Игорь Силантьев

Жизнь легка (сборник)

© И. В. Силантьев, 2015

© Языки славянской культуры, 2015

* * *

Дебютная коллекция

Две основные темы находятся в центре дебютной книги Игоря Силантьева: «обыденность городского существования» и «соучастие природы в жизни человека»

Обе темы давно известны отечественной поэтической традиции Первая стала родной с XVIII столетия, вторая своими корнями уходит в фольклорную словесность Можно вспомнить немало поэтов, которые интересовались природой и городом, разводя и связывая эти два ценностно-смысловых мира в рамках целостной поэтической реальности.

Казалось бы, что нового можно добавить в эту плотную серию опытов и широкую панораму видов? Оказывается можно, что еще раз доказывает, насколько безгранично в своих возможностях художественное слово, поэтическое воображение.

Новая коллекция образов природно-городского бытия-быта, представленная в книге «Жизнь легка», интересна и поштучно, и в целом Однако нас будет больше занимать поиск типологических пределов, то есть возможность хотя бы условно обозначить какие-то близкие группы текстов, так как в масштабе небольшой вступительной заметки обо всех произведениях сказать не представляется реальным, сложно даже проанализировать два-три наиболее ярких стихотворения

В таком случае, что лучше всего выбрать в качестве типологических оснований?

Было бы любопытно обратить внимание на репертуар метрико-ритмических форм дебютной коллекции Хотя здесь даже очень въедливого критика ждет большая работа, требующая тщательности, а главное – приблизительной интерпретации обнаруженных формальных закономерностей и тенденций

Дело в том, что по своим параметрам опубликованные стихотворения принадлежат к неклассической поэзии и, еще точнее, к тому экспериментальному направлению, которое авторитетными стиховедами определяется как «гетероморф-ный», «неупорядочный» стих (Ю Б Орлицкий) Непредсказуемость новой поэзии проявляется в отсутствии классических норм и привычных принципов стихообразования (метрики, рифмики, строфики и т п) Справедливости ради заметим, что в отдельных текстах И Силантьева кое-что из багажа классической поэзии используется Например, встречаются произведения, сплошь или хотя бы частично зарифмованные; многие тексты катастрофично-астрофичны, но есть и такие, в которых содержится не только тонкий намек на строфы, но и их структурная отчетливость; при определенном старании можно вычислить и любимые метрические каркасы, на которые ориентировано большинство произведений (тактовик, акцентный стих и верлибр)

Если досуг позволяет, а интересы статистики представляются сверхважными, то можно посчитать анакрузы, цезуры и клаузулы, вывести некие устойчивые показатели по всему сборнику, по отдельным произведениям и по ключевым позициям текста Например, любопытства ради, можно сосредоточиться на стиховых строчках, укладывающихся в формулу «мужская анакруза – мужская клаузула», которые отличаются от других типов строк некоторой самоисчерпанностью, отрешенностью, упругостью

Одним словом, метрико-ритмический критерий предоставляет исследователю широкое поле, но в какой степени необходимо применение тяжелой артиллерии современного стиховедения по отношению к дебютной книге? Не лучше ли в данном случае сосредоточиться исключительно на содержательно-смысловых моментах Хотя и здесь необходимо найти верную точку типологического отсчета

Скажем, если основной интерес видится в художественном мире, следует остановиться на образных решениях по отношению к таким категориям, как пространство и время Если же акцентируется образ человека, который осмысляется поэтикой как организующий центр поэтической реальности, то предстоит обязательно определить уникальность лирического героя (или лирического субъекта в целом) Этот список смысловых аспектов лирического произведения можно продолжать до бесконечности, но, в конечном счете, все пути ведут к образу Именно типология художественного образа и может стать основой типологического расклада предложенной коллекции

Несмотря на то, что традиционной минимальной единицей словесно-художественного творчества считается литературное произведение, а следовательно, представление о том или ином авторе формируется на основе анализа и интерпретации отдельных его текстов, мы склонны полагать, что существуют единицы, находящиеся «ниже» текста Главной среди них действительно является образ Понятый в культурно-исторической и типологической специфике, он представлен четырьмя основными разновидностями: мифом – тропом – предметным словом – символом (С Н Бройтман) В каком-то смысле лирическое высказывание вырастает из образа и в образ может быть свернуто Безусловно, любой современный автор может использовать всю палитру образных языков, но все-таки нельзя долго сидеть сразу на четырех стульях: доминантный образный код является ключом авторского творчества, а читателю стоит из связки ключей выбрать тот, которым художественный мир открывается

Если попытаться выстроить иерархию ключевых кодов поэзии И Силантьева, то получается по нарастающей и приближающей нас к точности следующая картина: голое предметное слово – троп – символ – миф Это означает, что основ ная интенция автора состоит в создании и презентации своего уникального творческого мифа, в круге которого, как известно, возможно все, потому что это все уже существует как единственная реальность!

Далеко неслучайно, что в текстах сборника не конкретизируются пространственные и временные свойства изображаемого Так, о времени гораздо чаще сообщается через «сегодня», «вчера», «ночью», «утром» или «весной», «осенью», «зимой», «в июле» Единственный раз в книге промелькнули «Ярославль» и станция «Зяблики» – кажется, вот она, конкретность пространственного вида происходящего Однако здесь вновь важна не столько топография и география предметного слова, а мифосемантический ореол используемых имен: ярая (солнечная, жаркая, сильная) слава, и здесь же – зябнуть, зябь, зябко, и так часто используемые автором орнитологические мотивы «полета» и сближение человека с птицей В результате мы вновь попадаем в плотные слои индивидуального творческого мифа

Вообще хочется заметить, что далеко не всякий стихотворец обязан и даже способен в первой книге выступить с мифом, это избыточная задача для дебютанта В то же время не следует забывать о том, что миф удобен, так как его высокие и толстые стены, отгораживающие автора от реального мира, способны защитить неофита от возможной агрессии критиков и любопытства обывателей

Полуконкретность пространства и времени влияет на образ человека, способы его воплощения и принципы повествования о нем В лирике часто бывает достаточно сложно провести границу между автором и его героем За каждым грамматическим «Я» принято мгновенно узнавать в худшем случае автора, в среднем – персонажа, так называемого «лирического героя» Необходимо постоянно помнить: герой принадлежит к тому, что можно назвать реальной жизнью, он аналог человека Его удел – страдать, действовать, мечтать, вспоминать, одним словом, жить! Автор находится совсем в другой дей ствительности – в сфере вымысла, воображения, слова, его задача изобразить всю эту череду состояний, эмоций, поступков и событий, создать их образы Именно поэтому автор и герой, по Бахтину, не могут встретиться в тексте Наивно связывать их в одно целое – не понимать саму суть словесного искусства

В стихотворениях И. Силантьева образ человека лишен многих свойств, качеств и характеристик Совершенно уверенно можно сказать, что перед нами герой, а не героиня Кажется, он все-таки горожанин; наш современник; вроде бы, он не сильно молод и не очень стар; похоже, занимается интеллектуальной работой, так как имеет много свободного времени Да, еще: у него есть жена, с которой он уже четверть века (а вот детей вроде бы нет) Весь перечень деталей, всплывающих вокруг героя, создает образ социально усредненного «я», что лишний раз подтверждает ориентацию образа не на предметное, а на мифологическое.

В мифе возможно все, он устанавливает особое состояние, кроме того, здесь все как бы перетекает во все на основе сопричастности Наверное, благодаря этому единственным законом такой мифопоэтической реальности становится закон непрерывного превращения, постоянных метаморфоз Земля может легко оказаться вверху, небо – внизу, живое легко смешивается с неживым, предметное с нематериальным, природное с духовным

Например, можно из папиросной (то есть очень тонкой) бумаги сделать радугу, а потом пойти по ней, превратившись в охотника на солнце (!); или соорудить из разных предметов со свалки конструкцию-подобие человека, стать им и уйти-взлететь высоко, в надежде встретиться с Богом; или, припадая к Земле, прорастать в нее всем своим существом и пр

Возвращаясь к двухтемью сборника, отметим, что миф творческих метаморфоз охватывает одновременно город и природу, но именно природное становится основой ми-фопоэтического образа Городская обыденность ощущается и пере живается героем как муторная, привычная, тошнотворная, внесобытийная Однако вымученность городом и желание его (и ее) избыть открывает саму суть жизнебы-тия, причем здесь же, рядом Стоит только закрыть глаза и открыть их, попытаться, замирая в созерцании, увидеть иную ипостась привычного Например, жука синего космического цвета, ползущего по уродливой городской клумбе (резиновому ободу колеса); паучка, пытающегося поймать в свою паутину солнце; гусеницу, затаившуюся на травинке в дождливый день; можно даже заметить, что цветок ромашки состоит из трех створок

Весь круг созерцаний природного и контекст подмеченного меньше всего располагает поэзию И Силантьева по разряду пейзажной лирики Скорее всего, мы имеем дело с тем родом поэтического творчества, который размещается на переходе от натурфилософской к метафизической художественной идеологии В отличие от героя, автор не акварелист (вообще его эпитеты играют не колористическую роль), не естествоиспытатель или юннат (здесь созерцание максимально очищено от прикладного нюха – просто наблюдения), не метафизик, так сказать, уходящий от естественной природы в природу духовную, не мистик и не аскет Он мифограф, а не мифолог, или по-простому – коллекционер забытого, а для многих бесполезного

Любопытно, что поэтическая мифографика не исключает, а предполагает в качестве фона использование и других видов образности В частности, известную любовь к тропам и фигурам, умение неожиданно из самой сути художества выйти в риторику, с одной стороны, а с другой – достаточно умеренное введение в произведения символической образности, прорастающей иногда из текста в текст

Итак, закрывая книгу стихотворений И. Силантьева и возвращаясь к ее названию, мы можем уточнить, в каком смысле стоит понимать это манящее «Жизнь легка» Оказывается, в самом простом, прямом и естественном: она легка, потому что она мифична, а все внешние так называемые «блага», «проки», «пользы» и пр – это уже не жизнь и не дело поэта!

Хочется пожелать этой книге интересной (легкой) жизни, внимательных и чутких читателей

Владимир Максимов

«Надкушенное яблоко, и липнущий снег…»

Надкушенное яблоко, и липнущий снег,

И треснувшая губа, и вкус крови некстати.

А в прыгающей по наледи пустой бутылке

Свистит не ветер – само безразличие.

И замерзший таджик, обнимая лопату,

Провожает чужим покорным взглядом

Безгласный и зверский исход горожан

В утреннее изголодавшееся метро.

А ты стоишь у перекрестка на красный.

На краю пропасти, на краю времени.

И на зеленый нелепо отступаешь назад,

Не в силах шагнуть и пропасть в безвременье.

И яблоко падает в истоптанный снег

Прямо к ногам потустороннего таджика.

Поднять его? Мимо пройти? Улыбнуться?

Но опять губа, и некстати вкус крови!

И ты почти не существуешь в этом мире,

Но поднимаешь глаза и на миг встречаешь

Чужой и покорный взгляд А бутылка

Отчаянно бренчит под ногами прохожих.

А в сердце, или где-то глубже, отчаянно

Бьется надежда хоть что-то исправить

И поднять яблоко И стать по ту сторону.

Бесплотным ангелом Рядом с таджиком.

«С ударяющей в лицо, кидающейся в ноги…»

С ударяющей в лицо, кидающейся в ноги

Метелью, что в глухую февральскую полночь

Заволакивает безмолвные пределы земные,

Заполняет, забеляет притихшую душу,

С безумным присвистом заблудшего ветра,

Хлопающего разорванной ветошью по окнам,

Пробирающегося в углы остывшего дома,

Пробирающего холодом до острой дрожи, –

Неуют… С метелью, с ветром, с тревогой,

С желанием запрятаться под три одеяла,

Потеряться в темном и душном чреве,

Стать снова существом еще не рожденным.

Да пустое все это! И спустя мгновенье

Накатывает голод и жажда смысла,

Воздуха из распахнутого окна, воли,

Настежь распахнутой безоглядной жизни!

И громыхает уставшая от бури крыша.

И уставшее небо ничего не слышит.

И дышит свечным огоньком на сердце

Надежда на скорый рассвет И верится

В правду с простым счастливым лицом.

В сказку с простым счастливым концом.

«Божья коровка, полети на небо…»

Божья коровка, полети на небо,

Попроси у солнца три огонька.

Первым согреюсь, вторым заискрюсь,

А третьим в костре разгорюсь.

Божья коровка, полети на небо,

Попроси у дождя три глотка.

Первым умоюсь, вторым напьюсь,

А третьим к корням просочусь.

Божья коровка, полети на небо,

Попроси у облака три снежка.

Первый рассыплю, вторым застужусь,

А третьим от смерти отмахнусь.

Божья коровка, полети на небо,

Попроси у судьбы три силка.

Первый распутаю, о второй споткнусь,

А в третий нечаянно попадусь.

Божья коровка, полети на небо,

Попроси у ветра три вьюжка.

Первым взвеюсь, вторым закружусь,

А третьим к воле поднимусь.

«Когда я встаю на правую ногу…»

Когда я встаю на правую ногу,

Я в трепете глотаю ветер

И готов сорваться с планеты

По касательной за горизонт.

Прыжками к звездным полям.

Когда я встаю на левую ногу,

Я вырастаю бобовым стеблем.

И волшебная пена облаков

Смывает с моих глаз пелену.

Я вижу солнце насквозь.

Когда я сажусь на корточки,

Слетаются стаи воробьев.

Они затевают бои и свадьбы

И лепят у меня за шиворотом

Колкие ложа любви.

Когда я ложусь на левый бок,

Я стучу испуганным сердцем

В наглухо запертые недра.

И отвечаю скрипом зубов

На скрежет подземных скал.

Я поворачиваюсь на правый бок

Травинки лезут мне в ноздри.

Отряды муравьев на марше

Окружают неведомый ковчег.

Я закрываю руками лицо.

Я поднимаюсь с земли на колени.

Тело сжимаю в комок

Встречаю ясность и страх.

Становлюсь собой, человеком.

Простым, затертым, одним

Объевшимся дешевой колбасы.

Обсмотревшимся телевизора.

Боящимся киношных злодеев.

Украдкой верящим в какого-то

Неназванного доброго бога.

Я встаю на нетвердые ноги.

Голова еще ходит по кругу.

Я прошу тебя, откройся мне,

Безымянный и добрый бог!

Светлое небо молчит.

«Подоконник за немытым стеклом…»

Подоконник за немытым стеклом

Пустотою наполнен слух.

Тупичок на краю вселенной

В созвездиях сохлых мух.

Тепло, покрытое пылью

Покой, покрытый теплом.

Забытое яблоко трогает

Солнце закатным лучом.

Мне не нужно лишнего счастья.

Моя воля проста как вода –

Остаться капелькой света

На коже зреющего плода.

«Так больной после горячечной ночи…»

Так больной после горячечной ночи,

Принимая необходимость рассвета,

Выпивает залпом стакан воды

И тянется к дремлющему окну.

Так переживший морозы голубь,

Припадая на увечную лапу,

Бежит к брошенному в весеннюю грязь

Горькому дармовому зерну.

Так порывами налетает ненастье,

Изгоняя уставшее лето

И первые нервные капли дождя

Разбивают дорожную пыль.

Так ко мне, так к закатному небу

Приходит завершающая ясность

И звезды прокалывают черную синеву

И память прокалывает иглой.

И сквозь вставшие года я вижу

Мальчишку, бегущего по полю

С пучком горячих ветров в руке

Господи, как хочется жить.

«Дождь прибивает дневную пыль…»

Дождь прибивает дневную пыль.

Но как только немного подсохнет,

Пылью пахнет снова и резко,

Как пахнет старым потом

Нестиранная рубашка, забытая на даче

И ты распахиваешь окно

И с оконной рамы летит трухой

Краска, потерявшая цвет.

Но свежести нет все равно И нет

Уверенности, что это не сон.

И ты напрасно пытаешься вспомнить,

Как приходит усталый закат.

Да, именно так и бывает во сне,

Когда забываешь привычное.

Вечерний свет Дорогу домой

И даже любимое лицо

А дождь по крыше снова стучит.

И воздух становится чист.

И солнце, являя закатный лик,

Измокший сжигает лист.

«Ты стремишься стать звездой…»

Ты стремишься стать звездой,

Выстрелом, громом, горой

И даже гулом землетрясения

Но твой выбор бьет мимо цели.

Я попробую тебе помочь.

Скажи, во что тебя превратить?

Нашел!

Ты будешь превращен в собачью лапу.

Ты будешь приобщен к чудесному организму,

Бегающему, пыхтящему, лающему, грызущему,

Заглядывающему в глаза и кусающему свой хвост.

Твои звонкие мускулы полюбят прыжки.

Тебе будут радостны преграды и ямы.

Ты будешь размашисто шлепать по лужам

И отчаянно проваливаться в снег.

А какое блаженство оказаться под крышей

И растянуться на теплом полу!

Нет!

Ты будешь превращен в часовую стрелку.

Ты будешь приобщен к чудесному механизму,

Тикающему, стучащему, спешащему, отстающему,

Дребезжащему, звенящему и будящему спящих.

Твое прямое тело будет ходить по кругу.

Тебе будут привычны долгие ночи.

Ты будешь подсматривать за жизнью людей

И смеяться над их маятой и скукой.

А какое блаженство оказаться в покое,

Когда забывают завести часы!

Простые животные и простые предметы

Вернут тебя в мир без многоточий

Но я вижу в твоих глазах вопрос

Чувствую недоумение и гнев.

Бог с тобой Оставайся звездой

Выстрелом, гулом, громом, горой.

«Когда я был маленьким…»

Когда я был маленьким,

Я любил на кухонном полу играть в солдатики.

Я расставлял их в шеренги и клинья.

Я ложился на пол, чтобы стать меньше.

Чтобы быть с ними наравне –

И немного, но по-настоящему испугаться

Их застывших суровых лиц,

Их острых копий и занесенных мечей,

Их вздыбленных коней,

Их железной неотвратимости

Я уважал их безудержную храбрость

Я даже любил их,

Как всякий настоящий воин

Любит своих врагов.

И еще мне было пронзительно жаль их.

Ведь они не понимали,

Что столкнулись с ужасным, хитрым,

Нечеловечески могущественным противником.

И по моей воле магическая сила

Сковывала нагруженные оружием тела

И не позволяла им сдвинуться с места.

Что же! Герои обреченно встречали

Мои безумные разящие удары.

Их косили ядра моих пушек.

Их осыпали стрелы моих луков.

Их сбивали с ног и дробили на части

Взмахи моей богатырской палицы.

Но они не сдавались в плен.

Они не бежали в смятении.

Они падали рядами и принимали терпкую смерть

Я был Ганнибалом и Александром Великим,

Хитрым ордынским ханом и безжалостным Тамерланом,

Школьным Суворовым и киношным Чапаевым.

Я был красным демоном войны.

И еще я был простым хулиганом,

Каких сам боялся и обходил на улице стороной.

Разгромив отважное честное войско

И распростершись над возлюбленными врагами,

Я изгонял из своего сердца демона

А вслед за ним уносился в небытие

Шлейф нарисованных картонных стратегов

Я отдавал моим воинам последнюю честь.

Я погребал их и плакал в душе

Я представлял на их месте себя.

Израненным и непонятно мертвым.

Мертвым и смертельно голодным.

А в это время бабушка,

Которой я мешал своей возней на кухне,

Всеми этими солдатиками, колесницами, пушками,

Запекала в духовке слоеный пирог.

Это было удивительно!

Пирог был горячий, живой, он был как львиное сердце

Он дышал, он вздымался как вулканическая земля

Он вовлекал в себя колдовским запахом.

И я, моментально воскреснув, хватал кусок за куском,

И забывал о своем игрушечном трауре.

И вот что было поразительным –

На следующий день после битвы

Солдатики поднимались целые и невредимые.

Они снова готовы были маршировать на парадах

И охранять покой кухонного мирка.

А по приказу и по закону воинской чести

Бесстрашно идти в бой и на смерть.

Это было удивительное чудо игры.

Вот так и сейчас, через тысячу лет.

Сколько бы я старательно, безжалостно, бездарно

Не побеждал в себе игрушечного солдатика,

Он поднимается во мне вновь и вновь

И отправляется в безвозвратный поход

С назначением в жизнь.

«Я плохо держу вилку в левой руке…»

Я плохо держу вилку в левой руке

И боюсь ненароком угодить ею в щеку

Меня отпугивают строго разложенные приборы

И причудливо свернутые салфетки

Я тихо ненавижу вышколенных официантов,

Которые в ответ молча презирают меня

Но мне нравится заглядывать в придорожные кафе,

Где человеческое тепло согревает стены,

А за стойкой царит толстая усталая мадонна

Я люблю выпить водки

Под пьяный гомон и дешевую музыку,

А потом терять взгляд в пятнах солнца,

Растекшихся на затертых столах

Один лама сказал мне, что я несостоявшийся Будда

Мне искренне жаль

«Летнее кафе. Я немного пьян…»

Летнее кафе Я немного пьян

Вокруг шумят люди и прыгают голуби

Мне что-то втолковывает мой собеседник

Он мой школьный друг, а теперь алкаш

Он рассказывает мне, как был счастлив

С той, за которой мы ухаживали оба

Он долго, сбивчиво, ненужно объясняет,

Почему он несчастлив Почему ее бросил

А мне как-то по фигу его несчастье

Я немного пьян, и давно не люблю ее

Я сейчас уйду по своим делам

А мой друг – он алкаш – останется пить

Конечно же, он полнейшее фуфло

Но ведь дело не в этом, совсем не в этом

И я понимаю, что мне нечем крыть

Я не пью с бомжами, не сплю под забором,

Но в моей душе зияет дыра

В моей душе – постыдная дыра,

Сквозь которую рвется мрак,

Сквозь которую рвется жуть,

Сквозь которую рвется отчаяние

И рядом с этим мраком, жутью, отчаянием

Душа моего дружка – вода,

Которую можно пить

Что же со мной? Я возвращаюсь к столу

Я поднимаю за уши голову этого идиота

Я хлещу его по щекам Да проснись же!

Я заставляю его рассказывать снова, снова,

Как он был счастлив и несчастлив с той,

За которой когда-то мы ухаживали оба

И мне не интересно, почему он бросил ее,

Но мне хочется вдарить в эту пьяную морду

И мне жутко хреново, ведь этот подонок

Был с ней! А я? Я мотаю башкой и трезвею

И понимаю, что – да, я пьян

И я давно не люблю ее, нет

И я просто иду по своим делам

А этот алкаш остается пить

Но летнее кафе уплывает в ночь

И голуби куда-то запрятались спать

И люди вокруг разошлись по домам

И этот мой друг – ведь он ушел к ней

А я остался один

«Стоит только закрыть глаза…»

Стоит только закрыть глаза

Нет, не получилось Еще раз

Стоит только закрыть глаза,

И твой смех превращается в снег

А нахлынувший птичий говор

градом стучит по крыше

И кровь на руке слепит расплавленным светом

Снег Град Свет

Я открываю глаза

Смех Птицы Кровь

Я закрываю глаза

Ничего Темнота

Значит, нужно еще раз

Стоит только закрыть глаза,

И твой смех превращается в пламя

Но всю воду вокруг разбрызгали птицы

И крылья разбили об острые кромки льда

И я с криком боюсь шагнуть вперед

Боюсь, что увижу пламя, снова кровь, лед

Пламя Кровь Лед

Я закрываю глаза

Я проглатываю язык

Я перестаю дышать

Я терплю, пока жизни хватает в легких

А потом с шумом вдыхаю мир

Передо мною ты Твой смех Твои руки

Кровь, пламя, свет – во мне

Лед, град, снег – унесли птицы

Улетая, они исчертили небо

Мы тоже улетим птицами

Стоит только закрыть глаза

«Я рвался в стороны. Мне помогал друг ветер…»

Я рвался в стороны Мне помогал друг ветер

Я разбухал от воды Мне помогал друг дождь

Я высыхал до хруста Мне помогал друг солнце

И в трепете я бросился от матери ветви прочь

Терпеть жизнь в кроне дерева – это одно

Другое – направить жизнь решительно вниз

Я видел, как падают мои братья листья

Теперь это страшно происходит со мной

Мне трудно понимать – я не человек

Трудно говорить – у меня нет языка

Полет всегда приводит к падению

Падение не всегда переходит в полет

Я слышал, как эти красивые слова

Кричали миру гордые птицы

Сам же я кубарем валюсь на землю

Меня путает и душит слепая трава

Всякому существу дано только раз

В пытании счастья подняться в небо

Я не человек – у меня нет ума

Но я знаю об этом от отца дерева

И остро продираясь сквозь стебли и корни,

Глотая испарения мышиных нор,

Я зову на помощь моих друзей

Мне нужно отчаянно встать на крыло

Друг мой солнце, высуши мое тело

Друг мой дождь, позови мне ветер

Друг мой ветер, подними меня к братьям

Мои братья листья, прощайте!

Я вонзаюсь осколком в небесную сферу

И глядя на меня с удивлением и гневом,

Небо отдает меня гордым птицам

Птицы бросают меня в мутный поток

Все Течение рвет меня в клочья

Это счастье, но это боль

Все Я исчезаю в бурлящей воде

Это счастье, но это смерть

«Так ведь бывает, что с утра не заладится…»

Так ведь бывает, что с утра не заладится

И не с той ноги И не той рукой

И яичница шлепает со сковородки на пол

И занозят слова И хлопает дверь

И гулко бегом по дощатой лестнице вниз

Под скрипы ступенек На улицу В пыль

В проколотый солнцем июльский день

Плоский и ломкий как крыло стрекозы

Солнце и злость Злость и бессилие

Смятение и снова солнце Слепит глаза

И валится с неба палящей сковородкой,

Что выронил какой-то заспанный бог

Так прочь из асфальтовой петли, в лес!

Сорвать с ветви лист, просушеный насквозь

Он с хрустом рассыпается в сжатой руке

И сжавшись, я тысячу раз рассыпаюсь сам

Глоток воздуха Нет Глоток света Нет

Глоток страха Да, а глаза – открыть

И дотронуться до спящей сосновой коры

Господи, как зелено и покойно вокруг!

Вы когда-нибудь посреди дневной суеты

Опускались на колени, вживались в траву?

В прямой мир насекомых? В сплетения стеблей?

В слоистость почвы? В шевеления корней?

И тут электрическим током пробивает

Разряд конечного переживания жизни

И становится далекой душевная маята

И выжитый в ноль июльский день

И от горла комом отступает немота

И на выжатое солнце ложится тень

И вечерняя хмарь уходит прочь

И волной накрывает трепетная ночь

И раскрывшийся голос дает вздохнуть

И выдохнуть набродившую на сердце муть

«Напиши мне письмо…»

Напиши мне письмо

Напиши, что ты любишь меня

Напиши, что скучаешь и считаешь дни

Напиши, что одна бродишь в парке по вечерам

И нехотя возвращаешься в темный дом

Напиши, что совсем перестала готовить

И стараешься поскорее заснуть

Напиши еще много простых и понятных вещей,

Без которых непонятна и непроста моя жизнь

Напиши мне письмо

Несмотря на то, что мы не в разлуке,

И я могу дотронуться до тебя рукой

Несмотря на то, что мы каждый вечер

Говорим на кухне о погоде и новостях

Напиши мне письмо,

Чтобы я мог в ответ

Написать, что люблю тебя

И скучаю и считаю дни

«Я нахожу себя в тех, кого вижу вокруг…»

Я нахожу себя в тех, кого вижу вокруг –

Вот в этих добрых и незамысловатых людях,

Что с обеда сидят за пивом и в горячих беседах

Показывают друг другу дырки от бывших зубов

Или в этой хромой бабке, что по скользкой дороге

Тянет тележку с картошкой в остывший дом

Жизнь ее сужена до простого стремления выжить

И протерпеть еще один посланный Богом день

Или в кривой собачонке, что семенит за старухой,

Искоса и недоверчиво поглядывая на меня

Жизнь ее сведена к простому стремлению следовать

За человеком и сторожить его судьбу

Я совсем недавно был пьян и теперь голоден

А еще я прост как те добрые люди в пивнушке

И слаб как та усталая бабка с тележкой

И свободен от долгих дум как тот мелкий пес

А еще я счастлив И это не имеет отношения

К успехам, приобретениям и прочим понтам

Счастье – это когда от брошенной другом шутки

Ты захохочешь щербато от стен до потолка

Счастье – это когда ты дотащишь тележку до дома

Это когда ты с холода слопаешь миску баланды

И задремлешь, свернувшись калачиком у печи

Уткнувшись горячим носом в собственный хвост

«Август. Всю ночь лил дождь…»

Август Всю ночь лил дождь

И лес парит на рассвете

Тропинки пропали в лужах

Спасаясь от слоистой воды,

Заползла на упавшую ветку

Гусеница зеленобокая

Омолодевшие травы вокруг

Переживают обилие влаги

Притихли грибы на опушке

Открылась земная дуга

Идти по ней нужно прямо

До нижнего края света

Туда, где потоки дождей

Собирают последнюю реку

Ступишь в нее – не вернешься

Унесешь это утро в глазах

Этот лес сырой, этот август,

Черностволые эти сосны

Ты лучше останься здесь

Вот как гусеница Пережди

«Во мне есть неназванный свет…»

Во мне есть неназванный свет,

Который рвется наружу

Мне нельзя его потерять

Мне нельзя оставаться на месте

Поэтому я бросаюсь в бег

Я продираюсь сквозь толщу протонов

Вязну в сгустках первовещества

Задерживаю дыхание в подземных водах

Уворачиваюсь от комьев глины и камней

Терплю прикосновения жуков и червей

Все! Я вырвался из недр на поверхность!

В блаженстве растянувшись на глади листа,

Я встречаю изумленный взгляд муравья

И впервые сквозь капли дождя вижу солнце

И улитка нашептывает мне свои сны

Но мне нужно двигаться дальше, вверх

В дерзком беличьем прыжке и в страхе

Я впиваюсь когтями в кору сосны

И короткие жесткие крылья дрозда

Поднимают меня над шумящим лесом

Порывы ветра влекут меня выше,

Я легок, как оброненное перо

Полет мой прост, как почерк стрижа

Мысли свободны и душа светла

И куда-то вниз упала земля

Кто же я? Насекомое, зверь, или птица?

Или ветер? Я возношу к небу руки

И понимаю, что я человек

Я уже наверху Я целую Распятие

И молю, поцелуй меня, Господи!

«Жизнь и смерть, любовь и память…»

Жизнь и смерть, любовь и память

Четыре слова, четыре предела

Падают хлопья снега

Я раскрываю ладонь

Вот особенно крупная снежинка,

Частица любви и влечения,

Зачарованно устремляется к руке,

Опускается на горячую плоть

Я сжимаю руку Короткая жизнь

Хрупкого снежного существа

Завершается скорой смертью

Любовь и влечение

Более не существуют

Ненадолго остается память

Ощущением холода на руке

Я гляжу на небо, на вихрящийся снег

Снег порошит глаза

И неторопливо тает

Это не слезы И теперь я знаю,

Что в пределах жизни я свободен от смерти

И пределы памяти я преодолеваю в любви

«Давайте представим зеленые луга…»

Давайте представим зеленые луга,

Рощи магнолий, окутанные теплом,

Вьющиеся в мягких травах ручьи,

Ласковую, как милая дева, реку,

Представим зверей с улыбкой в глазах,

Хрустальных рыб и сияющих птиц

Согласитесь – это похоже на рай,

Рассказанный в древних книгах

Теперь обратимся к пределам иным –

Туда, где небо встречают снега,

Усыпанные заячьим следом

Туда, где простор и покой берегут

Убранные инеем ели

Туда, где ты можешь, взглянув на солнце,

Увидеть всю свою жизнь

В восточных книгах об этом ни слова,

Но я точно знаю – это подлинный рай

«Припавшая набок карусель…»

Припавшая набок карусель

Проворачивается с ржавым скрипом

На заборе начертаны маты,

Таинственные, как древние руны

В землю вкопано колесо

Мир не видел уродливее клумбы

В ней серые от пыли цветы

Обвисают от безысходной жары

По горячему резиновому кругу

Сосредоточенно ползет жук

Космически синего цвета

Синева насекомого добела

Раскалена полуденным солнцем

Эта шестиногая сковородка

Неторопливо поглощает тлю,

Засыхающую на пыльных цветах

У клумбы топчется ворона

Поклевывая шелуху и окурки,

Она исподволь следит за жуком

Намерения птицы неочевидны

Ворона явно не голодна

Поэтому жуку дарована жизнь,

О чем, впрочем, тот не ведает

И продолжает жевать тлю

Ворона, вкопанное колесо, жук

Три простые точки бытия

Прежде я сомневался в прочности мира

Теперь я спокоен

«Я сижу в привокзальном кафе…»

Я сижу в привокзальном кафе

Пол выстлан плиткой В клетку

Черная клетка Белая клетка

Снова черная Снова белая

Снова И снова

Я выпил рюмок больше, чем черных клеток вокруг

Я выпью водки еще – больше, чем белых клеток

Мой поезд приходит по черным дням,

а уходит по белым

В черных вагонах плачут, а в белых смеются

И в белой водке – черная горечь

А я, прищурясь, отчетливо вижу,

Как в черном ко мне крадется сон,

А в белом шествует смерть

О чем это я? Уже черная ночь

Белые звезды стынут на черном небе

Я опять пропустил свой поезд

Он ушел без меня в белый свет

Я сижу в привокзальном кафе

Черная клетка Белая клетка

Еще рюмка водки Еще одна

И на этот раз я успею на поезд

Сяду в черный вагон и, плача, засну

Сяду в белый вагон и, смеясь, умру

Бьет крылами белая птица,

Упавшая в черный омут

Мечется в черном поле

Загнанный белый зверь

Где я? Белый день, а в глазах черно

Я сижу в привокзальном кафе

Черная клетка Белая клетка

Снова черная Снова белая

Снова И снова

«Ты пришла…»

Ты пришла

Взяла деньги

Разделась

Легла

И готова раздвинуть ноги

Чертова кукла с бритым лобком

И я осторожно, боясь повредить

Сложный дорогостоящий механизм,

Откручиваю против часовой стрелки

Твою красивую пластиковую голову

С застывшей улыбкой на латексных устах

Пускай, от греха, полежит на столе

Что же дальше?

Смешно и странно признаться,

Но мне не особенно нужен и тот агрегат,

Ради которого я вызвонил тебя,

Набрав твой номер нетвердой рукой

И я осторожно, боясь повредить

Сложный и незаменимый механизм,

Откручиваю его по часовой стрелке

И аккуратно кладу на стол

Рядом с твоей головой, на которой

Застыла пластмассовая улыбка

Подальше от греха

Что же дальше?

Я хватаю тебя за ногу

Я мотаю твое обезглавленное тело

По тесному гостиничному номеру

И поскольку я недавно был пьян,

Я ненароком задеваю твоим запястьем

За некрепкую оконную раму

Бог ты мой! Или черт, не знаю!

Но раздается звон и летит стекло!

И мы с тобою тоже летим,

Только не вниз, нет! Мы летим вверх!

Туда, где не нужно то нелепое, земное,

Что мы оставили в номере на столе

Туда, где нет женщин и нет мужчин

Где есть только небо и только смех

И где, не поверишь, есть счастье,

Не стесненное гостиничными стенами

И двумя часами оплаченной любви

А как тебя, кстати, зовут, малышка?

Нет головы? Немота! Но руки сплетают –

Дуль-си-не-я Да брось ты, дура!

И я тоже, клянусь, я совсем не тот,

За кого ты меня принимаешь!

Но будь осторожна – прямо по курсу

Чудище злобное машет крылами!

И твой нежный трепет – он мне как огонь!

И я бросаюсь в схватку, я повисаю на крыльях,

Я вращаюсь в обе стороны сразу,

Сопровождаемый топаньем, хлопаньем,

Уханьем, скрипом деревянной птицы –

И всплесками твоих онемевших рук,

О моя восхитительная сеньорита!

Впрочем, силы мои на исходе

И чудовище бросает меня на землю

Рядом с твоим безголовым телом

Я пытаюсь вздохнуть, сдвинуться с места –

И обнаруживаю себя на холодном полу

Рядом с перевидавшей все кроватью

А придя в себя и привстав,

Осторожно, боясь повредить

Сложный дорогостоящий механизм,

Я прикручиваю к твоей шее по часовой стрелке

Красивую пластиковую голову

А потом еще более осторожно,

Боясь повредить необходимый мне агрегат,

Прикручиваю его куда надо

Против часовой стрелки

А ты, наконец, открываешь глаза

И спрашиваешь с деланной улыбкой,

Понравилось ли мне?

Чертова кукла с бритым лобком!

О да, из вежливости отвечаю я О да!

Но ведь я снова, я снова не смог

Победить ветряную мельницу,

Не пускающую нас с тобой к небу!

И поэтому завтра, напившись,

Я нетвердой рукой возьму телефон

И вызвоню тебя на ночь глядя,

Со скидкой на два часа,

О моя прекрасная Дульсинея!

«Я с большим удовольствием читаю газеты…»

Я с большим удовольствием читаю газеты

Смотрю телевизор Сижу в интернете

Меня приятно обволакивают слова

Я рад за красотку с надутыми формами,

Которую выбрали мисс бикини

Мне забавно, как этот брюзга эмэндэм

Тает во рту, а не в потных руках

Я горжусь нурофеном, попадающим в цель

И изгоняющим головную боль

Ночью, вырвавшись в холод и тьму,

Я становлюсь страшен самому себе

Я срываю небосвод Я комкаю его

Как использованную туалетную бумагу

Я сгребаю в кучу опавшие звезды

И топчу их железными ногами

Я кричу как кастрированный единорог

Я швыряю свою горящую голову

В подворотни и мусорные баки

Я убегаю, пока не приехали пожарные

Убегаю, пока не очнулся

Вернувшись домой, я разворачиваю газету

Включаю телевизор Вхожу в интернет

Прихлебываю чай Слежу за валютой

Читаю про теракты Про модные тренды

Про то, что я всем доволен и счастлив

«Горит что-то внутри, горит…»

Горит что-то внутри, горит

Жжет разворошенным углем

То ли боль какая, то ли совесть,

То ли ангел хватил огнем

Застигнутую врасплох душу

Да ты погоди, посиди, послушай,

Как гудит в печи-трудяге

Веселая и пьяная тяга

Ох и жжет водка в груди!

Ты не уходи, друг, подожди!

Дай вот, селедочки подложу,

Cказку про нашу про жизнь расскажу,

Как искали мы по свету волю,

А нашли тесную долю

Ну а ты в огонь уголька подбрось

А я соберу все печали и горести

В горсть, пусть сгорят в печи

А глаза наши так горячи!

А сердца нараспашку! Ну-ка,

Хлопнем еще по рюмашке!

Хлопнем по плечам друг друга!

Загудит пусть пьяная вьюга!

Пусть займется беседа и смех

И похмелье сойдет без помех!

Да только неловко молчит дом

Я ведь один сижу за столом

Ты не спросишь, и я не отвечу

Привидел я эту встречу

И тысяча верст как тысяча лет

И толком не знать, жив или нет

И тяга в печи улеглась

И вьюга в клубок свилась

И горит что-то внутри, горит

Жжет, разворашивает меня

То ли боль какая, то ли память,

То ли жар ангельского огня

«Небо опускается к морю…»

Небо опускается к морю

Море приходит к земле

Земля ложится к ногам

А голова улетает на небо

Я нормальный И я не пьян

И моя голова не воздушный шар

Но проблема заключается в том,

Что эта голова летает по небу

Может, все дело в небе,

Которое опускается к морю?

Может, все дело в море,

Которое приходит к земле?

Или все дело в земле,

Которая лежит под ногами?

Или же дело в ногах,

Которые на ней стоят?

Я знаю ответ, но боюсь отвечать

Я знаю выход, но боюсь выходить

Поэтому я стою на земле,

А моя голова летает по небу

Я знаю, что ее не вернуть

Не помогут земля и море

Нужно лететь вслед за ней

В этом поможет небо

Я знаю, что все дело во мне

И что на меня смотрят боги

Я знаю, что еще немного

И я оторву от земли ноги

«Я высок как трехэтажный дом…»

Я высок как трехэтажный дом

Я могуч как карьерный экскаватор

Я блистателен как крыло самолета

Я неотвратим как падающая скала

Но при этом меня рвет на части

И завязывает в три узла

Соблазн – нет, не исчезнуть,

Но стать серым, плоским и жалким

Потеряться мелкой монетой

Укрыться от лиц и глаз

Без голоса и без мышц

Без воздуха Без судьбы

Я понимаю, что так нельзя

Падать ниже себя самого

Что это грех И что этим падением

Я нарушу главный закон

Но так жжет зарыться в землю

В гости к мышам и червям

Так мучит забиться под плинтус

В соседи к рыжим парням

Конечно, это пройдет Уже завтра

Я просто хочу жить, как собака

Мне бы только перестать лгать

Самому себе и всем вам

Что я высок, могуч, блистателен,

И так далее

«В прошлой жизни я был менуэтом…»

В прошлой жизни я был менуэтом

И вытанцовывал прыщавых девиц

А в этой жизни прыгаю рокнролом

В поту разгоряченных лиц

В прошлой жизни я был тишиной,

По которой томительно бродить

А в этой жизни реву белугой,

Будто собираюсь родить

В прошлой жизни я был камасутрой

И завязывал в узел тела

А в этой жизни один с утра

Мучаюсь с похмела

Господи, зачем ты все крутишь

И переворачиваешь вверх дном?

Я ведь насквозь тебя вижу

И покорно прошу об одном –

Чтобы в предпоследней жизни

Ты сделал меня китайцем,

Торгующим иероглифами на Луне

Они пригодятся во сне

А напоследок вдохновленным нанайцем

Я добуду для жертвенного огня

Священную рыбу длиною в жизнь

Жизнь уже без меня

«Я с утра сижу в ободранном баре…»

Я с утра сижу в ободранном баре

Я с утра ободран похмельем

Я с утра давлюсь пивом в петлях

Попсы и табачного дыма

Этот день – он как все другие

Он привычен как запах подмышек

Он вынужден как несвежее пиво

Я не хочу быть в этом дне

И сквозь усталые грани стакана

Мне мерещится непознанная мечта

Дело в том, что я хочу в Африку

Я очень хочу в Африку – туда,

Где в саваннах скачут капибары

Где у охотников на ружейных стволах

Вместо мушек сидят колибри

Где баобабы в аравийской пустыне

Источают любовный сок

Где солнечный песок мужчин

Перемешан с шоколадом женщин

И хрустит на зубах у богов

Я хочу фарфоровым фламинго

Проглотить на закате солнце

Я хочу узкоглазой львицей

В дерзком оранжевом прыжке

Впиться в хребет антилопы

Я хочу разнеженным львом

Полюбить всех львиц в округе

Я очень хочу в эту Африку!

Я хочу туда так, что сейчас прокушу

Пластмассовый стол, за которым

Я с утра сижу в этом баре

И пью под прокуренную попсу

И этот день – он как все другие

Я не хочу оставаться в этом дне

Я не хочу быть несвежим пивом

Не хочу быть запахом подмышек

«Как же хорошо быть паучком…»

Как же хорошо быть паучком

И по трепетной лучистой паутине

Пробираться осторожно, бочком, бочком

Над лягушками, сидящими в тине

Как же хорошо быть лягушкой

И разинувши непомерную пасть,

Ожидать, когда в смертельную ловушку

Паучок соизволит упасть

Как же хорошо быть аистом

И клювом над болотом стучать

И вышагивая между кочек осанисто,

Лягушек подряд поглощать

И как же хорошо быть человеком

Паучка с ладони сдувать

Лягушек тревожить в траве ненароком

К жилищу аиста звать

Господи, как же хорошо на белом свете

Просто и самозабвенно жить

Солнце кротко встречать на рассвете

И в малом счастливым быть

«Одни женщины похожи на газеты…»

Одни женщины похожи на газеты,

Интересны, но только на раз

Другие похожи на толстые книги,

Их нужно читать всю жизнь

А тобой я зачитываюсь каждый день,

Но всякий раз начинаю заново,

С первого листа, и всякий раз

Теряю нить и теряю взгляд,

Теряю голос и теряю себя

И дни, что я провожу с тобой,

Падают как листки календаря,

Настенного и отрывного

И звезды, что я нахожу с тобой,

Падают и кружатся как листья

И я, неотрывный твой читатель,

Каждый день теряю тебя,

Чтобы на следующее утро снова

Потянуться за календарным листком

Потянуться к тебе, попытаться найти

Нить, и встретить твой взгляд, и

Голос вернуть, и узнать себя

И не потеряться в тебе

Снова

«Утром я поднимаюсь пораньше…»

Утром я поднимаюсь пораньше

Откладываю привычные дела

Сегодня день средоточий

Сегодня день сердцебиений

Сегодня открыты глаза

Я разламываю трепетную почву

Разнимаю сплетения корней

Сжимаю древесные жилы

Ловлю растительный пульс

Внимаю дыханию листвы

Я правлю растрепанные струи

Неловкого как дитя ручья

И вода преодолевает камни

Огибает нависший берег

На простор выносит меня

К окоему набухшего поля

К острому шелесту трав

К солнечному гуду насекомых

К полынной горечи ветров

К разбегу степных дорог

И мне хочется на миг исчезнуть

И вернуться совсем другим

В средоточие новой жизни

С биением сердца тугим

И еще не остывшее небо

Меркнет в вечерней тиши

И падают первые звезды

В раскрытые глаза души

«Я прогуливаюсь по гулким водосточным трубам…»

Я прогуливаюсь по гулким водосточным трубам

И ловлю пролетающих в облаках котов

Я поскрипываю флюгером на вокзальной крыше

И командую направлениями поездов

Я здороваюсь за руку с потертым манекеном,

Скучающим за глухим витринным стеклом

Я дожидаюсь на ночном перекрестке прохожих

И кланяюсь им в ноги фонарным столбом

Я счастливо ржавею разменной монетой

В горячей от пьяного солнца грязи

Я высыхаю забытой вчерашней газетой

На бульварной скамейке после грозы

Я задумчиво торчу в дворовом сугробе

Бутылкой из-под дешевого вина

Я греюсь на кладке соседского дома

Ящеркой из далекого детского сна

И все перечисленное выше неслучайно

Все перечисленное выше необходимо

Нужно сложить себя из вещей, из событий

И найти себе имя Ведь небо проходит мимо

«Прогулки по небу бывают опасны…»

Прогулки по небу бывают опасны

Нельзя смотреть вниз

Нельзя сомневаться

Иначе камнем сорвешься к земле

Я пытался однажды пройтись по небу

Но я смотрел вниз

И мне было страшно

И, падая, я превратился в камень

С тех пор я в муках бросаюсь в небо,

Но всякий раз ударяюсь о землю,

Прочерчивая яростный след,

Вздымая горячую пыль

Что взять с придорожного камня?

Чтобы выбраться, нужны руки

Чтобы вырваться, нужны ноги

А чтобы разбиться, нужен голос

Я верю, что пробужу в себе голос

Я изо всех сил выращу руки и ноги

И разобью себя в беге и крике

Это лучше, чем лежать у дороги

И меня не потянет смотреть вниз

И ничто не заставит меня сомневаться

В моих прогулках по небу

«Избыть этот город с ветрами насквозь…»

Избыть этот город с ветрами насквозь

Укрыться в дальнем неслышном лесу

Коснуться солнца, что таится в листве

Открыться играющему временем ручью

Приметить штурмующего бездну жука

Перенести глупца в спасительную траву

Взглянуть на небо и устоять на ногах

Вспомнить рождение и забыть смерть

Встретить тебя, пришедшую к воде

Прожить нечаянный дождь и жизнь

«Мне бы умереть незаметно…»

Мне бы умереть незаметно

Для тебя и для всех вокруг

Высохнуть каплей на солнце

Соринкой исчезнуть вдруг

К утру за оконной рамой

Заснуть пустым мотыльком

Мгновением между стрелок

Часов проскочить тайком

Чтобы это была и не смерть,

А движение к самой простоте

Движение к центру и точке

И к неосуществимой мечте

Мне бы умереть так,

Чтобы продолжать жить

Незаметно для всех вокруг

И с тобой незаметно быть

Быть ласковым шелестом лета,

Когда накрывает волна

Томительного тепла, покоя,

И жизни, взятой сполна

Быть покровом вечернего света

И острым ощущением вещей

В притихшем доме, умытом

Пригоршней закатных лучей

Смотри, вот дождь на колени

Дрожащими каплями лег

Соринку, что само мгновение,

Тронул крылом мотылек

«Я брожу по ночному лесу…»

Я брожу по ночному лесу

Я брожу по ночному небу

Я брожу по ночному сердцу

Потому что луна слева

Потому что звезды стеной

Я сжимаю с хрустом ветви

Я сжимаю струны ветра

Я сжимаю стрелы воли

Потому что луна слева

Потому что свет рекой

Я дышу корою деревьев

Я дышу дрожью созвездий

Я дышу руками любимой

Потому что луна слева

Потому что жизнь волной

А раз так, отрывайся смело

От земли Ведь луна слева

Падай вверх Вслед за мной

«Зависит ли глубина твоего взгляда…»

Зависит ли глубина твоего взгляда

От количества выпитой водки?

Разумеется, да

Например, честных сто грамм

Позволяют изучить грудь красотки

Во всех волнующих тебя деталях

А триста грамм позволяют рентгеном

Заглянуть ей, о ужас, в трусы

Эй, что ты увидел в трусах у красотки?

Вход в Эдем (В Ерофеев)? Само собой

Парус одинокий (Д Фурманов)? Вряд ли

Невыспавшегося либерального поэта?

Допустим Но причем здесь это?

Что же ты встретил в заповедных местах?

Тебя окружили горячие звезды?

Тебя охватил первобытный страх?

Так прочерти во вселенной горячих звезд

Смертельным зигзагом свою траекторию

Прочерти себя в терпящей плоти

Вырви себя и выброси в небо

Вырви это небо из своей глотки

Вырви эту плоть из своего крика

Разбейся о бетон любви

Больше я не могу

И от красотки в звездных трусах

Останутся мириады потерь и всхлипов

И витки перекрученных молекул

И я был бы рад что-нибудь изменить,

Но это уже не в моей воле

И водка уже не лезет в нутро

И в сердце пустая горечь

И горькая пустота в небесах

«Сегодня я полдня проездил по линии кольцевой в метро…»

Сегодня я полдня проездил по линии кольцевой в метро

Просто сидел, как бомж, в углу и наблюдал за людьми

Это было нетрудно совсем, ведь они опускали глаза

И кто-то дремал, а кто-то высекал из айфона искру

И я рассматривал их, как экспонаты в ночном музее

Как манекены в витринах закрывшегося магазина

И бросалась в глаза натужность человеческих тел

Их непрошеная вещественность и навязчивость форм

Вот сидит экзотический южный человек и, зевая,

Являет миру красный как джунгли язык А следом

Уселся тип с корабельным носом Чайный клипер

Стремительно мчит хозяина в жизнь И так далее

Но вот я вижу напротив усталую женщину лет за тридцать,

С тонким и бледным лицом Мадонну спальных районов

А рядом садится мужик, раскисший такой от пива,

В мятой несвежей одежде, с перегаром и табаком,

И скользит по ней взглядом, как смотрят на незнакомок…

И приходит что-то Несмотря на все, на измятость, на запах,

На бессмысленность грядущего вечера с посудой на кухне,

Она отвечает ему тихим и принимающим взглядом Все!

Но не для меня По позвоночнику поднимается дрожь,

Хочется сжать руками голову и сбежать из вселенной,

Потому что свидетельствовать чуду невыносимо Земля

Вздрагивает как от удара молнии, по ней пробегает

Электричество встречных взглядов – как поездов,

Сошедшихся по ошибке стрелочника на одном пути

И на следующей станции она выходит Мужик, догони ее!

Мужик, сделай больше, чем Будда, чем Тамерлан и Гагарин!

Уважаемые пассажиры, будьте взаимно вежливы! Будьте

Счастливы! Выходя из вагонов, не забывайте своих вещей

Не забывайте, что эта жизнь может оказаться последней

Мужик остается на месте Поезд трогается, и я вижу,

Как этот несчастный истончается,

исчезает из вагонного бытия

И на месте, где он сидел, уже свистит дыра, в черное и пустое

И я, схватившись за поручень, едва удерживаюсь,

чтобы не упасть,

Чтобы не пропасть в ней А вагон уже пуст

и валится в пропасть

А ты, исчезнувший мужик, почему

ты не остановил ее? Почему

В этом ломком как утренний лед мире я еще существую?

Следующая станция – Болотное, переход на Великие грязи

Следующей станции не будет, не будет перехода

в другую жизнь

Останется только мадонна в звездах Я выхожу из вагона

Я падаю в небо, чтобы ее найти

«Друг мой дружище, мы с тобой безнадежно пьяны…»

Друг мой дружище, мы с тобой безнадежно пьяны

Но планы по захвату вселенной нам ясны

Ты справа зайдешь, я встану поперек и назло

И ты свое сердце швырнешь в этих козлов

А я в них метну свое заостренное тело

Пусть же их рвет на части Нам что за дело!

Что нам за дело копаться в потрохах врага!

Наше дело покорять оставленные берега

И закрепляться в брошенной пустой вселенной,

Далекой от прошлой жизни протрезвленной

Но только, дружище, война – она в тебе и во мне

И нам бы вспомнить то, что мы забыли во сне

Нам бы путь проложить там, где не видно ни зги

Там, где теперь мы с тобой не друзья, а враги

Нам бы с тобой посмотреть друг другу в глаза

И выпить бы по последней и горькой как слеза

И забыть про захваты вселенной И забить

На обиды Ведь завтра рано вставать И жить

«Ночью, когда не спится, я прихожу на кухню…»

Ночью, когда не спится, я прихожу на кухню

И не включая свет, сажусь на холодный стул

В окошко светит луна Урчит холодильник

И будто голодные мыши, мелко стучат часы

И меня окружают самые обычные вещи

Вот на столе скучает немытый с утра стакан

А вот на плите умаявшиеся за день кастрюли

Терпят сны о рожденных в огне супах

И на стене поварешка белеет иконописным ликом

И посылает мне лунный чуть запоздалый свет

И тарелки, как сбежавшиеся к ручью косули,

Все не могут унять природный испуг и дрожь

И эта дрожь приходит ко мне Хочется потеряться,

Стать ненужным предметом на кухне, безделицей,

Ржавым ножом, вилкой с отломленным зубом,

Солонкой с засохшей солью, или монеткой,

Запавшей за плинтус И западает в душу

Так, что не выковырять, плоский и мелкий страх

И луна, как бездомная кошка, жмется к сердцу

И секунды, что голодные мыши, теснятся в ночи

И в теснящей истоме проходит минута, другая

Или одна, другая жизнь, какая разница, в самом деле

Какая разница, вселенная это или ночная кухня

Нужно просто вымыть стакан и пойти спать

«Дай мне стакан воды…»

Дай мне стакан воды

Ты думаешь, это просто просьба

А это признание в любви

Позади семь морей и рек

Впереди семь хребтов и пустынь

Дай мне напиться из твоих рук

Дай мне стакан воды

«Летчик ты самолетный летчик…»

Летчик ты самолетный летчик,

Ты перестань бормотать про погоду

На австралийском и новозеландском,

А лучше жми на педальку, жми,

Чтобы птица твоя замахала крылами,

И скорей принесла бы меня домой

Летчик ты самолетный летчик,

Ты перестань вспоминать и мечтать

О развеселых вчерашних девчонках,

А лучше крути баранку, крути,

Чтобы птица твоя полетела прямо,

И скорей принесла бы меня домой

Летчик ты самолетный летчик,

А как прилетим мы с тобой до дому,

Пойдем да выпьем по рюмке водки

Да поговорим о футболе и бабах,

Да горячо добавим по двести,

Так что закружится мир вокруг!

Летчик ты самолетный летчик,

А как мы с тобой примем по двести,

Возьму да вмажу тебе по морде

За то, что глядишь на меня не так

А потом замирюсь с тобою навеки,

Ведь ты меня уважаешь, друг

Летчик ты самолетный летчик,

Ты не подумай чего там плохого,

Я просто хочу долететь до дома,

Вот и несу эту хрень по пьяне,

Вот и держусь руками за сердце,

Вот и стучу им мотору в такт

Летчик ты самолетный летчик,

Знал бы, как я люблю эту женщину,

Что мне жена уже четверть века,

Ты бы нажал на свою педальку,

Ты накрутил бы свою баранку,

И мы бы с тобой давно были дома

Летчик ты самолетный летчик,

А как прилетим мы с тобой до дому,

Давай никакую не будем пить водку,

А молча пойдем по милым женам

И тихо заснем на их теплой груди

Заснем на их тихой груди

«Загляни в эти глаза, загляни…»

Загляни в эти глаза, загляни

Видишь, в них вьюжит снег?

Войди в этот снег, войди

Чувствуешь, как жжет холод?

Стерпи этот холод, стерпи

А за холодом ждет темнота

Ступай в темноту, ступай

Осторожно, тут рядом пропасть

Посмотри в нее, посмотри

Видишь в глубине глаза?

Загляни в эти глаза, загляни

Стой Это просто дурной сон

На самом деле все хорошо на свете

Твое лицо такое живое и теплое

Снег и холод за стенами дома

Темнота ушла вместе с ночью прочь

Ты боишься пропасти?

Посмотри мне в глаза, посмотри

Осторожно, тут можно упасть

Да стой же, это уже не сон!

Загляни в эту пропасть, загляни

Не бойся пропасть

«Приручить ангела очень просто…»

Приручить ангела очень просто

Подумай однажды об этом всерьез,

И он припорхнет к твоим рукам

С ним тебе станет легко и ясно

Ты проговоришь с ним тысячу лет

И даже немного научишься летать

С ним ты забудешь печали и радости

И вспомнишь ответы на все вопросы

И даже немного научишься летать

С ним ты избавишься от лишних слов

И разбросаешь ненужные вещи

А он тебя немного научит летать

Только ты должен знать об одном

Ревнивое небо возьмет к себе ангела

И твое сердце сожмет пустота

Ты полетишь как потерянное перо

Ты полетишь как сорванный лист

Ты полетишь к опустевшей земле

«У меня ущербная грудь и отвисший живот…»

У меня ущербная грудь и отвисший живот

Мой чешуйчатый хвост покрыт плесенью

От моего дыхания мухи мрут на лету

И когда, пересилив тяжкое тело,

Я тянусь к пролетающим звездам,

Я хочу закричать

И криком остановить время

Я хочу замолчать

И молчанием сдвинуть пространство

Но все, что дано мне,

Это замычать в природной немоте,

И все, что могу я,

Это замотать тяжелым хвостом

В первозданной грязи

И все, что вокруг меня –

Это червивый ил и комариная муть

И все, о чем я могу мечтать –

Это выползти из вековечной тьмы

Но я знаю, мой крик оживит вселенную

И оторвет богов от их скучных бесед

А мое молчание приведет вас к пределу,

Необходимому, чтобы заглянуть в себя

И встретить жаркое солнце жизни

После я, наконец, смогу,

Свернувшись жалким грязным клубком,

Умереть

«Чуткий как ворон, пытливый как еж…»

Чуткий как ворон, пытливый как еж,

Устремленный вперед как алмазный нож,

Ясноглазым телом я разрезаю ночь

Мыши в траве разбегаются прочь

Совы в листве разлетаются в страх

Дрожь родится в небесных стенах

Опираясь на свои шесть ног и хвост,

Над темной луной я поднимаюсь в рост

Одичалого сердца одолеваю стук

К небу протягиваю двенадцать рук

Ловлю частицу вышнего огня

Пусть пожаром охватит меня

«Пустые консервные банки…»

Пустые консервные банки

На проволочные надел прутья

Отличные получились руки

Чугунная радиаторная решетка,

Выброшенная после ремонта,

Для груди послужила основой

Из обломков трубы водосточной

Вполне себе вышли ноги

Немного громоздкие, правда

Колесная ось проржавевшая

Сгодилась для позвоночника

Осанка на зависть гвардейцам

Проводами от электромотора

Обмотал конструкцию крепко

Ведь телу необходимы жилы

А старая медицинская груша,

Вдохнувши воздушного жара,

Сердцем в груди забилась

Но что подобрать для верха?

Дырявую суповую кастрюлю?

Нет, дыр в этом теле хватает

Разбитый в хлам телевизор?

А потом круглый день реклама,

Политика, боевики? Увольте!

Уж лучше без головы останусь

И прочь отправлюсь со свалки

Навстречу неведомому морю,

Что наполнит телесные трубы

Прохладной соленой кровью

Навстречу неведомому ветру,

Что наполнит чугунные ребра

Свистом, а железо – жизнью

Навстречу неведомому солнцу,

Что наполнит резиновое сердце

Неровным биением свободы

Навстречу неведомому богу

«Если бы я был начальником бани…»

Если бы я был начальником бани,

Я бы бесплатно помыл сатану

И если бы я был начальником жизни,

Я разрешил бы веселую войну

Войну, на которой никто не гибнет,

Но все хором встречают смерть

Войну, на которой счастье и горе

Крутят карусельную круговерть

И мой бесстрашный и глупый взводный

С нехитрым именем Иисус

Гонял бы с наганом ворон в огороде,

Спасая малиновый куст

А мои беспечные крылатые воины,

Свалившиеся голубями с луны,

Натаскали бы дров из соседнего околка

И баню истопили для сатаны

И если бы я был начальником смерти,

Я распалил бы эту баню до небес

Отмыл бы землю от горя и счастья

И с тягой печной исчез

«Мужики, хватит закладывать за ворот…»

Мужики, хватит закладывать за ворот

Тибетские муравьи окружают город

Хватайте поваленные в пьянке алебарды!

Не допустим позора на наши бороды!

Корявый, беги за варевом смоляным,

Что пучится в котле за складом дровяным

Будем ковшами поливать эту нечисть

Жечь будем тварей, которых не счесть!

А ты, щербатый, камнем бугристым

Заряжай катапульту ловко и быстро

Влепи им прямо в пункт командный,

Пусть шестилапым будет неладно!

Ну а ты, горбатый, цепью из колодца

Молоти пучеглазых, пока не порвется!

Но цепь ненароком захлестывает горло

И тащит щербатого в муравьиное жерло

Смола закипает и обваривает горбатого,

И с клокотом рвется в пороховой погреб

И взрывом корявого разносит на части

И приходит конец муравьиной напасти

А на землю глядит удивленное небо

И проливает на травы солнечное вино

И тишь такая, как будто и не было

Упавшего пламени и грома Чудно

Строение лепестков полевой ромашки

На каждом две складки Корзину цветка

Пытливо ощупывает усами букашка

Жизнь удивительна Жизнь легка

«Я ложусь в зеленое поле…»

Я ложусь в зеленое поле

Укрываюсь синим небом

В мое тело врастают травы

И солнце западает в глаза

И последняя высыхает слеза

А муравьи уже штурмуют уши

И деловито забираются в ноздри

В поисках жилья и добычи

И захмелевший от меда шмель

Свивает в волосах постель

А мои руки опускаются в норы

И любопытные серые мыши

Щекочут мои пальцы усами

И мое сердце трогает крот

И земля набивается в рот

И горькие телесные соки

Забирают подземные воды

И небыль приносит ветер

И плоть обращается в пыль

И кости гладит ковыль

И мои мысли уходят вниз

А мое имя улетает вверх

И смешна становится воля

И колечками дыма душа

Тает в воздухе не спеша

Необычен мне этот покой

Просто я очень сильно устал

Отдохну здесь тысячу лет

Утра светлого обожду

Поднимусь и дальше пойду

«В моих ногах правда. Я толкаю планету…»

В моих ногах правда Я толкаю планету

Чтобы она вращалась быстрее, что ли

Бывает, остановиться хуже, чем умереть

Выронишь дыхание, как единственное слово

Как камень или сердце Как детское право

Не различать правое и левое Кстати,

Детская беготня – это то, что надо

Нужно протопать, пробегать, проверить

Землю, по которой мы ходим по жизни

И на руке есть ладонь А на спине тяжесть

На лице есть лоб И в глазах смысл

И пятка пятится, и стопа ступает

Но как назвать то, что касается трав?

Ах да, босыми по травам ходят девы

Нежность встречает другую нежность

А если попробовать выйти из штампа,

Стянуть сапоги и размотать портянки,

Опустить очумелые ноги в ручей?

Дальше все скажет вода Ты молчи

И просто внимай ее детскому говору

И сердце сожмется от холода в камень

И выдох станет единственным словом,

Которое не даст остановиться и умереть

Которое не даст тебе выронить дыхание

И пусть твои ноги наберутся правды

Потому что без этого не сдвинуть планету

Без этого не шагнуть ни вправо, ни влево

Трав касается правда, которая в ногах

«Подойди же сюда…»

Подойди же сюда

Потрогай кору сосны

Ощутила тепло ответа?

Прикоснись к стволу лицом

Не бойся, не будет царапин

Слышишь дыхание дерева?

Обними его крепко Чувствуешь

Токи древесной жизни?

Так смелей превращайся в белку!

Ну же, не бойся Цепкие когти

Не позволят тебе упасть

И заметь, высота уже не страшна

А роскошный хвост, согласись,

Придает уверенность полета

Я знаю, ты не можешь ответить

Не нужно! Слова мешают прыжку

Будь молчаливой и чуткой –

И сосна откроет тебе свой смысл

Будет беречь тебя, как свою дочь

Но зачем ты спустилась? Не пытайся

Объяснить, что ты хочешь назад

Здесь нет никого

«Сегодня я радугу склеил из папиросной бумаги…»

Сегодня я радугу склеил из папиросной бумаги

Красное переходит в оранжевое, потом в желтое

А в зеленом сидит, затаившись, пугливый фазан

И сжимая охотничий лук, что сделан из стержня

Для шариковой ручки, я осторожно ступаю

На зыбкий бумажный путь Не спугнуть бы птицу

Не свалиться бы вниз Я давно не ходил по бумаге

А радуга вся трепещет И земля все ниже

И небо все ближе Гудит на ветру тетива

Из крепкой швейной нити И прыгает сердце

И я заправляю стрелу, что взята из прутьев веника

Миг – и смерть поспешит к желанной добыче

Но взмахивают крылья и смерть пролетает мимо

Или нет? Оступившись, я взмахиваю руками и падаю

И солнце стынет в глазах Каждый охотник

Желает знать, где сидит фазан И каждый

Ходящий по радуге должен знать полную цену

Таким прогулкам Впрочем, на этот раз мне везет

Радуга из бумаги, и охотник – на детской картинке

Все целится, целится в нарисованную радужную птицу

В птицу-солнце

«Ветры дуют в разные стороны…»

Ветры дуют в разные стороны

Вот жил Бетховен, повелитель огня

Потом жил Ницше, повелитель усов

А теперь живешь ты, повелитель меня

И ты мне звонишь и днем и ночью,

Ты не даешь мне ни есть, ни спать

Ты грузишь меня теорией канареек

И астроэтимологией глагола «летать»

У меня скрипят зубы и ноют суставы,

Голова как бубен и речь скудна

Я бросаюсь с утеса в глубокое море –

Ты поднимаешься ко мне со дна

И ты достал меня до костного мозга

Я уже готов согласиться с тобой,

Что дважды два – это семь с половиной,

И хвост держит кота трубой

Но если завтра ты улетишь на метле,

Мне будет отчаянно тебя не хватать

Я нарисую себя на оконном стекле

И вдруг растаю, тебе под стать

«Улыбчивая поливальная машина…»

Улыбчивая поливальная машина,

Похожая на божию коровку,

Проползает по заспанным улицам

Окропляет их живой водой

А вокруг попрыгивают голуби

И машина выезжает за город

Ей кротко радуются одуванчики

И радуга опускается к земле

И машина заезжает на радугу

Отмывает ее от пыли-грязи

И на шум слетаются ангелы,

Похожие на белых лебедей

А из машины выходит Бог наш

Он одет в потертые джинсы

И немного похож на Леннона,

С электрогитарой в руках

Он расправляет лучистые плечи,

И прохаживаясь вольно по радуге,

Смотрит васильковыми глазами

И играет, поет рок-н-рол

А на земле красивые девы,

Завязывающие в снопы сено,

Расправляют соломенные косы

И слушают песню с небес

И все хорошо

«Здравствуй, земля!…»

Здравствуй, земля!

Когда я был совсем маленьким,

То в попытках научиться ходить

Я падал на твою песчаную голову

И валился тебе за шиворот

Это было смешно и щекотно

Потом я подрос и пунктиром чертил

На твоей каменистой спине

Траектории догоняшек и пряток

Юношей в ожидании воздушной особы

Я топтался привязанным бычком

По твоим асфальтированным бокам

Возмужав, я бросал города и плутал

В зарослях твоих томящих ложбин

Проваливаясь по колено, бродил

По протокам заповедного лона

Здравствуй, земля!

В попытках научиться жить

Я выдохнул лишний воздух

И приобрел лишний вес

Я укатываю твои холмистые плечи

Колесами трудов и забот

Я по-хозяйски грузно усаживаюсь

На твою многотравную грудь

А в это время народившиеся малыши

Валятся на твою песчаную голову

И падают щекотно за шиворот

В попытках научиться ходить

Здравствуй, земля!

Мне тяжело это говорить

Каждый мой вынужденный шаг по тебе

Отзывается болью усталого тела

Но, знаешь, боль естественна как дыхание

Она необходимое ощущение жизни

И ее достаточное доказательство

Вопреки смерти

Впрочем, здравствуй, земля!

Представь, я в твоем добром чреве!

Твои трудолюбивые слуги черви

Что-то неутомимо выискивают во мне

Это смешно и щекотно

И боль ушла

«Холод подоконника. Слепая луна…»

Холод подоконника Слепая луна

В оконное тычется стекло

Вздох сквозняка Хмельная луна

Качается под потолком

Скрип половиц Больная луна

В бумажных стучит висках

И тревога встает как стена

И ложится простыней страх

И я, слепой, хмельной, больной,

Забираюсь под одеяло с головой

Лишь бы скорее заснуть

Заспать эту лунную муть

«Помнишь, как в детстве ты катался на карусели…»

Помнишь, как в детстве ты катался на карусели

На крылатых деревянных лошадках?

Нехитро раскрашенные солнечные существа

С неправильными добрыми глазами и неловко

Вырезанными почти человеческими улыбками

Принимали на свои разноцветные спинки

Само волнение, само предвкушение

Восторга и счастья – тебя А хромой

И хмурый с похмелья мужик-работник

Тянул за рычаг, словно бы зачинал

Само мироздание, и электромотор

В недрах напрягшейся карусели

Взвывал как великий шаман и вращал

Весь мир вокруг нас И сердце спутником

Рвалось на орбиту А из телевизоров

Рвалось черно-белое торжество побед,

И диктор говорил и показывал Москву,

Потому что наш, наш советский человек

Первым вышел в открытый космос,

В чужой и холодный, и его покорил

А тормоза карусели скрипели и пели

И пять минут волшебного путешествия,

Пять минут открытого космоса

Улетали как птицы И мир застывал

А ты на нетвердых ногах опускался

На непривычную круглую землю

…Недавно я снова оказался там,

В городе детства, и в заросшем парке

Набрел ненароком на ту карусель

Вокруг ни души Краска на лошадях

Облупилась и давно забыла свой цвет

Корявый и хмурый мужик умер

Шаманский мотор насквозь проржавел

Прогнившие доски ввалились внутрь

Лошадки ослепли Но они были живы

Я это чувствовал И немного похожий

На идиота, я отбросил бутылку

И залез на одну из лошадок, ставшую

Маленькой и смешной Ну, поехали!

И что-то протяжно и тоскливо гуднуло

Внутри состарившейся карусели, и мир

Нехотя сдвинулся с места Как?

Почему? И снова на пять минут?

Но что-то не так! Я отчетливо вижу,

Как недобро, по-чужому скалятся лошади

Что же не так? Мне не следовало тревожить

Застарелый, заржавелый покой? А скрежет

И вой механизма, верно, способен поднять

Всех мертвых в округе Господи, да ведь я не один!

Вон слева кружит моя добрая бабушка, но она

Давно, давно умерла А рядом мой умерший брат!

А кругом теснятся другие какие-то добрые люди!

И лошади скалят деревянные зубы, и пена

Рвется и летит мне в лицо, и улыбки,

Что меня окружают, уж слишком остры,

А лица их зелены, а у бабушки этой, я вижу,

Черны и кручёны рога, а у братца копытца!

И хвост его норовит захлестнуть мне шею!

А карусель набирает ход И ввинчивается

В чужой и холодный космос И меркнет

Душа И звенит и льдом прожигает хохот

Незваных спутников А я, бедолага,

Как тот космонавт из страны Советов,

Валюсь в черно-белый омут звезд,

Лишь бы сбежать от хохота, холода, воя!

…Пребольно ударившись, я нахожу себя

На земле возле пустой бутылки

Рядом в заплеванной худой беседке

Ржут и матерятся забредшие гопники

А лошадки пристально смотрят вдаль

Деревянным невидящим взглядом

И мне бесконечно стыдно перед ними,

И перед покойными бабушкой и братом,

И перед чистым и спокойным небом,

За все, что случилось! В заброшенном парке,

В заброшенной душе поднимаются вихрем

Горечь и пыль Позорно и быстро

Я ухожу, убегаю из парка прочь

Путешествия в детство не получилось

Не получилось путешествия в небо

Меня догоняет шум и скрип

Обернувшись, я вижу лошадок

Они машут радужными крыльями

И вереницей улетают к солнцу

«Сегодня то самое перламутровое утро…»

Сегодня то самое перламутровое утро

Сегодня та самая последняя вечность

Сегодня небо как протертое зеркало

И с неба пикирует ангел, весь в крови

Он окончателен, как наточенный нож

С ним невозможно говорить и спорить

Ты для него как утонувший камень

Как съеденный кусок колбасы

И тебя практически нет Поэтому,

Друг мой, решительно надувай дирижабль,

Что тысячелетиями ты прятал в сарае

Надевай скрипящие летные очки

Облачай голову в сияющий шлем

Вынимай из ножен меня, потому что

У тебя нет ни малейшего выбора

У тебя нет даже следующей минуты

Я же глубоко разниму птичью грудь,

Покрытую чужой засохшей кровью

И трепетно встречу вражеское сердце

И во вражью печень войду смеясь

Так что, друг мой, заводи дирижабль,

Бросай в загудевшую топку уголь

Заковывай плечи в блестящие латы

И мы полетим навстречу победе

Но, друг мой, я ведь совсем не знал,

Какие крепкие у этих тварей клювы

Какие смрадные от чужой плоти когти

Какой святой и невидящий взгляд

И птица пробивает железным ударом

Оболочку воздушного корабля

А я пробиваю ей горло и рублю ей крылья

Мы вместе падаем клубком на землю

И взорвавшийся водород душит жаром

И друг мой мертв И ангел стал прахом

И лопаются мои стальные жилы

На части распадается булатное тело

Но, друг мой, мы победили

Мы все равно победили

Черт с ней, с этой вечностью

Перламутровый рассвет наш!

«Я не очень люблю стариков…»

Я не очень люблю стариков

И совсем не люблю старух

Они приглашение к смерти

Это плохие и злые слова

Но мы ведь собрались не мед

Пить В октябре темнеет

Рано и жестко Всмотрись

В это черное окно За ним

Уже нет ничего Глухо,

Глупо бьется в стекло

Муха И я – старик

А ты, что рядом, старуха

«В мелкой простудной дрожи…»

В мелкой простудной дрожи,

Теряя последние листья,

Осины просятся в небо

А небо медлит с ответом

И скупо правит снегом

Ветвей немые изломы

Ноябрь безжалостный месяц

Как дверь на глухом запоре

В выморочном доме

Стучи, не стучи, без толку

Броди, не броди в этом поле,

Все без толку Нет покоя

И хочется попроситься

К Богу А с неба в ладони

Ложатся снежные хлопья

«Я перекрестился трижды…»

Я перекрестился трижды

На церковь и колокольню

А потом на всякий случай

На водонапорную башню

Чтобы вода шла

А Ты меня, Бог под крестами, прости

Я много читал жития и знаю –

Преподобные натворили чудес,

Свидетельствуя Твоей истинной вере

Но чтобы вода шла,

Водокачка должна разливаться

Венецианским фонтаном

Поэтому, Боже, прости меня,

И не закручивай кран,

Из которого выходит вода

Пусть святая, пусть простая

«Этот наушник правый, я вложу его в правое ухо…»

Этот наушник правый, я вложу его в правое ухо

А этот наушник левый, я вложу его в левое ухо

А потом врублю отчаянно случайную музыку,

И упаду в нее, как спьяну в случайную женщину,

Упаду в путаные извивы ее влажных звучаний,

В пряное тепло мажора и в ответные ритмы

И я не смогу различить, где правое и где левое

Я не смогу разобрать, где черное и где белое

И тирольские вальсы блаженного Джими Хендрикса

Смешаются с фугой для двух барабанов Баха

А виски, да, он хорош, пьянеешь незаметно и быстро

А ночь, она хороша, потому что прыгаешь и летишь

С тротуара на крышу, а с крыши к упругому облаку,

И обратно, в пике, к горящему на чердаке окну

А в мансарде за барабанами разгоряченный Бах!

Расстегнут камзол, и на пол свалился парик

И Хендрикс вальсирует в одиночку, роняя стул,

С початой бутылкой виски в руке Глоток,

Еще терпкий глоток, и крещендо распирает грудь

А этот Бах, он не по барабанам, он стучит мне по ребрам,

Бритоголовый безумец с потным мясистым лицом!

А Джими, да где же он? Пустая бутылка в углу,

А в ней кто-то крохотный кружится в ритме вальса

И я разбиваю бутылку о стену, и горсть осколков

Неправильными звездами ранит горькое небо

А медные распалены как дурная девка с панели,

И струнные жарко гудят обозленными осами,

И задыхается, забивается в колком престо сердце,

И просится исполнить сольную партию смерти

Но комом в горле встает черно-белая ясность

И Джими смотрит в ночь большими глазами

И от правого до левого края вселенной протягивает

Мускусный блюз И в плотские звуки гитары

Кровеносной жилой вплетается тема органа – то, верно,

Старик, напялив парик, за привычное взялся дело

Нет, что-то уже не так, что-то уже не складывается

И хмель оборачивается пустотой и неразличением,

Как после разовой пьяной любви с незнакомкой,

Под утро И музыки уже нет, а в ушах набрякли

Шипящие в ноль наушники То даже не смерть шипит,

А само ничто, само ничтожество, само

Отсутствие электричества

«Вчера у автобусной остановки…»

Вчера у автобусной остановки,

Я услышал истошный женский крик

Как будто кого-то зарезали

Но все оказалось проще и в то же время сложней

Измученная женщина тянула за руку

Взрослого сына, клинического идиота,

Канючившего леденец или что-то такое,

На что у матери не было денег

И в ее выкриках смешалось все –

Жизненная мука, обида на судьбу,

Ненависть и прячущаяся за ней

Любовь к нескладному больному сыну

Женщину было по-человечески жалко

Но пришло и другое Помимо моей воли

Меня словно бы затянуло внутрь этого парня,

Внутрь его существа и души Я оказался

В тюрьме со слепым окном под потолком

Я прикоснулся к слабому, но чистому духу,

Что тянется к незнаемому вышнему свету

Так бывает, когда ветер нанесет земли

В глубокую расщелину в каменной стене

И в ней вырастает травинка без солнца

Вот и это сердце выросло без солнца

Что было делать мне? Как мне было

Поделиться с ним моим солнцем? Конечно,

Я только прохожий, и меня ничто не обязывало

Собственно, так и случилось, я прошел мимо

Но сейчас меня не оставляет чувство,

Что я мог хоть что-нибудь сделать

Меня не оставляет чувство,

Что в этом мире не происходит и сотой доли

Добра, подаренного небом

Это теперь и на мне

«В сентябрьском лесу полная неразбериха…»

В сентябрьском лесу полная неразбериха,

Как в доме при переезде – узлы под ногами,

И не сварить борща, и на полу сиротеют

Книги-растрепы А папоротник в низине

Чернеет от сырости, от тоски по свету.

И морщат гримасы по ушедшей зелени

Листья, как по прошедшей юности девы.

И путается, липнет к рукам, к одежде

Забытая паутина, порванная в дыры.

И краснеет без надобности мелкая рябина.

И припавшая береза мутит душу.

И свалянная трава поднимается к горлу.

И подступает к горлу сентябрь Сердце

Забирает неразбериха Ведь нужно

Выпить залпом это хмельное небо,

Запутавшееся в ветвях редких сосен.

Нужно вдохнуть пьянящего ветра,

Что дарит последним теплом землю.

Нужно упасть и зарыться в пряных,

Горьких объятиях умирающих трав.

Опустевший дом ждет новой жизни.

Опустелый лес ждет нового лета И та,

Которую ты любишь давно и понятно,

Пусть придет к тебе как в первый раз.

«И перед приходом электрички…»

И перед приходом электрички

Ты выходишь на перрон полустанка.

Назовем его, положим, Зяблики,

Где-нибудь не доезжая Ярославля.

Ты садишься на дощатый приступок,

И твой взгляд скользит без задержки

По скучающим в ожидании людям,

По скученным служебным постройкам

И собаке, пробегающей мимо.

Наконец, ты смотришь под ноги,

На сдобренную окурками землю,

На шляпку гвоздя, заржавело

Торчащего в щербатой ступеньке.

А пустой и холодный ветер

Без спроса и надобности приносит

Побелевшие сухие листья,

Неживые совсем, как кости

Павших в степи животных.

И ты всматриваешься в сломы

Шуршащей листвы, и невольно

Ежишься в мысли о скорой

Зиме А ветер сметает

Остатки нехитрой жизни

В канаву к мусорной куче.

А вот и свисток подходящей

Электрички Неумолимой,

Как восставшая древняя богиня.

С лицом, покрытым забралом.

Куда она влечет тебя, зачем

Ты садишься в пустой вагон?

Чтобы встретить вечность, смерть?

Чтобы выйти через пару минут

В следующую ненужную жизнь?

В ненужное повторение себя?

И твою память уносит порыв

Ветра и мешает с листвой.

Ты снова сидишь на крыльце.

Ты ли? Мимо пробегает пес

И вихрится осенний сор.

Что случилось-то? Да ничего.

Ты зябко ежишься на ветру.

Полустанок Зяблики пуст.

Электричка ушла без тебя

Ничего не произошло.

«Я сегодня сидел с друзьями…»

Я сегодня сидел с друзьями

В каком-то неважно каком баре.

В котором было все как обычно.

Бутылки там, кирпичные стены,

Накурено, тусклые лампы,

Пустая ненужная музыка.

А еще телевизор под потолком,

Показывающий всякую чушь.

Да, и в этом вот телевизоре,

После двух сотен водки и пива,

Продираясь сквозь гомон друзей,

Я увидел, или нет, я услышал –

То было не горловое пение алтайца,

И не рокот накатившей грозы, –

Я почувствовал кручение, гудение

Мотора в заводском цеху.

Знаете, как в советское время

Бодро показывали передовиков.

А за спинами честно работали

Ни в чем не повинные моторы.

Так вот, этот электрический мотор,

Он был зеленый, и в то же время синий.

Я извиняюсь, конечно, если что.

Может, я был уже сильно пьян,

До посинения, до позеленения.

Но мне до великого внутреннего зуда

Захотелось быть, и еще раз быть

Этим самым сине-зеленым мотором.

Чтобы горячо закрутилось в груди

И загудело глубоко в горле.

Чтобы молекулы воздуха и пузыри

Изумленных ангельских взглядов

Застыли на миг, а затем подхватились,

Закружились вокруг меня вихрем

И увлекли меня за собою вверх,

Сквозь тучи к небесному огню.

А потом бросили не щадя вниз,

В череду человеческих волн,

Что на улицах и на площадях.

И я бы собрал, намотал на себя

Вдохи, выдохи, и шорохи,

Шаги, волнения, и немоту,

И вороха нервов, и биения

Запыленных, зашумленных сердец.

И чтобы кручение мотора иглой

Вошло в средоточие судеб,

Которых вокруг как стертых монет,

Разбросанных на тротуаре.

Но тяжело механизму, и вал увяз

В застывшей послеобеденной смоле.

Не прокручивается И тянет ко сну.

И тянет конкретно выпить еще.

А пьем-то за что? Да нет, я не сплю.

За жизнь? Да слушаю я, все слышу.

Я понимаю, что такое жизнь.

Это такое горячее кручение, гудение.

Это такое прикосновение и трение

О чужие сердца, которые уже и свои.

Да сказал же я вам, что не сплю! Я

Сейчас вот выпью еще, чтобы

Доказать вам, показать вам, что

Мотор, он работает, он втягивает в себя

Все несложенное, невыжитое, несбывшееся.

Ведь жизнь, ее нужно проговорить, продышать

Сполна, за других, за многих, за вас,

За тысячу лет до – и за тысячу после.

…Но как же тихо стало вокруг.

Это звезды расправили крылья.

Нет ни стен, ни людей, ни

Страха Только ночь и свет.

Ну же, звезды, поднимите меня

К небу, к Божьим очам.

Content

Игорь Силантьев
Жизнь легка (сборник)

Дебютная коллекция

«Надкушенное яблоко, и липнущий снег…»

«С ударяющей в лицо, кидающейся в ноги…»

«Божья коровка, полети на небо…»

«Когда я встаю на правую ногу…»

«Подоконник за немытым стеклом…»

«Так больной после горячечной ночи…»

«Дождь прибивает дневную пыль…»

«Ты стремишься стать звездой…»

«Когда я был маленьким…»

«Я плохо держу вилку в левой руке…»

«Летнее кафе. Я немного пьян…»

«Стоит только закрыть глаза…»

«Я рвался в стороны. Мне помогал друг ветер…»

«Так ведь бывает, что с утра не заладится…»

«Напиши мне письмо…»

«Я нахожу себя в тех, кого вижу вокруг…»

«Август. Всю ночь лил дождь…»

«Во мне есть неназванный свет…»

«Жизнь и смерть, любовь и память…»

«Давайте представим зеленые луга…»

«Припавшая набок карусель…»

«Я сижу в привокзальном кафе…»

«Ты пришла…»

«Я с большим удовольствием читаю газеты…»

«Горит что-то внутри, горит…»

«Небо опускается к морю…»

«Я высок как трехэтажный дом…»

«В прошлой жизни я был менуэтом…»

«Я с утра сижу в ободранном баре…»

«Как же хорошо быть паучком…»

«Одни женщины похожи на газеты…»

«Утром я поднимаюсь пораньше…»

«Я прогуливаюсь по гулким водосточным трубам…»

«Прогулки по небу бывают опасны…»

«Избыть этот город с ветрами насквозь…»

«Мне бы умереть незаметно…»

«Я брожу по ночному лесу…»

«Зависит ли глубина твоего взгляда…»

«Сегодня я полдня проездил по линии кольцевой в метро…»

«Друг мой дружище, мы с тобой безнадежно пьяны…»

«Ночью, когда не спится, я прихожу на кухню…»

«Дай мне стакан воды…»

«Летчик ты самолетный летчик…»

«Загляни в эти глаза, загляни…»

«Приручить ангела очень просто…»

«У меня ущербная грудь и отвисший живот…»

«Чуткий как ворон, пытливый как еж…»

«Пустые консервные банки…»

«Если бы я был начальником бани…»

«Мужики, хватит закладывать за ворот…»

«Я ложусь в зеленое поле…»

«В моих ногах правда. Я толкаю планету…»

«Подойди же сюда…»

«Сегодня я радугу склеил из папиросной бумаги…»

«Ветры дуют в разные стороны…»

«Улыбчивая поливальная машина…»

«Здравствуй, земля!…»

«Холод подоконника. Слепая луна…»

«Помнишь, как в детстве ты катался на карусели…»

«Сегодня то самое перламутровое утро…»

«Я не очень люблю стариков…»

«В мелкой простудной дрожи…»

«Я перекрестился трижды…»

«Этот наушник правый, я вложу его в правое ухо…»

«Вчера у автобусной остановки…»

«В сентябрьском лесу полная неразбериха…»

«И перед приходом электрички…»

«Я сегодня сидел с друзьями…»