ночью немцы вряд ли начнут атаку. Вот рано утром — да. Значит, нужно успеть до утра.

Максим коснулся ногами илистого дна, выбрался на берег, вслед за пленным немцем.

Толкнул его в спину, шепнул:

— Ложись.

Немец послушно лёг на живот.

Максим лёг рядом, быстро оделся, обулся, прислушался.

Тихо. Только речная вода шумит, да где-то вдали потрескивают автоматные очереди.

А, нет, что-то есть.

Едва различимый шёпот впереди:

— Слышал?

— Нет.

— Вода плеснула.

— Так река же.

— Дурак, вода в реке журчит. А плещет, когда волна от чего-то идёт. Или от кого-то.

— Рыба. Например, сом.

— Ага. Или таймень.

— Не знаю такого.

— Понятно, что не знаешь. Они за Уралом водятся. Ладно, тихо, смотри в оба. И слушай.

Шёпот стих.

Максим приподнялся на локтях, приставил ладони рупором ко рту и негромко позвал:

— Эй, славяне! Не стреляйте, тут свои.

— Кто — свои? — послышалось в ответ.

— Сорок вторая стрелковая дивизия, разведка, младший лейтенант Николай Свят. У меня «язык».

Пауза. Максим ждал.

— Ползи сюда, разведка, — наконец, разрешил голос, который упоминал тайменя.

Они проползли метров десять, и Максим разглядел две каски впереди над бруствером.

— «Языка» примите, — шепнул он. — Я за ним.

Через десять минут Максим вместе с пленным стоял в блиндаже перед незнакомым капитаном.

Капитан сидел за грубо сколоченным столом, на котором горела керосиновая лампа, сделанная из гильзы сорокапятимиллиметрового снаряда. Здесь же, на столе, лежал командирский планшет, стояла алюминиевая кружка с чаем. На гвозде, вбитом в опорный столб, висела шашка в ножных и казачья кубанка.

«Кавалеристы?» — мелькнула мысль.

— Кто такие? — поднял на Максима красные от недосыпа глаза капитан. Было ему на вид лет тридцать с небольшим.

Максим представился.

— Сорок вторая? — переспросил капитан. — Они же на переформировании в Ахтырке. Недавно только из окружения вышли.

— Я, возможно, последний, кто оставался, — сказал Максим.

— Кто комдив? — осведомился капитан.

— Генерал-майор Васильев Илья Васильевич.

— Верно. Документы какие-то имеются у тебя, лейтенант?

— Так точно, — Максим выложил перед капитаном своё временное удостоверение лётчика и записку от Михеева.

— Лётчик? — снова удивился капитан. — А как ты оказался в сорок второй?

— Сбили, — коротко ответил Максим.

— Проверим.

— Проверяйте. Только сначала вот эту записку прочитайте.

Капитан взял записку, прочёл, присвистнул.

— Не может быть. По нашим данным и Потапов, и Михеев погибли во время прорыва из окружения двадцатого сентября. Вместе с командующим фронтом Кирпоносом.

— У вас неверные данные. Командарм Потапов и начальник Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта Михеев живы и сейчас находятся на правом берегу Ворсклы в месте, известном только мне. Однако товарищ Потапов тяжело ранен, ему нужна срочная медицинская помощь.

— Вот чёрт, — ругнулся капитан. — Далеко от берега?

— Меньше километра. Там есть очень удобный и малоприметный овражек. Предложение такое, товарищ капитан…

Обратно Ворсклу Максим переплыл в сопровождении пятерых бойцов батальона капитана Малышева из третьей кавалерийской дивизии, на чьи позиции он вышел и притащил «языка».

К слову «язык» оказался весьма полезным. Для старшего стрелка он был неплохо осведомлён, и после нескольких вопросов и ответов (Максим поработал переводчиком) его отправили в штаб дивизии.

Бойцы Малышева были неплохо подготовлены — направый берег переправились тихо, свалив оружие, снаряжение и одежду в небольшую надувную резиновую лодку, которой разжились у сапёров.

Как настоящий боевой командир, капитан Малышев не стал тянуть время и обращаться к вышестоящему начальству, чтобы снять с себя ответственность. Просто выделил пятерых бойцов, лодку и сказал:

— Действуй, лейтенант. Сколько тебе нужно времени обернуться туда-назад?

— Считаем, — прикинул Максим. — Пятнадцать минут на форсирование реки. Ещё двадцать-двадцать пять — добраться до места. Значит, всего сорок. Да столько же назад. Отставить столько же. У нас будет раненый командарм на носилках. Прибавим десять минут от места до берега. Итого: семьдесят минут. Через семьдесят минут мы должны быть на том берегу.

— Добавим пять минут, — решил капитан. — Через час и пятнадцать минут начинаю огневую поддержку. Постарайтесь успеть.

Они сверили часы, и Максим с пятерыми бойцами и лодкой растворился в темноте.

Лодку замаскировали в прибрежных кустах и двинулись к оврагу. Времени до смены немецкого дозора было в обрез, но Максим надеялся успеть.

К оврагу он вышел безошибочно. Дважды крякнул уткой. В ответ услышал такой же двойной «кряк», махнул рукой солдатам и нырнул в овраг.

Их ждали.

— Уф, камень с души, — признался комиссар. — Ну что, последний рывок?

— Он самый, — сказал Максим, присаживаясь на корточки возле носилок с командармом. Тот был жив, но в забытьи. Максим ощутил нездоровый жар, идущий от его тела. Потапову требовалась срочная операция.

— Взяли и пошли, — скомандовал Максим. — Быстро, но тихо.

Они почти успели.

Расположились напозиции Франца и Питера (труп последнего оттащили в сторону) и ждали. До начала огневой поддержки оставалось пять минут.

И тут появилась смена.

Максим предвидел такую ситуацию, поэтому предупредил всех заранее, чтобы сидели тихо.

— Halt! Wer isda? [1] — негромко спросил он, заслышав шаги.

— Eigene, — ответили ему. — Franz, bist du? [2]

— Ja. Kommen Siehierher. [3]

Смену убивать не стали — лишние «языки» не помешают. Когда вокруг двоих немцев, словно из-под земли, возникли девять советских солдат, те быстро всё поняли и подняли руки, побросав оружие.

Максим ещё успел им объяснить правила поведения, необходимые, чтобы остаться в живых, и тут с левого берега Ворсклы ударили прожектора, миномёты, а следом пулемётные и автоматные очереди.

Правый берег огрызнулся, и пошла катавасия.

— Командарма — в лодку, — скомандовал Максим. — Здесь нам больше делать нечего.

Им не хватило буквально полминуты.

Когда спасительный левый берег надвинулся почти вплотную, и самые высокие начали нащупывать ногами дно, с правого наискосок метнулся луч немецкого прожектора и выхватил из воды головы солдат и лодку. И тут же, через секунду, по беглецам заработал пулемёт.

Первыми по иронии судьбы были убиты оба захваченных в плен немца.

Молча задёргались, вода вокруг них вмиг окрасилась кровью, и вот уже вниз по течению плывут два трупа.

— Ныряйте! — крикнул Максим. — Все под воду!

Сам он вцепился в лодку с раненым командармом и потащил её к берегу изо всех сил.

Ещё чуть-чуть…

Прожектор бил прямо в глаза.

Пули вздымали фонтанчики воды вокруг.

Очередь вспорола бок лодки.

Максим почувствовал, двойной удар в грудь, покачнулся, но устоял на ногах.

Броня из поляризованного углерита выдержала.

— Врёшь, не возьмёшь, — пробормотал он, подхватывая на руки командарма из тонущей лодки.

Краем глаза он видел, как комиссар Михеев, стоя по грудь в воде, бьёт из автомата на свет прожектора.

Рядом с ним, раз за разом передёргивая затвор, чётко, как на учениях, стреляет из «трёхлинейки» Савченко.

Двое красноармейцев вытаскивают из воды третьего, раненого.

Пули настигают ещё одного солдата, который уже выбрался на берег. Бьют его в спину, тот падает, выронив винтовку.

Наконец, прожектор гаснет, разбитый чьими-то выстрелами.

Максим уже по колено в воде. Ещё шаг. Ещё.

Продравшись сквозь прибрежную осоку, он выскакивает на сушу и бежит с командармом на руках к нашим окопам. Там уже ждут, подхватывают их обоих.

— Врача! — кричит Максим. — Это командарм Потапов. Ему срочно нужен доктор!

— В медсанбат обоих, — командует чей-то властный голос.

— Меня не надо, я цел, — отвечает Максим, выпрыгивает из окопа и снова бежит к реке.

Ему навстречу поднимаются два бойца, тащат на себе третьего.

— Там дальше наш окоп, — говорит Максим. — Быстро туда.

Сам он снова у самой кромки воды. Видит, как Михеев, то и дело оскальзываясь и падая в воду, пытается вытащить Савченко, ухватив его под мышки.

Максим кидается в воду, добирается до них.

— Что?

— Савченко… тяжело ранен, — задыхаясь, сообщает комиссар. — И меня зацепило… — он витиевато матерится, — Снова в ногу, мать его, только в другую теперь… Возьми Савченко, не дотащить мне его.

Максим забрасывает за плечи винтовку Савченко, подхватывает его на руки как до этого — командарма. Боец, прошедший Первую мировую, легче генерала, но так же, как и тот без сознания. Максим чувствует, что красноармеец жив, хотя его гимнастёрка спереди залита кровью пополам с водой.

— Цепляйся за меня, Толя, — говорит Максим. — Цепляйся изо всех сил.

— Понял, — говорит комиссар и цепляется.

Максим выбирается из воды, моля Бога, чтобы им в спину не ударил ещё один прожектор и не нашла кого-нибудь шальная пуля.

Неизвестно, что помогло — молитва или удача, которая по-прежнему не отворачивалась от Максима, но все трое добрались до окопа и буквально свалились в крепкие дружественные руки.

Савченко и Михеева тут же отправили в медсанбат вслед за Потаповым и ещё одним раненым бойцом, которого вытащили товарищи.

Максим хотел спросить, где остальные и тут же понял, что вопрос глупый. Нет остальных. Пулемётные очереди скосили пятерых из девяти красноармейцев. Двоих из тех, кто выходил из окружения и троих из батальона капитана Малышева.

На душе стало горько и тускло. Ноги ослабели.

Ах ты ж, чёрт, подумал Максим. Не уберёг я ребяток. Не уберёг…

Он знал, что ни в чём не виноват. Это война, и на ней случается всякое. Иногда от тебя ничего не зависит, а зависит только от слепого случая, который или вывозит или нет.

На этот раз пятерых не вывез. Не считая немцев, но их и считать не стоит.

«Что кому назначено? Чей теперь черед? — вспомнил он строчки из древней песни, автор которой здесь ещё даже не родился. — Рана не зажитая, память не убитая — солнышко, да полюшко, да геройский взвод…» [4]

Солнышка нет, а в остальном всё так.

— Ты как, лейтенант? — раздался рядом начальственный голос, который он уже слышал.

Максим поднял голову.

Перед ним стоял высокий крепкий военный лет сорока с двумя звёздами в каждой петлице и орденом Красной Звезды на правой стороне груди. Генерал-майор, значит. Комдив? За его спиной маячили ординарец-сержант и капитан Малышев.

— Нормально, товарищ генерал-майор, — ответил Максим, становясь ровнее. — Всё в порядке.

— Да вижу я, в каком ты порядке, — проворчал генерал-майор, протянул руку назад и щёлкнул пальцами. Ординарец тут же вложил ему в руку флягу.

Генерал-майор отвинтил крышку, протянул Максиму:

— На-ка, глотни.

Максим взял флягу, понюхал.

— Коньяк? — осведомился.

— Соображаешь, — улыбнулся генерал. — Он самый. Пей смело.

Максим сделал глоток, вернул флягу.

— Благодарю, товарищ генерал.

— Я Малеев Михаил Фёдорович, — представился военный. — Командир третьей кавалерийской дивизии, которая держит оборону на этом участке. Вижу, тебе есть что рассказать, лейтенант?

— С Шехерезадой меня не сравнить, конечно, — ответил Максим, — но маленько есть.

— Как-как? — засмеялся комдив. — С Шехерезадой? Да ты, гляжу, балагур, лейтенант. Не из казаков часом? Сам-то я с Дона.

— Да вродекак нет, — ответил Максим. — Хотя кто знает… Я бывший беспризорник, родителей не помню.

— Понятно, — посерьёзнел комдив. — Ну давай тогда за мной, в штаб. Будешь рассказывать.

Штаб дивизии располагался на восточной окраине Ахтырки, примерно в девяти километрах от Ворсклы. Пока добирались (сначала пешком через систему оборонительных позиций и районов, а потом на «эмке» комдива), Максим узнал, что встретились они, можно сказать, случайно. Просто комдив Малеев лично решил проверить передовые рубежи обороны, а тут как раз и Максим вышел на позиции батальона Малышева.

В штабе, который обосновался в двухэтажном каменном особняке конца девятнадцатого века, несмотря на поздний час, никто не спал. В кабинетах горел свет, звонили телефоны, стучали пишущие машинки.

— Значит так, — сказал комдив, выходя из машины. — Порядок нарушать не будем. Сначала побеседуешь с моим начальником Особого отдела, капитаном государственной безопасности Дондышем Борисом Михайловичем. А уж он решит, что с тобой дальше делать. Извини, лично тобой заниматься не могу, а без проверки никак. Время такое, сам понимаешь.

Вслед за комдивом Максим поднялся на второй этаж. Генерал-майор дважды стукнул в дверь кабинета, на которой висел прямоугольник белой плотной бумаги с надписью чёрной тушью от руки «Особый отдел».

— Войдите! — послышался голос.

Комдив открыл дверь, вошёл, поманив за собой Максима.

— Товарищ генерал-майор! — из-за стола им навстречу поднялся среднего роста полноватый человек неопределённого возраста. Три алые шпалы в каждой петлице, редкие, тщательно зачёсанные набок русые волосы, под которыми просвечивает ранняя лысина, водянистые бледно-голубые глаза.

— Не спишь? — осведомился комдив. — Вижу, что не спишь. Это хорошо. Вот, займись, пожалуйста, товарищем младшим лейтенантом. Вышел из окружения на участке батальона Малышева. Но не один. Вместе с ним были командарм пятой Потапов, начальник Особого отдела Юго-Западного фронта Михеев и четверо красноармейцев. Потапов и Михеев раненые. Потапов — тяжело.

— Потапов и Михеев? Они же погибли.

— Как видишь, нет. В общем, займись этим делом, утром доложишь. Бывай.

Генерал-майор вышел из кабинета.

Максим посмотрел на товарища капитана государственной безопасности. Тот безучастно встретил его взгляд и сказал скучным голосом:

— Для начала сдайте оружие, товарищ младший лейтенант.

[1] Стой! Кто идёт? (нем.)

[2] Свои. Франц, ты? (нем.)

[3] Да. Иди сюда (нем.)

[4] «Колоколенка», автор Леонид Сергеев.

Глава двадцать вторая

— Я арестован? — спросил Максим, выпрямившись. Он понимал, как выглядит со стороны — в грязном окровавленном и рваном обмундировании, небритый, уставший.

— Пока нет, — улыбнулся одними губами капитан государственной госбезопасности. — Но таков порядок. В меня уже пытался стрелять один из окруженцев, когда ему не понравились мои вопросы. Так что положите оружие, пожалуйста. Вон на тот столик в углу.

— Как скажете, — Максим положил на столик автомат и «вальтер», вытащив его из кобуры.

— Трофейные? — осведомился капитан.

— Как видите.

— Присаживайтесь, — капитан кивнул на простой деревянный стул с прямой спинкой по другую сторону стола.

Максим сел.

Капитан взял чистый лист бумаги, перьевую ручку, обмакнул её в чернильницу и написал сверху: «Протокол допроса подозреваемого».

Максим хотел спросить, почему это он подозреваемый, но передумал. С точки зрения капитана он действительно был подозреваемым. Что ж, поиграем в эту игру до конца.

Начался допрос.

— Фамилия, имя, отчество?

— Свят Николай Иванович.

Капитан записал.

— Год рождения?

— Двадцатый, — ответил Максим. Он не знал, дату рождения Николая Свята, в комсомольском билете её не стояло, только год, но для себя решил, что не помнит. Как и многого другого. Трудное беспризорное детство и две контузии, считай, подряд. Он многое забыл. И с этим органам придётся считаться. Если захотят. Могут и не захотеть. Но тут уж как повезёт, никакой другой легенды он предложить не может.

Тем временем капитан продолжал спрашивать и записывать.

— Место рождения?

Вот оно, начинается.

— Не помню.

— Как это? — рука капитана с пером замерла.

— Я и родителей своих практически не помню, — сказал Максим. — Умерли от голода, когда мне пять лет было. Сначала дед с бабкой взяли к себе, потом они тоже умерли. Беспризорничал, пока в трудовую коммуну имени Дзержинского не попал. Там из меня, можно сказать, человека сделали.

— Понятно, — капитан написал «не помнит». — Социальное положение?

— Из крестьян.

— Происхождение и занятия родителей?

— Крестьяне.

— Судимости у вас были?

— Не успел, хотя был близок к этому. Говорю же, коммуна спасла от кривой дорожки.

— Родственники репрессированные имеются?

— Круглый сирота.

Вопросы продолжались. Максим отвечал, что помнил из жизни Николая Ивановича Свята. Мол, после окончания учёбы и работы в коммуне имени Дзержинского, поступил в Чугуевское военное авиационное училище лётчиков (ЧВАУЛ). Было это летом тридцать восьмого года. Отучился три года на лётчика-истребителя, а сразу после выпуска началась война.

— В каком полку воевали?

— Двести пятьдесят четвёртый истребительный полк в составе тридцать шестой истребительной авиадивизии ПВО.

— Командир полка?

— Майор Петров Пётр Михайлович. Герой Советского Союза.

— Как оказались в окружении?

— Был сбит над территорией, занятой противником.

— Конкретней. Когда и где.

Максим рассказал о воздушном бое младшего лейтенанта Николая Свята тринадцатого августа в районе села Лугины Житомирской области. О том, как раненый посадил подбитый «ишачок» на лес. Как вышел на партизан. Как бил ОУНовцев и немцев в партизанском отряде. Как попал в плен в бессознательном состоянии после взрыва в лугинском лесу.

Старался говорить кратко, только по делу, но всё равно капитан исписывал уже третий лист бумаги.

Рассказал про угон самолёта Ju52 с немецкими штабными офицерами на борту и о том, как приземлился на полевом аэродроме двенадцатого истребительного полка шестьдесят четвёртой авиадивизии.

В этом месте капитан поднял голову и внимательно посмотрел на Максима.

— Так это вы были? — спросил. — Слышал об этой истории краем уха.

— Я, — ответил Максим.

— То есть, вы хотите сказать, что в одиночку, ещё не придя в себя после контузии, смогли захватить транспортный немецкий самолёт с вооружённой охраной.

— Что значит, хочу сказать? — пожал плечами Максим. — Именно это я и говорю.

Глаза капитана сузились, Максим почувствовал, как тот напрягся.

— Откуда вы знаете немецкий? — резко и отрывисто спросил капитан.

— Учил в коммуне и потом в училище. У меня вообще способности к языкам.

— Не врать мне! — заорал капитан и грохнул кулаком по столу. Затем выхватил пистолет, вскочил с места, обогнул стол и приставил ствол ко лбу Максима.

— Vorname, Nachname, Rang⁈ — выкрикнул он. — Wo bist Du zur Schule gegangen? [1]

Максим даже не стал переходить в сверхрежим. Одним быстрым и плавным движением убрал голову с линии выстрела, одновременно занёс правую руку за руку капитана с пистолетом, создав упор, а левой вывернул ТТ из его пальцев.

Мгновение, и вот уже пистолет нацелен в голову капитана.

— Не надо так со мной, товарищ капитан, — произнёс Максим, поднимаясь со стула. — Я человек нервный, дважды контуженный, могу и не сдержаться. Допрашивать — допрашивайте, это ваша работа, а вот оружие на меня наставлять не надо.

— Верни пистолет, — побледнев сказал капитан. — Верни пистолет, лейтенант. Поверь, так будет лучше для тебя же.

Максим раздумывал. Капитан был явно из тех, кто хочет выслужиться. Отсюда и дешёвая попытка разоблачить в нём немецкого агента. Хотя, конечно, с его точки зрения она не была дешёвой. Будь он, Максим, и впрямь немецким агентом, при этом не слишком хорошо подготовленным, мог бы и выдать себя.

Но вот вопрос, — что теперь делать?

Вырубить капитана и уйти?

Нет. Куда он пойдёт? В медсанбат дивизии, жаловаться Михееву на дурака-капитана, начальника Особого отдела третьей кавалерийской дивизии? К комдиву? Михеев ранен и только что, как и он, вышел из окружения. У него никакой власти, пока не пройдёт проверку. А комдиву Малееву младший лейтенант Николай Свят вообще никто. За подобную выходку генерал-майор его, пожалуй, немедленно арестует и будет прав. Это армия, сынок, не может какой-то младший лейтенант хвост поднимать на целого капитана государственной безопасности. За это наказывают.

Так что же, не нужно было этого делать?

Неважно. Он уже это сделал. Продемонстрировал своё превосходство. Значит, нужно демонстрировать его дальше.

Максим резко поднялся со стула.

Капитан отшатнулся, наткнулся на стол.

— Слушай меня внимательно, капитан, — сказал Максим, глядя прямо в глаза особисту и приставив пистолет к его лбу. — Я уже говорил, что в одиночку захватил Ju52. А перед этим один убил шестерых украинских полицаев и спас от смерти двенадцать евреев, включая женщин и детей. И это не самые значительные эпизоды моей богатой биографии. Ты что же думал? Что я, бывший беспризорник, без двух минут уголовник, а ныне боевой красный командир Николай Свят, прошедший такое, что тебе и не снилось, испугаюсь какого-то капитана госбезопасности, который, судя по всему, и пороха не нюхал? Ошибаешься. И ошибаешься очень сильно. Так сильно, что это может стоить тебе карьеры, разжалования и отправки на фронт простым рядовым. Если не веришь, могу объяснить в двух словах. Я лично спас начальника Особого отдела Юго-Западного фронта комиссара государственной безопасности третьего ранга Анатолия Николаевича Михеева и вместе с ним командующего пятой армией Михаила Ивановича Потапова. Сейчас им оказывают медицинскую помощь и, думаю, с ними всё будет в порядке. Или ты полагаешь, что Михеев и Потапов после окружения попадут в опалу и даже будут арестованы? Если так, то глубоко ошибаешься. Впрочем, я уже это говорил. Короче, капитан. Мы можем поступить по-хорошему и по-плохому. В первом случае я возвращаю тебе пистолет, мы делаем вид, что ничего не произошло, и ты продолжаешь свою работу. А именно — подтверждаешь мою личность и возвращаешь в полк. Когда я говорю полк, я имею в виду двенадцатый истребительный, в котором очень успешно воевал, пока меня не сбили второй раз. Я лётчик, и хочу бить врага в небе. Больше скажу. За оперативную помощь в этом вопросе, справедливый и законный подход к делу обещаю при случае замолвить за тебя словечко перед Михеевым, когда он выздоровеет и снова войдёт в силу. Тебе всё понятно, капитан?

— А по-плохому? — спросил капитан.

— По-плохому я тебя просто убью, — ответил Максим. — Скажу, что ты накинулся на меня с пистолетом, завязалась драка, случайный выстрел и — всё. Конец пришёл товарищу капитану госбезопасности Дондышу Борису Михайловичу. Погиб при выполнении служебных обязанностей, проявив при этом исключительную дурость и самонадеянность.

— Тебе это не сойдёт с рук, — сказал капитан.

А он упрям, подумал Максим. Не отнять. Даже не знаю, хорошо это или плохо. Нет, всё-таки плохо. В гибкости — сила. Особенно она важна для сотрудника госбезопасности.

— Конечно, нет, — сказал Максим. — Скорее всего, меня будут судить. А на суде выплывут все мои героические дела и выступят свидетели. Тот же Михеев. И Герой Советского Союза, командир двенадцатого истребительного полка майор Коробков Павел Терентьевич. А также командир сорок второй стрелковой дивизии генерал-майор Васильев Илья Васильевич, под чьим началом я воевал, когда мы выходили из окружения. И много кто ещё. Знаешь, чем кончится? В самом аховом случае меня разжалуют и отправят в штрафбат — смывать преступление кровью. Ни первого, ни второго я не боюсь. Смою, верну звание, снова буду летать и бить врага. А погибну — что ж, значит, такова судьба. Зато погибну, как герой. За свою страну и весь наш советский народ. А вот ради чего ты сдохнешь, капитан, я не знаю. Ради сомнительной выслуги?

Максим не обладал даром гипноза. А вот даром убеждения — да.

Всё-таки прав был старина Аль Капоне, подумал он. Добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом. Хотя, скорее всего ничего подобного Аль Капоне не говорил. Чтобы выдумать такую фразу, нужно быть творческим человеком, художником слова. Аль Капоне же был гангстером. То бишь обычным бандитом. Но какая разница? Мифы истории мы любим не меньше, чем её факты. А иногда и больше.

— Твоя взяла, — произнёс, наконец, капитан Дондыш. Всё это время он не отводил взгляд от пистолета, который сидел в руке Максима как влитой и не дрогнул ни на миллиметр. — Выбираем первый вариант. Ты отдаешь мне пистолет, и мы всё забываем.

— Правильный выбор, — сказал Максим. — Не сомневался в вас, товарищ капитан.

Он опустил пистолет, шагнул к столику, на котором лежало его оружие и сунул в кобуру «вальтер». После этого поставил ТТ на предохранитель и протянул капитану.

— Забыл сказать. Хороший вариант предусматривает возврат оружия мне. А то мало ли.

Капитан криво усмехнулся, осмотрел пистолет и тоже сунул в кобуру. Вернулся за стол, сел. Максим сел на своё место.

— Продолжим, — сказал Дондыш, как ни в чём ни бывало. — Мы остановились на том, как вы угнали немецкий транспортный самолёт Ju 52. Расскажите об это подробнее. И ещё. Что такое штрафбаты?

Упс, прокол, подумал Максим.

— КИР, — мысленно позвал он. — Когда создали штрафбаты?

— В конце июля сорок второго года, — ответил его неизменный и точный советчик. — После появления знаменитого приказа № 227 «Ни шагу назад!».

— Понял, спасибо.

— Это я только что придумал, товарищ капитан государственной безопасности, — сказал он, уверенно и весело глядя в водянистые глаза Дондыша. — Согласитесь, что расстреливать трусов и прочих оступившихся военнослужащих перед строем — не слишком хорошая практика. Лучше отправлять их в специальные подразделения, чтобы смывали вину кровью. Так что дарю идею, авось пригодится.

— Хм, — сказал Дондыш и задумчиво почесал кончик носа. — Запомню, спасибо.

Потом подумал и добавил:

— Странный вы всё-таки человек, товарищ младший лейтенант Свят. Очень странный.

Заночевал Максим тут же, в штабе дивизии. Ему выделили свободную койку в комнате, где спали трое красных командиров из оперативного отдела штаба дивизии: старший лейтенант, капитан и майор.

— Займёте койку начальника, — улыбнулся по этому поводу майор-оперативник. — Подполковника Саломатина. Он в городе ночует. Цените.

— Ценю, — улыбнулся в ответ Максим. — А скажите, товарищ майор, пожрать здесь раздобыть ничего нельзя? А то допросить-то меня допросили, а вот покормить забыли. Или я слишком наглею?

— Нормально, лейтенант, — сказал майор. — Мы всё понимаем. Ну-ка, товарищи командиры, — обратился он к сослуживцам, — соберём на стол, что бог послал. Окажем кавалерийское гостеприимство.

Бог послал товарищам кавалеристам буханку чёрного ржаного хлеба, шмат сала, две луковицы и три банки мясных консервов. Майор кивнул старшему лейтенанту, и тот поставил на стол флягу и четыре гранёных стакана.

Разлили водку.

— Ну что, за победу, — коротко сказал майор.

Сдвинули кружки, выпили, закусили.

Оперативники ели мало, они успели поужинать, а вот Максим наворачивал вовсю. Только сейчас он понял, как проголодался. Сказывалось ещё и то, что при выходе из окружения с едой был большой напряг. Кабанье мясо, конечно, помогло, но его всё равно не хватило.

Разлили по второй.

Майор поднялся.

— За здоровье товарища Сталина, — провозгласил он торжественно.

Максим вспомнил партизанский отряд, Нечипоренко и Сердюка, как сидели в командирской землянке и пили трофейный коньяк. Неожиданно, до сердечной судороги, захотелось увидеть Людмилу. «Господи, — мысленно попросил он, — сделай так, чтобы была жива и здорова».

— Организатора и вдохновителя всех наших побед, — добавил Максим, поднимаясь.

Командиры одобрительно покосились на него.

Сдвинули кружки, выпили, закусили.

Третий тост Максим по лётной традиции предложил за погибших товарищей.

Выпили, не чокаясь.

Максим, убрав в себя, как минимум, половину буханки хлеба, луковицу и полторы банки консервов, ощутил, что наелся. Относительно, конечно, он бы мог ещё, но первый волчий голод утолил, по телу разлилось благодатное тепло и какое-то умиротворение. Эх, ещё бы в баню сходить, подумал он, и совсем хорошо.

Закурили. Предложили Максиму.

— Спасибо, пожалуй, откажусь, — сказал он, выказывая сожаление. — Эдак и снова привыкнуть недолго.

— Снова? — спросил майор. — Бросил, что ли?

— Бросил, — подтвердил Максим.

Только сейчас ему пришла в голову мысль, что Николай Свят, за кого он себя выдаёт, наверняка курил. Это нужно было как-то объяснить.

— Давно? — спросил любознательный майор.

— Могу точную дату назвать. Тринадцатого августа сего года.

— О как. Интересно, что за причина? Или это секрет?

— Никакого секрета, — ответил Максим. — Богу пообещал.

Майор закашлялся, подавившись дымом. Капитан и лейтенант недоумённо переглянулись.

— Как это — богу? — спросил майор.

— Так, Богу, — подтвердил Максим. — Меня три «мессера» зажали. Да так, что ни вздохнуть, ни пёрнуть, извиняюсь за выражение. Думаю, ну всё, вот она и смертушка моя пришла. А помирать-то неохота.

— Кому ж охота, — подтвердил капитан.

— Вот. Вспомнил, что я крещёная душа, мне бабка с дедом об этом рассказывали, родители-то мои рано померли, я их и не помню почти… — Максим сделал вид, что задумался, вспоминая.

Остальные молчали, с интересом ожидая продолжения.

— Потом и дед с бабкой умерли, беспризорничал, в коммуну имени Дзержинского попал. Там школу закончил и в комсомол вступил. Потом лётное, война… Вот в том бою и вспомнил о Боге. Взмолился ему. Господи, попросил, спаси и сохрани мою жизнь! А я за это курить брошу. Обещаю, Господи.

Максим умолк.

— И? — первым не выдержал лейтенант.

— Ну что. Сбил одного фашиста. Он на хвост мне сел, я резко сбросил скорость, он надо мной проскочил, и теперь уже я ему в хвост влепил из всех четырёх пулемётов, — Максим, как это принято у лётчиков, изображал ладонями воздушный бой. Кавалеристы зачарованно следили за его руками.

— Он загорелся, пошёл к земле, но тут меня второй прижал, — продолжал он. — Я хотел уйти «мёртвой петлёй», но там, в верхней точке уже поджидал третий. Он меня и срезал. Машина свалилась в штопор, выпрыгнуть с парашютом я не успевал, да и не хотел.

— Боялся, что в воздухе расстреляют? — догадался майор.

— Ага, — кивнул Максим. — Кое-кто из немецких пилотов это практикует, увы. Не все. Но есть такие, есть.

— Суки, — прокомментировал капитан.

— Конченые, — подтвердил Максим. — Короче, уже над самым лесом мне удалось выйти из штопора. Посадил самолёт на деревья. Как выжил, — не могу сказать. По всем признакам должен был разбиться насмерть. Но — выжил. Только в ногу ранило. Но так, терпимо. Зашил рану, перевязал и ушёл к партизанам. Теперь, вот, с вами сижу, — закончил он. — Как тут было не бросить курить?

— Да уж, — сказал майор, покачав головой. — Давши слово держись, а не давши крепись. Молодец, что сказать.

— Да ещё кому слово, — сказал капитан. — Я, честно сказать, и сам молился, когда два месяца назад в конную атаку на пулемёты ходил. Тогда, к слову, половину эскадрона и потерял, а потом меня в штаб перевели. Да вы знаете.

— Знаем, — сказал майор и разлил по кружкам остатки водки.

— На войне атеистов не бывает, — сказал лейтенант. — Не помню, где слышал.

— Похоже, что так, — сказал майор.

— Вот и тост, — усмехнулся Максим.

— За бога, что ли? — поднял брови майор.

— За нас, — сказал Максим. — Будем жить!

Они сдвинули кружки и выпили.

[1] Имя, фамилия, звание⁈ Где ты проходил обучение? (нем

.)

Глава двадцать третья

Максим проснулся от грохота артиллерийской канонады. Его вчерашние знакомые уже вскакивали с коек, торопливо одеваясь. В окно сочился ранний утренний свет.

— Что случилось? — спросил он.

— Тревога, — отрывисто бросил майор, натягивая сапоги. — Кажется, немцы пошли в наступление. Четвёртый месяц войны, а они, суки, всё никак не остановятся.

— Это не они никак не остановятся, — пробормотал капитан, продев руки в рукава гимнастёрки и натягивая её на голову. — Это мы их никак не остановим.

Максим хотел было спросить, что ему делать, но промолчал. Что толку спрашивать? Оперативники не смогли бы ответить ему. На данный момент он не был приписан ни к какому подразделению и принадлежал исключительно себе.

Он быстро оделся, в очередной посетовав про себя, что приходится натягивать грязное, пропахшее потом, обмундирование.

Ладно, что делать, на войне как на войне. Будет время и возможность — сменю. А пока как в песне. «Четвёртый месяц не снимал я гимнастёрку, четвёртый месяц не расстёгивал ремней».

Обулся, выскочил во двор, где находился кирпичный общий туалет. Здесь же, неподалёку, торчала колонка для воды.

Война войной, а потребности тела прежде всего. Заскочил в туалет, потом умылся под колонкой. Вытереться было нечем, утёрся рукавом.

И тут услышал знакомый гул.

С запада шли немецкие бомбардировщики.

— Воздух! — раздался чей-то истошный крик.

Гул нарастал. Вскоре в него вплёлся отрывистый лай зениток. По звуку стрельбы было понятно, что зенитное прикрытие Ахтырки слабое. Да и когда это зенитки спасали от воздушного налёта? Особенно в начале войны.

Максим потянул носом и бросил взгляд в небо. Оно было затянуто облачной пеленой, но высокой и реденькой, так, что было понятно — дождя и прочей непогоды ждать не приходится. Слабый юго-восточный ветерок подтверждал, что сегодня погода точно будет лётной. Мать её.

Максим поправил на плече немецкий автомат, который вчера по полному праву забрал у капитана-особиста. Что MP-40, что «вальтер» в кобуре были абсолютно бесполезны портив приближающихся бомбёров.

Эх, мне бы истребитель сейчас, подумал он. С полным боекомплектом.

Но истребителя не было. Был только нарастающий гул моторов и первые силуэты Ю-88, появившиеся в небе с запада.

Пять…десять…двадцать…двадцать пять…

Максим насчитал сорок девять самолётов. Тридцать скоростных пикирующих бомбардировщиков Ю-88 и девятнадцать «мессеров» прикрытия. Бомбардировочная авиагруппа и две эскадрильи истребителей. Сила.

Особенно, если учесть, что наших что-то не видать, а зенитки… Про зенитки он уже думал — вон, одни разрывы редкие и ни одного попадания.

Бомбёры пошли на снижение, заходя в атаку.

Ну, сейчас начнётся.

Максим спрыгнул в ближайшую, предусмотрительно отрытую заранее щель, присел на импровизированную лавочку-доску, устроенную сапёрами по низу.

Что значит штабные, усмехнулся про себя, любят комфорт.

Грохнуло раз и два, и три, и вскоре земля затряслась от сплошных взрывов.

В щель спрыгнул комдив Малеев, вслед за ним ещё двое незнакомых Максиму командиров и, наконец, капитан госбезопасности Дондыш.

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор! — крикнул Максим. — Здравия желаю, товарищи!

— А, лейтенант, — комдив плюхнулся рядом с ним на скамью. — И ты здесь. Как твои дела?

— Товарищ капитан разбирается, — кивнул на особиста Максим и крикнул, обращаясь к Дондышу. — Как мои дела, товарищ капитан?

Ответить Дондыш не успел. Рядом грохнуло так, что показалось вот-вот обрушится щель. Уши заложило. Сверху на людей посыпались комья земли, мелкие камни и обломки веток.

Комдив Малеев громко и витиевато выругался.

Максим поднял голову. В атаку на штаб дивизии, разворачиваясь, заходили сразу два «юнкерса» — один за другим.

«Вот сейчас он с разворота и начнет. И жизни даст» — вспомнились слова из бессмертной поэмы Твардовского «Василий Тёркин».

А винтовочки-то трехлинейной на брезентовом ремне нету, подумал он. «И патронов с той головкой, что страшны любой броне», — тоже.

Он выглянул из щели.

Ахтырка горела.

«Юнкерсы» безнаказанно утюжили город, засыпая его пятидесяти и двухсотпятидесяти килограммовыми бомбам.

Там и сям к небу тянулись столбы чёрного дыма.

Где-то выла сирена.

Продолжали тявкать зенитки, но всё реже и реже. Возможно, им даже удалось кого-то сбить, Максим не видел. Зато хорошо видел, что наших истребителей по-прежнему нет, а оба «юнкерса» уже завершили разворот и приближаются.

Из-за угла здания штаба выскочил какой-то красноармеец с винтовкой в руках. Был он явно испуган и растерян, не зная, куда бежать и что делать.

— Боец! — заорал ему Максим. — Боец, сюда!

Красноармеец завертел головой.

— Сюда, мать твою!!!

Увидел, рванул с места как на стометровку, домчался до щели, спрыгнул. Огляделся, увидел, кто его окружает, вытянулся:

— Здравия желаю! Рядовой Щербаков…

— Отставить, рядовой, — приказал ему Максим. — Не до чинов. Винтовка пристреляна?

— Что? — захлопал белёсыми ресницами красноармеец.

— Винтовка, я спрашиваю, пристреляна?

— Э… да… нормально, вроде, стреляет.

— Бронебойные есть?

— Что?

О, Господи, подумал Максим.

Командиры, в том числе и комдив, с интересом слушали этот диалог.

— Бронебойные патроны есть, спрашиваю? Что сейчас в магазине?

— Э… пусто. Не заряжал

— Рядовой Щербаков! — рявкнул Максим. — Слушай приказ! Зарядить винтовку бронебойными патронами! Выполнять!

— Есть зарядить бронебойными!

Следует отдать должное, Щербаков выполнил приказ быстро и чётко.

— Разрешите воспользоваться винтовкой рядового Щербакова, товарищ комдив? — спросил Максим.

— Разрешаю, лейтенант, — комдив понял, что задумал Максим. — Рядовой Щербаков, передайтеоружие лейтенанту!

— Слушаюсь!

Максим принял винтовку, передал свой автомат Щербакову, выскочил из щели и припал на колено.

Он хорошо помнил характеристики винтовки Мосина, а вот слабые места Ю-88 не очень.

— КИР! — позвал.

— Здесь!

— Куда лучше всего бить Ю-88 из трёхлинейки бронебойным патроном?

— Если коротко — двигатели и кабина. Бензобаки твоим калибром не пробить. Лучше всего — бей по экипажу. Бомбардир вообще не прикрыт ни с какой стороны, пилот только сзади бронеспинкой.

— Понял, спасибо, — Максим поймал в прицел первый «юнкерс», который уже начал сваливаться в пике. Это по пехоте можно стрелять не целясь от бедра, по самолёту так не получится. Вернее, получится, но не наверняка. Ему нужно наверняка.

— Всегда пожалуйста, — ответил КИР.

Максим вышел в сверхрежим.

— Если интересно, — продолжил КИР, — в бомбоотсеке у него изначально двадцать восемь пятидесятикилограммовых бомб и сыпать он их начнёт с семисот-шестисот метров. Угол пикирования — максимум семьдесят градусов. У этого — шестьдесят. Не забудь про упреждение.

Максим слышал, что говорит КИР, но не отвечал — весь сосредоточился на оружии в своих руках и на бомбардировщике, который с воем пикировал, казалось, прямо на него.

Пилот, решил он для себя с самого начала.

Надо попадать с первого выстрела.

Максим рассчитывал расстояние до цели и сам, но КИР его подстраховывал.

— Тысяча двести метров… тысяча… восемьсот, семьсот…

В сверхрежиме на расстоянии шестьсот пятьдесят метров Максим различил лицо пилота, полуприкрытое кислородной маской.

Прорезь на прицельной планке с мушкой посередине была наведена ниже, с учётом упреждения.

Пора!

— Тук, — стукнуло сердце в груди.

Палец выбрал ход спускового крючка. Боёк ударил в капсюль. Бронебойная пуля со стальным сердечником вылетела из ствола и со скоростью более восьмисот метров в секунду вылетела из ствола.

Он видел, как траектории пули и самолёта пересеклись в нужной точке.

Пуля пробила стекло кабины.

Максим увидел, как дёрнулась голова пилота, и в его лбу появилась аккуратная чёрная дырка.

Он передёрнул затвор, посылая в ствол второй патрон.

«Юнкерс» взвыл, выходя из пике, потом завалился на бок, сошёл с курса, завывая, промчался к земле, упал и взорвался в полукилометре от Максима. Огненный шар с чёрным дымом поднялся в месте падения.

— Ур-ра-а-а! — донёсся дружный крик из щели, где товарищи командиры и рядовой Щербаков наблюдали за происходящим.

Но дело ещё не было кончено — второй Ю-88 уже входил в пике, намереваясь отомстить за своего ведущего.

На этого Максим потратил два патрона. Первый раз взял слишком маленькое упреждение, и пуля только чиркнула по верху кабины. Однако вторая нашла цель, поразив немецкого пилота в грудь. Вероятно, на месте не убила, потому что «юнкерс» вышел из пике и даже сбросил пяток бомб, которые упали в стороне от здания штаба дивизии. После этого самолёт пошёл со снижением к земле и упал уже где-то за городом. Не так эффектно, как первый, но — упал.

Максим оглядел небо и вышел из сверхрежима.

Большестрелять было не во что. С востока появились уже родные до боли «ишачки» — три группы по восемь самолётов в каждой. Маловато, но лучше, чем ничего.

В воздухе сразу же пошла знакомая боевая кутерьма. Часть советских истребителей кинулась в драку с «мессерами», а другая, меньшая, атаковала «юнкерсы».

Вот задымил один бомбёр, следом за ним второй, третий… Остальные, сбрасывая остатки бомб, куда попало, начали разворачиваться восвояси, отстреливаясь от наседающих маленьких, юрких и злых И-16.

Тем временем «худые» в долгу не остались, Максим увидел, как сбили три «ишачка» один за другим. Сами при этом потеряли только один истребитель. В небе раскрылись купола парашютов — пилоты успели покинуть машины. Максим подумал, что фашист, пожалуй, закончил войну — приземлится на нашей территории и ему повезёт, если возьмут в плен. Но могут и пристрелить запросто — уж очень много беды принесли на советскую землю эти проклятые крылья с чёрными крестами. А вот с нашими всё будет в порядке. Получат новые машины и в следующий раз будут драться лучше.

— Лейтенант! — позвали его. — Ты что там встал, как столб! А ну быстро в укрытие, еще пристрелят ненароком!

— Не пристрелят, товарищ комдив! — крикнул в ответ Максим. — Отбой воздушной тревоги. Уходят уже.

Так и было, — «юнкерсы», набирая высоту, уходили домой. «Мессеры» их прикрывали. Наши ещё пытались атаковать, но было видно, что прежнего пыла и куража уже нет. Да и боезапас у многих наверняка подошёл к концу. К тому же основная задача выполнена — авианалёт отбит. Пусть поздновато и с потерями, но отбит. Вон, даже штаб дивизии отстояли. А, нет, это не мы, это какой-то псих ненормальный с винтовкой Мосина. Три выстрела — два «юнкерса». Ай да Максим, ай да Коля Свят он же Святой, ай да сукин сын! Это что же получается, прикидывал Максим, теперь на моём счету тринадцать самолётов? В смысле, на счету Николая Свята. Получается, так. Два было лично у Коли. Потом я сбил девять — это уже одиннадцать. И теперь ещё два. Одиннадцать плюс два всегда было тринадцать. Хорошее число, чёрт возьми.

— КИР, — позвал он мысленно.

— Слушаю.

— Что-то я забыл, за сколько сбитых давали Героя Советского Союза?

— До сорок третьего года за десять. После — за пятнадцать.

— То есть, получается, я уже насбивал на Героя?

— Получается так.

— Горжусь собой.

— А уж как я тобой горжусь!

— Нет, не так. Горжусь нами обоими. Мои победы — это и твои победы.

— Неожиданно, — сказал КИР. — Спасибо. Но раз такое дело, напомню, что ещё двадцать один «юнкерс» были уничтожены на аэродроме у посёлка Ромодан.

— Точно. Как-то я про них забыл…

Подошли товарищи командиры и рядовой Щербаков.

— Держи, — протянул Максим оружие его владельцу. — Спасибо. Хорошая у тебя винтовка, товарищ красноармеец.

— Поздравляю, лейтенант! — комдив Малеев с чувством пожал Максиму руку. — Стреляешь, какбог. Рассказал бы кто — не поверил. Три выстрела — два «юнкерса», как ни бывало! Просто шик-блеск, фантастика! Верти дырку для Красного Знамени лично от меня. Правда, ты не в штате дивизии, но мы этот вопрос решим.

— Благодарю, товарищ генерал-майор, — ответил Максим. — Служу Советскому Союзу. Но лучше знаете что?

— Что?

— Посодействуйте, чтобы я поскорее попал в родной двенадцатый истребительный. Надеюсь, проверку я прошёл, — он покосился на капитана госбезопасности Дондыша.

— Посодействую, — ответил Малеев. — Что не отменяет орден. И медаль «За отвагу»! — расщедрился он. — Проверку ты прошёл, в этом нет ни малейших сомнений. Слушай, а не хочешь к нам в кавалерию, лейтенант? Нам такие отважные и меткие во как нужны, — он провёл ладонью по горлу. — Коня дадим, шашку, эскадрон и звание внеочередное. А? Подумай, казак, — глаза комдива смеялись.

— Спасибо за предложение, товарищ генерал-майор, — улыбнулся в ответ Максим. — В качество ответа, с вашего позволения, процитирую один из указов Петра Первого, в котором было сказано: «Офицерам полков пехотных верхом на лошадях в расположение конных частей являться запрет кладу, ибо они своей гнусной посадкой, как собака на заборе сидя, возбуждают смех в нижних чинах кавалерии, служащий к ущербу офицерской чести».

Кавалеристы засмеялись.

Комдив Малеев сдержал слово. Несмотря на сложную обстановку, он нашёл время отдать необходимый приказ и Максиму выдали новое обмундирование, включающее нижнее бельё, гимнастёрку, синие кавалерийские шаровары, новые портянки, яловые сапоги, шинель и шапку-ушанку.

Свою старую изодранную и окровавленную гимнастёрку он просто выкинул, отпоров с неё предварительно голубые петлицы с одним алым кубарём младшего лейтенанта и пропеллером, а так же шевроны и пришив их на новую гимнастёрку.

Галифе тоже выкинул вместе с сапогами, которые были разбиты в хлам.

После чего, отфыркиваясь, помылся под колонкой холодной водой, вытерся казённым полотенцем, побрился, переоделся в новое и чистое, затянулся ремнями и почувствовал себя человеком.

Шинель и шапку-ушанку надевать не стал — было ещё не очень холодно. Натянул на голову пехотную фуражку, которую ему выдали в 42-й стрелковой дивизии, посмотрел в ростовое зеркало, уцелевшее в вестибюле штаба и остался доволен. Да, одет не по форме (петлицы лётчика, шаровары кавалериста, малиновый околыш фуражки пехотинца), но в остальном — орёл. Ничего, прибудет на место — переоденется. А добраться до места расположения, уже ставшего родным двенадцатого истребительного полка он намеревался во что бы то ни стало.

Вечером, перед строем штабных командиров и солдат, комдив Малеев торжественно вручил Максиму обещанный орден Красного Знамени и медаль «За отвагу», в очередной раз отметив беспримерную храбрость и умение стрелять младшего лейтенанта Николая Свята.

Сразу после этого, наскоро обмыв награды со знакомыми командирами-оперативниками и самим комдивом, Максим отправился в медсанбат дивизии навестить командарма Потапова и комиссара Михеева.

Через два часа, в ночь, на попутной машине ему предстояло ехать в Харьков. Почему туда? Ещё днём комдив Малеев нашёл время дозвониться до штаба Юго-Западного фронта и получить ценную информацию о том, что двенадцатый истребительный полк находится сейчас в городе Ростове-на-Дону.

— Выведен в тыл на доукомплектование и переучивание, — сообщил он, положив трубку. — На базе одиннадцатого запасного истребительного полка. На какие самолёты не знаю, врать не буду. Так что тебе туда, лейтенант. Проездные документы я тебе выдам. Эх, даже завидно. Поклонись там от нас Дону-батюшке, соскучился я по нему. Сам-то я из Большой Мартыновки, там у нас речка Сал, в Дон впадает. Родные места… — его глаза чуть затуманились от воспоминаний.

— Поклонюсь, товарищ генерал-майор, — сказал Максим. — Обязательно поклонюсь.

Медсанбат дивизии располагался в одноэтажном здании бывшей школы, в полукилометре от штаба. Повезло, недавняя бомбёжка его не затронула.

Максима поначалу пускать к раненым не хотели, но он настоял, и его провели в палату, переоборудованную из учебного класса. Судя по портретам классиков, до сих пор висящих на стенах, класс был литературы и русского языка. Даже школьная доска сохранилась, на которой мелом чьим-то аккуратным круглым почерком было выведено бессмертное четверостишие Тютчева:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить.

Комиссар Михеев не спал, сразу же узнал Максима, как только тот вошёл в палату:

— Сюда, Коля!

Они пожали друг другу руки, Максим присел на табуретку.

— Ну, здравствуй, — по лицу комиссара госбезопасности третьего ранга было видно, что он рад встрече. — Вижу, жив-здоров и даже с наградами. Красное Знамя и «За отвагу!». Поздравляю!

— Спасибо.

— Давай, рассказывай, — потребовал Михеев.

Максим вкратце пересказал недавние события, не забыв упомянуть капитана госбезопасности Дондыша.

— Дондыш, Дондыш… — повторил Михеев. — Нет, не помню. Ладно, как только выберусь отсюда, наведу справки. На всякий случай. Таких людей из-под контроля лучше не выпускать. Но два «юнкерса» из винтовки… — он восхищённо покачал головой. — За это не Красное Знамя, за это Героя положено давать! Выйду — разберусь, обещаю.

— Не стоит, Миша, — сказал Максим. — Не за награды воюю. Лучше скажи, что с Потаповым?

— Прооперировали, будет жить. Его в армейский госпиталь увезли, в Харьков. Врачи сказали — это чудо, что он выжил. Я не стал рассказывать, что у чуда этого есть имя, — комиссар подмигнул. — Вот что, Коля, хорошо, что ты зашёл. Разговор у меня к тебе есть. Пока предварительный, а там, если повезёт, и серьёзный.

— Слушаю тебя.

— Ты необычный человек, Коля. Таких, как ты — один на тысячу. Да что там, на десять тысяч. Поэтому у меня на тебя большие планы. Ты же фашиста хочешь и дальше бить?

— Бил, бью и собираюсь бить.

— Вот и бей. Езжай в Ростов-на-Дону, переучивайся на новый самолёт, служи, летай, сбивай гадов, но будь готов, что я тебя выдерну с лётной работы.

— Не спросив моего согласия? — прищурился Максим.

— Но ты же будешь согласен, верно? — Михеев улыбнулся, подмигнул и добавил уже совершенно серьёзно. — Родина не спрашивает согласия, Родина приказывает. Вам всё понятно, товарищ младший лейтенант?

— Так точно, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга, — точно так же серьёзно ответил Максим. — А когда это примерно может случиться?

— Как только, так сразу, — ответил Михеев. — Не торопи события, Коля,

со временем всё узнаешь.

Глава двадцать четвертая

Перед расставанием Максим рассказал Михееву об идее штрафбатов.

— Интересно, — произнёс комиссар. — Очень интересно. Сам придумал?

— Нет, просто вспомнил, что они были у нас и в германскую, и в Гражданскую.

— У нас — это в царской армии? — нахмурился Михеев.

— Ну да. Всё равно это наши, как ни крути. И Суворов наш, и Петр Первый, и даже князь Владимир Красное Солнышко. Про Александра Невского я уже не говорю. Или ты не согласен?

— Согласен, согласен, — сказал Михеев. — Просто странно слышать такие рассуждения от обычного младшего лейтенанта и бывшего беспризорника. Хотя, сам себе противоречу. Говорил уже и повторю — необычный ты человек, Коля. А почему ты завёл этот разговор о штрафбатах?

Максим рассказал, что выдал эту же идею Дондышу.

— Наверное, не нужно было, но так уж вышло, — закончил он. — Можно сказать, случайно. А теперь думаю — зря. Карьерист он. В худшем смысле этого слова.

— Разберёмся, — кивнул Михеев. — Хорошо, что сказал, буду иметь в виду. И Дондыша, и штрафбаты. А на будущее крепко запомни — в нашей работе случайностей быть не должно.

Сто одиннадцать километров от Ахтырки до Харькова по забитой войсками дороге Максим преодолел на попутной полуторке за пять часов. Было бы быстрее, но машина дважды ломалась. Приходилось останавливаться и чиниться прямо на обочине. Хорошо хоть поломки были не слишком значительными, и шофёр Семёныч, вольнонаёмный лет шестидесяти, справлялся сам.

Всю дорогу Максим проспал-продремал в кабине, дважды покидая её, когда машина останавливалась.

Семёныч довёз Максима до самого железнодорожного вокзала и укатил по своим делам в предрассветных сумерках.

Максим перебросил через руку шинель и направился к зданию вокзала. Там, у дежурного, он выяснил, что ближайший поезд до Ростова отправляется через полтора часа.

Ему выписали билет в воинской кассе, он съел припасённый с вечера бутерброд, запил его жиденьким чаем из работающего круглосуточно буфета, сел на скамью для ожидающих и уснул, дав задание КИРу разбудить его через семьдесят минут.

Проснулся сам через шестьдесят восемь минут, сходил в туалет, умылся и пошёл на перрон, где уже стоял под парами паровоз с вагонами.

Его шестой вагон был купейным.

Возле дверей на перроне стояла в ожидании пассажиров симпатичная молодая проводница, чем-то напомнившая ему Людмилу. При виде подтянутого красивого младшего лейтенанта она разулыбалась и стрельнула глазами, надеясь поразить красного командира точно в сердце.

Максим сделал вид, что атака прошла, коснулся пальцами свой груди, обаятельно улыбнулся и сказал:

— Скажи, красавица, а кипяточек у тебя найдётся? А то так чаю хочется, что переночевать негде.

— Ой, скажете тоже, товарищ лейтенант, — закатила глаза проводница. — Кто ж такому, как вы, в ночлеге откажет?

Ого, подумал Максим. Вот так и берут быка за рога. Нет, нам этого, пожалуй, не надо. Хотя бы потому, что я не бык.

— Ладно, пошутил, — сказал он, чуть гася улыбку. — Ночевать есть где. Но чаю всё равно очень хочется. Сделаете? В вокзальном буфете он никакой, помои.

— Куда ж я денусь, конечно, сделаю, — ответила проводница. — Как только отправимся, сразу принесу. Как раз кипятка принесла.

— Спасибо, — сказал Максим и поднялся в вагон.

В купе с развёрнутой газетой «Красная Звезда» за 5 октября 1941 года сидел пехотный капитан.

«Оставление оружие на поле боя — преступление перед Родиной» — прочитал про себя Максим заголовок передовицы.

Капитан повернул голову, и Максим сразу же его узнал. То есть, узнал он его ещё в первую секунду, но теперь убедился окончательно.

— Егор! — широко улыбнулся Максим. — Латышев!

— Коля! Ты⁈ Жив, курилка!

Капитан бросил газету и полез из-за стола.

Теперь Максим заметил трость с гнутой ручкой, которая была прислонена к нижней полке у окна.

Максим бросил шинель и вещмешок на другую полку и распахнул объятия.

Друзья крепко обнялись.

Максим почувствовал, что Егор старается не сильно опираться на правую ногу.

— Садись, давай, — сказал, размыкая объятия. — Ранен?

— Есть малёха. Кость раздробило осколком, мать его. Хирурги кое-как ногу собрали из того, что оставалось, но она теперь короче другой и, главное, болит, сволочь. Особенно к дождю. Вот, домой еду, в Астрахань, на эту… как её… реабилитацию. Боюсь, какбы не комиссовали… Да ладно я, ты-то как?

Поезд тронулся. Уплыл назад перрон, потом вокзал, а потом и город Харьков. Друзья сидели за столом, пили чай, который принесла им проводница, и говорили, говорили, говорили…

Максим рассказал о своих приключениях. Как выходила его Анна Князь, как он убил гада-старосту Тараса Садовчего, закопал его под валуном и потом ушёл к своим.

— Молоток, — похвалил Егор. — Правильно сделал. Ничего, вернёмся, всех предателей Родины кстенке поставим. Или повесим, на кого пули будет жалко. Но как ты так быстро оклемался? Мне Герсамия и Найдёнов рассказывали, что ты совсем плох был, боялись, что не выживешь.

— Ты же знаешь, на мне всё, как на собаке заживает, — сказал Максим. — Даже лучше. Повышенная регенерация — редкое свойство организма, так врачи говорят. Но, конечно, если бы не Анна… — он покачал головой. — Она народной целительницей оказалась, травницей. Сложила мне кости черепа так, что хороший хирург позавидует. Ну и травами отпоила потом, да.

— Повезло, — сказал Латышев. — Мне б такую травницу, — он поморщился и потёр бедро.

— Болит?

— Болит, что б её.

— Давай я посмотрю?

— Ну да, ты же волшебник, я помню. Давай. Если сделаешь так, что я в строй вернусь, по гроб жизни тебе благодарен буду!

Максим снял боль, подстегнул, как мог, регенерацию повреждённого нерва, ускорил рост кости. Он понимал, что таким образом, скорее всего, обрекает друга на скорую смерть. Егор Латышев вернётся в родную пехоту и погибнет где-нибудь под Сталинградом, на Курской дуге, в Карпатах, на Одере или даже на подступах к Берлину. Война будет длинной и кровавой, и тех, кто, начав войну в сорок первом, доживёт на передовой до Победы, останется очень и очень мало. Исчезающе мало.

Вот и делай так, чтобы их стало больше, сказал он себе. Делай всё возможное и даже сверх того. Старайся изо всех сил. Возвращение в строй Латышева, как ни парадоксально, сюда тоже входит. Даже, если он погибнет.

Но ведь может быть так, что не погибнет? Пройдёт всю войну, вернётся домой героем, женится, нарожает детишек, и всё у него будет хорошо. Может. Будем в это верить.

— Не болит! — радостно воскликнул Латышев, когда Максим закончил. — Совсем не болит. Нет, Коля, ты точно святой, не зря тебя так прозвали. Слушай, а чего мы чай-то пьём, два фронтовика? Давай по сто с прицепом в честь встречи и за моё дальнейшее выздоровление, — он подмигнул и щёлкнул пальцами по горлу. — Время к обеду, можем уже себе позволить. У меня есть.

— Выздороветь хочешь? — спросил Максим.

— Ещё бы! Что за вопрос?

— Тогда с выпивкой пока завяжи. Хотя бы на несколько дней. Дай организму справиться с раной. Я его стимулировал, а водка, наоборот, назад потянет.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

— Чёрт, да я, если такое дело, вообще пить брошу, — заявил Латышев.

— Вообще не обязательно, главное, меру знать, но вот в этот конкретный момент пить не надо.

— Ладно. Тогда ещё чайку?

— Давай.

Поезд шёл до Ростова сутки, и они успели наговориться обо всём. Благо, случилось так, что ехали вдвоём. Остальные купе были полны, а к ним так до Ростова никто и не подсел.

Максим узнал, что сержант Александр Найдёнов погиб. Буквально на второй день после того, как они нарвались на засаду в Грипаках. Маленький солдат Прокопчик тоже, хоть и позже. А вот пулемётчик Муса Герсамия и снайпер-якут Иван Николаев вышли из окружения живыми. Так же выжили рядовой Гринько, шофёр Захар Чурсин и комдив Васильев.

— А Батманов, Стеценко, Маша из хозвзвода? — спрашивал Максим.

— Батманов погиб, Стеценко в госпитале, руку потерял, левую, отвоевался. Маша жива, насколько я знаю…

Максим слушал и вспоминал тех, с кем его уже столкнула война. Своих, не врагов. Врагов зачем вспоминать? Их убивать надо. Убил и забыл. Только так. Ну за редким исключением. А свои… Они свои. Родные. Близкие. Русские, советские люди. Все. И русские, и украинцы, и белорусы, и грузины, и якуты, и евреи — все. Свидится ли он с ними ещё? «Буду ль жив ещё? — Едва ли. Тут воюй, а не гадай» — пришли на ум строчки всё из того же любимого «Василия Тёркина». Всё верно, подумалось. Надо воевать. До самой Победы.

Расстались утром в Ростове. Обнялись, пообещав найти друг дружку после войны. Латышев остался на вокзале ждать поезда до Астрахани, а Максим отправился в комендатуру.

Комендатура находилась на Будённовском проспекте, бывшем Таганрогском, недалеко от вокзала. Максим, не торопясь, дошёл до неё за пятнадцать минут. Там он отметился, узнал, что одиннадцатый истребительный находится в Новочеркасске, и что через полтора часа туда пойдёт машина.

— Можете погулять пока, — сказал ему дежурный. — На рынок сходить или ещё куда. А к… — он посмотрел на часы, — десяти тридцати возвращайтесь. Шинель, если хотите, оставьте у меня, сегодня тепло.

Максим поблагодарил, оставил шинель и вышел из комендатуры.

Погода в Ростове-на-Дону шестого октября сорок первого года радовала — по небу плыли лёгкиебелые облака, а солнце пригревало если и не по-летнему, то вполне достаточно, чтобы чувствовать себя комфортно.

Сверившись с планом города, который ему любезно предоставил КИР, Максим повернул налево и пошёл неспешно по Будённовскому проспекту в сторону Дона.

Максим бывал в Ростове в юности и помнил город. Но он помнил Ростов конца двадцать первого века, а сейчас на дворе стоял октябрь сорок первого года.

Тем не менее, центр изменился не слишком сильно. Да, исчезли высотки из стекла, бетона и пластмонолита [1], которые во времена Максима возвышались то здесь, то там.

Вместо красивой разноцветной тротуарной плитки из того же пластмонолита — потрескавшийся серый асфальт.

Вместо гладкого — хоть яйцо покати — дорожного покрытия Будённовского — неровный булыжник, по которому с грохотом и стуком проезжают грузовики, редкие легковушки и телеги, цокают копыта лошадей.

Старые, ещё дореволюционные дома, часто облуплены и требуют косметического ремонта.

Ну и, конечно, трамваи. В конце двадцать первого века на Будённовском не было трамвайной линии, она пролегала только по улице Максима Горького. Здесь же Максим, пока шёл, увидел уже несколько номеров старых и немного смешных, как в кинохронике или на фото, трамваев, которые, позванивая, неторопливо бежали вверх и вниз по проспекту.

«№11. Рабочий городок — Сельмаш», — читал он таблички на них: «№5. Вокзал — Рабочий городок», «№9. Новое поселение — Сельмаш», «№3. Новое поселение — завод 'Красный Аксай».

В целом, Ростов был узнаваем. Да, людей на улицах поменьше и выглядят они совсем по-другому, но к этому он за месяцы войны привык, а для ориентации в городе ему, в общем-то, и карта была не нужна.

Во-первых, улицы в любом городе исчезают только в самом крайнем случае. Обычно, появившись однажды, остаются навсегда, до самой его смерти. Во-вторых, как когда-то объяснил ему друг юности, с которым они ездили на Ахтубу ловить раков, для того, чтобы ориентироваться в центральной части Ростова, нужно знать всего одну вещь: в какой стороне от тебя находится Дон и помнить, что течёт он с востока на запад (не точно, но почти).

В данном случае Дон был впереди, по курсу движения.

Максим миновал улицу Максима Горького, с удовлетворением заметив на ней трамвайные рельсы, потом Пушкинскую, Энгельса (в его времени и до революции Большую Садовую). Вот и вход в Центральный рынок или, как называют его сейчас, Старый Базар.

Базарный день, воскресенье, был вчера. Но и сегодня, в понедельник, на центральном торжище города хватало народа.

И чем здесь только не торговали!

Мясом и разнообразнейшей донской рыбой. Картошкой, морковкой и луком. Капустой (свежей и квашеной). Огурцами и помидорами (свежими и солёными). Хлебом и разнообразными пирогами (дорого, мука в дефиците, но — было). Яблоками и грушами (свежими и мочёными). Арбузами. Орехами. Петрушкой, укропом, сельдереем и васильком со щавелем.

Были и вещевые ряды.

Максим успел заметить, что на прилавках, кроме обычной гражданской одежды, имеется и новёхонькое обмундирование. Причём любое — от гимнастёрок до ремней, шинелей и сапог.

— Братское сердце! — остановил его худой, приблатнённого вида парень, улыбаясь во весь рот так, что были видны три железные фиксы на месте передних зубов. — Купи сапоги! Твой размер. Настоящие хромовые, командирские. Только со склада, гадом буду. Новьё, муха не сидела!

В правой руке он держал пару начищенных сапог.

Денег у Максима было немного. Да если бы и были, он вряд ли стал бы покупать на базаре сапоги. Выдадут. Доберётся до части, встанет на довольствие, и всё выдадут.

— Спасибо, не нуждаюсь, — он шагнул вправо, чтобы обойти парня.

Но тот успел перегородить ему путь.

— Тогда кожанку возьми, куртец, лётчицкий, натуральный, как раз на тебя! Пойдём, прикинешь, тут рядом. Дёшево отдам, как для родного, — он ухватился за рукав Максимовой гимнастёрки.

Максим покосился на пальцы с грязными обломанными ногтями и ласково сказал:

— Руку убери, братское сердце. Сказал же — не надо ничего.

— А чо такой дерзкий, командир? — прищурился парень. — Чо тебе моя рука не нравится? Подумаешь, дотронулся, цаца какая.

Руку при этом неубирал.

— Ой, дяденька, извините!

Сзади в Максима кто-то врезался.

Он покачнулся и почувствовал, как чья-то маленькая и быстрая рука скользнула ему в правый карман — туда, где лежали деньги.

Вырвал рукав из пальцев приблатнённого, не глядя ухватил за шиворот мелкого худенького пацана, поставил перед собой.

В кулаке у мальчишки были зажаты деньги Максима. Все триста десять рублей, которые он таскал с собой в кармане ещё с последнего вылета.

— Пустите! Помогите!! — заорал благим матом мальчишка и бросил деньги на булыжник базарной площади. — Маленьких обижают!!

Было ему на вид

Лет десять-одиннадцать, не больше.

— Пусти, гад!! — он извернулся, словно зверёк, и цапнул Максима за руку зубами.

От неожиданности Максим разжал руку.

Мальчишка воспользовался этим обстоятельством и кинулся наутёк.

Приблатнённый нагнулся, быстро поднял деньги и сунул себе в карман.

— Было ваше — стало наше, — ухмыльнулся нагло.

— Отдай, — сказал Максим. — Отдай, хуже будет.

— Иди, куда шёл, лейтенант молодой, — посоветовали ему. — Целее будешь.

Максим лениво шагнул к блатному (теперь он не сомневался, что это и в самом делеблатной, а не приблатнённый).

Тот отскочил назад, перебросил сапоги из правой руки в левую, выхватил из кармана нож.

Щёлкнуло выкидноелезвие.

— Попишу, сука! — блатной крестообразно махнул перед собой ножом.

Люди на базаре, кто был свидетелем этой сцены, потом рассказывали, что движение лейтенанта было настолько быстрым, что его правая рука словно исчезла, размазалась ввоздухе, и в туже секунду появилась снова.

Но теперь в ней был пистолет.

И этот пистолет плюнул огнём.

Бах!!

— Сука!! — заорал блатной, выронил нож и повалился на булыжную мостовую. — Выпросил [2] меня! Больно!!

Сквозь продырявленную штанину его левой ноги толчками выплёскивалась кровь.

Максим поставил «вальтер» на предохранитель, сунул в кобуру, шагнул к прилавку, по дороге отшвырнув нож-выкидуху.

С другой стороны прилавка на него смотрела круглыми испуганными глазами грудастая баба лет пятидесяти.

— Верёвку! — потребовал Максим. — Любую. Или ремень. Быстро!

Баба нырнула под прилавок и протянула ему кусок крепкой верёвки метра полтора длиной.

— Благодарю.

Максим вернулся к раненому.

— Ложись и убери руку.

Блатной послушно лёг. Штанина намокала кровью прямо на глазах. По булыжнику растекалась лужица крови.

Максим сорвал с головы блатного кепку-восьмиклинку, свернул её в плотную скатку. Прижал ладонью основание ноги с внутренней стороны бедра.

Кровь остановилась.

Пристроил на это место скатку, крепко обмотал ногу верёвкой поверх скатки.

Проверил. Кровь не шла.

— Деньги, — потребовал. — Деньги верни.

Блатной неохотно отдал деньги.

Где-то сзади залился соловьём милицейский свисток.

Максим выпрямился, оглянулся. Милиционера пока видно не было, но вскоре он должен был появиться. Встречаться с ним Максиму не хотелось — это бы его задержало, и машина в Новочеркасск могла уйти без него.

— Пока, — кивнул он блатному. — Бросай воровать, иди на работу. А лучше — на фронт. Родина в опасности.

— Да пошёл ты, — процедил блатной.

— Как знаешь.

Максим обогнул блатного и быстро затерялся за прилавками.

Потом вышел с территории базара на улицу Тургеневскую, повернул налево, дошёл до Газетного переулка, повернул ещё раз налево, поднялся по нему до улицы Энгельса, купил в киоске вчерашнюю газету «Красная звезда», которую не успел прочитать в поезде.

Потом спокойным шагом дошёл до центрального парка имени Горького и там провёл оставшееся до машины время, сидя на лавочке, читая газету и поглядывая на молодых симпатичных ростовчанок, время от времени, как нарочно, попадавших в поле его зрения. Торопиться ему было совершенно некуда.

[1] Строительный материал будущего

[2] Подстрелил (блат.)

Конец второй книги.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

По прозвищу Святой. Книга вторая

Content

По прозвищу Святой. Книга вторая.

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Nota bene