Олег Сыромятников

Поэтика русской идеи в «великом пятикнижии» Ф. М. Достоевского

© О. И. Сыромятников, 2014

© Издательство «Маматов», 2014

Имя – Достоевский

Имя Ф. М. Достоевского является одним из наиболее ярких имён России. Его книги переведены на все «читающие» языки мира, по ним снимали и продолжают снимать фильмы, ставить спектакли. Множество этих попыток говорит об обширности дарования писателя, но в ещё большей степени – о том, что до сих пор не разгадана какая-то главная загадка его личности и творчества.

Действительно, в слове Достоевского есть тайна, и когда человек встречается с ней, его жизнь изменяется. Узнать Достоевского и остаться прежним – невозможно. Его слово становится источником величайшего счастья и глубочайших страданий. Это происходит потому, что оно, проникая сквозь чувства и разум, открывает душу человека Богу. Для тех, кто уже искал к Нему путь, это открытие становится причиной радости и счастья. Но иных оно страшит, и тогда они предпочитают оставаться в мире собственных чувств, желаний и фантазий. Эти люди берегут свой мир, как музей тончайшего стекла, который легко может разрушить чужое неосторожное вторжение. Не зная, что «Бог есть любовь» (1 Ин. 4:8), что Он – источник всякого блага, они боятся и не доверяют Ему. Между тем Христос говорит: «Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее» (Мф. 16:25). Священное Писание называет таких людей «душевными, не имеющими духа» (Иуд, 19).

В книге О. И. Сыромятникова заметна открытость Достоевскому, готовность к диалогу с ним. Он ставит перед собой сложнейшую задачу: проследить связи доминантных идей общественного сознания с идеями, составляющими основу мировоззрения писателя, и то, как эти идеи воплощаются в образность художественного произведения. Заметим, что само понятие общественного сознания сегодня неоправданно представляется неким анахронизмом. А между тем без него невозможно представить полную и достоверную картину наличествующего бытия, так как оно описывает всю совокупность нематериальных отношений в обществе. Его системообразующими центрами являются религия, идеология, мораль, политика и искусство.

В последней трети XIX века ускоряющееся разрушение религиозного ядра общественного сознания, начатое реформами Петра I, привело к деструкции общественной морали, в результате чего энергия общественного сознания перераспределилась в направлении идеологии и политики. Это выразилось в предельном обострении идейно-эстетического конфликта между представителями различных идеологических позиций: западников – славянофилов – консерваторов. В середине XX века Н. А. Бердяев скажет, что объективных причин для этого конфликта не было, потому что все его стороны были движимыми одним – любовью к России. Видя пороки окружающей действительности, они искали их причины в разном и по-разному пытались бороться с ними. При этом все они мечтали о счастливом будущем России и прилагали многие усилия, чтобы приблизить его.

Автор показывает огромный вклад, сделанный Достоевским в осмысление русской идеи и легитимизацию её в общественном сознании России. При этом сам писатель никогда не ставил себе это в заслугу, считая естественным и нормальным для русского человека, русского дворянина, русского интеллигента, быть патриотом – любить и защищать свою Родину. Право первенства в этом Достоевский всегда отдавал А. С. Пушкину, называя его «первым» и «главным» славянофилом России. И всё же именно Достоевский ввёл понятие «русская идея» в общественный обиход и посвятил его осмыслению значительную часть своего творчества. Об этом говорит, прежде всего, его знаменитый «Дневник писателя», все выпуски которого представляют собой предельно напряжённое, обострённо-внимательное и бесстрашно-глубокое исследование содержания русской идеи.

Внимательным взором Достоевский стремится увидеть в разнообразных явлениях российской жизни и событиях внешней политики промыслительное действие Божественной воли. Писатель с тревогой следит за разрушением религиозных и нравственных основ российской жизни, бессилием Церкви, формализацией и бюрократизацией образования, всё ускоряющихся на фоне активного вторжения в общественное сознание чуждых русскому национальному духу идей атеизма, эгоизма и своеволия.

Горячее желание увидеть путь, завещанный России самим Богом, было основой всех гражданских и творческих устремлений Достоевского. В отличие от многих современников, писатель всегда искал ответ на вопрос о судьбе России с позиции православного человека, которым он был и оставался до последних мгновений своей жизни. Внимательный анализ биографии Достоевского и его сочинений показывает, что он, как и всякий живой человек, испытывал на своём пути многие искушения и даже падения. Но всегда перед его духовным взором предстояла богочеловеческая личность Христа, и Достоевский шёл к ней – оступаясь, падая, но ни на мгновенье не выпуская из виду, пока наконец не предстал перед Спасителем. И встреча эта, по свидетельству очевидцев последних минут жизни писателя, была радостной, что успел запечатлеть на своей известной картине И. Н. Крамской[1].

Бог и Россия – две главные темы, определяющие идейное содержание, образную систему и особенности композиции творчества Достоевского периода 1865–1881 гг. Конечно, эти темы в той или иной степени были в его творчестве и прежде. Но само это творчество было другим. Писатель долго и трудно искал форму для выражения своих идей, пока наконец не появился первый роман великого пятикнижия, «Преступление и наказание». В следующем романе, «Идиоте», Достоевский продолжил поиски формы в другом направлении, но скоро убедился в их бесперспективности. Писатель возвращается к форме, найденной в «Преступлении…», и начинает доводить её до совершенства, постоянно раздвигая её рамки и стремясь выразить свои заветные идеи во всей полноте. Появляются «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы». И всегда в центре повествования – герой, стремящийся к счастью. Не к сиюминутному наслаждению или удовольствию от удовлетворения своих желаний и потребностей, а к подлинному счастью. Это не «маленький человек», введённый в русскую литературу Пушкиным и Гоголем. Главные герои великих романов Достоевского принадлежат к интеллигенции, они обладают многими достоинствами и могучими желаниями. А потому «обычное» счастье в сытости и комфорте их не устраивает. Им необходимо всеобщее, всечеловеческое счастье, и они упорно ищут к нему путь. Однако находят его лишь те, кто смог сломить свою гордыню, убить в себе «наполеона» и исполнить заповедь Спасителя: «Возлюби Господа Бога твоего» и «ближнего твоего, как себя самого» (Мф. 22:37–39). Отказ от утверждения собственного «я» и сознательное и свободное синергийное соединение с волей Бога: «Да будет воля Твоя!» – становится единственным путём человека к спасению от смерти.

Но борьба со злом в самом себе трудна тем более, чем больше это зло. Живой человек не может не ошибаться, и потому все главные герои Достоевского совершают грехопадение, нарушают закон, данный Богом. Писатель тщательно исследует причины этих преступлений и делает это вовсе не потому, что ему нравится наблюдать их самому и мучить их описаниями читателя. Сам пройдя сложным и трудным путём, Достоевский стремится предупредить современников о тех препятствиях и испытаниях, которые встретятся на нём. Поэтому он в мельчайших подробностях показывает причины и следствия греха, говоря: вот что будет, если ты нарушить тот или другой закон духовной жизни. И, подобно тому, как закон всемирного тяготения не придуман Исааком Ньютоном, так и законы духовного мира не придуманы Достоевским и даже не открыты им. Они открыты самим Спасителем, а Его, по словам преподобного Иустина (Поповича), «бесстрашный православный апостол, пророк» лишь напоминает о них людям.

Достоевский особо указывает на один из важнейших законов духовной жизни общества, согласно которому грех, преступление одного человека имеет значение для всех людей. И чем более велик этот человек, тем более тяжкое злодеяние он способен совершить, а потому и более тяжелые последствия ложатся на близких, на народ, на весь мир. Об этом скажет герой последнего романа Достоевского, старец Зосима: «Единичного греха нет, каждый за всех виноват». Священное Писание говорит об этом так: «Благословением праведных возвышается город, а устами нечестивых разрушается» (Прит. 11:11). Поясняя эту мысль, святой Василий Великий писал: «И за немногих приходят бедствия на целый народ, и за злодеяния одного вкушают плоды его многие». Об этом же говорил и святитель Киприан Московский: «Не знаете ли, как грех людской на князей, а княжеский грех на людей нападает?». Впервые в русской литературе об этом законе сказал Пушкин в «Борисе Годунове» (1825). Юный Достоевский настолько был поражён этим открытием, что собственный первый драматический опыт озаглавил так же: «Борис Годунов». Думается, он хотел не «переписать» или «продолжить» Пушкина, а лишь получше уяснить для самого себя один из величайших законов творения. Именно поэтому Достоевский впоследствии уничтожил своего «Годунова».

А. С. Пушкиным и Ф. М. Достоевским были вновь открыты людям и «переведены» на современный им русский литературный язык многие законы мироздания, о которых говорит Священное Писание. Однако между этими двумя гениями русской литературы стоит фигура Н. В. Гоголя. Всегда однозначно высоко оценивая его художественное дарование, Достоевский, подобно многим современникам, настороженно-недоверчиво относился к последним сочинениям своего великого предшественника, прежде всего – к «Выбранным местам из переписки с друзьями» (1847). Морализаторский тон «Переписки» давал основание читателям укорять её автора в неискренности. Однако настоящей неискренности, то есть обмана или лицемерия, здесь всё же не было. Но была резкая фальшивая нота, услышанная многими. Вероятно, её причиной стало то, что стремительно вышедшая на духовное поприще мысль Гоголя не смогла найти себе нужную форму. Именно явное несоответствие открыто религиозного содержания последних сочинений автора «Ревизора» их художественной форме вызвало упрёки в неискренности и в желании поучать окружающих.

На наш взгляд, форма и содержание «Переписки» свидетельствуют о том, что главной и единственной целью Гоголя было желание напомнить современникам об истине, открытой Христом. Писатель сам обрел её путём долгих и трудных исканий и теперь спешил рассказать о ней своим современникам. Желая сделать слово Божие близким и понятным, Гоголь вывел его из пространства церковно-славянского языка, но так и не смог найти для него новую форму. И обнажённое слово стало, по выражению Достоевского, «влачиться по улице», сделалось объектом презрения и поругания.

Достоевский, опираясь на открытия Пушкина и критически переосмысляя тяжкий опыт Гоголя, искал и в конце концов нашёл средства художественного выражения евангельского Откровения. Их исследованию и посвящена книга О. И. Сыромятникова, одним из важнейших наблюдений которого над поэтикой великого пятикнижия является то, что личная судьба героев Достоевского прообразует судьбу всего русского народа. Точнее, его наиболее «пассионарной» части – интеллигенции. Такое значение интеллигенции обусловлено не её статусом, образованием или культурой, а реальной возможностью воздействовать на жизнь всех остальных слоёв народа. Интеллигенция, аристократия находится во главе общества и государства. Она обладает реальными средствами управления ими и подобна рулю большого корабля, вся многотонная громада которого послушна малейшему колебанию ничтожной по сравнению с ним дощечки руля.

Эта историческая роль интеллигенции является её атрибутивным свойством, а потому принадлежать к ней должны лишь самые лучшие представители народа. Нравственность человека, уверен Достоевский, вытекает из религиозных убеждений, но именно интеллигенция ко второй половине XIX века оказалась почти полностью лишена этих убеждений. Свою духовную жажду она пыталась удовлетворить не из источников народного духа, а из мутных ручьёв западноевропейской философии, и скоро оказалась заражена «трихинами» атеизма, эгоизма и гордыни. В то же время «простой» народ, по наблюдению Достоевского, ещё обладает сильным духовным иммунитетом и потому не только не нуждается в спасении, но сам может помочь гибнущей интеллигенции. Поэтому героями Достоевского становятся студенты, дворяне, помещики, идущие к Истине путём обретения духовного единства с народом в православной вере.

Достоевский напоминает интеллигенции об её историческом призвании и указывает на огромную ответственность, лежащую на ней перед народом, историей и Богом. Он не устаёт повторять, что главными причинами всех бед интеллигенции и ошибок, совершаемых ею, являются гордость, эгоизм и своеволие. Интеллигенции действительно много дано (она образованна, имеет доступ к мировой культуре), но это дарование – не награда, а поручение, об исполнении которого рано или поздно обязательно придется дать ответ. Об этой ответственности перед будущим и предупреждает Достоевский своих современников.

Сергей Владимирович БЕЛОВ,

лауреат премии Правительства РФ,

академик Академии гуманитарных наук,

профессор, доктор исторических наук,

заслуженный работник культуры РФ,

член Союза российских писателей,

член Международного общества Ф. М. Достоевского

От автора

Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу. Климат, образ правления, вера дают каждому народу особенную физиономию, которая более или менее отражается в зеркале поэзии.

А. С. Пушкин, 1826 год

Тема русской идеи, несмотря на свою богатую историю, сохраняет актуальность. Это вызвано тем, что русская идея – не просто повод поговорить на «интересную» тему, в которой каждый чувствует себя специалистом. Она действительно важна, потому что отвечает на самый главный вопрос, без решения которого жизнь народа – все его подвиги, страдания и свершения – не имеет значения. Это вопрос о смысле жизни народа в мире, обозначаемый понятием «национальная идея». У каждого живого народа свой смысл жизни, и потому у русского народа идея – русская, у китайского – китайская, у американского – американская и т. д. Национальная идея образует основу самосознания народа, который, как и человек, проходит разные этапы своей жизни. В пору детства народ пытается выразить себя в ярких эмоциональных красках фольклора, за которыми ещё только угадывается мысль о самом себе. Взрослея, народ облекает представление о себе в причудливое сложноцветие мифа и эпоса, но наступает время, когда ему важно понять то, что прежде лишь чувствовалось, и услышать прямой ответ о смысле своего бытия. И тогда возникает национальная философия, способная погрузиться в глубины народного духа, найти там бесценное сокровище русской идеи и явить его в ясном и прямом слове. Так в XIX веке появилась русская философия, которую мало интересовали устройство мира и способы его познания, потому что без ответа на главный вопрос всё остальное не имело смысла.

О русской идее писали и говорили А. С. Хомяков, П. Я. Чаадаев, В. С. Соловьёв, Н. А. Бердяев и И. А. Ильин, но всё же не они были первыми. Русская философия выросла из лона русской литературы. Уже в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Киевского Илариона (XI в.) звучит мысль о русской идее. Предельно ясно и громко она выражена иноком псковского Спасо-Елеазаровского монастыря Филофеем: «Все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя; согласно пророческим книгам, это и есть римское царство: ибо два Рима пали, а третий стоит, а четвёртому не бывать». С новой силой русская идея зазвучала в строках А. С. Пушкина: «Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет?». Певцом русской идеи становится Ф. И. Тютчев: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…». О ней пишет Н. В. Гоголь и вслед за ним – вся великая русская литература, публицистика и философия.

Русская идея становится центром общественно-политической и эстетической мысли XIX века. Заговоры декабристов и петрашевцев, проекты отмены крепостного права, реформы образования, армии и судов, периодически вспыхивающие внутренние бунты и войны с внешними агрессорами – вся история XIX века есть не что иное, как ярчайшее и напряжённейшее проявление русской идеи. Словно подводя итоги этой деятельности и одновременно раз и навсегда определяя вектор движения русской общественной мысли, на рубеже XX века В. С. Соловьёв скажет: «Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности». Стремление услышать эту мысль, открыть замысел Бога о русском народе и донести его людям становится смыслом существования великой русской литературы. Само её величие явилось следствием глубокого и бесстрашного погружения в стихию философских вопросов о смысле человеческой жизни, смерти и бессмертии, о бытии Бога и об отношении к нему человека – тех самых «вечных» вопросов, без ответа на которые дальнейшая жизнь человека или народа не имеет смысла. Поэтому вся действительно великая русская литература философична, а вся действительно великая русская философия – литературна.

В последней трети XIX века опыт открытия русской литературой и философией содержания русской идеи сфокусировался в творчестве Ф. М. Достоевского. Ещё только вступая на литературное поприще, он определяет его главный смысл, ставший целью всей будущей литературной деятельности: «Поэт в порыве вдохновенья разгадывает Бога». И пожалуй, именно Достоевскому, как никому другому, удалось разгадать очень многое. Писатель сознательно и твёрдо следует мысли А. С. Пушкина о профетическом призвании литературы («Восстань, пророк, и виждь, и внемли…», «Веленью Божию, о Муза, будь послушна…» и пр.). И русская идея становится важнейшей темой творчества Достоевского, ей посвящена бóльшая часть его публицистики, ради неё был создан и знаменитый «Дневник писателя». Она напряжённым нервом звучит и в письмах Достоевского друзьям: «Я говорю о патриотизме, об русской идее, об чувстве долга, чести национальной… Вполне разделяю с Вами патриотическое чувство нравственного освобождения славян. Это роль России, благородной, великой России, святой нашей матери». Итог многолетнему осмыслению русской идеи Достоевский подводит в своём духовном завещании – «Пушкинской речи», произнесённой 8 июня 1880 года: «Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, <…> значит <…> стать братом всех людей. <…> Наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретённая, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей».

Идя путём ко Христу, указанным русской литературе Пушкиным, обогащаясь опытом своих великих предшественников, прежде всего Н. В. Гоголя, Достоевский явил миру невиданное прежде чудо – выразил в понятном и близком современникам слове волю Бога о человеке и русском народе. В мировоззрении Достоевского русская идея занимает настолько значительное место, что не может рассматриваться как обычный сюжет или тема его творчества. Писатель постоянно держит в поле своего внимания текущие события российской реальности и сложные коллизии европейской политической жизни, стремясь увидеть в их движении и взаимодействии отражение Высшей воли. При этом он всегда твёрдо следует православной историософской традиции, согласно которой происходящие исторические события являются следствием взаимодействия двух свободных воль – воли Бога и воли человека. Это значит, что будущее зависит от того, какой путь изберёт человек в настоящем. Если он соединит и сонаправит свою волю с волей Бога, то исполнит Его замысел о мире, сделав его прекрасным и счастливым. Если же человек попытается противопоставить свою волю Божьей, мир будет изломан и разрушен, а сам человек погибнет. Воля Бога открыта в Священном Писании, и для того чтобы понять, как и что человек должен сделать в ответ, Достоевский глубоко и скрупулёзно исследует национальный характер русского народа, осмысляя его достоинства и недостатки. Это осмысление является важнейшей частью русской идеи Достоевского. Другой её частью является изучение национальных характеров европейских христианских народов, итоги которого писатель обобщает понятием «западная идея». Он полагает, что при всей разности судеб европейских народов в них есть нечто общее. Это «нечто» – отступление западного мира от первоначального учения Христа и «воскрешение древней римской идеи всемирного владычества и единения, которая никогда и не умирала в римском католичестве». Именно в религии, а не в географических, биологических или даже в социальных, экономических и политических предпосылках видел писатель основу национальной идеи народа. Это – важнейшее открытие Достоевского, сделавшее бессмысленным разговор о национальной идее в плоскости естественнонаучных, экономических или социальных теорий. Оно стало возможным благодаря христианской онтологии и гносеологии, составившим основу мировоззрения Достоевского и нашедшим яркое выражение в его убеждениях, жизни и творчестве. Это даёт основание утверждать, что всё творчество Достоевского – это творчество православного христианина. Можно отрицать этот факт или не придавать ему значения, но нелепо и абсурдно говорить о том, что философия художника и сам художник – это нечто разное, что нужно их рассматривать и оценивать отдельно друг от друга. Принять эту мысль – значит согласиться с тем, что следует прежде всего говорить о химическом составе красок и фактуре холста, а не о том, что именно художник хотел сказать своей картиной. Нельзя согласиться и с идеей М. М. Бахтина о полифоничности великих романов Достоевского. «Полифоническая теория» вообще едва ли применима к великим произведениям русской литературы. «Поэт в России больше, чем поэт», – сказал Е. А. Евтушенко, констатируя свершившийся факт: русский поэт – всегда пророк. И его голос не может быть «равным среди равных», он всегда звучит громче голосов его героев, споривших или соглашавшихся с ним, он убеждает или отвергает, но всегда – пророчествует. Из плеяды русских писателей XIX века ближе всего к понятию «полифонии» стоит творчество Л. Н. Толстого. Однако это лишь видимость, иллюзия, ставшая результатом мастерства писателя, который сознательно скрыл свой голос за яркой разноголосицей своих персонажей. Скрыл, но от этого его голос не стал тише, а даже приобрёл особую притягательную силу. И сам Толстой прекрасно знал об этой силе своего слова, говоря о том, что цель литературы (и всего искусства) – «заражать» читателя мыслями. Поэтому, как бы ни скрывал Толстой своё лицо, оно всегда мелькает за лицами его любимых героев:

Пьера Безухова, Константина Лёвина и др. В отличие от Толстого, Достоевский открыто, ясно и убеждённо провозглашал: «В поэзии нужна страсть, нужна ваша идея, и непременно указующий перст, страстно поднятый. Безразличие же и реальное воспроизведение действительности ровно ничего не стóит, а главное – ничего и не значит. Такая художественность нелепа…». После этих слов утверждать, что голос писателя – лишь один из множества голосов разных образов, как это делал Бахтин, по меньшей мере странно.

Столь же нелепо выглядит и миф об экзистенциальности творчества Достоевского, который никогда не был художником «для себя» или «про себя». Напротив, следуя профетическому импульсу, приданному русской литературе Пушкиным («Пророк», 1826), писатель стремился открыть современникам замысел Бога о мире и человеке. И он передал нам свой личный опыт богообщения так же, как это делали первые апостолы Христа в своих евангелиях и посланиях. Поэтому без веры в Бога, без движения к Нему по пути, хранимом Православной церковью, читать Достоевского нельзя. Точнее, можно именно читать, не понимая и не принимая. Взгляд и ведомая им мысль будут вечно скользить по поверхности слова, иногда созвучно двигаясь с ним, иногда расходясь, но никогда не соединяясь живой духовной связью. Потому что слово Достоевского – это, прежде всего, слово духовное, и одной душевной чуткости для его понимания недостаточно.

Бог и Россия – два полноводных потока, образующих океан творчества Достоевского. Без любви к Богу никогда не понять Россию, без любви к России не понять Достоевского. Не понять и не полюбить Достоевского – значит, навсегда остаться на пороге тайны по имени «русская идея».

* * *

Методология данной работы строится на взаимодополнении различных методов литературоведения, а также оригинальном авторском методе исследования идеи литературного произведения. Подробно он был изложен в нашей работе «Особенности воплощения русской идеи в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»» (2011). Кратко изложим основные методологические подходы, представленные в этой работе.

Под идеей литературного произведения (ИЛП) мы понимаем единство замысла, объективного содержания произведения и его авторской оценки. Рассматривая ИЛП через соотношение общегносеологических категорий формы и содержания, мы представляем её как сложное диалектическое единство главной, внешней и внутренней идеи. Под главной идеей мы понимаем часть мировоззрения автора, стремящуюся к самовыражению, в результате которого, рационализуясь как замысел, она воплощается в художественном материале и становится идеей произведения. Формой ИЛП является внешняя идея, включающая в себя тему, сюжет, образную систему, конфликт, проблему и первичную композицию, а содержанием – внутренняя идея, представляющая собой решение проблемы, всегда обусловленное мировоззрением писателя, частью которого является главная идея. При этом если внешняя идея всегда наличествует в произведении как его объективное содержание, то содержание внутренней идеи возникает только в результате идейного синтеза содержания внешней и формы внутренней идеи (авторского варианта разрешения проблемы).

Подобное представление о внутренней структуре ИЛП определяет метод её изучения, который объективно сопрягается с методологическими средствами, применяемым самим Ф. М. Достоевским для раскрытия содержания русской идеи. Прежде всего, речь идёт о корректной экстраполяции идеи одного образа на идею какой-либо значимой социальной группы российского общества последней трети XIX века (интеллигенции, молодёжи, студенчества и пр.) или всего этого общества. Правомерность подобного действия обосновывает сам Достоевский в предисловии к русскому изданию романа В. Гюго «Собор Парижской Богоматери» (1862), говоря, что «основная мысль всего искусства девятнадцатого столетия» есть «мысль христианская и высоконравственная; формула её – восстановление погибшего человека, задавленного несправедливо гнётом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков. Эта мысль – оправдание униженных и всеми отринутых парий общества. <…> Кому не придёт в голову, что Квазимодо есть олицетворение пригнетённого и презираемого средневекового народа французского, глухого и обезображенного, одарённого только страшной физической силой, но в котором просыпаются наконец любовь и жажда справедливости, а вместе с ними и сознание своей правды и ещё непочатых, бесконечных сил своих. Виктор Гюго чуть ли не главный провозвестник этой идеи «восстановления» в литературе нашего века. По крайней мере он первый заявил эту идею с такой художественной силой в искусстве» [20; 28–29][2].

Говоря об этом, Г. М. Фридлендер обращается к мысли Л. Е. Пинского, который «выдвинул <…> в качестве важнейшего понятия для теоретически ориентированного литературоведения понятие о «магистральном сюжете» <…>. «Магистральный сюжет, – писал Пинский, – это то коренное, субстанциональное в фабуле, характерах, построении <…>, что как бы стоит за отдельными произведениями некой целостностью, проявляясь, видоизменяясь в них, – «явлениях», модификациях, вариациях жанра – при сопоставлении этих произведений «в контексте» художественного творчества и писательского восприятия»»[3]. Фридлендер напоминает известное обращение Н. В. Гоголя к современникам: «Будьте не мёртвые, а живые души»[4]. По мысли исследователя, каждый из великих русских писателей по-своему «развил этот завет Гоголя, сделав идею нравственного восстановления и «воскресения» своих героев к новой жизни главной идеей (курсив наш. – О. С.) своего творчества, его «магистральным сюжетом»»[5].

Мы полагаем, что эффективность любой методологии определяется её изоморфностью объекту исследования. Современное достоеведение исходит из представления о том, что Достоевский был православным христианином, глубоко знавшим учение Православной церкви и отлично владевшим её языком. Мы разделяем мнение многих достоеведов (С. В. Белова, В. Е. Ветловской, В. А. Викторовича, В. Н. Захарова, И. Кирилловой, Л. И. Сараскиной, К. А. Сте паняна, Б. Н. Тихомирова и др.) о том, что идейное содержание творчества Достоевского не может быть раскрыто в необходимой полноте без обращения к идеям, сюжетам и образам Священного Писания. Вследствие этого исследование его творчества должно опираться и на богословскую методологию, включающую в себя ресурсы таких дисциплин, как экзегетика, аскетика, гомилетика и литургика.

Один из вариантов такого подхода показан в трудах митрополита Антония (Храповицкого), посвящённых творчеству Достоевского. Владыка Антоний подчёркивал, что Достоевский «всё время писал об одном и том же. <…> Та объединяющая все его произведения идея, которую многие тщетно ищут, была не патриотизм, не славянофильство, даже не религия, понимаемая как собрание догматов, эта идея была из жизни внутренней, душевной, личной, она была не посылкой, не тенденцией, но просто центральной темой его повести, она есть живая, близкая всякому, его собственная действительность. Возрождение – вот о чём писал Достоевский во всех своих повестях: покаяние и возрождение, грехопадение и исправление, а если нет, то ожесточённое самоубийство; только около этих настроений вращается вся жизнь всех его героев, и лишь с этой точки зрения интересуется сам автор различными богословскими и социальными вопросами…»[6]. Полагаем эти мысли справедливыми, так как спасение от смерти является главной онтологической и гносеологической целью христианина. Принимая утверждение владыки Антония как методологическую предпосылку, мы ставим перед собой задачу подтвердить или опровергнуть его.

История и содержание понятия «русская идея» рассмотрены нами в нашей кандидатской работе, где показано, в частности, что своеобразие национальной идеи определяется специфическими чертами национального характера (менталитетом) выражающего ее этноса. Применительно к русской идее такими чертами являются: глубокая антиномичность, эсхатологизм и апокалипсизм, мессианизм и миссианизм, соборность, профетизм, православная этика и др. Наиболее полно содержание русской идеи проявляется в её конфликтном взаимодействии с западной идеей – понятием общественного сознания, выражающем представление о месте и роли западной цивилизации в мировой истории.

В российском общественном сознании русская идея возникает, по мысли Н. А. Бердяева, в 30‑40‑е годы XIX столетия как предмет формирующейся русской философии и в дальнейшем существует в виде вопроса о месте и роли России, предполагающем славянофильский, западнический и консервативный варианты ответа. Весь XIX век русская идея находилась в центре идейно-эстетической полемики русской общественной мысли, что привело к появлению не только её публицистических вариантов (П. Я. Чаадаев, В. Г. Белинский, А. С. Хомяков, Т. Н. Грановский, И. В. Киреевский, И. и К. С. Аксаковы, Н. Я. Данилевский и др.), но и к воплощению русской идеи в образности художественных произведений (А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, И. С. Тургенев, Н. А. Некрасов, И. А. Гончаров, Ф. И. Тютчев, Н. С. Лесков, Л. Н. Толстой и др.).

«Преступление и наказание» – первая попытка выражения русской идеи в великом пятикнижии

Первый роман великого пятикнижия, «Преступление и наказание», был создан в период 1865–1866 годов. Л. Д. Опульская замечает, что сюжет романа «вобрал в себя множество элементов из <…> более ранних, в своё время не осуществлённых замыслов»[7]. Поэтому содержание «Преступления и наказания» включает в себя все «ведущие» (Бахтин) темы писателя, лёгшие в основу его будущих произведений: разложение религиозного сознания России и сопровождаемая им девальвация традиционных для русского народа нравственных ценностей; импорт западного атеизма, позитивизма и социализма и возникновение на их основе социального нигилизма; распад традиционной русской семьи; поиски жизненного пути молодым человеком с незаурядными способностями; любовь и ненависть; вера в Бога, её утрата и новое обретение и т. д.

Впервые роман был напечатан в журнале «Русский вестник» издателя М. Н. Каткова. В письме к нему от 10–15 сентября 1865 г. Достоевский сообщил основной замысел своего романа: бывший студент совершает убийство с целью грабежа, надеясь на добытые средства обеспечить жизнь близких и свою карьеру. Обосновав правомерность преступления с помощью различных псевдонаучных идей, совершает его, после чего сталкивается с реальностью, которая обнаруживает неправду его прежних убеждений и принуждает признаться в содеянном, чтобы годами страданий в каторге искупить свой грех и воссоединить разорванную преступлением связь с человечеством. То есть речь идёт о падении и последующем воскресении человека – «основной мысли всего искусства девятнадцатого столетия». Эта мысль, по убеждению Достоевского, – «христианская и высоконравственная; формула её – восстановление погибшего человека, задавленного несправедливо гнётом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков.

Эта мысль – оправдание униженных и всеми отринутых парий общества» [20; 28] – и является содержанием внешней идеи романа.

Здесь же Достоевский намечает и основные подходы к созданию формы этой идеи, стремясь за счёт криминальной канвы сюжета придать ей яркость и «занимательность»: «Это – психологический отчёт одного преступления». Время романного действия актуально: «Действие современное, в нынешнем году». Ясно обозначен главный герой и его социальный статус: «Молодой человек, исключённый из студентов университета, мещанин по происхождению…», провинциал (мать живёт в уезде). Указаны основные причины, толкнувшие его на преступление: «крайняя бедность» и его заражённость «некоторыми странными «недоконченными» идеями, которые носятся в воздухе», и его цель: «сделать счастливою свою мать», «избавить сестру, живущую в компаньонках у одних помещиков, от сластолюбивых притязаний главы этого помещичьего семейства», «докончить курс, ехать за границу и потом всю жизнь быть честным, твёрдым, неуклонным в исполнении «гуманного долга к человечеству», чем, уже конечно, «загладится преступление» [28, 2; 136]. Задана основа системы образов: положительные персонажи (мать, сестра) и отрицательный (сластолюбивый помещик), вступающие в конфликт друг с другом. Задуманное преступление должно совершиться «и скоро и удачно», «никаких подозрений нет и не может быть». Но «неразрешимые вопросы восстают перед убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце. Божия правда, земной закон берёт своё, и он – кончает тем, что принуждён сам на себя донести» [28, 2; 137].

Писатель ясно и однозначно указывает на главную причину преступления своего героя – оно стало следствием действия «странных, недоконченных» идей, завладевших душой молодого человека. Причём кавычки Достоевского – «недоконченные» – в письме к такому деятелю, как М. Н. Катков, могли означать не только незавершённость этих «идей», но и то, что их надо «докончить» (т. е. побороть и уничтожить) раз и навсегда. И сделать это должны противоположные им идеи – «Божия правда» и «земной закон», содержание которых Достоевский не раскрывает, так как оно напрямую связано с его личными мировоззренческими установками и с главной идеей его творчества.

На наш взгляд, этот замысел воплотился в романе полностью. Незначительные изменения не имеют принципиального характера: опущен социальный статус главного героя[8]; от преступления до признания – не «почти месяц», а всего десять дней. Более важным представляется то, что наказание начинается ещё до преступления. «Неразрешимые вопросы»: «Тварь ли я дрожащая или право имею?»; «неподозреваемые и неожиданные чувства»: «Да неужели ж, неужели ж я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп… буду скользить в липкой, тёплой крови, взламывать замок, красть и дрожать; прятаться, весь залитый кровью… с топором… Господи, неужели?» [6; 50] «восстают» перед главным героем ещё до преступления. С православной точки зрения Раскольников стал преступником не тогда, когда поднял топор, а когда сознательно и свободно «позволил своей совести перешагнуть через кровь». Однако в словах героя заметен самообман – следствие работы ослеплённого гордыней разума, который, используя «отточившуюся как бритва казуистику», зарезал живую душу Раскольникова и «придушил в ней нравственное чувство» – совесть. Совесть человека стоит на страже нравственного закона и потому не может желать его нарушения, а уж тем более испрашивать на это санкцию у разума. Помимо изложения содержания внешней идеи романа (преступление и падение человека), Достоевский указывает и на возможную форму внутренней идеи. Нужно отметить, что уже сама архитектоника письма к Каткову говорит об ясном различении писателем внешней и внутренней идеи его романа: изложив внешнюю идею отдельным абзацем, он с красной строки начинает рассуждать о возможных путях воскресения своего героя (внутренней идее романа). Достоевский прямо указывает на обстоятельства этого воскресения («Неразрешимые вопросы восстают перед убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце, <…> чувство разомкнутости и разъединённости с человечеством…») и его основные движущие силы («Божия правда, земной закон берет своё, <…> закон правды и человеческая природа взяли своё»). Важно помнить, что писатель рассуждает о внутренней идее романа, которого к моменту написания письма не существовало даже в черновике, и её невыразимость сразу проявляется в тексте. Многие слова последних строк абзаца, содержащего изложение формы внутренней идеи, неразборчивы, писатель словно сомневался в необходимости дописывать их: «Закон правды и человеческая природа взяли своё, убежд<ение?> внутреннее<?> даже без сопр<отивления?>.

Преступн<ик> сам решает принять муки, чтоб искупить своё дело» [28, 2; 137]. Здесь Достоевский начинает повторять сказанное выше, а потому прекращает попытки выразить внутреннюю идею романа: «Впрочем, трудно мне разъяснить вполне мою мысль. Я хочу придать теперь художеств<енную> форму, в которой она сложил<ась>. О форме <не закончено>» [28, 2; 137]. Действительно, говорить об окончательной форме внутренней идеи можно только после синтеза идейного содержания внешней.

По замыслу писателя, Раскольников должен был стать «одним из членов нового поколения» [7; 149], которое живёт в обществе, не имеющем ясного идеала, объединяющего людей и определяющего цели их деятельности. Реформы 1860‑х годов были необходимы, но их следствием стало разложение традиционного уклада семейной и хозяйственной жизни, девальвация духовно-нравственных ценностей, утрата чётких жизненных ориентиров и идеалов. Молодёжь оказалась представлена самой себе. Позади – отвергаемое и презираемое прошлое, впереди – неясное будущее. Онтологическая неустойчивость молодого поколения подчёркивается писателем в письме к Каткову («Молодой человек, по шатости в понятиях…») и подбором для него «говорящей» фамилии – «Шатов» [7; 93].

Мысли о будущем русской молодёжи не оставляли Достоевского ни на минуту: «У наших же у русских, бедненьких, беззащитных мальчиков и девочек, есть ещё свой, вечно пребывающий основной пункт, на котором ещё долго будет зиждиться социализм, а именно, энтузиазм к добру и чистота их сердец» [28, 2; 154]. Этот процесс отрыва русской молодёжи от почвы и вовлечения её в «социализм, коммунизм, атеизм – самые лёгкие три науки» [24; 300], в своем единстве образующие нигилизм, постоянно находится в центре внимания писателя. Тем более что общественное мнение, на его взгляд, недооценивает развращающую силу нигилизма, вследствие чего в литературе «у нас чрезвычайно много напускных нигилистов» [28, 2; 61]. Достоевский открыто иронизирует над этим пережитком романтизма – «всеми нашими поэмами и романами с героями с «раздвоенною жизнью и высшим прозрением»» [23; 141] – и ставит перед собой задачу показать нигилиста настоящего, решительного, проповедующего учение «встряхнуть все par les quatre coins de la nappe[9], чтоб, по крайней мере, была tabula rasa для действия» [28, 2; 154]. На примере развития идей нигилизма в сознании одного человека писатель показывает процесс «нигилизации» всего общественного сознания России. Поэтому судьба главного героя символизирует судьбу всей русской молодёжи.

Сохранившиеся подготовительные материалы, дневниковые записи и письма Достоевского этого периода позволяют с большой степенью достоверности представить весь процесс воплощения идеи романа: от замысла до последних авторских поправок. Это, в свою очередь, даёт возможность точно указать момент идейного синтеза[10], значение которого Достоевский прекрасно сознавал: «Идеи смолоду так и льются, не всякую же подхватывать на лету и тотчас высказывать, спешить высказываться. Лучше подождать побольше синтезу-с (курсив наш. – О. С.); побольше думать, подождать, пока многое мелкое, выражающее одну идею, соберётся в одно большое, в один крупный, рельефный образ, и тогда выражать его» [28, 1; 210]. Две первые попытки воплощения первоначального замысла не удовлетворили писателя, так как их форма не привела к синтезу содержания уже готового материала. Писатель так сообщал об этом А. Е. Врангелю 18 февраля 1866 года: «В конце ноября было много написано и готово; я всё сжёг; теперь в этом можно признаться. Мне не понравилось самому. Новая форма, новый план меня увлёк, и я начал сызнова» [28, 2; 150].

Опираясь на даты в рабочих тетрадях Достоевского и учитывая характер содержащихся в них записей, можно определить хронологические рамки идейного синтеза «Преступления…» с достаточной точностью. Его началом следует считать записи в рабочей тетради, свидетельствующие об окончательном определении формы будущего произведения: «Перерыть все вопросы в этом романе. Но сюжет таков. Рассказ от себя, а не от него», а также метода его создания: «Предположить нужно автора существом всеведующим и не погрешающим <…>. Полная откровенность вполне серьёзная до наивности, и одно только необходимое» [7; 148–149]. «Перерыть» – значит, не только выделить главный вопрос, указывающий на основную проблему романа, но и определить возможные пути его разрешения – наметить форму внутренней идеи. Дальнейшая работа приводит Достоевского к окончательному утверждению имён персонажей и мест их жительства [7; 153] и завершается кульминацией идейного синтеза, результат которого отражают записи от 2 января 1866 года. В силу особой важности приводим их факсимильный вариант [7; 75], так как построчное изложение [7; 154] значительно искажает смысл:

Тщательно продуманная архитектоника текста отражает кульминацию идейного синтеза, чётко фиксируя последовательность его стадий. Обращает на себя внимание отсутствие запятой в оригинале после слов «Православное воззрение», указывающее переход от определения идеи романа («православное воззрение») к авторской задаче – показать, «в чём есть православие». Заметим, что никто из известных нам писателей никогда не ставил перед собой столь грандиозной задачи. Думается, что её блестящее выполнение и подняло творчество Достоевского на ту недосягаемую высоту, на которой оно находится сейчас. Становится ясна и причина непонимания Достоевского: без сердечного усвоения истин православной веры восприятие творчества православного писателя неизбежно превращается в его неприятие.

Определив, таким образом, внутреннюю идею романа, Достоевский делает отчерк и записывает ниже: «Нет счастья в комфорте, покупается счастье страданием. Таков закон нашей планеты…» [7; 154]. Это суждение перекликается со словами Сони Раскольникову в записи от 7 декабря 1865 года: «А в комфорте-то, в богатстве-то вы бы, может, ничего и не увидели из бедствий людских» [7; 150], – и непосредственно восходит к содержанию внешней идеи, как оно было сформулировано в письме к Каткову[11]. На следующей странице утверждаются идеи образов Раскольникова («Непомерная гордость») и Сони («Она ведёт ему напротив») [7; 155]. И уже после этого следует конкретизация черт характеров Разумихина, Свидригайлова, Лужина и других персонажей, заканчивающаяся записями, относящимися к середине февраля 1866 года.

Таким образом, границами идейного синтеза следует считать записи «Перерыть все вопросы в этом романе…» и «СИМВОЛ ВЕРЫ….» [7; 148 и 161], что составляет временнóй промежуток от конца ноября 1865 года до середины февраля 1866 года. Кульминация идейного синтеза, результатом которой стало определение внутренней идеи романа («Православное воззрение…»), произошла 2 января 1866 года.

Следует отметить особое обстоятельство, повлиявшее на ход работы над романом и её результат. Предлагая «Русскому вестнику» ещё не написанный роман, Достоевский сообщил о своём крайне бедственном материальном положении и получил аванс, в результате чего оказался в полной зависимости от издателя. Вскоре обнаружилось, что идеологическая позиция Каткова хотя и не враждебна писателю, но и не вполне близка, что выразилось в требованиях переделать некоторые сцены романа. Между тем, приступая к работе, в декабре 1865 г. Достоевский писал: «Я люблю мою теперешнюю работу, я слишком много возложил надежд и <…> на этот роман мой», «с любовью занимаюсь моей работой и дорожу впечатлением на публику…», а потому «покорнейше прошу редакцию «Русск<ого> вест<ника>» не делать в нём никаких поправок. Я ни в каком случае не могу на это согласиться» [28, 2; 145, 146, 147].

Эта просьба была проигнорирована, и 25 апреля 1866 г. Достоевский пытается объясниться с Катковым: «Откровенно говорю, что я был и, кажется, навсегда останусь по убеждениям настоящим славянофилом, кроме крошечных разногласий, а следовательно, никогда не могу согласиться вполне с «Московскими ведомостями»[12] в иных пунктах» [28, 2; 154]. Он подробно излагает свои взгляды, ставшие внутренней идеей романа: «Учение «встряхнуть всё par les quatre coins de la nappe, чтоб, по крайней мере, была tabula rasa для действия», – корней не требует. Все нигилисты суть социалисты. Социализм (а особенно в русской переделке) – именно требует отрезания всех связей. Ведь они совершенно уверены, что на tabula rasa они тотчас выстроют рай. Фурье ведь был же уверен, что стóит построить одну фаланстеру и весь мир тотчас же покроется фаланстерами; это его слова. А наш Чернышевский говаривал, что стоит ему четверть часа с народом поговорить, и он тотчас же убедит его обратиться в социализм. <…>. Но все эти гимназистики, студентики <…> так чисто, так беззаветно обратились в нигилизм во имя чести, правды и истинной пользы! Ведь они беззащитны против этих нелепостей и принимают их как совершенство. Здравая наука, разумеется, всё искоренит. Но когда ещё она будет? Сколько жертв поглотит социализм до того времени? И наконец: здравая наука, хоть и укоренится, не так скоро истребит плевела, потому что здравая наука – всё ещё только наука, а не непосредственный вид гражданской и общественной деятельности. А ведь бедняжки убеждены, что нигилизм – даёт им самое полное проявление их гражданской и общественной деятельности и свободы» [28, 2; 154].

Многие из этих мыслей были, безусловно, близки Каткову, но свои требования к роману он не смягчил. Наибольшие нарекания вызвала сцена чтения Евангелия и последующий разговор Сони с Раскольниковым. По требованию редакции Достоевский неоднократно изменял её первоначальный вариант, и наконец 8 июля 1866 года он пишет редактору «Русского вестника» Н. А. Любимову: «Переделал и, кажется, в этот раз будет удовлетворительно. Зло и доброе в выс шей степени разделено, и смешать их и истолковать превратно уже никак нельзя будет. Равномерно, прочие означенные Вами поправки, я сделал все и, кажется, с лихвою <…>. А теперь до Вас величайшая просьба моя: ради Христа – оставьте всё остальное так, как есть теперь. Всё то, что Вы говорили, я исполнил, всё разделено, размежевано и ясно. Чтению Евангелия придан другой колорит. Одним словом, позвольте мне вполне на Вас понадеяться: поберегите бедное произведение моё, добрейший Николай Алексеевич!» [28, 2; 164].

Об осложнившихся отношениях с «Русским вестником» писатель с тревогой сообщает А. П. Милюкову: «В расчете Любимова <…> была ещё и другая <…> мысль, а именно: что одну из этих, сданных мною 4‑х глав, – нельзя напечатать, что и решено было им, Любимовым, и утверждено Катковым. Я с ними с обоими объяснялся – стоят на своём! Про главу эту я ничего не умею сам сказать; я написал её в вдохновении настоящем, но, может быть, она и скверная; но дело у них не в литературном достоинстве, а в опасении за нравственность. В этом я был прав, – ничего не было против нравственности и даже чрезмерно напротив, но они видят другое и, кроме того, видят следы нигилизма. Любимов объявил решительно, что надо переделать. Я взял, и эта переделка большой главы стоила мне, по крайней мере, 3‑х новых глав работы, судя по труду и тоске, но я переправил и сдал. Но вот беда! Не видал Любимова потом и не знаю: удовольствуются ли они переделкою и не переделают ли сами? То же было и ещё с одной главой (из этих 4), где Любимов объявил мне, что много выпустил (хотя я за это и не очень стою, потому что выпустили место неважное). Не знаю, что будет далее, – но эта, начинающая обнаруживаться с течением романа противоположность воззрений с редакцией начинает меня очень беспокоить» [28, 2; 166]. Наконец, 19 июля 1866 г. Достоевский лично обращается к Каткову: «Что же касается до переделок и выпусков, сделанных Вами, то некоторые из них, как замечаю теперь, конечно, необходимы, но других выпусков (в конце) мне жалко. <…> Об одном бы выпуске попросил Вас, на странице 786 (отметил на полях карандашом NВ) – нельзя ли восстановить? Тут ясно для читателя, что если он говорит: я счастли<в>, то уж, конечно, не потому, что любуется своим поведением. Впрочем, если нельзя, то нечего делать» [28, 2; 166–167]. Просьба писателя осталась без удовлетворения. Особое значение для понимания идейного содержания литературного произведения имеет оценка его самим автором. Достоевский писал о романе: «Надо заметить, что роман мой удался чрезвычайно и поднял мою репутацию как писателя. Вся моя будущность в том, чтоб кончить его хорошо» [28, 2; 156]; «Одним словом, мне бы хотелось кончить роман так, чтоб подновить впечатление, чтоб об нём говорили так же, как и вначале» [28, 2; 170] и т. д. Думается, это удалось вполне, потому что, работая над отдельным изданием романа (1867), Достоевский, по наблюдению Л. Д. Опульской, «никаких добавлений (кроме отдельных слов и фраз) <…> не внёс, а напротив – сделал сокращения, устранив длинноты и сняв второстепенные детали»[13].

Внимание читателей и исследователей всегда привлекала социальная проблематика романа, особенно те её детали, которые представлены писателем в традициях «натуральной школы», а также «психологизм», под которым обычно понимается описание душевных переживаний героев. Известно, что сам Достоевский выступал против такой оценки. Картины внешней (в т. ч. и социальной) действительности и душевного мира человека в его произведениях всегда служат для проникновения в духовную реальность и вхождения в символический уровень повествования, выражающий русскую идею. На этом уровне личная судьба героя развертывается до соборной судьбы всего народа.

Эту особенность романов Достоевского ещё в 1970 году тонко почувствовал В. Я. Кирпотин: ««Преступление и наказание» нигде не перестаёт быть художественно-индивидуализированным рассказом о Раскольникове, о его внутренней жизни, о его идеях и замыслах, о его преступлении, о его наказании, о его судьбе. Но в рассказе само собой складывается общее, из рассказа сам собой выступает смысл, который в конце концов один только и важен был Достоевскому, потому что он горел всеми горестями мира и с неистово спешащей тревогой искал средств для его исцеления. Личность Раскольникова и всех сопровождающих его лиц <…> даже тогда, когда <они> не думают об этом, двигают историю. Даже тогда, когда они обсуждают и решают свои собственные дела, они обсуждают и решают те самые проблемы, над которыми бились русские люди в ту замечательную пору шестидесятых годов, значение которых перелилось и за национальные границы»[14].

Исследователь почувствовал проблематику русской идеи: «Старые идеалы были низвергнуты, новые себя не оправдали, а истинный идеал или ещё не народился, или ещё не был осознан ни отдельными людьми, ни целыми народами. Это ещё более расширяло и ещё более обобщало подтекст романа»[15]. При этом «никто, кроме Достоевского в его романах, не умел с таким художественным тактом указать на всемирно-исторические рамки своего повествования. Да, это только один роман, казалось, говорил он, но это страница, важная для выбора пути в будущее всем человеческим родом»[16]. Кирпотин отмечает и особый профетический пафос слова Достоевского, поставившего перед собой «задачу, как выполнить роль не только художника, но и пророка – указать путь в обетованную землю гармонии и счастья»[17]. Однако из верных наблюдений делается неверный вывод: «Достоевский <…> не мог не признать, что жизнь наверху и внизу, в глубине народных масс, сдвинулась по какому-то иному, не «почвенническому», неожиданному для него и жестокому пути»[18]. Об этом же и с такою же уверенностью писал уже в 2010 г. В. К. Кантор: «Путь религиозного переустройства мира, единения интеллигенции с народом на основе православия оказался утопией»[19], и потому «русский ветхозаветный пророк не был принят своим народом»[20]. Скажем, что теоретическая почвенническая программа Достоевского действительно оказалась слабее его вдохновенных художественных открытий. И хотя Кантор не прав в отождествлении Достоевского с ветхозаветными пророками, он всё же прав в том, что Достоевский действительно пророк, то есть человек, которому Бог поручил выразить свою волю о народе, к которому он принадлежит.

К сожалению, наблюдения Кирпотина и других исследователей не двинулись в направлении осмысления связи русской идеи с поэтикой романа. Единственным таким упоминанием считаем указание С. В. Белова о символическом смысле имени главного героя, также не нашедшее своего дальнейшего развития. Однако не случайно В. В. Розанов назвал этот роман «самым совершенным романом Достоевского». Он – наиболее точное пророчество Достоевского о судьбе России. Точнее – самое ближайшее, сбывшееся пророчество: Россия соблазнилась мечтой о «земном рае», согрешила, совершила множество страшных и бессмысленных преступлений, а затем нашла путь к возрождению.

Раскольников отражает собой идеи всех других героев романа, что и создаёт так называемый «эффект двойничества», а точнее – идейной полифонии. В его образе сошлись несколько линий: духовная, психологическая, эстетическая, социальная. В последнее время интенсивно исследуется духовная линия (падение и восставание человека[21]), но символический уровень (уровень русской идеи) остаётся нераскрытым. Между тем внутренний мир Раскольникова связан с другими героями множеством неразрывных прочных нитей духовного родства. При этом не важно, сознаёт это человек или нет, но связь эта есть, и разрушить её может лишь смерть. Так, Раскольников инстинктивно узнаёт в Соне подобное себе существо: «Мы вместе прокляты, вместе и пойдём! <…> Разве ты не то же сделала? Ты тоже переступила…» [6; 252]. Напомним, что через эту близость Раскольников оказался связан и с Лизаветой – духовной сестрой Сони, а через неё – и со своей главной жертвой. Особое внутреннее расположение к Раскольникову чувствуют Разумихин, Мармеладов, Катерина Ивановна, Свидригайлов, уличная проститутка Дуклида и другие персонажи романа.

Идея Раскольникова раскрывается на индивидуальном и символическом уровнях. Индивидуальный включает в себя нравственные, психологические и эстетические переживания героя и его интеллектуальные размышления, но главным всегда остаётся духовное пространство, в котором происходит падение и восставание Раскольникова. Символический уровень служит для выражения русской идеи Достоевского. Здесь индивидуальная судьба героя прообразует историческую судьбу всей России. Поэтому в романе не одна (как утверждалось ранее), а две кульминационные сцены. На индивидуальном уровне это сцена чтения Евангелия Соней, с которой начинается преображение Раскольникова, а на символическом – это сцена у постели Раскольникова, где происходит столкновение славянофильской (Разумихин) и западнической (Лужин) точек зрения на судьбу России. Заметим, что одним из первых на историософский контекст этой сцены обратил внимание В. Я. Кир потин[22], однако размышления исследователя остались в плоскости социально-истори ческой действительности, не получив символического обобщения.

* * *

По словам Н. А. Бердяева, «в конструкции романов Достоевского есть очень большая централизованность. Все и всё устремлено к одному центральному человеку, или этот центральный человек устремлён ко всем и всему. Человек этот – загадка и все разгадывают его тайну»[23]. Речь идёт о центральном герое, осуществляющем сюжетообразующую и композиционную функцию, тогда как главный герой обеспечивает идеологическое наполнение романа. В «Преступлении и наказании» эти функции совмещены в образе одного персонажа – Раскольникова.

Система образов романа, состоящая из персонажей (героев) и картин, построена по принципу концентрических кругов, в центре которых находится главный герой. Первый круг образуют персонажи, оказавшие на его судьбу непосредственное воздействие: Соня и Порфирий Петрович. Второй круг составляют персонажи, деятельность которых связана с главным героем, порой обращена непосредственно на него, но он не зависит от неё: члены семейств Раскольниковых и Мармеладовых, а также Свидригайлов, Лужин и Лебезятников.

Третий круг состоит из персонажей, одни из которых присутствует в романе только на вербальном уровне, подобно «голосу за сценой», а другие имеют краткие словесные или визуальные портреты («полуголоса» – по Бахтину). Персонажи этого круга не связаны непосредственно с главным героем, а в своей совокупности образуют фон, на котором действуют он сам и персонажи первого и второго круга. Некоторые персонажи третьего круга несут на себе статичную негативную авторскую оценку, проявляющуюся, прежде всего, в нарочито комичных и пародийных чертах их внешности, а также в присвоении им неблаговидных социальных ролей (содержательницы публичных домов Дарья Францевна и Луиза Ивановна, хозяйки квартир и «углов» Амалия Ивановна Липпевехзель и Гертруда Карловна Ресслих и пр.)[24].

Четвёртый, самый большой круг, – круг Петербурга. Он образован городскими и пригородными пейзажами, описаниями цвета, света, запахов и звуков летнего города, его отдельных мест, домов, переулков, трактиров и т. п. В описаниях города Достоевский следует традиции Пушкина и Гоголя, в которой город является не декорацией для основного действия, а полноправным героем. Он исподволь, но непреодолимо и властно управляет жизнью своих жителей: «Редко где найдётся столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека, как в Петербурге. <…> Вы выходите из дому – ещё держите голову прямо. С двадцати шагов вы уже её опускаете, руки складываете назад. Вы смотрите и, очевидно, ни перед собою, ни по бокам уже ничего не видите. Наконец, начинаете шевелить губами и разговаривать сами с собой, причём иногда вы высвобождаете руку и декламируете, наконец, останавливаетесь среди дороги надолго» [6; 357]. Это наблюдения Свидригайлова за Раскольниковым, но так ходит и Соня – «спеша, ничего не замечая…» [6; 187] – и многие другие петербуржцы в сочинениях Достоевского и писателей «петровского периода» русской литературы.

Город, где происходит действие романа, наполнен удушливой атмосферой безверия, нигилизма и разврата. Человек, не имеющий крепкого духовного иммунитета, рано или поздно заражается злом, растворённым в его атмосфере, постепенно перестаёт различать добро и зло и в конце концов гибнет. Это участь Раскольникова, Миколки и всего «отравленного поколения» России. Поэтому, замечает С. В. Белов, «Петербург такой же виновник преступления Раскольникова», как и он сам. Более того, он – главный его виновник, так как «он заражает Раскольникова преступной идеей»[25]. В самом облике Петербурга «как по книге, прочтёте все наплывы всех идей и идеек, правильно или неправильно залетевших к нам из Европы и постепенно нас одолевавших и полонивших»[26]. Наконец, он представляет собой «административный центр всей России, и характер его должен отражаться на всём» [6; 357]. В романе это выражается постоянной нехваткой воздуха для жизни новых живых сил, мечтами Разумихина о деятельности на «общую пользу», ожиданиями Порфирия Петровича реформ законодательства и надеждами Лужина на перестройку российской жизни по европейскому образцу.

Идею образа Петербурга писатель выражает особым художественным средством – картиной в форме духовного пейзажа. Раскольников смотрит на Петербург с Васильевского острова: «Необъяснимым холодом веяло на него всегда от этой великолепной панорамы; духом немым и глухим полна была для него эта пышная картина…» [6; 90]. Как справедливо замечает С. В. Белов, «все, даже краткие, описания Северной столицы в «Преступлении и наказании» всегда имеют особый, часто неуловимый на первый взгляд смысл»[27]. О том, что это не простой пейзаж, а самостоятельный образ с глубоким символическим значением, говорит процесс работы над романом. Первая редакция: «Есть в нём (в пейзаже. – О. С.) одно свойство, которое всё уничтожает, всё мертвит, всё обращает в нуль, и это свойство – полнейшая холодность и мертвенность этого вида. Совершенно необъяснимым холодом веет от него. Духом немоты и молчания, дух «немой и глухой» разлит во всей этой панораме. Я не умею выразиться, но тут даже и не мертвенность, потому что мертво только то, что было живо…» [7; 39–40]. Вторая редакция: «Необъяснимым холодом веяло на меня от [этого вида] этой великолепной картины [духом немоты и какого-то отрицания]. Дух немой и глухой разлит в этой панораме» [7; 125]. Г. К. Щенников раскрывает символическое значение этого образа, говоря: «Сравните определение сатаны в Евангелии: «Дух немый и глухий»…"[28]: Действительно, в Евангелии от Марка читаем: «Иисус <…> запретил духу нечистому, сказав ему: дух немой и глухой!» (Мк. 9:25). Это означает, что настоящим господином Петербурга и «автором» идей, наполнивших его атмосферу, является сатана (дьявол).

Главным (и одновременно – центральным) героем романа является Родион Романович Раскольников. Наиболее яркая, бросающаяся в глаза черта его личности – раздвоенность, расколотость сознания и, как следствие, слов и поступков: «Уже в следующую минуту это становился не тот человек, что был в предыдущую» [6; 147]. Разумихин замечает: «Точно в нём два противоположные характера поочередно сменяются» [6; 165] и т. д. Причину этого явления исследователи объясняли по-разному: Г. К. Щенников видел её в «личном несоответствии утверждённому Богом вселенскому ладу», порождающему «страшную раздвоенность человека, в душе которого уживаются идеалы Мадонны и Содома»[29]. А В. Эмрих считал, что «художественные антиномии <…> являются одновременно антиномиями самого общества»[30], а потому и нецельность личности главного героя связана с объективной расколотостью общественного сознания.

Мы полагаем, что причина всего происшедшего с Раскольниковым кроется в особенностях его личности. Несмотря на то что в письме к Каткову Достоевский характеризует своего героя как «одного из нового поколения», уже первые подходы к созданию его образа показали намерение автора изобразить не «одного из многих», а исключительного, необыкновенного человека, способного с максимальной полнотой выразить идею автора. Поэтому Раскольников наделён многими достоинствами, бесспорность которых признают не только близкие (мать, сестра, Разумихин), но и посторонние люди (товарищи по университету, Соня, Порфирий Петрович и т. д.). Необыкновенность Раскольникова связана с особо острой восприимчивостью им несовершенства мира и полубессознательным ощущением призванности к какому-то великому делу. На мессианские черты сознания героя обращали внимание многие исследователи. Р. В. Комина замечает, что «Раскольников <…> всецело охвачен предощущением своей исключительной судьбы»[31].

В романе мессианизм личности главного героя особо ярко подчёркнут словами Порфирия Петровича: «Я ведь вас за кого почитаю? Я вас почитаю за одного из таких, которым хоть кишки вырезай, а он будет стоять да с улыбкой смотреть на мучителей, – если только веру иль Бога найдёт. Ну, и найдите, и будете жить. <…> Ещё Бога, может, надо благодарить; почём вы знаете: может, вас Бог для чего и бережёт. А вы великое сердце имейте да поменьше бойтесь. Великого предстоящего исполнения-то (курсив наш. – О. С.) струсили. Нет, тут уж стыдно трусить. Коли сделали такой шаг, так уж крепитесь» [6; 351]; «Станьте солнцем, вас все и увидят. Солнцу прежде всего надо быть солнцем» [6; 352].

Объективный мессианизм личности Раскольникова отражается и в его сознании. Это проявляется в его реакции на упрёки окружающих в жестокости и бездушии, вызванные непониманием его поступков и слов: он не ссорится с ними, не обижается и даже не сердится на них, «точно времени у него на такие пустяки не хватает». Характерно, что эти сцены всегда заканчиваются не просто миром, а ещё большей уверенностью близких в исключительности Раскольникова [6; 172, 326, 338]. Она имеет эсхатологическую природу и связана с надеждой, что именно Раскольников каким-то лишь ему одному известным способом раз и навсегда прекратит несправедливость существующего порядка вещей и укажет путь к счастливой жизни, к Новому Иерусалиму.

Наконец, Раскольников никогда не прибегает ко лжи, потому что чувствует, что это недостойно необыкновенного человека, призванного к великому подвигу. Объясняя мотив своего преступления Соне, он скажет: «Я лгать не хотел в этом даже себе!» [6; 322]. Он действительно может жить, обходясь без лжи, тогда как «обыкновенные» люди без неё обойтись не в силах. Эту мысль впоследствии ярко выразит герой рассказа «Бобок» (1873): «На земле жить и не лгать невозможно, ибо жизнь и ложь синонимы…» [21; 52]. Даже Разумихин оправдывает ложь благородными целями: «Враньё всегда простить можно; враньё дело милое, потому что к правде ведёт» [6; 105]. Ради этих же целей кривят душой мать и сестра Раскольникова, что вызывает у него неудержимый приступ гнева [6; 212]. И только Порфирий, «познав Раскольникова», во время их последнего разговора не прибегает к «психологии», а предлагает поговорить «прямо», понимая, что этим достигнет своих целей кратчайшим путём.

Мессианизм личности Раскольникова ищет выражения в предметной деятельности. В поисках её герой приезжает в Петербург, однако цели, достойной масштабов его дарований и притязаний, Раскольников не находит. При этом он остро сознаёт несовершенство окружающего мира и невозможность его исправить: «Лет через десять, через двенадцать (если б обернулись хорошо обстоятельства) я всё-таки мог надеяться стать каким-нибудь учителем или чиновником, с тысячью рублями жалованья… <…>. А к тому времени мать высохла бы от забот и от горя, и мне всё-таки не удалось бы успокоить её, а сестра… ну, с сестрой могло бы ещё и хуже случиться!..» [6; 319]. А кроме матери и сестры, ещё девочка на бульваре, сломанный жизнью Мармеладов, Соня, больная Катерина Ивановна и её голодные дети и много других: «Бедные, кроткие, с глазами кроткими… Милые!.. Зачем они не плачут? Зачем они не стонут?..» [6; 212].

Раскольников чувствует в себе силы исправить этот мир, но не знает, как. Поэтому, указывает В. Я. Кирпотин, он «мечтает не только о наполеоновской власти, но и о миссии искупителя, спасителя, о предначертании Мессии»[32]. Действительно, власть над «дрожащей тварью» и «всем муравейником» нужна Раскольникову лишь как средство осуществления своего предназначения, которое он видит в служении людям: «Я сам хотел добра людям…» [6; 400], «О, если б я был один и никто не любил меня, и сам бы я никого никогда не любил!..» [6; 401].

Герой ищет средства освобождения людей от страдания, горя и гибели, но не находит их: «А что же ты сделаешь, чтобы этому не бывать? <…> Ведь тут надо теперь же что-нибудь сделать, понимаешь ты это? <…> Чем ты их убережёшь, миллионер будущий, Зевес, их судьбою располагающий?» [6; 38]. Последние слова указывают на важнейшую черту личности главного героя, уже присвоившего себе право по своему усмотрению «располагать» чужими судьбами. Эта черта – гордость. По словам Ю. Н. Давыдова, «она-то и была истинным источником «теоретического раздражения» сердца, то есть софистически-казуистического помрачения совести, и всех тех «идей» – страстей, что возникли в результате этого в сознании Раскольникова, включая и фоновую «идею» – переживание «утраты высшей правды»»[33]. Эта мысль соответствует замыслу Достоевского, в котором гордость должна была стать главной чертой личности героя: «В его образе выражается в романе мысль непомерной гордости, высокомерия и презрения к этому обществу. Его идея: взять во власть это общество»[34]. Эта запись, сделанная в момент идейного синтеза, следует через страницу после определения внутренней идеи романа («Православное воззрение…») и является продолжением предыдущей разработки основной идеи образа главного героя: первая редакция – «нестерпимая гордость» [7; 89]; вторая – «демонская, полная, бесконечная» [7; 132, 138, 139]; третья – «бесовская, непомерная» [7; 147, 155].

Соединение в одной личности «демонской» гордости и благородных побуждений и стало причиной той раздвоенности, расколотости, которая явилась наиболее заметной чертой образа Раскольникова. Подчеркнём, что в православной онтопоэтике Достоевского понятие «гордость» имеет однозначно отрицательное значение, о чём говорят эпитеты в приведённых выше примерах. Православие считает гордость (гордыню) главной страстью, ведущей человека к гибели и управляющей другими страстями. Именно она стала причиной падения великого и могучего ангела Денницы, возомнившего себя равным Богу, низвергнутого за это в ад (Ис. 14:12) и ставшего сатаной. После этого всеми его действиями руководила ненависть к Богу, но так как навредить Ему сатана не может, он стремится разрушить творение Бога и его лучшую часть – человека, ибо «он был человекоубийца от начала…» (Ин. 8:44). Православная экзегетика считает этот сюжет символом падения любого человека, подчинившего свою волю и разум страсти гордыни[35].

Гордость выражается в неспособности человека признать существование где-либо чего-либо более великого, чем его собственное «я». В своём развитии она приводит к отрицанию Бога и утверждению на Его месте человека. Гордость связана и с невозможностью признать собственное несовершенство, зато она стремится к исправлению несовершенства других людей и окружающего мира. В этом она опирается не на голос совести, выражающий присутствие образа Божия в человеке, а на разум, обманывая его иллюзией всемогущества. Поэтому Раскольников, который «по примеру всей молодёжи» [6; 263] ценит разум превыше всего, даже сознавая неправду своей «теории», всё равно заставляет себя верить в неё.

Конфликт между сердцем и разумом осложняется тем, что сердце никогда не лжёт, тогда как разум способен и обманывать, и обманываться. Поэтому сколько бы ни совершенствовался и ни изощрялся разум, он не способен уничтожить совесть до конца. В результате между ними возникает борьба, внешним отражением которой и является «странное» поведение Раскольникова. Стремясь построить свою жизнь на «разумных началах», в реальной жизни он, как правило, подчиняется сердцу, являющемуся в гуманистической этике Достоевского основным способом познания жизни человеком: «Можно ошибиться в идее, но нельзя ошибиться сердцем…» [28, 1; 209]. Так и его герой все свои добрые поступки совершает по первому сердечному импульсу: помогает Мармеладовым и девочке на бульваре, спасает сестру от Лужина, защищает Соню и т. д. И уже только потом разум начинает инсинуировать: «Чтобы помогать, надо сначала право такое иметь…» [6; 174]; «Тут у них Соня есть, а мне самому надо» [6; 25]; «Оставьте! Чего вам? Бросьте! Пусть его позабавится (он указал на франта). Вам-то чего?» [6; 42] и пр. Эти неоднократные переходы от сердечной к рассудочной жизни подчёркнуты Достоевским внезапными сменами душевных состояний Раскольникова (от радостного прилива жизненных сил до мрачной угрюмости и подавленности) и его внешне немотивированными, а порой и явно противоречивыми поступками. Долго переносить такое состояние человек не может, и Раскольников решает разом прекратить эту внутреннюю борьбу, приняв позицию одной из сторон. Впоследствии он так скажет об этом Соне: «Я… я захотел осмелиться и убил… я только осмелиться захотел, Соня, вот вся причина! <…> Я просто убил; для себя убил, для себя одного: а там стал ли бы я чьим-нибудь благодетелем или всю жизнь, как паук, ловил бы всех в паутину и из всех живые соки высасывал, мне, в ту минуту, всё равно должно было быть!..» [6; 321–322]. Уже из этих слов ясно, что он выбрал сторону горделивого разума, а не живой совести.

Однако преступлению предшествовала искренняя попытка героя найти иной путь. Подчиняясь «нравственному чувству», он уходит из города, бросается на землю и обращается с мольбой к Богу: «Господи! <…> покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!» [6; 50]. Это обращение к Богу является мобилизацией всех остатков жизни в душе, задавленной гордыней и верой во всемогущество разума. Но гордыня воспрепятствовала Раскольникову понять волю Бога, открытую во сне «о лошади», в котором был зримо показан как собственный путь Раскольникова (защита всех униженных и оскорблённых), так и то, что итогом развития страсти гордыни обязательно станет бессмысленное, жестокое и кровавое преступление. Но Раскольников не понимает и не принимает откровения Божия, а лишь требует: «Покажи мне путь мой…». О причине этой духовной слепоты догадывается Соня: «От Бога вы отошли, и вас Бог поразил, дьяволу предал!» [6; 321]. Раскольников действительно отошёл от Бога, не видя проявлений Его воли в окружающем мире, полном торжества лужиных и неискуплённого страдания «вечных Сонечек». Поэтому он «решил осмелиться» стать богом и установить в мире справедливость, но использовал для этого те средства, которые предложил ему сатана[36].

С того момента, как Раскольников позволил мысли о допустимости «одного злодейства ради тысячи добрых дел» стать частью своей души, он попал под власть сатаны и «всем существом своим вдруг почувствовал, что нет у него более ни свободы рассудка, ни воли и что всё вдруг решено окончательно» [6; 52]. Происходящее подействовало на него «почти совсем механически: как будто его кто-то взял за руку и потянул за собой, неотразимо, слепо, с не естественною силой, без возражений. Точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало в неё втягивать» [6; 58]. Эта сила привела его на Сенную, куда «ему было совсем лишнее идти» [6; 50], и подвела к разговаривающей Лизавете. Она же дважды уводила дворника из дворницкой. И именно благодаря ей в ворота старухиного дома «въехал <…> огромный воз сена, совершенно заслонявший его всё время, как он проходил подворотню…» [6; 60]. Именно она оставила открытой дверь, через которую вошла Лизавета, а после увела от неё Коха и выгнала красильщиков из подъезда на улицу, а затем помогла уничтожить улики и спрятать похищенное. Раскольников догадывался, кто именно помог ему осуществить задуманное: «Не рассудок, так бес!» [6; 60]. Но только совершив преступление, он до конца понял происшедшее: «Это когда я в темноте-то лежал и мне всё представлялось, это ведь дьявол смущал меня? <…> …Я ведь и сам знаю, что меня чёрт тащил» [6; 321]; «Чёрт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить…»; «Старушонку эту чёрт убил, а не я…» [6; 322] и т. д.

Достоевский не снимает со своего героя ответственности за происшедшее. В духе православной антропологии он исключает из мотива преступления Раскольникова фатализм, сохранявшийся вплоть до последней редакции романа («Я – кирпич, который упал старухе на голову, я – леса, которые над ней обвалились» [7; 128]). Теперь яснее звучит мотив свободного выбора героя: «Я вот тебе сказал давеча, что в университете себя содержать не мог. А знаешь ли ты, что я, может, и мог? Мать прислала бы, чтобы внести, что надо, а на сапоги, платье и хлеб я бы и сам заработал; наверно!

Уроки выходили; по полтиннику предлагали. Работает же Разумихин! Да я озлился и не захотел. Именно озлился (это слово хорошее!). Я тогда, как паук, к себе в угол забился» [6; 320]. Достоевский подчёркивает истинный мотив героя: «Проходить мимо всех этих ужасов, страданий и несчастий хладнокровно не могу» [7; 181]. Он движим любовью: «О, если б я был один и никто не любил меня, и сам бы я никого никогда не любил! Не было бы всего этого!» [6; 401]. Видя несовершенство мира и чувствуя своё мессианское предназначение («Зачем Ты мне дал силы?» [7; 133]), Раскольников ищет средство изменить этот мир, но сатана уловляет его, предлагая в качестве такого средства власть: «Чтобы помогать, надо сначала право такое иметь…» [6; 174].

Раскольников оказывается в ситуации, некогда преодолённой Христом[37], Которого искушал сатана в пустыне: мысли Твои праведны и чисты, Ты хочешь добра людям, так стань для них властелином и делай им добро. Чтобы делать его, надо власть иметь, и не важно, что эту власть дам Тебе я, ведь цели Твои добры. Люди слабы и немощны, они не в силах сами найти своё счастье, и только Ты – великий и могучий, взяв над ними власть, можешь сделать их счастливыми. Их счастье в малом – обрати камни в хлебы и накорми их.

Выбор Христа определён любовью к людям и верой в безграничную мудрость и благость Отца Небесного: «Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих. <…> Не искушай Господа Бога твоего. <…> Отойди от Меня, сатана; ибо написано: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи»» (Мф. 4:4, 7, 10). А у Раскольникова вместо этого – абстрактная любовь к человечеству и слабая вера, подавленная «непомерной гордостью». Поэтому он делает выбор, о котором позже Великий инквизитор скажет Христу: «Мы давно уже не с Тобою, а с ним, уже восемь веков» [14; 234]. Однако Раскольников, хотя и поддался искушению и преступил закон Божий, но, в отличие от Великого инквизитора, дальше не пошёл, «на этой стороне остался» [6; 211], ужаснувшись содеянному и увидев, что дальнейшие шаги на этом пути неизбежно приведут к смерти.

Раскольникова задержало, но не остановило в падении несоответствие цели и результата. Достоевский записывает в рабочей тетради вариант его ответа на призыв Сони исполнить главную заповедь Христа (Мф. 22: 39): «Соне. Возлюби! Да разве я не люблю, коль такой ужас решился взять на себя? Что чужая-то кровь, а не своя? Да разве б не отдал я всю мою кровь? если б надо? <…> Перед Богом, меня видящим, и перед моей совестью, здесь сам с собой говоря, говорю: я бы отдал!» [7; 195]. В окончательном тексте романа эта идея жертвы собой ради других приобрела более скрытый (в том числе и для самого Раскольникова) характер. Так, прощаясь с сестрой, но внутренне словно отвечая на призыв Сони, Раскольников вдруг обнаруживает главную причину содеянного им: «Я сам хотел добра людям…» [6; 400]; «О, если б я <…> никого никогда не любил! Не было бы всего этого!» [6; 401]. Движимый любовью к людям и ощущая в себе могучие силы, Раскольников решает исправить несовершенство мира. Но любовь к людям, соединившись с гордыней, приносит окружающим лишь страдания, и топор, поднятый им против зла, сокрушает образ Божий, хранимый душой каждого человека.

Полагаем, что в образе главного героя выразилась одна из основных мыслей христианской антропологии Достоевского, входящая в его главную идею: зло в человеке и в окружающем его мире возникает как результат сознательного нарушения человеком установленного Богом миропорядка, стремления противопоставить Его воле свою собственную. Само это желание уже является преступлением против Бога и влечёт за собой неминуемое наказание, которое тем сильнее, чем более тяжкое преступление совершил человек. Достоевский показывает, что тяжесть содеянного обусловливается масштабом человеческой личности, способностями и талантами, которые она получила от Бога, ибо «от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут» (Лк. 12:48). Писатель предостерегает, что эту «даром полученную над собой силу» нужно ещё оправдать непрерывным подвигом нравственного совершенствования, без которого она неминуемо превращается в гордыню, способную разрушить не только самого человека, но и окружающий его мир. А процесс совершенствования подразумевает наличие идеала, представление о котором невозможно без ясного осознания человеком своих недостатков, – то есть смирения. Однако Достоевский, называя смирение «самой страшной силой» [14; 289], всегда подчёркивал, что эта сила может принести благо, лишь соединившись с исполнением заповедей Божиих, главная из которых есть любовь к Богу и ближнему. Писатель уверен, что знание этого главного закона человеческой жизни имманентно каждой человеческой душе, а исполнение его зависит лишь от свободной воли человека. Высший гуманизм Достоевского состоит в его уверенности в том, что осуществить этот свободный нравственный выбор может абсолютно любой человек. Он должен сам встать на путь, ведущий к Свету, и тогда на этом пути он обязательно получит Его благодатную помощь. Эту помощь Достоевский в письме к Каткову представил в виде синергийного взаимодействия «Божией правды» и «земного закона».

Последовательность этих сил указывает на их иерархию в онтопоэтике писателя. Об этом говорит и то, что «Божия правда», несомненно, ближе к содержанию внутренней идеи романа («Православное воззрение»), чем «земной закон». О том же свидетельствует и весь процесс создания романа. Один из вариантов жизни преступника после убийства Достоевский представлял так: «Ободриться совершенно, погрузиться в занятия, работать <…>. Прожить без людей. Умереть гордо, заплатив горой добра и пользы за мелочное и смешное преступление юности» [7; 90][38]. Однако такая жизнь немногим будет отличаться от смерти, а Достоевский ищет для своего героя путь к жизни. Он пишет далее: «Развитие любви к дочери Мармеладова сбивает его с толку» [7; 90], то есть с логической уверенности в непогрешимости своей «теории». Так, уже в первой редакции романа образу Сони Мармеладовой предписывается главная роль в деле возрождения героя к жизни. Характерно, что эта идея оставалась неизменной до самого завершения работы над романом, тогда как её образ-выразитель претерпел значительные изменения, связанные с поисками адекватной ему формы, а потому длительное время оставался бесплотным (не было портрета и сколько-нибудь конкретных психологических черт).

Первоначально мысль Достоевского была направлена не столько на то, кто будет выражать идею любви, сколько на то, как она будет выражена. Уже в черновиках первой редакции романа он записывает: «(NB) О любви нет между ними ни слова. Это sine qua non»[39] [7; 88]. Несколько позже, во второй редакции: «Ни слова о любви» [7; 138]. Здесь речь идёт ещё об отношениях Раскольникова с молодой девушкой Сясей, дочерью Лизаветы, образ которой будет постепенно вытеснен образом Сони Мармеладовой и в конце концов заменит его полностью. Писатель ставит перед собой задачу показать любовь, не говоря о ней прямо, а только указывая на её присутствие.

В результате все внешние проявления любви (Раскольников целует ногу Соне; она держит его за руки, склоняет голову на грудь и пр.) лишены какой-либо плотскости. Этим писатель подчёркивает не-земную природу любви и её главное предназначение – рождение жизни. Будучи источником всякой жизни, любовь оберегает и воскрешает её и является главным условием возрождения падшего человека. Эта идейная функция образа Сони окончательно формируется во второй редакции романа: «Соня и любовь к ней сломали» [7; 135]; «Спор у него с Мармеладовой. Та говорит: покайтесь. Перспективы новой жизни и любви ему показывает. (Ни слова о любви.) Тот предаёт себя наконец, побеждённый. Жизнь кончилась с одной стороны, начинается с другой» [7; 138].

Между тем, отказавшись от романтической атрибутики отношений между Раскольниковым и Соней, Достоевский был вынужден искать и особую форму признания в любви: ««Я люблю тебя» – горячий разговор» [7; 166]. Но только что определённая внутренняя идея романа («Православное воззрение…» [7; 154]) заставляет его отказаться от прямого объяснения, и ниже он записывает: «NB. НЕ НАДО: Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ» [7;166]; «О любви к Соне мало; только фактами» [7; 167]. Наконец определяется окончательная форма отношений между главным героем и Соней: «Никогда ни одного слова не было произнесено о любви между ними; но Соню, кроме того, что она влюбилась в него ещё в вечер смерти отца, с первого разу поразило то, что он, чтобы успокоить ее, сказал ей, что убил, следственно, до того её уважал, что не побоялся ей открыться совсем. Он же, не говоря с ней о любви, видел, что она ему нужна как воздух, как всё – и любил её беспредельно» [7; 180]. После этого Достоевский убирает из текста романа все прямые указания на любовь между Раскольниковым и Соней: из его рассказа Соне о преступлении [7; 288–290] и из последней встречи перед признанием в полиции [7; 296], и в окончательном тексте романа о любви героев действительно говорится «только фактами», а также немногими авторскими ремарками.

Решив не говорить о любви своих героев прямо, писатель показывает её возникновение и развитие как бы со стороны, через описание их встреч. Таких встреч шесть, все они имеют по-разному важное значение, определяемое изменениями, происходящими в душе Раскольникова. Впервые он встречается с Соней у постели умирающего Мармеладова. Но это ещё не встреча в полном значении слова, потому что Соня, хотя и знает от отца о Раскольникове, не замечает его, поражённая горем. Однако сам герой неожиданно для себя переживает нечто новое и необычное. Из квартиры Мармеладова «он сходил тихо, не торопясь, весь в лихорадке и, не сознавая того, полный одного, нового, необъятного ощущения вдруг прихлынувшей полной и могучей жизни» [6; 146]. Раскольников с удивлением прислушивался к этому новому чувству, как вдруг к нему спустилась Полечка со словами благодарности за его помощь отцу и Катерине Ивановне: «Он увидел приближающееся к нему личико девочки и пухленькие губки, наивно протянувшиеся поцеловать его» [6; 146]. И герой вдруг ясно осознал, что есть иная жизнь и иной мир, а значит, туда есть путь, который можно найти, и он просит о помощи: «Полечка, меня зовут Родион; помолитесь как-нибудь и обо мне: «и раба Родиона» – больше ничего» [6; 147]. Всей своей израненной грехом душой он впитывает живоносное ощущение «полной и могучей жизни», даже не пытаясь осмыслить его разумом: «Ему, как хватающемуся за соломинку, вдруг показалось, что и ему «можно жить, что есть ещё жизнь, что не умерла его жизнь вместе с старою старухой»» [6; 147]. Смысл происходящего пока недоступен герою: «Что же, однако, случилось такого особенного, что так перевернуло его? Да он и сам не знал…» [6; 147]. С одной стороны, у него уже давно «ум с сердцем не в ладу» (сердце стремится к «живой жизни», а разум – к жизни по «теории»), а с другой – внешняя немотивированность произошедшего с героем определяется установкой Достоевского («О любви нет между ними ни слова») и с последовавшими после идейного синтеза изменениями в композиции романа. По первоначальному замыслу, именно во время этой встречи Соня влюбляется в Раскольникова: «Она влюбилась в него ещё в вечер смерти отца» [7; 180]. Но Достоевский значительно сократил сцену, и у Сони не оказалось возможности обращать внимание на кого-либо, кроме умирающего отца. Однако Раскольников именно тогда впервые соприкоснулся с иным, неведомым прежде, миром, что принесло ему подлинное счастье, к которому он бессознательно будет стремиться впредь, ведь и «он был влюблён беспредельно с 1‑го вечера, как её увидал» [7; 156].

В этот день любовь только пробудилась в Раскольникове, однако второй встречи могло и не быть. Но назавтра Соня сама пришла к нему, и теперь он влюбился в неё уже по-настоящему. Эта любовь, как и у многих других героев Достоевского, началась с жалости: «Взглянув пристальнее, он вдруг увидал, что это приниженное существо до того уже принижено, что ему вдруг стало жалко» [6; 182]. Сначала эта жалость имела ту же природу, что и в случае помощи Мармеладовым и девочке на бульваре, – это была жалость сильного и великого к слабому и ничтожному. Писатель предельно точно обозначает момент рождения любви в душе Раскольникова: когда Соня «сделала было движение убежать со страху, – в нём что-то как бы перевернулось» [6; 182]. И этот день имеет в судьбе главного героя решающее значение – он окончательно порывает со своим прошлым: сначала внутренне, вдруг осознав, «что <…> уже ни об чём больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить» [6; 176], а вечером и совсем уйдя из семьи, поручив её заботам Разумихина: «Оставь меня, а их… Не оставь их…» [6; 240]. Но Раскольников уходит не вообще в небытие (этот вариант Достоевский заранее исключает в самом начале романа словами Мармеладова: «Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти» [6; 14]), его влечёт за собой последняя надежда: «Может быть, всё воскреснет!» [6; 239].

Эта надежда зиждется на внезапном осознании героем внутренней близости с Соней: «Она должна быть такая же, как и я…» [6; 212]. Достоевский бережно указывает на постепенно возникающее родство душ Раскольникова и Сони: она от робости и страха не смеет сесть, дрожит и едва выговаривает слова, и он вдруг начинает отвечать ей, «привстав тоже и тоже запинаясь и не договаривая…» [6; 182]. Раскольников не сознаёт происходящего, а просто живёт в нём всей своей душой, стремясь продлить его как можно дольше: «Вам направо, Софья Семёновна? Кстати: как вы меня отыскали? – спросил он, как будто желая сказать ей что-то совсем другое. Ему всё хотелось смотреть в её тихие, ясные глаза, и как-то это всё не так удавалось…» [6; 187]. «Новая жизнь» героя уже началась, и это смутно почувствовала его мать: «Предчувствие у меня такое, Дуня. Ну, веришь иль нет, как вошла она, я в ту же минуту и подумала, что тут-то вот главное-то и сидит…» [6; 185].

Соня тоже чувствует, что с ней произошло нечто совсем новое. Выйдя от Раскольникова, «она <…> пошла потупясь, торопясь, чтобы <…> остаться наконец одной, и там, идя, спеша, ни на кого не глядя, ничего не замечая, думать, вспоминать, соображать каждое сказанное слово, каждое обстоятельство. Никогда, никогда она не ощущала ничего подобного. Целый новый мир неведомо и смутно сошел в её душу» [6; 187].

Раскольников и Соня полюбили, поддавшись первому чувству, ещё не зная и не понимая друг друга. Соне достаточно и такой «тихой» любви. Она уже привыкла видеть в Раскольникове какого-то необыкновенного человека, способного на великие подвиги. А он надеялся найти в ней столь же падшее существо, как и он сам, чтобы «сложить хоть часть своих мук» [6; 324] и излить накопившуюся в душе злобу и ненависть. Но очень скоро Раскольников понимает, что «разврат коснулся» Сони «только механически; настоящий разврат ещё не проник ни одною каплей в её сердце: он это видел; она стояла перед ним наяву…» [6; 247]. Отчётливо сознавая совершенную безвыходность положения Сони, изменить которое она не может по причинам, от неё не зависящим, и понимая, что в конце концов её ждёт неминуемая гибель, Раскольников пытается понять, что поддерживает её в этой жизни: «Что она, уж не чуда ли ждёт?» [6; 248].

В общем контексте рассуждений героя, который «был уже скептик, <…> был молод, отвлеченен и, стало быть, жесток…» [6; 247], этот вопрос имеет ироничный оттенок. Рационалистическому сознанию Раскольникова понятия «чудо», «Бог» и т. п. представляются чем-то бесполезным и ненужным, и ответ Сони: «Что же я без Бога-то была?» – он воспринимает как проявление безумия: ««Разве это не признаки помешательства? <…> Юродивая! Юродивая!» – твердил он про себя» [6; 248]. Несмотря на возникшее чувство, духовной близости между ними нет, потому что нет единства веры. Раскольников верит лишь в себя, а Соня знает, что живёт лишь благодаря Богу. Поэтому сейчас он ещё не может понять её, и, если бы она в этот момент тоже не поняла бы его, они расстались бы навсегда, и никакого воскресения не произошло. Но Соня уже любит Раскольникова и потому понимает в нём сердцем то, чего он не может объяснить разумом: «Говори, говори! Я пойму, я про себя всё пойму!» [6; 318]. Пока эта любовь во многом подобна поклонению некоему высшему существу, ведь Соня острее, чем кто-либо другой, чувствует необыкновенность Раскольникова и его призванность к какому-то особому служению. Это чувство связано с тем, что в жизни её семьи он всегда появлялся неизвестно откуда и непонятно почему, оказывал необходимую помощь и исчезал. Все появления Раскольникова слились в её сознании в образ спасителя и заступника, она ждет его как Мессию, со свечой в руках ожидая его прихода[40]: «Ей было и тошно, и стыдно, и сладко…» [6; 241]. И когда Раскольников начинает рисовать перед ней мрачные картины будущего, она уверена, что только он способен предотвратить надвигающуюся катастрофу: ««Ох, нет, нет, нет!» – И Соня бессознательным жестом схватила его за обе руки, как бы упрашивая, чтобы нет <…>. Она слушала, с мольбой смотря на него и складывая в немой просьбе руки, точно от него всё и зависело» [6; 245].

Но очень скоро Соня догадывается, что тот герой, которого она себе «намечтала», и тот, который сейчас стоит перед ней, – далеко не один и тот же. Соня сердцем поняла, что совершаемое им добро не связано с верой в его необходимость, оно случайно, а значит, Раскольников наряду с ним может творить и зло. Неожиданно осознав это, Соня посмотрела на него «с каким-то даже испугом» [6; 243], как смотрят на сумасшедшего, внезапно оказавшегося рядом, или на вдруг заработавший механизм непонятного назначения. И Раскольников действительно начинает сеять зло, разрушая хрупкий мирок жизни Сони, который она с таким трудом сберегала. Она пытается остановить Раскольникова: «Если б вы только знали. <…> Вы ничего, ничего не знаете… ах!» [6; 243] и взывает к его великодушию: «Ведь вы, я знаю, вы последнее сами отдали, ещё ничего не видя. А если бы вы всё-то видели, о Господи!» [6; 244], но вдруг её поражает страшная догадка: «Вам ведь всё равно!» [6; 245]. «Всё равно» – это приговор Раскольникову самого Достоевского, в этике которого данная категория обозначает предел нравственного распада личности. «Всё равно» может быть только трупу, и лежи он в могиле, это было бы ничего, но когда он оказывается среди живых людей, то страшен бессмысленностью своих поступков. Не имея ни идеала, ни цели, ни веры, такой человек с одинаковым равнодушием сеет вокруг себя и добро и зло[41], от которого нет защиты. Поэтому после самого тяжкого удара Раскольникова: «Да, может, и Бога-то совсем нет» [6; 246], выбивающего последнюю опору из-под ног Сони, она «с невыразимым укором взглянула на него, хотела было что-то сказать, но ничего не могла выговорить итолько вдруг горько-горько зарыдала, закрыв руками лицо» [6; 246].

Повествование достигает своего апогея. Две силы – рассудок, вооружённый «теорией» и «казуистикой, отточившейся как бритва», и сердце, хранящее память о том, «как ещё в детстве своём» маленький Родя, сидя на коленях у матери, «лепетал молитвы свои <…>, и как <…> все тогда были счастливы!» [6; 34], стремящееся к живой человеческой жизни, – сходятся в душе Раскольникова в решающей схватке. Для христианского сознания Достоевского исход очевиден – Раскольников «вдруг <…> весь быстро наклонился и, припав к полу, поцеловал ей ногу» [6; 246]. В силу несознаваемости этого поступка самим Раскольниковым его последующая рациональная мотивация («Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился» [6; 246]) не имеет особого значения. Раскольников преклонился перед Соней, признав, пусть ещё не вполне осознанно, превосходство и власть над собой её любви. Внутренне он уже готов подчиниться этой власти, и потому «с новым, странным, почти болезненным, чувством всматривался он <…> в эти кроткие голубые глаза, могущие сверкать таким огнём, таким суровым энергическим чувством, в это маленькое тело, ещё дрожавшее от негодования и гнева, и всё это казалось ему более и более странным, почти невозможным» [6; 248].

Неожиданно для самого себя герой соприкоснулся с новым, неведомым ему прежде, миром. От старого он только что отрёкся безвозвратно, но его сердце, полное нерастраченных сил, требовало жизни. Поэтому ему была необходима новая идея, которая придала бы этой жизни и смысл и цель. Раскольников понимает, что Соню поддерживает в её нечеловеческом существовании только вера в Бога, он и сам «теоретически» готов поверить в Него – как в красивую сказку о лучшей жизни, которая вдруг как-нибудь сама собой наступит. К этому моменту вера Раскольникова, полученная в родительском доме, истончилась предельно, он уже привык доверять и подчиняться исключительно разуму, считая, как и многие его современники, религию проявлением слабости и невежества. Но, глядя на Соню, он вдруг впервые понимает, что вера может быть и не слабостью, а несокрушимой силой. Раскольников внезапно вспоминает сегодняшний разговор с Порфирием, когда на вопросы следователя он вдруг, сам не понимая почему, ответил утвердительно: «Верую…» [6; 201]. Это странное сближенье поражает его, и Раскольников вдруг понимает, что Лазарь действительно мог воскреснуть! Он хочет вспомнить, как это было, и просит Соню прочесть об этом евангельском событии. При этом борьба сердца и разума не прекращается ни на мгновенье: пока он с непонятным для Сони упорством заставляет её читать, его разум ёрничает: «Недели через три на седьмую версту, милости просим! Я, кажется, сам там буду, если ещё хуже не будет. <…> Тут и сам станешь юродивым! Заразительно!» [6; 249]. Однако он уже попал под неясное обаяние грядущего: «Всё у Сони становилось для него как-то страннее и чудеснее, с каждою минутой» [6; 249].

Чтение Евангелия имеет ещё одно значение – это исповедание Соней всего самого главного в её жизни – той правды, которая давала ей силы жить и оставаться человеком в самых нечеловеческих условиях. К этой правде нового мира пока ещё во многом бессознательно стремится и Раскольников, чувствуя, что она может стать и его правдой. Поэтому он фактически заставляет Соню читать, хотя «слишком хорошо понимал, как тяжело было ей теперь выдавать и обличать всё своё. Он понял, что чувства эти действительно как бы составляли настоящую и уже давнишнюю, может быть, тайну её, может быть ещё с самого отрочества, ещё в семье, подле несчастного отца и сумасшедшей от горя мачехи, среди голодных детей, безобразных криков и попрёков» [6; 250]. Словами Евангелия Соня исповедуется Раскольникову и одновременно учит исповеди и его самого. Причём эта исповедь нужна ей не меньше, чем самому Раскольникову: «Ей мучительно самой хотелось прочесть, несмотря на всю тоску и на все опасения, и именно ему, чтоб он слышал, и непременно теперь – «чтобы там ни вышло потом!»…» [6; 250]. Соню переполняют чувства любви и сострадания к Раскольникову, и слова Евангелия становятся словами её признания в любви к нему.

Достоевский придаёт сцене литургический смысл: окружающее пространство сжимается до «большой, но чрезвычайно низкой, похожей на сарай» комнаты, в которой находятся два человека и Евангелие, полноправно участвующее в действии. Раскольников пришёл к Соне, чтобы «об деле говорить», но Евангелие немедленно начинает притягивать его к себе. Разговаривая с Соней, он всё ближе и ближе подходит к комоду, на котором Оно лежит, наконец берёт в руки, переносит к столу и просит Соню прочесть о Лазаре.

Они стоят перед столом, на котором горит свеча, превращая убогую комнату в храм. При первых звуках Евангелия в нём появляется Тот, о Ком Оно благовестит, ибо «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18:20), и всё сразу преображается. Голос Сони «стал звонок, как металл; торжество и радость звучали в нём и крепили его», и Раскольников, который внутренне уже давно «ожидал этого <…>, обернулся к ней и с волнением смотрел на неё» [6; 251]. «Слово стало плотью», и он увидел не прежнюю испуганную и забитую Сонечку, а воплощённую «Божию правду» – Софию[42]. Раскольников поклонился ей, ещё только предчувствуя её появленье, теперь же явленный ему образ Божественной Премудрости, представший в единстве любви, веры и надежды поражает его. А между тем Соня продолжала читать, веря, что «и он, он – тоже ослеплённый и неверующий, – он тоже сейчас услышит, он тоже уверует, да, да! сейчас же, теперь же» [6; 251].

Слова Сони – «ослеплённый и неверующий» – указывают на причину произошедшего с Раскольниковым – он не сам ослеп, а его ослепили. Писатель не снимает ответственности с самого человека, но говорит, что помимо внутренней человеческой слабости («неверующий») есть и внешние силы, желающие гибели высшего и прекраснейшего творения Божия. Писатель прямо скажет об этом в эпилоге романа: «Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одарённые умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали заражённые. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали» [6; 419][43].

Именно против таких людей обращён гневный пафос Достоевского: «О злодеи, отравившие поколение. Не вы, Н. М<ихайловский>. Корни глубже!» [21; 257]. Писатель видит, как с каждым днём в России множатся разного рода «бесы» – распространители антихристианских и античеловеческих идей, соблазняющие слабых людей мыслями о безнаказанности и вседозволенности, которые дают сила и власть над «всей дрожащей тварью». Обещая человеку «безграничную свободу», они ведут его к «безграничному деспотизму» [10; 311]. Подталкивая к бунту против Бога и призывая поверить во всемогущество науки, они топят его разум в трясине противоречивых и противоречащих друг другу «теорий». Цель всего этого – утолить хоть на время свою ненависть к Богу, изуродовав или уничтожив Его любимое творение – человека. И особое внимание бесов направлено на молодёжь, которую они приносят в жертву своей ненависти.

Немедленного чуда воскресения, так ожидаемого Соней, не произошло, да и не могло произойти, ведь «человек заслуживает своё счастье и всегда страданием» [7; 155], а Раскольникову ещё только предстояло встать на этот путь. Но крепость гордыни уже начинает рушиться в его душе: «Никто ничего не поймёт из них, если ты будешь говорить им, а я понял. Ты мне нужна, потому я к тебе и пришёл» [6; 252]. Пока это признание только её равенства с собой: «Разве ты не то же сделала? Ты тоже переступила… смогла переступить» [6; 252], и в нём ещё очень много высокомерия и гордости. Поглощённый своими переживаниями, Раскольников не замечает главного: из них двоих преступником является только он. Это он «смог переступить» закон Божий и человеческий, подчинившись страсти гордыни. А Соня нарушила закон человеческий, но исполнила Божий, ибо «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13). И сделала она это не в припадке гордости, а в подвиге смирения, пусть ненадолго, но отдалив надвигающуюся катастрофу. Но ослеплённый гордыней Раскольников принял её поступок за обычный квиетизм, не зная, что подобное смирение – «самая страшная сила, какая только может на свете быть!» [9; 241].

Эта мысль Достоевского непосредственно восходит к православной аскетике, согласно которой смирение – прямой и главный антипод гордыни. До знакомства с Соней Раскольников ничего не знал об этом, будучи уверенным, что человека делает сильным «необыкновенность». Такой человек не имеет права терпеть зло и несправедливость и должен бороться с ними, устанавливая себе правила и пределы борьбы. Раскольников определил для себя таким пределом страдания невинных детей: «А ведь дети – образ Христов: «Сих есть царствие Божие». Он велел их чтить и любить, они будущее человечество…» [6; 252]. Цитата Писания тем, кто только что почти смеялся над верой несчастной «юродивой», вводит в роман проблему теодицеи, и тень Ивана Карамазова встаёт за плечами Раскольникова: «Я не Бога не принимаю, я мира, им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять» [14; 214]. Теодицея обнаруживает главное духовное различие между Раскольниковым и Соней – они оба любят людей, желают им добра и хотят сделать мир лучше, но пути их противоположны: «сила и власть» и «любовь и смирение». На личном опыте Раскольников постиг ошибочность своего пути и сейчас неясно почувствовал, что в Соне заключена какая-то великая правда, которая выше всего того, во что он верил и чем жил всё последнее время. Поэтому он готов научиться этой правде и делает первый шаг ко спасению, обещая Соне завтра сказать, кто убил Лизавету. Этим обещанием Раскольников сознательно отрезает себе путь назад, потому что лгать он не может. Пусть он смог смириться и преклониться лишь перед Соней, но этого достаточно, чтобы начала разрушаться броня гордыни, сковывавшая его душу всё последнее время. На другой день Раскольников снова приходит к Соне, понимая, что только она может повести его дальше по пути спасения: «Так не оставишь меня, Соня? – говорил он, чуть не с надеждой смотря на неё» [6; 316]. И кроткая Сонечка принимает на себя бремя ответственности за душу любимого человека: «Что вы, что вы это над собой (курсив наш. – О. С.) сделали!»[44] [6; 316]. Она вдруг забыла о своей подруге, убитой Раскольниковым, о сумасшедшей Катерине Ивановне и голодных детях: «Нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете!» [6; 316]. Перед такой любовью не устоит никакая гордыня: «Давно уже незнакомое ему чувство волной хлынуло в его душу и разом размягчило её. Он не сопротивлялся ему: две слезы выкатились из его глаз и повисли на ресницах» [6; 316]. Господь возвращает Раскольникову «слёзный дар», просветляя его сознание до детской чистоты, и с этого момента власть любви Сони над его душой необорима, теперь уже она указует ему путь: «Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрёстке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем, вслух: «Я убил!» Тогда Бог опять тебе жизни пошлёт» [6; 322].

Раскольников слышит те же «книжные слова», что и вчера, но они поражают его, потому что в них звучит непреклонная, всепобеждающая вера. Глаза Сони, «доселе полные слёз, вдруг засверкали <…>. Пойдёшь? Пойдёшь? – спрашивала она его, вся дрожа, точно в припадке, схватив его за обе руки, крепко стиснув их в своих руках и смотря на него огневым взглядом» [6; 322]. Соня укрепляет Раскольникова на избранном пути, требуя «принять страдание <…> и искупить себя им» [6; 323] у мира, которому он причинил зло, и получить прощение. Но пока Раскольников воспринимает страдание лишь как неизбежное наказание за то, что «не вынес идею», и его рассудок противится самой мысли опуститься до «твари дрожащей»: «Плуты и подлецы они, Соня!.. <…> Ничего, ничего не поймут они, Соня, и недостойны понять» [6; 323].

На какое-то время ослеплённый гордыней разум героя берёт верх, и мир Раскольникова снова разламывается надвое: в одной половине – он со своей «демонской» гордостью, а в другой – Соня со всем остальным миром. Он уже жалеет и слёз своих, и своего признания, и того, что вообще пришёл к Соне: «Э-эх, люди мы розные! – вскричал он опять, – не пара. И зачем, зачем я пришёл! Никогда не прощу себе этого!» [6; 318]. Но сила любви превыше гордыни: «Нет, нет, это хорошо, что пришёл! Это лучше, чтоб я знала! Гораздо лучше!» [6; 318]. Достоевский открывает миссию Сони во всей полноте – оказывается, сила её такова, что она не только может сейчас спасти Раскольникова, но она могла сделать это и раньше (а ей ведь всего 18 лет!), не допустив преступления: «О Господи!.. Ох, я несчастная!.. И зачем, зачем я тебя прежде не знала! Зачем ты прежде не приходил? О Господи!» [6; 316].

Соня понимает, что для окончательного воскресения Раскольникову необходимо время, и потому она ждёт. Её смирение означает не отказ от борьбы, а, напротив, непреклонную решимость продолжать её во что бы то ни стало и готовность пожертвовать собой ради любимого человека. Осознание этого заставляет Раскольникова страдать: «Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нём было её любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят» [6; 324]. Это боль от неожиданных перемен, происходящих в нём, ведь «идя к Соне, он чувствовал, что в ней вся его надежда и весь исход; он думал сложить хоть часть своих мук, и вдруг, теперь, когда всё сердце её обратилось к нему, он вдруг почувствовал и сознал, что он стал беспримерно несчастнее, чем был прежде» [6; 324].

Несчастнее, потому что до последней минуты надеялся, что всё пройдёт как-нибудь само собой: сойдясь с Соней, он будет доживать свой век где-нибудь в уединённом месте, любуясь своим страданием и презирая весь мир[45].

Соня нужна Раскольникову «как воздух, как всё» [7; 180], но мир, в котором она живёт, Раскольников не может принять из-за его несовершенства. Он ещё не знает, что для того, чтобы изменить его, нужно только «перевоспитать себя» [7; 139], ибо только «сделавшись сами лучшими, мы и среду исправим и сделаем лучшею. Ведь только этим одним и можно её исправлять» [21; 15]. Зато об этом знает Соня, как знает и то, что Господь никому не навязывает свою любовь, не вламывается силой в душу, а смиренно и терпеливо ждёт, когда человек сам откроет её навстречу Его любви[46]. Поэтому Соня изо всех сил старается помочь Раскольникову впустить в душу свет Божественной истины. Она делает это с любовью, но решительно и твёрдо – заставляет Раскольникова исповедоваться и тяжко страдать, осмысляя зло, принесённое им в мир. Но главное, она заставляет его найти в себе себя же самого – чистого, не осквернённого грехопадением («Давно уже незнакомое ему чувство…»). Она словно возвращает Раскольникова в то время, когда с пути, указанного Господом, он свернул в свою «теорию» и едва не погиб.

Но новый путь страшит Раскольникова, ибо «Соня представляла собою неумолимый приговор, решение без перемены. Тут – или её дорога, или его» [6; 354]. Этими словами Достоевский показывает, что третьего пути (бегства от мира) для Раскольникова нет, потому что он не сможет просто доживать свой век, а рано или поздно снова восстанет на Бога и теперь уже очевидно погибнет. Путь Сони страшен Раскольникову своей правотой, подчиниться которой – значит окончательно признать своё поражение, отречься от всей прошлой жизни и начать жить заново. Поэтому в поисках иного исхода он приходит к Свидригайлову, ожидая «чего-нибудь нового, указаний, выхода» [6; 354], но скоро убеждается в нём «как в самом пустейшем и ничтожнейшем злодее в мире» [6; 362], чья жизнь поддерживается лишь «разожжённым угольком» разврата. Неслучайно, что окончательное определение функций образов Свидригайлова и Сони, сделанное Достоевским после идейного синтеза, находится в непосредственной близости: «Свидригайлов – отчаянье, самое циническое. Соня – надежда, самая неосуществимая» [7; 204].

Последний раз Раскольников приходит к Соне на десятый день после преступления, готовясь к покаянному признанию. Его ёрничанье в этот момент является лишь пароксизмом гордости, и Соня понимает, что это «всё было напускное» [6; 403]. Раскольников уже начал перерождаться духовно, и хотя внутренняя борьба ещё продолжается, «чувство» уже «родилось в нём…» [6; 403], и на призыв Сони перекреститься он откликается с готовностью: «О, изволь, это сколько тебе угодно! И от чистого сердца, Соня, от чистого сердца… <…>. Он перекрестился несколько раз» [6; 404]. Его сердце действительно становится чище, а родившееся в нём чувство уже не оставляет Раскольникова, следуя за ним неотступно, как сама Соня. Поэтому стоило только Раскольникову свернуть с прямого пути на Сенную, как «с ним вдруг произошло одно движение, одно ощущение овладело им сразу, захватило его всего – с телом и мыслию» [6; 405]. Зёрна евангельской истины дали свои всходы: «Он вдруг вспомнил слова Сони: «Поди на перекрёсток…» <…>. Он весь задрожал, припомнив это <…>, и ринулся в возможность этого цельного, нового, полного ощущения. Каким-то припадком оно к нему вдруг подступило: загорелось в душе одною искрой и вдруг, как огонь, охватило всего. Всё разом в нём размягчилось, и хлынули слезы. Как стоял, так и упал он на землю… Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю, с наслаждением и счастием. Он встал и поклонился в другой раз» [6; 405].

Осуждённый на каторгу, Раскольников не просто оказался в гуще «простого» народа, но стал равным ему. Впервые он по-настоящему близко сошёлся с теми, для кого он хотел стать мудрым и добродетельным владыкой, и вдруг обнаружил, что они нисколько в нём не нуждаются. Более того, все эти люди, несмотря на тяжкие преступления, совершённые ими, одинаково ненавидели Раскольникова, ощущая совершенно чужим себе. Открылась и причина этой ненависти: «Ты безбожник! Ты в Бога не веруешь! – кричали ему. – Убить тебя надо» [6; 419]. Но, ненавидя его, они с необычайной нежностью относились к Соне: «Матушка, Софья Семёновна, мать ты наша, нежная, болезная!» [6; 419]. В конце концов Раскольников понял, что единственное, что отделяет его от мира людей, это вера в Бога, дающая жизни смысл и надежду. Он понял, что никогда не сможет вернуться к людям, если не примет их веру как свою, и первые в жизни сознательно взял в руки Евангелие, принесённое Соней: «Эта книга принадлежала ей, была та самая, из которой она читала ему о воскресении Лазаря. В начале каторги он думал, что она замучит его религией, будет заговаривать о Евангелии и навязывать ему книги. Но, к величайшему его удивлению, она ни разу не заговаривала об этом, ни разу даже не предложила ему Евангелия. Он сам попросил его у ней незадолго до своей болезни, и она молча принесла ему книгу. До сих пор он её и не раскрывал. Он не раскрыл её и теперь, но одна мысль промелькнула в нём: «Разве могут её убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Её чувства, её стремления, по крайней мере…»» [6; 422].

Последний оплот гордыни рухнул, и сердце Раскольникова открылось навстречу любви: «Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к её ногам. Он плакал и обнимал её колени. В первое мгновение она ужасно испугалась, и всё лицо её помертвело. Она вскочила с места и, задрожав, смотрела на него. Но тотчас же, в тот же миг она всё поняла. В глазах её засветилось бесконечное счастье; она поняла, и для неё уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит её и что настала же, наконец, эта минута…» [6; 421]. Раскольников «воскрес, и он знал это, чувствовал вполне всем обновившимся существом своим…» [6; 421], «вместо диалектики наступила жизнь» [6; 422]. Начало этой жизни Достоевский знаменует духовным пейзажем, восходящим к первоначальной истории человечества: «С высокого берега открывалась широкая окрестность. С дальнего другого берега чуть слышно доносилась песня. Там, в облитой солнцем необозримой степи, чуть приметными точками чернелись кочевые юрты. Там была свобода и жили другие люди, совсем не похожие на здешних, там как бы самое время остановилось, точно не прошли еще века Авраама и стад его» [6; 421].

Писатель ясно указывает на главную причину происшедшего: «Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого» [6; 421]. Эти слова фактически завершают роман, однако Достоевский планировал закончить его иначе. Оканчивая работу над последней редакцией романа, он записывает:

«NB. ПОСЛЕДНЯЯ СТРОЧКА

Неисповедимы пути, которыми находит Бог человека» [7; 203].

Архитектоника текста здесь почти такая же, как и при определении внутренней идеи романа в кульминационный момент идейного синтеза [7; 75], что указывает на особую важность этой записи. Завершая третью редакцию романа, Достоевский записывает в тетради фрагмент разговора Сони и Раскольникова, относящийся, вероятно, к «сцене с крестами»: «Я сама была Лазарь умерший, и Христос воскресил меня» [7; 192]. Соня прямо ставит себя рядом с Раскольниковым, как бы говоря ему: верь, и тебе Господь поможет. Принеся себя в жертву ради спасения близких, она нуждалась в помощнике и защитнике, которым не мог быть ни один человек на земле, но только Бог. Если бы не Его помощь, Соня давно бы уже оказалась на одном из путей, о которых Раскольников сказал: «Ей три дороги <…>. Броситься в канаву[47], попасть в сумасшедший дом, или… или, наконец, броситься в разврат, дурманящий ум и окаменяющий сердце» [6; 247]. Конец этих дорог один – смерть.

Но Достоевский стремится каждому падающему и падшему человеку указать путь ко спасению. Он напоминает современникам, что этот путь уже указан Христом: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек…» (Ин.:11:25–26). Бог является жизнью и источником всякой жизни, потому что Он «есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1 Ин. 4:16). И «всякий любящий рожден от Бога и знает Бога; Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» (1 Ин. 4:7). Прямолинейное до тенденциозности: «Их воскресил Бог» – претит Достоевскому-художнику. Поэтому он указывает лишь на сущность отношения Бога к миру – любовь, напоминая, что единственной её целью и результатом является созидание жизни, ибо сам Спаситель говорит о Себе: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14:6). Надежда на эту жизнь сосредоточилась для Раскольникова в Соне, которая всем своим существом являет образ заповеданной Христом любви – «долготерпит, милосердствует, <…> не завидует, <…> не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; <…> всему верит, всего надеется, все переносит» (1 Кор. 13:3–8). В этих словах любовь предстаёт как главный, универсальный закон бытия, не имеющий ни пространственных, ни временных границ. Эта любовь вечна, как Сам Бог, и Достоевский не случайно переносит это качество на Соню – «вечная Сонечка, пока мир стоит!» [6; 38]. Мир будет жить, пока в нём будет жить любовь, «хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор. 13:8).

Воплощённая в образе Сони «Божия правда» принесла Раскольникову любовь, очистившую его душу и ставшую залогом его воскресения к новой жизни. Но это воскресение надолго бы затянулось или вовсе не состоялось, если бы одновременно с очищением души от гордыни не шёл процесс разрушения веры Раскольникова в силу разума, способного обеспечить человеку достижение земного рая без помощи Божией. Основанием этого процесса стало действие «земного закона», олицетворяемого образом пристава следственных дел Порфирия Петровича.

Первоначально идея этого образа не выходила за границы детективного жанра – следователь должен был найти и изобличить преступника. Но после идейного синтеза образ следователя значительно усложнился и приобрёл ряд черт, связанных с содержанием внутренней идеи романа. Главной из них явилось подчёркнутое противоречие между внешним обликом и внутренним содержанием. Лицо следователя «было цвета больного, тёмно-жёлтого, но довольно бодрое и даже насмешливое. Оно было бы даже и добродушное, если бы не мешало выражение глаз, с каким-то жидким водянистым блеском, прикрытых почти белыми, моргающими, точно подмигивая кому, ресницами. Взгляд этих глаз как-то странно не гармонировал со всею фигурой, имевшею в себе даже что-то бабье, и придавал ей нечто гораздо более серьёзное, чем с первого взгляда можно было от неё ожидать» [6; 192]; «По комнате он уже почти бегал, <…> выделывая разные жесты, каждый раз удивительно не подходившие к его словам» [6; 260]; «Эй, послушайте старика, серьёзно говорю, Родион Романович (говоря это, едва ли тридцатипятилетний Порфирий Петрович действительно как будто вдруг весь состарился: даже голос его изменился, и как-то весь он скрючился)…» [6; 263] и т. д.

Отмечая эту особенность, С. В. Белов обращается к интересному наблюдению Д. Н. Брещинского над этимологией имени следователя: «В имени и отчестве, возможно, есть намёк на монаршую власть – порфира (пурпурная мантия монарха) и Пётр (первый русский император)»[48]. Имя следователя возникает уже в самом начале работы над романом и не меняется до его окончания. При этом он, являясь важнейшим героем романа, не имеет фамилии. Очевидно, она ему просто не нужна, потому что всё говорит имя, обозначающее официальную власть, «земной закон». Но называть следователя постоянно только по имени было нельзя, это придало бы его образу излишнюю лёгкость и несерьёзность, и Достоевский «примеривает» к его имени разные отчества: «Степанович», «Иванович», «Филипьич», «Семёныч». И только после идейного синтеза он окончательно определяется: «Петрович», конкретизируя принадлежность власти – «царство Петра». Сама речь следователя подчёркивает его самоотождествление с некой силой: «В наших краях» [6; 255], «Без нас вам нельзя обойтись» [6; 352], «у нас», «к нам» и пр.[49] И подобно тому, как все окружающие сознают и признают силу закона, но не имеют ясного представления об её природе, так и о самом Порфирии никто, даже Разумихин, считающийся его родственником, ничего не знает. При этом сила Порфирия обнаруживается лишь при «официальном» или «полуофициальном» взаимодействии с другими персонажами: ей подчиняется Разумихин [6; 225–226] и даже сам Раскольников [6; 269].

После идейного синтеза внутренний смысл «земной» власти проявляется в особом отношении следователя к преступнику. Он не стремится во что бы то ни стало изобличить его, а, напротив, старается помочь: «А я вам, вот самим Богом клянусь, так «там» подделаю и устрою, что ваша явка выйдет как будто совсем неожиданная. Всю эту психологию мы совсем уничтожим, все подозрения на вас в ничто обращу…» [6; 350]. Следователь объясняет это некоей «привязанностью» к преступнику [6; 344], являющейся следствием понимания мотивов его поступка. За неполные два дня знакомства следователь встречается с преступником трижды, причём, хотя две первые встречи происходят как будто по инициативе Раскольникова, неизбежность этих встреч предопределена волей Порфирия. Кроме того, что он должен встретиться с Раскольниковым как следователь, он уже знает о нём по рассказам Разумихина и своих сослуживцев, а также по его статье в газете. Последнее обстоятельство является для Порфирия наиболее важным: «Я вас давно поджидаю…», ибо «статейку вашу я прочёл <…>, да и подумал: «Ну, с этим человеком так не пройдёт!»» [6; 345].

Уже первая встреча следователя и преступника имеет для обоих решающее значение, хотя Раскольников этого и не сознаёт. Порфирий убеждается в его виновности и подтверждает своё предположение, что главной причиной преступления стала «теория», обосновывающая право и даже обязанность «необыкновенных» людей преступать закон. Он понимает, что Раскольников не обычный преступник: «Вышло-то подло, это правда, да вы-то всё-таки не безнадёжный подлец» [6; 351], и даже убеждается, что Раскольников – честный, «наиблагороднейший» человек: «По крайней мере, долго себя не морочил, разом до последних столбов дошёл» [6; 351], и потому его слова о вере в Бога и в воскресение Лазаря[50] Порфирий воспринимает всерьёз. Это обстоятельство имеет для следователя наибольшее значение, так как он понимает, что «теория» не была для Раскольникова ни целью, ни средством для доказательства собственной исключительности, а лишь показалась ему, «нетерпеливому и раздражительному от природы», кратчайшим путём к Новому Иерусалиму – счастливой жизни для всех людей.

Поняв это, Порфирий увидел в Раскольникове не врага, а самого себя двенадцать лет назад: «Вы смелы, заносчивы, серьёзны и… чувствовали, много уж чувствовали <…>. Мне все эти ощущения знакомы, и статейку вашу я прочёл как знакомую. В бессонные ночи и в исступлении она замышлялась, с подыманием и стуканьем сердца, с энтузиазмом подавленным. А опасен этот подавленный, гордый энтузиазм в молодёжи! <…>. Дым, туман, струна звенит в тумане. Статья ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая искренность, в ней гордость юная и неподкупная, в ней смелость отчаяния…» [6; 345]. Очевидно, что он и сам не раз представлял себе, как «возьмёт, да и стряхнёт всё к чёрту», но всё же так и не переступил ту черту, о которой Раскольников говорил сестре: «Не перешагнёшь её – несчастна будешь, а перешагнёшь – может, ещё несчастнее будешь» [6; 174]. Порфирий не «перешагнул» и стал несчастен от осознания того, что вся жизнь могла бы сложиться совсем иначе: «Я поконченный человек, больше ничего. Человек, пожалуй, кой-что и знающий, но уж совершенно поконченный» [6; 352]. Сам он уже не может изменить мир, став его неотъемлемой частью, но хочет помочь тому, кто ещё способен на это: «А вы – другая статья: вам Бог жизнь приготовил…» [6; 352]; «Ещё Бога, может, надо благодарить; почём вы знаете: может, вас Бог для чего и бережёт» [6; 351].

Чтобы помочь Раскольникову, Порфирию необходимо поколебать его веру во всемогущество разума. «Психологическими приёмами» и логикой он показывает преступнику слабость и шаткость «математических» оснований жизни и постепенно разрушает интеллектуальную сторону его «необыкновенности». В результате Раскольников, ещё не веря «ни единому слову Порфирия», стал ощущать «какую-то странную наклонность поверить» ему [6; 265]. Нечто подобное произошло и тогда, когда он пришёл к Соне, чтобы сразить её величием собственного страдания, но сам оказался покорён явленной ему силой Божественной Премудрости. И так же, как кроткая Сонечка преобразилась в величественную Софию, сейчас преображается Порфирий, являя собой силу «земного закона»: «Серьёзно предупреждаю: поберегите себя. Я не шучу-с! – проговорил шепотом Порфирий, но на этот раз в лице его уже не было давешнего бабьи-добродушного и испуганного выражения; напротив, теперь он прямо приказывал, строго, нахмурив брови и как будто разом нарушая все тайны и двусмысленности. Но это было только на мгновение. Озадаченный было Раскольников вдруг впал в настоящее исступление; но странно: он опять послушался приказания говорить тише» [6; 268–269].

Как и Соня, Порфирий возвращает Раскольникова, уже почти отчаявшегося и близкого к самоубийству, в некую точку до преступления. Он напоминает герою об его действительной необыкновенности («Я вас почитаю за одного из тех…») и о том, что его «великое предстоящее исполнение…» ещё не осуществлено. Он указывает, что необходимым условием этого «исполнения» должно стать обретение «веры иль Бога» [6; 351]. Порфирий обнаруживает и главную причину произошедшего с Раскольниковым: «Изверились…», а потому и «здравый взгляд потеряли, да и не видите ничего…» [6; 268], что полностью повторяет мысль Сони: «От Бога вы отошли…». Действительно, «ослеплённый и неверующий» Раскольников изверился в возможности жить в мире Божьем, видя в нём слишком много зла и несправедливости, и попытался изменить его, руководствуясь собственными представлениями о добре, истине и справедливости. Понимая это, Порфирий относится к нему не как к заурядному преступнику, а как к несчастному человеку, чья совесть и разум помрачены гордыней и своеволием: «Ваше преступление <…> по совести, оно помрачение и есть» [6; 350]. И так же, как Соня, Порфирий говорит герою о предстоящем ему впереди: «Да много ль вы ещё и жили-то?» [6; 351]. И оказывается, что предназначение Раскольникова важно и кротким «вечным сонечкам», и всесильным порфироносцам.

В деле спасения Раскольникова «Божия правда» и «земной закон» выступают как единая сила, поэтому на вопрос Сони: «Ну как же, как же без человека-то прожить!» [6; 323] словно отвечает Порфирий: «Без нас вам нельзя обойтись» [6; 352]. Соня («Божия правда») пробуждает в Раскольникове живую часть души, очищая её от наслоений цинизма, жестокости и неверия, а Порфирий («земной закон») разрушает веру во всемогущество разума. Он призывает смириться и довериться воле Творца: «А вы лукаво не мудрствуйте; отдайтесь жизни прямо, не рассуждая; не беспокойтесь, – прямо на берег вынесет и на ноги поставит» [6; 351][51]. И теперь, чтобы воскреснуть к новой жизни, Раскольников должен подчиниться Божией правде и земному человеческому закону и искупить страданием зло, причинённое людям: «Тут уж справедливость. Вот исполните-ка, что требует справедливость. <…> Пострадайте… <…>. В страдании есть идея» [6; 351–352].

Действуя в единстве, «Божия правда» и «земной закон» предстают как выражение единой Божьей воли, необоримость силы которой подчёркивается быстротой изменений, происходящих в душе Раскольникова: на шестой день после преступления он влюбляется в Соню и впервые встречается с Порфирием. На седьмой день утром он подчиняется воле Порфирия, а вечером признаётся Соне в преступлении. Ещё через три дня Порфирий приходит к Раскольникову, предлагая явку с повинной, и на следующий день Раскольников идёт к Соне «за крестами» и сознаётся в содеянном. Это единство функций образов Порфирия и Сони Достоевский подчёркивает особым поэтическим средством. В романе рефреном звучит мысль об «удушающем» воздухе Петербурга. Слово «воздух» помимо обычной семантики имеет в поэтике Достоевского и значение символа, указывающего на духовно-нравственный смысл происходящего. Примером может служить описание действующих лиц в рассказе «Бобок» (1873): «Тут вонь слышится, так сказать, нравственная… Вонь будто бы души, а не тела» [21; 51]. Так и атмосфера, в которой оказался провинциал Раскольников, образована духовными миазмами Петербурга, тяжело больного недугами безверия, гордыни и эгоизма. Первое время он жестоко страдает: «Хотя одну минуту хотелось <…> вздохнуть в другом мире» [6; 11], но постепенно поддаётся окружающей силе и становится сам жесток, зол и преступен.

Человек может противостоять этой духовной заразе, если найдёт постоянный и надёжный источник живой жизни, которым является любовь. И как только Раскольников обращается к этому источнику, ему становится легче: «Он подумал о Соне. Из окна повеяло свежестью» [6; 327]. Особенно сильно эта особенность проявляется в момент принятия окончательного решения, когда герой отказывается от самоубийства и решает «принять страдание». На него обрушивается ливень, который действует как очистительное омовение и даёт возможность попросить у матери благословения на новый путь[52]. Раскольников словно родился заново и стал «такой же, как был маленький», а когда вновь вышел на улицу, «вечер был свежий, тёплый и ясный…» [6; 398], и он почувствовал веяние нового, чистого, живого воздуха – воздуха любви и надежды, воздуха будущего. Поэтому Раскольникова особо резко поражает удушливая атмосфера прошлого, когда он входит в полицейскую контору: «Опять тот же сор, те же скорлупы на винтообразной лестнице, опять двери квартир отворены настежь, опять (курсив наш. – О. С.) те же кухни, из которых несёт чад и вонь» [6; 406].

Единство образов Сони и Порфирия по отношению к главному герою подчёркивается и идеей страдания. Они оба, каждый по-своему, заставляют преступника осознать необходимость страдания как единственного способа очищения души от поразившей её скверны. Заметим, что Достоевский на своём личном опыте знал, что если человек, принёсший в мир зло, воспринимает своё последующее страдание как справедливое наказание за это зло и принимает его, то это страдание обладает очистительной силой: «Человек беспрерывно должен чувствовать страдание, которое уравновешивается райским наслаждением исполнения закона, то есть жертвой. Тут-то и равновесие земное. Иначе земля была бы бессмысленна» [20; 175]. Страдание даёт осознание прошлого и настоящего и причиняет боль от невозможности исправить сделанное ранее, но в этом нет «никакой несправедливости, ибо жизненное знание и сознание (т. е. непосредственно чувствуемое телом и духом, т. е. жизненным всем процессом) приобретается опытом pro и contra, которое нужно перетащить на себе» [7; 155].

Таков и путь Раскольникова ко спасению: «NB. С самого этого преступления начинается его нравственное развитие, возможность таких вопросов, которых прежде бы не было. В последней главе, в каторге, он говорит, что без этого преступления он бы не обрёл в себе таких вопросов, желаний, чувств, потребностей, стремлений и развития» [7; 140]. Так Господь обращает зло, порождённое гордыней человека, ему же во благо, и преступление становится наказанием за отказ от исполнения воли Бога, и в конце концов приводит к осознанию глубины своего падения и очистительному страданию. Поэтому, как это ни парадоксально, конкретные мотивы преступления оказываются не важны для Достоевского: «Так или этак объяснить всё убийство…» [7; 141].

В поэтике Достоевского страдание предстаёт как гносеологический принцип, направленный на постижение смысла бытия человека. Оно свидетельствует о том, что его душа жива, что она способна расти и быть созвучной миру, откликаясь на все его проявления. Поэтому страдание никогда не было и не могло быть самоценным объектом художественного творчества Достоевского, как это пытались представить некоторые интерпретаторы его творчества[53]. По справедливому замечанию Ю. И. Селезнева, страдание всегда понималось Достоевским исключительно как сила, которая «разбудит <…> человека и никогда уже не даст ему быть равнодушным, потому что это созидательное, пробуждающее душу, открывающее ей самое себя страдание»[54]. Более того, страдание свидетельствует об осознании человеком содеянного им зла и потому, замечает Н. А. Бердяев, «Достоевский верит в искупающую и возрождающую силу страдания. Для него жизнь есть прежде всего искупление вины через страдание»[55].

Идея страдания звучит ещё и как императив, обращённый к главному герою: «Страданием искупи грех, который ты совершил» (Соня), «Пострадайте, в страдании есть идея» (Порфирий Петрович), «Разве ты, идучи на страдание, не смываешь уже наполовину своё преступление?» (Дуня). Благодаря Порфирию Раскольников узнаёт идею страдания и как бы со стороны: Миколка берёт на себя его преступление, чтобы «страдание принять» и тем самым искупить грехи, которые он успел совершить за время своей жизни в Петербурге. Полагаем, что этим образом Достоевский показывает универсальность действия духовного закона, о котором говорит православие: «Каждый искушается, увлекаясь и искушаясь собственной похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть» (Иак. 1:14–15). Как и Раскольников, Миколка молод, так же приехал из провинции и так же поддался развращающему влиянию города. И, как всегда у Достоевского, по «закону отражения идей», близость персонажей только подчёркивает их разность. Различия культурно-образовательного уровня привели к тому, что разврат Раскольникова оказался намного глубже, а его последствия – намного опасней, чем у Миколки. И по той же причине у Раскольникова нет нравственного авторитета, который указал бы единственно верный путь преодоления «разомкнутости и разъединённости» с человечеством. Не имея ни наставника, ни идеала, Раскольников не имеет и ясной цели жизни, лишь чувствуя, что эта цель должна же быть где-то. Страдание само по себе этой целью быть не может, оно может быть лишь средством её достижения, но Раскольников этого ещё не понимает, «ибо жизненное знание и сознание <…> приобретается опытом pro и contra, которое нужно перетащить на себе» [7; 155]. Заметим, что страдание от осознания себя причиной умножения зла в мире является необходимым условием очищения души человека и высветления в ней образа Божия[56], который представляет собой заложенные в природу человека свойства личности Самого Бога (любовь, знание добра, истины и красоты, способность к творчеству и др.), развивая которые человек может и должен достичь богоподобия[57]. Способность видеть эти свойства в любом человеке – неотъемлемая черта христианина, в полноте представленная в поэтике писателя.

В записной тетради, содержащей окончательную редакцию романа, Достоевский записывает: «СИМВОЛ ВЕРЫ» [7; 161], «На этот счёт я вам любопытный анекдот расскажу, символ веры» [7; 165]. Это понятие означает краткое, но полное и точное изложение «главных догматов веры, без доказательств, как предмета восприятия верой» (104;57) каким-либо человеком или сообществом людей. Сам Достоевский писал об этом так: «Я сложил в себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпа<ти>чнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной» [28, 1; 176][58]. Как замечает К. А. Степанян, «с этим зримым, реальным ощущением Христа Достоевский прожил всю жизнь…»[59].

Православие учит, что одной из открытых человеку целей Боговоплощения было желание Бога-Любви стать ближе к людям. Природа Бога, проявляющаяся в энергиях любви, истины, добра и красоты, с приходом в мир Христа стала видимой, слышимой и осязаемой[60]. Евангелие говорит, что Бог «хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» (1 Тим. 2:4). Путь спасения от смерти был указан Богом от сотворения человека, но лишь у немногих людей хватало сил идти им в одиночку. И тогда, ради спасения всех, Бог стал человеком и «пострадал за нас, оставив нам пример, дабы мы могли идти по следам Его» (1 Петр. 2:21).

Черновики романа отражают процесс формирования ядра содержания внутренней идеи романа: «Капитальное. Всё замутилось! Где же обетование, что пребудет «Дух во веки», что пребудет до скончания мира Христос и что, стало быть, уже не уклонится в своём развитии с пути человечество? Стало быть, непременно есть где-нибудь!» [7; 191]. Отвечая на этот вопрос, писатель долгое время обдумывал варианты непосредственного включения в повествование образа Христа, с явления Которого должно было начаться возрождение главного героя к жизни. В первой редакции: «Христос, баррикада» [7; 77]. Во второй: «Видение Христа. Прощение просит у народа» [7; 135]; «Ходьба, видение» [7; 137]; «Видение Христа» [7; 139]. В третьей: «Вихрь, Христос…» [7; 148]. И наконец, уже после идейного синтеза, возникает замысел отдельной главы: «Глава «Христос» <…> кончается пожаром» [7; 166]. Явление Христа должно было открыть преступнику его неправоту, подвигнуть к совершению какого-нибудь подвига во имя людей (например, спасти кого-нибудь на каком-нибудь пожаре), заставить сознаться в преступлении, «принять страдание» и в конце концов возродиться к новой жизни[61]. Обдумывая сцену явления Христа главному герою, писатель представлял, как Он будет выглядеть, что и как будет говорить и делать. Но в окончательном тексте романа этой сцены нет. Писатель пошёл иным путём – постарался увидеть и показать образ Бога в душах своих героев. Поэтому ответ на вопрос о том, насколько Раскольников сохранил в себе этот образ, должен одновременно стать ответом на вопрос о возможности его спасения. Полагаем, что поэтические средства, использованные писателем для решения этой задачи, в разных романах великого пятикнижия не могут быть принципиально разными, и поэтому обращаемся к интересным наблюдениям И. А. Кирилловой над образом главного героя в «Идиоте». По её словам, для того, чтобы создать «истинно христоподобный образ, единосущный со своим прообразом, Христом, «просвечиваемый» Им и проявляющий Его через отрешённую любовь и жертвенность», Достоевским «применяются некоторые приёмы иконописи: <…> умаление чувственных черт, выделение духовно значимых черт, лика, взора. Натуральная перспектива заменяется перспективой обращённости на зрителя с целью вовлечения в преобразующее его откровение <…>. Христоподобный образ Мышкина должен быть «поставлен» посредством приёмов, обособляющих и преображающих образ, не нарушая при этом его органической связи с окружающими «земными» образами»[62]. При этом «выделяемые детали (фигура, глаза, светлые волосы, борода, одежда с её скудостью и непригодностью к суровым условиям) отражают иконописно и духовно значимые черты: душевную чистоту, бедность в миру, отрешённость от чувственного»[63].

Для создания образа Раскольникова писатель использовал те же средства. Особо подчёркнута его «бедность в миру» – уже после переодевания в новый костюм «от Разумихина» Раскольникова выглядит так, что Пульхерия Александровна замечает: «Но, Боже мой, какой у него костюм, как он ужасно одет! У Афанасия Ивановича в лавке Вася, рассыльный, лучше одет!» [6; 173]. Также в полной мере проявляется его «отрешённость от чувственного» – Раскольников много дней может не есть, не выходить из дома и вообще не замечать отсутствия минимального комфорта. При этом в его образе совершенно отсутствует плотское начало, и даже встреча с уличной проституткой не пробуждает в нём ни капли сладострастия [6; 123]. Не оставляет сомнения и «душевная чистота» героя, лежащая в основе всех его добрых поступков: помощи близким, семейству Мармеладовых, девочке на бульваре, университетскому товарищу и его отцу, спасения детей на пожаре и пр.

Портрет Раскольникова, очень лаконичный, дан Достоевским в самом начале романа: герой «был замечательно хорош собою, с прекрасными тёмными глазами, тёмно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен» [6; 6]. В дальнейшем этот портрет не дополняется, а весь акцент переносится на «выделение лика, взора» – глаза героя «сверкают», «горят» и т. д. Причём красота Раскольникова оказывается изначально имманентна его образу, ибо сохраняется и после преступления. Об этом говорят оценки как случайно встретившихся («Вы и сами прехорошенькие» [6; 123]), так и близких герою людей: «И какие у него глаза прекрасные, и какое всё лицо прекрасное!.. Он собой даже лучше Дунечки…» [6; 173]. Красота Раскольникова, отражающая его богоданную природу, особенно явна тогда, когда он живёт сердцем, в глубине своей ещё сохраняющем память о «живой жизни». Тогда же, когда он вспоминает о своей «идее» и рассудок вступает в свои права, его лицо искажается злобными гримасами, дрожат губы, меняется голос.

Обращает на себя внимание и самохарактеристика Раскольникова: «Я бедный и больной студент, удручённый (он так и сказал: «удручённый») бедностью» [6; 80]. Это подчёркивание, замечает Е. А. Трофимов, не может быть случайным: «Достоевский-то хорошо знал смысл «удручённости»: в сознании ожили строки тютчевского стихотворения «Эти бедные селенья…»: «Удручённый ношей крестной, Всю тебя, земля родная, В рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя»»[64]. Исследователь продолжает: «Интересно в словах Раскольникова и упоминание о Голгофе [6:35]: человек обязан (курсив наш. – О. С.) повторить действие Сына Божия»[65]. Однако Раскольников не только не захотел Ему следовать, но «поступок героя – ещё и вызов Богочеловеку»[66]. Он горделиво отвергает выбор Христа и требует указать себе иной путь: «Господи! Покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!» [6; 50]. Это обращение к Богу лишь внешне напоминает гефсиманское моление Христа, в Котором восстаёт Его человеческая природа, естественно боящаяся страданий и смерти: «И, отойдя немного, пал на землю и молился, чтобы, если возможно, миновал Его час сей; и говорил: Авва Отче! всё возможно Тебе, пронеси чашу сию мимо Меня». Минута слабости уступает место сыновней любви: «Но не чего Я хочу, а чего Ты» (Мк. 14:35–36 и др.).

Воля Господа была открыта Раскольникову во сне, где он – единственный, кто встал на защиту безвинно истязаемой жертвы. Но ослеплённый гордыней разум не позволил понять и принять волю Бога. Раскольников избирает иной путь и сразу же переступает закон Божественного мироустройства и его отражение – земной человеческий закон. Вот только теперь и начинается настоящий крестный путь героя: осознав своё преступление перед Богом и перед людьми, он должен понести заслуженное страдание и постепенно искупить им свой грех. Это и есть Голгофа, на которую герой взойдёт, лишь отчасти уподобившись безгрешному и безвинно принявшему крестные муки Богочеловеку. Работая над сценой признания Раскольникова, Достоевский записывает в тетради: «NB. Соня идёт за ним на Голгофу, в 40 шагах» [7; 192], «NB. Голгофа. Он не видал Сони» [7; 198]. И действительно, Соня, подобно Марии Магдалине, идущей за Христом на Голгофу, надевает Раскольникову крест и следует за ним до дверей полицейской конторы, а затем и в Сибирь.

Внешнюю схожесть образов Христа и Раскольникова Достоевский подчёркивает и параллелизмом их отношений с представителями государственной власти. Первая встреча Раскольникова с Порфирием является явной аллюзией сцены допроса Пилатом Христа – закончив изложение своей «теории», Раскольников вдруг замолкает, задумавшись, и «странною показалась Разумихину, рядом с этим тихим и грустным лицом (курсив наш. – О. С.), нескрываемая, навязчивая, раздражительная и невежливая язвительность Порфирия» [6; 202]. И Порфирий и Пилат не испытывают к преступнику личной неприязни и лишь исполняют земной закон. Причём Пилат, сознавая невиновность Христа, даже хотел опустить Его, чего не сделал лишь по малодушию (Ин. 19:12). А Порфирий не может отпустить Раскольникова, потому что знает, что единственный путь для него к новой жизни лежит через Мёртвый дом[67].

Наконец, не может быть случайной запись, сделанная Достоевским непосредственно в кульминационный момент идейного синтеза:«NB. В художественном исполнении не забыть, что ему 23 года» [7; 155]. В романе о возрасте Раскольникова упоминается лишь однажды, в сцене его прощания с матерью: «К тому же и двадцать три года сказались» [6; 396]. Эта сцена имеет особое значение, потому что в ней Раскольников просит материнского благословения на новую, ещё не известную ему жизнь: «Вы станьте на колени и помолитесь за меня Богу. Ваша молитва, может, и дойдёт» [6; 397]. Благословенье матери («Дай же я перекрещу тебя, благословлю тебя! Вот так, вот так» [6; 397]) открывает душу героя для покаянных слёз: «Он упал перед нею, он ноги ей целовал, и оба, обнявшись, плакали» [6; 397]. Раскольников рыдает, обняв мать и прижавшись к ней, страшась своего грядущего, – так часто изображается младенец Христос на русских иконах. Иконографичность этой сцены подчёркивает сам писатель словом Пульхерии Александровны, раскрывающим внутренний смысл происходящего: «Родя, милый мой, первенец (курсив наш. – О. С.) ты мой <…>, вот ты теперь такой же, как был маленький…» [6; 398]. В христианской поэтике Достоевского эпитет «первенец» имеет особое значение, восходящее к Новому Завету: «И от Иисуса Христа, Который есть свидетель верный, первенец из мертвых и владыка царей земных…» (1 Кор. 15:20–23) и др. Герой «обязан повторить путь Христа» и, подобно Ему, воскреснуть к новой жизни. Эту судьбу Раскольникова смутно почувствовала только его мать: «Я как только в первый раз увидела тебя <…>, как мы только что приехали сюда, то всё по твоему взгляду одному угадала, так сердце у меня тогда и дрогнуло, а сегодня как отворила тебе, взглянула, ну, думаю, видно пришёл час роковой» [6; 398]. Раскольников действительно идёт по стопам Христа, он идет за Ним, но на свою Голгофу, поэтому ему 23 года, а не 33, как Христу.

Не менее тщательно Достоевский исследует присутствие образа Божия в Соне. Напомним, что, уже по первоначальному замыслу, её образ имел символическое евангельское значение («Божия правда»). Поэтому после идейного синтеза, параллельно с появлением христоподобных черт у Раскольникова, образ Сони также получает особые евангельские черты. Так, Раскольников называет ее «юродивой» [6; 248], и именно этим словом позже Свидригайлов обозначит выражение лица Богоматери: «У Сикстинской Мадонны лицо фантастическое, лицо скорбной юродивой…» [6; 369]. Т. А. Касаткина по этому поводу пишет: «Невозможно не заметить, что каторжники воспринимают Соню как образ Богородицы…»[68]. Причём Достоевский «даже лексическими нюансами авторской речи указывает на то, что происходит нечто совсем особенное. Эта часть начинается с удивительной фразы: «И когда она являлась…». Приветствие каторжников вполне соответствует «явлению»: «Все снимали шапки, все кланялись…». Называют они её «матушкой», «матерью», любят, когда она им улыбается, – род благословения. Ну и – конец венчает дело – явленный образ Богоматери оказывается чудотворным: «К ней даже ходили лечиться»[69]. В конце концов Соня стала «покровительницей и помощницей, утешительницей и заступницей всего острога…»[70], что полностью отвечает представлению Достоевского о восприятии Богородицы русским народом. Он особо подчёркивает это через описание удивительной и не понятной Раскольникову любви каторжников, их «родственников и любовниц» к Соне: «Матушка, Софья Семёновна, мать ты наша нежная, болезная» [6; 419]. ««Матушкой», «Скорой заступницей» именует Богородицу народ наш», – замечает Достоевский [22; 93]. Более того, по его первоначальному замыслу, именно Соня должна была выразить русскую идею, обращаясь к Раскольникову: «В красоту русского элемента верь (Соня). Русский народ всегда, как Христос, страдал, говорит Соня» [7; 134].

Все персонажи второго круга выражают какие-либо идеи. Столкновение противоположных идей приводит к возникновению конфликта, антагонистичный характер которого указывает на то, что он может быть исчерпан только полной победой одной из сторон. Конфликт разделяет всех персонажей романа на две группы. В одной оказываются члены семейств Мармеладовых и Раскольниковых, Разумихин, Свидригайлов и Лебезятников, в другой – Лужин. Семейства Мармеладовых и Раскольниковых (Разумихин фактически стал членом семьи Раскольниковых после ухода из неё Родиона) образуют ядро этой группы, так как отношения между ними, основанные на любви и взаимном уважении, прочные и тесные, в то время как их связь с Лебезятниковым и Свидригайловым образована только общей неприязнью к Лужину.

Если, исходя из оценки нравственного вектора их деятельности, героев первой группы можно (с известными оговорками) назвать положительными персонажами романа, то Лужин представляет собой образ абсолютно отрицательный. Автор подчёркивает, что конфликт между ним и остальными персонажами имеет характер априорной обусловленности. Лужин настолько другой в среде Раскольниковых и Мармеладовых, что конфликта между ними просто не могло не быть. И хотя внешне Раскольников выглядит инициатором этого конфликта, на самом деле он лишь переводит его в актуальное состояние, обостряя и приближая к развязке. При этом Раскольников борется с Лужиным не за свою «теорию», в которую уже не верит, а против убеждений Лужина: «А доведите до последствий, что вы давеча проповедовали, и выйдет, что людей можно резать…» [6; 118]. В его образе герой видит собственную воскресшую «теорию», которую он считал убитой раз и навсегда. Осознание того, что его страдания были напрасны, мучает Раскольникова, но окончательное понимание того, что идею нельзя убить топором, приходит лишь после страшного сна, в котором он повторяет своё бессмысленное преступление вновь и вновь [6; 213].

Кульминацией идейного конфликта в романе следует считать уже первую встречу Раскольникова с Лужиным, сразу обнаружившую их идейный антагонизм [6; 111]. Две их последующие встречи [6; 225 и 303] не добавляют к идейной стороне конфликта ничего принципиально нового, а лишь выражают взаимную антипатию. В основной сцене участвуют четыре персонажа, двое из которых (Раскольников и Разумихин) занимают прямо противоположную позицию по отношению к третьему (Лужину), а четвёртый (Зосимов) старается сохранять нейтралитет, не примыкая ни к одной из сторон.

Глядя на Лужина, Раскольников понимает, что его преступление было изменой самому себе, своей человеческой природе и своему предназначению, ведь «гений и злодейство – две вещи несовместные». Он сознаёт, что его страдания были напрасны, потому что, попытавшись убить идею в себе, он на самом деле не причинил ей вреда, так как оказалось, что она не принадлежит ему, и он не имеет над ней никакой власти. Напротив, это идея управляла им и сделала его убийцей. Поэтому, даже если сам он и не будет служить этой «идее», то где-то рядом всегда окажется Лужин и множество ему подобных, а значит, злодейства будут продолжаться вновь и вновь. Поэтому Раскольников восстаёт на Лужина не как на личность, а как на воплощение идеи. Он трижды изгоняет его: из своей квартиры [6; 119], из семейного собрания [6; 234] и с поминок Мармеладова [6; 310], но Лужин непобедим, как непобедим смех старушонки, на голову которой Раскольников вновь и вновь опускает топор в своём страшном сне [6; 213]. Герой должен найти иной, единственно верный путь. Это путь веры, покаяния, смирения и любви – путь следования Христу. Всей своей душой он уже устремился на поиски этого пути, и потому Лужин для него – лишь ужасное прошлое, которое никогда не сможет победить будущее.

Эта сцена имеет и особое символическое значение, выражающее русскую идею. По справедливому замечанию Г. М. Фридлендера, «любые вопросы личного бытия неразрывно сплетаются» для героев Достоевского «воедино с всеобщими, универсальными по своему смыслу, «вечными» вопросами бытия России и человечества»[71]. На уровне образной системы романа эта связь проявляется в привнесении образу главного героя символического значения, возводящего его персональное бытие до общественного. С. В. Белов утверждает, что «у Достоевского тщательно продуманы имена и фамилии героев. Имена, отчества и фамилии у Достоевского всегда полны глубочайшего смысла»[72]. Своё имя – «Родион» – главный герой получил лишь в процессе идейного синтеза: «Мать (про Родю): он меня очень огорчал прежде…» [7; 151]. Тогда же Достоевский утвердил окончательные имена и даже адреса других персонажей [7; 153] и отчество сестры Раскольникова – «Романовна» [7; 155]. Белов, обращаясь к этимологии имени главного героя, указывает: «Раскольников «раскалывает» породившую его мать – землю, «раскалывает» родину (имя Родион), а если брать отчество, то вполне возможно прямое толкование: раскол родины Романовых (отчество: Романович)»[73]. Подобная трактовка отвечает предельно насыщенной социально-политической проблематике творчества Достоевского и отражает процессы, протекавшие в пореформенной России 60‑х годов XIX века.

Перестраивается весь механизм российской государственности: исчезает помещичье сословие «свидригайловых», на его смену приходят «лужины» и «разумихины». Заканчивается «петровский период» России, и Достоевский как никто остро сознаёт значение происходящего: «Русский народ <…> поневоле приучится к деловитости, к самонаблюдению, а в этом-то вся и штука. Ей-богу, время теперь по перелому и реформам чуть ли не важнее петровского» [28, 2; 206]. Отсюда и столь конкретное указание времени действия будущей «повести» в письме к Каткову: «Действие современное, в нынешнем (т. е. 1865‑м. – О. С.) году…» [28, 2; 136], и темпоральное единство всего великого пятикнижия. Именно сейчас, в 60‑е годы, уверен Достоевский, решается судьба России, и потому он, следуя своему представлению о призвании художника, стремится предвидеть её.

Основной сценой, символизирующей проблему исторического выбора России, следует считать собрание у постели Раскольникова (ч. 2, гл. 5). Достоевский тщательно выстраивает мизансцену: на диване лежит Раскольников, а перед ним развёртывается спор Разумихина, видящего причину всех бед России в петровских реформах («Мы чуть не двести лет как от всякого дела отучены…» [6; 115]), и Лужина, радующегося тому, что, благодаря новым преобразованиям, «мы безвозвратно отрезали себя от прошедшего» [6; 115]. Между ними – неподвижная, инертная, «обломовская» масса – доктор Зосимов. Ни славянофильство Разумихина, ни западничество Лужина, ни «перинное начало» Зосимова не приемлемы для Раскольникова. Он открыто смеётся над Зосимовым, однозначно отвергает Лужина и желает отделаться от навязчиво-добродетельного Разумихина, который, хотя и искренно желает Раскольникову добра, но очевидно не знает, в чём оно.

Достоевский предрекает России иной путь. Она, заразившись идеями и идейками, вольно или невольно залетающими в Россию через окно, двести лет назад прорубленное Петром I, искусится мечтой о скором социальном рае и предаст Христа за земное владение. Это так же неизбежно, как и преступление Раскольникова, – в России «коммунизм наверно будет и восторжествует» [24; 113]. Сама тяжело заболев нигилизмом и атеизмом, она распространит заразу вокруг себя: «Весь мир осуждён в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу» [6; 419]. Скоро явятся «необыкновенные» люди, уверенные, что они знают путь ко всеобщему счастью, и на этом пути они «разрешат своей совести перешагнуть через кровь» разного рода «процентщиков» и угнетаемых ими кротких и безответных «лизавет».

Заражённые мыслью о том, что Бога нет, а они сами – боги, эти люди «считали себя <…> умными и непоколебимыми в истине», «всякий думал, что в нём одном и заключена истина». И чтобы доказать это, они «собирались друг на друга целыми армиями, <…> кололись и резались, кусали и ели друг друга <…>. Все и всё погибало» [6; 419–420].

Спасти гибнущий мир, уверен Достоевский, может лишь Россия. Преступив через то, что веками считалось добром, отрекшись от Бога и отеческих преданий, она всей своей исторической судьбой покажет миру невозможность иного пути, кроме указанного Спасителем. Его начало – в смирении и покаянии, ведущим к глубоким внутренним изменениям: «Старушонка вздор <…> не в ней и дело!..я не человека убил, я принцип убил!» [6; 211]; «Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Так-таки разом и ухлопал себя, навеки!..» [6; 322]. Себя – как воплощение идеи человекобога, как «принцип» объединения людей не братской любовью, а деспотической волей[74]. Этому принципу, составляющему основу западной идеи, Достоевский противопоставляет историческое предназначение России: «Кто верит в Русь, тот знает, что она всё вынесет и останется прежнею святою нашею Русью – как бы ни изменился наружно облик её. Не таково её назначение и цель, чтобы ей поворотить с дороги. Её назначение столь велико, и её внутреннее предчувствие своего назначения столь ясно (особенно теперь, в нашу эпоху, в теперешнюю минуту, главное), что бояться и сомневаться верующему нечего» [25; 242].

Достоевский верит, что Россия не только воскреснет к новой жизни, но и спасёт весь мир, явив ему образ Христа, ибо «во всей вселенной нет имени, кроме Его, которым можно спастися» [23; 37]. Поэтому судьба главного героя – это судьба самой России, её возможность к возрождению и спасению. Русская идея в романе выражена и героями, уже сделавшими свой окончательный выбор. По словам Г. К. Щенникова, их объединяют православная вера и любовь к России и отличает потребность, которую Достоевский «полагал самой глубинной и исконной духовной жаждой русского человека» – «спасти душу близкого человека, поражённую злобой»[75].

Старшее поколение образов-выразителей русской идеи представлено в романе Пульхерией Александровной, Мармеладовым и Катериной Ивановной. Все они по-разному верят в Бога, любят своих близких и по мере сил жертвуют во имя этой любви собой.

Молодое поколение (Разумихин, Дуня и Соня) также отличает жертвенная любовь. У Разумихина и Дуни она не имеет выраженного религиозного контекста. Однако, ещё не открыв для себя Бога, молодые люди активно стремятся к истине, добру и красоте, в которых Он выражает своё присутствие в мире. Молодёжь остро реагирует на зло и несправедливость и стремится объединиться для «общего дела» служения добру. Это стремление превращает Разумихина и Дуню не просто в единомышленников, а в семью новых людей будущей России.

Наивысшее выражение идея жертвенной любви находит в образе Сони Мармеладовой. Всей своей жизнью она являет ту веру в Бога, о которой учил Христос: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею» (Мк. 12:30 и др.). В основе веры Сони лежит не только живое религиозное чувство, основанное на личном опыте Богообщения, но и «ненасытимое сострадание» ко всем униженным и оскорблённым, составляющее, по мысли Достоевского, «главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества» [8; 192]. Поэтому именно Соне писатель поручает провозгласить закон спасения: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек» [6; 250][76]. Такого совершенства вера Сони смогла достичь только в союзе с любовью, ибо «если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто» (1 Кор. 13:1–2).

Образам – выразителям русской идеи – противостоит в романе образ Петра Петровича Лужина. С. В. Белов, обращаясь к этимологии его имени, замечает, что этот образ «связан с отношением Достоевского к реформам Петра I»[77]. Действительно, двукратное повторение имени Петра может указывать на глубокую внутреннюю связь идеи этого образа с прозападными преобразованиями Петра I. В черновиках к роману Достоевский записывает: «О Лебезятникове. <…> Да ведь это из глупеньких; Есть гораздо умнее; по одному не судите…» [7; 191].

Лужин и есть тот, что «поумнее». Образ Лебезятникова должен был стать злой карикатурой на западную идею, тогда как образу Лужина предназначалось выразить её содержание. Теоретические основы западной идеи его не интересуют: «Собственно до всех этих учений, мыслей, систем <…> ему не было никакого дела» [6; 279]. Они нужны ему лишь для того, чтобы с позиции «современной науки» оправдать тот образ жизни, который он ведёт. При этом свой главный жизненный принцип он формулирует именно в рамках атеизма и позитивизма: «Возлюби, прежде всех, одного себя, ибо всё на свете на личном интересе основано. Возлюбишь одного себя, то и дела свои обделаешь как следует…» [6; 116]. Считая себя совершенством и стремясь извлечь максимальную выгоду из всего, что его окружает, Лужин «более всего на свете любил и ценил <…> добытые трудом и всякими средствами свои деньги: они равняли его со всем, что было выше его» [6; 234]. Поэтому он «служит в двух местах» и занимается адвокатской практикой.

Эгоизм, жадность, тщеславие и жажда власти, образующие содержание западной идеи, вошли в противоречие с пусть несовершенными, но всё же чистыми чертами русской идеи в Разумихине и Раскольникове. Русская молодёжь категорически отвергает путь Лужина и готова бороться с попытками навязать ей этот путь силой. Эту мысль Достоевский особо подчёркивает именем Лужина – «Пётр Петрович»[78] («каменный камень») – нечто тяжёлое, неподвижное, неживое – могильная плита, уготованная России Западом. Но победить он никогда не сможет, ибо он – «лужин» – нечто случайное, временное, всегда мелкое и часто грязное.

Аркадия Ивановича Свидригайлова сближает с Раскольниковым «даром полученная над собой сила», позволяющая жить, не слишком считаясь с Божьим и человеческим законом. Однако кроме этой силы в нем нет «ни энтузиазма, ни идеала, ему не дано направления» [7; 164], потому что он уже давно ни во что не верит. В «Дневнике писателя» за 1876 год Достоевский писал: «Без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация. А высшая идея на земле лишь одна и именно – идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные «высшие» идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из нее одной вытекают» [24; 48]. Свидригайлов не верит в бессмертие, чувствует приближающуюся гибель и пытается удержаться в жизни, найдя спасение в ком-нибудь из окружающих – в Раскольникове или в Дуне. Однако к его приезду Раскольников уже разуверился в своей «теории» и сам нуждается в идеале, а Дуню отталкивают злодейства, совершённые Свидригайловым прежде: ««Так не любишь?» – тихо спросил он. Дуня отрицательно повела головой. «И… не можешь?… Никогда?» – с отчаянием прошептал он. «Никогда!»– прошептала Дуня <…>. Странная улыбка искривила его лицо, жалкая, печальная, слабая улыбка, улыбка отчаянья» [6; 382–383]. Свидригайлов совершенно утратил веру во что-либо, даже в самого себя, его душа уже умерла, и потому возрождение для него невозможно. Достоевский указывает на это описанием облика Свидригайлова, подчёркивая, что вместо лица у него – лишь маска лица живого человека [6; 357].

В образной системе романа Свидригайлов занимает место между Раскольниковым и персонажами – выразителями русской идеи, с которыми его отчасти сближают запоздалое стремление к добру и полусознательная любовь к России: «За границу я прежде ездил, и всегда мне тошно бывало. Не то чтоб, а вот заря занимается, залив Неаполитанский, море, смотришь, и как-то грустно». Однако любовь эта – ущербная и извращённая, потому что она связана не с готовностью пожертвовать собой ради Отечества, а лишь со сладострастным эгоизмом: «Всего противнее, что ведь действительно о чём-то грустишь! Нет, на родине лучше: тут, по крайней мере, во всём других винишь, а себя оправдываешь» [6; 218].

Первоначально образ Лебезятникова задумывался Достоевским как весьма злая пародия на пропагандистов социалистических и нигилистических идей, и слова Разумихина, сказанные в адрес Раскольникова: «Ни признака жизни в вас самостоятельной! <…> Если бы ты не был <…> набитый дурак, не перевод с иностранного…» [6; 130] – в бóльшей мере должны были относиться именно к нему. Об этом говорит и подобранная для этого персонажа фамилия: «Лебезятников, лебезить, поддакивать… картина лебезятничества» [7; 150–151], и его портрет: «Это был один из того бесчисленного и разноличного легиона пошляков, дохленьких недоносков и всему недоучившихся самодуров, которые мигом пристают непременно к самой модной ходячей идее, чтобы тотчас же опошлить её, чтобы мигом окарикатурить всё, чему они же иногда самым искренним образом служат» [6; 279]. При этом Лебезятников, являясь «бывшим питомцем» [6; 278] Лужина, должен был стать и его приспешником. Но после идейного синтеза его образ получил неожиданное развитие, сломавшее заданные рамки «недоноска» и «самодура». В результате Лебезятников начинает совершать поступки, ставящие «водораздел» (Кирпотин) между ним и Лужиным и значительно сближающие его с образами – выразителями русской идеи. Он деятельно помогает Соне, становясь, наряду с Раскольниковым, её спасителем от козней Лужина; принимает горячее участие в судьбе несчастной Катерины Ивановны; и если до идейного синтеза он был способен поднять на Соню руку [6; 15], то после он относится к ней как чуткий, внимательный и тактичный человек: ««Софья Семёновна, можно к вам?» – послышался чей-то очень знакомый вежливый голос» [6; 324].

Заметим, что для наиболее полного раскрытия как внутренней идеи романа, так и идей отдельных персонажей Достоевский использует приём, названный им «законом отражения идей» [24; 48]. Впервые применённый в «Преступлении…», он будет использован при создании всех романов великого пятикнижия. Суть его состоит в том, что разные персонажи высказывают своё мнение по поводу одной и той же идеи, выразителем которой является конкретный образ. Так, теорию «высших» и «низших» людей в романе выражает Раскольников, но своё мнение о ней высказывают Разумихин, Порфирий, Соня, Лебезятников, Лужин, Свидригайлов, Дуня и даже Пульхерия Александровна. Идея многократно отражается в оценках различных персонажей, и чем этих отражений больше, тем содержание раскрывается глубже и полнее. Как правило, в этих оценках всегда слышен голос самого автора, который никогда не остаётся сторонним наблюдателем идейного конфликта, а всегда занимает в нём чью-то сторону[79]. В результате второстепенные идеи исчерпывают своё содержание, отходят на периферию и становятся фоном для внутренней идеи романа. По этому поводу Д. Кирай замечает: «Чужие судьбы и поступки – как бы двойные зеркала, поставленные перед поступком Раскольникова. Картина мира Раскольникова может строиться исключительно как диалогическая, но диалог Раскольникова ведётся как диалог осознания своей судьбы и осознания чужих судеб. Этим и объясняется зеркальная композиция структуры романа и центральное положение в этой системе зеркал-судеб <…> судьбы Раскольникова»[80]. Именно «приём зеркала», по мысли исследователя, «служит у Достоевского наиболее верным средством всё большего приближения читателя к истинной идее (курсив наш. У нас – внутренняя идея. – О. С.) своего романа»[81].

Действием закона отражения идей объясняется особое явление поэтики Достоевского, получившее название «двойничества». Из-за неопределённой семантики оно используется для обозначения двух непосредственно не связанных друг с другом явлений. Первое относится к появлениям двойника, alter ego героя в его собственном сознании. Это явление имеет духовную природу и объясняется отторжением части души героя под власть враждебных духовных сил.

Второе явление связано с открытой идейной близостью некоторых персонажей, не обусловленной обстоятельствами их сюжетного взаимодействия. Его причиной и является действие закона отражения идей, основывающееся на представлении об единой природе человеческой личности.

Наряду с персонажами, образный уровень выражения западной идеи создают картины. Наиболее яркая из них – картина Петербурга, символическое содержание которой раскрывается евангельским эпитетом «дух немой и глухой».

Другим примером может являться комната Раскольникова. Заметим, что дом героя, ставший предметом художественного внимания Достоевского, перестаёт быть простым жилищем и становится символом, открывающим вход в духовное пространство романа через душу этого героя. Именно комната Раскольникова стала местом, в котором его душа открылась для страсти гордыни и через неё была порабощена дьяволом. После этого она перестала быть его домом и превратилась в «домовину» – преддверие ада, что сразу почувствовала духовно чуткая Пульхерия Александровна:

«Какая у тебя дурная квартира, Родя, точно гроб <…> я уверена, что ты наполовину от квартиры стал такой меланхолик» [6; 178]. Действительно, идея созиждет себе форму, и потому «теория», которой стал служить Раскольников, так организовала его внешнее бытие. А если вспомнить, что в основе этой «теории» – ложь и смерть, то комната Раскольникова стала дверью, через которую зло вошло в мир. И только любовь освободила героя от власти смерти и вернула его «гробу» первоначальный статус человеческого жилища. После этого Раскольников приходит сюда только на время, как в номер гостиницы. Так, однажды, увидев в своей комнате сестру, он обращается к ней: «Что же, мне входить к тебе (курсив наш. – О. С.) или уйти?» [6; 398].

Образный уровень выражения русской и западной идеи дополняется теоретическим. Теоретический уровень русской идеи образуют: чтение Евангелия Соней и её исповедание православной веры; прямые и косвенные цитирования Священного Писания; изложение некоторых догматических положений христианского вероучения, представленных в традиционной для экзегетической литературы форме диалогов. Так, вопросы Порфирия заставляют Раскольникова исповедовать веру в соответствии с православным Символом веры[82] [6; 201]. А позже Соня отвечает на вопросы Раскольникова: «Что ж бы я без Бога-то была?», Он мне «всё делает!» [6; 248] и пр. Этим выражается мысль о всемогуществе Бога и Его промыслительной деятельности на благо человека.

Теоретический уровень западной идеи образуют: «научное» основание «теории» Раскольникова и рассуждения Лужина, содержащие фрагменты европейских социально-философских теорий. Сюда же относятся и авторские включения фрагментов позитивистских и естественно-научных учений. Все эти включения сюжетно оправданны и воспринимаются вполне органично на фоне идей и психологии персонажей, вводящих их в повествование. Например, по словам С. В. Белова, мысль о необходимости устранить без оглядки всё старое, чтобы дать дорогу новому, случайно подслушанная Раскольниковым из разговора офицера и студента, содержится в предисловии К.-О. Руайе к парижскому изданию «Происхождения видов» Ч. Дарвина (1862). Руайе предпринимает попытку перенести закономерности биологического развития, выявленные Дарвином, на общественные отношения. Г. М. Фридлендер по этому поводу писал: «Достаточно сопоставить <…> слова Руайе о «чахлых» существах, которые всей своей «тяжестью» висят на «здоровых» и «сильных», не давая им возможности удовлетворить свои потребности, со случайно услышанными Раскольниковым в трактире (звучащими в унисон с собственными его, ещё только «наклёвывавшимися» в эту минуту мыслями) словами студента о «глупой», «бессмысленной», больной «старушонке», из-за которой пропадают даром «молодые свежие силы», чтобы уловить их близость друг к другу»[83].

Идея разделения всех людей на «обыкновенных» и «необыкновенных» и привилегии последних нарушать законы морали и права восходит к постулатам Наполеона III, содержащимся в его книге «История Юлия Цезаря», первый том который был издан в Петербурге в 1865 году: гений рождён повелевать человечеством («Повинуйся, дрожащая тварь!»), а «великие люди – вожди, пророки человечества – и прокладывают ему дорогу; простые смертные должны следовать за ними, куда они укажут пальцем…»[84]. Подобные идеи содержатся и в книге М. Штирнера «Единственный и его собственность», о которой, как указывает Ю. И. Селезнев, было «немало переговорено ещё у Белинского, да и среди петрашевцев вокруг неё достаточно поспорили»[85]. Предельный антропоцентризм Штирнера, замечает С. В. Белов, ставит человека выше права, морали, государства и всего мира и приводит к «самообожествлению индивида, которому «всё позволено»"[86]: «Не ищите свободы, ищите себя самих, станьте эгоистами; пусть каждый из вас станет всемогущим «я» <…>. Я сам решаю, имею ли я на что-нибудь право; вне меня нет никакого права <…>. Я <…> сам создаю себе цену и сам назначаю её <…>. Эгоисту принадлежит весь мир, ибо эгоист не принадлежит и не подчиняется никакой власти в мире <…>. Наслаждение жизнью – вот цель жизни…»[87]. Идеи Штирнера горячо обсуждались в России, о них писали В. Г. Белинский, А. И. Герцен, П. В. Анненков, А. С. Хомяков, а лагерь «Русского вестника», поставив автора в один ряд с Л. Фейербахом, Л. Бюхнером и др., прямо обвинял его в пагубном воздействии на русскую молодёжь.[88] На то, что эти идеи давно стали достоянием общественного сознания России, указывают слова Раскольникова, излагавшего свою «теорию» Порфирию: «Одним словом, вы видите, что до сих пор тут нет ничего особенно нового. Это тысячу раз было напечатано и прочитано» [6; 200].

Раскольников достаточно компетентен и в теории социализма, что подчёркивается настойчивым обращением к нему Разумихина: «Видишь, Родион: слушай и скажи свое мнение. <…> Началось с воззрения социалистов. Известно воззрение…» [6; 196]. О чём пойдёт речь, Раскольников действительно знает: «За что давеча дурачок Разумихин социалистов бранил? Трудолюбивый народ и торговый; «общим счастьем» занимаются…» [6; 211]. При этом Раскольников пользуется характерной фразеологией, прямо восходящей к учению Ш. Фурье и часто встречающейся в работах его ученика В. Консидерана: «Несу, дескать, кирпичик на всеобщее счастье…» [6; 211]. Подготовительные материалы к роману свидетельствуют, что Достоевский хотел сказать о близости Раскольникова социалистическим идеям и более открыто: «Нынче все на эти темы болтают. Особенно наш брат, социалист» [7; 196].

Очевидно, что Раскольников знаком и с идеями Ж.-Ж. Руссо, что становится ясно из того, как Разумихин предлагает ему заняться переводами: «Кончим это, начнём о китах переводить, потом из второй части «Confеssions» какие-то скучнейшие сплетни тоже отметили; Херувимову кто-то сказал, что Руссо в своём роде Радищев» [6; 88]. Ясно, что Раскольников не только знает, о чём говорится в «Confessions» Руссо, но и понимает, почему его можно сравнить с Радищевым.

Размышления Раскольникова о судьбе пьяной девочки («Такой процент, говорят, должен уходить каждый год… куда-то… к чёрту, должно быть, чтоб остальных освежать и им не мешать» [6; 43]) восходят к идеям А. Кетле, книга которого «Человек и развитие его способностей. Опыт общественной физики» появилась в Петербурге в 1865 году.

Наиболее яркий «теоретик» западной идеи в романе – Лебезятников. Считая своим долгом «развивать и пропагандировать», он отправляется «к госпожам Кобылятниковым, чтоб занести им ««Общий вывод положительного метода» и особенно рекомендовать статью Пидерита (а впрочем, тоже и Вагнера)…» [6; 307]. Речь идёт о позитивистском сборнике, появившемся в Петербурге в 1866 году, в который вошли статьи Р. Вирхова, Кл. Бернара, Я. Молешотта, Т. Пидерита и А. Вагнера. Лебезятников подсовывает и Соне «Физиологию обыденной жизни» Д. Г. Льюиса, которая, как указывает Белов, появилась в России в 1861–1862 годах и пользовалась большой популярностью в кругах нигилистически настроенной молодёжи наряду с сочинениями Т. Бокля, Ч. Дарвина, Я. Молешотта, К. Фохта и Л. Бюхнера.

* * *

Подводя итоги, скажем, что окончательный текст романа полностью соответствует первоначальному замыслу писателя, изложенному в письме издателю «Русского вестника» М. Н. Каткову от 9 сентября 1865 г. [28, 2; 136–139]. Единственным исключением является сцена чтения Евангелия Соней [6; 250–251], подвергшаяся переделке по требованию Каткова.

Система образов романа возникает в процессе взаимодействия персонажей (героев) и картин. Её основу составляют персонажи, структурированные в виде четырёх концентрических кругов, в центре которых находится главный герой – Раскольников. Этот статус определяется тем, что внутренний мир, мысли и поступки главного героя всегда находятся в фокусе внимания автора и создают общий идеологический фон повествования. Вместе с тем Раскольников является и центральным героем, так как его действия образуют основной сюжет, а все герои первого – третьего круга взаимодействуют с ним напрямую или друг через друга.

Персонажи, непосредственно влияющие на судьбу главного героя (Соня и Порфирий Петрович), образуют первый круг. Персонажи, взаимодействующие с главным героем, но прямо не влияющие на его внутренний мир и поступки, образуют второй круг (Разумихин, мать, сестра, Лужин, Свидригайлов). Персонажи, вступающие в непродолжительное (хотя порой и яркое) взаимодействие с главным героем, образуют третий круг (Алёна Ивановна, Лизавета, семейство Мармеладовых, сотрудники полиции). Все образы первого, а также некоторые образы второго и третьего круга сопровождает непрямая оценка, выражающая отношение к ним самого автора. Четвёртый круг образуют «голоса» и «полуголоса» (Бахтин), создающие фон действия остальных персонажей.

Взаимодействие персонажей с антагонистичными по содержанию идеями образует основной конфликт романа, разделяющий всех персонажей на две группы. В одной из них оказываются Разумихин, мать и сестра Раскольникова, Соня, Порфирий Петрович, Лизавета, Мармеладов. В другой – Алёна Ивановна и Лужин. Конфликт принимает открытую форму в столкновении Разумихина и Лужина, вследствие чего выясняется, что он имеет не психологические или социальные, а исключительно идейно-нравственные причины. Разумихин выражает деятельную любовь к России и приверженность её традиционным ценностям, а Лужин – космополитизм, эгоизм и сознательное отрицание этих ценностей.

Внешняя идея занимает пространство от первой части до пятой главы второй части романа. Форму внешней идеи образует фабула преступления Раскольникова, а её содержание – поиски им дальнейшего жизненного пути. Внешняя идея достигает кульминации в сцене спора Разумихина с Лужиным, свидетелем которого становится главный герой [6; 115–116]. Лужин открыто выражает свои взгляды, и в какой-то момент Раскольников понимает, что его собственная «теория» принципиально от них не отличается: «А доведите до последствий, что вы давеча проповедовали, и выйдет, что людей можно резать…» [6; 118]. В образе Лужина главный герой видит не только глубокую неправду собственной «теории», но и её неизбежное следствие – духовно-нравственную (а затем и физическую) гибель. Но и путь Разумихина – служение некоему абстрактному «общему делу» с неопределёнными целями – для него неприемлем.

Если внешняя идея романа рассказывает о падении героя, то внутренняя говорит о путях его спасения. Её форму образует процесс духовного очищения и возрождения Раскольникова к новой жизни под действием «Божией правды» и «земного закона». «Земной закон» (справедливость), символизируемый образом Порфирия Петровича, заставляет Раскольникова осознать своё преступление с точки зрения человеческих отношений. А «Божия правда» (любовь), олицетворяемая образом Сони Мармеладовой, помогает понять духовные причины происшедшего (герой – «ослеплённый и неверующий») и указывает первый шаг ко спасению – покаяние: «Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрёстке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем, вслух: «Я убил!» Тогда Бог опять тебе жизни пошлёт» [6; 322]. Итогом синергийного воздействия воли Сони и Порфирия на душу Раскольникова становится очистительное страдание, делающее возможным его покаяние. Покаяние и страдание очистили душу героя, но теперь её необходимо наполнить светом истины, добра и красоты, который даёт лишь вера в Бога. Это становится возможным благодаря раскаянию – смиренному осознанию собственной греховности, и сближению с простым народом: герой принимает его веру и воскресает к новой жизни.

После идейного синтеза, происшедшего в период с конца ноября 1865 по середину февраля 1866 года, тема воскресения главного героя к новой жизни сливается с темой идейного конфликта (столкновение русской и западной идеи), вследствие чего образ Раскольникова получает новое значение. Он начинает символизировать российскую интеллигенцию 60‑х годов XIX века, стоящую перед выбором: освободиться от груза прошлого и постараться догнать Запад или найти свой самостоятельный путь, опираясь на всё лучшее, что было в прошлом. Слушая Разумихина, Раскольников понимает, что, кроме желания «общего блага», у него нет ни ясных целей, ни средств их достижения. А в словах Лужина герой узнаёт собственные мысли, приведшие его к преступлению и поставившие на порог гибели. Поэтому он должен найти свой, единственно верный путь, – так возникает и становится содержанием внутренней идеи романа русская идея.

Её образный уровень представлен Соней Мармеладовой, матерью и сестрой Раскольникова, Разумихиным, Лизаветой и Порфирием Петровичем. Теоретический уровень выражения русской идеи образован сценой чтения Евангелия.

Образный уровень западной идеи представлен Лужиным, Алёной Ивановной и духовным пейзажем Петербурга, а теоретический образован фрагментами европейских социально-философских и естественно-научных идей, а также рассуждениями Лужина и, отчасти, Лебезятникова.

Поиски новой формы выражения русской идеи в романе «Идиот»

Роман был написан в период с 14 сентября 1867 по 29 января 1869 года, за границей. Деньги для поездки и уплаты неотложных долгов Достоевский получил от редактора «Русского вестника» М. Н. Каткова в счёт издания будущего романа. Связанный жёсткими договорными обязательствами, писатель начинает работать над романом не столько по творческой потребности, сколько по жестокой материальной необходимости. В письме А. Н. Майкову от 31 декабря 1867 г. он пишет: «А со мной было вот что: работал и мучился. Вы знаете, что такое значит сочинять? Нет, слава Богу. Вы этого не знаете! Вы на заказ и на аршины, кажется, не писывали и не испытали адского мучения. Забрав столько денег в «Русском вестнике» (ужас! 4500 р.), я ведь с начала года вполне надеялся, что поэзия не оставит меня, что поэтическая мысль мелькнёт и развернётся художественно к концу-то года… <…> Это тем более казалось мне вероятнее, что и всегда в голове и в душе у меня мелькает и даёт себя чувствовать много зачатий художественных мыслей. Но ведь только мелькает, а нужно полное воплощение, которое всегда происходит нечаянно и вдруг, но рассчитывать нельзя, когда именно оно произойдёт; и затем уже, получив в сердце полный образ, можно приступить к художественному выполнению. Тут уж можно даже рассчитывать без ошибки. <…> Всё лето и всю осень я компоновал разные мысли (бывали иные презатейливые), но некоторая опытность давала мне всегда предчувствовать или фальшь, или трудность, или маловыжитость иной идеи. Наконец я остановился на одной и начал работать, написал много, но 4‑го декабря иностранного стиля бросил всё к чёрту. Уверяю Вас, что роман мог бы быть посредствен; но опротивел он мне до невероятности именно тем, что посредствен, а не положительно хорош. Мне этого не надо было» [28, 2; 239].

В итоге всё написанное было уничтожено автором. «Затем, – продолжает Достоевский, – я стал мучиться выдумыванием нового романа. Старый не хотел продолжать ни за что. Не мог. Я думал от 4‑го до 18‑го декабря нового стиля включительно. Средним числом, я думаю, выходило планов по шести (не менее) ежедневно. Голова моя обратилась в мельницу. Как я не помешался – не понимаю. Наконец 18‑го декабря я сел писать новый роман…» [28, 2; 240]. В результате 24 декабря 1867 г. писатель отправил в редакцию первые пять глав романа, а через пять дней – шестую и седьмую главу, завершающие первую часть. Достоевский сообщал об этом Майкову: «В сущности, я совершенно не знаю сам, что я такое послал. Но сколько могу иметь мнения – вещь не очень-то казистая и отнюдь не эффектная. Давно уже мучила меня одна мысль, но я боялся из неё сделать роман, потому что мысль слишком трудная и я к ней не приготовлен, хотя мысль вполне соблазнительная и я люблю её. Идея эта – изобразить вполне прекрасного человека. Труднее этого, по-моему, быть ничего не может, в наше время особенно. <…> Идея эта и прежде мелькала в некотором художественном образе, но ведь только в некотором, а надобен полный. Только отчаянное положение моё вынудило меня взять эту невыношенную мысль. Рискнул как на рулетке: «Может быть, под пером разовьётся!» Это не-простительно. В общем план создался. Мелькают в дальнейшем детали, которые очень соблазняют меня и во мне жар поддерживают. Но целое? Но герой? Потому что целое у меня выходит в виде героя. Так поставилось. Я обязан поставить образ. Разовьётся ли он под пером? <…> Первая часть есть, в сущности, одно только введение. <…> Во второй части должно быть всё окончательно поставлено (но далеко ещё не будет разъяснено)» [28, 2; 240–241].

В письме С. А. Ивановой от 1 января 1868 г. Достоевский несколько конкретизирует свою цель: «Главная мысль романа – изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете, а особенно теперь. Все писатели, не только наши, но даже все европейские, кто только не брался за изображение положительно прекрасного, – всегда пасовал. Потому что это задача безмерная. Прекрасное есть идеал, а идеал – ни наш, ни цивилизованной Европы ещё далеко не выработался. На свете есть одно только положительно прекрасное лицо – Христос, так что явление этого безмерно, бесконечно прекрасного лица уж конечно есть бесконечное чудо. (Всё Евангелие Иоанна в этом смысле; он всё чудо находит в одном воплощении, в одном появлении прекрасного)» [28, 2; 251].

Заметим, что из этих слов вовсе не следует, что Достоевский хотел изобразить именно Христа. Скорее, напротив: христианин Достоевский относился к Христу как к Богу и понимал, что Его адекватное изображение – «безмерно, бесконечно прекрасного лица, бесконечного чуда» – средствами простого человеческого языка невозможно. Поэтому он и ставит перед собой задачу изобразить хоть и «положительно прекрасного», но – человека. В том же письме и позже, уже работая над романом, писатель оценивает подобные попытки, предпринятые ранее европейской литературой (образы Дон-Кихота и Пиквика), ставя своего героя в один ряд с ними: «Вдохновенная речь Князя (Дон-Кихот и жёлудь)» [9; 277]. В конце марта 1868 года Достоевский делится с Ивановой своими надеждами, связанными с романом: «Я ужасно боюсь за роман и минутами почти совсем уверен, что не удастся. Идея слишком хороша, а на выполнение меня, может быть, и не хватит, особенно так спеша, и за границей… <…> Идея одна из тех, которые не берут эффектом, а сущностью. Эта сущность хороша в замысле, но какова-то ещё в исполнении?» [28, 2; 291–292]. К сожалению, предчувствия писателя оправдались. Несмотря на выстроенную в первой части образную систему и фактически завершённую внешнюю идею романа, идейный синтез задерживался, и поставленная художественная задача не была решена.

Только 23 марта 1868 г. Достоевский сообщает жене: «Давеча мне хотя и мерещилось, но я всё-таки окончательно ещё не выяснил себе эту превосходную мысль, которая мне пришла теперь! Она пришла мне уже в девять часов или около, когда я проигрался и пошёл бродить по аллее. (Точно так же в Висбадене было, когда я тоже после проигрыша выдумал «Преступление и наказание»)» [28, 2; 290]. В итоге потребовалась корректировка основного сюжета и композиции последующих частей. Однако работа продвигалась медленно, что было связано с постоянными материальными и бытовыми затруднениями, беременностью жены, а затем рождением и смертью дочери Софии. В конце июня Достоевский пишет Ивановой о том, что ещё не закончена вторая часть, а «роман длиннейший и остаётся его писать еще 30 печатных листов» [28, 2; 306].

Вследствие того, что идейный синтез задерживался, основной сюжет начал дробиться, и от него стали отходить новые периферийные линии. Писатель начал расширять сюжетное пространство романа, пытаясь найти выход хоть к какой-нибудь развязке. Это происходило от того, что единое, цельное представление о романе в творческом сознании писателя появилось только к началу работы над его последней, четвёртой частью. 21 июля 1868 года

Достоевский пишет А. Н. Майкову: «Романом я недоволен до отвращения. Работать напрягался ужасно, но не мог: душа нездорова. Теперь сделаю последнее усилие на 3‑ю часть. Если поправлю роман – поправлюсь сам, если нет, то я погиб» [28, 2; 310].

Наконец к началу осени 1868 года идейный синтез полностью завершился, и 26 октября Достоевский пишет С. А. Ивановой и А. Н. Майкову: «Через 2 месяца кончается год, а из 4‑х частей мною написанного романа окончено всего 3, а 4‑я самая большая ещё и не начата. <…> Наконец, и (главное) для меня в том, что эта 4‑я часть и окончание её – самое главное в моём романе, то есть для развязки романа почти и писался и задуман был весь роман» [28, 2; 318]; «Работа меня измучила и истощила. Вот уж год почти как я пишу по 3^1/3 листа каждый месяц – это тяжело. Кроме того, – нет русской жизни, нет впечатлений русских кругом, а для работы моей это было всегда необходимо. Наконец, если Вы хвалите мысль моего романа, то до сих пор исполнение его было не блестящее. Мучает меня очень, что напиши я роман вперёд, в год, а потом месяца два-три переписки и поправки, и не то бы вышло, отвечаю. Теперь, как уж всё мне самому выяснилось, я это ясно вижу. <…> А между тем 4‑я часть (большая, 12 листов) – весь расчёт мой и вся надежда моя! Теперь, когда я всё вижу как в стекло, – я убедился горько, что никогда ещё в моей литературной жизни не было у меня ни одной поэтической мысли лучше и богаче, чем та, которая выяснилась у меня для 4‑й части, в подробнейшем плане. И что же? Надо спешить изо всех сил, работать не перечитывая, гнать на почтовых…» [28, 2; 320].

И уже непосредственно завершая работу, 11 декабря 1868 года Достоевский пишет Майкову: «Я решил кончить всё, и 4‑ю часть и заключение, в декабрьском № нынешнего года… <…> Я вдруг увидал, что я это в состоянии сделать, не портя романа очень. К тому же всё, что осталось, всё уже записано более или менее начерно и я каждое слово наизусть знаю. Если есть читатели «Идиота», то они, может быть, будут несколько изумлены неожиданностью окончания; но, поразмыслив, конечно согласятся, что так и следовало кончить. Вообще окончание это из удачных, то есть собственно как окончание; я не говорю про достоинство собственно романа; но когда кончу, кой-что напишу Вам как другу, что я думаю сам о нём» [28, 2; 327]. Это письмо Майкову неизвестно. Зато хорошо известна авторская оценка оконченного романа, данная в письме С. А. Ивановой 25 января 1869 года: «Романом я не доволен; он не выразил и 10‑й доли того, что я хотел выразить, хотя всё-таки я от него не отрицаюсь и люблю мою неудавшуюся мысль до сих пор» [29, 1; 10]. Заметим, что эта оценка со временем не претерпела значительных изменений: «Хоть «Идиот» и не удался…» [29, 1; 123] и т. п.

Следует указать на обстоятельство, имеющее особое значение для изучения творческой истории романа. Бóльшая часть подготовительных и черновых материалов к «Идиоту» не сохранилась. По свидетельству А. Г. Достоевской, из-за опасения обыска на границе перед возвращением в Россию были уничтожены рукописи романов «Идиот», «Бесы» и рассказа «Вечный муж»[89].

Окончательный текст романа состоит из четырёх частей, каждая из которых содержит неравное количество глав и главок, не имеющих заглавий. Заметно, что главы первой части (раскрывающие события от встречи Мышкина и Рогожина в поезде до отъезда Настасьи Филипповны с Рогожиным в день её рождения) отличаются стилистическим единством, экспонентной динамикой сюжета, отчётливыми контурами характеров. Между тем эта часть романа возникла и была напечатана тогда, когда ни продолжения, ни тем более финала в творческом сознании автора ещё не существовало.

Во время работы над романом русская идея постоянно находилась в поле онтологического и творческого внимания писателя. Н. Ф. Буданова замечает, что «уже ко времени работы над романом «Идиот» на основе развития «почвеннических» взглядов <…> у Достоевского складывается своеобразная историко-философская концепция Востока и Запада с её главной идеей особой роли России, призванной объединить славянский мир и нравственно обновить духовно разлагающуюся Европу»[90]. В сентябре 1867 г. писатель посетил заседание конгресса «Лиги мира и свободы», проходившего в Женеве. Он так сообщает об этом С. А. Ивановой: «Что эти господа, – которых я в первый раз видел не в книгах, а наяву, – социалисты и революционеры, врали с трибуны перед 5000 слушателей, то невыразимо! Никакое описание не передаст этого. Комичность, слабость, бестолковщина, несогласие, противуречие себе – это вообразить нельзя! И эта-то дрянь волнует несчастный люд работников! Это грустно. Начали с того, что для достижения мира на земле нужно истребить христианскую веру. Большие государства уничтожить и поделать маленькие; все капиталы прочь, чтоб всё было общее по приказу, и проч. Всё это без малейшего доказательства, всё это заучено ещё 20 лет назад наизусть[91], да так и осталось. И главное, огонь и меч – и после того как всё истребится, то тогда, по их мнению, и будет мир» [28, 2; 224–225].

Достоевский много внимания уделяет внешнему аспекту русской идеи, анализируя события европейской жизни: «Небо заволакивается облаками. Наполеон объявил, что сам уже заметил у себя на горизонте чёрные точки. Чтоб поправить мексиканский, итальянский и, главное, германский вопросы, ему надо отвлечь умы войною и угодить французам старым средством: военным успехом. И хоть французов теперь этим, может быть, и не надуешь, но война очень может быть, что и будет» [28, 2; 223]; «Что-то скажет политика? Чем-то развяжутся все эти ожидания. Наполеон как будто к чему-то и готовился» [28, 2; 228]; «Для чего Наполеон увеличил своё войско и рискнул на этакую неприятную для народа своего вещь, в такой критический для себя момент? Ч<ёрт> его знает. Но добром для Европы не кончится. <…>. Плохо, если и нас замешают. Кабы только хоть два годика спустя. Да и не один Наполеон. Кроме Наполеона страшно будущее, и к нему надо готовиться. Турция на волоске, Австрия в положении слишком ненормальном <…>, страшно развившийся проклятый пролетарский западный вопрос (об котором почти и не упоминают в насущной политике!) <…> К этому России непременно надо готовиться и поскорей, потому что это, может быть, ужасно скоро совершится» [28, 2; 281].

Но значительно большее внимание писатель уделяет месту России в мире. В письме А. Н. Майкову от 31 декабря 1867 г. он определяет русскую идею, говоря, что прогресс европейских народов – лишь видимость: «Да их жизнь так устроилась! А мы в это время великую нацию составляли, Азию навеки остановили, перенесли бесконечность страданий, сумели перенести, не потеряли русской мысли, которая мир обновит, а укрепили её, наконец, немцев перенесли, и всё-таки наш народ безмерно выше, благороднее, честнее, наивнее, способнее и полон другой, высочайшей христианской мысли, которую и не понимает Европа с её дохлым католицизмом и глупо противуречащим себе самому лютеранством» [28, 2; 243]. Впоследствии эта мысль конкретизируется: «Всему миру готовится великое обновление через русскую мысль (которая плотно спаяна с православием…), и это совершится в какое-нибудь столетие – вот моя страстная вера. Но чтоб это великое дело совершилось, надобно чтоб политическое право и первенство великорусского племени над всем славянским миром совершилось окончательно и уже бесспорно» [28, 2; 260].

Первенство России в славянском мире будет достигнуто не оружием: «Да, любовное, а не завоевательное начало государства нашего (которое открыли, кажется, первые славянофилы) есть величайшая мысль, на которой много созиждется. Эту мысль мы скажем Европе, которая в ней ничего ровно не понимает» [28, 2; 280]. Осуществление этой цели связано с борьбой: «Столкновение страшное новых людей и новых требований с старым порядком. Я уже не говорю про одушевление их идеей: вольнодумцев много, а русских людей нет». А потому «главное, самосознание в себе русского человека – вот что надо» [28, 2; 281]. Эта задача представляется особо актуальной после того, что Достоевский увидел в Европе: «Женева – верх скуки. Это древний протестантский город, а впрочем, пьяниц бездна» [28, 2; 224]; «И как здесь грустно, как здесь мрачно. И какие здесь самодовольные хвастунишки! Ведь это черта особенной глупости быть так всем довольным. Все здесь гадко, гнило <…>. Всё здесь пьяно! Стольких буянов и крикливых пьяниц даже в Лондоне нет» [28, 2; 226]; «О, если б Вы знали, как глупо, тупо, ничтожно и дико это племя! Мало проехать, путешествуя. Нет, поживите-ка! Но не могу Вам теперь описать даже и вкратце моих впечатлений; слишком много накопилось. Буржуазная жизнь в этой подлой республике развита до nec-plus-ultra[92]. В управлении и во всей Швейцарии – партии и грызня беспрерывная, пауперизм, страшная посредственность во всём; работник здешний не стоит мизинца нашего: смешно смотреть и слушать. Нравы дикие; о если б Вы знали, что они считают хорошим и что дурным. Низость развития: какое пьянство, какое воровство, какое мелкое мошенничество, вошедшее в закон в торговле. Есть, впрочем, несколько и хороших черт, ставящих их всё-таки безмерно выше немца. (В Германии меня всего более поражала глупость народа: они безмерно глупы, они неизмеримо глупы)» [28, 2; 243] и т. д.

И в русском характере, и в русской жизни есть много отрицательного, замечает Достоевский, «но во всяком случае, наша сущность, в этом отношении, бесконечно выше европейской. И вообще, все понятия нравственные и цели русских – выше европейского мира. У нас больше непосредственной и благородной веры в добро как в христианство, а не как в буржуазное разрешение задачи о комфорте» [28, 2; 260]. А потому «нечего обращать внимание на разные частные случаи; было бы целое и толчок и цель у этого целого, а всё остальное и невозможно иначе при таком огромном перерождении, как при нынешнем великом государе» [28, 2; 280]. Речь идёт о реформах Александра II, поставивших Россию на порог исторического выбора: в какое «будущее» идти и что взять в него из «прошлого».

Как видим, русская идея в её внешнем и внутреннем аспектах постоянно находилась в фокусе внимания Достоевского, образуя онтологический фон создания романа.

* * *

В отличие от остальных романов великого пятикнижия, основу сюжета «Идиота» образует не криминальная, а любовная фабула. В центре внимания автора находится внутренний мир князя Мышкина, желающего любить одновременно двух женщин: и Настасью Филипповну и Аглаю Епанчину [8; 484]. Однако следует помнить, что этот роман написал тот же человек, который создал «Преступление и наказание» и «Бесы». Это означает, что «Идиот» не может быть принципиально иным в идейном смысле. Тот же писатель говорит то же, что и всегда, но говорит иначе.

Определяя главную идею творчества Достоевского, В. Н. Захаров пишет: мечта ««восстановить и воскресить человека!» <…> была сокровенной идеей творчества Достоевского от «Бедных людей» до «Братьев Карамазовых»»[93]. Исследователь говорит о сложном пути воплощения этой идеи в романе: «Достоевский задумал один – написал другой роман»[94]. В результате идея воскресения одного человека приобрела значение русской идеи: «В осмыслении состояния и роли России, идей и действий людей состоит новая миссия героя»[95]. К сожалению, это замечательное наблюдение не получило дальнейшего развития, направление которого указал сам исследователь: «Важную роль в понимании романа играют символы, которые становятся атрибутами внутренней темы (у нас – внутренней идеи. – О. С.) романа»[96]. Очевидно, что русская идея, являясь фило софемой-символом спасения России, может быть выражена лишь на символическом уровне. И Достоевский понимал, что любая попытка раскрыть эту символику прямыми понятиями непосредственно в художественном тексте неизбежно повредит художественности.

Пик исследовательского внимания к роману в постсоветское время пришёлся на середину 1990‑х годов. В обстоятельной работе В. А. Свительского[97] рассматриваются основные подходы к изучению романа в XX веке. Исследователь указывает на ряд наиболее значимых наблюдений над сюжетом, композицией и поэтикой романа за всю историю его изучения. Так, В. Ф. Ермилов ещё в 1956 году отмечал «наличие двух неслаженных романов в одном»[98]. И уже в наше время В. Е. Ветловская говорит о «взаимодействии двух сюжетов в романе – внешнего и потаённого внутреннего»[99]. На «резкое изменение типа повествования» со второй части романа указывают К. А. Степанян[100], В. Н. Захаров и многие другие исследователи.

Другой важной проблемой стало сопоставление главного героя романа со Христом. Указывая на определённую «долю условности и метафоричности в формуле «Князь Христос»»[101], Свительский говорит о необходимости «отвести попытки приписывания Мышкину высокой миссии Христа. Каждый благородный человек, не порывающий с идеалами и правилами добра, стремящийся их осуществить, в какой-то мере повторяет <…> путь Иисуса Христа. Но возможности его не Божьи, а человеческие…»[102]. Об этом же говорит и Степанян: «Любой положительно прекрасный человек будет, как Христос, что таит в себе очень большие метафизические опасности – ведь похожим на Христа, но не имеющим Его божественной природы, будет Антихрист»[103]. Поэтому, оценивая слова Достоевского «КНЯЗЬ ХРИСТОС», нужно понимать, о каком Христе идёт в данном случае речь.

Свительский отмечает ряд работ, посвящённых художественной полемике Достоевского с идеями европейской просветительской философии. Так, Степанян подчёркивает, что «в работах последнего времени уже не раз звучала мысль о том, что роман «Идиот» – это доказательство от противного ложности ренановской концепции Христа-человека»[104]. Нужно заметить, что европейская атеистическая философия породила немало богоборческих сочинений, некоторые из которых просто отрицали бытие Бога во всех его вариантах, а другие утверждали исключительно человеческую природу Христа, говоря, что это был человек, чрезвычайно одарённый природой и постоянным трудом над собой достигший невероятного нравственного совершенства. Теоретическое основание этой идее придала философия Б. Спинозы, А. Вольтера и Ж.-Ж. Руссо.

В этой связи Свительский обращается к мысли Р. Бэлнепа, утверждающего, что Достоевский на протяжении всей жизни вёл с Руссо «постоянную полемику о природе добра и зла и значении исповеди, о Церкви, государстве, образовании». Об этом же писал и Степанян: «Полемическое упоминание имени Руссо, его идей и произведений у Достоевского начинается с «Двойника» <…> и заканчивается Пушкинской речью»[105]. Напомним, что, согласно учению Руссо, человек родится счастливым, свободным и добрым. Достоевский по-христиански откликается на эту мысль: «Человек не родится для счастья. Человек заслуживает своё счастье и всегда страданием» [7; 155]. По словам Степаняна, «эту запись в черновиках к «Преступлению и наказанию» как возражение Руссо трактовал Ю. Лотман»[106]. Обращаясь к наблюдениям Д. Сорокиной, исследователь пишет: «Произведение Ренана («Жизнь Иисуса». – О. С.) <…> стало своего рода отправной точкой для романа «Идиот»: Ренан посвящает немало места описанию прекрасной природы Галилеи, послужившей «единственным воспитателем» Иисуса и во многом сформировавшей Его кроткий, поэтичный характер, он всячески подчёркивает Его наивность, притягательную силу Его взгляда и улыбки, неосведомлённость в науках, незнание жизни высших слоёв общества, любовь к общению с детьми и женщинами, которые лучше других понимали и ценили Его, Его собственную детскость, Его слабости и сомнения…»[107]. Степанян замечает: «Кажется, действительно, что Достоевский перенёс все эти обстоятельства и качества личности в свой роман, но уже применительно не к Христу, а к человеку второй половины XIX века, приходящему не из поэтичной Галилеи в жестокий Иерусалим, а из поэтичной Швейцарии в холодный Петербург с целью… <…> Но вот с какой целью всё это написано Достоевским?»[108].

В поисках ответа на этот вопрос Степанян приходит к выводу, что во всех поступках героя виден не Христов и даже не христианский, а «гуманистический подход»: Мышкин не спасает людей, а лишь сострадает им[109]. В этой связи Т. М. Горичева замечает: «Сострадание может быть не любовью, а жалостью, безвольной, безличной и бессильной реакцией на страдание. <…> Сострадание <…>, будучи творческим и преображающим, спасает, будучи же просто реактивной жалостью, остаётся бесплодным»[110]. Степанян продолжает свою мысль: «О подмене любви жалостью у князя Мышкина писали в своё время К. Мочульский, Т. Горичева, Д. Барсотти, И. Кириллова, Т. Касаткина, М. Левина и др.»[111]. Неспособность Мышкина любить, полагает исследователь, свидетельствует об его неверии в Бога, потому что «кто любит, знает Бога, говорит апостол Иоанн»[112].

Главную идею творчества Достоевского К. А. Степанян определяет следующим образом: «Между жизнью и смертью, раем и адом, соединением с Богом, обожением, и адским распадом личности дана свобода проживать свою судьбу человеку. <…> Но каждый его роман, конечно, не похож на другой. <…> И вот уникальность романа «Идиот» заключается <…> в том, что <…> в центр романа помещена христоподобная фигура…»[113]. Степанян замечает, что «Достоевский привёл своего «положительно прекрасного человека» из Швейцарии – так называемого «естественного человека» из той страны, где и родилась теория о том, что именно такими людьми может быть построен земной рай…»[114]. И в результате «роман является как бы микромоделью того, что было бы, не явись в мир Христос – или явись кто-то другой, просто человек или самозванец»[115]. По мнению исследователя, это определяется замыслом писателя: «Показать, как вследствие той основной подмены, в результате всё большего отклонения князя и окружающих его людей от истинного пути, в романе всё явственнее воцаряется «ренановский» мир, мир, где нет Христа, а есть лишь некая «высшая идея»»[116].

Говоря о внутренней идее романа, Степанян пишет: «Как и все романы великого пятикнижия, – это роман об отношениях человека с Богом»[117]. Но Бог для Мышкина – нечто неопределённое, абстрактное, как говорит чёрт в подготовительных материалах к «Братьям Карамазовым»: «Да ведь вы и Бога принимали в виде чего-то разлитого (пролитого)…» [17; 6]. Таким образом, подводит итог исследователь, «трагические судьбы князя Мышкина и окружавших его людей, которых он искренно и всеми силами пытался спасти, – показывают, что было бы, если бы Христос был всего лишь «положительно прекрасным человеком»»[118].

* * *

Первая часть романа, начинающаяся встречей Рогожина и Мышкина в поезде и заканчивающаяся отъездом Настасьи Филипповны с Рогожиным, по существу, представляет собой самостоятельное художественное произведение. Оно характеризуется сюжетным и стилистическим единством и выстроенной системой образов, между которыми возникает конфликт, обозначающий завершение внешней идеи романа. Сцену знакомства Рогожина и Мышкина отличает явно намеренно контрастное противопоставление этих двух героев. Первым представлен образ Рогожина: «Небольшого роста, лет двадцати семи, курчавый и почти черноволосый, с серыми маленькими, но огненными глазами. Нос его был широк и сплюснут, лицо скулистое; тонкие губы беспрерывно складывались в какую-то наглую, насмешливую и даже злую улыбку; но лоб его был высок и хорошо сформирован и скрашивал неблагородно развитую нижнюю часть лица. Особенно приметна была в этом лице его мёртвая бледность, придававшая всей физиономии молодого человека измождённый вид, несмотря на довольно крепкое сложение, и вместе с тем что-то страстное, до страдания, не гармонировавшее с нахальною и грубою улыбкой и с резким, самодовольным его взглядом» [8; 5].

Подчёркнутые диссонансы внешности указывают на сложность и противоречивость внутреннего мира героя, а слова «мёртвая бледность» – на фатальную трагичность его судьбы. Об этом же говорит и доминирующий цвет его облика. Рогожин – «курчавый и почти черноволосый», даже «черномазый» – был одет в чёрный тулуп [8; 5–6]. В европейской эстетической культуре чёрный цвет символизирует смерть, гибель. Этим знаком Достоевский словно подсказывает читателю направление будущей интриги – Рогожин станет причиной чьей-то смерти или погибнет сам. И цветовой символ, помещённый писателем на первых страницах романа, «выстреливает» на последних – Рогожин убивает Настасью Филипповну. Кроме открытого символического значения образ Рогожина имеет и дополнительную символику. Эпитеты «чёрный», «черномазый» («карамазый») в русском сознании XIX века прочно связаны с землёй, почвой. В этом смысле Рогожин – плоть от плоти земли, её часть и порождение, являющееся символом природного, стихийного начала русского народа. Оно порождено почвой, укоренено в ней и почти не тронуто культурой и цивилизацией, что подчёркнуто одеждой героя – тулупом, представляющим собой шкуру, покрытую тканью.

Образу Рогожина противопоставлен образ Мышкина, в котором подчёркнута его чуждость всему окружающему: то, «что годилось и вполне удовлетворяло в Италии, то оказалось не совсем пригодным в России». Автор открыто иронизирует над своим героем, замечая, что он «принуждён был вынести на своей издрогшей спине всю сладость сырой ноябрьской русской ночи, к которой, очевидно, был не приготовлен» [8; 6]. Это был «молодой человек, тоже лет двадцати шести или двадцати семи, роста немного повыше среднего, очень белокур, густоволос, со впалыми щеками и с лёгонькою, востренькою, почти совершенно белою бородкой. Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжёлое, что-то полное того странного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь. Лицо молодого человека было, впрочем, приятное, тонкое и сухое, но бесцветное, а теперь даже досиня иззябшее» [8; 6]. Описание подчёркивает бесцветность, бесплотность, призрачность и, по контрасту с Рогожиным, безжизненность Мышкина. И при всём этом в нём было нечто тяжёлое, лишающее его ангельской эфирности.

Первая часть романа не даёт оснований говорить о содержании идеи образа Мышкина. Известно лишь, что он приехал в Россию из Швейцарии, ощущая в себе силу и право начать некое общественное служение, о чём он и сообщает в разговоре с Епанчиными: «Я действительно, пожалуй, философ, и кто знает, может, и в самом деле мысль имею поучать… Это может быть; право, может быть» [8; 51]. Таким образом, основной сюжет первой части романа выглядит следующим образом: швейцарский философ русского происхождения приезжает в Россию, символизируемую образом Рогожина, чтобы проповедовать ей какую-то идею, «поучать» её. О содержании проповеди Мышкина ничего не сообщает ни он сам, ни автор, ни другие персонажи. Очевидно, что он может проповедовать в России только то, что усвоил за границей, в Швейцарии, где прожил и кое-как учился четыре года. Другими словами, он будет учить тому, чему его самого научили. Заметим, что словосочетание «швейцарские» или «женевские идеи» имеет в поэтике Достоевского вполне определённое значение. Его раскрывают слова Версилова («Подросток»): «Женевские идеи – это добродетель без Христа, <…>, теперешние идеи или, лучше сказать, идея всей теперешней цивилизации» [13; 173][119].

Попытку выяснить убеждения Мышкина предпринимает Ипполит в середине третьей части романа, ссылаясь на слова Коли Иволгина о том, что Мышкин называет себя «христианином» и утверждает о том, что «красота спасёт мир» [8; 317]. Ипполит предлагает Мышкину подтвердить или опровергнуть эти слова. Но Князь ничего не говорит о своей вере, тогда как любой христианин в подобном случае обязан прямо и ясно ответить на подобный вопрос, как это повелел сам Христос: «Всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцом Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцом Моим Небесным» (Мф. 10:32–33)[120].

Очевидно, что невозможно в этой ситуации отвечать за молчащего Мышкина, а между тем это считают своим долгом некоторые современные исследователи. Их ответы вращаются вокруг мысли о том, что под «красотой» следует понимать красоту образа и подвига Христа. Безусловно, что именно так понимает «спасающую красоту» любой православный человек, например, Достоевский. Но говорить о том, что её так же понимает и князь Мышкин, нет никаких оснований.

Князь выражает свои убеждения лишь после идейного синтеза, в самом конце романа, в седьмой главе четвёртой части, в сцене собрания у Лизаветы Прокофьевны. Он эмоционально заявляет о положительном отличии православия от европейских христианских конфессий. Заметим, что до этой сцены в романе нет ни одного упоминания о славянофильских воззрениях Мышкина или указания на то, откуда они могли возникнуть у него. В итоге вопрос о том, что он собирался проповедовать в России, так и остаётся открытым. Первоначально задуманная прямая проповедь так и не состоялась, но Мышкин проповедует «женевские идеи» самим собой – своим отражением мира, словами и поступками.

Напомним, что с рождения он страдал какими-то нервными припадками, со временем сделавшим из него «совсем почти идиота» [8; 25]. Следует прибавить и частые телесные наказания, которыми его пытались «лечить» в детстве: «Всё розги и розги больному ребёнку…» [8; 447]. Дожив таким образом до двадцати двух лет, Мышкин был увезён в Швейцарию, где его лечили «холодною водой» и «гимнастикой» [8; 25]. И хотя, по его же собственным словам, так и не вылечили [8; 6], всё же произошло некое сверхъестественное чудо. Несмотря на то, что Мышкин учился «так, кой-чему только <…>. Меня по болезни не находили возможным систематически учить» [8; 9], он не только получил множество разнообразных знаний, но в кратчайшее время социализировался настолько, что смог общаться с людьми (и взрослыми и детьми) за границей, практически не зная языка. Затем поехал один, без сопровождения, с крайне ограниченной суммой денег (которую надо было уметь рассчитать на весь путь) в Россию; и здесь он без особых затруднений взаимодействовал с самыми разными людьми без малейших языковых и смысловых проблем. Более того, он даже демонстрировал способность некоего априорного знания, создавая по внешности людей их подробнейшие психологические портреты, предсказывая судьбу и пр.

Из сюжета следует, что истину, которую Мышкин собирался проповедовать в России, он привёз из-за границы. Однако его рассказ о жизни в Швейцарии не содержит ни одного религиозного (не говоря уже о христианском) откровения такой истины. Все переживания Мышкина от встречи с реальностью, которые он испытал после того, как к нему вернулось сознание, имели характер не религиозно-христианский, а пантеистически-сенсуалистский. А так как об источнике своей «идеи» он ничего не сообщает, то допустимо предположить, что этим источником является он сам. Другими словами, она была имманентна его природе, коренилась где-то в глубине его души. Затем эта идея посредством внешнего толчка (крик «осла на городском рынке» [8; 48]) высвободилась из глубин подсознания: «С тем вместе вдруг в моей голове как бы всё прояснело» [8; 48]. Мир стал прост и понятен, а сам Мышкин – счастлив от непосредственного, прямого восприятия действительности. Он ощутил абсолютную внутреннюю свободу и осознал ненужность каких-либо внешних (социальных или религиозных) законов и потому легко нарушал их, живя в швейцарской деревушке. Более того, на основании своего априорного знания он попытался установить там новый порядок, разрушив исторически существовавшие традиции. И потому, что это ему отчасти удалось, можно судить о том, что нечто подобное Мышкин намеревался совершить и в России.

Полагаем, что наибольшую проблему для понимания образа Мышкина создал, не желая того, сам автор. Сохранившиеся подготовительные материалы к роману содержат три записи, давно уловившие внимание исследователей: «КНЯЗЬ ХРИСТОС», «КНЯЗЬ ХРИСТОС» и «Кн. Христос» [9; 246, 249, 253]. Все записи сделаны 9–10 апреля 1868 года, то есть на полпути к окончанию романа.

Примем без доказательства то, что их размещение в ПСС соответствует фактической последовательности их появления.

Первая запись вписана на полях страницы, содержащей мысли, касающиеся темы любовного треугольника: «Мышкин – Настасья Филипповна – Рогожин» и участия в нём Лебедева и Гани [9; 246]. Никаких иных христологических, богословских или евангельских упоминаний на этой странице нет. Периферийность записи указывает на её случайность по отношению к основному тексту, но само её появление, разумеется, неслучайно. На следующий день в самом низу листа, содержащего краткий диалог Мышкина и Лебедева, возникает вторая запись [9; 249]. Всё остальное пространство страницы занято, согласно примечанию публикаторов, «пробами пера. Среди них: Petrus, Восстание острова Крита, Смиренный игумен Зосима, Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Евангелие Иоанна Богослова» [9; 249]. Достоевский перебирает в памяти имена великих христианских богословов и отцов Православной церкви, двигаясь от одного имени к другому, от идеи к идее, пока не останавливается на последнем имени – имени Иоанна Богослова.

Текст Евангелия от Иоанна не столько описывает исторические события, связанные с личностью Христа, сколько раскрывает внутренние, идейно-духовные основы Его учения. Именно на это направлены и усилия упомянутых богословов. Обращение Достоевского к христологическому учению Церкви свидетельствует о стремлении писателя к глубокому проникновению в тайну бого-человеческой личности Спасителя, образ которого с детских лет находился перед его внутренним взором. Как и всякий христианин, Достоевский старается ответить на вопрос о том, что и как должен делать человек, чтобы быть достойным называться сыном Божиим, как этого был достоин Христос. Он сравнивает первоначальный замысел («Изобразить положительно прекрасного человека») с результатом его воплощения и графически, на бумаге сводит образ своего персонажа с образом Христа, словно отвечая самому себе на вопрос: насколько человек по имени «Лев Николаевич Мышкин» соответствует Ему. Итог этого сравнения неутешительный, хотя и закономерный. Об этом свидетельствует графика третьей записи: «Кн. Христос» [9; 253]. Если две предыдущие записи выполнены полностью заглавными буквами, то сейчас заглавные буквы лишь начинают слова. При этом первое слово сокращено до двух первых букв, что свидетельствует об утрате к нему интереса и внимания пишущего, потому что для него степень соответствия образа Мышкина Христу не является загадкой – герой подобен Ему не больше, чем все остальные люди.

Характер рабочих записей не говорит о том, что автор оценивает подобный результат как творческую неудачу. Скорее, он говорит об обратном – Достоевский писал роман не о Христе, а о человеке, идущим Его путём, то есть о христианине. Именно так писатель определял идею будущего романа еще в 1867 г.: «Роман. Христианин» [9; 115]. Множеством черт писатель указывает на земную, человеческую природу Мышкина. Так, Князь говорит о себе, что иногда бывает «не добрым» [8; 49], тогда как православие учит, что одним из атрибутивных свойств Бога является «всеблагость», то есть Бог является добром всегда, везде и во всём. Его природа неизменна и неизменяема, и ничто не может сделать Бога недобрым. Христос пришёл в мир, чтобы научить людей тому, как спастись от смерти и стать счастливым, и поэтому апостолы называют его «учителем». Мышкин же отказывается быть для людей учителем [8; 257], то есть принимать на себя ответственность за их жизнь, а хочет лишь «поучать» их. Когда Христос пришёл в мир, люди сразу узнали в нем Спасителя, оставили свои дома, близких и пошли за Ним. Мышкина никто не только не считает способным спасти кого-либо, но напротив, «ему самому ещё няньку надо» [8; 144]. И он действительно не может никого спасти, так как не может никого любить, а лишь поддаётся энергии чужой страсти, словно притягиваясь к её источнику.

Его любовь подобна лунному свету – она лишь отражает собой чужой свет и поэтому коротка и слаба. Это ярко показывают слова Князя о его чувстве к Настасье Филипповне: «О, я любил её; о, очень любил… но потом… <…> потом она <…> угадала, что мне только жаль её, а что я… уже не люблю её» [8; 362]. Любовь князя иссякла за короткое время, между тем, говорит апостол, настоящая «любовь никогда не перестанет…» (1 Кор. 13:8). Высшим критерием любви Евангелие называет самопожертвование[121], а Князь не способен на него: «Я не могу так пожертвовать собой, хоть я и хотел один раз… может быть, и теперь хочу» [8; 363]. Между тем Настасья Филипповна нуждается именно в спасительной, возрождающей любви, а Мышкин не знает, чем ей помочь [8; 361], но зато знает «наверно, что она <…> погибнет…» с ним [8; 363]. Таково же и его чувство к Аглае, о чём Князь случайно проговорился, сказав, что «в самом деле очень любил (а не любит! – О. С.) её» [8; 361] и т. д.

Наконец, Достоевский помещает деталь, которая, казалось бы, должна сразу разрушить все фантазии о христоподобности Мышкина, – он курит и не может отказаться от этой привычки: «Я привык, а вот уже три часа не курил…» [8; 17]. При этом если в начале романа он курит трубку, то в конце переходит на дорогие сигары [8; 488]. И наконец, сочетание «Князь Христос» на фоне евангельского повествования выглядит оксюмороном, потому что Евангелие «князем мира сего» называет сатану (Ин. 12:31, 14:30, 16:11).

Иногда для доказательства христоподобности Мышкина приводят сцены защиты им Вари Иволгиной [8;99] и Настасьи Филипповны [8; 291], а также сцену усмирения жаждущей скандала толпы [8; 494]. Но если оставить предвзятость, то первые два поступка вполне могут быть объяснены обыкновенным «мужским» поведением. По причине тонкой душевной организации князь оказался более чуток к происходящему и поступил психологически правильно в ситуации назревавшего скандала. Однако тонкость душевной организации (т. е. способность чувствовать и сочувствовать) может сочетаться как с силой, так и со слабостью её обладателя. Именно об этом говорят записи в подготовительных материалах к роману. Достоевский записывает в тетради: «ИДИОТ ВИДИТ ВСЕ БЕДСТВИЯ. БЕССИЛИЕ ПОМОЧЬ» [9; 241]. И на следующей странице: «NB. Князь только прикоснулся к их жизни. Но то, что бы он мог сделать и предпринять, то всё умерло с ним. <…> Но где только он ни прикоснулся – везде он оставил неисследимую черту. И потому бесконечность историй в романе <…> рядом с течением главного сюжета. (NB.NB.NB! Главный-то сюжет и надо обделать, создать)» [9; 242].

В конце марта 1868 года начинается идейный синтез: «СИНТЕЗ РОМАНА. РАЗРЕШЕНИЕ ЗАТРУДНЕНИЯ» [9; 239]. Писателю наконец удаётся найти главную черту личности Мышкина: «Он! невинен!» [9; 239]. Однако основная задача так и остается нерешённой: «Главная задача: характер Идиота. Его развить. Вот мысль романа. Как отражается Россия. <…> Для этого нужна фабула романа. <…> Он восстановляет Н<астасью> Ф<илипповну> и действует влиянием на Рогожина. Доводит Аглаю до человечности… <…>. Сильное действие на Рогожина и на перевоспитание его» [9; 252]. Как известно из окончательного текста, ни одна из этих линий не осуществилась. Наконец, 15 апреля Достоевский записывает новую черту в характере Князя: «Главное то, что всем нужен» [9; 257].

Заметим, что на всём протяжении работы над романом автор обозначает своего героя словом «идиот». Вероятно, в силу определённой симпатичности образа Мышкина кажется невозможным подразумевать здесь именно то значение, которое во времена Достоевского было основным: «Малоумный, несмысленный от рождения, тупой, убогий, юродивый»[122]. Между тем и сам Мышкин называет себя «почти идиотом» именно в этом смысле [8; 75], и автор, уже работая над последней частью романа, когда ему всё было ясно «как в стекло» [28, 2; 321], записывает в рабочей тетради, определяя идею своего героя: «В Князе – идиотизм!» [9; 280].

Эта идея возникла задолго до окончательного воплощения внешности и характера Мышкина, претерпевших значительные изменения. Первоначально это был совсем другой человек, чем в окончательном тексте романа: «И, наконец, идиот. Прослыл идиотом от Матери, ненавидевшей его» [9; 141]; «Страсти у Идиота сильные, потребность любви жгучая, гордость непомерная, из гордости хочет совладать с собой и победить себя. В унижениях находит наслаждение. Кто не знает его – смеётся над ним, кто знает – начинает бояться» [9; 241]. Он даже совершает преступление – насилует главную героиню, после чего «говорит, смотрит и чувствует как властелин» [9; 143]. Затем эволюция образа движется в русле христианской традиции: «NB. Главный характер Идиота. Самовладение от гордости (а не от нравственности) и бешеное саморазрешение всего. Но саморазрешение ещё мечта, а покамест ещё только судорожные попытки. Таким образом он бы мог дойти до чудовищности, но любовь спасает его. Он проникается глубочайшим состраданием и прощает ошибки. <…> Взамен получает высокое нравственное чувство в развитии и делает подвиг» [9; 146]. Однако затем писатель возвращается к первоначальной идее: «Идиот влюблён в Геро. Эта любовь – и любовь и высочайшее удовлетворение гордости, тщеславия.

Это последняя степень Я, это царство его» [9; 150]. Тема гордости как доминирующей черты Идиота, ведущей его к гибели, разрабатывалась и позже [9; 156–157, 180, 182 и т. д.]. И наконец, 27 октября 1867 г. Достоевский записывает: «NB. NB. Главная мысль романа: Столько силы, столько страсти в современном поколении, и ни во что не веруют. Беспредельный идеализм с беспредельным сенсуализмом. <…> Надо было с детства более красоты, более прекрасных ощущений, более окружающей любви, более воспитания. А теперь: жажда красоты и идеала и в то же время 40 % неверие в него, или вера, но нет любви к нему. «И беси веруют и трепещут»» [9; 166, 167].

В новой редакции романа почти всегда вместо «Идиота» – «Князь». И характер героя значительно отличается от первоначального. В начале марта 1868 г. Достоевский записывает: «Главная черта в характере Князя: забитость, испуганность, приниженность, смирение. Полное убеждение про себя, что он ИДИОТ. <…> NB) Взгляд его на мир: он всё прощает, видит везде причины, не видит греха непростительного и всё извиняет. <…> Он же считает себя ниже и хуже всех. Мысли окружающих видит насквозь. Вполне видит и убеждён, что его считают за идиота» [9; 218]. В это же время Достоевский начинает разрабатывать идею трансформации мировоззрения Мышкина после погружения его в российскую действительность: «Действие России на Князя. Насколько и чём он изменился»; «Россия действовала на него постепенно. Прозрения его» [9; 237, 242]. Следствием этого становится то, что Мышкин «до страсти начинает любить русский народ» [9; 219].

В начале марта 1868 г. Достоевский окончательно определяет роль Мышкина: «Идиот не считает себя способным на высокое, но и тоскует по высокой деятельности. Спасением же Н<астасьи> Ф<илипповны> и хождением за ней он не то что утешает себя по высокой деятельности, а действует по чувству непосредственной христианской любви» [9; 220]. На эти слова следует обратить особое внимание. Ни один человек не родится сразу с любовью, а тем более с христианской – то есть с готовностью отдать всё своё и себя самого ради жизни других людей. В человеке лишь заложена возможность такой любви (как и других свойств образа Божия), а обрести её во всей полноте он может только путём исполнения заповеди Христа: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5:48). Это совершенство достигается неустанным подвигом, то есть понуждением себя к исполнению воли Бога, явленной в Его Откровении. Мышкин же сразу, без усилия, непосредственно поступает правильно, демонстрируя некое априорное совершенство. По существу, он представляет собой то самое первоначальное, чистое и невинное существо, которое Ж.-Ж. Руссо выдавал за «естественного» человека.

Пониманию этой мысли Достоевского способствуют слова князя о картине в доме Рогожина: «От такой картины у иного ещё вера может пропасть!» [8; 182]. Он говорит именно об ином, а не о себе самом, потому что у него веры нет. Достоевский записывает в тетради: «Христианин и в то же время не верит. Двойственность глубокой натуры» [9; 185]. Как и в «Преступлении и наказании», вопрос о вере является онтологической осью романа. Согласно первоначальному замыслу, его должен был задать Лебедев: «Лебедев вдруг спрашивает: «Князь, как вы думаете, а есть ли Бог?»» [9; 224]. Но впоследствии Достоевский передаёт этот вопрос от Лебедева Рогожину: «А что, Лев Николаевич, давно я хотел тебя спросить, веруешь ты в Бога иль нет? <…> Многие ведь ноне не веруют. А что, правда (ты за границей-то жил) <…>, что у нас, по России, больше, чем во всех землях, таких, что в Бога не веруют?» [8; 182]. Мышкин уклоняется от прямого ответа и отвечает на вопрос Рогожина четырьмя притчами.

Первая рассказывает о встрече Князя с человеком, считавшим себя атеистом и пытавшимся выразить свои убеждения, но получалось как-то так, что говорил «он вовсе как будто не про то» – не о том, почему он верит, что Бога нет, а о чём-то совсем ином [8; 182].

Вторая притча повествует о том, как один крестьянин зарезал своего спящего товарища, чтобы завладеть его часами. Был он при этом трезв и в сознании, «но ему до того понравились эти часы и до того соблазнили его, что он наконец не выдержал…» [8; 183]. Уже занеся над жертвой нож, он «возвёл глаза к небу, перекрестился и, проговорив про себя с горькою молитвой: «Господи, прости ради Христа!»», зарезал товарища [8; 183]. Здесь поражает изуверство, то есть сохранение внешнего благочестия при полном разрушении внутренней духовной основы личности. Ясно слышен новозаветный акцент: «Бог не искушается злом и Сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть» (Иак. 1:13–15). Эта притча является ключом к пониманию многих коллизий в творчестве Достоевского, потому что кратко, но полно и точно показывает весь процесс грехопадения человека.

Третья притча рассказывает о том, как Мышкин случайно встретил пьяного солдата, продававшего свой нательный крест: «Я вынул двугривенный и отдал ему, а крест тут же на себя надел» [8; 183]. Через некоторое время именно этим крестом он и обменяется с Рогожиным.

Четвёртая притча изображает встречу Князя с молодой бабой, державшей на руках ребёнка. Когда ребенок улыбнулся ей, она «так набожно-набожно вдруг перекрестилась» [8; 183]. На вопрос Князя она ответила, что как мать радуется первой улыбке своего ребёнка, «точно так же бывает и у Бога радость всякий раз, когда Он с неба завидит, что грешник пред Ним от всего своего сердца на молитву становится» [8; 184]. Князь считает, что в этих словах «вся сущность христианства разом выразилась, то есть всё понятие о Боге как о нашем родном отце и о радости Бога на человека, как отца на свое родное дитя – главнейшая мысль Христова!» [8; 184].

Этими притчами Князь хочет показать Рогожину, что «сущность религиозного чувства ни под какие рассуждения, ни под какие проступки и преступления и ни под какие атеизмы не подходит; тут что-то не то, и вечно будет не то; тут что-то такое, обо что вечно будут скользить атеизмы и вечно будут не про то говорить. Но главное то, что всего яснее и скорее на русском сердце это заметишь <…>. Это одно из самых первых моих убеждений, которые я из нашей России выношу» [8; 184].

Вернемся к началу сцены. Полагаем, что Мышкин не случайно так почувствовал картину Гольбейна – она очень близка его внутреннему духовному строю. Он знает христианство как религиозно-философское учение, но проповедует не его, а собственное представление о нём, созданное на основе идей Э. Ренана, которые он изучал в Швейцарии вместе со своим доктором [9; 183]. Онтологическим ядром этих идей является представление о том, что Христос был не Бог, а человек, достигший наивысшего нравственного совершенства. Мышкин упоминает имя Христа трижды: первый раз это происходит в самом начале романа в разговоре с камердинером Епанчиных, когда Князь просто ссылается на Евангелие: «Об этой муке и об этом ужасе и Христос говорил» [8; 21]. Два других относятся к самому концу романа, когда Мышкин начинает проповедовать славянофильские идеи в салоне Лизаветы Прокофьевны: «Ведь и социализм – порождение католичества и католической сущности! Он тоже, как и брат его атеизм, вышел из отчаяния, в противоположность католичеству в смысле нравственном, чтобы заменить собой потерянную нравственную власть религии, чтоб утолить жажду духовную возжаждавшего человечества и спасти его не Христом, а тоже насилием! Это тоже свобода чрез насилие, это тоже объединение чрез меч и кровь! «Не смей веровать в Бога, не смей иметь собственности, не смей иметь личности, fraternité ou la mort[123], два миллиона голов!» По делам их вы узнаете их – это сказано! И не думайте, чтоб это было всё так невинно и бесстрашно для нас; о, нам нужен отпор, и скорей, скорей! Надо, чтобы воссиял в отпор Западу наш Христос, которого мы сохранили и которого они и не знали!» [8; 451].

В этих словах Мышкин неожиданно предстаёт как «воин Христов», готовый встать в ряды Его апостолов и, если надо, то и на крест взойти. Этот «Мышкин» принципиально отличается от того, какой показан в первой части романа. Произошедшие мировоззренческие изменения очень слабо мотивированы автором, лишь намекнувшим о путешествии князя по «внутренним губерниям» и его философских разговорах с Рогожиным. Вероятнее всего, что идеи, которые князь собирался проповедовать в первой части романа, значительно отличались от тех, которые он выражал во второй. Первоначально Мышкин лишь упоминает христианство в связи с какими-то собственными убеждениями, частично открывшимися в разговоре с Рогожиным, но ни его поступки, ни слова не дают достаточных оснований считать его православным христианином. Князь не нарушает закон Божий, но и не исполняет его, а следует каким-то собственным мотивам, в силу чего иногда выглядит как идиот, иногда – как смешной, а иногда – как хороший сам по себе человек.

Это даёт основание Д. Барсотти утверждать: «Если князь Мышкин и походит на Христа, то не на Христа Евангелия и не на Христа Церкви, а, скорее, на такого, каким Его знал и проповедовал Руссо» – «ни Бога, ни человека»[124]. Об этом же говорит и К. А. Степанян: в сознании Достоевского «неизбежно возникала <…> формула одного из самых известных женевцев, писателя и философа, оказавшего огромное влияние на Европу и, даже, может, ещё большее на Россию – Жан-Жака Руссо: <…> «человек природный и истинный», то есть естественный, чья добрая природа не искажена несправедливым социальным устройством, возврат к этой природе должен обеспечить справедливое и счастливое состояние общества… Исследователями уже давно была замечена прямая связь образа Мышкина с этой идеей Руссо. Как справедливо замечает Л. Лотман, «с идеалом Руссо Мышкина объединяли черты «естественного человека»», цельность которого противостоит изломанности искаженных цивилизацией человеческих характеров. <…> Мышкин не случайно является из Швейцарии. Само представление о Швейцарии было для русских читателей как бы неотделимо от мысли о Руссо. Новые знакомые князя замечают в нём влияние женевских идей. Вера в добрую природу человека, в возможность полной искренности <…> воспринимается как результат влияния идей Руссо и его творчества, и все эти ассоциации в романе кратко обозначаются выражением: «По-швейцарски понимаете человека»[125]. Этот упрек Келлера Мышкину сопрягается со словами Достоевского, являющимися ключом к роману[126], который писатель протягивает читателю: «Я перевёл французский характер в русские буквы…» [8; 29]. Мышкин говорит не только о французском, но и об английском характере, упоминается и Швейцария, – словом, вся Европа. Следовательно, речь идёт о том, что Достоевский «перевёл» западную идею, европейский взгляд на человека в «форму» русского человека. Поэтому и Мышкин – русский только по происхождению, но его «характер», равно как и его одежда, – западные.

Идею образа Мышкина раскрывает сам Достоевский в письме Н. Н. Страхову: «Неужели фантастичный мой «Идиот» не есть действительность, да ещё самая обыденная! Да именно теперь-то и должны быть такие характеры в наших оторванных от земли слоях общества, – слоях, которые в действительности становятся фантастичными» [29, 1; 19]. Наиболее ярким среди таких «характеров» в русском обществе был в это время Л. Н. Толстой, ещё в 1862 году сказавший: «Чувства правды, красоты и добра независимы от степени развития. Красота, правда и добро суть понятия, выражающие только гармонию отношений в смысле правды, красоты и добра. Ложь есть только несоответственность отношений в смысле истины; абсолютной же правды нет. <…> Человек родится совершенным, – есть великое слово, сказанное Руссо, и слово это, как камень, останется твёрдым и истинным. Родившись, человек представляет собой первообраз гармонии правды, красоты и добра»[127]. Достоевский замечает, что «идеи Руссо, носившиеся тогда в воздухе» [22; 117], стали особо модными в России в конце 1860‑х годов. К этому времени он уже был знаком с сочинениями Толстого, а во время работы над «Идиотом» внимательно прочитывал главы эпопеи «Война и мир», публикация которой закончилась в 1869 г. В дальнейшем Достоевский неизменно высоко оценивал художественный талант Толстого и даже посвятил «Анне Карениной» отдельную главу «Дневника писателя» за 1877 год.

Говоря об образе Константина Лёвина, Достоевский обращается к личности его создателя, подчёркивая, что Лев Толстой – «огромный талант, значительный ум и весьма уважаемый интеллигентною Россиею человек, – этот романист изображает в этом идеальном, то есть придуманном, лице частью и собственный взгляд свой на современную нашу русскую действительность, что ясно каждому, прочитавшему его замечательное произведение» [25; 193]. Достоевский оценивает этот взгляд с резко критических позиций, он не приемлет идеи Лёвина, выражающего взгляды самого Толстого. Писатель заканчивает свой анализ риторическим вопросом: «Такие люди, как автор «Анны Карениной», – суть учители общества, наши учители, а мы лишь ученики их. Чему ж они нас учат?» [25; 223]. В конце концов Достоевский находит причину глубокой ошибочности основных идей Толстого: «До чего человек возобожал себя (Лев Толстой)» [27; 43].

Вспомним, что ещё в 1855 году Толстой записал в своём дневнике: «Вчера разговор о божественном и вере навёл меня на великую и громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта – основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле»[128]. Впоследствии мысль о необходимости модернизации православного вероучения будет выражена им в «Критике догматического богословия» (1881), «Исповеди» (1882), в трактате «В чём моя вера?» (1884) и других богословских трудах. Религиозные идеи, составлявшие основу мировоззрения Толстого, воплотились и в его художественном творчестве, что и было замечено Достоевским.

В письме А. Н. Майкову от 18 февраля 1868 г. он сообщал: «Прочёл разбор «Войны и мира». Как бы желал всё прочесть. Половину я читал» [28, 2; 258]. Впечатление от прочитанного особым образом отразилось в работе над романом: «ИДИОТ ВИДИТ ВСЕ БЕДСТВИЯ. БЕССИЛИЕ ПОМОЧЬ. ЦЕПЬ И НАДЕЖДА. СДЕЛАТЬ НЕМНОГО» [9; 241], «ЦЕПЬ, говорит о ЦЕПИ» [9; 269] и «Цепь. <…> Звучать звеном. Сделать немного» [9; 270]. В романе Толстого Пьер уговаривает князя Андрея вступить в масонство: «Вступите в наше братство, дайте нам себя, позвольте руководить собой, и вы сейчас почувствуете себя, как и я почувствовал, частью этой огромной, невидимой цепи (курсив здесь и далее наш. – О. С.), которой начало скрывается в небесах. <…> Разве я не чувствую <…> что я составляю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим? <…> Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был. Я чувствую, что кроме меня, надо мной живут духи и что в этом мире есть правда»[129].

Масонская философия содержит учение о значимости единичных добрых дел («сделать немного»). При этом декларируемый масонами отказ от вмешательства в социальные и политические процессы только прикрывает многие незаметные для профанного взгляда «муравьиные» дела. Размышляя ро этому поводу, Достоевский записывает в дневнике: «Чудо, тайна. Масоны. <…> Где примирение. <…> Было в вере, но вера утрачена, в чём же, где этот муравейник? Не у масонов ли? Право, мне мерещилось всегда, что у них какая-то тайна, адово разумение, тайна муравья. Но такая тайна равносильна обращению человека в муравья, коли дан разум. Да и человек не захочет муравьиного гнезда. Предположится наукой найденный муравейник. Потребуются лишения, условия, ограничения личности. Для чего я стану её ограничивать. Для хлеба. Не хочу хлеба, и взбунтуется. И ещё долго пройдёт, когда встанет человек» [24; 159–162].

Нет никаких оснований видеть в Мышкине масона – он не мог быть принят в братство вольных каменщиков в силу как своей болезни, так и неопределённого социального статуса; да и вряд ли в его швейцарском захолустье могла быть хоть одна ложа. Однако до идейного синтеза характер его верований и эстетических переживаний во многом близок мистической ветви европейского масонства, к которому принадлежал кумир Толстого – Ж.-Ж. Руссо[130]. М. М. Дунаев замечает: «По собственному признанию Толстого, он в пятнадцать лет носил на шее медальон с портретом Руссо – вместо нательного креста. И: боготворил женевского мыслителя»[131]. Заметим, что Мышкин также не носит нательного креста, иначе он не мог бы надеть на себя крест, купленный у солдата.

Казалось бы, Князю вполне знакомо «религиозное чувство». Размышляя о тех ощущениях, которые ему приходится испытывать во время припадков болезни, он вспоминает о минуте, которая «оказывается в высшей степени гармонией, красотой, даёт неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни» [8; 188]. Говорить о том, что какое-то мгновение жизни подобно «восторженному молитвенному слитию», может лишь тот, кто имеет духовный опыт такого слития. Однако Достоевский указывает на подлинную природу этого состояния и на то, под властью какой силы Мышкин находился в Швейцарии: «Это было <…> в первый год его лечения, даже в первые месяцы. Тогда он ещё был совсем как идиот, даже говорить не умел хорошо, понимать иногда не мог, чего от него требуют. Он раз зашёл в горы, в ясный, солнечный день, и долго ходил с одною мучительною, но никак не воплощавшеюся мыслию. Пред ним было блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и бесконечный, которому конца-края нет. Он долго смотрел и терзался. Ему вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что ж это за всегдашний великий праздник, которому нет конца и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать. Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга; каждый вечер снеговая, самая высокая гора, там вдали, на краю неба, горит пурпуровым пламенем; каждая «маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает своё, любит его и счастлива»; каждая-то травка растёт и счастлива! И у всего свой путь, и всё знает свой путь, с песнью отходит и с песнью приходит; один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш. О, он, конечно, не мог говорить тогда этими словами и высказать свой вопрос; он мучился глухо и немо; но теперь ему казалось, что он всё это говорил и тогда все эти самые слова…» [8; 351–352].

Для объяснения природы духовного переживания Мышкина Достоевский использует тот же эпитет, что и в «Преступлении и наказании» при описании духовной атмосферы Петербурга: «Дух немой и глухой» [6; 90]. Как уже отмечалось, этими словами Евангелие обозначает сатану (Мк. 9:25). Это означает, что переживания Мышкина хотя и являются духовными по своей природе, но источник их находится не в Горнем миром, а в мире падших духов. Бессознательно подчиняясь этому миру, Князь приезжает в Россию и здесь снова находит его – в самом центре Петербурга, в доме Рогожина[132].

Несмотря на видимое различие судеб и характеров Мышкина и Рогожина, Достоевский постоянно подчёркивает их особую близость друг другу, не указывая её причину. В первой части романа мотив близости иррациональный: «Князь, неизвестно мне, за что я тебя полюбил». – «Я вам скажу откровенно, вы мне сами очень понравились…» [8; 13]. Причина происходящего открывается лишь в сцене в доме Рогожина. Князь приходит, говоря, что хочет видеть Рогожина, но на самом деле он стремится к Настасье Филипповне, к которой испытывает необъяснимое влечение: «Это неестественно, но тут всё неестественно. <…> Разве это любовь? Неужели может быть такая любовь… <…> Нет, тут другое, а не любовь!» [8; 363]. Князь пытается объяснить своё чувство «жалостью» [8; 177], но подобное объяснение не удовлетворяет ни его самого, ни окружающих.

Такое же влечение к Настасье Филипповне испытывает и Рогожин, но объясняет его не «жалостью», а «ненавистью» [8; 177]. Однако и эта «ненависть» столь же необъяснима, как и «жалость» Мышкина.

Иррациональность чувств, испытываемых героями, чрезвычайно усиливается тем, что является для их обладателей источником страдания. Это означает, что они являются не обычными чувствами, а страстями, отличающимися от обычного человеческого чувства тем, что они способны полностью подчинить себе человека, лишить его свободы и заставить нарушить Божий и человеческий закон. Князь и Рогожин сблизились, потому что движутся к одному и тому же источнику страсти, подчиняясь его неодолимой власти. Природа этой власти враждебна человеческому миру и самой жизни, и оба героя это чувствуют. Князь говорит Рогожину о том, чем закончится его сближение с Настасьей Филипповной: «За тобою ей непременная гибель. Тебе тоже погибель…» [8; 173]. А Рогожин говорит о том же князю: «Жалость твоя, пожалуй, ещё пуще моей любви!» [8; 177], и Князь соглашается с ним: «Я знаю наверно, что она со мной погибнет…» [8; 363].

Достоевский показывает, что хотя страсть и заставляет героев страдать, она же является для них источником огромного сладострастного наслаждения. Для его удовлетворения Мышкин готов отдать свою жизнь: «Я отдал бы жизнь свою…» [8; 363], а Рогожин – отнять чужую: «Так бы тебя взял и отравил чем-нибудь!» [8; 174]. Герои, каждый по-своему, пытаются отдалить неизбежное будущее или вовсе избавиться от него: Мышкин уезжает в путешествие по России, а Рогожин затворяется в своём доме-склепе. Но в конце концов страсть приводит Мышкина к Рогожину, и тот испытывает непреодолимое требование враждебной власти убить старого друга. Мышкин вполне мог стать тем мертвецом «под клеёнкой», которого «увидела» Настасья Филипповна в его доме. Но Рогожин любит Князя как «родного брата» [8; 185] и, желая его спасти, выводит из дома, чтобы уже на лестнице поменяться нательными крестами и стать его духовным братом.

Противясь враждебной власти, Рогожин отпускает Мышкина, давая ему возможность избежать гибели, но Мышкин, так же как и Рогожин, находится в плену страсти и уже не может управлять своей волей: «Чрезвычайное, неотразимое желание, почти соблазн, вдруг оцепенили всю его волю. <…> Мрачное, мучительное любопытство соблазняло его» [8; 189]. Попытка Мышкина спастись – вырваться из-под этой власти и уехать в Павловск – не удалась: «Почти уже садясь в вагон, он вдруг бросил только что взятый билет на пол и вышел обратно из воксала…» [8; 186]. Князь мучительно ощущает над собой власть страшной и тёмной силы. Его состояние в этот момент подобно состоянию Раскольникова, также осознавшего себя во власти неведомой силы и задыхающегося в её тисках: «Было душно, похоже было на отдалённое предвещание грозы» [8; 189].

Подобно Раскольникову, князь блуждает по Петербургу в поисках спасения, и даже пытается удержаться в мире живых, заговорив «было со встретившимся маленьким ребёнком» [8; 189] – символом чистоты и непорочности. Христос говорит: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное…» (Мф. 18:3), но для этого князю необходимо освободиться от своей страсти. Однако сделать это самостоятельно, без помощи Божией, он не в силах. Православие учит, что эта помощь может быть дана только тогда, когда человек сам, первый, делает усилие ко спасению: «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11:12). И Достоевский указывает на приближение неизбежного: «Гроза, кажется, действительно надвигалась, хотя и медленно…» [8; 189]. Единственным спасением было бы освобождение от притяжения страсти: «Не хотел я ехать сюда! Я хотел всё это здешнее забыть, из сердца прочь вырвать!» [8; 180]. И в какой-то момент Мышкину кажется, что ему это удалось: «Теперь мрак рассеян, демон прогнан, сомнений не существует, в его сердце радость!» [8; 191]. Но это было лишь желаемым самообманом, потому что Князь продолжает двигаться в том же направлении – к своей страсти: «Он так давно не видал её, ему надо её увидеть, и… да, он желал бы теперь встретить Рогожина…» [8; 191].

И как только он сделал шаг назад, «с ним произошла опять, и как бы в одно мгновение, необыкновенная перемена: он опять шёл бледный, слабый, страдающий, взволнованный; колена его дрожали, и смутная, потерянная улыбка бродила на посинелых губах его: «внезапная идея» его вдруг подтвердилась и оправдалась, и – он опять верил своему демону!» [8; 192]. Как и Рогожин, в какой-то момент Мышкин прекратил сопротивление «немому и глухому духу», и сразу «странный и ужасный демон привязался к нему окончательно и уже не хотел оставлять его более» [8; 193]. Крепко держа свою жертву, он привёл Мышкина под нож Рогожина, который тот поднял механически, как одна деталь машины поднимает другую – безвольно и безотчётно. И для него и для Раскольникова это действие стало лишь следствием ранее совершённого преступления Божьего закона, о котором Евангелие говорит: «В искушении никто не говори: «Бог меня искушает»; потому что Бог не искушается злом и Сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть» (Иак. 1:13–15). Судьбой своего героя Достоевский показывает ошибочность теории «естественного» человека, всё «совершенство» которого оказывается фикцией при столкновении с реальной, «живой» жизнью.

Сознавая силу художественного дарования Толстого и силу его влияния на общественное сознание, Достоевский стремится показать глубокую ошибочность проповедуемых им идей. Поэтому он наделяет своего героя именем и отчеством автора «Войны и мира», но меняет его графский титул на княжеский. А затем по принципу пародийной редукции подбирает фамилию – «Мышкин». В результате оказывается, что внешнее величие и значимость идей Руссо, проповедуемых Толстым, на деле оказывается мышиной ничтожностью. Намеренность контраста «лев – мышь» слишком очевидна, чтобы быть случайной, ведь Достоевский, при желании, вполне мог бы подобрать своему герою любую другую фамилию.

Напомним, что такой же приём писатель использовал при наречении жениха Авдотьи Раскольниковой, создав оксюморон из удвоенного имени (Пётр Петрович) и фамилии (Лужин). Заметим, что подобное художественное дезавуирование взглядов идейного оппонента не является для Достоевского чем-то исключительным. В своём следующем романе («Бесах») он открыто выступит против идей И. С. Тургенева, предельно узнаваемо спародировав его в образе Кармазинова.

Отношение Достоевского к Толстому всё же было намного мягче, чем к Тургеневу, которого писатель считал предводителем и идейным вдохновителем либеральной интеллигенции. Достоевский пристально следил за творчеством автора «Войны и мира», стараясь угадать направление духовного движения собрата по перу и надеясь, что рано или поздно Толстому удастся прийти к подлинно христианской вере. Полагаем, что эта надежда нашла своё отражение в том, что писатель отправляет Мышкина в глубокие уголки России для знакомства с ней и её народом. Сближение философа, интеллигента, аристократа с народной правдой должно было открыть ему истину и указать цель деятельности. Рабочие тетради писателя отражают развитие этой идеи: подобно самому Достоевскому, Мышкин особо интересовался преступлениями, как наиболее яркими показателями духовного состояния народа, он «много читал и слышал о данных вещах с тех пор, как въехал в Россию, он упорно следил за всем этим» [8; 190]. Причину такого внимания впоследствии объяснит прокурор в «Братьях Карамазовых»: «Множество наших русских, национальных наших уголовных дел свидетельствуют именно о чём-то всеобщем, о какой-то общей беде, прижившейся с нами, и с которой, как со всеобщим злом, уже трудно бороться» [15; 124].

Мышкин общается с трактирными лакеями, слугами, интенсивно изучает Россию, словно следуя завету Гоголя: «Нужно проездиться по России»[133]. Ему кажется, что он многое начинает понимать, а ««впрочем, <…> трудно в новой земле новых людей разгадывать». В русскую душу, впрочем, он начинал страстно верить. О, много, много вынес он совсем для него нового в эти шесть месяцев, и негаданного, и неслыханного, и неожиданного! Но чужая душа потёмки, и русская душа потёмки; для многих потемки» [8; 190]. Своими впечатлениями он делится с Рогожиным: «Я, брат, тогда под самым сильным впечатлением был всего того, что так и хлынуло на меня на Руси; ничего-то я в ней прежде не понимал, точно бессловесный рос, и как-то фантастически вспоминал о ней в эти пять лет за границей» [8; 183]. Но в силу обстоятельств, о которых шла речь выше (затянувшийся идейный синтез и пр.), возможности развить эти идеи в романе у Достоевского уже не было, и он ограничился лишь репликой Мышкина: «Есть что делать, Парфён! Есть что делать на нашем русском свете, верь мне!» [8; 184].

Ещё раз подчеркнём: сатирический пафос Достоевского направлен не против Руссо или Толстого лично, а против проповедуемых ими идей, соблазнительная прелесть которых была способна развратить и увести с пути спасения многие духовно слабые умы.

Идея образа Парфёна Семёновича Рогожина в первой части романа не выражена. Известно лишь, что им движет страстное, непреодолимое влечение к Настасье Филипповне, которому подчинены все его мысли и поступки. Развитие любовной фабулы переводит сюжет русской идеи, с которого начинается роман, на второй план и делает его внутренним, почти незаметным фоном общего повествования. Это связано, с одной стороны, с тем, что яркость любовной интриги постепенно заслонила собой проблематику русской идеи, а с другой, – с тем, что из-за откладывающегося идейного синтеза сюжет русской идеи не мог найти своего дальнейшего художественного развития. Но полагаем, что есть ещё и третья причина. В какой-то момент Достоевский позволил себе увлечься новой идеей и совокупный образ семьи Епанчиных стал символизировать Россию так, как это делал в начале романа образ одного Рогожина. Тщательное раскрытие в собрании у Епанчиных внутреннего мира трёх сестёр и их матери должно было показать наиболее значимые черты русского национального характера. И лишь после идейного синтеза писатель возвращает образу Рогожина его символическую глубину. Мотив обладания Настасьей Филипповной сохраняется, но усиливается ненавистью, вызванной близостью и одновременно недоступностью объекта вожделения. Заметим, что чувство, испытываемое Рогожиным к Настасье Филипповне, является не любовью, а страстным влечением, со временем ставшим самоцелью – во что бы то ни стало завладеть Настасьей Филипповной.

Князь говорит Рогожину: «Твою любовь от злости не отличишь <…>, а пройдёт она, так, может, ещё пуще беда будет» [8; 177], но и сам Рогожин не считает свое «чувство» любовью: «Да не было бы меня, давно бы уж в воду кинулась; верно говорю. Потому и не кидается, что я, может, ещё страшнее воды» [8; 180]. Это хорошо понимает и Настасья Филипповна: ««У тебя <…>, Парфён Семёныч, сильные страсти, такие страсти, что ты как раз бы с ними в Сибирь, на каторгу, улетел, если б у тебя тоже ума не было, потому что у тебя большой ум есть» <…>. «Ты всё это баловство теперешнее скоро бы и бросил. А так как ты совсем необразованный человек, то и стал бы деньги копить, и сел бы, как отец, в этом доме с своими скопцами; пожалуй бы, и сам в их веру под конец перешёл, и уж так бы ты свои деньги полюбил, что и не два миллиона, а, пожалуй бы, и десять скопил, да на мешках своих с голоду бы и помер, потому у тебя во всем страсть, всё ты до страсти доводишь»» [8; 178]. Если, замечает Мышкин, «не приключилась бы эта любовь, так ты, пожалуй, точь-в‑точь как твой отец бы стал, да и в весьма скором времени. Засел бы молча один в этом доме с женой, послушною и бессловесною, с редким и строгим словом, ни одному человеку не веря, да и не нуждаясь в этом совсем и только деньги молча и сумрачно наживая. Да много-много, что старые бы книги когда похвалил, да двуперстным сложением заинтересовался, да и то разве к старости…» [8; 178]. Слова Князя почти дословно повторяют предположения Настасьи Филипповны о судьбе Рогожина и делают их более чем правдоподобными. Становится ясно, что образ Рогожина выражает идею консервативного эгоизма, полностью лишающего жизнь возможности какого-либо развития.

Эту мысль Достоевский подтверждает и иллюстрирует особым поэтическим средством – духовной картиной, образованной описанием жилищ героев. Так, в «Преступлении и наказании» он показывает духовное состояние Раскольникова через описание его комнаты [6; 25], давая ей символическое название «гроба» [6; 178]. Эта комната-гроб расширяется в «Идиоте» до размеров дома, раздвигая духовное пространство бытия Рогожина до размеров кладбища. Заметим, что всякий дом по своей природе – это, прежде всего, место, лучшим образом приспособленное для жизни человека. И Настасья Филипповна, помолвленная с Рогожиным, приходит к нему в дом, чтобы увидеть место своей будущей жизни, но видит лишь открытые врата смерти: «Дом мрачный, скучный, и в нём тайна. <…> Всё время, когда я была <…> в доме, мне всё казалось, что где-нибудь, под половицей <…>, может быть, спрятан мёртвый и накрыт клеёнкой…» [8; 380].

Полную адекватность дома духовному сознанию Рогожина автор подчёркивает тем, что Мышкин безошибочно узнаёт его среди прочих зданий Петербурга: «Один дом, вероятно по своей особенной физиономии, ещё издали стал привлекать его внимание, и князь помнил потом, что сказал себе: «Это, наверно, тот самый дом». С необыкновенным любопытством подходил он проверить свою догадку; он чувствовал, что ему почему-то будет особенно неприятно, если он угадал. Дом этот был большой, мрачный, в три этажа, без всякой архитектуры, цвету грязно-зелёного. <…> И снаружи и внутри как-то негостеприимно и сухо, всё как будто скрывается и таится, а почему так кажется по одной физиономии дома – было бы трудно объяснить. Архитектурные сочетания линий имеют, конечно, свою тайну» [8; 170].

Однако внушительный фасад дома скрывает его внутреннюю пустоту, тождественную душевной пустоте его обитателя, – он не приспособлен для жизни, и жизни в нём нет. Более того, Рогожин живёт в своем доме не как хозяин, а как сторож – занимая одну отдалённую комнату и не прикасаясь ни к чему в других. Можно сказать, что он находится в доме, а не живёт в нём, потому что в этом доме нельзя просто жить. Достоевский подчёркивает это словами Мышкина: «Мрак-то какой. Мрачно ты сидишь…» [8; 172]. Рогожин именно «сидит», а не живёт. Жизнь полна движения, изменения, а то, что «сидит», – то неподвижно и неизменно. Именно так не живёт, а сидит в одной из комнат дома мать Рогожина – полумёртваяполуживая привратница на границе жизни и смерти. Она уже полностью принадлежит дому и является его неотъемлемой частью, тогда как её сын может ещё попытаться изменить свою судьбу.

И хотя Рогожин постоянно ощущает свою неразрывную связь с домом: «Я у себя. Где же мне и быть-то?» [8; 172], он знает, что кроме мрака смерти есть и Свет Жизни. Этот путь указывает ему Настасья Филипповна: «Ты бы образил себя хоть бы чем…» [8; 179]. Речь идёт о том, что если Рогожин действительно хочет вырваться из-под власти смерти, он должен восстановить в себе образ Божий. Следуя её совету, Рогожин начинает заниматься самообразованием, читать [8; 172]. Он ищет ответы на самые главные вопросы, открывающие человеку путь к жизни, обращаясь за их решением к Мышкину: «Давно я хотел тебя спросить, веруешь ты в Бога иль нет?» [8; 182]. Однако, подобно тому, как Рогожин не может дать Настасье Филипповне того, чего не имеет сам – жизни, так и Мышкин не может дать ему веры и тем самым обрекает на гибель.

Духовным сердцем дома Рогожина является картина, о которой Мышкин сказал: «От этой картины у иного ещё вера может пропасть!» [8; 182]. Речь идёт о репродукции с картины Гольбейна-младшего «Мёртвый Христос». Она находится в центре той части дома, где обитает Рогожин, в большом зале, над дверями, ведущими к выходу. Содержание картины Достоевский пересказывает словами Ипполита, который замечает, что на ней изображён не Богочеловек, чающий скорого воскресения, а просто труп человека. И «когда смотришь на этот труп измученного человека, то рождается один особенный и любопытный вопрос: если такой точно труп (а он непременно должен был быть точно такой) видели все ученики Его, Его главные будущие апостолы, видели женщины, ходившие за Ним и стоявшие у креста, все веровавшие в Него и обожавшие Его, то каким образом могли они поверить, смотря на такой труп, что этот мученик воскреснет? Тут невольно приходит понятие, что если так ужасна смерть и так сильны законы природы, то как же одолеть их? Как одолеть их, когда не победил их теперь даже Тот, Который побеждал и природу при жизни своей, Которому она подчинялась…» [8; 339]. По существу, эта картина могла бы называться «Мёртвая (или убитая) жизнь», потому что Христос и есть жизнь (Ин. 14:6). Но главное заключается в том, что эта картина является квинтэссенцией западной идеи, как ее понимал Достоевский: в таком изображении смерти Спасителя отчётливо видна попытка западного мира упразднить Божественную сущность Христа и превратить Его в обычного (пусть даже и самого лучшего) человека. И само изображение того, как Он погребён, говорит об Его ненужности этому миру.

Картина заставляет дом Рогожина жить странной, неживой жизнью и одновременно запечатывает его пространство изнутри, преграждая путь всем, кто хочет его покинуть. И каждый раз, останавливая человека перед собой, она отнимает у него часть жизни как плату за желание уйти. Это чувствует не только Мышкин, но и сам Рогожин, говоря, что от взгляда на эту картину постепенно пропадает вера [8; 182]. Вера соединяет человека с источником живой жизни – Богом, и картина невольно открывает тайну дома Рогожина – в нём нет места жизни, и потому нет места и живому Христу. Но этот мёртвый дом ещё является и дверью в ад. Расположенный в самом центре Петербурга, на углу Гороховой и Садовой улиц, он является его духовным сердцем, местом обитания того «немого и глухого» духа, которого почти физически ощущал Раскольников, глядя на Петербург.

По сюжету романа Настасья Филипповна Барашкова находится в ситуации фатального выбора: она не может не выбирать между Ганей, Рогожиным или Мышкиным. Никакими естественными причинами эта ситуация не объяснена. Объективное положение героини таково, что она могла бы вполне безбедно и сколь угодно долго жить на средства, полученные от Тоцкого, и не выходить вовсе замуж. Полагаем, что категорическая необходимость выбора является средством указания на символическое значение этого образа. Во второй части романа Настасья Филипповна становится символом России, стоящей на пороге выбора, неизбежность которого обусловлена исторической закономерностью однонаправленности движения времени, и уже только потом – женщиной с трагической судьбой. Заметим, что фатальность выбора соединяется с эсхатологичностью, потому что уже до выбора его любой исход означает неминуемую гибель.

Напомним, что в первой части романа функция символического изображения России перешла от Рогожина к семейству Епанчиных, ставшему собирательным образом России. Иван Фёдорович и Лизавета Прокофьевна олицетворяют её безвозвратно уходящее прошлое. При этом Лизавета Прокофьевна, понимая неизбежность прихода новой жизни, пытается предугадать судьбу своих дочерей, символизирующих молодую Россию. Вместе с тем каждая из сестёр в отдельности выражает какое-то особое свойство этой будущей России, на что указывает значение их имён, тщательно подобранных писателем: Александра – «защитница», Аделаида – «благородная», Аглая – «красота, радость, блеск».

Аглаю отличает особая, чрезвычайно яркая красота, сближающая её с Настасьей Филипповной. Но их красота – разная, что сразу замечает Мышкин: «Вы чрезвычайная красавица, Аглая Ивановна. Вы так хороши, что на вас боишься смотреть. <…> Красоту трудно судить <…>. Красота – загадка. <…> Почти как (курсив наш. – О. С.) Настасья Филипповна, хотя лицо совсем другое!..» [8; 66]. Лицо Настасьи Филипповны оказывается Мышкину необъяснимо ближе, чем лицо Аглаи, он не боится на него смотреть и даже не может оторвать глаз: «Как будто необъятная гордость и презрение, почти ненависть, были в этом лице, и в то же самое время что-то доверчивое, что-то удивительно простодушное; эти два контраста возбуждали как будто даже какое-то сострадание при взгляде на эти черты. Эта ослепляющая красота была даже невыносима, красота бледного лица, чуть не впалых щёк и горевших глаз; странная красота!» [8; 68]. Аделаида замечает и главную особенность красоты Настасьи Филипповны: «Такая красота – сила <…>, с этакою красотой можно мир перевернуть!» [8; 69].

Но будет ли такой «переворот» благодетельным для мира, и так лежащего во зле (1 Ин. 5:19)? И Мышкин стремится определить этический вектор этой силы: «Добра ли она? Ах, кабы добра! Всё было бы спасено!» [8; 32]. Так возникает одна из важнейших тем всего великого пятикнижия – тема этического оправдания красоты. Своей максимальной актуализации она достигает в словах Ипполита, обращённых к Мышкину: «Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасёт «красота»? <…> Какая красота спасёт мир? <…> Вы ревностный христианин? Коля говорит, вы сами себя называете христианином» [8; 317]. Напомним, что этот вопрос возникает уже после идейного синтеза, и Мышкин здесь во многом другой, чем в начале романа.

Соединяя вопрос о красоте с вопросом о вере, Достоевский указывает, что разгадку тайны красоты следует искать в христианстве. Очевидно, что речь не может идти о внешности Христа, и не столько потому, что Предание Церкви не сохранило о ней достаточно достоверных свидетельств. Божественная и человеческая природа соединились в личности Христа во всей своей полноте при бесспорном примате Божества. А так как «Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине» (Ин. 4:24), то, когда речь идёт о красоте Христа, речь идёт о красоте духовной.

В своём «символе веры» Достоевский говорит, что для него ничего нет в мире «прекраснее» Христа [28, 1; 176]. Раскрывая эту мысль, он писал: «Прекрасное есть идеал… <…>. На свете есть одно только положительно прекрасное лицо – Христос, так что явление этого безмерно, бесконечно прекрасного лица уж конечно есть бесконечное чудо» [28, 2; 251]. Преподобный Иустин пишет об этом так: «Абсолютная безгрешность олицетворена единственно во Христе, поэтому единственно в Нем олицетворена и абсолютная Красота» (115; 209). Высшим проявлением этой красоты Достоевский считал подвиг Христа: «Достигнуть полного могущества сознания и развития, вполне сознать свое я – и отдать это всё самовольно для всех» [20; 192].

Этот подвиг является естественным выражением Божественной сущности Христа: «Бог есть любовь» (1 Ин. 4:16), и «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13). Оканчивая земной путь, Спаситель сказал ученикам, что попросит Отца Своего послать им Утешителя, Духа Истины (Ин. 14:16). И Дух Святой пришёл на пятидесятый день после Воскресения Христа и остался с учениками, помогая и оберегая их. «Бога не видел никто никогда», – говорит Евангелие (Ин. 1:18), но верующим дано знать об Его постоянном присутствии по красоте окружающего мира. Размышляя об этом, Достоевский записывает: «Дух Святый есть непосредственное понимание красоты, пророческое сознавание гармонии, а стало быть, неуклонное стремление к ней» [11; 154].

В красоте Бог открывается как абсолютное Совершенство, радость понимания которого была доступна человеку лишь до грехопадения. В то время, ещё обладая и образом и подобием Божием, Адам мог общаться со своим Отцом лицом к лицу, и совершенство Бога было доступно и не опасно человеку. Но после своего преступления человек, сохранив образ Божий, лишился Его подобия, что породило мучительную внутреннюю расколотость и стремление преодолеть её.

Единственным способом восстановления первоначальной гармонии человека с самим собой, с миром и с Богом является обожение. Однако не все люди стремились и стремятся к восстановлению естественных отношений с Богом: к первородному греху они добавляют свои собственные, которые тяжким бременем ложатся на весь их род, с каждым поколением всё более умаляя способность человека к богообщению. Поэтому некоторые люди перестают ощущать красоту даже в её простых и очевидных проявлениях и утверждают, что красоты в мире вообще больше нет, что без неё вполне можно прожить, а если она всё-таки зачем-нибудь понадобится, то её вполне можно создать и без Бога. Такую красоту часто использует в своих целях враг Бога и человека, о чём и предупреждал Христос: «Да не обольстит вас никто <…>, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога» (2 Фес. 2:3–5). Именно об этой красоте говорил и Достоевский словами Дмитрия Карамазова: «Красота – это страшная и ужасная вещь! <…> …И таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей» [14; 100]. «Страшная, – продолжает Дмитрий, – потому что неопределимая, а определить нельзя потому, что Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут. Я <…> очень необразован, но я много об этом думал» [14; 100]. Слово, использованное героем для своей характеристики – «необразован, – лучше всего выражает его духовное состояние. Живой душой он чувствует силу Красоты, но искажённый страстями и грехом образ Божий в нём не способен отличить Божественную красоту от бесовской обольстительной красивости. Достоевский напоминает, что борьба за души человеческие идёт непрерывно, и невозможно человеку, не имеющему ясных и твёрдых ориентиров, утверждённых на неколебимом основании Божией воли, преодолеть все соблазны и трудности, ждущие его на жизненном пути.

Но в этом случае речь должна идти об этическом содержании любой красоты. Не давая прямого ответа на вопрос о природе красоты Настасьи Филипповны, Достоевский выступает её апологетом, говоря, что она «ужасно страдала» [8; 31], а поступки героини по отношению к окружающим не дают повода считать её носителем зла. Напротив, говоря об Аглае Епанчиной, Достоевский уже после идейного синтеза делает два характерных замечания. Лизавета Прокофьевна говорит о дочери: «Девка своевольная, девка фантастическая, девка сумасшедшая! Девка злая, злая, злая! Тысячу лет буду утверждать, что злая! Все они теперь у меня такие…» [8; 266]; «Ну, эта, положим, со злости делала, <…>, потому что девка злая, самовольная, избалованная, но, главное, злая, злая, злая!» [8; 270]. А сама Аглая вспоминает, как в детстве убила из самодельного лука голубя [8; 203]. Это упоминание не может быть случайным. Достоевский был уверен, что события детства и последующие воспоминания о них сохраняются в памяти человека навсегда и во многом определяют его жизнь: «Надо было с детства более красоты, более прекрасных ощущений, более окружающей любви, более воспитания. А теперь: жажда красоты и идеала и в то же время 40 % неверие в него, или вера, но нет любви к нему» [9; 167].

В европейской культуре символическое значение образа голубя традиционно восходит к Евангелию: в событии крещения Христа так явил себя Дух Святой – третья ипостась Божественной Троицы (Лк. 3:22). И в поэтике Достоевского эта символика сохраняется. Так, воспоминание о голубе под куполом храма во многом удержало от грехопадения Подростка [13; 92]. А Алексей Карамазов сравнением с голубями указывает на ангельскую чистоту детей: «Голубчики мои, – дайте я вас так назову – голубчиками, потому что вы все очень похожи на них, на этих хорошеньких сизых птичек…» [15; 195]. Именно поэтому упоминание об убийстве голубя, сознательно (хотя и не вполне осмысленно) совершённом в детстве, имеет символи-ческое значение, указывающее на то, что красота внешности Аглаи не связана с источником добра – Богом.

Достоевский показывает, что причиной зла в душе Аглаи является гордыня: «Я хочу быть смелою и ничего не бояться. <…> Я уж давно хотела уйти. <…> Я хочу в Париже учиться; я весь последний год готовилась и училась и очень много книг прочла, я все запрещенные книги прочла. <…> Я <…> хочу совершенно изменить мое социальное положение» [8; 356, 358]. Итогом этого своеволия стала трагическая и изломанная судьба: «Она, после короткой и необычайной привязанности к одному эмигранту, польскому графу, вышла вдруг за него замуж, против желания своих родителей, если и давших наконец согласие, то потому, что дело угрожало каким-то необыкновенным скандалом. Затем <…> оказалось, что этот граф даже и не граф, а если и эмигрант действительно, то с какою-то тёмною и двусмысленною историей. Пленил он Аглаю необычайным благородством своей истерзавшейся страданиями по отчизне души, и до того пленил, что та, ещё до выхода замуж, стала членом какого-то заграничного комитета по восстановлению Польши и, сверх того, попала в католическую исповедальню какого-то знаменитого патера, овладевшего её умом до исступления. Колоссальное состояние графа, о котором он представлял Лизавете Прокофьевне и князю Щ. почти неопровержимые сведения, оказалось совершенно небывалым. Мало того, в какие-нибудь полгода после брака граф и друг его, знаменитый исповедник, успели совершенно поссорить Аглаю с семейством, так что те её несколько месяцев уже и не видали…» [8; 509].

Во второй части романа функция символического изображения России полностью переходит к образу Настасьи Филипповны и сохраняется вплоть до её смерти. Её образ приобретает универсальное значение, соединяя в себе черты всех женских образов, символизирующих будущую Россию: Он вмещает в себя красоту Аглаи, благородство Аделаиды и мужество Александры. И хотя её миссия – возрождать и спасать других[134], сейчас она сама нуждается в спасении. Вместе с тем образ Настасьи Филипповны приобретает и функцию центрального героя романа. Все события и отношения героев так или иначе оказываются связаны с ней и сразу заканчиваются с её смертью. Заметим, что смерть оказывается единственным выходом из трёх, казалось бы, разных вариантов будущей судьбы Настасьи Филипповны, олицетворяемых образами Мышкина, Рогожина и Гани.

Идея образа Гани предельно открыто выражена в первой части романа. Он говорит Мышкину о причине своего намерения жениться на Настасье Филипповне: «Я по страсти, по влечению иду, потому что у меня цель капитальная есть. Вы вот думаете, что я семьдесят пять тысяч получу и сейчас же карету куплю. Нет-с, я тогда третьегодний старый сюртук донашивать стану и все мои клубные знакомства брошу. У нас мало выдерживающих людей, хоть и все ростовщики, а я хочу выдержать. Тут, главное, довести до конца – вся задача! Птицын семнадцати лет на улице спал, перочинными ножичками торговал и с копейки начал; теперь у него шестьдесят тысяч, да только после какой гимнастики! Вот эту-то я всю гимнастику и перескочу и прямо с капитала начну; чрез пятнадцать лет скажут: «Вот Иволгин, король Иудейский». Вы мне говорите, что я человек не оригинальный. <…> Это, батюшка, меня давно уже бесит, и я денег хочу. Нажив деньги, знайте, – я буду человек в высшей степени оригинальный. Деньги тем всего подлее и ненавистнее, что они даже таланты дают. И будут давать до скончания мира. Вы скажете, это всё по-детски или, пожалуй, поэзия, – что ж, тем мне же веселее будет, а дело всё-таки сделается. Доведу и выдержу. Rira bien qui rira le dernier![135]» [8; 105].

Своё отношение к этой идее Достоевский выражает особо подобранным именем героя. Его собственное имя (Гаврила) пародийно редуцировано писателем до «Гани», восходящего к глаголу «ганить»: «хаять, хулить, порицать, осуждать; позорить, срамить»[136]. В данном случае писатель повторил приём негативной стигмации, уже использованный им при создании образа Лужина: «Про Лужина: Я подлецом клеймлю…» [7; 206]. Очевидно, что путь Гани – путь стяжательства, алчности, жестокости и эгоизма – означает гибель для Настасьи Филипповны («А то бы зарезал, пожалуй…» [8; 146]), и потому она безоговорочно отвергает его. Но и с Рогожиным «ей непременная гибель» [8; 173], что Настасья Филипповна хорошо понимает. Казалось бы, спасение заключается лишь в Мышкине, но его бесплотный безблагодатный гуманизм может лишь какое-то время поддерживать гибнущую жизнь, но спасти её он не в силах: «Я знаю наверно, что она со мной погибнет, и потому оставляю её» [8; 363]. Действительно, тот, кто гибнет сам, не может спасти другого: «Если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму» (Мф .15:14).

Содержание русской и западной идеи раскрывается и в «теоретических» рассуждениях героев. По замечанию И. А. Битюговой, «в различных местах подготовительных материалов рассеяны упоминания рассказов князя о России, его суждений об аристократии и русском народе, речи о Западе и Востоке» [9; 366]. Например: «Остерегаться народа нашего – есть грех» [9; 221], «Серьёзные разговоры о России…» [9; 245], «Сравнение Запада с Востоком» [9; 256], «Сравнение заграницы с Россией» [9; 269], «Речи о Западе и Востоке» [9; 366] и пр.

Несмотря на то что подготовительные материалы к роману содержат множество мыслей (прямой речи, диалогов), каждая из которых могла бы стать идеей какого-либо персонажа, в окончательном тексте нет ни одного героя, которого без оговорок можно было бы назвать выразителем русской идеи. Лишь в самом конце романа Лизавета Прокофьевна произносит несколько слов, которые можно принять за выражение патриотических и славянофильских взглядов. После посещения Мышкина в лечебнице Шнейдера «бедной Лизавете Прокофьевне хотелось бы в Россию, <…> она желчно и пристрастно критиковала всё заграничное… <…> «Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И всё это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, всё это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия… помяните моё слово, сами увидите!» – заключила она чуть не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем» [8; 510]. Сам Евгений Павлович Радомский «намеревается очень долго прожить в Европе и откровенно называет себя «совершенно лишним человеком в России» [8; 508]. Но эти слова не дают оснований считать его выразителем западной идеи. Скорее, Радомский выражает русскую идею в её западническом варианте. Достоевский так определяет основную идею этого образа: «Блестящий характер, легкомысленный, скептический, настоящий аристократ, без идеала… <…>. Странная смесь хитрости, тонкости, рефлекса, насмешки, тщеславия…» [9; 273]; «Постоянно смеётся над Князем и потешается им. Скептик и неверующий. Ему всё в Князе искренно смешно, до самого последнего мгновения» [9; 274]. В итоге: «Ев<гений> П<авлови>ч – последний тип русского помещика-джентельмена» [9; 280][137]. Основным средством выражения русской идеи в романе является собрание. Радомский и является организатором одного из таких собраний, посвящённого феномену русского либерализма. Здесь он выражает мысли, во многом разделяемые самим Достоев

ским: русские либералы являются выходцами из помещичьей или семинарской среды. При этом русский либерализм «есть нападение <…> на самую Россию». Русский либерал «дошёл до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьёт свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нём смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё. <…> Эту ненависть к России <…> иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чём она должна состоять…» [8;277].

Заметим, что Радомский проговорил всё это с единственной целью – втянуть Мышкина в разговор и посмеяться над ним. Но Князь принял его слова серьёзно: «Искажение идей и понятий (общественной нравственности. – О. С.), встречающееся очень часто, есть гораздо более общий, чем частный случай, к несчастию» [8; 279]. Он утверждает, что имеет право так говорить, потому что полгода проездил по России, изучая её и русский народ. Он даже «ещё недавно в острогах был, и с некоторыми преступниками и подсудимыми <…> удалось познакомиться» [8; 280]. По словам Мышкина, многих прежних преступников, несмотря на всю тяжесть их преступлений, объединяло сознание совершённого греха. Но среди них уже появились новые, «которые не хотят себя даже считать преступниками и думают про себя, что право имели и… даже хорошо поступили… <…>. И заметьте, всё это молодёжь, то есть именно такой возраст, в котором всего легче и беззащитнее можно подпасть под извращение идей» [8; 280]. Последняя мысль, безусловно, принадлежит самому Достоевскому: «У наших же у русских, бедненьких, беззащитных мальчиков и девочек есть ещё свой, вечно пребывающий основной пункт, на котором ещё долго будет зиждиться социализм, а именно, энтузиазм к добру и чистота их сердец. Мошенников и пакостников между ними бездна. Но все эти гимназистики, студентики, которых ятак много видал, так чисто, так беззаветно обратились в нигилизм во имя чести, правды и истинной пользы! Ведь они беззащитны против этих нелепостей и принимают их как совершенство» [28, 2; 154].

Встреча с этими «мальчиками» происходит на другом собрании, инициатором которого выступает Лебедев, желающий столкнуть между собой выразителей западной и русской идеи. Главой первых выступил Ипполит Терентьев, а вторую предлагалось возглавить Мышкину. До начала разговора об убеждениях «группы Князя», в которую входили помимо него Лизавета Прокофьевна с мужем и дочерьми, князь Щ. и Радомский, ничего не было известно. А взгляды их оппонентов представил Лебедев, продемонстрировав удивительную осведомлённость: «Они не то чтобы нигилисты <…>, это другие-с, особенные <…>, они дальше нигилистов ушли-с. <…> Нигилисты всё-таки иногда народ сведующий, даже учёный, а эти – дальше пошли-с, потому что, прежде всего, деловые-с. Это, собственно, некоторое последствие нигилизма, но не прямым путём, а понаслышке и косвенно, и не в статейке какой-нибудь журнальной заявляют себя, а уж прямо на деле-с; не о бессмысленности, например, какого-нибудь там Пушкина дело идёт, и не насчёт, например, необходимости распадения на части России; нет-с, а теперь уже считается прямо за право, что если очень чего-нибудь захочется, то уж ни пред какими преградами не останавливаться, хотя бы пришлось укокошить при этом восемь персон-с» [8; 213–214].

Слова Лебедева обнаруживают глубочайший кризис общественного сознания, описание которого еще усиливает Лизавета Прокофьевна: «Сам защитник на суде объявлял, что ничего нет естественнее, как по бедности шесть человек укокошить, так уж и впрямь последние времена пришли. <…> Да этот косноязычный, разве он не зарежет (она указала на Бурдовского) <…>. Да побьюсь об заклад, что зарежет! Он денег твоих (Лизавета Прокофьевна обращается к Мышкину. – О. С.), десяти тысяч, пожалуй, не возьмёт, а ночью придет и зарежет, да и вынет их из шкатулки. По совести вынет! Это у него не бесчестно! Это «благородного отчаяния порыв», это «отрицание», или там чёрт знает что… Тьфу! Всё навыворот, все кверху ногами пошли» [8; 237]. Обращает на себя внимание деталь, блестяще вписанная автором в психологию сцены. Смысл нигилизма знает только чёрт, на которого Лизавета Прокофьевна и плюёт («Тьфу!»)[138]. И далее следует обличение: «Сумасшедшие! Тщеславные! В Бога не веруют, в Христа не веруют! Да ведь вас до того тщеславие и гордость проели, что кончится тем, что вы друг друга переедите, это я вам предсказываю. И не сумбур это, и не хаос, и не безобразие это?» [8; 238]. Она верно определила духовное состояние «нигилистов»: «Они все с ума спятили от гордости и тщеславия» [8; 267][139].

Сам Мышкин не вмешивается в разговор, а лишь отвечает на обращённые к нему вопросы, всеми силами стараясь избежать конфликта: «Уверяю вас, что Горские и Даниловы только случаи, а эти только… ошибаются…» [8; 214]. И действительно, пришедшие нигилисты оказались вполне безобидными, а тот, кто считался их главным идеологом, вызывал лишь жалость. Более того, выяснилось, что в этом «главном нигилисте» собственно нигилизма-то и нет. Он даже признался Лизавете Прокофьевне, что, зная её лишь по рассказам Коли Иволгина, «даже немножко любил её» [8; 239]. Эти слова поразительны, так как говорят о подлинном христианском чувстве любви, когда человек способен любить другого человека, даже не видя и не зная его.

Образ Ипполита во многом типичен для творчества Достоевского. Это – представитель молодого, нового поколения России, обладающий множеством положительных качеств, но уже отравленный духовным ядом. Идея этого типа – бунт против несправедливо устроенного мира. По сравнению с другими подобными героями великого пятикнижия этот бунт предельно обострён ситуацией скорой неотвратимой гибели Ипполита. Нигилизм становится для него средством борьбы против несовершенства мира и одновременно скрывает ещё во многом чистую душу Ипполита, сохраняющего даже черты детской чистоты и непосредственности: «Он улыбнулся какою-то детскою улыбкой» [8; 247]; «Закрыл лицо руками и заплакал, как маленькое дитя» [8; 247]. Достоевский не случайно использует слово «дитя», а не «ребёнок», что существенно приближает сказанное к Евангелию: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3). Лизавета Прокофьевна утешает его: «Ну, не плачь же, ну, довольно, ты добрый мальчик, тебя Бог простит, по невежеству твоему…» [8; 248].

Ипполит действительно не ведает, не понимает ни себя, ни окружающего мира, потому что его разум уже ослеплён безверием. Невозможность обретения смысла жизни и спасения оборачивается бунтом против видимой бессмысленности происходящего: «Да, природа насмешлива! Зачем она <…> создаёт самые лучшие существа с тем, чтобы потом насмеяться над ними?». Сейчас Ипполит имеет в виду не себя, он говорит о Христе: «Сделала же она так, что единственное существо, которое признали на земле совершенством… сделала же она так, что, показав его людям, ему же и предназначила сказать то, из-за чего пролилось столько крови, что если б пролилась она вся разом, то люди бы захлебнулись, наверно! О, хорошо, что я умираю! Я бы тоже, пожалуй, сказал какую-нибудь ужасную ложь, природа бы так подвела!..» [8; 247].

Для Ипполита Христос не Бог, а лишь «совершенный», высоконравственный человек. Поэтому он не видит разницы между собой и Им: «Я хотел жить для счастья всех людей, для открытия и возвещения истины…» [8; 247]. Искренняя жажда истины и невозможность найти её без веры в Бога приводит к отчаянию: «Стало быть, не нужен, стало быть, дурак, стало быть, пора! И никакого-то воспоминания не сумел оставить! Ни звука, ни следа, ни одного дела, не распространил ни одного убеждения!.. <…>. Знаете ли вы, что, если бы не подвернулась эта чахотка, я бы сам убил себя…» [8; 247–248]. Слова Ипполита обнаруживают глубокую трагедию человека, сознающего в себе образ Божий, гибнущий под давлением разума, отравленного ядом безбожия и рационализма. Трагедия еще усиливается тем, что порой живая часть души разжимает оковы разума, и тогда Ипполит умоляет Лизавету Прокофьевну: «У меня там <…> брат и сёстры, дети, маленькие, бедные, невинные. <…> Вы – святая, вы… сами ребёнок, – спасите их! <…> О, помогите им, помогите, вам Бог воздаст за это сторицею, ради Бога, ради Христа!» [8; 248].

Лишь приближающаяся смерть пробудила в Ипполите живое религиозное чувство и помогла увидеть подлинную сущность того, во что он прежде верил как в непреложную истину, – природу. Теперь она «мерещится» ему «в виде какого-то огромного, неумолимого и немого зверя или, вернее, гораздо вернее сказать, хоть и странно, – в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное существо – такое существо, которое одно стоило всей природы и всех законов её, всей земли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого существа!» [8; 339].

Ипполит не может поверить в Бога, потому что не хочет сломить свою гордость и смириться перед Его волей. Он решает прожить сам, без Бога, но, отходя от Него, Ипполит вольно или невольно приближается к Его врагу. И скоро дьявол начинает захватывать его душу: «Может ли мерещиться в образе то, что не имеет образа? Но мне как будто казалось временами, что я вижу, в какой-то странной и невозможной форме, эту бесконечную силу, это глухое, тёмное и немое существо. Я помню, что кто-то будто бы повёл меня за руку, со свечкой в руках, показал мне какого-то огромного и отвратительного тарантула и стал уверять меня, что это то самое тёмное, глухое и всесильное существо, и смеялся над моим негодованием» [8; 340][140]. Очевидно, что Ипполит находится под властью той же силы, что заставила Раскольникова поднять топор и руководила Мышкиным в Швейцарии. Для её обозначения Достоевский использует одну и ту же цитату из Евангелия, называющего «немым и глухим» существом сатану (Мк. 9:25). Но здесь этот образ ещё усилен упоминанием «зверя», которым Священное Писание обозначает антихриста (Откр. 11:7).

Для человека, уверенного в том, что после гибели Бога «всё подчинено» Его врагу, который был «человекоубийца от начала» (Ин. 8:44), жизни и воскресения уже нет. Земная жизнь превращается для него в жестокое и бессмысленное страдание. Поэтому Ипполит жалеет лишь о том, что не успел взять от нее всё возможное, и видит главную несправедливость в том, что умирает молодым. Ведь если Бога нет, то человек может занять Его место и жить так, как хочет, не оглядываясь на закон, умерший вместе с Богом. Именно эта мысль и вызывает у Ипполита приступы жестокой мизантропии: если человек живёт, и при этом он беден, голоден, несчастен и нищ, в этом виноват лишь он сам: «Коли он живёт, стало быть, всё в его власти! Кто виноват, что он этого не понимает?»; «Зачем же он сам не Ротшильд? Кто виноват, что у него нет миллионов, как у Ротшильда?» [8; 326–327]. Эти мысли прямо продолжают рассуждения Раскольникова, когда он, так же отвергнув Бога, попытался занять Его место: «Любопытно, чего люди больше боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся…» [6; 6]; «Тварь ли я дрожащая или право имею…» [6; 322] и т. д.

Видение Ипполита имеет и другой символический смысл. Образ человека со свечой в руке – архетипичный для христианской экзегетики символ ангела, несущего свет истины. Однако ангелы никогда не смеются над человеком, и потому существо, которое увидел Ипполит, не является посланником Бога. Скорее всего, истина была открыта Ипполиту именно в той форме, в какой он был готов её принять. Он увидел образ «просветителя», открывающего некую «тайну природы», при ближайшем рассмотрении оказавшуюся не чем иным, как смертью. Она уже вошла в душу Ипполита, и потому, как только «тарантул» исчезает, его место занимает Рогожин, ставший демоном смерти. То, что смерть (или даже сам её хозяин) явилась ему в таком странном, неприглядном виде, оскорбило Ипполита[141]. И он доводит свой бунт против всякой жизни до конца: «Нельзя оставаться в жизни, которая принимает такие странные, обижающие меня формы. Это привидение меня унизило. Я не в силах подчиняться тёмной силе, принимающей вид тарантула» [8; 341]. Но на самом деле его желание убить себя есть не что иное, как подчинение этой силе.

Для Ипполита нет спасения, потому что он не может покаяться пред Богом в совершённых грехах и принять Его волю с любовью и безо всяких условий: «Просить прощения мне не у кого и не в чём…» [8; 342]. Он горделиво, подобно Ивану Карамазову, готов допустить существование Бога как некой «высшей силы» [8; 343], но категорически отказывается принять мир таким, какой он есть, и не желает смириться перед волей Провидения, хотя и признаёт его необходимость. И потому «если бы я имел власть не родиться, то наверно не принял бы существования на таких насмешливых условиях. Но я ещё имею власть умереть, хотя отдаю уже сочтённое. Не великая власть, не великий и бунт» [8; 344].

Заметим, что из всех «нигилистов», пришедших к Мышкину, лишь племянник Лебедева, Антип Бурдовский, может действительно считаться выразителем западной идеи. В своем стремлении обогатиться, устроиться в жизни он не гнушается никакими средствами, прикрывая их, при необходимости, «прогрессивной» фразеологией. И в этом он наиболее близок Лужину («Преступление и наказание») и Гане, каким тот был в первой части романа до идейного синтеза.

* * *

Наиболее полно русская идея в романе выражается в сцене собрания в салоне Лизаветы Прокофьевны. Ему предшествовала своеобразная «репетиция», на которой Мышкин говорил много, и «всё это были такие серьёзные, такие даже мудреные иногда мысли. Князь изложил даже несколько своих взглядов, своих собственных затаённых наблюдений…» о «смертной казни, <…> об экономическом состоянии России, или о том, что мир спасёт красота» [8; 429, 436]. На собрание съехался тот самый «свет», в который князь «давно уже вследствие некоторых особенных намерений, соображений и влечений своих жаждал проникнуть…» [8; 442]. Полагаем, что эти «намерения» связаны с тем же самым желанием проповедовать и «поучать», которое Мышкин обнаружил на первом собрании у Епанчиных. Скоро обнаружилось, что бывший опекун Князя, Николай Андреевич Павлищев, «человек родовой, с состоянием, камергер <…>, бросает вдруг службу и всё, чтобы перейти в католицизм и стать иезуитом, да ещё чуть не открыто, с восторгом каким-то» [8; 449]. Сам по себе факт перехода образованных русских людей в католичество был хоть и редким, но всё же не уникальным явлением[142]. Оказалось, что Павлищев стал жертвой прозелитической деятельности иезуита аббата Гуро. Сообщивший эту новость Иван Петрович припоминает, что и «графиня К. тоже, говорят, пошла в какой-то католический монастырь за границей» [8; 450]. Он замечает, что «наши (т. е. русские люди. – О. С.) как-то не выдерживают, если раз поддадутся этим… пронырам… особенно за границей» [8;450]. Князь поражён этим известием. Он помнил, что Павлищев был «светлый ум и христианин, истинный христианин <…>, как же мог он подчиниться вере… нехристианской?.. Католичество – всё равно что вера нехристианская!» [8; 450]. Далее следуют значительные по объёму и публицистические по характеру высказывания, явно отражающие убеждения самого Достоевского, который лишь несколько обрабатывает их стилистически, придавая эмоциональную яркость: «Нехристианская вера <…>, это во-первых, а во-вторых, католичество римское даже хуже самого атеизма, таково моё мнение! Да! таково моё мнение! Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идёт дальше: он искажённого Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует, клянусь вам, уверяю вас! Это моё личное и давнишнее убеждение, и оно меня самого измучило… Римский католицизм верует, что без всемирной государственной власти Церковь не устоит на земле, и кричит: «Non possumus!»[143]. По-моему, римский католицизм даже и не вера, а решительно продолжение Западной Римской империи, и в нём всё подчинено этой мысли, начиная с веры. Папа захватил землю, земной престол и взял меч; с тех пор всё так и идёт, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, всё, всё променяли за деньги, за низкую земную власть. И это не учение антихристово?! Как же было не выйти от них атеизму? Атеизм от них вышел, из самого римского католичества! Атеизм прежде всего с них самих начался… <…>. Он порождение их лжи и бессилия духовного! Атеизм! У нас не веруют ещё только сословия исключительные <…>, корень потерявшие; а там, в Европе, уже страшные массы самого народа начинают не веровать, – прежде от тьмы и от лжи, а теперь уже из фанатизма, из ненависти к Церкви и ко христианству!» [8; 450–451]. Таким образом, в словах Мышкина западная идея предстаёт как идея мирового господства автократичной религиозной организации, имеющей вид христианской Церкви.

Развивая свою идею, князь утверждает: «Ведь и социализм – порождение католичества и католической сущности! Он тоже, как и брат его атеизм, вышел из отчаяния, в противоположность католичеству в смысле нравственном, чтобы заменить собой потерянную нравственную власть религии, чтоб утолить жажду духовную возжаждавшего человечества и спасти его не Христом, а тоже насилием! Это тоже свобода чрез насилие, это тоже объединение чрез меч и кровь! «Не смей веровать в Бога, не смей иметь собственности, не смей иметь личности, fraternité ou la mort, два миллиона голов!». По делам их вы узнаете их – это сказано!» [8; 451][144].

От обличения западной идеи Князь переходит к проповеди русской идеи: «И не думайте, чтоб это было всё так невинно и бесстрашно для нас; о, нам нужен отпор, и скорей, скорей! Надо, чтобы воссиял в отпор Западу наш Христос, которого мы сохранили и которого они и не знали! Не рабски попадаясь на крючок иезуитам, а нашу русскую цивилизацию им неся, мы должны теперь стать пред ними» [8; 451–452].

Словами Князя Достоевский обнаруживает причину появления нигилизма в России: «Наши как доберутся до берега, как уверуют, что это берег, то уж так обрадуются ему, что немедленно доходят до последних столпов; отчего это? <…>. И не нас одних, а всю Европу дивит в таких случаях русская страстность наша: у нас коль в католичество перейдёт, то уж непременно иезуитом станет, да ещё из самых подземных; коль атеистом станет, то непременно начнёт требовать искоренения веры в Бога насилием, то есть, стало быть, и мечом! Отчего это, отчего разом такое исступление? <…> Оттого, что он отечество нашёл, которое здесь просмотрел, и обрадовался; берег, землю нашёл и бросился её целовать! Не из одного ведь тщеславия, не всё ведь от одних скверных тщеславных чувств происходят русские атеисты и русские иезуиты, а и из боли духовной, из жажды духовной, из тоски по высшему делу, по крепкому берегу, по родине, в которую веровать перестали, потому что никогда её и не знали! Атеистом же так легко сделаться русскому человеку, легче чем всем остальным во всём мире! И наши не просто становятся атеистами, а непременно уверуют в атеизм, как бы в новую веру, никак и не замечая, что уверовали в нуль. Такова наша жажда! «Кто почвы под собой не имеет, тот и Бога не имеет. <…> Кто от родной земли отказался, тот и от Бога своего отказался»» [8; 451–452].

В этих словах, без сомнения, слышны «почвеннические» убеждения самого Достоевского. Князь продолжает: «Ведь подумать только, что у нас образованнейшие люди в хлыстовщину даже пускались… Да и чем, впрочем, в таком случае хлыстовщина хуже, чем нигилизм, иезуитизм, атеизм? Даже, может, и поглубже ещё! Но вот до чего доходила тоска!.. Откройте жаждущим и воспалённым Колумбовым спутникам берег Нового Света, откройте русскому человеку русский Свет, дайте отыскать ему это золото, это сокровище, сокрытое от него в земле! Покажите ему в будущем обновление всего человечества и воскресение его, может быть, одною только русскою мыслью, русским Богом и Христом, и увидите, какой исполин могучий и правдивый, мудрый и кроткий вырастет пред изумлённым миром, изумлённым и испуганным, потому что они ждут от нас одного лишь меча, меча и насилия, потому что они представить себе нас не могут, судя по себе, без варварства. И это до сих пор, и это чем дальше, тем больше!» [8; 453].

Наконец Мышкин обнаруживает свою главную цель: «Вы думаете, я утопист? Идеолог? <…> Что в том, что на одного передового такая бездна отсталых и недобрых? В том-то и радость моя, что я теперь убеждён, что вовсе не бездна, а всё живой материал!» [8; 458]. В Мышкине заговорил тот проповедник, которого Достоевский показал в начале романа. Он заявляет собравшимся: «Я боюсь за вас, за вас всех и за всех нас вместе. <…> Я, чтобы спасти всех нас, говорю, чтобы не исчезло сословие даром, в потёмках, ни о чём не догадавшись, за всё бранясь и всё проиграв. Зачем исчезать и уступать другим место, когда можно остаться передовыми и старшими? Будем передовыми, так будем и старшими. Станем слугами, чтоб быть старшинами» [8; 458]. Мышкин искажённо цитирует Евангелие: «Больший из вас да будет вам слуга» (Мф. 23:11), – и призывает к смирению: «По-моему, быть смешным даже иногда хорошо, да и лучше: скорее простить можно друг другу, скорее и смириться; не всё же понимать сразу, не прямо же начинать с совершенства! Чтобы достичь совершенства, надо прежде многого не понимать!» [8; 458]. Эти слова восходят к Нагорной проповеди Христа: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф. 5:3), – то есть только сознающие собственное несовершенство люди могут обрести счастье и бессмертие, если приложат к этому необходимые усилия, исполняя заповедь: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5:48) и «Царствие Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11:12).

Однако Мышкин проповедует евангельские идеи, ни разу не упомянув ни о Христе, ни о Святой Троице. Очевидно, что он не нуждается в этом, потому что заканчивает свою речь пантеистическим призывом в духе Руссо и Толстого: «Я не понимаю, как можно проходить мимо дерева[145] и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его! О, я только не умею высказать… а сколько вещей на каждом шагу таких прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребёнка, посмотрите на Божию зарю, посмотрите на травку, как она растёт, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят…» [8; 459]. Мышкин не указывает путь к спасению от смерти и обретению бессмертия, а говорит о земном человеческом рае, наследуя эвдемонистическую традицию европейского Просвещения.

Ещё в Швейцарии князь мечтал о том, как сможет спасти Россию. Поэтому он сразу узнаёт ее в образе Настасьи Филипповны: «Я вас тоже будто видел где-то. <…> Я ваши глаза точно где-то видел… да этого быть не может! Это я так… Я здесь никогда и не был. Может быть, во сне…» [8; 90]. И она уже давно ждала того, кто поможет ей спастись: «Что это, в самом деле, я как будто его где-то видела?» [8; 89]. Мышкин «искренно верил, что она может ещё воскреснуть. <…> И в любви его к ней заключалось действительно как бы влечение к какому-то жалкому и больному ребёнку, которого трудно и даже невозможно оставить на свою волю» [8; 489]. Но он никому не может помочь, потому что пытается противопоставить реальности мира иллюзорные благие намерения, не связанные ни с планами Божественного домостроительства, ни с социальными закономерностями. Не имея ясных критериев истины, добра и красоты, явленных в Богочеловеческой личности Христа, Мышкин не имеет и воли для их утверждения в жизни и потому приносит окружающим лишь страдания. Личной судьбой своего героя Достоевский опровергает возможность движения России по пути, указанном европейской просветительской философией, изгоняющей из человеческого бытия Бога и утверждающей на Его месте самого человека. В этой дьявольской лжи, обращённой к человеческой гордыне, сокрыта неизбежная гибель, ибо, говорит Господь, «без Меня не можете делать ничего» (Ин. 15:5).

* * *

По словам самого автора, «Идиот» – самое неудачное его произведение: «Романом я не доволен; он не выразил и 10‑й доли того, что я хотел выразить, хотя всё-таки я от него не отрицаюсь и люблю мою неудавшуюся мысль до сих пор» [29, 1; 10]. Заметим, что к моменту начала работы в творческом сознании писателя в законченном виде существовала лишь первая часть романа, которая и стала его внешней идеей: от встречи Мышкина и Рогожина в поезде до окончания праздника в доме Настасьи Филипповны. Форму внешней идеи образует сюжет сватовства Гани, Рогожина и Мышкина к Настасье Филипповне. Содержанием внешней идеи является жизнь «положительно прекрасного человека» (Мышкина) в реальном мире.

Композиция романа замкнутая, кольцевая: действие начинается и заканчивается разговором Мышкина и Рогожина о Настасье Филипповне. Следует заметить, что «Идиот» – единственный роман великого пятикнижия, обладающий подобной структурой. Это может указывать на то, что ни один из его героев так и не нашёл пути к настоящей жизни.

Приступая к работе над романом, Достоевский писал: «Рискнул как на рулетке: «Может быть, под пером разовьётся!» Это непростительно» [28, 2; 241]. Главная причина того, что писатель начал печатать не только не написанный, но даже не оконченный в художественном сознании роман, заключается в его жёстких договорных обязательствах перед издателем. К этому следует прибавить вынужденную необходимость жить за границей, постоянную материальную стеснённость, многочисленные переезды, беременности жены, страсть к игре, смерть дочери, отсутствие «живых» впечатлений от русской действительности и т. д.

Всё это привело к тому, что идейный синтез затягивался, и адекватная внешней идее форма внутренней идеи не возникала. Композиция, телеологическая перспектива внешней идеи и подготовительные материалы дают возможность предположить, что внутренняя идея в общих чертах представлялась автору следующим образом: Мышкин приезжает из Европы в Россию, чтобы проповедовать некую «идею». Россию символизирует семейство Епанчиных: генерал и генеральша представляют старшее поколение, а их три дочери – собирательный образ русской молодёжи. Об этом говорит единая заглавная буква их имён и их значение: Александра (от др. – греч. Αλεξάνδρα – «оберегающая человечество», «надёжная», «храбрая»), Аделаида (от древнегерм. Adalheid – благородная) и Аглая (от др. – греч. Αγλαια – старшая из трёх харит; блистающая, великолепная).

Соединение западной идеи Мышкина с русской идеей, символизируемой Аглаей Епанчиной (наиболее яркой представительницей Епанчиных, включающей все их главные черты), должно было составить содержание внутренней идеи. Но форма её так и не возникла в творческом сознании писателя. Это произошло по ряду причин: ошибочность композиции в историческом контексте – не апад выбирает Россию, а Россия должна выбрать себе путь; фактическое отсутствие выбора для Мышкина и пр. Другая причина заключается в чрезвычайной яркости образа Настасьи Филипповны, заслонившего собой образы сестёр Епанчиных. Достоевский пишет об этом: «Оказалось, что кроме героя есть и героиня, а стало быть, ДВА ГЕРОЯ!!» [28, 2; 241]. В результате центральным героем романа стала Настасья Филипповна, а его главным героем – князь Мышкин. Таким образом, первую часть «Идиота следует рассматривать как неоконченный роман со своей внешней и внутренней идеей.

У писателя не было возможности остановиться, чтобы оценить уже созданное и наметить план дальнейшей работы. Он был вынужден продолжать писать «на ощупь», постоянно ожидая идейного синтеза, который произошёл лишь после публикации второй и третьей частей романа. В результате появились периферийные отвлекающие внимание читателя сюжетные линии, новые темы и не вполне мотивированные изменения в характерах и идеях образов. Достоевский пытается разрешить ситуацию дополнительными, «разъясняющими» монологами героев: «Я теперь всё понял, чего раньше не понимал…» [8; 483], [8; 437–440], [8; 268–270]. А в тех случаях, когда это оказывается невозможным, появляются особые оговорки «от автора»: «Здесь мы не можем сообщить подробностей, но заметим вкратце…» [8, 418]; «Как вышло, однако же, что <…> – это очень трудно изложить в порядке» [8; 420] и т. п.

Иногда Достоевский прибегает и к прямому объяснению: «Мы чувствуем, что должны ограничиться простым изложением фактов, по возможности без особых объяснений, и по весьма простой причине: потому что сами, во многих случаях, затрудняемся объяснить происшедшее. Такое предуведомление с нашей стороны должно показаться весьма странным и неясным читателю: как рассказывать то, о чём не имеешь ни ясного понятия, ни личного мнения?» [8; 475–476]. И далее писатель кратко, конспективно сообщает множество фактов и событий, описание которых могло бы составить новый роман. Он как бы связывает множество подвисших сюжетных ниточек и разрешает накопившиеся противоречия, порой не слишком заботясь об убедительности: «Правда, множество вещей оставались неразъяснёнными… <…>. Но кроме этих <…> обстоятельств нам известны и ещё некоторые факты, которые решительно нас сбивают с толку, именно потому, что противоречат с предыдущими» [8; 477]. Причём «таких странных фактов пред нами очень много, но они не только не разъясняют, а, по нашему мнению, даже затемняют истолкование дела, сколько бы их ни приводили…» [8; 478] и пр.

Как уже отмечалось, главной причиной этого стал затянувшийся идейный синтез. Лишь во второй половине сентября 1868 г. Достоевский окончательно определяет характеры главных героев: «В Князе – идиотизм! В Аглае – стыдливость. Ипполит – тщеславие слабого характера. Н<астасья> Ф<илипповна> – беспорядок и красота (жертва судьбы). Рогожин – ревность. Ганя: слабость, добрые наклонн<ости>, ум, стыд <…>. Ев<гений> П<авлови>ч – последний тип русского помещика-джентельмена. Лизавет<а> Прокоф<ьевна> – дикая честность. Коля – новое поколение» [9; 280].

Но полная ясность появляется лишь в самом конце работы над романом. 26 октября 1868 г. Достоевский пишет А. Н. Майкову: «Теперь, когда я всё вижу как в стекло…» [28, 2; 321]. И 11 декабря 1868 года: «К тому же всё, что осталось, всё уже записано более или менее начерно и я каждое слово наизусть знаю» [28, 2; 327]. Речь идёт о последней части романа: «Эта 4‑я часть и окончание её – самое главное в моём романе, то есть для развязки романа почти и писался и задуман был весь роман» [28, 2; 318]. Именно здесь, в седьмой главе, в сцене собрания у Лизаветы Прокофьевны, русская идея получает своё максимальное воплощение.

В результате над имеющейся внешней идеей писатель надстроил новую внутреннюю идею. Её форму образует сюжет выбора Настасьей Филипповной (образ которой стал символизировать Россию) её жизненного пути. Она решительно и однозначно отвергает западную идею, выражаемую образом Гани, и вынуждена выбирать между идеями, представляемыми образами Рогожина и Мышкина. Образ Рогожина выражает предельно консервативную, не способную к развитию идею сохранения и приумножения материальных богатств, лишённую какого-либо духовного содержания. Ему противостоит аморфный этический комплекс Мышкина, не связанный с традиционными для России духовно-нравственными ценностями. Таким образом, содержанием внутренней идеи романа становится утверждение невозможности спасения России ни безжизненным консерватизмом Рогожина, ни абстрактным гуманизмом Мышкина.

Образный уровень русской идеи в первой части представляет семейство Епанчиных, а во второй – Настасья Филипповна и, отчасти, Лебезятников и Лизавета Прокофьевна. Теоретический уровень русской идеи образуют рассуждения Мышкина в собрании у Лизаветы Прокофьевны.

Образный уровень западной идеи составляют: в первой части – Ганя Иволгин, а в последующих – его сестра Варя и её муж Птицын. Сюда же следует отнести Антипа Бурдовского. Теоретический уровень западной идеи образуют рассуждения Гани о могуществе денег в первой части романа и нигилистические идеи Ипполита и его товарищей – во второй.

Единство внешнего и внутреннего аспектов русской идеи в романе «Бесы»

Работа над романом продолжалась с февраля 1870 по декабрь 1872 года. Её бóльшая часть пришлась на заграничный период жизни писателя (апрель 1867 – июль 1871 гг.). В настоящее время известны четыре записные тетради Достоевского, содержащие подготовительные материалы к роману. Основная их часть заполнена в период с апреля 1867 по июль 1871 года. Помимо собственно материалов к роману тетради содержат и иные записи, отражающие как нюансы творческого процесса, так и мировоззренческие размышления писателя. Подготовительные материалы к роману опубликованы в XI и XII томах ПСС. В соответствии с общими принципами публикации рукописей Достоевского [1; 439–440, 9; 460–464] «из материалов записных тетрадей отобраны <…> лишь тексты, имеющие непосредственное отношение к замыслу романа» [12; 327]. При этом публикаторами признаётся «неизбежной гипотетичность отдельных решений», равно как и то, что «расположение части черновых заметок к роману остаётся <…> предположительным» [12; 327, 328]. Напомним, что исследованию недоступен текст окончательного чернового варианта романа, уничтоженного перед возвращением в Россию из-за опасности обыска[146].

По мнению Н. Ф. Будановой, «начальной точкой творческой истории <романа> можно признать недатированный план романа «Зависть» <…>. В то же время фабула «Зависти» в какой-то мере воскрешает ряд мотивов более ранней повести, неосуществлённой, – «Весенняя любовь» (1859)[147]»[148]. Об этом же идёт речь в письме Достоевского Н. Н. Страхову: «Говоря с полною точностию, повесть (роман, пожалуй), задуманный мною в «Р<усский> вестник», начался ещё мною в конце прошлого (69‑го) года» [29, 1; 150].

В ряду романов великого пятикнижия «Бесы» обнаруживают несомненную идейную и поэтическую связь с «Преступлением и наказанием», о чём пишет Г. Ф. Коган: «То, что последние страницы «Преступления и наказания» – это вся идея «Бесов», весь их замысел и внутреннее содержание, заметили ещё современники Достоевского. – см.: Е. Л. Марков. Критические этюды. «Русская речь», 1879, июнь»[149]. Н. Ф. Буданова замечает: «Уже в обоих романах, предшествовавших «Бесам», – «Преступлении и наказании» и «Идиоте», – значительное место занимала проблема идейных поисков и блужданий молодого поколения 1860‑х годов, тесно соединённая в сознании автора с вопросом о путях исторического развития России после реформы… <…> В начале 1870‑х годов <…> все эти размышления Достоевского <…> получили дальнейшее развитие и отражение в «Бесах»»[150]. Сам Достоевский писал о замысле нового романа А. Н. Майкову: «Сел за богатую идею <…>. Вроде «Преступления и наказания», но ещё ближе, ещё насущнее к действительности и прямо касается самого важного современного вопроса» [29; 1, 107].

Писатель сообщает Страхову о начале работы над романом: «Редко являлось у меня что-нибудь новее, полнее и оригинальнее. Я могу так говорить, не будучи обвинён в тщеславии, потому что говорю ещё только про тему, про воплотившуюся в голове мысль, а не про исполнение. Исполнение же зависит от Бога; могу и испакостить, что часто со мною случалось, но что-то мне говорит внутри меня, что вдохновение не оставит меня. Но за новость мысли и за оригинальность приёма ручаюсь и покамест смотрю на мысль с восторгом. <…> Это одна из самых дорогих мыслей моих, и мне хочется сделать очень хорошо» [29, 1; 109–110, 111]. Писатель сознаёт важность и сложность предстоящей работы: «На вещь, которую я теперь пишу <…>, я сильно надеюсь, но не с художественной, а с тенденциозной стороны; хочется высказать несколько мыслей, хотя бы погибла при этом моя художественность. Но меня увлекает накопившееся в уме и в сердце; пусть выйдет хоть памфлет, но я выскажусь» [29, 1; 111–112].

О характере этого «высказывания» можно судить по словам, укоряющим Страхова в недостаточной жёсткости в полемике с идейными противниками: «Вы слишком, слишком мягки. Для них надо писать с плетью в руке. <…> Если б Вы на них поазартнее и погрубее нападали – было бы лучше. Нигилисты и западники требуют окончательной плети. <…> Иногда, по-моему, надо понижать тон, брать плеть в руки и не защищаться, а самим нападать, гораздо погрубее» [29, 1; 113, 114]. Заметим, что сам Достоевский следует этому принципу: «То, что пишу, – вещь тенденциозная, хочется высказаться погорячее. (Вот завопят-то про меня нигилисты и западники, что ретроград!) Да чёрт с ними, а я до последнего слова выскажусь» [29, 1; 116].

Одновременно с этой работой писатель обдумывает замысел нового романа, о чём пишет Страхову: «Вся идея потребует большого размера объёмом, по крайней мере такого же, как роман Толстого. Но это будет составлять пять отдельных романов, и до того отдельных, что некоторые из них (кроме двух средних) могут появляться даже в разных журналах как совсем отдельные повести, или быть изданы отдельно как совершенно законченные вещи. Общее название, впрочем, будет: «Житие великого грешника», при особом названии отдела» [29, 1; 112]. На следующий день, 25 марта 1870 г., Достоевский пишет Майкову: «Эта вещь <…> уже два года как зреет в моей голове. Это та самая идея, об которой я Вам уже писал. Это будет мой последний роман. Объёмом в «Войну и мир», и идею Вы бы похвалили <…>. Этот роман будет состоять из пяти больших повестей (листов 15 в каждой; в 2 года план у меня весь созрел). Повести совершенно отдельны одна от другой <…>. Главный вопрос, который проведётся во всех частях, – тот самый, которым я мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь, – существование Божие» [29, 1; 117].

Две художественные идеи, параллельно развиваясь в творческом сознании писателя, в какой-то момент срастаются, и ещё до написания текста происходит идейный синтез. Его время приходится на начало августа 1870 г., о чём можно судить по объяснению Достоевского с издателем «Зари» В. В. Кашпиревым: «Я с начала года работал для «Русского вестника» роман. Я думал наверно кончить его к концу лета. Написано было у меня уж до 15 листов. Во всё продолжение работы роман шёл вяло и под конец мне опротивел. Между тем от первоначальной идеи его я отказаться не мог. Она меня влекла. <…>. Принявшись недели три назад после болезни опять за работу, я увидел, что не могу писать, и хотел изорвать роман. Две недели я был в положении очень тяжёлом, и вот дней 10 назад я сознал <…> слабую точку всего написанного. Теперь я решил окончательно: всё написанное уничтожить, роман переделать радикально, и хотя часть написанного и войдёт в новую редакцию, но тоже в радикальной переделке. Таким образом, я принуждён начать работу почти всего года вновь сначала и, стало быть, ни в каком случае не могу поспеть с обещанным романом в «Зарю» к началу года. <…>. Отказаться же от новой идеи и остаться при прежней редакции романа я не в силах совершенно» [29, 1; 132–133].

Об этих обстоятельствах писатель сообщает и С. А. Ивановой: «Роман, который я писал, был большой, очень оригинальный, но мысль несколько нового для меня разряда, нужно было очень много самонадеянности, чтоб с ней справиться. Но я не справился и лопнул. Работа шла вяло, я чувствовал, что есть капитальный недостаток в целом, но какой именно – не мог угадать. <…> И вот две недели назад, принявшись опять за работу, я вдруг разом увидал, в чём у меня хромало и в чём у меня ошибка, при этом сам собою, по вдохновению, представился в полной стройности (курсив наш. – О. С.) новый план романа. Всё надо было изменить радикально; не думая нимало, я перечеркнул всё написанное (листов до 15 вообще говоря) и принялся вновь с 1‑й страницы. Вся работа всего года уничтожена…» [29, 1; 136].

Затем Достоевский пишет издателю «Русского вестника» М. Н. Каткову: «У меня до 15 печатных листов было написано, но я два раза переменял план (не мысль, а план) и два раза садился за перекройку и переделку сначала. Но теперь все установилось. Для меня этот роман слишком многое составляет. Он будет в 30 листов и в трёх больших частях. Через 2 недели по получении этого письма редакция «Русского вестника» получит два первые эпизода 1‑й части, то есть половину её, а к 15 ноября и всю 1‑ю часть (от 10 до 12 листов). <…>. Из написанных 15 листов наверно двенадцать войдут в новую редакцию романа» [29, 1; 139–140].

А ещё через полмесяца писатель сообщает Каткову развёрнутый план нового романа, в котором определены идеи главных героев и их имена: «Одним из числа крупнейших происшествий моего рассказа будет известное в Москве убийство Нечаевым Иванова. Спешу оговориться: ни Нечаева, ни Иванова, ни обстоятельств того убийства я не знал и совсем не знаю, кроме как из газет. Да если б и знал, то не стал бы копировать. Я только беру совершившийся факт. Моя фантазия может в высшей степени разниться с бывшей действительностию, и мой Пётр Верховенский может нисколько не походить на Нечаева; но мне кажется, что в поражённом уме моём создалось воображением то лицо, тот тип, который соответствует этому злодейству. Без сомнения, небесполезно выставить такого человека; но он один не соблазнил бы меня. По-моему, эти жалкие уродства не стоят литературы. К собственному моему удивлению, это лицо наполовину выходит у меня лицом комическим. И потому, несмотря на то, что всё это происшествие занимает один из первых планов романа, оно, тем не менее, – только аксессуар и обстановка действий другого лица, которое действительно могло бы назваться главным лицом романа.

Это другое лицо (Николай Ставрогин) – тоже мрачное лицо, тоже злодей. Но мне кажется, что это лицо – трагическое, хотя многие наверно скажут по прочтении: «Что это такое?» Я сел за поэму об этом лице потому, что слишком давно уже хочу изобразить его. По моему мнению, это и русское и типическое лицо. Мне очень, очень будет грустно, если оно у меня не удастся. Ещё грустнее будет, если услышу приговор, что лицо ходульное. Я из сердца взял его. Конечно, это характер, редко являющийся во всей своей типичности, но это характер русский (известного слоя общества). <…> Что-то говорит мне, что я с этим характером справлюсь. Не объясняю его теперь в подробности; боюсь сказать не то, что надо. <…>. Но не все будут мрачные лица; будут и светлые. Вообще боюсь, что многое не по моим силам. В первый раз, например, хочу прикоснуться к одному разряду лиц, ещё мало тронутых литературой. Идеалом такого лица беру Тихона Задонского. Это тоже Святитель, живущий на спокое в монастыре. С ним сопоставляю и свожу на время героя романа. Боюсь очень; никогда не пробовал; но в этом мире я кое-что знаю» [29, 1; 141–142]. На следующий день, 9 октября 1870 г., Достоевский сообщает С. А. Ивановой: «Я только что теперь успел отослать в редакцию «Русского вестника» начало моего романа, за которым так долго сидел, и всё ещё недоволен. Зато за продолжение и за конец романа спокоен…» [29, 1; 143]. Это означает, что идейный синтез окончился и что роман полностью – от начала до конца – завершён в сознании писателя. Об этом же говорят слова Достоевского в письме к Страхову в начале декабря 1870 г.: «Весь год я только рвал и переиначивал. <…> Наконец всё создалось разом и уже не может быть изменено (курсив наш. – О. С.)…» [29, 1; 151].

Заметим, что Достоевский сообщил Каткову не идею, а лишь общий замысел романа – точно так же, как в 1865 г. – общий замысел «Преступления и наказания» [28, 2; 136–138]. Это связано с тем, что хотя Достоевский и Катков и находились в добрых отношениях, но единомышленниками никогда не были, и потому писатель не хотел раскрывать свою идею, опасаясь непонимания со стороны издателя.

Между тем, по наблюдению Н. Ф. Будановой, «основная тема заграничных писем Достоевского – Россия и Европа. С нею связаны размышления писателя о самобытном, отличном от европейского, историческом пути развития России и действенных силах русского общества, о «верхнем слое» и «почве», о западниках и славянофилах, о либералах и нигилистах. Уже ко времени работы над романом «Идиот» на основе развития «почвеннических» взглядов <…> у Достоевского складывается своеобразная историко-философская концепция Востока и Запада с её главной идеей особой роли России, призванной объединить славянский мир и нравственно обновить духовно разлагающуюся Европу»[151].

И действительно, в письме А. Н. Майкову от 9 октября 1870 г. Достоевский сообщает внутреннюю идею будущего романа: «Болезнь, обуявшая цивилизованных русских, была гораздо сильнее, чем мы сами воображали, и что Белинскими, Краевскими и проч. дело не кончилось. Но тут произошло то, о чём свидетельствует евангелист Лука: бесы сидели в человеке, и имя им было легион, и просили Его: повели нам войти в свиней, и Он позволил им. Бесы вошли в стадо свиней, и бросилось всё стадо с крутизны в море и всё потонуло. Когда же окрестные жители сбежались смотреть совершившееся, то увидели бывшего бесноватого – уже одетого и смыслящего и сидящего у ног Иисусовых, и видевшие рассказали им, как исцелился бесновавшийся. Точь-в‑точь случилось так и у нас. Бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых, в Серно-Соловьевичей и проч. Те потонули или потонут наверно, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисусовых. Так и должно было быть. Россия выблевала вон эту пакость, которою её окормили, и, уж конечно, в этих выблеванных мерзавцах не осталось ничего русского. И заметьте себе, дорогой друг: кто теряет свой народ и народность, тот теряет и веру отеческую и Бога. Ну, если хотите знать, – вот эта-то и есть тема моего романа. Он называется «Бесы», и это описание того, как эти бесы вошли в стадо свиней» [29, 1; 145].

В этом же письме Достоевский обсуждает внешний и внутренний аспекты русской идеи и формулирует её: «Всё назначение России заключается в православии, в свете с Востока, который потечёт к ослепшему на Западе человечеству, потерявшему Христа. Всё несчастие Европы, всё, всё безо всяких исключений произошло оттого, что с Римскою церковью потеряли Христа, а потом решили, что и без Христа обойдутся» [29, 1; 146–147].

Работа над романом внезапно прервалась после отправки автором в редакцию главы, описывающей встречу Ставрогина со святителем Тихоном. Повторилась история с «Преступлением и наказанием», когда Катков потребовал переделать сцену чтения Евангелия Соней и Раскольниковым [6; 249–251]. Достоевский взялся за переделку: «Я думал, что переправить забракованную главу романа так, как они хотят в редакции, всё-таки будет не Бог знает как трудно. Но когда я принялся за дело, то оказалось, что исправить ничего нельзя, разве сделать какие-нибудь перемены самые мелкие» [29, 1; 226]. Представленный вариант редакцию не устроил, и Достоевский вновь переделывает главу, о чём сообщает редактору «Русского вестника» Н. А. Любимову: «Мне кажется, то, что я Вам выслал (глава 1‑я «У Тихона», 3 малые главы), теперь уже можно напечатать. Всё очень скабрезное выкинуто, главное сокращено, и вся эта полусумасшедшая выходка достаточно обозначена, хотя ещё сильнее обозначится впоследствии. Клянусь Вам, я не мог не оставить сущности дела, это целый социальный тип (в моём убеждении), наш тип, русский, человека праздного, не по желанию быть праздным, а потерявшего связи со всем родным и, главное, веру, развратного из тоски, но совестливого и употребляющего страдальческие судорожные усилия, чтоб обновиться и вновь начать верить. Рядом с нигилистами это явление серьёзное. Клянусь, что оно существует в действительности. Это человек, не верующий вере наших верующих и требующий веры полной, совершенной, иначе… Но всё объяснится ещё более в 3‑й части» [29, 1; 232].

Однако глава «У Тихона» так и не вошла ни в окончательный вариант романа, ни в его отдельное издание 1873 года. Между тем мы считаем необходимым рассматривать её в неразрывном единстве с идейным содержанием и проблематикой романа, полагая, что это даст важнейший материал для понимания внутренней идеи романа, а также идей образов Тихона и Ставрогина. Это представляется тем более необходимым, что, по словам публикаторов ПСС, она составляет «неотъемлемую часть романа», а её «основные мотивы <…> были намечены ещё в первой половине 1870 г.» [12; 237, 238]. Более того, «глава мыслилась Достоевским как идейный и композиционный центр романа» [12; 239].

Подчеркнём, что для понимания идейного содержания литературного произведения особую ценность представляет авторская оценка. Она содержится в письме цесаревичу Александру, сопровождавшем отдельное издание романа: «Это – почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как нечаевское преступление. Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичны, а потому и в романе моём нет ни списанных событий, ни списанных лиц. Эти явления – прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно уже пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности. Всего ужаснее то, что они совершенно правы; ибо, раз с гордостию назвав себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития. Мы забыли, в восторге от собственного унижения нашего, непреложнейший закон исторический, состоящий в том, что без подобного высокомерия о собственном мировом значении, как нации, никогда мы не можем быть великою нациею и оставить по себе хоть что-нибудь самобытное для пользы всего человечества. Мы забыли, что все великие нации тем и проявили свои великие силы, что были так «высокомерны» в своём самомнении и тем-то именно и пригодились миру, тем-то и внесли в него, каждая, хоть один луч света, что оставались сами, гордо и неуклонно, всегда и высокомерно самостоятельными.

Так думать у нас теперь и высказывать такие мысли – значит обречь себя на роль пария. А между тем главнейшие проповедники нашей национальной несамобытности с ужасом и первые отвернулись бы от нечаевского дела. Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева. Вот эту родственность и преемственность мысли, развившейся от отцов к детям, я и хотел выразить в произведении моём. Далеко не успел, но работал совестливо. Мне льстит и меня возвышает духом надежда, что Вы, государь, наследник одного из высочайших и тягчайших жребиев в мире, будущий вожатый и властелин земли Русской, может быть, обратите хотя малое внимание на мою попытку, слабую – я знаю это, – но добросовестную, изобразить в художественном образе одну из самых опасных язв нашей настоящей цивилизации, цивилизации странной, неестественной и несамобытной, но до сих пор ещё остающейся во главе русской жизни» [29, 1; 260–261].

Заметим, что литературной критикой (и общественным мнением) роман был принят в основном враждебно. Оценивая отзывы о романе, Достоевский приходит к выводу, что многие мысли, которые он хотел в нём выразить, остались непонятыми или незамеченными. И он принимает решение досказать публицистическим словом то, что не удалось в необходимой полноте выразить художественными средствами. В письме М. П. Погодину от 26 февраля 1873 г. писатель объясняет причину своего поступления на должность редактора «Гражданина», ярко излагая свою идеологическую позицию: «Наконец, многое надо сказать, для чего и к журналу примкнул. Но вижу, как трудно высказаться. Вот цель и мысль моя: социализм сознательно, и в самом нелепо-бессознательном виде, и мундирно, в виде подлости, – проел почти всё поколение. Факты явные и грозные. <…>. Надо бороться, ибо всё заражено. Моя идея в том, что социализм и христианство – антитезы. Это бы и хотелось мне провести в целом ряде статей…» [29, 1; 262].

Социально-политическая заострённость «Бесов» всегда была очевидна для исследователей, тем более что автор намеренно внёс её в свой роман. В ряду множества наблюдений над романом отметим обстоятельный труд Л. И. Сараскиной ««Бесы»: роман-предупреждение» (1990). Исследователь отмечает контекст русской идеи: «Будущее – в той его ипостаси, которая связана с судьбой отдельного человека и целого народа, – присутствует в «Бесах» скупыми, но устрашающими штрихами»[152]. Сараскина имеет в виду сугубо политический контекст и упорно выстраивает параллели с российской действительностью советского периода, педалируя темы политического террора и тоталитаризма. Между тем сама исследователь приводит слова А. С. Долинина о том, что «истинное понимание» Достоевского «пришло уже после его смерти; в течение с лишком тридцати лет до наших дней (1921 год. – О. С.) Достоевского воспринимали почти исключительно со стороны идейной – как философа или религиозного мыслителя»[153].

Л. И. Сараскина замечает, что «всё, что волновало Достоевского в текущей политике и общественной жизни и о чём он мог узнать из последних номеров газет, немедленно шло в дело, попадало в письма, записные тетради, находило отражение в романе»[154]. Обращённость к важнейшим животрепещущим вопросам современности, бесспорно, составляет важнейшую и ярчайшую черту творчества Достоевского. Но Достоевский не был «публицистическим» художником, пишущим «на злобу дня», и потому сами по себе социально-политические процессы никогда не были в центре его внимания. Напротив, писатель понимал, что они – лишь совокупное следствие личного духовного падения каждого человека. Поэтому судьба человека, осмысленная через проблемы бытия Бога в мире и исторической судьбы России оставались неизменными и важнейшими темами его творчества. Об этом говорят оба эпиграфа к роману: из Евангелия от Луки и строки пушкинского стихотворения «Бесы».

Более полный и лишённый эмоциональной окрашенности анализ поэтики «Бесов» делает Н. Ф. Буданова. Следуя С. Н. Булгакову и Вяч. Иванову, она называет роман «символической трагедией»[155]. По мысли исследователя, это проявляется, в частности, в том, что «в индивидуальной судьбе Ставрогина <…> преломляется трагедия русской интеллигенции, увлечённой поверхностным европеизмом и утратившей кровные связи с родной «почвой». Не случайно Шатов советует праздному «баричу» Ставрогину «добыть Бога», способность различать добро и зло «мужицким трудом», указывая ему путь сближения с народом и его религиозно-нравственной правдой»[156]. Исследователь отмечает идейную перекличку романа Достоевского с «Отцами и детьми» И. С. Тургенева: «В романе «Бесы» и в подготовительных материалах к нему центральное место занимает проблема поколений»[157]. При этом Буданова справедливо актуализирует в этой проблеме пафос русской идеи: «Целые сцены набрасываются в виде диалогов, излагающих идеологические столкновения между западником Грановским, «почвенником» Шатовым и нигилистом Студентом»[158].

Н. Ф. Буданова замечает, что Достоевский настойчиво проводит мысль о прямой связи между разными поколениями нигилистов, о моральной ответственности «отцов» за грехи «детей» и показывает «западничество с характерным для него отрывом от русской «почвы» <…> – таков комплекс идей, при помощи которого Достоевский в духе почвенничества своеобразно переосмыслил тургеневскую концепцию «отцов и детей»»[159]. Это осмысление имеет адресный характер: «Изучение черновых подготовительных материалов к роману позволяет прийти к выводу, что личность Тургенева, его идеология и творчество отразились в «Бесах» не только в пародийном образе Кармазинова, но и в плане широкой идейной полемики с ним как с видным представителем современных русских западников об исторических судьбах России и Европы»[160].

Исследователь замечает, что Достоевский «облекает в евангельскую символику свои размышления о судьбах России и Запада. Болезнь безумия, беснования, охватившая Россию, – это, в понимании писателя, в первую очередь болезнь русской интеллигенции, увлечённой ложным европеизмом и утратившей кровную связь с родной почвой, народом, его верой и нравственностью…»[161].

Однако «Достоевский твёрдо верит, что болезнь России временная; это болезнь роста и развития. Россия не только исцелится, но обновит нравственно «русской правдой» больное европейское человечество»[162].

* * *

По замыслу автора, главным героем романа является Николай Всеволодович Ставрогин [29, 1; 141], а его центральным героем – Степан Трофимович Верховенский. В письме к А. Н. Майкову от 2 марта 1871 г. Достоевский пишет: «Ст<епан> Т<рофимови>ч лицо второстепенное, роман будет совсем не о нём; но его история тесно связывается с другими происшествиями (главными) романа, и потому я и взял его как бы за краеугольный камень всего. Но всё-таки бенефис Степана Трофимовича будет в 4‑й части: тут будет преоригинальное окончание его судьбы. За всё другое – не отвечаю, но за это место отвечаю заранее» [29, 1; 184].

Изначально образ Степана Трофимовича должен был символизировать тип «классического» русского либерала 1840‑х годов, наиболее ярким представителем которого был Т. Н. Грановский. Мировоззрение Степана Трофимовича сформировалось на основе недовольства существующим порядком вещей, соединившегося с идеями европейского социализма. Восприняв эти идеи из «вторых рук», он кое-как домыслил их и начал распространять вокруг. При этом сам он ни за что не отказался бы от сложившихся в его среде социокультурных ценностей, а вот его ученики продолжили своё «образование» в Европе и скоро окончательно убедились в том, что, поскольку Бога больше нет, то «всё позволено», а значит, нужно до основания разрушить созданный Им мир, установив вместо него новый, «разумный» порядок вещей. Трагедия заключается в том, что Степан Трофимович проповедовал «прогрессивные» идеи искренне, не сознавая их опасности. И только зарево пожара, устроенного его взбесившимися питомцами, позволило учителю понять и подлинную природу этих идей, и то, что в немалой степени причиной гибели прежнего мира был он сам. Осознание произошедшего заставляет его бежать из города, захваченного «духом немым и глухим» (Мк. 9:25).

С этого момента сотериологический[163] мотив становится для этого персонажа основным, а предыдущий, романтический, заметно редуцируется, порой даже пародируется и смещается на второй план.

Православие учит, что первым шагом на пути к спасению является покаяние: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное!» (Мф. 3:2). Для указания на начало этого этапа духовной жизни своего героя Достоевский использует особое средство поэтики – дождь. Дождь является символом очистительного омовения, ниспосланного Свыше, и знаменует начало новой жизни, ибо «кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие» (Ин. 3:5). Заметим, что этот символ с той же смысловой нагрузкой уже использовался Достоевским в «Преступлении и наказании». Дождь (гроза) указывает здесь на переход всего онтологического пространства романа в качественно новое состояние – прежняя духота и вонь сменяются (пусть на время) свежестью, прохладой и чистотой. Раскольников долго ходит под очистительными струями воды и лишь потом является к матери, чтобы испросить у неё благословения на новую жизнь. О том, что очищение состоялось, свидетельствуют слова Пульхерии Александровны: «Родя, милый мой, первенец ты мой, <…> вот ты теперь такой же, как был маленький…» [6; 298]. Состояние детской чистоты – необходимое условие спасения, о котором Христос говорит: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3).

Следует заметить, что характер дождя соответствует как индивидуальной психологии героя, так и мере совершённого им зла. Раскольникову необходима именно гроза, способная навсегда разделить прошлое и будущее в его жизни. А покаянию Степана Трофимовича сопутствует тихий дождик, действующий на него успокаивающе и умиротворяюще. Очищение души происходит не мгновенно, а всегда сопровождается страданием и болезнью, тяжесть которых соответствует степени греховной повреждённости души. И если человек воспринимает их как особое поручение Бога, которое надлежит исполнить должным образом, они очищают его душу и делают её способной открыться навстречу Спасителю, потому что «страдающий плотию перестает грешить, чтобы остальное во плоти время жить уже не по человеческим похотям, но по воле Божией» (1 Петр. 4:1–2).

По мысли Достоевского, стремление человеческой души к очищению от греховной скверны и соединению с источником вечной жизни, Богом, – естественное, коренящееся в самой природе человека. И в рабочей тетради писателя появляется запись: «Человеческая природа непременно требует обожения. Нравственность и вера одно, нравственность вытекает из веры, потребность обожения есть неотъемлемое свойство человеческой природы. Это свойство высокое, а не низкое – признание бесконечного, стремление разлиться в бесконечность мировую, знание, что из неё происходишь. А чтобы было обожение, нужен Бог. <…> Нравственность же, предоставленная самой себе или науке, может извратиться до последней погани – до реабилитации плоти и до сожжения младенцев» [11; 188]. Писатель верит, что истина, явленная Христом, в неповреждённой чистоте хранится лишь в душе русского народа, «ибо у нас вся народность основана на христианстве. Слова: крестьянин, слова: Русь православная – суть коренные наши основы. У нас русский, отрицающий народность (а таких много), есть непременно атеист или равнодушный. Обратно: всякий неверующий и равнодушный решительно не может понять и никогда не поймёт ни русского народа, ни русской народности» [30, 1; 236]. И потому «тут прямо можно поставить формулу: кто не понимает в народе нашем его православия и окончательных целей его, тот никогда не поймёт и самого народа нашего. Мало того: тот не может и любить народа русского (а у многих ведь из них, из европейцев-то наших, сердце чистое, справедливости и любви жаждущее)» [27; 19].

Сближение с народом и духовное единение с ним являются необходимыми условиями спасения русской интеллигенции, и поэтому на своём пути Степан Трофимович встречает простую русскую семью – мужика и бабу. Уже пропустив «их мимо себя шагов на двадцать, <он> вдруг торопливо встал и пошёл догонять» [10; 482], в какой-то момент осознав, что «народ» без него легко обойдётся, тогда как сам он без народа так и останется на обочине и в конце концов пропадёт совсем. Степан Трофимович догоняет «народ» и какое-то время идёт рядом с ним, однако начинает слабеть и отставать, и тогда «народ» помогает ему, подсаживая к себе на телегу. За это «народ» назначает плату, потому что видит в странном попутчике хотя и не опасного, но всё же чужого себе человека.

Одновременно с этим «народ» помогает скитальцу определить и конечную цель его пути – Степан Трофимович движется к месту, именуемому «Спасов».

Он узнаёт, что достичь этой цели можно двумя путями: «Коли в Спасов, так на пароходе» [10; 484]. Путь к спасению долог и труден, в одиночку одолеть его могут очень немногие, исключительно сильные и истинно верующие люди. И потому Господь создал для людей Церковь, которая, подобно кораблю в бурном море, помогает слабым и немощным достичь берега спасения. Другой путь – «на лошадях, по берегу – вёрст тридцать (а то и сорок) крюку будет» [10; 484]. Здесь речь идёт о намерении достичь спасения, надеясь лишь на силу своих «коней» – разума, воли и чувств. Но Степан Трофимович знает, что полагаться на них ему не следует. Добравшись до ближайшего постоялого двора, он впервые в жизни оказывается в самой гуще «простого» народа, присматривается и прислушивается к нему, и вдруг его поражает мысль: «Мне кажется, что все (курсив наш. – О. С.) направляются в Спасов…» [10; 487]. Так идея личного спасения соединяется с идеей спасения всего народа. Однако если Степан Трофимович без помощи «народа» в Спасов добраться не сможет, то сам «народ» в Степане Трофимовиче особо не нуждается. И хотя он вовсе не жаждет сближения с тем, кто идёт сам не зная куда, но всё же хочет понять происходящее и скоро подмечает в облике незнакомца главное: «Одет как бы иностранец, а умом словно малый ребёнок» [10; 488]. Народ сразу улавливает явное несоответствие между внешней, чужеродной формой и внутренним душевным складом Степана Трофимовича, который более чем за полвека своей жизни сохранил душу в почти первозданной чистоте. Заметим, что уподобление ребёнку является наиболее характерной чертой этого образа [10; 13, 18, 35, 53 и пр.].

Никакое внешнее (социальное, экономическое, политическое и т. п.) сближение не способно преодолеть глубокую духовную пропасть, разделяющую народ и интеллигенцию. Единственным способом единения с народом (а следовательно, и спасения) может быть только вера. Разумеется, Степан Трофимович знал, что русский народ – православный, но сам он уже забыл, что такое православие, искренне считая, что эта «простая» вера не может быть достоянием «образованного», «культурного» человека. «Не понимаю, почему меня все здесь выставляют безбожником? – говаривал он иногда, – я в Бога верую, mais distinguons[164], я верую, как в существо, себя лишь во мне сознающее. Не могу же я веровать, как моя Настасья (служанка) или как какой-нибудь барин, верующий «на всякий случай». <…> Что же касается до христианства, то, при всём моем искреннем к нему уважении, я – не христианин. Я скорее древний язычник, как великий Гёте или как древний грек» [10; 33].

Однако теперь, когда речь идёт уже о действительном спасении, Степан Трофимович чувствует, что его «убеждения» – лишь нелепый и ненужный «иностранный наряд», и потому он даже не вспоминает о них. Напротив, он всё яснее сознаёт, что подлинной правдой обладает не он, а именно этот «простой» народ, и что правда эта заключается в его вере. Достоевский писал об этом: «Говорят, русский народ плохо знает Евангелие, не знает основных правил веры. Конечно так, но Христа он знает и носит Его в своём сердце искони. В этом нет никакого сомнения. <…> Сердечное знание Христа и истинное представление о Нём существует вполне. Оно передаётся из поколения в поколение и слилось с сердцами людей. Может быть, единственная любовь народа русского есть Христос, и он любит образ Его по-своему, то есть до страдания. Названием же православного, то есть истиннее всех исповедующего Христа, он гордится более всего» [21; 38]. Для того чтобы сейчас понять это, Степан Трофимович нуждается в особом откровении истины Божией.

Евангелие гласит: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» (Мф. 5:6), и Господь посылает духовному скитальцу благодатную помощь. Божественная Премудрость является ему в образе женщины по имени «София»[165] и с отчеством первого евангелиста – «Матвеевна». Благодаря ей разорванная, противоречивая картина мира в сознании Степана Трофимовича очищается от всего ложного и случайного и приобретает гармоничные и законченные формы. Не менее важно, что Софья Матвеевна оказывается для него и необходимым связующим звеном в отношениях с «простым» народом.

Степан Трофимович замечает в облике Софьи Матвеевны «нечто благородное и независимое и в то же время – тихое» [10; 488]. Православие учит, что рождение добра (благородство) возможно только в соединении с его источником – Богом, которое даёт вера. Она же делает человека независимым, свободным от мира. Тихость является внешним проявлением величайшей добродетели – кротости (смирения), о которой Господь сказал: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» (Мф. 5:5). Заметим, что этой добродетелью Достоевский наделяет всех других «Софий» великого пяти-книжия: Соню Мармеладову («Преступление и наказание») и Софью Андреевну («Подросток»).

Степана Трофимовича поражает естественное сочетание в Софье Матвеевне простоты и благородства: она «говорит словоерс и опрокидывает чашку на блюдечко» [10; 491], но понимает по-французски [10; 488]. Не все его слова доходят до её разума, но сердцем она откликается на каждое движение его души[166]. Степан Трофимович чувствует, что именно этой гармонии образованности и живой веры не хватает ему самому, и потому цель спасения и вся жизнь сосредоточиваются для него в этой женщине: «Мне кажется, что я почти счастлив, и виною того вы» [10; 490]; «О, блажен тот, кому Бог посылает всегда женщину…» [10; 491]. Это счастье (блаженство) было ниспослано Степану Трофимовичу за его горячую жажду правды по слову Спасителя: «Блаженны алчущие и жаждущие правды…» (Мф. 5:6). Сцена их встречи открыто символична в силу особой деятельности Софьи Матвеевны. Она продаёт вразнос Евангелие, собирая деньги на монастырь. Это указывает на то, что мудрость «Софии» имеет не человеческую, а Божественную природу.

Эта сцена имеет и другой смысл, восходящий к Ветхому Завету. Степан Трофимович стоит на пороге новой жизни, и перед ним открывается не ведомый ему прежде мир. Творение этого мира уже состоялось, но каждый человек приходит в него в своё время. И для того, чтобы радость человека от бытия в мире была совершенной, «сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному: сотворим ему помощника, соответственного ему» (Быт. 2:18). Таким помощником и становится для героя простая русская женщина по имени София.

Заметим, что героини с этим именем обладают не только общими духовными чертами, но и единой функцией – они служат спасению и возрождению грешников. Всякий, искренно стремящийся ко спасению, видит в них свою последнюю надежду и немедленно забывает о своей гордыне и самолюбии. Поэтому Степан Трофимович просит свою спутницу не оставить его почти теми же словами, что и Раскольников: «Только не оставляйте, не оставляйте меня одного!» [10; 498]. И оба получают одинаковый ответ: «Никогда не оставлю»[167] [10; 498]. Примечательно, что уже само присутствие рядом с грешником Божественной Премудрости благотворно и преображающе воздействует на него, вызывая искреннюю потребность в покаянии[168]. Степан Трофимович просит Софью Матвеевну принять его исповедь и простить, и сам прощает всем: «О, простим, простим, прежде всего простим всем и всегда… Будем надеяться, что и нам простят. Да, потому что все и каждый один пред другими виноваты. Все виноваты!» [10; 491].

Согласно первоначальному замыслу Достоевского, мысль о все общей виновности людей за зло в мире должен был выразить святитель Тихон в беседе со Ставрогиным, прося у него прощения «за вольная и невольная (согрешения. – О. С.). Согрешив, каждый человек уже против всех согрешил, и каждый человек хоть чем-нибудь в чужом грехе виноват. Греха единичного нет. Я же грешник великий, и, может быть, более вашего» [11; 26]. Осознание собственной греховности заставляет человека обратиться с мольбой о прощении к Тому, Чей закон он преступил, и Степан Трофимович «тотчас же стал излагать всю историю, до того торопясь, что сначала даже и понять было трудно. Продолжалась она очень долго» [10; 493]. Достоевский подчёркивает, что в этом акте «было для него действительно нечто высшее и, говоря новейшим языком, почти борьба за существование» [10; 494]. Это действительно так, потому что возврат к прошлому означал бы для героя отказ от спасения и неминуемую гибель. Однако исповедь не приносит желаемого результата. Несчастный грешник чувствует, что он не сказал чего-то самого главного, и ужас от осознания того, что спасение может оказаться невозможным, разжимает ставшие привычными оковы разума – Степан Трофимович «привстал, спустил ноги с постели и, не думая ни о чём, свалился пред нею (Софьей Матвеевной. – О. С.) на пол. Это было уже не давешнее коленопреклонение; он просто упал ей в ноги и целовал поля её платья…»[169] [10; 495–496].

Он вдруг осознал главное, что до сих пор незримо разделяло их, препятствуя настоящему покаянию: «Спасительница моя, – благоговейно сложил он пред нею руки. <…> Я – я негодяй! О, я всю жизнь был бесчестен… <…> Я вам давеча всё налгал, – для славы, для роскоши, из праздности, – всё, всё до последнего слова, о негодяй, негодяй! <…> Я думал только о себе!» [10; 496]. Наконец-то Степан Трофимович нашёл главные причины всех своих бед – гордость и эгоизм. Именно они мешали ему быть счастливым самому и делали несчастной любимую им женщину. Поняв это, он просит себе казни: «О, я хочу, чтоб она (речь идёт о Варваре Петровне. – О. С.) ударила меня в другую щёку; с наслаждением хочу! Я подставлю ей мою другую щёку… Я теперь, теперь только понял, что значит подставить другую… «ланиту». Я никогда не понимал прежде!»[170] [10; 496]. Покаяние состоялось, но, чтобы в очистившейся душе снова не поселилась какая-нибудь духовная скверна, её необходимо наполнить светом Истины. Жаждущее спасения сердце безошибочно находит её источник, и Степан Трофимович просит Софью Матвеевну «прочитать ему Евангелие. <…> Она прочитала Нагорную проповедь» [10; 496–497].

Как и в «Преступлении…», чтение Евангелия является идейным центром повествования и его кульминацией. Слушая Нагорную проповедь, начинающуюся с указания Спасителя о том, как человеку достичь счастья[171], Степан Трофимович впервые в жизни прямо и просто принимает Откровение Божие в своё сердце и поражается тому, что Оно содержит ответы на все без исключения вопросы, которые прежде уже вставали перед ним в жизни и были решены неправильно или остались нерешёнными. Он ясно видит, что именно мешало ему исполнить своё предназначение и стать счастливым: «Я всю жизнь мою лгал. Даже когда говорил правду. Я никогда не говорил для истины, а только для себя, я это и прежде знал, но теперь только вижу… <…>. Savez-vous[172], я, может, лгу и теперь; наверно лгу и теперь. Главное в том, что я сам себе верю, когда лгу. Всего труднее в жизни жить и не лгать… и… и собственной лжи не верить, да, да, вот это именно!»[173] [10; 497]. Освободившись от груза прошлого, Степан Трофимович решительно вступает в новую жизнь, которую хочет начать с проповеди благовестия Христа, открывшего для него путь к счастью[174].

Заметим, что для нехристианского сознания во лжи нет ничего опасного, и обычно она не является предметом осуждения, если не приводит к тяжёлым последствиям. Однако, спрашивает митрополит Антоний (Храповицкий), «какое указание найдёт себе у Достоевского такой человек, который и сам уже решил переменить свою жизнь и стать на путь нравственного возрождения?»[175]. Достоевский ответил на этот вопрос словами старца Зосимы: «Главное, самое главное – не лгите. <…>. Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уже никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестаёт любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предаётся страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а всё от беспрерывной лжи и людям и себе самому» [14; 41]. Особая важность этой идеи подчёркивается её повторением в беседе с госпожой Хохлаковой: «Главное, убегайте лжи, всякой лжи, лжи себе самой в особенности. Наблюдайте свою ложь и вглядывайтесь в неё каждый час, каждую минуту» [14; 54]. Митрополит Антоний указывает на слова Достоевского о том, что «ложь самому себе и другим есть главное и необходимое условие для укоренения во зле и пороке» и что «порочная жизнь невозможна без постоянного самообмана»[176]. «Итак, – говорит владыка, – гордость, ложь и возможность мучить (ближних своих. – О. С.) или насилие и раздор – вот враги обращения людей к Богу, где одно начало, там и другое: ложь поддерживается в обществе раздором, порождая раздор, а сама порождается гордостью и, опираясь на неё, производит насилие, – тут люди попадают уже под власть бесов»[177]. Действительно, все бесы служат лжи, потому что их хозяин и есть «ложь и отец всякой лжи» (Ин. 8:44), и все вместе они пытаются противостоять Богу, Который «есть путь и истина и жизнь» (Ин. 14:6).

После покаяния Степана Трофимовича дальнейшее повествование развивается по литургическим законам – звучат 3–12 стихи пятой главы Евангелия от Матфея[178] и приближается евхаристия – высший момент богослужения и всей человеческой жизни – соединение с Божеством. Помимо этого, в соответствии с первоначальным замыслом главы «У Тихона», Достоевский включает в повествование фрагмент Откровения святого Иоанна Богослова. Это чтение также начинается по просьбе Степана Трофимовича: «Читайте, читайте, я загадал по книге о нашей (курсив наш. – О. С.) будущности…» [10; 497]. Действительно, самому герою (и олицетворяемой им русской интеллигенции) его путь теперь вполне ясен – единение с народом через покаяние и веру во Христа. Теперь вопрос стоит об исторической судьбе всего русского народа, и Господь открывает, что причина его настоящих и будущих бед кроется в теплохладности, в стремлении к материальному благополучию, приносимому в жертву подлинному счастью: «Ты говоришь: «я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды»; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» (Откр. 3:17).

Степан Трофимович потрясён открывшейся ему истиной: «Это… и это в вашей книге! – воскликнул он, сверкая глазами и приподнимаясь с изголовья. – Я никогда не знал этого…» [10; 497]. Теперь прошлое и настоящее становится для него совершенно ясным. Он понимает, что причина всех бед его Родины кроется в оскудении веры, в забвении слова Божия, в горделивой ослеплённости людей собственным величием и благополучием. Он видит, что, отходя от Света, люди всё более погружаются во мрак, полный всяческого зла, и хочет помочь им найти путь ко спасению, но не знает, как это сделать. Степан Трофимович вдруг вспоминает, что что-то похожее в истории человечества уже однажды было, и вроде бы всё закончилось хорошо. Он просит Софью Матвеевну вновь прочесть Евангелие, на этот раз «о свиньях» [10; 498].

Речь идёт о сюжете исцеления гадаринского бесноватого (Лк. 8:26–36). В единой идейной композиции великого пятикнижия этот фрагмент дополняет и завершает два упомянутых отрывка из Священного Писания, а также сюжет о воскресении Лазаря из «Преступления и наказания» [6; 250–251] и является ответом на «каторжный» сон Раскольникова. Только здесь говорится уже не о воскресении умершего, а об устранении причины его смерти: человек избавляется от бесов – существ, обладающих «умом и волей» [6; 419]. Словами Степана Трофимовича автор расширяет сюжет об исцелении и спасении одного человека до пространства русской идеи: «Видите, это точь-в‑точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, – это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! <…> Но великая мысль и великая воля осенят её свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности… и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже, может быть! Это мы, мы и те, и Петруша… et les antres avec lui[179], и я, может быть, первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это ведь и хватит. Но больной исцелится и «сядет у ног Иисусовых» <…> и будут все глядеть с изумлением…» [10; 499][180].

Примечателен акцент, которым писатель указывает на одну из важнейших причин происходящего в России. Он не снимает ответственности с самого человека за его свободный и сознательный выбор, но указывает и на силы, подталкивающие к ошибочному выбору, то есть греху. Раскольников, Кириллов, Пётр Верховенский (а за ними – Крафт, Версилов и Иван Карамазов) создали свои «теории» сами, но исходный материал для них взяли не в своём сердце, не в родной земле и не в вере предков, а в европейских социально-философских учениях, уводящих человека от Бога в дебри полусознательного «я». Как и Раскольников, они были обмануты, прельщены правдоподобием этих «теорий», а уже затем, «ослеплённые и неверующие» [6; 251], утратившие способность различать добро и зло, шагнули к гибели.

Следует заметить, что одним из принципов экзегетики является толкование пророческих слов в двух параллельных дискурсах: во-первых, применительно к конкретной ситуации, сложившейся на момент пророчества в данном месте и времени; а во-вторых, применительно к отдалённой и неочевидной для настоящего перспективе. Полагаем, что именно таким образом и нужно воспринимать эти слова Достоевского – «великого, бесстрашного православного апостола, пророка, философа и поэта»[181] – о судьбе России. Решение конкретной ситуации очевидно – полное и окончательное спасение Степана Трофимовича состоялось. Он совершенно примирился с Богом и Его миром, обрёл душевную чистоту и гармонию, исповедался и причастился Святых Христовых Тайн. Изменения, происшедшие в нём, настолько очевидны, что приехавшая Варвара Петровна подозревает в них притворство, ёрничество или умопомешательство. Но Степан Трофимович видит Истину и потому исповедует Её спокойно и твёрдо: «Моё бессмертие уже потому необходимо, что Бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к Нему любви в моём сердце. И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно?[182] Если я полюбил Его и обрадовался любви моей – возможно ли, чтобы Он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть Бог, то и я бессмертен! Voilà ma profession de foi[183]» [10; 505]. Эти слова свидетельствуют о достижении Степаном Трофимовичем всей полноты спасения – ещё при земной жизни он обрёл Царство Небесное.

Столь же оптимистично и пророчество Достоевского о судьбе России – если все «теплохладные» обратятся ко Христу «всем сердцем, всею душою, всем разумением и всею крепостию» (Мк. 12:30) и решительно встанут в ряды Его апостолов, как это сделал сам писатель и его герой, Россия обязательно спасётся и «останется в сути своей такою же прежнею, святою нашей Русью, как и была до сих пор, и, сколь ни изменился бы, пожалуй, облик её, но изменения облика бояться нечего, <…>, кто верит в Русь, тому даже стыдно это. Её назначение столь высоко, и её внутреннее предчувствие этого назначения столь ясно (особенно теперь, в нашу эпоху, в теперешнюю минуту главное), что тот, кто верует в это назначение, должен стоять выше всех сомнений и опасений. «Здесь терпение и вера святых», как говорится в священной книге»»[184] [25; 174–175]. Старшее поколение героев романа помимо Степана Трофимовича представлено Варварой Петровной, Кармазиновым и фон Лембке.

Образ генеральши Ставрогиной во многом наследует черты Лизаветы Прокофьевны Епанчиной («Идиот»). Она – представитель старой, уходящей России. Понимая неизбежность перемен, Варвара Петровна готова их принять, но то «новое», что идёт в Россию из Европы через Петербург, ужасает её.

Образ Кармазинова представляет собой пример пародийной редукции реального прототипа, И. С. Тургенева. Достоевский узнаваемо пародирует такие черты Тургенева, как самолюбие, тщеславие, эгоизм, соединённые с либеральным фразёрством. Образ Кармазинова представлен на фоне развёртывания образа Степана Трофимовича, что даёт возможность для ненавязчивого сравнения их личностных черт. Итог этого сравнения – далеко не в пользу Кармазинова. Полагаем, этим Достоевский хотел подчеркнуть особую ответственность людей, присваивающих себе право быть идейными вождями общества. Степан Трофимович был учителем молодого поколения героев романа: Ставрогина и Шатова, и они, глядя на своего учителя, решили, что можно жить и даже быть хорошим человеком, не веря в Бога. Но атеистическое фрондёрство Степана Трофимовича отвечало лишь игривости его характера и было рабской данью интеллигентской моде. Безопасно отрицая этикетные требования церковного Устава, он следовал правилам, которые выросли из православной культурной традиции, и оставался, по существу, верующим человеком. Но его ученики таким мировоззренческим фундаментом не обладали, и поэтому, приняв эстетический атеизм своего учителя за незыблемую основу, выстроили на нём свою личную нравственность.

Педагогическая деятельность Степана Трофимовича, вначале больше похожая на игру или детскую шалость, со временем соединилась с более или менее сознательными «шалостями» других либералов, того же Кармазинова, и начала разрушать общественное сознание. Однако при всём этом он оставался лучшим представителем своего поколения, потому что сохранял неколебимую веру в идеал Красоты, за который был готов сражаться и даже умереть. Кармазинов отличается от Степана Трофимовича эгоизмом, тщеславием, гордыней и трусостью. Остро чувствуя надвигающиеся изменения в российской жизни, он намеревается скрыться от них за границей: «Тут всё обречено и приговорено. Россия, как она есть, не имеет будущности» [10; 287]. В духовном смысле Кармазинов уже умер: «Я поколения старого и, признаюсь, ещё стою за честь, но ведь только по привычке. Мне лишь нравятся старые формы, положим по малодушию; нужно же как-нибудь дожить век» [10; 288].

Губернатор фон Лембке – также пародийная фигура. Следуя традиции русской сатиры, Достоевский посредством его образа осмеивает последствие петровских реформ – укоренившийся в России тип немца-администратора. Честный и исполнительный, но тупой, тщеславный и самолюбивый, он настолько оторван от реальной российской жизни, что никак не может на неё воздействовать. Административные функции фактически осуществляет его супруга, Юлия Михайловна, – ослеплённая тщеславием барыня, мечтающая лишь о славе и успехах в «обществе».

Молодое поколение героев романа представлено учениками Степана Трофимовича, наиболее способным из которых оказался Николай Всеволодович Ставрогин – главный герой романа.

В 1873 г., имея в виду своих вечных врагов – либералов-западников, Достоевский говорил: «Они и не подозревают, что скоро конец всему… всем ихним «прогрессам» и болтовне! Им и не чудится, что ведь антихрист-то уже родился… и идёт! <…>. Идёт к нам антихрист! Идёт! И конец миру близко, – ближе, чем думают!»[185]. И, стремясь разбудить духовно спящих соотечественников, Достоевский наводит на бесов увеличительное стекло своего романа, в основе которого лежит обширный замысел, озаглавленный им как «Житие великого грешника». Согласно плану писателя, это должно было быть исследование духовных закономерностей грехопадения («великий грешник») и возрождения («житие») человека. Первоначально речь шла об одном человеке, но, познакомившись с реалиями нечаевского заговора, Достоевский решает сделать духовный анализ произошедшего, показать причину того, почему обычные люди в обычном российском городе превратились в одержимых бесами существ. В центре внимания писателя оказывается личность «великого грешника» – Николая Ставрогина.

Уже первые страницы романа должны были насторожить внимательного читателя, прозревающего за лицом этого персонажа облик антихриста. Достоевский указывает на это сходство рядом характерных черт. Ставрогин обладает некой мистической способностью подчинять себе людей, в силу которой одни его любили, другие – ненавидели, но все признавали его особую, ничем не объяснимую власть. Сверхъестественную, противоречащую рассудку и воле, рабскую зависимость чувствует Шатов: «Ставрогин, для чего я осуждён в вас верить во веки веков? <…> Разве я не буду целовать следов ваших ног, когда вы уйдёте? Я не могу вас вырвать из моего сердца, Николай Ставрогин!» [10; 202]. Сестра Шатова, Даша, ясно сознавая всю гибельность этой зависимости, не может и не хочет бороться с ней и готова по первому слову Ставрогина идти за ним на край света [10; 229–230]. Лиза Тушина ненавидит Ставрогина, но против своей воли приближается к нему всё ближе и ближе и в конце концов гибнет. В плену обаяния Ставрогина находится даже Пётр Верховенский: «Вы мой идол! <…> Я никого, кроме вас, не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк…» [10; 323–324].

Размышляя о том, как именно сбудется пророчество о приходе антихриста, Достоевский записывает: «Будущий антихрист будет пленять красотой» [16; 363], а подготовительные материалы содержат ряд специфических характеристик Ставрогина: «NB) Он должен быть обольстителен», «обворожителен, как демон» [11; 174, 177]. Писатель особо подчёркивает дисгармонию черт лица своего героя, каждая из которых кажется идеальной, но их совокупность действует отталкивающе: «Казалось бы, писаный красавец, а в то же время как будто и отвратителен. Говорили, что лицо его напоминает маску…» [10; 37]. Подобной деталью портрета обладают в великом пятикнижии, помимо Ставрогина, только Свидригайлов («Преступление и наказание») и Ламберт («Подросток») – духовно разложившиеся люди, совершившие страшные преступления. Примечательно, что с каждым новым злодеянием обаяние Ставрогина

не только не умаляется, но становится всё сильнее. Об этом говорят слова Хроникёра: «Прежде хоть и считали его красавцем, но лицо его действительно «походило на маску» <…>. Теперь же <…> он с первого же взгляда показался мне решительным, неоспоримым красавцем…» [10; 145]. Подчеркнём, что в сравнении лица Ставрогина с маской выразилось несоответствие его внешнего облика внутреннему духовному содержанию. Когда это содержание полностью раскрылось во время разговора со старцем Тихоном, стало ясно, что человеческое лицо просто не способно выразить ту степень духовного разложения, в которой находился Ставрогин.

Его внутреннее состояние на протяжении всего романа подобно состоянию заболевшего человека, который медлит обращаться к врачу, считая своё положение не очень опасным. Но болезнь уже поразила его организм и ведёт свою разрушительную работу. О том, что она уже принесла свои плоды и зло заполнило душу Ставрогина настолько, что начало выплёскиваться наружу, свидетельствуют его поступки: таскание за нос Гаганова, публичный поцелуй жены Липутина, укус за ухо губернатора. Хроникер замечает, что, проделывая всё это, Ставрогин находился в странном, почти беспамятном состоянии, будто не вполне руководя собой. Всё объяснилось тогда, когда укушенный губернатор запер Ставрогина под замок. Сначала было тихо, но «в два часа пополуночи арестант, дотоле удивительно спокойный и даже заснувший, вдруг зашумел, стал неистово бить кулаками в дверь, с неестественною силой оторвал от оконца в дверях железную решетку, разбил стекло и изрезал себе руки» [10; 43]. Заметим, что Достоевский рисует обычную картину поведения человека, одержимого бесами, характерной чертой которого является противоестественная сила, с которой человек, лишённый свободы, освобождается от пут. Аналогичную ситуацию показывает Евангелие. Когда Христос пришёл в страну Гадаринскую, «тотчас встретил Его <…> человек, одержимый нечистым духом, он имел жилище в гробах, и никто не мог его связать даже цепями, потому что многократно был он скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы, и никто не в силах был укротить его; всегда, ночью и днем, в горах и гробах, кричал он и бился о камни…» (Мк. 5:2–5).

Особым признаком беснования, отличающим происходящее с человеком от обычного психического расстройства, является изменение голоса. Епископ Александр (Милеант) замечает: «Этот симптом не наблюдается при обычных нервных заболеваниях.

Так как речь контролируется мозгом, над которым демоны не имеют полного контроля, а лишь над голосовыми связками, то и слова, которые исходят из уст больного, звучат неестественно»[186]. Это необычное свойство проявляется и у Ставрогина. Вынужденный ответить на вопрос матери о своих отношениях с Марьей Тимофеевной, он подходит к жене и, прямо глядя ей в глаза, отрекается от неё, нарушая клятву, данную Богу под венцом. Достоевский особо подчёркивает перемену в его поведении и в голосе: «Вам нельзя быть здесь, – проговорил ей Николай Всеволодович ласковым, мелодическим голосом, и в глазах его засветилась необыкновенная нежность. Он стоял перед нею в самой почтительной позе, и в каждом движении его сказывалось самое искреннее уважение» [10; 146]. Старец Иосиф Ватопедский замечает, что «прельщение и обман» являются «привычными средствами», которыми сатана пытается погубить человека[187], и действительно – Ставрогин в этот момент лжёт, а значит, ни настоящего уважения, ни почтительности, ни нежности в нём нет. Достоевский указывает на это, замечая, что Ставрогин стоял перед женой не почтительно, а лишь «в самой почтительной позе», то есть применял определённый «технический» приём. Опять-таки и движения его не были почтительны, а лишь «сказывали» почтительность. Когда же поражённая и заворожённая всем этим Марья Тимофеевна попросила у мужа позволения встать перед ним на колени, он запретил ей: «Нет, этого никак нельзя, – великолепно улыбнулся он ей. <…> Тем же мелодическим голосом и нежно уговаривая её <…>, он с важностию прибавил…» [10; 146]. Заметим, что Ставрогин не считает ложь ни злом, ни пороком и прибегает к ней всегда, когда это может привести к цели кратчайшим путём, а между тем каждый акт лжи отдаляет человека от Бога и соединяет с дьяволом, который есть «лжец и отец лжи» (Ин. 8:44). Поэтому когда Ставрогину не нужно скрывать своё настоящее лицо, он ведёт себя совершенно иначе. Разговаривая с женой наедине, он сначала не считал нужным притворяться, и скоро его взгляд стал «излишне суров, может быть, в нём выразилось отвращение, даже злорадное наслаждение её испугом». Но это привело к тому, что «ещё мгновение, и она бы закричала» [10; 215], тогда

Ставрогин спохватился и надел на себя маску точно так же, как накануне в гостиной матери: «В один миг изменилось его лицо, и он подошёл <…> с самою приветливою и ласковою улыбкой» [10; 215]. Однако как только он понял, что его уловка не удалась, а, напротив, Марья Тимофеевна увидела его настоящее лицо, Ставрогин сбрасывает маску: «Что ты сказала, несчастная, какие сны тебе снятся! – возопил он и изо всей силы оттолкнул её от себя, так что она даже больно ударилась плечами и головой о диван» [10; 219]. Он бежит от неё «в неутолимой злобе, широко шагая по грязи и лужам, не разбирая дороги. Правда, минутами ему ужасно хотелось захохотать, громко, бешено…» [10; 219].

К этому времени злоба стала наиболее яркой духовно-нравственной характеристикой личности Ставрогина. Хроникёр замечает: «В злобе, разумеется, выходил прогресс против Л-на[188], даже против Лермонтова. Злобы в Николае Всеволодовиче было, может быть, больше, чем в тех обоих вместе, но злоба эта была холодная, спокойная и, если можно так выразиться, разумная, стало быть, самая отвратительная и самая страшная, какая может быть» [10; 165]. Примечательно, что подобная оценка никак не подтверждается событиями романа, что говорит об её принадлежности самому автору, указывающему на внутреннее, духовное состояние героя, скрытое за маской его прельстительной внешности. Преподобный Иустин замечает: «Вся мнимая привлекательность, величие и прелесть зла <…> будет собрана, воплощена и олицетворена в антихристе… В антихристе зло достигнет на земле своего предельного совершенства, он будет гениально и неподражаемо зол. Всё зло, разбросанное по миру, сокрытое в ущельях человеческих душ и в безднах бесовских злоизволений, он соберёт в себе, соединит в себе и явит себя соборностью зла, вселенскостью зла, богом зла, всезлом. Он во всём будет противоположен Христу: Христос – воплощенное благо и истина, антихрист же будет стараться быть воплощённым злом и ложью…»[189].

Достоевский указывает на это и особыми эпитетами, обращёнными к Ставрогину и имеющими яркое символическое значение. Он дважды замечает: «И вдруг зверь показал свои когти», «и вот – зверь вдруг выпустил свои когти» [10; 37, 38]. А когда Ставрогин

выводит жену из гостиной, «Лиза <…> для чего-то вдруг привскочила с кресла, пока они выходили, и неподвижным взглядом проследила их до самых дверей. Потом молча села опять, но в лице её было какое-то судорожное движение, как будто она дотронулась до какого-то гада» [10; 147]. Само название главы, в которой Ставрогин появляется в романе, «Премудрый змий», восходит к книге Бытия: «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог» (Быт. 3:1). Заметим, что словом «зверь» Священное Писание называет антихриста, которому сатана, именуемый здесь же «драконом» или «змеем» (т. е. гадом), дал власть над всем человечеством. В результате все люди «поклонились дракону, который дал власть зверю, и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним? И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе. И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем, и поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца…» (Откр. 13:3–8).

Совмещение в личности Ставрогина двух инфернальных имён, хотя и близких, но всё же разных, говорит о том, что он не является в полноте ни тем, ни другим. Он не является сатаной, потому что сатана есть дух, не способный произвольно воплощаться в человеческое тело, а принимающий какое-либо видимое обличье лишь по Промыслу или попущению Божию[190], а указаний на это в романе нет.

Но Ставрогин не является и антихристом. Несмотря на то что он развращает и губит людей, он не ставит перед собой такой цели сознательно, а лишь заражает окружающих смертью. Не менее важно и то, что он не сознаёт себя слугой или орудием сатаны и не только не желает мирового господства, но даже отказывается от предложения стать во главе местных «бесов». Это происходит потому, что воля Ставрогина почти полностью разрушена страстями гордыни и сластолюбия и порождёнными ими злодеяниями. Схиигумен Савва по этому поводу замечает: «По мере порабощения человека греху ослабляется воля человека…»[191]. К тому же основную

черту характера Ставрогина, наряду с «безмерной», «бесконечной» и «злобной» гордостью [11; 117, 136, 149 и др.], образует эгоизм: «Оставьте меня, я сам по себе. Я эгоист и хочу жить в эгоизме» [11; 134]. Ко времени основных событий романа разложение духовной природы Ставрогина дошло уже до того, что он практически утратил способность любить кого-либо: «Мне жаль, что я не могу вас любить, Шатов» [10; 202], – или хотя бы ответить на чувство бесконечно преданной ему женщины: «Мне вы милы, и мне, в тоске, было хорошо подле вас: при вас при одной я мог вслух говорить о себе. Из этого ничего не следует. <…> Вникните тоже, что я вас не жалею, коли зову, и не уважаю, коли жду» [10; 513].

Но Ставрогин уже не может ни любить, ни даже ненавидеть. Всё окружающее ему только в большей или меньшей степени неприятно, и он лишь ищет, где этого «неприятного» поменьше. Предлагая Даше навсегда уехать в Швейцарию, он пишет: «В России я ничем не связан – в ней мне всё так же чужое, как и везде. Правда, я в ней более, чем в другом месте, не любил жить; но даже и в ней ничего не мог возненавидеть!» [10; 513–514]. Об этом духовном состоянии говорит то место Откровения Иоанна Богослова, которое святитель Тихон по памяти читает Ставрогину: «Ангелу Лаодикийской церкви напиши: сие глаголет Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твоя дела; ни холоден, ни горяч; о, есть ли б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чем не имею нужды; а не знаешь, что ты жалок и беден, и нищ, и слеп, и наг…» [11; 11]. Страсти разрушили душу Ставрогина, лишили её всякой жизненной силы, и теперь он медленно умирает. Достоевский так говорит об это процессе: «Я думаю, люди становятся бесами или ангелами. <…> Земная жизнь есть процесс перерождения. Кто виноват, что вы переродились в чёрта» [11; 184]. И когда иссякает любовь даже к самому себе, Ставрогин убивает своё тело и превращается в полноценного беса.

Но если Ставрогин какое-то время пытался сопротивляться злой силе, поработившей его душу, то Пётр Верховенский отдаётся ей свободно, сознательно и целиком. На его принадлежность к инфернальному пространству Достоевский указывает змееподобными чертами внешности: «Лицо его никому не нравится. Голова его удлинена к затылку и как бы сплюснута с боков, так что лицо его кажется вострым. Лоб его высок и узок, но черты

лица мелки; глаз вострый, носик маленький и востренький, губы длинные и тонкие» [10; 143]. Он «ходит и движется очень торопливо, но никуда не торопится» и при этом не движется, а «очень вертится» [10; 143, 147], что создаёт впечатление, будто он находится во всех местах сразу. И наконец, главная черта, не оставляющая двусмысленности: «Вам как-то начинает представляться, что язык у него во рту, должно быть, какой-нибудь особенной формы, какой-нибудь необыкновенно длинный и тонкий, ужасно красный и с чрезвычайно вострым, беспрерывно и невольно вертящимся кончиком» [10; 144]. Но, несмотря на столь явные указания, Верховенский пока ещё слишком мелок, чтобы претендовать на роль антихриста, хотя и стремится к этому. Поэтому он не змей, а змея – символ притаившейся злобы и смертельной опасности.

Заметим, что и в Ставрогине и в Верховенском есть черты, соединение которых в одном человеке могло бы явить того совершенного антихриста, о котором говорит Священное Писание. Антихрист в романе словно раздвоился между ними, а в этом случае, говорит Господь, «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит» (Мф. 12:25). Достоевский предупреждает, что если сейчас, в случае, описанном в романе, этим двум половинкам не удалось соединиться в одном человеке, то это вполне может случиться в будущем. Тем более что Ставрогин в своих злодеяниях уже дошёл до предела духовно-нравственного разложения, возможного человеку. Стремясь угодить поработившей его страсти, он разрушил свою богоданную природу, грехом исказил и затемнил в ней образ Божий настолько, что зачатый им в этом состоянии ребёнок мог бы стать антихристом. Однако женщина, о связи с которой Ставрогин говорит в своей «Исповеди», и Матрёша покончили жизнь самоубийством, а Лиза Тушина погибла от рук взбесившейся толпы. Эти женщины не успели родить ребёнка, но он всё же рождается у Марии Шатовой, однако почти сразу гибнет. Сюжет его смерти отражает догматически безупречную веру Достоевского в действие Промысла Божия, разрушающего человеческое зло самим же злом: от рук «бесов» принимает мученическую смерть Шатов, оставшаяся без его попечения Мария гибнет и обрекает на смерть новорождённого ребёнка. Так сбывается слово Божие, обращенное к рабу зла – сатане: «Вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову,

а ты будешь жалить его в пяту» (Быт. 3:15). Ещё не все предзнаменования сбылись, не оскудела ещё праведниками земля. Пока попытка зла завладеть миром не удалась, но, по словам священномученика Ипполита, епископа Римского, «мы не ускоряем пришествия антихриста лишь тогда, когда не участвуем в грехах и беззакониях своего времени делом или сочувственным помыслом»1. В ряду молодых героев романа Иван Шатов – главный. Достоевский создавал его как типичного представителя русской молодёжи конца 1860‑х – начала 1870‑х годов. Писатель неоднократно подчёркивал особое значение этого этапа русской истории: «Время теперь по перелому и реформам чуть ли не важнее петровского» [28, 2; 206]. Необходимость социальных изменений назрела объективно, но важно было понять, что и как следует менять. Основным объектом и субъектом этих изменений являлась молодёжь, от выбора которой зависело будущее всей России. Это обусловило предельную открытость символики образа Шатова: весь «Иван» (русский народ) стоит на пороге неизбежного выбора, колеблясь (шатаясь) между «идеалом Содомским и идеалом Мадонским». Для героя этот выбор неочевиден, потому что «по шатости в понятиях» [28, 2; 136] он не может уверенно принять правильное решение. Это даёт основание считать Шатова прямым «наследником» Раскольникова, первоначально носившего фамилию «Шатов» [7; 93]. И, подобно Раскольникову, образ Шатова символизирует не весь русский народ, а лишь наиболее «пассионарную» его часть – образованную молодёжь. В великом пятикнижии писатель показывает различных представителей этого поколения, на индивидуальном примере каждого исследуя причины грехопадения и условия возрождения к новой жизни. Этот личный духовный опыт своих героев Достоевский переносит на жизнь всей России, стремясь не столько предвидеть, сколько указать правильный путь её развития. Заметим, что настоящее имя Шатова должно звучать как «Иван Павлович Фёдоров», потому что он является сыном ставрогинского крепостного Павла Фёдорова [10; 27]. Отчество «Павлович» восходит к имени апостола Павла, чья духовная судьба может служить прямым примером того, что спасение возможно для любого чело

века, если он честно и открыто обращается к Богу. По рождению Павел был иудеем по имени Савл, а по вере – фарисеем (Флп. 3:5). Савл искренне считал, что христианство – это искажение учения Моисея, опасная ересь. Поэтому он активно, проявляя инициативу, боролся с христианами и даже был свидетелем их казней. Это продолжалось до тех пор, пока Христос воочию не явился ему: «Савл, Савл! Что ты гонишь Меня?» (Деян. 9:4). Предельная честность перед самим собой дала возможность Савлу принять Богоявление как факт. Обращение Савла от иудея – ревнителя Ветхого закона – к Павлу – апостолу Христа – произошло почти мгновенно. Так же быстро происходит и обращение к вере Шатова, главной чертой которого была честность [10; 434].

Но образ Шатова имеет и ещё один дополнительный смысл, связанный с личностью самого Достоевского. Фамилией «Фёдоров» писатель напоминает о своём собственном падении и спасении. В молодости он, подобно Шатову, вступил в политическую организацию и скоро стал членом особой тайной группы внутри неё. Эта группа не только располагала типографией для пропагандистской работы, но была готова и к насильственному изменению политического строя в России. После ареста и каторги прежний человек, уверенный в том, что ему дано право распоряжаться чужими жизнями и делать счастливыми одних людей за счёт несчастья других, навсегда умер. А к жизни воскрес новый человек – апостол Христа и пламенный патриот. Писатель становится главным действующим лицом своих романов, передавая свою судьбу героям и превращая её в эмпирическое доказательство реальности спасения для всех, кто сомневается в его возможности.

Как это ни парадоксально, преступление Раскольникова стало благом для него, удержав от возможно бóльших, судя по масштабу личности, злодеяний. Об этом прямо говорит Порфирий Петрович: «Ещё хорошо, что вы старушонку только убили. А выдумай вы другую теорию, так, пожалуй, ещё в сто миллионов раз безобразнее дело бы сделали! Ещё Бога, может, надо благодарить; почём вы знаете: может, вас Бог для чего и бережёт» [6; 351]. Обстоятельства жизни Шатова были таковы, что ему не нужно было никого убивать и он сразу шагнул дальше – вступил в тайную политическую организацию. Уже сам этот шаг говорит о том, что человек преступил некую черту, разрешив себе проливать кровь немногих ради счастья большинства. Как и Раскольников, Шатов думает

не о собственном, а о всеобщем счастье и избирает для достижения его средства, которые кажутся ему наиболее эффективными. Заметим, что на этом пути Шатов весьма преуспел, так как ему были доверены пароли для связи с «товарищами» и даже тайная типография, для работы на которой он был специально обучен.

Тем не менее падение состоялось, но так как оно уже было детально исследовано на примере Раскольникова, Достоевский образом Шатова начинает ту «историю», о которой сказал в эпилоге «Преступления и наказания»: «Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительно стью» [6; 422]. История Шатова началась тогда, когда он сделал пер вый шаг ко спасению – официально заявил о своём выходе из «организации» и даже несколько демонстративно обратился к пра вославно-славянофильским идеям [10; 27]. Он открыто провозгласил, что верит в православие, в Россию и русский народ, и, принимая во внимание идеологию самого Достоевского, можно было бы предположить, что подобная перемена убеждений является для Шатова безусловным благом. Однако его душевное состояние во многом на поминает состояние Раскольникова после совершённого им убийства. Шатов угрюм, иногда груб и часто погружён в глубокую задумчивость, он словно стремится найти ответ на какой-то самый главный вопрос[192], без которого не может двигаться дальше по пути спасения.

Дело в том, что, поверив в Россию и её народ, Шатов ещё не смог поверить в Бога. Это понимает Степан Трофимович, говоря, что Шатов «верует насильно, как московский славянофил» [10; 33]. Шатов, так же как и Мышкин, сначала должен узнать народ и лишь потом принять его веру как свою. А пока он испытывает состояние, подобное тому, которое испытывал Раскольников на каторге, когда он, внешне став таким же, как все остальные каторжники, внутренне остался для них совершенно чужим. О причине этого он узнал от самих каторжников: «Ты безбожник! Ты в Бога не веруешь! <…> Убить тебя надо» [6; 419]. Раскольников смог преодолеть свое безверие любовью к Соне: «Разве могут её убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Её чувства, её стремления, по крайней мере…» [6; 422]. А Шатов, несмотря на все усилия, не может обрести веру.

Ситуация несколько проясняется после того, как он безо всяких видимых причин публично бьёт Ставрогина по лицу. Через некоторое время Шатов и Ставрогин встречаются, и между ними происходит разговор, обнаруживающий некую необъяснимую зависимость Шатова от Ставрогина, доходящую до полного сервилизма. Ставрогин оказывается для Шатова кумиром, «солнцем» [10; 193], объектом поклонения: «Ставрогин, для чего я осуждён верить в вас вовеки веков? Разве мог бы я так говорить с другим? Я целомудрие имею, но я не побоялся моего нагиша, потому что со Ставрогиным говорил. Я не боялся окарикатурить великую мысль прикосновением моим, потому что Ставрогин слушал меня… Разве я не буду целовать следов ваших ног, когда вы уйдёте? Я не могу вырвать вас из моего сердца, Николай Ставрогин!» [10; 202].

Власть Ставрогина настолько велика, что Шатов подчиняется ей по первому требованию, без всяких условий и рассуждений. Так, Ставрогин легко останавливает Шатова, когда тот хочет выбросить в форточку револьвер: «Не выкидывайте, зачем? <…> Положите опять, вот так, садитесь» [10; 190]. И впоследствии он управляет ходом разговора, позволяя Шатову не только кричать, грубить и задавать бестактные вопросы, но и вообще вести себя вне всяких условностей. Постепенно выясняется, что природа этой власти не имеет каких-либо социальных, экономических или политических причин.

Оказывается, что Шатов остро нуждается во встрече со Ставрогиным. Ему необходимо как можно скорее устранить противоречие между сложившимся в его сознании идеальным образом Ставрогина и его реальным обликом, словами и поступками. Острым выражением этого противоречия и стал нанесённый им удар Ставрогину: «Я за ваше падение… за ложь» [10; 191]. Честная, бескомпромиссная натура Шатова отказалась одновременно вместить и взыскуемую солнцеподобность кумира, и его очевидную порочность. Пролонгирование этой дихотомии было для Шатова невозможно, и потому он так ждал этой встречи: «Вы меня измучили, – проговорил он потупясь, тихим полушёпотом, – зачем вы не приходили?» [10; 190]. Следует отметить, что Ставрогин является для Шатова не только объектом поклонения (кумиром), но и идеалом, указавшим ему смысл жизни. И хотя Шатов боится поверить, что этот идеал был обманом, но и мириться с ложью он тоже не может. Он чувствует, что вся его дальнейшая жизнь зависит

от ответов Ставрогина, и потому требует полной искренности: «Говорите, не смейте лгать <…>, Николай Ставрогин не может лгать перед Шатовым, бившим его по лицу!» [10; 201].

Установлению этих странных отношений способствовала одна случайная встреча. Она произошла в Швейцарии – месте, где «прогрессивная» русская молодёжь получала «высшее революционное образование». Вероятно, Шатов немало преуспел в этом деле, если перед тем, как вернуться в Россию для практической работы, он отправляется на своеобразную «стажировку» в Америку, чтобы воочию увидеть процесс построения нового общества на «разумных» началах. Но перед самым отъездом он встречается со Ставрогиным, которому удаётся в кратчайшее время каким-то непостижимым образом изменить уже сложившиеся и довольно прочные убеждения мало знакомого ему человека на диаметрально противоположные. Шатов вспоминает, что это был не обычный разговор, точнее, «разговора совсем и не было: был учитель, вещавший огромные слова, и был ученик, воскресший из мёртвых. Я тот ученик, а вы учитель» [10; 196].

Напомним, что не Ставрогин был первым учителем Шатова, а они оба были учениками Степана Трофимовича. Однако то, что Ставрогин проповедовал Шатову, было прямо противоположно либеральным воззрениям их учителя. Многие из этих идей были известны Шатову и раньше, потому что давно уже жили в общественном сознании, но Ставрогин смог преподнести их так, что тот вдруг поверил в их безусловную истинность и отрёкся от прежних убеждений. Взамен он получил от Ставрогина новую истину, состоящую в том, что достижение и личного и общественного счастья возможно лишь на пути веры в Бога, в Россию и в русский народ. Однако при этом случилось как-то так, что эта новая истина полностью отождествилась в сознании Шатова с личностью самого Ставрогина. И оказалось, что, ещё не придя к Богу, Шатов уже нарушил вторую заповедь Декалога, создав себе кумира (Исх. 20:4).

Это произошло потому, что, проповедуя Шатову Бога, Ставрогин ничего не сказал о Христе, словно заслонив и подменив Его собой. И в результате, возродив в Шатове религиозное чувство, Ставрогин перенаправил его с образа Спасителя на самого себя, неприметно исказив и основы христианского вероучения. В результате Шатов стал верить не в Святую Троицу, а в «православие, в Россию, в русский народ».

После встречи со Ставрогиным Шатов всё же едет в Америку, потому что «не мог тотчас же оторваться с кровью от того, к чему прирос с детства, на что пошли все восторги моих надежд и все слёзы моей ненависти… Трудно менять богов. Я не поверил вам тогда, потому что не хотел верить, и уцепился в последний раз за этот помойный клоак… Но семя осталось и возросло» [10; 196]. Он вернулся в Россию человеком с новыми взглядами и надеждами. Но эти надежды были всецело связаны со Ставрогиным, который вот-вот должен был «поднять знамя» новой идеи и повести заблудших людей к истине и счастью.

Однако время шло, но Ставрогин не спешил никуда идти, а словно стоял на указанном им же самим пути, препятствуя движению тех, кто готов был идти по нему. Более того, до Шатова вдруг стали доходить известия, столь резко контрастирующие со сложившимся в его сознании образом Ставрогина, что они требовали или немедленного опровержения, или столь же немедленного и полного подтверждения. Так, Шатов узнаёт, что в то же самое время, когда Ставрогин проповедовал ему о Боге и великом предназначении России, он отравлял сознание «несчастного сумасшедшего» Кириллова ядом самого логического и казуистически безупречного атеизма [10; 197]. И Шатов видит, что Ставрогин преуспел в этом так же, как и с ним самим, – прежние убеждения Кириллова полностью заменились новой идеей. Согласно неё, источником всех человеческих бед является Бог, потому что уже само знание о Нём порождает в человеке страх смерти, мешающий ему быть по-настоящему счастливым. Для того чтобы освободить человека от страха смерти (и тем сделать его счастливым), нужно доказать отсутствие Бога. А так как «теоретически» это сделать невозможно, «великодушный» Кириллов решает убить себя.

Затем до Шатова дошли слухи о том, что Ставрогин был членом такого «скотского сладострастного секретного общества», что сам маркиз де Сад мог бы у него поучиться [10; 201]. Скоро он догадывается и об истинных отношениях Ставрогина с Марией Лебядкиной [10; 191], и всё это настолько не вяжется в его сознании с образом спасителя человечества, что ему необходимо немедленно раз и навсегда разрешить все противоречия. Последней каплей стала сцена в гостиной Варвары Петровны, во время которой Ставрогин открыто и спокойно отрекся от своей законной жены перед ней и людьми. Вынести этого Шатов уже не может,

потому что его главной чертой является честность, – он не лжёт никогда и ни в какой мере. Его цельная и бескомпромиссная натура не способна примириться со столь фантастическим соединением в одном человеке истины и лжи, и он бессознательно пытается восстановить распадающийся мир: «Когда я подходил, я не знал, что ударю…» [10; 191].

Однако ложь, вызвавшая такую реакцию Шатова, для самого Ставрогина не была чем-то экстраординарным. Напротив, все его поступки свидетельствуют о том, что она имманентна его внутренней природе. И потому он легко прибегает к ней всякий раз, когда это ему необходимо, используя и ложь и правду как обычные средства достижения цели. Это говорит о том, что ни добра, ни зла для Ставрогина не существует, что эти смыслополагающие понятия не являются для него ни значимыми, ни необходимыми на фоне каких-то иных нравственных ориентиров. Именно их и пытается обнаружить Шатов, которому нужно или полностью, без оглядки и без раздумий, подчиниться Ставрогину, приняв его таким, какой он есть, или, напротив, навсегда освободиться от его власти.

Эта дилемма и образует сотериологический сюжет Шатова, который развёртывается очень компактно на протяжении двух небольших главок [10; 190–203]. Заметно, что его композиция во многом повторяет композицию сотериологического сюжета Раскольникова. Два героя встречаются в квартире одного из них поздним вечером. Оба ждут этой встречи и внутренне готовятся к ней. Хозяин дома встречает гостя на пороге и освещает ему путь, который представляет собой подъём по лестнице, что символизирует восхождение из мрака к свету. Встреча нужна обоим, но первым приходит тот, кто более нуждается в спасении. Он тянется к спасению, повинуясь голосу богоданной природы, страдающей от поразившего её греха: разум утрачивает способность различать добро и зло, воля не может сдерживать чувства, превращающиеся в страсти, голос совести утрачивает свою силу. Душа человека становится пространством непрерывной борьбы, которая может прекратиться лишь с сознательным обращением к источнику и закону всякой жизни – Богу. Но этому препятствует гордость, уверяя своего обладателя, что внутренний хаос – естественное состояние всякой необыкновенной личности, а способность постоянно жить с этим хаосом – свидетельство необычайной силы, дающей право относиться к окружающим как к низшим существам. С этим чувством превосходства

Ставрогин и является сначала к Шатову, а затем к Тихону. Он приходит «для себя» и поэтому первым начинает диалог.

И в «Преступлении и наказании» и в «Бесах» диалог имеет одинаковую двучастную структуру. В первой части доминирует «сильный», пришедший к «слабому», а во второй они меняются местами. Граница между частями определяется вопросом о вере в Бога, задаваемым «сильным» «слабому» («Так ты очень молишься Богу-то…» [6; 248]; «Веруете вы сами в Бога или нет?» [10; 200]). После того как «слабый», отвечая на этот вопрос, исповедует свою веру («Что ж бы я без Бога-то была?» [6; 248]) или горячее стремление её обрести («Я буду веровать в Бога» [10; 201]), оказывается, что он – слабый только внешне. На самом деле он обладает тем, чего нет у «сильного», – верой и желанием её укрепить. Поэтому если бывший «сильный» также обратится к вере, диалог станет триалогом, ибо там, «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них», – говорит Господь (Мф. 18:20). Однако, в отличие от «Преступления и наказания», в «Бесах» Богоявления не происходит, и причина этого кроется в личности Ставрогина.

От рождения он обладал многими дарованиями и потому естественно выделялся среди других людей. Однако в течение жизни Ставрогин не пожелал ни приумножить свои таланты, ни послужить ими во славу Того, Кто их дал, а стал использовать для удовлетворения собственных похотей[193]. И скоро все его достоинства превратились в гордыню и самоуверенность, в ощущение безграничного могущества, о чём и скажет святитель Тихон: «Великая праздная сила, ушедшая нарочито в мерзость» [11; 25]. Поверив в собственную силу, Ставрогин начал играть со страстями, заходя в поиске средств их удовлетворения всё дальше и дальше. Он был уверен, что всегда сможет удержаться от последнего шага, но дьявол обманул его и заставил совершить его.

Поэтому и Ставрогин нуждается в Шатове. Он не испытывает к нему какой-либо симпатии: «Я не могу вас любить, Шатов» [10; 202], – но не чувствует и ненависти, несмотря на всё произошедшее между ними. Он вообще не испытывает к Шатову никаких чувств. Формальным предлогом его ночного визита было намерение предупредить Шатова о грозящей ему опасности. Однако на самом деле он идёт к нему, потому что чувствует, что то, что он может услышать от Шатова, он никогда и ни от кого больше

не услышит. Поэтому, замечает Достоевский, даже в те мгновения, когда слова Шатова касались самых тайных струн души Ставрогина и заставляли его тяжко страдать, он «очень бы мог встать и уйти, но не вставал и не уходил» [10; 201], а словно ждал, что тот наконец скажет ему нечто самое главное.

Впустив в свою душу зло, Ставрогин в конце концов начал понимать, что с ним происходит что-то необычное, что внутри него есть нечто, не подвластное его воле, и что оно живёт по каким-то своим собственным законам. Ставрогин не верит в Бога, и законы духовного мира ему неизвестны, а потому он бессознательно тянется к людям, которые могли бы объяснить ему происходящее в душе. И хотя Шатов сам ещё недавно вступил на этот путь и многого не знает, он всё же догадывается о главном: «Я тоже не знаю, почему зло скверно, а добро прекрасно, но я знаю, почему ощущение этого различия стирается и теряется у таких господ, как Ставрогины» [10; 201]. Шатов на своём личном опыте постиг, что любые попытки понять сущность добра без обращения к его источнику – Богу – бессмысленны. Но он знает, что Ставрогин в Бога не верит: «Вы атеист, потому что вы барич, последний барич. Вы потеряли различие зла и добра, потому что перестали свой народ узнавать» [10; 202].

Безусловно, в этих словах звучит мысль самого Достоевского, неоднократно утверждавшего, что русская интеллигенция, оторвавшись от своих духовных корней, перестала понимать народ, а затем – и саму себя. Однако, даже отрекшись от Бога и Родины, она всё же не может полюбить чужую землю и поверить в чужих богов. И потому, словно зависнув в некоем пространстве между добром и злом, она начинает искать спасения от бессмысленности своего бытия не столько в идеальных метафизических смыслах, сколько в реальных гедонистических утехах. При этом масштаб личности и дарований заставляет каждого человека делать это по-своему. И в какой-то момент своих исканий Ставрогин почувствовал, что наибольшее наслаждение он испытывает в минуты величайшего стыда, когда голос совести звучит наиболее громко.

Шатов вдруг догадывается об этом: «Знаете ли, почему вы тогда женились, так позорно и подло? Именно потому, что тут позор и бессмыслица доходили до гениальности! О, вы не бродите с краю, а смело летите вниз головой. Вы женились по страсти к мучительству, по страсти к угрызениям совести, по сладострастию нравственному. <…> Вызов здравому смыслу был уж слишком прельстителен!

Ставрогин и плюгавая, скудоумная, нищая хромоножка! Когда вы прикусили ухо губернатору, чувствовали вы сладострастие? Чувствовали? Праздный, шатающийся барчонок, чувствовали?» [10; 201–202]. То, что Шатов угадал правильно, стало ясно из реакции Ставрогина на его слова: «Вы психолог, – бледнел <он> всё больше и больше <…>, – хотя в причинах моего брака вы отчасти (курсив наш. – О. С.) ошиблись…» [10; 202].

Православная аскетика называет духовное состояние, в котором находится Ставрогин, апостасией[194] и поясняет его образом собаки, лижущей лезвие пилы: боль причиняет ей страдание, но вкус крови пьянит и заставляет лизать пилу до тех пор, пока смерть не прекратит её сладострастную муку. Причина происходящего в том, что человек позволяет какой-то страсти захватить свою душу настолько, что для удовлетворения её он становится способен на любое преступление. В этом состоянии он сам побороть страсть уже не может, а потому лишь наблюдает за ней словно со стороны.

Первый шаг к этому человек всегда делает сам. Он впускает в свою душу зло, которое постепенно разрастается, крепнет и проникает во все части его существа, затемняя и разрушая в нём богоданный образ и превращая в духа зла. «Я думаю, люди становятся бесами или ангелами», – записывает Достоевский в черновиках к роману [11; 184]. Ставрогин – ещё человек, он ещё обладает некой свободой и может попытаться очиститься от разрушающего его зла, но он не чувствует в этом потребности, а лишь прислушивается к тому, что происходит в его душе. Попытку очищения герой должен был, по замыслу Достоевского, предпринять чуть позже, последовав совету Шатова сходить к старцу Тихону. Сейчас же Ставрогин тяжко страдает от чувства неизбежности приближающейся гибели и неосознанно ищет путь к спасению: «Прошу вас, отворите мне ворота» [10; 202]. И Шатов указывает Ставрогину первый и главный шаг к новой жизни – покаяние: «Целуйте землю, облейте слезами, просите прощения!»[195] [10; 202]. Но демоническая гордость Ставрогина препятствует ему сделать этот шаг. Тогда Шатов даёт другой совет, непосредственно связанный с предыдущим: «Слушайте, добудьте Бога трудом; вся суть в этом, или исчезнете, как подлая плесень; трудом добудьте» [10; 203]. Действительно, только своим трудом человек может очистить душу и открыть её навстречу Богу: «Царствие Небес

ное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11:12). И речь идёт не столько о физическом труде, сколько о возделывании человеком его собственной души по заповеди Божией: «И взял Господь Бог человека, которого создал, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его» (Быт 2:15). Фактически Шатов говорит о необходимости труда по очищению души от греховной скверны, после которого она сможет получить от Господа благодатную помощь. Теперь уже он руководит разговором и призывает Ставрогина сделать решительный шаг: «Идите, бросьте ваши богатства…» [10; 203]. Речь идёт о тех ложных ценностях, которые Ставрогин накопил за свою жизнь: гордости, сластолюбии, эгоизме. Держа в руке свечу и указывая Ставрогину путь, Шатов делает ещё одну попытку спасти его от гибели: «Слушайте, сходите к Тихону. <…> Бывший архиерей, по болезни живёт на покое <…> в нашем Ефимьевском Богородском монастыре» [10; 203].

Шатов светит Ставрогину: ««Сюда <…> ступайте», – распахнул он калитку на улицу» [10; 203]. Ставрогин уходит, но Шатов остаётся не один, а с Истиной, сделавшей его счастливым и свободным (Ин. 8:32). Спасение Шатова состоялось – он отказался от пути самовольного переустройства мира, осознав невозможность достижения счастья одних людей за счёт страданий других. Он нашёл свой путь к спасению в любви ко Христу, России и её народу и смог освободиться от власти кумира, преграждавшему ему этот путь. Теперь, отринув мертвечину прежних заблуждений, Шатов стремится к новой, прекрасной жизни.

Другим представителем молодого поколения героев романа является Кириллов. Он не был питомцем Степана Трофимовича, но попал под влияние его самого способного ученика – Ставрогина. Это влияние было колоссальным по силе («Вспомните, что вы значили в моей жизни, Ставрогин» [10; 189]) и губительным по сути, что даёт Шатову право предъявить Ставрогину обвинение в нравственном преступлении: «Вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка, Кириллова, ядом… Вы утверждали в нём ложь и клевету и довели разум его до исступления… Подите взгляните на него теперь, это ваше создание» [10; 197]. Ставрогину действительно удалось так исковеркать мировоззрение Кириллова, что он стал воспринимать окружающий мир как негативное изображение. Трагедия заключается в том, что при этом он сохранил многие прекрасные душевные качества, но все они стали служить его новой вере в небытие Бога.

Кириллов – первый атеист великого пятикнижия – то есть человек, религиозно утверждающий отсутствие Бога. Принимая тезис Вольтера о социальной обусловленности идеи Бога: «Бог необходим, а потому должен быть» [10; 469], – Кириллов идёт дальше и заявляет, «что Его нет и не может быть. <…> Для меня нет выше идеи, что Бога нет» [10; 469, 471]. На место Бога он помещает человека по имени Иисус Христос: «Этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека – одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же, и никогда, даже до чуда» [10; 471]. Кириллов отрицает Божество во Христе так же, как Руссо, Ренан и Толстой, оставляя Ему лишь совершенную человеческую природу – порождение единой земной природы: «В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо своё же не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке» [10; 471].

Честность и цельность натуры Кириллова заставляет его от констатации идти дальше: «Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет Бога, и не убить себя тотчас же? Сознать, что нет Бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал, есть нелепость, иначе непременно убьёшь себя сам. Если сознаешь – ты царь и уже не убьёшь себя сам, а будешь жить в самой главной славе» [10; 471]. Чтобы доказать истинность этого «открытия», Кириллов решается на самоубийство: «Всё спасение для всех – всем доказать эту мысль. <…> Я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать» [10; 471–472].

Заметим, что Бог есть источник жизни и сама Жизнь (Ин. 14:6), и потому всякое посягновение на жизнь есть посягновение на самого Бога. Этот бунт закономерно приводит Кириллова к мысли о том, что вместо Богочеловека Христа придет Человеко-бог [10; 189], в появление которого он верует религиозно. Какое-то время Кириллову казалось, что он угадал его приход в Ставрогине, но затем он убедился, что Ставрогин – не «сильный человек» [10; 228]. Однако это разочарование лишь подтолкнуло его к действию: «Я ещё только бог поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. <…> Я ужасно несчастен, ибо ужасно боюсь. Страх есть проклятие человека… Но я заявлю своеволие, я обязан уверовать, что не верую. Я начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу.

Только это одно спасёт всех людей и в следующем же поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего Бога никак» [10; 472].

Кириллов не просто повторяет слова Бога: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь…» (Откр. 1:8); «Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется…» (Ин. 10:9), а присваивает себе Его миссию («Я спасу»). Он делает это сознательно, следуя дьявольской логике: «Если нет Бога, то я бог» [10; 470], и если я не вижу человекобога, то только потому, что я – это он. Тем самым Кириллов пытается занять место Христа в мире, становясь вместо и против Него – антихристом[196]. В основе этого акта – бунт против Творца и творения: «Я три года искал атрибут божества моего и нашёл: атрибут божества моего – Своеволие! Это всё, чем я могу в главном пункте показать непокорность и новую страшную свободу мою. Ибо она очень страшна. Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою» [10; 472]. Дьявол обманул Кириллова заставив поверить в то, что он открыл настоящий путь к счастью: «Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Это всё, всё! Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту» [10; 188]. И для того, чтобы освободить человечество от страха смерти, Кириллов решает убить себя, на своём примере доказав абсолютную свободу человека: ведь если Бога нет, то и самоубийство – не грех, потому что «там» за него ничего не будет.

Особенность трагедии Кириллова заключается в том, что его живая душа оказалась захвачена в рабство мыслью Ставрогина о небытии Бога. Слова Хроникера о Шатове «Это было одно из тех идеальных русских существ, которых вдруг поразит какая-нибудь сильная идея и тут же разом точно придавит их собою, иногда даже навеки. Справиться с нею они никогда не в силах, а уверуют страстно, и вот вся жизнь их проходит потом как бы в последних корчах под свалившимся на них и наполовину совсем уже раздавившим их камнем» [10; 27] в полной мере относятся и к Кириллову. Но Шатов смог освободиться от дьявольской власти Ставрогина и, глядя на старого друга, сожалеет: «Если б вы могли отказаться от ваших ужасных фантазий и бросить ваш атеистический бред… о, какой бы вы были человек, Кириллов!» [10; 436]. Однако помочь старому товарищу Шатов уже не может, потому что концом логики

Кириллова (а вместе с ним и Руссо и Толстого) оказывается не просто смерть, но полная утрата образа Божия. Когда Верховенский вошёл в комнату Кириллова, полную мрака и уже ставшую гробом, «что-то заревело и бросилось к нему. Изо всей силы прихлопнул он дверь и опять налёг на неё, но уже всё утихло – опять мёртвая (курсив в обоих случаях наш. – О. С.) тишина» [10; 474].

* * *

Форму внешней идеи романа образует социально-политическая катастрофа, ставшая основой сюжета. Содержание внешней идеи определено Достоевским в письме М. Н. Каткову [29, 1; 141] как борьба с практическим нигилизмом путем дезавуирования его духовно-нравственной сущности. Особенностью внешней идеи является развёрнутое, детализированное изложение стратегии и тактики «бесов», их целей и задач.

Форма внутренней идеи образована сотериологическими линиями персонажей первого круга. Содержание внутренней идеи писатель обозначил евангельским сюжетом об исцелении гадаринского бесноватого (Лк. 8:26–39). Достоевский переносит мотив исцеления Христом человека от духовной болезни в плоскость русской идеи, и речь идёт о спасении всей России. Почти полную конгруэнтность формы и содержания внутренней идеи подчёркивают слова центрального героя: «Это мы, мы и те, <…> и я, может быть, первый…» [10; 499]. В. А. Туниманов пишет по этому поводу: «В письме к А. Н. Майкову от 9 (21) октября 1870 г. Достоевский дал авторское истолкование заглавия, эпиграфов и идейно-философской концепции романа, своеобразно переосмыслив евангельский эпизод об исцелении гадаринского бесноватого <…>. Достоевский облекает в романе в евангельскую символику свои размышления о судьбах России и Европы. Болезнь беснования, безумия, охватившая Россию, – это в первую очередь болезнь «русского культурного слоя», интеллигенции, заключающаяся в «европейничанье», в неверии в самобытные силы России, в трагическом отрыве от русских народных начал. <…> В индивидуальной судьбе Ставрогина, богато одарённой от природы личности, вся «великая праздная сила» которой ушла «нарочито <…> в мерзость» [11; 25], преломляется трагедия дворянской интеллигенции, утратившей связь с родной землей и народом. Болезнь России, которую кружат «бесы», – это болезнь временная, болезнь переходного времени,

болезнь роста. Россия не только исцелится сама, но нравственно обновит «русской идеей» больное европейское человечество – такова заветная мысль писателя»[197].

В качестве основы системы образов Достоевский использует модель, возникшую при работе над «Идиотом»: функции центрального и главного героев принадлежат разным персонажам. В полном соответствии с первоначальным замыслом, центральным героем романа становится Степан Трофимович Верховенский, а его главным героем – Николай Всеволодович Ставрогин.

Особенности композиции романа обусловлены синтезом двух идейно-сюжетных линий. Первая возникла и развивалась в авторском сознании на протяжении нескольких лет до начала работы над романом и известна как ряд неосуществлённых замыслов: «Атеизм», «Зависть», «Житие великого грешника». Последний замысел разработан несколько полнее других и является углублением и развитием внутренней идеи «Преступления и наказания»: герой преступает Божий и человеческий закон и ищет путь к возрождению. Этот мотив и образует сотериологическую линию «Бесов». Первоначально она была основной и единственной. Однако в конце 1869 года Достоевскому становится известно о группе Нечаева и совершённом ею убийстве студента Иванова. В отличие от многих современников, писатель видит причину случившегося не в каких-либо внешних обстоятельствах (экономических, социальных или политических), а в индивидуальном духовном падении (апостасии) каждого члена организации и самого Нечаева. Так в творческом сознании Достоевского возникает апостасийсная линия, внешне выглядящая как социально-политическая и антинигилистическая. Заметим, что обе эти линии присутствуют в «Преступлении и наказании» и, значительно слабее, в «Идиоте».

В результате идейного синтеза, происшедшего в августе – октябре 1870 г., обе линии соединились в единый сюжет, кульминацией которого должна была стать сцена в келье Тихона. Однако по требованию издателя глава с описанием этой сцены была исключена из текста романа, что привело к перераспределению идейных функций между образами и некоторым изменениям в композиции. Первоначально образ святителя Тихона имел особое идейное и ком

позиционное значение. Именно между ним и Ставрогиным должен был развернуться основной идейный конфликт романа. Однако после исключения главы идейная оппозиция «Ставрогин – Тихон» была поделена в разных долях по основаниям: «Ставрогин – Шатов», «Ставрогин – Кириллов» и «Ставрогин – Пётр Верховенский». Также и сотериологическая нагрузка, первоначально сконцентрированная на образе Ставрогина, была распределена между сюжетными линиями Степана Трофимовича и Шатова. В итоге они оба находят путь ко спасению и обретают бессмертие (Царство Божие) ещё при жизни, в силу чего их последующая гибель не имеет онтологического значения. Этого не успевает сделать Кириллов. Внезапно открывшаяся ему в отношениях Ивана и Марии Шатовых истина Христовой любви начала спасительное преображение его души, но оно было прервано Петром Верховенским.

Заметим, что установившаяся в науке трактовка символического значения фамилии главного героя представляется нам не вполне обоснованной. С. В. Белов считает, что Ставрогин – это «человек, вознесшийся на крест, добровольно выбравший распятие, чтобы испытать свою силу и доказать себе, что он властен над своей судьбой. Как и Христос, он поднят на кресте над остальными и притягивает их к себе»[198]. В. Н. Захаров замечает: «В этот день <…> могла начаться «Голгофа» великого грешника Николая Ставрогина»[199]. Эти рассуждения уподобляют Ставрогина Христу, что не может быть принято потому, что Достоевский знал, чем закончится приход Ставрогина к Тихону: «Обновление и воскресение для него заперто…» [11; 239]. По словам Белова, Ставрогин «выбирает распятие, чтобы испытать свою силу и доказать себе, что он властен над своей судьбой». Однако Христос ничего не «выбирает», а принимает крестную смерть, следуя первоначальному плану Божественного домостроительства человеческого спасения. Он не «испытывает силу», а исполняет волю Отца: «Не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:39).

Скажем и то, что, идя к Тихону, Ставрогин идёт не на Голгофу, а на битву, о которой говорит Откровение св. Иоанна Богослова: «И дано было ему (антихристу. – О. С.) вести войну со святыми и победить их…» (Откр. 13:7). Но Ставрогин не смог победить

Тихона, потому что не был тем антихристом, о котором говорит Писание, а был лишь одержим бесом, хотя и весьма сильным. Сильным настолько, что его не смог одолеть Тихон. Этим поединком Достоевский показывает, что пока зло не смогло победить, но добро должно стать сильнее, иначе его поражение станет неизбежным.

Полагаем, что Ставрогин похож на Христа не более, чем всякий антихрист, и потому отправляется не на Голгофу, а в ад. А то, что фамилия этого героя происходит от греческого σταύρος – «крест», ещё не дает оснований делать вывод об его уподоблении Христу. Подтверждения этой мысли нет ни в основном тексте романа, ни в подготовительных материалах к нему. Напротив, при их внимательном исследовании можно прийти к выводу о том, что образ Ставрогина символизирует собой крест самой России конца XIX века – крест безверия, атеизма, духовного и нравственного разврата. Однако подобная трактовка не соответствует православно-гуманистическому пафосу творчества Достоевского, всегда указывающему путь ко спасению[200].

Образный уровень русской идеи составляют Софья Матвеевна, Варвара Петровна, Степан Трофимович, Шатов и Лиза Тушина. Все они или по-православному верят в Бога, или обретают веру в ходе романного действия. Теоретический уровень русской идеи образован рассуждениями святителя Тихона в разговоре со Ставрогиным, выражающими православный взгляд на важнейшие онтологические вопросы, и сценой чтения Нового Завета в финале романа.

Образный уровень западной идеи представлен Петром Верховенским, всеми «бесами» и Кармазиновым. Примечательно, что именно образ Кармазинова, несмотря на отсутствие бесовского экстремизма, выражает западную идею во всей полноте. При всём его несомненном уме и таланте, этим человеком движут лишь эгоизм, тщеславие и полное безверие – черты, отличающие, по мнению Достоевского, западного человека. Теоретический уровень западной идеи образуют воззрения Петра Верховенского и его товарищей, основанные на европейских атеистических и социалистических учениях и отрицающие традиционные культурные ценности России.

ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ПАФОС РУССКОЙ ИДЕИ В РОМАНЕ «ПОДРОСТОК»

Замысел «Подростка» оформляется в творческом сознании писателя в конце зимы 1874 г., а с 28 апреля, утверждает Г. Я. Галаган, «начинается регулярная работа над романом…»[201], которая будет окончена в декабре 1875 г. В ряду всего великого пятикнижия «Подросток» – единственный роман, изданный не в «Русском вестнике». То, что он печатался в оппозиционных М. Н. Каткову «Отечественных записках» А. Н. Некрасова, было обусловлено, во-первых, личной просьбой Некрасова и предложенными им условиями, во-вторых, негативным опытом сотрудничества Достоевского с редакцией «Русского вестника», и, в-третьих, возможностью выступить в заведомо «чужой» аудитории. Последний мотив представляется нам наиболее значительным в силу постоянного стремления Достоевского к примирению и объединению всех нравственно здоровых сил русского общества: «О, всё это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое» [26;147].

Следующий после окончания «Бесов» год прошёл для Достоевского на посту редактора «Гражданина». Новая деятельность позволила несколько отдохнуть от напряжённого писательского труда последних лет, многое из прежних планов и «поэтических» идей было переосмыслено, и писатель решает приступить к осуществлению огромного замысла: «Я давно уже поставил себе идеалом написать роман о русских теперешних детях, ну и конечно о теперешних их отцах, в теперешнем взаимном их соотношении. Поэма готова и создалась, прежде всего, как и всегда должно быть у романиста. Я возьму отцов и детей по возможности из всех слоёв общества и прослежу за детьми с их самого первого детства» [22; 7]. Писатель ставит своей главной задачей не бытописание различных типов семейств, а указание на ясный и возвышенный идеал, достойный русской молодёжи. Достоевский стремится предупредить её об опасностях, которые неизбежно встретятся на пути к идеалу,

и вооружить средствами их преодоления. Главное из них – вера в Бога.

Ещё через год, в январском номере «Дневника писателя» за 1877 год, Достоевский напишет: «У нас есть бесспорно жизнь разлагающаяся и семейство, стало быть, разлагающееся. Но есть, необходимо, и жизнь вновь складывающаяся, на новых уже началах. Кто их подметит, и кто их укажет? Кто хоть чуть-чуть может определить и выразить законы и этого разложения, и нового созидания?» [25; 35]. Разложение и гибель, созидание и спасение – так ясно писатель определил внешнюю и внутреннюю идеи своего нового романа. В самом начале работы он записывает: «Во всём идея разложения, ибо все врозь и никаких не остается связей не только в русском семействе, но даже просто между людьми. Даже дети врозь. <…> Разложение – главная видимая мысль (у нас – внешняя идея. – О. С.) романа» [16; 16, 17]. Её должен выразить центральный герой: ««Столпотворение вавилонское, – говорит ОН. – Ну вот мы, русская семья. Мы говорим на разных языках и совсем не понимаем друг друга. Общество химически разлагается»» [16; 16]; «В нашем обществе, с одной стороны, отчаяние и гной разложения, а с другой – жажда обновления и восторг» [16; 277]. И, как всегда у Достоевского, идея социального разложения символически выражается духовно-нравственным разложением героя: «ЕГО характер: т. е. разложение и ничего целого» [16; 56]; «ОН всё время занят своей высшей идеей (разложением) и своею потерею цели и химическим своим разложением. <…> ОН чувствует», что «надо <…> перестать мучить жену, стать честным, трудиться, исполнять долг» [16; 52].

В подготовительных материалах Достоевский указывает и причину этого явления: «В это царствование от реформ пропала общая идея и всякая общая связь. Прежде хоть какая-нибудь, да была, теперь никакой» [16; 185]; «А во всём: отсутствие и потеря общей идеи (в это царствование от реформ). Все врозь» [16; 50]. Писатель уверен, что реформы 1860‑х годов были исторически необходимы, но способ их осуществления принёс больше вреда, чем пользы. Перестройка социально-экономической и политической жизни России требовала и модернизации идеологии. Однако этого сделано не было, и произошло то, о чём предупреждает Евангелие: «Не вливают также вина молодого в мехи ветхие; а иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают, но вино молодое вливают

в новые мехи, и сберегается то и другое» (Мф. 9:17). Прежние общественные ценности были упразднены, а новые так и не появились. Это было очевидно и многим современникам писателя. Так, в 1873 г. Н. Н. Страхов замечал, как общество всё более поражает чувство того, «что люди потеряли руководящую нить своего прогресса, что в наше время происходит крушение старых начал жизни и не видно нарождения новых» [17; 260]. И в результате, пишет Достоевский, «народ предан страшному разврату, самому себе и разврату, зверскому, ужасному; предан без жалости, предан сознательно. Отдан. Ныне страшное время» [16; 245].

Работу над романом автор описывал в январском выпуске «Дневника писателя» за 1876 г.: «Когда, полтора года назад, Николай Алексеевич Некрасов приглашал меня написать роман для «Отечественных записок», я чуть было не начал тогда моих «Отцов и детей», но удержался, и слава Богу: я был не готов. А пока я написал лишь «Подростка» – эту первую пробу моей мысли» [22; 7]. В центре этого романа – «дитя», но «дитя», которое «уже вышло из детства и появилось лишь неготовым человеком, робко и дерзко желающим поскорее ступить свой первый шаг в жизни. Я взял душу безгрешную, но уже загаженную страшною возможностью разврата, раннею ненавистью за ничтожность и «случайность» свою и тою широкостью, с которою ещё целомудренная душа уже допускает сознательно порок в свои мысли, уже лелеет его в сердце своём, любуется им ещё в стыдливых, но уже дерзких и бурных мечтах своих, – всё это оставленное единственно на свои силы и на своё разумение, да ещё, правда, на Бога. Всё это выкидыши общества, «случайные» члены «случайных» семей» [22; 7–8]. Эти существа, оскорблённые отсутствием красоты и идеала как в своей семье, так и в обществе, терзают «не по силам задачи, раннее страдание самолюбия, краска ложного стыда за прошлое и глухая, замкнувшаяся в себе ненависть к людям, и это, может быть, во весь век. Да благословит Господь будущее этих неповинных детей, и пусть не перестают они любить во всю жизнь свою их бедную мать, без упрёка и без стыда за любовь свою» [22; 8].

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что русская идея практически не нашла своего отражения в письмах Достоевского периода создания романа. Это объясняется стремлением писателя максимально полно выразить идею своего сочинения, чего не мог обеспечить эпистолярный жанр. С этой целью Достоевский обра-

щается к публицистике. Г. В. Степанова пишет: «Во второй главе июньского выпуска «Дневника писателя» 1876 года (главки: «Мой парадокс», «Вывод из парадокса», «Восточный вопрос», «Утопическое понимание истории») Достоевский высказал суждения по давно и остро волновавшим его проблемам: Россия и Запад, историческая миссия России [23; 38–50]. «Русское предназначение в его идеале» по Достоевскому заключено в служении всеобщему примирению. России следует возглавить всеединение славян, разрешив тем самым Восточный вопрос. В этом виделось Достоевскому начало осуществления Россией её исторической миссии»[202]. Исследователь продолжает: ««Русской идее» – утверждению исторической миссии России и её народа, которую им предназначено исполнить в жизни всего человечества и славянства в частности – были посвящены многие страницы «Дневника писателя» 1876 года. <…> Дальнейшее развитие эти идеи получили в «Дневнике писателя» 1877 г.»[203].

Подготовительные материалы отражают то обстоятельство, что весь роман, от начала и до конца, сложился в сознании автора ещё до написания текста (чего не было, например, с «Идиотом»). Можно сказать, что Достоевский переносил на бумагу то, что уже обрело конкретные формы, лишь частично подправляя и совершенствуя их. Словно осмысляя механизм собственного творчества, он записывает в тетради: «ЧТОБЫ НАПИСАТЬ РОМАН, НАДО ЗАПАСТИСЬ ПРЕЖДЕ ВСЕГО ОДНИМ ИЛИ НЕСКОЛЬКИМИ СИЛЬНЫМИ ВПЕЧАТЛЕНИЯМИ, ПЕРЕЖИТЫМИ СЕРДЦЕМ АВТОРА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО. В ЭТОМ ДЕЛО ПОЭТА. ИЗ ЭТОГО ВПЕЧАТЛЕНИЯ РАЗВИВАЕТСЯ ТЕМА, ПЛАН, СТРОЙНОЕ ЦЕЛОЕ. ТУТ ДЕЛО УЖЕ ХУДОЖНИКА, ХОТЯ ХУДОЖНИК И ПОЭТ ПОМОГАЮТ ДРУГ ДРУГУ И В ЭТОМ И В ДРУГОМ – В ОБОИХ СЛУЧАЯХ» [16; 10].

Отметим, что впервые за долгое время писатель работал над текстом так, как хотел. Отвечая на просьбу Некрасова работать не торопясь, он пишет: «Не думайте, что я гоню и спешу; напротив, сам себя упрекаю в излишней кропотливости. Почти весь роман написан уже начерно, и я только редактирую, так сказать, уже написанное» [29, 2; 25]. Свободный темп работы позволил

осмыслить допущенные ранее просчёты. 14 октября 1874 года Достоевский записывает: «В ходе романа держать непременно два правила: 1‑е правило. Избегнуть ту ошибку в «Идиоте» и в «Бесах», что второстепенные происшествия (многие) изображались в виде недосказанном, намёчном, романическом, тянулись через долгое пространство, в действиях и сценах, но без малейших объяснений, в угадках и намёках, вместо того чтобы прямо объяснить истину. Как второстепенные эпизоды, они не стоили такого капитального внимания читателя, и даже, напротив, тем самым затемнялась главная цель, а не разъяснялась, именно потому, что читатель, сбитый на проселок, терял большую дорогу, путался вниманием. Стараться избегать, и второстепенностям отводить место незначительное, совсем короче, а действие совокупить лишь около героя. 2‑е правило в том, что герой – Подросток. А остальное всё второстепенность, даже ОН – второстепенность. Поэма в Подростке и в идее его или, лучше сказать, – в Подростке единственно как в носителе и изобретателе своей идеи» [16; 175].

Последние слова отражают важнейший этап подготовительной работы – определение главного героя романа. Окончательное решение было принято 11 июля 1874 г.: «ГЕРОЙ не ОН, а МАЛЬЧИК. История мальчика: как он приехал, на кого наткнулся, куда его определили. <…> ОН же только АКСЕССУАР, но какой зато аксессуар!!». Здесь же возникает и название романа – «ПОДРОСТОК» [16; 24]. Таким образом формируется основная для великого пятикнижия двухэлементная основа системы образов: центральный герой (обозначенный заглавным местоимением «ОН») и главный герой (Подросток). По замечанию Г. Я. Галаган, центральный герой «организует весь материал набросков. Все действующие лица с ним соотносятся: сопоставляются либо противопоставляются. Все события призваны показать разные ипостаси его личности»[204]. А задачей главного героя является выражение внутренней идеи романа. Внимание читателей не могло не привлечь то обстоятельство, что на момент описываемых событий реальный возраст главного героя (19 лет) не слишком отвечает его статусу «подростка». Это несоответствие указывает на символическое значение этого образа, олицетворяющего русскую молодёжь в процессе духовно-

нравственного становления. Г. Я. Галаган по этому поводу замечает: «Необходимо сказать, что понятиям «подрастать», «подрастающее поколение», «подросток», «состояние подрастания» – в статьях газетно-журнальной периодики начала 1870‑х годов часто придавалось акцентное звучание»[205]. Так, Д. Л. Мордовцев в статье «Земство и его деяния», опубликованной в № 9 «Отечественных записок» за 1874 год, писал: «Мы видим в себе некоторые несомненные признаки возмужалости, а во мнении других всё ещё считаемся недоростком или только подросточком. Между тем наш исторический подросток умеет уже сам…» и т. д.[206] Г. Я. Галаган высказывает и предположение о том, что качественное отличие 19-летнего Аркадия – участника событий, от него же 20-летнего, описывающего эти события, может быть связано с обращением Достоевского к ветхозаветной традиции, согласно которой совершеннолетие мужчины наступает после двадцати лет (Числ. 1:18–24 и далее).

Замысел «Подростка» неразрывно связан с предыдущими творческими планами писателя. Так, замечает исследователь, «биография героя «Атеизма» в ряде моментов совпадает с биографией будущего Версилова»[207]. Неотъемлемой частью замысла была и русская идея. Е. И. Кийко отмечает: «Мысль о том, что народ является носителем высших идеалов, пронизывает всё творчество Достоевского послекаторжного периода»[208]. Действительно, в «Дневнике писателя» за 1873 г. читаем: «Есть идеи невысказанные, бессознательные и только лишь сильно чувствуемые; таких идей много как бы слитых с душой человека. Есть они и в целом народе, есть и в человечестве, взятом как целое. Пока эти идеи лежат лишь бессознательно в жизни народной и только лишь сильно и верно чувствуются, – до тех пор только и может жить сильнейшею живою жизнью народ. В стремлениях к выяснению себе этих сокрытых идей и состоит вся энергия его жизни. Чем непоколебимее народ содержит их, чем менее способен изменить первоначальному чувству, чем менее склонен подчиняться различным и ложным толкованиям этих идей, тем он могучее, крепче, счастливее» [21; 17].

По наблюдению Е. И. Кийко, «черновая рукопись «Подростка» замечательна тем, что здесь Достоевский выдвинул сознательное служение «русской идее» в качестве критерия принадлежности к дворянству»[209]. В романе эту мысль выражает центральный герой, Версилов. Он утверждает, что человек не рождается дворянином, а становится им после того, как начинает сознательно служить национальной идее. Проблема состоит в том, что родовое дворянство, даже сознавая свою призванность к служению, не знает, чему именно служить, а «народ», напротив, исполняет своё служение интуитивно, не сознавая его. Преодоление двухвековой оторванности «общества» от «народа» произойдёт тогда, когда «народ» осознает своё служение, а «общество» увидит цель служения. Так русская идея становится внутренней идеей романа «Подросток».

Заметим, что русская идея достаточно полно выражена и в подготовительных материалах. Предполагалось, что в окончательном варианте её должен был выразить центральный герой. Например, в диалоге Макара и Версилова, обращённом к Подростку: «Макар. Христа познай и его проповедуй, а делами пример подавай, и будет незыблемо. Тем всему миру даже послужишь. – Правда, – говорит Версилов, – Европа ждёт от нас Христа. Она нам науку, а мы им Христа (в этом всё назначение России)» [16; 141]; «Версилов. Спасёт Россию Христос, ибо это всё, что осталось в ней народного; в сущности, всё, что было в ней народного, есть Христос. Кончится вера во Христа, кончится и русский народ» [16; 341]; «Версилов о неминуемости коммунизма. <…> Коммунизм восторжествует (правы ли, виноваты ли коммунисты). Но их торжество будет самою крайнею точкою удаления от Царства Небесного. Но торжества надо ждать. Его, однако же, никто не ждёт из правящих судьбами мира сего» [16; 360]; «Версилов. Был бы только русский дух, т. е. дух Христов, и все хронологические необходимости зла Европы немыслимы в России <…>, никто не захочет пользоваться во вред меньшим братьям, ибо счастье жизни, забаву жизни найдут в другом, т. е. не в золоте, а в самоотвержении. <…> Возможен ли такой рай? <…> А если невозможен, то идеал и стремление к нему всегда будут возможны. Не умирал лишь бы Христос в русском сердце, и хоть бы ночь кругом, всё-таки можно будет стремиться

изо всех сил к светлой точке. Стало быть, жить будет весело, только бы идея не умирала. Вот когда умрёт самая идея и примется европейская, не равенства внутреннего, а равенства механического, вот тогда всё пропало» [16; 169].

В окончательном тексте Версилов рассказывает Аркадию анекдот о том, как «в английском парламенте, в прошлом столетии, нарочно назначена была комиссия из юристов, чтоб рассмотреть весь процесс Христа перед первосвященником и Пилатом, единственно чтоб узнать, как теперь это будет по нашим законам, и что всё было произведено со всею торжественностью, с адвокатами, прокурорами и с прочим… ну и что присяжные принуждены были вынести обвинительный приговор…» [13; 222]. То, что Европа конца XIX века приговорила Христа к смерти по своим законам, говорит о сознательном, полном и бесповоротном отвращении её от христианства.

Особо обращает на себя внимание запись в подготовительных материалах, являющаяся прямой аллюзией к евангельскому сюжету о блудном сыне (Лк. 15:11–32): «Он (то есть современный человек высших классов) как блудный сын, расточивший отеческое богатство. (Двугривенный действительно получили, но сто рублей за него своих заплатили.) Воротится (к народу), и заколют и для него тельца упитанного» [16; 138–139]. Таким образом, этот евангельский сюжет в равной степени может быть отнесён не только к сыну (Аркадию), но и к его отцу (Версилову).

Традиционно роман «Подросток» воспринимается читателями и исследователями как вариант разработки Достоевским темы «отцов и детей», к этому времени уже нашедшей своё воплощение в творчестве И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого и И. А. Гончарова. Однако сами по себе социальные или психологические коллизии, возникавшие между поколениями в пореформенном российском обществе, Достоевского не интересуют. Во внешних явлениях писатель стремится увидеть их внутренние причины и предвидеть направление духовной эволюции русского народа. Он зорко ищет духовные нити, связывающие разные поколения и социальные слои, а найдя – освещает их своим словом, указывая на них как на необходимое средство спасения России.

Таким образом, тема русской идеи оказывается в романе основной, а полукриминальная интрига и внутренние психологические переживания главного героя – лишь фоном для её развертывания. В этой связи К. А. Степанян пишет: «Социальные проблемы России

и мира волновали» Достоевского «чрезвычайно, однако решение их он видел в первую очередь в духовном преображении человека и человечества. Процесс такого преображения Подростка и является главным содержанием (у нас – внутренней идеей. – О. С.) четвёртого из великих романов Достоевского»[210]. Семья главного героя олицетворяет собой Россию, а сам он – её молодое поколение, от выбора которого зависит будущее всего народа.

К. А. Степанян замечает: «Основу идеи «Подростка» составляет то же, против чего был направлен и роман «Бесы», то, что главным образом тогда угрожало России и с чем Достоевский не переставал бороться всю вторую половину жизни: насильственное переустройство земного бытия и человеческих судеб»[211]. Действительно, по убеждению Достоевского, внешние (социальные, экономические, политические) события всегда являются следствием духовных изменений (спасительных или гибельных) каждого конкретного человека. Поэтому, говорит Степанян, «Достоевский очень надеялся, что молодая Россия, подростки, из которых «складываются поколения», встретятся, как и в его романе, с православной идеей, и она убережёт их от гибельного пути кровавого переустройства земного бытия, насильственного установления «справедливости и порядка», от поисков и сотворения земных кумиров»[212]. В центре внимания Достоевского – процесс формирования духовной структуры личности молодого человека: заражение западной идеей, едва не окончившееся смертью, и исцеление от неё благодаря обращению к традиционным и естественным для русского народа ценностям. Сам Достоевский так определил идею своего романа: «В прямом смысле жажда обновления. <…> Дух обновления, желание правого пути» [16; 242]. Это обусловило и исповедальный жанр романа, и его покаянный пафос.

На символику русской идеи в романе указывает Л. В. Сыроватко. Говоря об образе Петербурга в великом пятикнижии, исследователь подчёркивает, что «все главные герои одержимы идеей бегства, нахождения для себя иного, более приемлемого для них пространства (одновременно – и метафоры будущего, возмож

ной модели развития России)»[213]. Причём это «не столько виды на собственное будущее» героя, «сколько поиск идеального образа России, бытия, могущего стать всеобщим эталоном»[214]. Об этом же говорит и Х.-Ю. Геригк: «Петербург для Аркадия – это мир, Россия как бы под микроскопом»[215].

Х.-Ю. Геригк говорит о теме «безотцовщины» как о «красной нити», связывающей романы великого пятикнижия. Он полагает, что основу общественного сознания современной Достоевскому России составляет «характерный для эпохи принцип материального эгоизма»[216], который и порождает идею главного героя, и в котором Достоевский видел «проявление дурного влияния Западной Европы». В «освобождении от этого влияния» и заключается, по мысли исследователя, внутренняя идея романа[217]. Геригк подчёркивает непосредственную связь поэтики «Подростка» с трилогией Л. Н. Толстого «Детство» (1852), «Отрочество» (1854), «Юность» (1857). С. А. Кибальник, обращаясь к наблюдениям А. Л. Бема, замечает: «Художественный замысел романа «Подросток», «соответствовавшего по заделу «Юности» Толстого», «находится в связи с впечатлением Достоевского от чтения Толстого» и что роман «явился художественным ответом Толстому». <…> Художественное воплощение сложности и противоречивости человеческой природы Достоевский строил, прямо ориентируясь на «диалектику души Толстого», одновременно развивая и углубляя её, в том числе и посредством внутренней полемики с Толстым»[218].

По мысли К. Итокавы, «смысл романа <…> неразделимо связан с одной из общих тем всех больших романов Достоевского»[219]. Определяя этот смысл, исследователь утверждает: «Не может быть

сомнений в том, что смысл романа «Подросток» – беспорядок…»[220]. Итокава понимает под этим высокий уровень социальной энтропии и аномии в российском обществе конца XIX века. Исследователь отмечает «теоретическую связь» «Подростка» с «Бесами», в которых «хорошо видна творческая последовательность Достоевского»[221]. По мнению Итокавы, «размышления Достоевского» над состоянием российского общества «ведут к критике творчества Льва Толстого». При этом «оказывается [что] между Толстым и Достоевским существует совершенная противоположность во взглядах на художественную действительность»[222]. Исследователь утверждает: «Нет сомнения в том, что тот «воображаемый писатель», о котором говорится на предпоследней странице «Подростка», – это не кто иной, как Лев Толстой. Можно утверждать здесь явно полемическое, отрицательно критическое отношение Достоевского к Толстому»[223].

* * *

Оба имени (собственное и нарицательное) главного героя романа несут символическую нагрузку. Имя «Подросток» указывает на то, что этот образ символизирует русскую молодёжь, «подрастающую» до взрослого состояния, а имя «Аркадий» говорит о том, что смысл жизни героя – в достижении счастья[224]. Счастье является результатом усилий человека по достижению целей, определяемых представлением о ясном и предметном идеале. Однако воспитание в «благородном» пансионе Тушара не только не способствовало выработке такого представления, но, напротив, разрушило естественную детскую веру в добро и счастье. Как только Тушар узнал о «низком» происхождении Аркадия, он публично ударил его по лицу, отделил от других детей и стал относиться как к рабу. Сначала Аркадию «казалось, что я что-то сшалил, но когда я исправлюсь, то меня простят и мы опять станем вдруг все веселы, пойдём играть во дворе и заживём как нельзя лучше» [13; 97]. Однако рабство продолжалось ещё два с половиной года, вплоть до поступления в гимназию. Естественно, что товарищи по пансиону, беря пример с учителя, издевались над Аркадием со всей детской жестокостью и бездум

ностью. Особо выделился среди них Ламберт, «очень бивший меня в детстве» [13; 73].

Итак, уже на начальном этапе воспитания Аркадий рос вне традиционных культурно-семейных ценностей, подвергаясь постоянному моральному и физическому насилию со стороны двух «иностранцев» – Тушара и Ламберта. Эти годы стали началом формирования мизантропического отношения к обществу: «С двенадцати лет, я думаю, то есть почти с зарождения правильного сознания, я стал не любить людей. Не то что не любить, а как-то стали они мне тяжелы» [13; 72]. Это чувство не исчезло и впоследствии, напротив, «БЕСПОРЯДОК поразил меня. <…> Я воображал и хуже, воображал злодеев, но думал, что у всех людей, у злодеев и добрых, есть общее, что они уважают, считают святым и в чём не спорят» [16; 395–396]. И, чтобы защититься от этого нравственного хаоса, Аркадий создал «идею», установившую в его душе порядок и определившую смысл деятельности: «Моя идея – это стать Ротшильдом, стать так же богатым, как Ротшильд…» [13; 66]. Для достижения этой цели Аркадий избирает «немецкий путь», от которого некогда отказался Раскольников [7; 166]: «Непрерывность и упорство в наживании и, главное, в накоплении» [13; 70].

Однако, как и для Раскольникова, деньги не являются для Подростка конечной целью, а выступают лишь средством её достижения: «Цель моей «идеи» – уединение <…> и могущество», «да, я жаждал могущества всю мою жизнь, могущества и уединения» [13; 72, 73]. Аркадий полагал, что достичь этой цели можно, лишь став богатым: «Деньги – это единственный путь, который приводит на первое место даже ничтожество» [13; 74]. Но ни алчности, ни жад ности, ни привязанности к материальному благосостоянию в нём нет: «Мне не нужно денег, или, лучше, мне не деньги нужны; даже и не могущество; мне нужно лишь то, что приобретается могуществом и чего никак нельзя приобрести без могущества: это уединённое и спокойное сознание силы! Вот самое полное определение свободы, над которым так бьётся мир! Свобода! Я начертал наконец это великое слово… Да, уединённое сознание силы – обаятельно и прекрасно» [13; 74]. И действительно, наличие идеала делает человека свободным и является путём к счастью: «Блажен, кто имеет идеал красоты, хотя бы даже ошибочный! Но в свой я верую» [13; 77].

Аркадий утверждает, что «никакого-таки чувства «мести» нет в целях моей «идеи», ничего байроновского – ни проклятия,

ни жалоб сиротства, ни слёз незаконнорождённости…» [13; 72]. Однако это не совсем так. Он не замечает этих чувств не потому, что они не присущи «идее», а потому, что они подавлены ею и находятся внутри неё. Аркадий говорит, что, достигнув могущества, «я, может быть, и буду делать добро людям, но часто не вижу ни малейшей причины им делать добро. И совсем люди не так прекрасны, чтоб о них так заботиться» [13; 72]. В этих словах отчётливо слышится презрение «высшего» к «низшим», из которых ««пошлые» прибегут за деньгами, а умных привлечёт любопытство к странному, гордому, закрытому и ко всему равнодушному существу» [13; 75]. Главное слово сказано: «идея» Подростка есть не что иное, как гипертрофированная гордость, выросшая на месте растоптанного детского стремления к счастью. Он сам говорит об этом: «С самых первых мечтаний моих, то есть чуть ли не с самого детства, я иначе не мог вообразить себя как на первом месте, всегда и во всех оборотах жизни» [13; 73]. Более того, «сознание, что у меня, во мне, как бы я ни казался смешон и унижен, лежит то сокровище силы, которое заставит их всех когда-нибудь изменить обо мне мнение, это сознание – уже с самых почти детских униженных лет моих – составляло тогда единственный источник жизни моей, мой свет и моё достоинство, моё оружие и моё утешение, иначе я бы, может быть, убил себя ещё ребёнком» [13; 229].

Немногие сохранившиеся ростки детской целомудренности теперь находятся в плену гордыни: «Да, моя «идея» – это та крепость, в которую я всегда и во всяком случае могу скрыться от всех людей» [13; 76]. Из этой крепости Подросток бросает вызов всему миру: «И знайте, что мне именно нужна моя порочная воля вся, – единственно чтоб доказать самому себе, что я в силах от неё отказаться» [13; 76]. Г. Я. Галаган замечает: «Отказ от власти, приносимой миллионами, рассматривается Подростком как высший момент самоутверждения»[225], то есть апофеоз гордыни.

Примечательно, что Подросток сам называет свою волю «порочной». Он понимает, что им движут не светлые и благородные идеалы, а низменные и тёмные страсти. Он чувствует повреждённость («порочность») своей воли, подчинившейся гордыне, которая

обманывает его разум уверенностью в собственном могуществе[226]. Возникает классическая дихотомия великого пятикнижия: сердце говорит разуму об ошибочности его действий, но разум подавляет его голос. Поэтому, едва доказав математическую безупречность своей «идеи», Подросток сразу же почувствовал её глубокую неправду. Но он не в силах признаться себе, что безупречная наружность «идеи» скрывает лишь ожесточённую гордость и продиктованное ею желание «отомстить человечеству» [13; 99]. Зато об этом ясно говорит сам автор: ««Идея» была лишь развитие мести за всё, за всё, хоть на 50 лет» [16; 340].

Подчеркнём, что гордость Аркадия развилась не из эгоизма, тщеславия или иной пагубной страсти, а стала следствием разрушения добра в его душе и желания защититься от окружающего зла. Для того чтобы гордыня и выросшая из неё «идея» полностью захватила душу Подростка, необходимо время. А пока в ней ещё немало добрых чувств и стремлений. Самое главное, что он ещё сохраняет детскую, непосредственную веру, хотя и сильно разрушенную «прогрессивными» идеями. Так, собираясь бежать от Тушара, Аркадий «стал перед образом и начал молиться…» [13; 99], а впоследствии уверенно заявил Макару: «Поверьте, что в Бога верую…» [13; 287]. Это религиозное чувство – следствие первоначального воспитания, полученного от матери: «Помню ясно только в одном мгновении, когда меня в тамошней церкви раз причащали и вы приподняли меня принять Дары и поцеловать чашу; это летом было, и голубь пролетел насквозь через купол, из окна в окно…» [13; 92]. Затем позже, когда мать навестила Аркадия в пансионе, и они прощались на крыльце: «Мама повернулась к церкви и три раза глубоко на неё перекрестилась, губы её вздрагивали, густой колокол звучно и мерно гудел с колокольни. Она повернулась ко мне и – не выдержала, положила мне обе руки на голову и заплакала над моей головой. <…> Ну, Господи… ну, Господь с тобой… ну, храни тебя ангелы небесные, Пречестная Мать, Николай-угодник… Господи, Господи! – скороговоркой повторяла она, всё крестя меня, всё стараясь чаще и побольше положить крестов… <…> Ещё раз перекрестила, ещё раз прошептала какую-то молитву и вдруг – и вдруг поклонилась <…> глубоким, медленным, длинным покло

ном – никогда не забуду я этого! Так я и вздрогнул и сам не знал отчего» [13; 272–273]. Мать постоянно молится за Аркадия и благословляет его: «Она так вся и засияла, поцеловала меня и перекрестила три раза правой рукой» [13; 148] и пр.

Искренняя вера матери своим живым примером воспитала и утвердила в душе Подростка множество добрых качеств. Евангельский закон стал живой частью его души, хотя и не был осмыслен разумом: «Моё убеждение, что я никого не смею судить» [13; 48][227]. Аркадий добр и милосерден, о чём говорит его бескорыстная помощь девочке-подкидышу [13; 81]. Он способен искренне полюбить человека и почувствовать боль с его уходом. Так, внезапное известие о смерти Крафта породило в сознании Подростка множество чувств, скоро уступивших место «чрезвычайно сильному ощущению, именно горю, сожалению о Крафте, то есть <…> какому-то весьма сильному и доброму чувству» [13; 130]. Подросток жаждет чистой, настоящей любви, о чём говорит сцена его прощания с отцом [13; 169]. Он способен к раскаянию и покаянию: «Я вдруг вспомнил о всей этой сцене, <…>, и до того мне стало вдруг стыдно, что буквально слёзы стыда потекли по щекам моим. Я промучился весь вечер, всю ночь, отчасти мучаюсь и теперь. Я понять сначала не мог, как можно было так низко и позорно тогда упасть и, глав ное – забыть этот случай, не стыдиться его, не раскаиваться. Только теперь я осмыслил, в чём дело: виною была «идея»» [13; 79].

«Идея» постепенно и исподволь разрушала душу Подростка, изменяя и подменяя представления о добре и зле и других нравственные ценностях. Плоды этой работы уже становились видны. Так, передавая Версилову письмо, имеющее важное значение для решения тяжбы по наследству, Аркадий был совершенно уверен, что Версилов уничтожит его. Более того, «про себя, в самом нутре души, я считал, что иначе и поступить нельзя, как похерив документ совершенно. То есть я считал это самым обыкновенным делом. Если бы я потом и винил Версилова, то винил бы только нарочно, для виду, то есть для сохранения над ним возвышенного моего положения» [13; 151]. Но живое сердце Аркадия ещё способно откликаться на добро: «Услыхав теперь о подвиге Версилова, я пришёл в восторг искренний, полный, с раскаянием и стыдом осуждая мой цинизм…» [13; 151].

Важнейшей причиной падения Подростка стало преступление им второй заповеди Декалога: «Не делай себе кумира…» (Исх. 20:4). Таким кумиром стал для него Версилов: «Я влюбился в него и создал из него фантастический идеал…» [13; 63]. Аркадий понимает, что к сыновней любви это чувство не имеет отношения: «Да я даже, может быть, вовсе и не любил его!» [13; 63], – но противостоять ему не может. Обман кроется в самой природе этого чувства: Аркадий испытывает бессознательное страстное влечение не к живому человеку, а к собственной мечте. При этом он требует со стороны кумира ответного чувства, а когда не получает его, чувствует разочарование, ожесточение и желание отомстить.

Другой причиной падения стала «идея» Подростка. Он вошёл во взрослую жизнь, надеясь с её помощью преодолеть возникающие проблемы и достичь намеченные цели, но скоро обнаружил, что «идея» не только не помогает, а, наоборот, мешает жить в мире обычных людей. Они живут по каким-то своим законам, и чтобы остаться с ними, ему необходимо эти законы понять и принять, а значит – отречься от своей «идеи». Но Подросток этого не хочет, потому что «идея» составляет главную ценность его жизни, и для того, чтобы сохранить её, он решает уйти от людей: «Когда требуют совесть и честь, и родной сын уходит из дому. Это ещё в Библии» [13; 131]. Упоминая притчу о блудном сыне (Лк. 15:11–32), Аркадий пытается придать мотиву своего ухода черты благородства. Однако подлинная причина его поступка (и поступка его евангельского прототипа) – гордость, рождающая своеволие и чувство обиды за недостаточную любовь со стороны окружающих. Этот бунт против мира становится новым шагом к падению. Его описание изменяет жанр повествования: рассказ о себе превращается в исповедь. Она начинается искренним раскаянием: «О низость! <…> Позор! Читатель, я начинаю теперь историю моего стыда и позора, и ничего в жизни не может для меня быть постыднее этих воспоминаний!» [13; 163].

Воспоминания Подростка становятся честным и безжалостным по отношению к самому себе судом, по глубине равным публичным исповедям первых христиан. Его итогом становится ясное осознание того, что именно «идея», порождённая гордыней, стала главной причиной падения: «Но тогда <…> я хоть и начинал уже мучиться, но мне всё-таки казалось, что это вздор… <…>. «Э, ничего, пройдёт! Поправлюсь! Я это чем-нибудь наверстаю… каким-нибудь

добрым поступком… Мне ещё пятьдесят лет впереди!»[228]» [13; 162]. Но остановиться сам Аркадий уже не может: «Так говорю, как судья, и знаю, что я виновен. В том вихре, в котором я тогда закружился, я хоть был и один, без руководителя и советника, но, клянусь, и тогда уже сам сознавал своё падение, а потому неизвиним» [13; 163]. И особенно строго он судит себя за то, «что сознание позора, мелькавшее минутами (частыми минутами!), от которого содрогалась душа моя, <…> пьянило меня ещё более: «А что ж, падать так падать; да не упаду же, выеду! У меня звезда!» Я шёл по тоненькому мостику из щепок, без перил, над пропастью, и мне весело было, что я так иду; даже заглядывал в пропасть. Был риск и было весело» [13; 163–164]. Эта нравственная эйфория возникает благодаря иллюзии могущества, рождённой гордыней, когда человеку лишь кажется, что он может остановиться в любой момент: «А «идея»? «Идея» – потом, идея ждала; всё, что было, – «было лишь уклонением в сторону»: «почему ж не повеселить себя?»» [13; 164]. Скоро возникает желание навсегда забыть о том, что ещё недавно составляло главную ценность в жизни: ««И к чему все эти прежние хмурости, – думал я в иные упоительные минуты, – к чему эти старые больные надрывы, моё одинокое и угрюмое детство, мои глупые мечты под одеялом, клятвы, расчёты и даже «идея»? Я всё это напредставил и выдумал, а оказывается, что в мире совсем не то; мне вот так радостно и легко…» [13; 164]. И наконец, совесть, ослеплённая «идеей», перестает различать добро и зло: «Увы, всё делалось во имя любви, великодушия, чести, а потом оказалось безобразным, нахальным, бесчестным» [13; 164]. Одна страсть родила другую – Аркадий начал играть на рулетке. «Идея» нашла для этого вполне убедительный повод: «Я вовсе не любил деньги. <…> Мне деньги были нужны ужасно, и хоть это был и не мой путь, не моя идея, но так или этак, а я тогда всё-таки решил попробовать, в виде опыта, и этим путём» [13; 229]. Гордость снова уверила Аркадия в его могуществе: «Ведь уж ты вывел, что миллионщиком можешь стать непременно, лишь имея собственно сильный характер; ведь уж ты пробы делал характеру; так покажи себя и здесь: неужели у рулетки нужно больше характеру, чем для твоей идеи?» [13; 229]. И скоро новая страсть

захватила его настолько, что он стал испытывать «наслаждение чрезвычайное, но наслаждение это проходило чрез мучение. <…> Всё это общество, да и самый выигрыш – стало, наконец, отвратительно и мучительно», потому что «всё это, то есть эти люди, игра и, главное, я сам вместе с ними, казались мне страшно грязными» [13; 229]. Наконец Аркадий понимает, что сам остановиться уже не может: «Я уже тогда развратился; мне уже трудно было отказаться от обеда в семь блюд в ресторане, от Матвея (личного извозчика-лихача. – О. С.), от английского магазина, от мнения моего парфюмера, ну и от всего этого» [13; 230].

Мать и сестра пытаются остановить Аркадия и просят прекратить игру, но за него отвечает его гордыня: «Я не пристрастился; это не главное, это только мимолётное <…> Я слишком силён, чтоб не прекратить, когда хочу» [13; 198]. С каждым новым падением способность различать добро и зло становится всё слабее, и Подросток оказывается причиной страдания самых близких людей. Это происходит оттого, что страсти открыли дьяволу доступ к его душе, и постепенно он порабощает её всё более и более. Воля, которой ещё недавно так гордился Аркадий, начинает выходить из повиновения, и он совершает поступки, которых никогда не сделал бы прежде: оскорбляет сестру («точно бес меня дёрнул») и обижает мать, заговорившую с ним о «божественном» [13; 214, 215].

Остатки живой жизни в душе Подростка вопиют о спасении, и в какой-то момент он понимает, что может ему помочь: «Мне нужен лишь идеал!» [13; 209] – то есть ясная, чистая и высокая цель, стремясь к которой он мог бы начать восхождение к Свету. Аркадий бросается за помощью к отцу: «Да, я – жалкий подросток и сам не знаю поминутно, что зло, что добро. Покажи вы мне тогда хоть капельку дороги, и я бы догадался и тотчас вскочил на правый путь. <…> Если б вы мне заранее сказали!» [13; 217, 216]. Но Версилов не может помочь сыну, потому что сам не знает этой «дороги». Более того, не имея ни цели, ни идеала, отвернувшись от Бога и находясь в плену собственных страстей, он падает сам и увлекает за собой сына. Достоевский подчёркивает это символической деталью – Версилов ведёт Аркадия «в маленький трактир на канаве, внизу (курсив наш. – О. С.)» [13; 222], и отделывается ничего не значащими словами: «Все эти спасительные заранее советы – всё это есть только вторжение на чужой счёт в чужую совесть» [13; 216]. В подготовительных материалах эта мысль выражена более

открыто: «Всё это плоды банкрутства старого поколения. Мы ничего не передали новому в назидание, ни одной твёрдой мысли. А сами всю жизнь болели жаждою великих идей. Ну что бы я, например, передал? Мне и тебе передать нечего. Я сам нищий. Всю жизнь верил, что богат и не увижу горести, и вот под старость – с сумой»[229] [16; 282].

Наконец, гордыня открыла доступ к душе Аркадия и сластолюбию – он страстно влюбился в Катерину Ахмакову. Волею Провидения ему попало в руки письмо Ахмаковой, которое могло скомпрометировать её, и Подросток оказался в ситуации морального выбора: просто любым способом передать Катерине Ивановне это письмо или использовать его в своих целях. Великодушие и благородство неоднократно подсказывали правильное решение, но всякий раз гордыня пробуждала «душу паука» [13; 306] – сластолюбивое чувство власти над беззащитной жертвой, – то самое, какого он и хотел достичь с помощью своей «идеи». «Документ» стал осью весов, на которой душа Подростка склонялась то к добру, то ко злу. Не в силах сам сделать правильный шаг, он безвольно ждёт какого-нибудь внешнего толчка, и им становится предложение князя Серёжи поехать на рулетку. Аркадий немедленно соглашается, с ужасом чувствуя, что допускает непоправимую ошибку: «Никогда не казалось мне всё это так омерзительно, так мрачно, так грубо и грустно, как в этот раз!». Но он теперь уже не властен над собой: «Осмыслить не могу, что влекло меня, но влекло необоримо» [13; 265].

Это была та же сила, что расчистила Раскольникову путь к дому старухи и вложила в его руки топор. Под её властью Аркадий проигрался дотла, был обвинён в краже и с позором изгнан с рулетки. Он очутился на улице и вдруг почувствовал себя точно так же, как Раскольников после преступления: «Мне всё казалось, что всё кругом, даже воздух, которым я дышу, был как будто с иной планеты, точно я вдруг очутился на Луне. Всё это – город, прохожие, тротуар, по которому я бежал, – всё это было уже не моё. «Вот это – Дворцовая площадь, вот это – Исаакий, – мерещилось мне, – но теперь мне до них никакого дела»; всё как-то отчудилось, всё это стало вдруг не моё. «У меня мама, Лиза – ну что ж, что мне теперь Лиза и мать? Всё кончилось, всё разом кончилось, кроме одного: того,

что я – вор навечно»» [13; 267][230]. И, чтобы разом покончить со всем, он решает поджечь город: «Несомненно, начинался уже бред, но я очень вспоминаю, что действовал сознательно. <…> Мало того, я очень хорошо помню, что я мог в иные минуты вполне сознавать нелепость иного решения и в то же время с полным сознанием тут же приступить к его исполнению. Да, преступление навёртывалось в ту ночь и только случайно не совершилось» [13; 268]. Господь остановил большее зло меньшим и дал «великому грешнику» ещё одну возможность начать новую жизнь: упав с забора дровяного склада, который он собирался поджечь, Аркадий потерял сознание. В таком состоянии его и нашёл Ламберт. Спустя год, вспоминая об этом, Подросток замечает, что «до сих пор наклонен смотреть на эту встречу <…> с Ламбертом как на нечто даже пророческое… судя по крайней мере по обстоятельствам и последствиям встречи» [13; 275]. Аркадий рассказал Ламберту о своей «идее» и «документе», об обиде и желании отомстить. И сразу же события «пустились с такою быстротой, что мне <…> даже самому удивительно, как мог я устоять перед ними, как не задавила меня судьба. Они обессилили мой ум и даже чувства, и если б я под конец, не устояв, совершил преступление (а преступление чуть-чуть не совершилось), то присяжные, весьма может быть, оправдали бы меня. <…> События налегли, как ветер, и мысли мои закрутились в уме, как осенние сухие листья. Так как я весь состоял из чужих мыслей, то где мне было взять своих, когда они потребовались для самостоятельного решения? Руководителя же совсем не было» [13; 240–241]. Ужаснувшись происшедшего, Аркадий убегает от Ламберта, и Господь удерживает его от дальнейшего падения последним средством – болезнью. Аркадий пролежал четыре дня в беспамятстве, а потом ещё пять – обдумывая всё случившееся. Наконец он почувствовал себя «возрождённым, но не исправленным» [13; 281]. Возрождение состояло в том, что, осознав всю глубину своего падения, Аркадий вернулся в некую первоначальную точку, из которой ему предстояло найти путь к исправлению и спасению. Но эти попытки оказались безрезультатными, и Аркадий решает вновь спрятаться

от людей в «идею», «уйти от них совсем, но уже непременно уйти, а не так, как прежде… <…>. Уходить я собирался без отвращения, без проклятий, но я хотел собственной силы, и уже настоящей, не зависимой ни от кого из них и в целом мире…» [13; 281].

Возвращение к «идее» означало лишь продолжение падения, суть которого состояла в том, что человек, столкнувшись со злом, наполняющим мир, рано или поздно понимает свою неспособность победить его. А так как он всё же не может примириться с его существованием, то начинает отвергать весь мир, не понимая того, что тем самым становится на сторону зла. Поэтому Аркадий вновь вспоминает о Ламберте, «как бы предчувствуя тут что-то новое и выходное, соответствующее зарождающимся во мне новым чувствам и планам» [13; 283]. И когда до падения остался один шаг, Господь посылает Аркадию вестника спасения. Подобно «четверодневному Лазарю»[231] и Раскольникову, на четвёртый день после возвращения сознания Аркадий вдруг слышит слова сильнейшей христианской молитвы: «Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас» [13; 283–284]. Он идёт на голос и впервые в жизни видит своего «юридического» родителя, которому предстоит стать его духовным отцом, – Макара Ивановича Долгорукого. Подросток вспоминает, что Макар взглянул на него и «вдруг улыбнулся и даже тихо и неслышно засмеялся… <…>. Этот смех его всего более на меня подействовал» [13; 284–285]. С этого момента начинается борьба за душу Аркадия, о которой в последнем романе великого пятикнижия Дмитрий Карамазов скажет: «Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей» [14; 100].

Эта борьба осложняется тем, что в ней участвуют три стороны: «идея» Подростка и «идеи» его двух отцов – Версилова и Макара. Даже догадываясь о несостоятельности собственной «идеи», Аркадий не готов отказаться от неё, потому что тогда ему придётся заменить ее новой «идеей». А для этого необходимо твёрдо убедиться в её истинности и величии. Поэтому он хочет понять, чем живут его «отцы», а пока продолжает жить своей привычной жизнью, о которой Достоевский писал в черновике: «После выздоровления: тоска по идеалу, идея мести и ревности и борьба с идеями Макара и Версилова» [16; 341].

Долгое время центральный герой романа обозначался в подготовительных материалах лишь заглавным местоимением третьего лица «ОН», и только в конце сентября – начале октября 1874 года рядом с «ОН» появляется «Версилов», а затем – Андрей Петрович Версилов. Подготовительные материалы упоминают этот образ более пятидесяти раз. Он представляет собой обобщённый символ русского дворянства – «ОДИН ИЗ ПРЕЖНЕГО ПОКОЛЕНИЯ, Я ОДИН ИЗ СТАРЫХ ЛЮДЕЙ» [16; 53]. Г. Я. Галаган замечает: «В родословную духовных исканий ЕГО входят 40‑е годы. Личность ЕГО получает определённые социально-философские корни»[232]. И в этом смысле он – ровесник и товарищ Степана Трофимовича («Бесы»). Однако в отличие от него Версилов сознаёт свою ответственность перед молодым поколением и не отделён от него миром собственных эстетических переживаний. Он «видит и новое в новых людях, т. е. бесправильность, отрицание долга или просто незнание долга без отрицания, а потому бесстрашие перед преступлением, эгоизм, одноидейность, материальная жажда наслаждений, с другой – отвлечённый идеализм <…>. «Это плоды банкрутства старого поколения, – говорит ОН, – мы ничего не передали новому в назидание и руководство, ни одной твёрдой и великой идеи. А сами всю жизнь болели жаждою великих идей»» [16; 53].

Там же находим: «ОН говорит: нигилисты – это, в сущности, были мы, вечные искатели высшей идеи. Теперь все пошли или равнодушные тупицы, или монахи. Первые – деловые, часто застреливающиеся, а вторые коммунисты <…>. Есть третий разряд – чистокровные подлецы, но этот разряд всегда и везде одинаков» [16; 53]. В окончательном варианте эта идея значительно смягчена: «Мы тогда все кипели ревностью делать добро, служить гражданским целям, высшей идее; осуждали чины, родовые права наши, деревни и даже ломбард… <…>. Нас было немного, но мы говорили хорошо и <…> даже поступали иногда хорошо. <…> Мы, то есть прекрасные люди, в противоположность народу, совсем не умели тогда действовать в свою пользу: напротив, всегда себе пакостили сколько возможно, и я подозреваю, что это-то и считалось у нас тогда какой-то «высшей и нашей же пользой», разумеется в высшем смысле. Теперешнее поколение

людей передовых несравненно нас загребистее» [13; 105–106]. Занявшись общественной деятельностью после реформ Александра II, Версилов «изо всех сил принялся изучать Россию» [13; 108]. Он стремился «не отстать от поколения и понимать современную молодёжь» [13; 148]. И отчасти это ему удалось: «Нетерпелива немного она, теперешняя молодёжь, кроме, разумеется, и малого понимания действительности, которое хоть и свойственно всякой молодёжи во всякое время, но нынешней как-то особенно…» [13; 149].

Трагичность положения Версилова усугубляется ощущением оторванности и от молодого поколения, и от российского общества в целом: «Я западник» [16; 417], «Венецию я пуще России любил» [16; 428]. Один из главнейших мировоззренческих вопросов так и остаётся для него нерешённым: «Чем быть: общечеловеком или русским? Я не знаю до сих пор. Я не могу быть ни тем, ни другим, потому что первого совсем нет, а вторым я и сам быть не хочу» [16; 420] и т. д. Версилов привык быть не только в единстве с обществом, но даже впереди него, однако «в последнее время началось что-то новое, и Крафты не уживаются, а застреливаются» [13; 171]. Действительно, появляются новые, молодые люди, не желающие мириться с углубляющейся пустотой своих душ. Они выбирают себе идею и служат ей честно и беззаветно, отдавая этому служению всю свою жизнь без остатка. Из их числа и сын Версилова, Аркадий.

В «Подростке» Достоевский реализует замысел, не осуществлённый в «Бесах» вследствие конфликта с редакцией, – использует для характеристики своего героя фрагмент Откровения св. Иоанна Богослова, рассказывающий об обращении Бога к ангелу Лаодикийской церкви[233]. В нём идёт речь об утрате веры: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих» (Откр. 3:15–16). Пламенную веру ангел заменил самоуспокоенностью, самообманом: «Ибо ты говоришь: «я богат, разбогател и не в чем не имею нужды», а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» (Откр. 3:17). Господь советует ангелу вернуть утраченную веру: «Будь ревностен и покайся» (Откр. 3:19), а не заставляет его верить Себе насильно. Он говорит: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь,

войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр. 3:20). Этот мотив неоднократно звучит в подготовительных материалах к роману [16; 76 и 16; 282] и впоследствии соединяется с мотивом притчи о блудном сыне: «Он (т. е. современный человек высших классов) как блудный сын, расточивший отеческое богатство. (Двугривенный действительно получили, но сто рублей за него своих заплатили.) Воротится (к народу), и заколют и для него тельца упитанного» [16; 138–139].

Таким образом, внутренняя идея романа включает в себя мотив спасения и сына (Аркадия), и отца (Версилова). Отношения между ними определяются исторической закономерностью: «Подросток заступает ЕГО место на земле» [16; 35], и Достоевский подчёркивает непосредственное духовное родство отца и сына: «ВЕСРИЛОВ ПОДРОСТКУ: «Я то же самое, что и ты, я твой образ». (Кроме великодушия, ибо одна только гордость и бессмысленная жажда первенства.)» [16; 231]. Действительно, гордость является доминирующей чертой личности Версилова: «Весь роман Подросток мучается от ЕГО замкнутости, гордости, загадочности и бесчеловечности, нелюбовности и к людям, и к нему, главное к нему. Подросток однажды определил ЕГО чувство к себе так, что ОН, может, даже, в раскаянии, и желает любить его и для того из всех сил старается, но не может, ибо эгоист и гордец, который никого не любит» [16; 226]. Более того, ОН, «как гордец и страшный сердцевед, молча и без славы довольствующийся своей гордостью и что все мыши, проник с 1‑го шага, что Подросток влюблён в НЕГО, принял как должное и лишь свысока играл с НИМ» [16; 228].

Этот портрет Версилова дополняют ещё две характеристики: «Рядом с католической ограниченностью, деспотизмом и нетерпимостью, рядом с презрением к своей земле есть упорство, почти энтузиазм в преследовании идеи, во взгляде на мир и проч. Рядом с высочайшею и дьявольскою гордостью («нет мне судьи») есть и чрезвычайно суровые требования к самому себе, с тем только, что «никому не даю отчёту». Наружная выработка весьма изящна: видимое простодушие, ласковость, видимая терпимость, отсутствие чисто личной амбиции. А между тем всё это из надменного взгляда на мир, из непостижимой вышины, на которую ОН сам поставил себя над миром. Сущность, например, та: «Меня не могут оскорбить, потому что они мыши. <…> Они так ничтожны, так ничтожны»» [16; 163–164]. И: «помещик, деспот, сильный ум, настолько кри-

тический, чтоб не стать ни славянофилом, ни западником. Делается глубоким эгоистом. Эгоистом от деспотизма. Деспот же до конца ногтей, настоящий деспот так высоко должен поставить себя, что относится уже елейно без злобы, ибо – мыши, кроты. Им нужно помогать и их поощрять. Влюблённость в НЕГО всех ОН должен принимать как нечто необходимое. <…> Деспот до конца ногтей. Сам признаётся, что атеист, – губит Подростка, рискует погубить его, одумывается…» [16; 181–182]. Портрет Версилова завершает следующий штрих: «ОН – самолюбивая русская середина, ото всего оторвавшаяся и помешавшаяся на том, что ОН скрытый гений, а вовсе не средина» [16; 160].

В окончательном варианте о гордости Версилова говорит Васин: «Это – очень гордый человек, <…>, а многие из очень гордых людей любят верить в Бога, особенно несколько презирающие людей. У многих сильных людей есть, кажется, натуральная какая-то потребность – найти кого-нибудь или что-нибудь, перед чем преклониться. Сильному человеку иногда очень трудно переносить свою силу. <…> Тут причина ясная: они выбирают Бога, чтоб не преклоняться перед людьми, – разумеется, сами не ведая, как это в них делается: преклониться пред Богом не так обидно. Из них выходят чрезвычайно горячо верующие – вернее сказать, горячо желающие верить; но желания они принимают за самую веру. Из этаких особенно часто бывают под конец разочаровывающиеся» [13; 51–52]. Гордость – доминирующая черта личности Версилова. Подчиняясь ей, он совершает поступки даже вопреки собственным интересам. Например, полностью отказывается от наследства, по поводу чего Васин замечает, что «если не половина, то всё же несомненно некоторая часть наследства могла бы и теперь следовать Версилову. <…> Поступок остался бы не менее прекрасным, но единственно из прихоти гордости случилось иначе», и появился «некоторый как бы «пьедестал»» [13; 151].

Неверие – другая важная черта личности центрального героя. Первоначальная детская вера не нашла поддержки в его разуме и постепенно угасла. А гордыня казуистическими спекуляциями поддерживала мысль о ненужности веры и идеала: «1) Версилов убежден в утрате и глупости всякого идеала и в проклятии косности на всём нравственном мире. 2) Некоторое время ОН насильно веровал в Христа. 3) Но вся вера разбилась. Осталось одно нравственное ощущение долга самосовершенствования и добра во что бы то

ни стало (т. е. несмотря ни на какую потерю веры и ни на какое нравственное отчаяние) вследствие собственной сознательной воли, хотения во что бы то ни стало. Хоть идеал и потерян и хоть я и не знаю добра и зла, но по совести, ощупью, буду совершенствоваться – и приду к чему-нибудь. При безверии, вместо отчаяния, решил прямо начать с себя и верует, что к чему-нибудь придёт и что-нибудь ему наверно на дороге откроется (вериги)» [16; 258–259]. Некоторое время до этого, сознавая необходимость и ценность веры, Версилов пытался вернуть её: «Сам себя уверял, что верит. Самому себе доказывал, что есть вера, с чудовищем сомнений своих боролся, давил его, но тот наконец и сожрал его (чудовище)» [16; 33]; «Я и верю, изо всех сил верю, верю именно потому, что нельзя не верить» [16; 73]; «Я верил, потому что боялся, что не верю. А теперь увидел, что и впрямь ничего не верил» [16; 114]; «Я сам себя заставляю» – верить [16; 160]. Из этого стремления добыть веру насилием над самим собой и родилась фамилия центрального героя: Вер<ить> сил<ой>ов. Однако его усилия оказались тщетны, потому что в основе веры лежат покаяние и смирение перед Богом, а это невозможно для Версилова из-за величайшей гордыни.

Гордыня препятствует Версилову просто поверить в Бога, – так, как верит в Него «простой» народ. Не принимая Бога и Его мира, он надеется прожить, полагаясь исключительно на волю и разум, но они уже давно находятся в услужении у гордыни и эгоизма. Подчиняясь им, Версилов совершает преступления, главное из которых – совращение с пути спасения собственного сына. В результате «игра с дьяволом» [16; 40] превращается в служение ему: «ОН, из злостной иронии и сатанинского губления, взял за систему <…> вскружить его, сбить с толку и насмешливо погубить гордостью» [16; 31]. Этим Версилов преступает важнейшие заповеди Христа: «Какой из вас отец, когда сын попросит у него хлеба, подаст ему камень? или, когда попросит рыбы, подаст ему змею вместо рыбы? или, если попросит яйца, подаст ему скорпиона?» (Лк. 11:11–12). И если «кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской. Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит» (Мф. 18:6–7).

Другой чертой личности Версилова является «беспорядок» – отсутствие внутреннего закона, обеспечивающего единство целей

и действий. Поэтому он «мрачен, переменчив, капризен, и весел, и ипохондрик, и мелочен, и великодушен, и великая идея, и цинизм. Всё это от внутреннего неудовлетворения в убеждениях, тайного, сокрытого и для себя атеизма, сомнений в христианстве и проч., т. е. от внутреннего беспорядка» [16; 112]; «От внутреннего беспорядка и недовольства и стал капризен…» [16; 112–113] и пр. Подобный внутренний хаос преодолевается лишь верой в идеал – великую и возвышенную цель, достижению которой подчинены все мысли и поступки. Для человека наиболее полное представление об идеале обобщается в понятии «Бог», но Версилов не может допустить существования рядом с собой не только чего-либо более великого, чем он сам, но даже равного себе. Не принимая Бога, в гордом ослеплении он бросает вызов и Его врагу: «Теперь я только играл с дьяволом, но не возьмёт он меня» [16; 40].

Однако враг рода человеческого, притворяясь покорным, услужливо «подкармливает страсти» Версилова, и те, разрастаясь, постепенно вытесняют из его души добро и свет. В какой-то момент Версилов почувствовал это, заметив, что внутри него есть нечто не подвластное ни его воле, ни разуму. Но дьявол убедил его, что подобная раздвоенность – обычное свойство «необыкновенной» личности[234], и объяснил её естественной «силой уживчивости с чем бы то ни было» [13; 171].

Но на самом деле эта «сила» является лишь продолжением слабости, рождённой внутренней раздвоенностью Версилова, позволяющей ему «чувствовать преудобнейшим образом два противоположные чувства в одно и то же время – и уж конечно не по моей вине (курсив наш. – О. С.)» [13; 171]. Попытка героя допустить одновременное существование в душе и добра и зла наталкивается на сопротивление совести: «Знаю, что это бесчестно» [13; 171]. Но «ослеплённый и неверующий» Версилов не видит выхода из этого нравственного тупика: «Я дожил почти до пятидесяти лет и до сих пор не ведаю: хорошо это, что я дожил, или дурно. Конечно, я люблю жить <…>, но любить жизнь такому, как я, – подло. <…> И неужели земля только для таких, как мы, стоит? Всего вернее, что да; но идея эта уж слишком безотрадная» [13; 171].

С каждым днём Версилову становится всё труднее удерживать две половины распадающейся души. Об этом ярко говорят его слова: «Que diable! Надобно любить своего ближнего» [13; 168]. Главная христианская заповедь[235] совмещается здесь с чертыханием, произнесённым на французском языке – языке материализма, атеизма и революционного либерализма. Душа Версилова совмещает в себе и ад и Небо, что даёт ему возможность иногда смотреть на себя словно со стороны, как будто находясь в одной из половинок своей души: «Клянусь, что я именно теперь в настроении в высшей степени покаянном…» [13; 105].

Но постепенно зло подчиняет себе бóльшую часть души героя, и потому иногда «Версиловым» говорит человек, а иногда – сатана. В конце концов это начинают замечать и окружающие. Подготовительные материалы содержат слова Ахмаковой: «Я почувствовала в вас беса…» [16; 113]. А в окончательном варианте дьявол словами Версилова открыто заявляет, что борьба с ним бессмысленна: «Меня ничем не разрушишь, ничем не истребишь и ничем не удивишь. Я живуч, как дворовая собака» [13; 171]. Постепенно воля Версилова слабеет, но гордыня не даёт принять чью-либо помощь, и в конце концов он подчиняется злу, заполняющему душу: «Знаете, мне кажется, что я весь точно раздваиваюсь <…>. Право, мысленно раздваиваюсь и ужасно этого боюсь. Точно подле вас стоит ваш двойник; вы сами умны и разумны, а тот непременно хочет сделать подле вас какую-нибудь бессмыслицу, и иногда превесёлую вещь, и вдруг вы замечаете, что это вы сами хотите сделать эту весёлую вещь, и Бог знает зачем, то есть как-то нехотя хотите, сопротивляясь из всех сил хотите» [13; 408–409].

Эти слова Версилов произносит в собрании героев первого круга после похорон Макара и обращает их к жене, ставшей теперь его единственным духовным оппонентом: ««Знаешь, Соня, вот я взял опять образ (он взял его и вертел в руках), и знаешь, мне ужасно хочется теперь, вот сию секунду, ударить его об печку, об этот самый угол. Я уверен, что он разом расколется на две половины – ни больше ни меньше». Главное, он проговорил всё это без всякого вида притворства или даже какой-нибудь выходки; он совсем

просто говорил, но это было тем ужаснее; и, кажется, он действительно ужасно чего-то боялся; я вдруг заметил, что его руки слегка дрожат» [13; 409]. Чувствуя, что зло вот-вот вырвется из его души наружу, Версилов пытается избавить мир от себя: «Прощай, Соня, я отправляюсь опять странствовать, как уже несколько раз от тебя отправлялся… Ну, конечно, когда-нибудь приду к тебе опять – в этом смысле ты неминуема. К кому же мне и прийти, когда всё кончится?» [13; 409]. Но Версилов уже не властен над злом, заполнившим его душу: «Верь, Соня, что я пришёл к тебе теперь как к ангелу, а вовсе не как к врагу: какой ты мне враг, какой ты мне враг! Не подумай, что с тем, чтоб разбить этот образ, потому что, знаешь ли что, Соня, мне всё-таки ведь хочется разбить…» [13; 409]. И «вдруг он, с последним словом своим, стремительно вскочил, мгновенно выхватил образ из рук Татьяны и, свирепо размахнувшись, из всех сил ударил его об угол изразцовой печки. Образ раскололся ровно на два куска..» [13; 409]. Сразу после этого изменился и сам облик Версилова: «Его бледное лицо вдруг всё покраснело, почти побагровело, и каждая чёрточка в лице его задрожала и заходила: «Не прими за аллегорию, Соня, я не наследство Макара разбил, я только так, чтоб разбить… А всё-таки к тебе вернусь, к последнему ангелу! А впрочем, прими хоть и за аллегорию; ведь это непременно было так!..». И он вдруг поспешно вышел из комнаты» [13; 408–409].

Падение Версилова объяснило, почему он не смог помочь сыну, искавшему у него ответы на важнейшие мировоззренческие вопросы [13; 171]. Аркадий пытался говорить с отцом о «всеобщей политике» и «социальных вопросах», о «том, как кончатся современные государства и мир и чем вновь обновится социальный мир» [13; 171–172] и пр. Сначала ответы Версилова больше напоминали отговорки: «Все государства <…> запутаются окончательно» в своих отношениях «и все до единого пожелают не заплатить, чтоб всем до единого обновиться во всеобщем банкрутстве. Между тем весь консервативный элемент всего мира сему воспротивится, ибо он-то и будет акционером и кредитором, и банкрутства допустить не захочет. Тогда, разумеется, начнётся, так сказать, всеобщее окисление; прибудет много жида, и начнётся жидовское царство; а засим все те, которые никогда не имели акций, да и вообще ничего не имели, то есть все нищие, естественно не захотят участвовать в окислении… Начнётся борьба, и, после семидесяти семи поражений, нищие уничтожат акционеров, отберут у них акции и сядут на их место,

акционерами же разумеется. Может, и скажут что-нибудь новое, а может, и нет. Вернее, что тоже обанкрутятся [13; 172][236].

На вопрос Аркадия: «Что же делать?» Версилов отвечает: «Вообще же, ничего не делать всего лучше; по крайней мере, спокоен совестью, что ни в чём не участвовал» [13; 172]. За видимой каламбурностью ответа скрывается глубокий смысл. Если человек не способен различать добро и зло и не может принимать самостоятельных решений, находясь под властью чужой воли, то для него действительно лучше вообще ничего не делать, потому что ошибка неизбежна. Однако для Подростка это совершенно неприемлемо: «Я хочу знать, что именно мне делать и как мне жить?» [13; 172]. Но на этот главный и вечный вопрос молодёжи у Версилова нет своего ответа: «Будь честен, никогда не лги, не пожелай дому ближнего своего, одним словом, прочти десять заповедей: там всё это навеки написано. <…> Ну, уж если очень одолеет скука, постарайся полюбить кого-нибудь или что-нибудь или даже просто привязаться к чему-нибудь» [13; 172]. Примечательно, что он знает истинность этого пути: «Ты их (заповеди. – О. С.) исполни, несмотря на все твои вопросы и сомнения, и будешь человеком великим» [13; 173]. Эти слова являются аллюзией к изречению св. апостола Иакова о том, что и «бесы веруют, и трепещут» (Иак. 2:19). Поэтому, хотя Версилов указывает абсолютно правильный путь, он делает это так, что Аркадий сразу отвергает его. Между тем именем «Аркадий» Достоевский указывает на то, что ключ к счастью находится в сердце самого человека[237], и потому, если он хочет стать по-настоящему счастливым, ему просто нужно исполнить заповеди счастья (блаженства), данные Христом (Мф. 5:3–12).

Но Версилов продолжает уводить сына со спасительного пути: «Всего лучше постарайся поскорее специализироваться, займись постройками или адвокатством…» [13; 173]. Аркадий чувствует, что отец скрывает от него что-то самое главное: «Вы говорите всё это так, со злобы и от страдания, но втайне, про себя, вы-то и есть фанатик какой-нибудь высшей идеи и только скрываете или стыдитесь признаться» [13; 173]. Он продолжает настаивать, и вдруг слышит: «Ну, обратить камни в хлебы – вот великая мысль» [13; 173]. Эти слова некогда произнёс сатана, искушая Христа и пытаясь

расколоть Его Богочеловеческую личность для того, чтобы поработить её человеческую половину (Мф. 4:1–11).

Тема «дьяволовых искушений» неоднократно упоминается в подготовительных материалах к роману [16; 35, 103, 104] и постоянно присутствует во всём творчестве Достоевского. Заметим, что она не имеет романтической атрибутики и мистического колорита, свойственных западноевропейской литературе, а выдержана в строгом соответствии с православным учением. Её содержание писатель раскрывает в письме В. А. Алексееву от 7 июня 1876 г.: ««Камни и хлебы» значит теперешний социальный вопрос, среда. <…> «Ты – Сын Божий, стало быть, Ты всё можешь. <…> Тебе стоит только повелеть – и камни обратятся в хлеб. Повели же и впредь, чтоб земля рождала без труда, научи людей такой науке или научи их такому порядку, чтоб жизнь их была впредь обеспечена. Неужто не веришь, что главнейшие пороки и беды человека произошли от голоду, холоду, нищеты и из всевозможной борьбы за существование». Вот первая идея, которую задал злой дух Христу. Согласитесь, что с ней трудно справиться. Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно – нищета, борьба за существование, «среда заела». На это Христос отвечал: «не одним хлебом бывает жив человек», – то есть сказал аксиому и о духовном происхождении человека. Дьяволова идея могла подходить только к человекускоту, Христос же знал, что хлебом одним не оживишь человека. Если притом не будет жизни духовной, идеала Красоты, то затоскует человек, умрёт, с ума сойдёт, убьёт себя или пустится в языческие фантазии. А так как Христос в Себе и в Слове Своём нёс идеал Красоты, то и решил: лучше вселить в души идеал Красоты; имея его в душе, все станут один другому братьями и тогда, конечно, работая друг на друга, будут и богаты. Тогда как дай им хлеба, и они от скуки станут, пожалуй, врагами друг другу» [29, 2; 84–85].

Евангельский путь Христа прообразует жизненный путь каждого человека, как бы он к этому факту ни относился. Спаситель прошёл земным человеческим путём, указав идущим за Ним все преграды, которые встретятся на этом пути, и способы их преодоления. Он обратился к тем, кто верит в Него: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16; 24). И если человек действительно любит Христа и верит в Него, он с радостью исполнит Его волю. Но если он не меньше или даже больше любит себя самого, то он воспротивится этому призыву. Решив не быть «рабом Божиим», он сойдёт с пути, указанного Им, и сразу же окажется рядом с тем, кто некогда так же отверг Промысел Божий и теперь никогда не может вступить на путь спасения. Дьявол с удовольствием и неустанно будет помогать человеку удовлетворять его страсти, незаметно освобождая от необходимости думать и поступать самостоятельно. Он даже может помочь ему решить какие-то житейские проблемы, но что бы он ни делал, он делает это для себя. Евангелие называет дьявола «человекоубийцей» (Ин. 8:44), указывая тем самым на главную цель всей его деятельности – уничтожение творения Божия. Поэтому всё, что он говорит и делает, направлено исключительно во вред человеку.

Дьявол получил власть над душой Версилова, когда стал помогать ему удовлетворять страсти гордыни, тщеславия и самолюбия. Версилову казалось, что он в любой момент может разорвать эту связь, но для этого ему было необходимо освободиться от своих страстей, а сделать этого он не мог, потому что они уже стали частью его самого. В какой-то момент Версилов понимает, что, отказавшись смириться перед Богом, он оказался во власти Его врага, а отрекшись от бессмертия, выбрал смерть. Живая часть его души жаждет спасения, но гордыня и сластолюбие тянут в ад. И пока герой борется с собой, дьявол через него приносит в мир всё новое и новое зло. Так будет продолжаться до тех пор, пока человек будет полезен, а затем сатана убьёт его. Это и происходит с Версиловым в финале романа: дьявол лишает его рассудка и понуждает убить сначала Ахмакову, а затем самого себя [13; 445]. А до этого он с его помощью разрушает нетвёрдое мировоззрение Подростка противоречивыми суждениями, внешне выглядящими безупречно, но несущими ложь внутри, ибо дьявол есть «лжец и отец лжи» (Ин. 8:44).

Так Версилов, под видом деизма исповедуя атеизм, советует Аркадию: «Надо веровать в Бога…» [13; 174], а когда тот говорит, что не верит «всему этому» [13; 174], искренне радуется: «И прекрасно, мой милый. <…> Самый превосходный признак, мой друг; самый даже благонадёжный, потому что наш русский атеист, если только он вправду атеист и чуть-чуть с умом, – самый лучший человек в целом мире и всегда наклонен приласкать Бога, потому что непременно добр, а добр потому, что безмерно доволен тем, что он – атеист. Атеисты наши – люди почтенные и в высшей степени благонадёжные, так сказать, опора отечества…» [13; 174]. Дьявольский обман кроется в том, что Аркадий вовсе не является атеистом, а верит в Бога и Христа, хотя, как многие представители молодой интеллигенции, не желает следовать «всему этому» – то есть внешним формам церковной жизни (не молится утром и вечером, не посещает богослужения и не участвует в таинствах, не соблюдает посты и пр.). Подменяя мысли Аркадия своими, дьявол постепенно разрушает его сознание, готовясь нанести главный удар: «Любить людей так, как они есть, невозможно. И однако же, должно» [13; 174]. Православие учит, что отношение Бога к миру выражается понятием любовь[238], и потому всякий отрицающий любовь отрицает и мир Божий, и самого Бога. На его место дьявол возводит человека, признавшего его своим господином, – антихриста. Тема пришествия в мир антихриста, непосредственно связанная с темой грехопадения и спасения человека, неоднократно появляется в подготовительных материалах к роману и во всём великом пятикнижии[239]. Отчётливо звучит её главный мотив – любовь человека к человеку возможна лишь как гордое презрение и жалость высшего к низшим. И дьявол устами Версилова искушает Аркадия такой властью: «Делай им добро, скрепя свои чувства, зажимая нос и закрывая глаза (последнее необходимо). Переноси от них зло, не сердясь на них по возможности, «памятуя, что и ты человек». Разумеется, ты поставлен быть с ними строгим, если дано тебе быть хоть чуть-чуть поумнее средины. Люди по природе своей низки и любят любить из страху; не поддавайся на такую любовь и не переставай презирать. Где-то в Коране Аллах повелевает пророку взирать на «строптивых» как на мышей, делать им добро и проходить мимо, – немножко гордо, но верно. Умей презирать даже и тогда, когда они хороши, ибо всего чаще тут-то они и скверны. <…> Кто лишь чуть-чуть не глуп, тот не может жить и не презирать себя, честен он или бесчестен – это всё равно. Любить своего ближнего и не презирать его – невозможно. По-моему, человек создан с физическою невозможностью любить своего ближнего. Тут какая-то ошибка в словах с самого начала, и «любовь к человечеству» надо понимать лишь к тому человечеству, которое ты же сам и создал в душе своей (другими словами, себя самого создал и к себе самому любовь) и которого, поэтому, никогда и не будет на самом деле» [13; 174–175]. Аркадий поражён: «Как же вас называют после этого христианином, <…> монахом с веригами, проповедником?» [13; 175].

Позже он становится свидетелем разговора, в котором Версилов излагает князю Серёже свой взгляд на дворянство как «собрание лучших людей». Оно должно господствовать в государстве, потому что исторически является «хранителем чести, света, науки и высшей идеи» [14; 234]. При этом «всякий подвиг чести, науки и доблести даст <…> право всякому примкнуть к верхнему разряду людей» [14; 234]. Подобная модель политического устройства общества известна со времён Платона под именем «аристократии»[240]. Для того чтобы она была эффективной и приносила пользу обществу, необходимо иметь ясные критерии принадлежности к аристократии и не менее ясное представление о выражаемой ею «идее».

Однако, причисляя себя к хранителям «высшей идеи», Версилов ничего не может сказать об её конкретном содержании: «Великая мысль – это чаще всего чувство, которое слишком иногда подолгу остаётся без определения. Знаю только, что это всегда было то, из чего истекала живая жизнь, то есть не умственная и сочинённая, а, напротив, нескучная и весёлая…» [13; 178]. Православие учит, что источником всякой жизни и всей её полноты является Творец всего, в том числе и самой жизни, – Бог. Христос говорит о Себе: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14:6). Версилов же пытается заменить представление о Боге на нечто «нескучное и весёлое». Можно было бы принять эти слова за попытку отвязаться от невежливых вопросов князя Серёжи, но мысль Версилова во всей полноте раскрывается в его последующем разговоре с Аркадием. По форме он напоминает исповедь (и так обозначен в подготовительных материалах), но по содержанию является искушением Аркадия, дьявольской попыткой отравить его сознание заведомо ложными идеями.

Версилов начинает с искушения «необыкновенностью», с предложения Аркадию войти в некую касту избранных, к которой он будто бы уже принадлежит сам: «Нас таких в России, может быть, около тысячи человек; действительно, может быть, не больше, но ведь этого очень довольно, чтоб не умирать идее. Мы – носители идеи…» [13; 374]. Этот «тип <…> хранит в себе будущее России» и «вся Россия жила лишь пока для того, чтобы произвести эту тысячу» [13; 376]. Именно эта «тысяча» выражает «высшую русскую мысль», русскую идею, которая есть не что иное, как «всепримирение идей» [13; 375]. Дело в том, замечает Версилов, что Европа давно разделилась сама в себе[241], что в ней утеряна скрепляющая, единящая идея, и потому там француз – только француз, а немец – только немец. При этом «всякий француз может служить не только своей Франции, но даже и человечеству, единственно под тем лишь условием, что останется наиболее французом; равно – англичанин и немец. Один лишь русский, даже в наше время, то есть гораздо ещё раньше, чем будет подведён всеобщий итог, получил уже способность становиться наиболее русским именно лишь тогда, когда он наиболее европеец. Это и есть самое существенное национальное различие наше от всех, и у нас на этот счёт – как нигде. Я во Франции – француз, с немцем – немец, с древним греком – грек и тем самым наиболее русский. Тем самым я – настоящий русский и наиболее служу для России, ибо выставляю её главную мысль» [13; 377]. Единственное, что, по словам Версилова, ещё сближает народы Европы, – непрерывная борьба за существование, тогда как «вот уже почти столетие, как Россия живёт решительно не для себя, а для одной лишь Европы! А им? О, им суждены страшные муки прежде, чем достигнуть Царствия Божия» [13; 377]. Причина этого в том, что европейцы в какой-то момент своей истории отвергли Бога и «объявили тогда атеизм…» [13; 378]. Версилов замечает: «Я был другой культуры, и сердце моё не допускало того. Эта неблагодарность, с которою они расставались с идеей, эти свистки и комки грязи мне были невыносимы» [13; 378]. И хотя это и было неизбежно, «но всё же я был другого типа человек; я был свободен в выборе, а они нет – и я плакал, плакал по старой идее…» и «тосковал об их Боге» [13; 378]. Версилов не считает себя христианином: «Вера моя невелика, я – деист, философский деист, как вся наша тысяча…» [13; 379]. Однако, замечает он, «я не мог не представлять себе временами, как будет жить человек без Бога и возможно ли это когда-нибудь. Сердце моё решало всегда, что невозможно; но некоторый период, пожалуй, возможен… Для меня даже сомнений нет, что он настанет» [13; 378]. Это произойдёт так: отвергнув Бога, люди «остались одни, как желали: великая прежняя идея оставила их; великий источник сил, до сих пор питавший и гревший их, отходил… <…>. И люди вдруг поняли, что они остались совсем одни, и разом почувствовали великое сиротство» [13; 378]. Но они не подумали с покаянием вернуться к Тому, Кого отвергли, а стали искать источники жизни в самих себе и друг в друге. С отвращением от Бога «исчезла бы великая идея бессмертия, и приходилось бы заменить её; и весь великий избыток прежней любви к Тому, Который и был бессмертие, обратился бы у всех на природу, на мир, на людей, на всякую былинку. Они возлюбили бы землю и жизнь неудержимо и в той мере, в какой постепенно сознавали бы свою преходимость и конечность, и уже особенною, уже не прежнею любовью» [13; 379].

Дьявольский обман слышится в этих словах. Сирота – это тот, кто лишился родителей по не зависящим от себя обстоятельствам, а люди сами отвергли Бога. Но даже таких людей Бог не оставляет и всегда готов помочь спасению каждого, потому что Он «есть любовь» (1 Ин. 4:16). Но Он не посягает на свободу человека, а с любовью и смирением ждёт, когда человек сам сделает к нему первый шаг (Откр. 3:20). В картине мира, развёрнутой Версиловым перед воображением Подростка, люди смогли отлично устроиться без Бога, стали «горды и смелы» и даже счастливы [13; 379]. Однако гуманисту Версилову эта картина кажется неполной: «Я не мог обойтись без Него, не мог не вообразить Его, наконец, посреди осиротевших людей. Он приходил к ним, простирал к ним руки и говорил: «Как могли вы забыть Его?». И тут как бы пелена упадала со всех глаз и раздавался бы великий восторженный гимн нового и последнего воскресения…» [13; 379]. Это главный момент искушения, потому что здесь идёт речь вовсе не о Богочеловеке, втором лице Святой Троицы, а о некоем последнем эстетическом звене мира, основу которого составляет не Бог, а человек. Он приходит как Христос и вместо Него, и потому он – антихрист[242]. И люди принимают его с радостью, потому что он обещает им сытую, безопасную и безмятежную жизнь.

Искушая Аркадия, Версилов пытается исказить его национальное самосознание, говоря, что русские обладают неким естественным превосходством над европейцами. Право на это превосходство им дают не культурные достижения или религия, а некая «тоска по Золотому веку» – времени естественного абсолютного единства человека и мира: «Они несвободны, а мы свободны» [13; 377]; «Я был свободен в выборе, а они нет…» [13; 378]. Эта тоска является и источником огромного наслаждения: «Я был счастлив, да и мог ли я быть несчастлив с такою тоской? Нет свободнее и счастливее русского европейского скитальца из нашей тысячи. <…> Да я за тоску мою не взял бы никакого другого счастья» [13; 380]. О типе «русского скитальца» и о «всепримирении идей» Достоевский говорит во всём великом пятикнижии, подчёркивая, что это «всепримирение» возможно лишь на основе истины учения Христа, хранимого православием, и только в таком виде оно является русской идеей. На примере образа Версилова он показывает её дьявольское искажение – устроение не Божьего, а человеческого царства, править в котором будет антихрист.

Уместно вспомнить слова поэта: «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман»[243]. Версилов обманывает себя своей «тоской», которая на самом деле есть не что иное, как пустота в том месте души, где должен быть Бог. Он пытается заполнить её идеей Золотого века и преклониться перед ней как перед Богом, потому что, говорит старец Макар, «жить без Бога – одна лишь мука. <…>. Да и что толку: невозможно и быть человеку, чтобы не преклониться; не снесёт себя такой человек, да и никакой человек. И Бога отвергнет, так идолу поклонится – деревянному, али златому, аль мысленному» [13; 302]. Действительно, гордость препятствует Версилову принять Бога как личность, потому что это неизбежно потребует признать Его превосходство и преклониться перед Ним. Зато она позволяет признать высшим заведомо несуществующее: «Чудный сон, высокое заблуждение человечества! Золотой век – мечта самая невероятная из всех, какие были, но за которую люди отдавали всю жизнь свою и все свои силы, для которой умирали и убивались пророки, без которой народы не хотят жить и не могут даже и умереть!» [13; 375]. Пытаясь подменить этой яркой фантазией «скучный» образ миротворения, представленный Священным Писанием, Версилов развёртывает перед сыном прельстительную картину никогда не существовавшего мира: «Тут запомнило свою колыбель европейское человечество <…>. Здесь был земной рай человечества: боги сходили с небес и роднились с людьми…» [13; 375].

Сам он настолько верил в эту фантазию, что даже покинул Родину: «Я эмигрировал, <…> и мне ничего было не жаль назади. Всё, что было в силах моих, я отслужил тогда России, пока в ней был; выехав, я тоже продолжал ей служить, но лишь расширив идею. Но, служа так, я служил ей гораздо больше, чем если б я был всего только русским…» [13; 376–377]. Однако космополит не может служить Родине (потому что у него её нет), равно как и всякой другой стране (потому что не считает ее Родиной): «Пусть бы я и ничего не сделал в Европе, пусть я ехал только скитаться (да я и знал, что еду только скитаться), но довольно и того, что я ехал с моею мыслью и с моим сознанием. Я повёз туда мою русскую тоску» [13; 377]. То есть всё тот же фантом, порождённый ложью и рождающий ложь: «Русскому Европа так же драгоценна, как Россия: каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же была отечеством нашим, как и Россия. О, более! Нельзя более любить Россию, чем люблю её я, но я никогда не упрекал себя за то, что Венеция, Рим, Париж, сокровища их наук и искусств, вся история их – мне милей, чем Россия. О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого Божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим! У них теперь другие мысли и другие чувства, и они перестали дорожить старыми камнями…» [13; 377].

Такая любовь больше похожа на предательство и, как всякая измена, является путём к гибели, потому и сама Европа, скажет идейный воспреемник Версилова, Иван Карамазов, – давно уже лишь кладбище [14; 210]. Настоящая любовь, по словам апостола Павла, «не ищет своего» (1 Кор. 13:5) и готова пожертвовать собой, не требуя ничего взамен (Ин. 15:13). А «тоска» Версилова вырастает из гордыни и эгоизма, потому что ради неё он оставил без средств жену и ребёнка. Чуть позже та же гордыня подсказала, что «служение идее вовсе не освобождает меня, как нравственно-разумное существо, от обязанности сделать в продолжение моей жизни хоть одного человека счастливым практически» [13; 381]. Эта мысль «понравилась и освежила» Версилова: «Я начал развивать эту идею о новой заповеди…» [13; 381].

Последние слова не могут быть случайной оговоркой. Версилов повторяет слова Христа: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» (Ин. 13:34). Гордый человек, отвергнувший Бога, рано или поздно, вольно или невольно попытается занять Его место. И это станет причиной его окончательного падения. Оторвавшись от родной почвы и не пристав к «другому берегу», Версилов оказался в нравственной пустоте, словно раскачиваясь между добром и злом. Гордость препятствует ему вернуться назад, а живая часть души страшится неминуемой гибели впереди. Но жизнь продолжается и толкает его то к одной, то к другой крайности, заставляя больно страдать. Это страдание усугубляется тем, что Версилов утратил способность различать добро и зло, и потому, даже искренне желая добра, становится источником своих и чужих страданий (отказ от наследства, попытка помощи Оле и др.).

Это состояние разрушительно для разума и души человека и в конце концов должно быть преодолено. Возвращение к жене спасло Версилова от окончательного падения. В черновике Достоевский записывает его слова: «Женился ОН по тихой любви к «прекрасному Божьему ангелу» <…>. «Я стал беспокоен, – говорит ОН, – потому что почувствовал при этом ангеле (жене моей) всю мою нравственную несостоятельность и в убеждениях, а главное, в внутренней выработке. <…> От внутреннего беспорядка и недовольства и стал капризен…»» [16; 112–113]. И «с тех пор мысль о необузданности и неподчиняемости своей природы каким-либо убеждениям истерзала ЕГО. ОН женился, единственно чтоб под крылом этого ангела смирить свою природу чистотой и подчинить её добру» [16; 114].

Однако принять правду Софии он не смог. А с появлением Макара эта правда словно удвоилась и усилилась, и Версилову открылся ясный и простой путь: «Я и сам-то понял себя самого – лишь сегодня, в пять часов пополудни, ровно за два часа до смерти Макара Ивановича. <…> Вся жизнь в странствиях и недоумениях, и вдруг – разрешение их…» [13; 372]. Но для того чтобы идти этим путём, необходимо освободиться от власти гордыни и управляемых ею страстей эгоизма, тщеславия, самолюбия и презрения к людям. Однако сил на это у Версилова нет. Он разбивает икону, завещанную ему Макаром, и бросается в стихию страсти, ясно сознавая её гибельность, о чём говорят его слова Катерине Николаевне: «Это в самом деле, должно быть, то, что называют страстью… Я одно знаю, что я при вас кончен; без вас тоже. Всё равно без вас или при вас, где бы вы ни были, вы всё при мне. Знаю тоже, что я могу вас очень ненавидеть, больше, чем любить…» [13; 416]. Демон Версилова требует от Ахмаковой полного и немедленного подчинения, а когда получает отказ, грозит гибелью: «Я вас истреблю! – проговорил он вдруг странным, искажённым, не своим (курсив здесь наш. – О. С.) каким-то голосом» [13; 417].

Господь усилиями Аркадия удержал Версилова от пролития крови и освободил его душу от оков поражённого страстями разума. Тяжкие страдания помогли ему очиститься от мёртвой части души: «О, это только половина прежнего Версилова» [13; 446]. Аркадий замечает, что отец стал «теперь совсем простодушен и искренен, как дитя, не теряя, впрочем, ни меры, ни сдержанности и не говоря лишнего. Весь ум его и весь нравственный склад его остались при нём, хотя всё, что было в нём идеального, ещё сильнее выступило вперёд» [13; 446]. Незадолго перед смертью Макар сказал своему бывшему барину: «Бог и без меня ваше сердце найдёт» [13; 330], и теперь Достоевский использует особое слово-маркер, указывающий на обусловленность спасения Версилова, – «дитя». Это значит, что не сразу, но постепенно Версилов найдёт истинную веру и будет спасён, ибо «если не обратитесь и не будете, как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3). Более того, он «даже получил «дар слёзный»» [13; 446], что тоже является важнейшим залогом его будущего спасения, так как «блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф. 5:4).

Душа Версилова, очищенная от скверны, нуждается в духовном врачевании, потому что из-за своей слабости и повреждённости она легко может вновь стать добычей сатаны[244]. Версилов сердцем ищет путь к свету, и Аркадий вспоминает, как Великим постом он даже начал говеть, «в понедельник и во вторник напевал про себя: «Се жених грядет» – и восторгался и напевом и стихом. В эти два дня он несколько раз прекрасно говорил о религии; но в среду говенье вдруг прекратилось. Что-то его вдруг раздражило, какой-то «забавный контраст», как он выразился смеясь. Что-то не понравилось ему в наружности священника, в обстановке; но только он воротился и вдруг сказал с тихою улыбкою: «Друзья мои, я очень люблю Бога, но – я к этому не способен»» [13; 447]. Он ещё не готов принять земное несовершенство Церкви кротко и смиренно, и потому сейчас ему нужно другое лекарство и другой доктор. Теперь «он уже не отходит и уж никогда не отойдёт более» от Софьи Андреевны [13; 446]. А она «часто и теперь садится подле него и тихим голосом, с тихой улыбкой, начинает с ним заговаривать иногда о самых отвлечённых вещах <…>. Она садится около него и говорит ему, всего чаще шёпотом. Он слушает с улыбкою, гладит её волосы, целует её руки, и самое полное счастье светится на лице его» [13; 447].

Заметим, что путь к спасению был для Версилова более трудным и мучительным, чем у Аркадия, и то, что он всё же смог пройти им, говорит о возможности спасения для каждого человека. Пусть он не помог сыну, как должен был это сделать, но его тяжкий духовный опыт послужил Аркадию во благо. Теперь он постарается не повторить ошибок Версилова и наполнит его «идею» живым содержанием, которое уже увидел в словах своего другого отца – Макара Долгорукого.

В личности Макара Аркадию открылся огромный новый мир, но он ещё не готов шагнуть в него, удерживаемый многими нитями с прошлым. Так, случайно встретившись с Настасьей Егоровной, сообщившей ему последние новости, Аркадий «вдруг почувствовал, что не мог с моими силами отбиться от этого круговорота <…>. Непомерная жажда этой жизни, их жизни, захватила весь мой дух и… ещё какая-то другая сладостная жажда, которую я ощущал до счастья и до мучительной боли» [13; 297]. Старый мир держит Аркадия тысячами связей, из которых самая крепкая – сладострастная жажда наслаждения жизнью во что бы то ни стало.

Подросток вновь оказывается на пороге выбора. Однако, не имея ясных критериев добра и зла, он не может распоряжаться своей волей, а учителя, который мог бы ему помочь, не было. Грядущее виделось туманно: «Ясного и однозначного знания не было, но сердце билось от предчувствий, и злые духи уже овладели моими снами» [13; 327]. Речь идёт о сне, в котором Аркадий видит Катерину Ивановну, пришедшую к нему за компрометирующим её «документом». «В невыразимом презрении» он бросает ей этот «документ» и, «захлёбываясь от непомерной гордости», хочет навсегда оставить её. Но на пороге его останавливает Ламберт. И тут Аркадий видит, что «она готова на выкуп, это я вижу и… и что со мной? Я уже не чувствую ни жалости, ни омерзения; я дрожу, как никогда… Меня охватывает новое чувство, невыразимое, которого я ещё вовсе не знал никогда, и сильное, как весь мир… О, я уже не в силах уйти теперь ни за что! О, как мне нравится, что это так бесстыдно! Я схватываю её за руки, прикосновение рук её мучительно сотрясает меня, и я приближаю мои губы к ее наглым, алым, дрожащим от смеха и зовущим меня губам» [13; 306]. Аркадий поражён открывшимся ему, ведь он считал себя не способным на такую низость: «Это оттого, что во мне была душа паука! Это значит, что всё уже давно зародилось и лежало в развратном сердце моём, в желании моём лежало, но сердце ещё стыдилось наяву, и ум не смел ещё представить что-нибудь подобное сознательно» [13; 306].

Однако подлинные духовные причины происшедшего более глубокие. Последовательностью событий сна Достоевский показывает, что как бы ни были благородны намерения Аркадия, его душа поражена тяжёлой болезнью, выражающейся в «презрении к людям» и «непомерной гордости». Именно гордыня открыла доступ к душе Аркадия другим страстям, ослепляющим ум и оглушающим сердце и лишающим их способности различать добро и зло. Поэтому первое стремление Аркадия бросить Ахмаковой «документ» и уйти, подсказанное гордостью, является лишь движением к страсти сластолюбия. И хотя во сне он увидел, что его ждёт на этом пути, остановиться Аркадий уже не может. Он лишь поражается впоследствии, как могла жажда благообразия в нём «сочетаться с другими, уж Бог знает, какими жаждами» [13; 307]. В духе Версилова он решает, что это – типичная черта русского национального характера: «Лелеять в душе своей высочайший идеал рядом с величайшей подлостью, и всё совершенно искренно. Широкость ли это особенная в русском человеке, которая его далеко поведёт, или просто подлость – вот вопрос!» [13; 307].

На самом деле (как скажет впоследствии сам Достоевский) эта способность вытекает из невозможности русского человека довольствоваться в главных жизненных вопросах простым и малым. Он не может успокоиться на сытости и комфорте и до поры сохраняет в своей душе открытыми обе бездны – и добра, и зла. Он хочет сделать выбор, но раз и навсегда, а для этого старается проникнуть в самую суть и того и другого как можно дальше. Это состояние не является естественным, потому что возникло лишь после утраты в обществе «единящей идеи» и установившегося вместо неё «беспорядка». Подобной раздвоенности не может быть, когда у человека и общества есть ясная цель и ясный идеал, неразрывно связанный с истиной.

Указанием на эту истину, «пророчеством» о ней [13; 305], и был сон Аркадия. Как и Раскольникову[245], ему было зримо показано, что произойдёт, если он сделает хотя бы ещё один шаг на этом пути. Но внять этому предупреждению, остановиться и задуматься Аркадий не хочет, потому что уверен, что не «идея» была причиной всего происшедшего с ним, а, напротив, благодаря ей он смог преодолеть все трудности. Поэтому он стремится скорее выздороветь, «уже не трепеща перед будущим, как ещё недавно, но как богач, уверенный в своих средствах и силах. Надменности и вызова ожидавшей меня судьбе прибывало всё больше и больше…» [13; 307]. Надменность – та же гордость, а вызов судьбе, являющийся её закономерным порождением, – это вызов самому Богу. История человечества неоднократно показывала, чем заканчиваются подобные вызовы, но разум Аркадия «ослеплён», а его воля подчинена страстям.

И всё же прежней уверенности в своей правоте у него уже нет. Внутреннее чувство настойчиво предупреждает Аркадия о неизбежности выбора одного из путей его «отцов». Чем закончится путь Версилова, он только что видел во сне. Но путь Макара страшит своей абсолютной новизной и неизвестностью: «Разве он возможен?» [16; 396]. Чтобы встать на него, Аркадий должен сам сделать первый шаг, но сил у него нет: «А разве нельзя только пойти к ним, разузнать от них обо всём и вдруг уйти от них навсегда, пройдя безвредно мимо чудес и чудовищ» [13; 338]. Но такого пути (ни с Богом и ни с дьяволом) просто нет, как нет и случайного выбора. Выбор всегда обусловлен тем духовным состоянием, в котором находится человек. В свою очередь, духовное состояние человека определяется его идеалом – высшей целью деятельности. Такой цели у Аркадия нет, поэтому его поступки обусловлены внешними обстоятельствами и внутренними побуждениями. Он понимает, что путь к «чудесам» ему закрыт неким «почти животным чувством», «плотоядностью» [13; 333], страхом и ещё каким-то тёмным и неясным чувством, которое он сам сознаёт как «недоброе» [13; 338]. Но противостоять ему Аркадий не может: «Тёмное предчувствие, что я добровольно иду на какие-то гадости и несомненно кончу дурным делом, – всё это как бы вдруг пронзило меня» [13; 349].

К падению Аркадия подталкивает сатана, завладевший душами Ламберта и Версилова. Ламберт принял его власть давно и легко.

Аркадий вспоминает, как ещё в пансионе он очень любил «разговоры на известную гадкую тему, и хотя я и дивился про себя, но очень любил слушать» [13; 273]. Сладострастие уже тогда жило в душе Подростка, и Ламберт инстинктом хищного животного почувствовал это: «Если б ты знал, каких чуланов они не побоятся…» [13; 357]. И тот узнаёт в его словах собственные мысли: «Я это думал… Я об этом думал» [13; 357]. Сладострастие, соединённое с гордыней и властолюбием, уже во многом развратило душу Аркадия, и потому он не прерывает разговор, чувствуя, как «какая-то сладостная жажда тянула вести его» [13; 359].

Однако ещё большее давление Аркадий испытывает со стороны отца. Седьмая глава романа содержит их диалог, являющийся прообразом диалога Ивана и Алексея Карамазовых. Версилов, будучи безусловным авторитетом для сына, развращает его сознание противоречивыми силлогизмами, в основе которых – пустота безверия. Но Аркадию, в отличие от Алексея, нечего противопоставить этим красивым фразам, и он попадает под их обаяние, хотя и испытывает «сатанинское отчаяние, что отец развращает его <…> и наталкивает на преступление» [16; 231].

Аркадия страшат открывающиеся перед ним двери ада, он собирает все силы жизни в душе и делает шаг к Свету: «Я спасу вас всех!..» [13; 432]. Он решает отдать Ахмаковой компрометирующий её «документ», хотя гордыня ещё крепко цепляется за его душу, требуя, чтобы Катерина Николаевна отметила его благородство: «Пусть она сознается, что я покорил самого себя, а счастье её поставил выше всего на свете!» [13; 493]. Но первый шаг ко спасению всё же сделан, и Господь сразу подаёт спасающемуся Свою благодатную помощь: «Судьба определила иначе <…>, подлинно есть фатум на свете!» [13; 436].

Пытаясь защитить Анну Андреевну от Бьоринга, Аркадий оказывается в полицейском участке, «в сообществе двух бесчувственно спящих людей» [13; 437]. Позже он вспомнит, как «проснулся среди глубокой ночи и присел на нарах. Я разом припомнил всё и всё осмыслил и, положив локти в колени, руками подперев голову, погрузился в глубокое размышление. <…> Отмечу лишь одно: может быть, никогда не переживал я более отрадных мгновений в душе моей, как в те минуты раздумья среди глубокой ночи, на нарах, под арестом. <…> Это была одна из тех минут, которые, может быть, случаются и у каждого, но приходят лишь раз какой-нибудь в жизни. В такую минуту решают судьбу свою, определяют воззрение и говорят себе раз на всю жизнь: «Вот где правда и вот куда идти, чтоб достать её». Да, те мгновения были светом души моей. Оскорблённый надменным Бьорингом и завтра же надеясь быть оскорблённым тою великосветскою женщиной, я слишком знал, что могу им ужасно отмстить, но я решил, что не буду мстить» [13; 437–438]. И сразу же Аркадий почувствовал величайшую свободу: «Я перекрестился с любовью, лёг на нары и заснул ясным, детским сном» [13; 438]. Внешняя несвобода подействовала очищающе. Оказавшись на одних нарах с самым «простым» народом, он понял, что ничем не отличается от него, и гордыня сразу разжала свои тиски. Аркадий впервые в жизни ощутил присутствие Бога в душе (любовь) и поблагодарил Его за помощь (перекрестился).

Между тем «бесы» – шайка Ламберта и «Рябого» – продолжают свою преступную работу, втянув в неё Версилова. И катастрофа была близка, но, вспоминает Аркадий, «нас всех хранил Бог и уберёг, когда всё уже висело на ниточке» [13; 441]. Опыт православия свидетельствует, что Господь может и само зло, сделанное людьми, использовать для предотвращения большей беды. Так и произошло: «Рябой», видя в Ламберте конкурента и желая избавиться от него, раскрыл Аркадию его планы, чтобы тот помешал их осуществлению.

Примечательно, что после этого события Аркадий заметно не изменился. Его внутреннее перерождение шло в течение всего описываемого года, и теперь он лишь окончательно утвердился на избранном пути. Он говорит, что «новая жизнь, этот новый, открывшийся передо мною путь и есть моя же «идея», та самая, что и прежде, но уже совершенно в ином виде, так что её уже и узнать нельзя» [13; 451]. Это означает, что он освободил свою «идею» от старого, фальшивого содержания и наполнил новым, представляющим собой нечто «совсем другое. Старая жизнь отошла совсем, а новая едва начинается» [13; 451]. Заметим, что глагол «отходить» имеет и значение «умирать», а значит, прежний Подросток умер и теперь живёт новый человек, идущий к счастью прямым и ясным путем. Этот новый путь должен соединить в себе опыт двух «отцов» Подростка – Версилова и Макара.

Уже первоначально образ Макара Ивановича Долгорукого задумывался писателем как выражение русской идеи: «Макар Иванов (русский тип)» [16; 121], и этим он противопоставлялся образу Версилова, символизирующему космополитизм русского дворянства. Макар является и главным идейным антагонистом Версилову: «Макар и Версилов! Порядок и беспорядок» [16; 390], «благоговение в Макаре, беспорядок в Версилове. Подросток хочет уйти от беспорядка» [16; 394], «Макар Иванов – христианин православный, высшая противоположность ЕМУ» [16; 247]. Более того, «хоть Макар и не знает жизни, но уже одною возможностью своего появления между людьми приносит необычайно более пользы, чем ОН, Версилов, с своим «знанием жизни» и с своим отчаянием, прямо выходящим из этого знания» [16; 396]. Очевидно, что образ Макара олицетворяет простой русский народ и его веру в той же мере, в какой Версилов – аристократию и её безверие. Достоевский указывает на это словами Версилова, часто употребляющего в отношении Макара местоимение множественного числа «они», «у них», а в отношении себя – «мы». Да и сам Макар произносит Иисусову молитву в «соборном» варианте: «Господи, помилуй нас», а не «меня».

Главная черта образа Макара – святость. Именно его можно считать первым воплощением образа «положительно прекрасного человека» в великом пятикнижии, потому что за всё время действия он не совершает ничего, что можно было осудить с точки зрения человеческого закона. И это стало возможным только потому, что Макар неуклонно соблюдал закон Божий, чем и достиг обожения – главной цели христианской жизни. Об этом говорит множество черт: «Чрезвычайно чистосердечие и отсутствие малейшего самолюбия; предчувствовалось почти безгрешное сердце» [13; 308]. Он – словно дверь, открытая из обычного мира в мир Горний: «В таких существах, как в Макаре, – Царствие Божие» [16; 399]. И в этом он подобен Христу, говорящему: «Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется…» (Ин. 10:9).

Духовное совершенство старца Макара Достоевский подчёркивает специфическим поэтическим средством – все сцены с его участием наполняет особый свет. Например, когда Аркадий впервые увидел Макара, «солнце ярко светило в окно перед закатом» [13; 287], а во время беседы старца с домочадцами Версилова «солнечный луч вдруг прямо ударил в лицо Макара Ивановича» [13; 301]. Сам старец смотрит на мир особыми «лучистыми» глазами [13; 285, 286]. Символику луча Достоевский раскрывает, используя рассказ Макара о купце Скотобойникове, пожелавшем, чтобы на изображённого на картине ребёнка, доведённого им до самоубийства, «сходил с неба, как бы в встречу ему, луч; такой один светлый луч…» [13; 320].

Источником Горнего света является сам Бог (Ин. 8:12, 1 Ин. 1:5), и его появление в романе означает, что дальнейшие действия или слова выражают не человеческое хотение, а изъявление воли Божией.

Самим собой: обликом, словами и поступками – Макар является воплощённым словом Христовым. Его духовное состояние очень близко тому, о котором говорит апостол Павел: «Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2:19–20). Своей кротостью Макар подобен ребёнку [13; 300] и не способен видеть зло в другом человеке, что соответствует заповеди Христа: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5:8). О великом смирении старца говорит его молитва: «Всё в Тебе, Господи, и я сам в Тебе и приими меня!» [13; 290]. Он кротко сносит грубую раздражённость Лизы, с которой она понуждает его встать: ««А и поднялся!» – проговорил он чуть не с гордостью, радостно усмехаясь, – «вот и спасибо, милая, научила уму, а я-то думал, что совсем уж не служат ноженьки…»» [13; 304]. Но костыль как-то скользнул, и Макар упал на колени «и как бы ещё не опомнившись, повернулся к Лизе и почти нежным, тихим голосом проговорил ей: «Нет, милая, знать и впрямь не стоят ноженьки!»». Аркадий поражён: «Не могу выразить моего тогдашнего впечатления. Дело в том, что в словах бедного старика не прозвучало ни малейшей жалобы или укора; напротив, прямо видно было, что он решительно не заметил, с самого начала, ничего злобного в словах Лизы, а окрик её на себя принял как за нечто должное, то есть что так и следовало его «распечь» за вину его» [13; 304]. И при этом он вовсе не был слабохарактерным или безвольным. Напротив, Версилов замечает, что в той части народа, которую представляет Макар, «все забитые и покорные, а тверды, как святые» [16; 149]. Эту твёрдость дают знание истины и ясное видение идеала, определяющего цель и смысл жизни. Духовный путь Макара онтологически противоположен «духовным скитаниям» Версилова, что вдруг понимает Подросток: «Бродяги – скорее мы с вами, и все, сколько здесь ни есть, а не этот старик, у которого нам с вами ещё поучиться, потому что у него есть твёрдое в жизни, а у нас, сколько нас ни есть, ничего твёрдого в жизни…» [13; 300–301].

В подготовительных материалах Достоевский обозначает появление Макара словом «пришествие» [16; 125]. Старец действительно появляется как вестник Бога, указывающий всем нуждающимся путь ко спасению. Он возвещает Аркадию смысл его жизни: «Ты, милый, Церкви Святой ревнуй, и аще позовёт время – и умри за её <…>. Теперь ты, может быть, о сем и не думаешь, потом, может, подумаешь. Только вот что ещё: что благое делать замыслишь, то делай для Бога, а не зависти ради. Дела же своего твёрдо держись и не сдавай через всякое малодушие; делай же постепенно, не бросаясь и не кидаясь; ну, вот и всё, что тебе надо. Разве только молитву приучайся творить ежедневно и неуклонно» [13; 330]. Аркадий поражён открывшимся ему: «Это почти нельзя было вынести без слёз… Впрочем, об этом я не хочу говорить…» [13; 309]. Если учесть, что он уже рассказал о многих своих дурных мыслях и поступках, то эти слова следует рассматривать не просто как стыдливость, а как целомудрие – стремление к особому духовному знанию о мире.

Такое знание можно получить лишь через молитву – единственный способ соединения человека с духовным миром. Аркадий ещё не знает этого, но чувствует важность слов старца. Молитва даёт веру, которая есть необходимое средство для исполнения Подростком его предназначения. Другим важным средством должно стать знание о Божием мире. Макар учит Аркадия, что всё в мире «есть тайна Божия» [13; 287], но недостойно человека в страхе склоняться перед ней, ибо «дело великое и славное; всё предано человеку волею Божиею; недаром Бог вдунул в него дыхание жизни: «Живи и познай»» [13; 287–288]. Так Макар разрушает лживый позитивистский тезис об естественной вражде науки и религии. Более того, он прямо говорит Аркадию о необходимости изучения мира: «Ты же млад и востёр, и таков удел тебе вышел, ты и учись» [13; 228]. Напоминая Аркадию об его призвании, он указывает на духовную цель образования: «Всё познай, чтобы, когда повстречаешь безбожника али озорника, чтоб ты мог перед ним ответить, а он чтоб тебя неистовыми словесами не забросал и мысли твои незрелые чтобы не смутил» [13; 288].

Каждое слово Макара разрушает какую-либо часть «прогрессивных» убеждений Подростка, и скоро перед ним открывается новый путь, о реальности и осуществимости которого свидетельствует зримый пример его духовного отца. Аркадий поражён: «Я вдруг схватил его за руку и, нагнувшись к нему и сжимая его руку, проговорил взволнованным шёпотом и со слезами в душе: «Я вам рад. Я, может быть, вас давно ожидал. Я их никого не люблю: у них нет благообразия… Я за ними не пойду, я не знаю, куда я пойду, я с вами пойду…»» [13; 290–291]. Подросток вдруг увидел свет Истины и устремился к нему: «Вся душа моя как бы взыграла и как бы новый свет проник в моё сердце. Помню эту сладкую минуту и не хочу забыть. Это был лишь миг новой надежды и новой силы…» [13; 291]. Здесь Достоевский использует особый глагол, употребляемый в евангельском сюжете Благовещения. К Елизавете, носящей во чреве сына – будущего пророка Иоанна, пришла её родственница Мария, беременная Христом. И в тот же миг Елизавета почувствовала, как «взыграл младенец во чреве ее» (Лк. 1:41). Так же и душа Аркадия, ещё сохраняющая во многом младенческую чистоту, «взыграла», когда к ней приблизился свет Божественной Истины.

Избрав себе в учителя Макара, Подросток ещё не понял, что присягнул на верность Тому, Кто есть «путь, истина и жизнь» (Ин. 14:6). И теперь ему предстоит много потрудиться, чтобы идти этим путём: победить свою гордость и обрести смирение – способность жить в мире с собой, людьми и Богом. То, что это действительно возможно, Макар показывает Аркадию притчами о великом христианском подвижнике, долгое время не могущего одолеть свою страсть к курению [13; 288–289], а также купце, в слепоте духовной совершившего страшный грех. Рассказ о нём составлен в жанре жития, показывающего, как именно спасается человек: чем глубже он падает, тем больше усилий в покаянии и смирении требуется от него. Но спасение возможно, если только человек сам деятельно стремится к нему, ибо «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его…» (Мф. 11:12).

Макар проповедует слово Божие, и Аркадий с удивлением замечает, что им движет «не одна только невинность простодушия», а в нём «как бы выглядывал пропагандист» [13; 302]. Аркадий ещё не знает, что каждый христианин самим Христом призван исповедовать свою веру: «Идите, научите все народы…» (Мф. 28:19); «Вы – свет мира» (Мф. 5:14) и т. д. Скоро эти проповеди приобрели характер почти регулярных собраний, участниками которых стали все домашние Версилова и доктор, лечивший Макара. В этих беседах «не было <…> никакого общего характера; нравоучения какого-нибудь или общего направления нельзя было выжать, разве то, что все более или менее были умилительны» [13; 313]. Во время них Макар просто выражал православное воззрение на самые главные вопросы человеческой жизни: смерть и бессмертие [13; 287, 290], праведную жизнь [13; 289], красоту и тайну творения [13; 290], необходимость молитвенного общения с Богом [13; 290], безверие [13; 302] и др.

Примечательно, что участники собраний нуждались в них намного больше, чем сам Макар. Аркадий замечает, что даже Версилов смотрит на старца «как на существо, ему и самому почему-то особенно дорогое…» [13; 308]. И сам Подросток сознаёт, «что в этом существе из народа я нашёл и нечто совершенно для меня новое относительно иных чувств и воззрений, нечто мне не известное, нечто гораздо более ясное и утешительное, чем как я сам понимал эти вещи прежде» [13; 308]. До этого Аркадий, разумеется, имел представление о христианстве, но он не знал, что значит жить по закону Христову, и не понимал, что даёт вера человеку. Прежде он видел настоящую религиозность только в матери, но объяснял её «простым» происхождением и необразованностью. Несомненно и то, что все проявления формализма и косности в религиозной жизни должны были отталкивать его от Церкви. А в личности Макара он впервые в своей жизни нашёл настоящего христианина – человека, живущего по слову Христа.

В подготовительных материалах Достоевский записывает: «NB. Макар Иванов проповедует воздержание, пост, возведённый в науку (монашество), т. е. прямо противуположно идее Подростка. Поражает его христианством. Но ему тогда некогда» [16; 176]. И в окончательном тексте «идея» Макара противопоставлена «идее» Аркадия: «То ли у Христа: «Поди и раздай твое богатство и стань всем слуга». И станешь богат паче прежнего в бессчетно раз; ибо не пищею только, не платьями ценными, не гордостью и не завистью счастлив будешь, а умножившеюся бессчётно любовью. Уж не малое богатство, не сто тысяч, не миллион, а целый мир приобретёшь! Ныне без сытости собираем и с безумием расточаем, а тогда не будет ни сирот, ни нищих, ибо все мои, все родные, всех приобрёл, всех до единого купил! Ныне не в редкость, что и самый богатый и знатный к числу дней своих равнодушен, и сам уж не знает, какую забаву выдумать; тогда же дни и часы твои умножатся как бы в тысячу раз, ибо ни единой минутки потерять не захочешь, а каждую в веселии сердца ощутишь. Тогда и премудрость приобретёшь не из единых книг токмо, а будешь с самим Богом лицом к лицу; и воссияет земля паче солнца, и не будет ни печали, ни воздыхания, а лишь единый бесценный рай…» [13; 311].

Аркадий сердцем чувствует глубокую правду слов Макара, видит новый путь, в котором «был отвод всем наваждениям, спасение, якорь, на котором я удержусь» [13; 297]. Он чувствует, что старый мир безвозвратно уходит в прошлое: «Господи, как это так вдруг совсем новый мир начался! Да, новый мир, совсем, совсем новый…» [13; 264], но сейчас ему «некогда» – он слишком занят своей «идеей». Однако настанет время, и он вспомнит завет Макара: «Проповедуй Христа словами, пуще делом. Твёрд будь, человече, и спокоен, не смущайся ничем. И будет жизнь твоя к славе Божией. Пуще всего собственным делом служи. Нет сильнее, когда собственным делом укажешь, и не смущайся, что не всё, али мало совершил, ан оно всё ко благообразию общему послужит» [16; 142].

Образ Макара выражает важнейший принцип христианского вероучения, без соблюдения которого не имеет смысла вся внешняя обрядность и благочестие, – отвержение себя перед лицом Божиим и полное и безоговорочное смирение: «Да будет воля Твоя!». Аркадий должен научиться понимать и исполнять волю Бога, что и будет осуществлением русской идеи, которая есть, по словам В. С. Соловьёва, не то, что нация «думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности»[246].

Аркадий искал и не находил в мире идею, обладающую безусловной этической ценностью. Та «идея», которую он создал сам, уже перестала удовлетворять его, он «вырос» из неё. Поэтому он так жадно ловит каждое слово Версилова, философствует в кружке Дергачёва, изучает вместе с Ахмаковой события внутренней и внешней жизни России. Он ищет святыню, которой можно было бы служить всю жизнь и знать, что она никогда не обманет и не предаст. Но всё, что он встречал до Макара, оказывалось или явной ошибкой (кружок Дергачёва), или яркой, но беспредметной мечтой (идеи Версилова). С появлением старца Аркадию открылся целый новый мир. Он и раньше знал о нём, но смотрел на него со стороны, не пытаясь узнать или понять. И вот этот мир сам вошёл в его жизнь, и Аркадий увидел, что можно жить среди людей, следуя одной всепобеждающей идее. Величие и могущество этой идеи – в её Высшей, нечеловеческой природе, проявляющейся в отличии её от всего, что движет человеческим обществом: эгоизма, гордыни, тщеславия, жадности и пр.

Образ Софьи Андреевны Долгорукой завершает галерею «женщин-спасительниц» великого пятикнижия, в которую входят Софья Семёновна («Преступление и наказание»), Софья Матвеевна («Бесы») и Софья Андреевна «Подросток»). В совокупности они образуют собирательный образ Божественной Премудрости (Софии), явленной во Христе, о чём говорят их отчества, образованные от имён первых апостолов Христа.

Образ матери Подростка является вершиной развития этой идеи в великом пятикнижии. Софья Андреевна соединяет в себе спасающую функцию женщины-подруги (Соня Мармеладова и Софья Матвеевна) и консервативную функцию женщины-матери (Пульхерия Раскольникова): «Всё хорошо – именно значило у ней, коли «всё по-прежнему». Только бы не изменялось, только бы нового чего не произошло, хотя бы даже счастливого!..»[247] [13; 83]. Именно мать за недолгое время общения с сыном смогла заложить в его душу зёрна веры, любви, добра, красоты – всего, что стало залогом его будущего спасения. Поэтому когда Аркадий окончательно запутывается в «злых и добрых духах» [16; 384] Версилова, он хочет навсегда уйти от него и зовёт с собой мать. Но она отвечает: «Куда же я от него пойду, что он, счастлив, что ли?» [13; 262], – тем самым являя пример исполнения своего призвания, заключающегося в жертве собой ради счастья близкого человека.

Подготовительные материалы подчёркивают духовное единство образов Макара и Софьи: «Древняя Святая Русь – Макаровы» [16; 128]. А их портреты представляют собой не описания внешности, а указание наиболее значимых духовных черт личности: «Тихий взгляд моей матери, её милые глаза, которые вот уже весь месяц так робко ко мне приглядывались» [13; 62]; «Глаза, довольно большие и открытые, сияли всегда тихим и спокойным светом…» [13; 83]. Этот свет Горнего мира, которым отличается и образ Макара, Софья Андреевна принесла в дом Версилова: «В углу висел большой киот с старинными фамильными образами, из которых на одном (всех святых) была большая вызолоченная серебряная риза, <…>, а на другом (на образе Божьей Матери) – риза бархатная, вышитая жемчугом. Перед образами висела лампадка, зажигавшаяся под каждый праздник» [13; 82]. Аркадий становится свидетелем того, как в церкви, при отпевании мужа, Софья Андреевна «благоговейно молилась и, по-видимому, вся отдалась молитве» [13; 406]. Такая способность полностью освободить душу от эгоистичных и сиюминутных забот и обратить её к Богу является свидетельством истинной веры. Аркадий понял это, когда однажды по просьбе матери прочёл Евангелие: «Она не плакала и даже была не очень печальна, но никогда лицо её не казалось мне столь осмысленным духовно. В тихом взгляде её светилась идея…» [13; 407].

Софья Андреевна хранит и оберегает высшие нравственные ценности, скрепляющие «малую церковь» – семью. Всегда «застенчивая и целомудренная» [13; 291], она упоминает о Христе лишь когда в этом возникает настоящая необходимость. Однако в своей вере она тверда так же, как и её муж. Аркадий вспоминает, как однажды случайно едва не разрушил хрупкий семейный мир: «Каково было мое изумление, когда вдруг встала мама и, подняв передо мной палец и грозя мне, крикнула: «Не смей! Не смей!»» [13; 214]. Ещё не понимая до конца за что, он просит прощения, и мать отвечает ему: «Ну, ну, ничего <…>, а вот любите только друг дружку[248] и никогда не ссорьтесь, то и Бог счастья пошлёт» [13; 215].

Полученное прощение рождает новое покаяние. Аркадий вспоминает, что накануне «огорчил и встревожил» мать своими бездумными словами о Боге: «Мама, милая, в прошлый раз я здесь сказал… неловкое слово… мамочка, я врал: я хочу искренне веровать, я только фанфаронил, и очень люблю Христа» [13; 215]. В ответ Софья Андреевна исповедует веру так, как этому учит Церковь: «Христос, Аркаша, всё простит: и хулу твою простит, и хуже твоего простит. Христос – отец. Христос не нуждается и сиять будет даже в самой глубокой тьме…» [13; 215]. Мать напоминает сыну евангельскую мысль о том, что «всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится человекам; если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святого, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем» (Мф. 12:31–32). Церковь учит, что хула на Духа Святого есть сознательное и упорное противление человека явно выраженной воле Бога, сознательное нарушение Его заповедей, а Аркадий смог признать свою вину и раскаяться в ней. Теперь ему, подобно блудному сыну, предстоит вернуться к отцу – Христу. И как бы ни было трудно на этом пути и какая бы тьма ни покрыла мир, свет Истины непобедим, и «тьма не объяла его» (Ин. 1:5).

В подготовительных материалах к роману неоднократно подчёркивается русскость Софьи Андреевны: «Мать. Русский тип (огромный характер): и забитые, и непокорные, и твёрдые, как святые» [16; 121], «мама за Россию», «мама патриотка», «мама – патриотка» [16; 388, 401, 404]. В окончательном варианте Версилов говорит о ней: «Русская женщина…» [13; 104], – и раскрывает содержание своих слов: «Смирение, безответность, приниженность и в то же время твёрдость, сила, настоящая сила…» [13; 104], особенно в том, «что считается у них убеждением, а стало быть, <…> и святым. Там просто хоть на муки» [13; 105]. Причём Версилов говорит о Софье Андреевне так же, как и о Макаре – во множественном числе («у них»), отождествляя её с «простым» русским народом. Говоря о себе и имея в виду всю русскую аристократию, Версилов использует местоимение «мы», указывая тем самым на некую преграду, существующую между ним и «народом». Он догадывается, что причина этого разделения кроется не в народе: «Мы тут чего-то не понимаем… Мы (курсив наш. – О. С.) так не умеем…» [13; 105] и пр.

Версилов особо подчёркивает красоту Софьи Андреевны, говоря, что это – характерная красота русской женщины. Её тайна заключается в способности жертвовать собой ради счастья того, кого она любит: «Русские женщины дурнеют быстро, красота их только мелькнёт, и, право, это не от одних только этнографических особенностей типа, а и оттого ещё, что они умеют любить беззаветно. Русская женщина всё разом отдаёт, коль полюбит, – и мгновенье, и судьбу, и настоящее, и будущее: экономничать не умеют, про запас не прячут, и красота их быстро уходит в того, кого любят» [13; 370].

Макар и Софья являются собирательными образами мужской и женской половины русского народа. Макар – сильное, волевое начало, постоянно устремлённое к поискам Града Небесного. Он непрерывно и неустанно стремится к Богу, не привязываясь ни к чему временному, земному, что могло бы задержать его на этом пути, но живо откликаясь на проявления воли Божией в мире. А его жена хранит и оберегает то, чего он достиг на духовном поприще.

При этом они живут рядом с «господами» и даже вместе с ними, но не зависят от них, потому что обладают абсолютной свободой, даруемой верой в Бога. Поэтому они не нуждаются ни в господах, ни в материальном богатстве. Напротив, господа нуждаются в них.

Так, Версилов, влекомый своей «идеей», покинул Россию и уехал в Европу, но скоро почувствовал себя на краю гибели и позвал на помощь жену, которая и остановила его падение. С тех пор он жил рядом с Софией, обращаясь к её силе всякий раз, когда не мог справиться с трудностями сам. Так, когда Оля вернула назад деньги, Версилов хотел послать к ней Софью Андреевну, которая «одна бы её победила, и несчастная осталась бы в живых» [13; 148].

Катерина Николаевна Ахмакова – единственная женщина великого пятикнижия, открыто выражающая своё национальное самосознание: «Я русская и Россию люблю» [13; 207]. Она прочитывает по две русские газеты в день и вместе с Аркадием изучает жизнь России: «Мы иногда по целым часам говорили про одни только цифры, считали и примеривали, заботились о том, сколько школ у нас, куда направляется просвещение. Мы считали убийства и уголовные дела, сравнивали с хорошими известиями…» [13; 207]. Так же осмыслялись и международные события, особенно европейские, связанные с деятельностью Бисмарка и т. д. Ахмакова подчёркивает, что всё это делалось не из любопытства или для развлечения, а с целью «узнать, куда это всё стремится и что с нами самими, наконец, будет» [13; 207].

Как и Софью Андреевну, Ахмакову отличает особая русская красота, о чём говорит её портрет, сделанный Аркадием: «Вы полны, вы среднего роста, но у вас плотная полнота, лёгкая, полнота здоровой деревенской молодки. Да и лицо у вас совсем деревенское, лицо деревенской красавицы, <…> круглое, румяное, ясное, смелое, смеющееся и… застенчивое лицо! Право, застенчивое. <…> Застенчивое и целомудренное, клянусь! Больше чем целомудренное – детское! <…> Красоты вы необычайной, а гордости нет никакой» [13; 203]. Этот портрет дополняет характеристику русской женщины, которую Версилов дал Софье Андреевне, но в ещё большей степени он сближает Ахмакову с героиней следующего романа великого пятикнижия – Грушенькой Светловой.

Образ Ахмаковой заметно выделяется в ряду женских образов великого пятикнижия. Достоевский подчёркивает её естественную религиозность: узнав, что обличающий её документ уничтожен, Ахмакова перекрестилась [13; 204]. Она способна искренне раскаиваться в своих недостойных мыслях и поступках и просить за них прощения [13; 206]. Принадлежа к высшему свету, Ахмакова не дорожит им и мечтает уехать в деревню, чтобы там перечитывать любимые книги. Поэтому она использует светское общество так же, как Аркадий – свою «идею»: «Я знаю, что в нашем обществе такой же беспорядок, как и везде; но снаружи формы ещё красивы, так что, если жить, чтоб только проходить мимо, то уж лучше тут, чем где-нибудь» [13; 414–415]. Полагаем, что подчёркнутая «необыкновенность» Ахмаковой выражает надежду Достоевского на то, что «новые» люди обязательно есть (или скоро появятся) и в высшем слое российского общества. В этом качестве образ Ахмаковой намеренно противопоставляется Достоевским галерее женских образов, созданных Л. Н. Толстым.

Другим выразителем русской идеи, принадлежащим к высшему «свету», является князь Сергей Сокольский. Подготовительные материалы содержат довольно полный портрет этого героя: «Молодой Князь фат, разбросан, последний выродок из поколения; мот и игрок, трус втайне. Искренность по временам и подлое вздёргивание носа в другие минуты. <…> Возвышенные (искренние) мечты. О том, что такое дворянин и его назначение…» [16; 240]. Чуть позже внесены некоторые коррективы: «Молодой Князь – существо мрачное, <…> всегда искреннее, гордое, резкое, высший свет пробудил в котором негодование и властолюбие (сродни Подростку, а потому сошлись), невыносимо горд, чист намерениями и идеалами» [16; 241]; «Князь идеалист. <…> Это человек односложный: или полная правда, или ты подлец. Угрюм, саркастичен и пламенный искатель правды и прекрасного» [16; 291]. В тексте романа эти черты присутствуют имплицитно, проявляясь лишь в словах и поступках князя. Его окончательный психологический портрет даёт Аркадий: «Мрачный, мнительный, может быть, он очень добрый, <…>, но зато в высшей степени склонный прежде всего во всём видеть злое <…>. Он страстно уважает благородство <…> но только, кажется, в идеале. О, он склонен к раскаянью, он всю жизнь беспрерывно клянёт себя и раскаивается, но зато никогда и не исправляется <…>. Тысяча предрассудков и ложных мыслей и – никаких мыслей! Ищет большого подвига и пакостит по мелочам» [13; 239].

Формы светского этикета до поры позволяют князю скрывать тёмную половину своей души, которую тонко почувствовал Аркадий: «Странно, он мне и нравился и ужасно не нравился. Было что-то такое, чего бы я и сам не сумел назвать, но что-то отталкивающее» [13; 159]. Князь замечает, что это чувство испытывают к нему и другие: «Признаюсь вам, что меня никто никогда не любил» [13; 245]. Причину этого однажды объяснил он сам, сказав «с отчаяньем про себя, что он – «так необразован (выделение наше. – О. С.), что он на такой ложной дороге!..» [13; 176]. Князь чувствует, что утрачивает образ Божий с каждым новым преступлением (клевета, участие в афере, игра и пр.). А в силу несложной душевной организации все пороки отражаются в его внешности, что невольно и замечают окружающие.

От окончательного падения князя удерживала лишь любовь Лизы, дававшая надежду на спасение: «Я хочу разорвать, разорвать со всем теперешним окончательно! Вот другое, всё по-новому!» [13; 245]. Любовь чистого и непорочного существа пробуждает в его душе черты «почти младенческой ласковости, доверчивости и любви» [13; 244] и стремление к раскаянию в совершённых преступлениях. Он рассказывает о них Лизе и Аркадию, а затем пишет письмо, в котором признаётся в содеянном и оправдывает оклеветанного им человека. Князь хочет предать это письмо гласности, но Лиза останавливает его, «мотивировав так: если пошлю письмо, то, конечно, сделаю благородный поступок, достаточный, чтоб смыть всю грязь и даже гораздо больше, но вынесу ли его сам? Её мнение было то, что и никто бы не вынес, потому что будущность тогда погибла и уже воскресение к новой жизни невозможно» [13; 246].

Заметим, что, не имея необходимого духовного опыта, Лиза допустила ошибку. Грех и страсть уже разрушили волю князя, и одного желания возродиться и обещания «переделать себя, переломить жизнь, заслужить перед собой и перед нею…» [13; 246] было уже недостаточно. «Без Меня не можете делать ничего», – говорит Господь (Ин. 15:5). Он подаёт Свою благодатную помощь лишь тем, кто сам прилагает усилия к своему спасению: «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11:12). Таким усилием и должно было стать покаяние – первый и необходимый шаг на пути к спасению. Но он не был сделан, и в результате, говорит князь Аркадию, «кончилось тем, что мы с вами ездили здесь на рулетки, играли в банк; я не выдержал перед наследством, обрадовался карьере, всем этим людям, рысакам… я мучил Лизу – позор!» [13; 246].

Словами князя, обращёнными к Подростку, Достоевский говорит о важнейшей проблеме современной молодёжи: «Нас с вами постигла обоюдная русская судьба, Аркадий Макарович: вы не знаете, что делать, и я не знаю, что делать. Выскочи русский человек чуть-чуть из казённой, узаконенной для него обычаем колеи – и он сейчас же не знает, что делать. В колее всё ясно: доход, чин, положение в свете, экипаж, визиты, служба, жена – а чуть что и – что я такое? Лист, гонимый ветром. Я не знаю, что делать! Эти два месяца я стремился удержаться в колее, полюбил колею, втянулся в колею» [13; 246]. Но жить так – мучительно раздваиваясь с каждым днем всё больше и больше – он не может: «Лгать России, лгать детям, лгать Лизе, лгать своей совести!..» [13; 249]. В конце концов эта расколотость приводит к тому, что, мечтая вместе с Лизой о будущей жизни, он «в то же время думал об Ахмаковой, не любя этой особы вовсе, и о возможности светского богатого брака!» [13; 247].

Заметим, что сильнейшим чувством, побуждающим князя к раскаянию, является любовь к России и представление о родовой чести русского дворянина. Именно оно заставляет князя ослушаться Лизу и отправить письмо с оправданием оклеветанного им товарища, а затем признаться и в другом преступлении: «Виновен перед отечеством и перед родом моим и за это сам <…> казню себя» [13; 279–280]. Князь «принимает страдание», но вынести его он не в силах, потому что гордость препятствует ему стать «как все», и страдание действует разрушительно: «Я – уже человек мёртвый…» [13; 280].

К молодому поколению героев романа относится и сестра Аркадия Лиза. Ее образом Достоевский показывает особый путь русской женщины: от гордости и уверенности в своих силах – к смирению и монашескому подвигу. Софья Андреевна воспитала дочь в вере, а судьба закалила её: «Гордая, смелая, мужественная» [13; 161] и до предела измученная слабостью и нерешительностью любимого человека Лиза в одночасье потеряла и его, и ребёнка. После смерти князя Серёжи она «сделалась кротка, смиренна; <…> вся прежняя горячность её сердца как будто разом куда-то в ней схоронилась» [13; 450]. Достоевский использует слово из чина монашеского пострижения, в котором звучит мысль о том, что человек, вступающий на путь инока, погребается (хоронится) для прежней жизни. И хотя Лиза продолжает жить в миру, она уже во многом отделилась от него. Аркадий замечает: «Она смиренно помогала маме, ходила за больным Андреем Петровичем, но стала ужасно неразговорчива, ни на кого и ни на что даже не взглядывала, как будто ей всё равно, как будто она лишь проходит мимо. <…>. Я приносил было ей книги, но она не читала их; она стала страшно худеть. Я как-то не осмеливался начать утешать её, хотя часто приходил именно с этим намерением; но в присутствии её мне как-то не подходилось к ней, да и слов таких не оказывалось у меня, чтобы заговорить об этом» [13; 450]. Эта неотмирность ещё усилилась после того, как Лиза потеряла ребёнка, и Аркадий переживает за сестру: «Я не жалуюсь, для меня наступила новая жизнь, но она? Её будущее – загадка, а теперь я и взглянуть на неё не могу без боли» [13; 451]. Ответ на эту загадку даёт сам Достоевский. Размышления Аркадия о судьбе Лизы непосредственно предваряют его рассказ о другой сестре – Анне Андреевне. Склонность к интригам, сплетням и стремление любой ценой попасть в светское общество сочетались в ней с внешностью и манерами монашки. После того как ей не удалось женить на себе старого князя Сокольского, путь в свет оказался навсегда закрыт для неё, и Анна Андреевна «твёрдо заявила» Подростку, «что непременно пойдёт в монастырь» [13; 450]. Очевидно, неудавшаяся карьера в свете заставит эту женщину поискать счастья за стенами монастыря, тогда как Лиза уже в миру стала инокиней. Образ Ламберта возникает на самых ранних стадиях работы над романом в непосредственной связи с образом главного героя: «Перенёс Lambert’a» [16; 16]. Определяя «элементы общества», с которыми Подросток должен встретиться по ходу действия, Достоевский записывает: «Ламберт – мясо, материя, ужас…» [16; 128]. Этот герой представляет собой тип человека с совершенно разрушенным духовным компонентом личности и полуживотной нравственностью. Для него не существует законов ни Божьего, ни человеческого мира, и потому преступление для него – естественное состояние. Одно из последних упоминаний Ламберта в подготовительных материалах даёт основание считать его выразителем западной идеи: «Ламберт <…> не русский вполне. Не наш человек, злодей, но не наш» [16; 311]. Достоевский подчёркивает нерусскость Ламберта парижским акцентом, французской фамилией и написанием её латиницей в подготовительных материалах: «История с Lambert» [16; 14]. Эта «история», указывающая на идею образа, уже изначально имела отрицательный характер: «Подросток и ОН тем более, предчувствуют ужас, роль Ламберта» [16; 58]. Главная функция Ламберта по отношению к Аркадию – подталкивание к гибели путём возбуждения низменных страстей. Причём он делает это не из-за желания видеть падение праведника[249], а исключительно из корыстных материальных соображений. Всеми поступками Ламберта движет лишь стремление к наживе и уверенность во всеобщей подлости, дающая ему право на любое преступление. Об этом говорят слова Альфонсины: «Он убил того русского попа <…>, вырвал у него рыжую бороду и продал парикмахеру на Кузнецком мосту…» [13; 277]. Это преступление поражает своей чудовищностью, потому что у всех народов считается невозможным поднять руку на священника. В духовном смысле Ламберт уже давно является мертвецом, о чём говорит уподобление его лица маске [13; 274][250]. Можно сказать, что образ Ламберта выражает западную идею в её наиболее полном виде, соединяя в себе мысль об утрате духовности западной цивилизацией с её культом наживы любой ценой. В образной системе романа он является антитезой образу Макара. Полусвятой странник открывает дверь в Царствие Божие, а инфернал Ламберт – в адовы бездны.

* * *

Как отмечалось выше, внешняя и внутренняя идеи романа в основных чертах были определены Достоевским ещё до его написания романа. Форму внешней идеи образует сюжет приезда в отцовский дом главного героя романа, Аркадия Долгорукого. Содержанием внешней идеи является разложение социальной реальности, выражающееся в «беспорядке» и отсутствии «благообразия». Внутреннюю идею романа образует евангельский сюжет о блудном сыне (Лк. 15:11–32). При этом мотив ухода и возвращения сына к отцу земному образует форму внутренней идеи, а мотив ухода (апостасии) от Отца Небесного и возвращения (спасения) к Нему – её содержание.

Оказавшись перед необходимостью выбора жизненного пути, Подросток создаёт «идею», определившую его онтологические и телеологические ориентиры. Однако уже первые попытки практического применения «идеи» обнаруживают её глубокую чуждость всему духовно-нравственному строю жизни русского общества и личности самого Подростка. Осознав это, он обращается к опыту своих «отцов» (фактического и юридического) – Версилова и Макара Долгорукого. Скоро он понимает, что за внешней эффектностью «идеи» Версилова скрывается внутренняя пустота. Осмыслив «идею» Макара, состоящую в жизни по заповедям Христовым, Подросток убеждается в её истинности и в том, что лишь она является реальным путём к счастью[251]. Тогда он принимает «идею» Макара и помогает встать на этот же путь Версилову. В этом соединении молодого и старого поколения России с народом в его вере и состоит русская идея романа.

Подведем основные итоги. Согласно первоначальному (и реализованному) замыслу писателя, центральным героем романа является Андрей Петрович Версилов, а его главным героем – Аркадий Макарович Долгорукий.

Образный уровень русской идеи представлен Макаром Ивановичем и Софьей Андреевной Долгорукими. Теоретический уровень русской идеи составляют «беседы» Макара.

Образный уровень западной идеи представлен Ламбертом. Помимо подчёркнуто французской фамилии и парижского выговора он обладает и чертами характера, которые Достоевский считал типичными для западного человека: эгоизмом, индивидуализмом, тщеславием, самомнением, алчностью и тупостью. Теоретический уровень западной идеи образован рассуждениями Версилова о «Золотом веке», демонстрирующими ренессансно-просветительское представление о мире без Бога. Сюда же следует отнести и «идею» Подростка «стать Ротшильдом» как способ достижения могущества и власти над людьми.

«Братья Карамазовы» – совершенное выражение русской идеи в жанре романа

Работа над романом началась в начале апреля 1878 г. и закончилась в начале октября 1880 г. Г. М. Фридлендер указывает, что «многие идеи, характеры, эпизоды романа либо подготовлены предшествующими произведениями писателя, либо возникли в его творческом воображении задолго до начала писания «Братьев Карамазовых», в процессе обдумывания и разработки предшествующих романов и различных неосуществлённых замыслов»[252]. Действительно, идея «восстановления» падшего человека доминировала в сознании Достоевского в период всего последнего пятнадцатилетия его творчества. Так, в середине июня 1880 г., оканчивая работу над «Братьями…», он даёт совет начинающей писательнице Ю. Ф. Абаза о работе над образом главного героя её повести: «Дайте ему страдание духовное, дайте осмысление своего греха, как целого поколения (курсив наш. – О. С.), приставьте, хоть и схимника, но непременно и женщину – и заставьте его сознательно пойти на страдание за всех предков своих, и за всех и вся, чтоб искупить грех людской» [30, 1; 192]. Подчеркнём, что эта же идея проходит красной нитью многих других писем и большей части публицистики писателя.

Г. М. Фридлендер обращает внимание на предисловие Достоевского к переводу «Собора Парижской Богоматери, где говорится том, что «основная мысль всего искусства девятнадцатого столетия» есть «мысль христианская и высоконравственная; формула её – восстановление погибшего человека, задавленного несправедливо гнётом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков. Эта мысль – оправдание униженных и всеми отринутых парий общества» [20; 28]. При этом мысль о путях спасения («восстановления») одного человека часто расширялась в творческом сознании писателя до осмысления исторических путей общества, народа, человечества. Достоевский продолжает: «Проследите все европейские литературы нашего века, и вы увидите во всех следы той же идеи, и, может быть, хоть к концу-то века она воплотится наконец вся, целиком, ясно и могущественно, в каком-нибудь таком великом произведении искусства, что выразит стремления и характеристику своего времени так же полно и вековечно, как, например, «Божественная комедия» выразила свою эпоху средневековых католических верований и идеалов» [20; 29]. По мысли Фридлендера, «Братья Карамазовы» и явились таким «произведением искусства»[253].

Необходимо заметить, что исследуемый нами роман «Братья Карамазовы» представляет собой лишь первую половину задуманного писателем сочинения. В предисловии к роману он пишет: «Роман мой разбился сам собою на два рассказа «при существенном единстве целого»» [14;6], и события в семействе Карамазовых составляют лишь «предмет моего первого вступительного романа или лучше сказать его внешнюю сторону» [14; 12]. А «главный роман второй – это деятельность моего героя уже в наше время, именно в наш теперешний текущий момент. Первый же роман произошёл еще тринадцать лет назад, и есть почти даже и не роман, а лишь один момент из первой юности моего героя» [14; 6]. К этому времени Достоевский был уже тяжело и неизлечимо болен. В какой-то момент он почувствовал, что его земной путь завершается, и понял, что не успеет осуществить свой замысел. Поэтому он прерывает работу над романом и весной 1880 г. едет в Москву для выступления на торжествах, посвящённых столетию со дня рождения А. С. Пушкина, а после этого выпускает единственный за 1880 год номер «Дневника писателя». В нём и в «Пушкинской речи» Достоевский выражает свои «заветные» мысли, составляющие главную идею всего его творчества. В начале ноября он оканчивает роман, а 28 января 1881 г. покидает земной мир.

В предисловии «От автора» и во второй главе первой книги первой части Достоевский ясно определяет цель своего труда – представить жизнеописание Алексея Фёдоровича Карамазова. Он замечает: «Жизнеописание-то у меня одно, а романов два» [14; 6]. В первом романе Алексей предстаёт как «деятель, но деятель неопределённый, невыяснившийся» [14; 5], и потому «главный роман второй – это деятельность моего героя уже в наше время, особенно в наш теперешний текущий момент» [14; 6]. По замыслу писателя, внешнюю идею («внешнюю сторону») «первого вступительного романа» должно было составить изложение «катастрофы», случившейся в семействе Карамазовых [14; 12]. Очевидно, что речь здесь идёт о внешней идее и выражаемом ею основном конфликте. Действие этого «вступительного» романа происходит, по словам самого автора, «тринадцать лет назад» [14; 6], то есть в 1865–1866 годах. Разрешением основного конфликта должен был стать второй, «главный роман» (внутренняя идея. – О. С.), события которого происходят «уже в наше время, именно в наш теперешний текущий момент» [14; 6], то есть в начале 1879 года.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что черновых материалов к роману, ставшему самым объёмным в великом пятикнижии, известно очень немного. Е. И. Кийко по этому поводу замечает: «Можно предположить, что утраченные предварительные наброски плана последнего романа по своему характеру с самого начала отличались от рукописных материалов к «Идиоту», «Бесам» и «Подростку». Работу над этими романами Достоевский начинал с обдумывания фабулы. Он выдвигал и отклонял множество версий сюжетного развития, иногда коренным образом отличающихся друг от друга и от развития действия в окончательной редакции»[254]. В случае же с «Братьями…» писатель лишь переносил на бумагу уже целиком сложившийся в его сознании роман, изменяя лишь какие-то незначительные детали формы. Поэтому, продолжает исследователь, «в процессе обдумывания и составления общего плана романа основные его контуры конкретизировались, но резко не менялись»[255]. Сам писатель, высылая редактору «Русского вестника» Н. А. Любимову пятую книгу романа («Pro и contra»), писал: «Дело в том, что теперь для меня кульминационная точка романа. <…> Всё, что будет теперь следовать далее, будет иметь, для каждой книжки, как бы законченный характер. То есть как бы ни был мал или велик отрывок, но он будет заключать в себе нечто целое и законченное» [30, 1; 60].

Это даёт основания предположить, что идейный синтез произошёл ещё до начала основной работы над текстом, в котором слились воедино замыслы романов «Атеизм», «Детство», «Житие великого грешника» и идеи, нашедшие своё выражение в публицистике и эпистолярии писателя. Ещё в 1870 г. Достоевский писал А. Н. Майкову: «Это будет мой последний роман. Объёмом в «Войну и мир» <…>. Этот роман будет состоять из пяти больших повестей (листов 15 в каждой…). Повести совершенно отдельны одна от другой, так что их можно даже пускать в продажу отдельно. <…> Общее название романа есть: «Житие великого грешника», но каждая повесть будет носить название отдельно. Главный вопрос, который проведётся во всех частях, – тот самый, которым я мучился сознательно и бессознательно всю мою жизнь, – существование Божие» [29, 1; 117].

Именно об этом и идёт речь в упомянутой выше книге «Pro и contra». В ней представлено «изображение крайнего богохульства и зерна идеи разрушения нашего времени в России, в среде оторвавшейся от действительности молодёжи» [30, 1; 63]. «Опровержению богохульства» писатель посвящает следующую книгу – «Русский инок», в которой представлен «чистый, идеальный христианин – дело не отвлечённое, а образно реальное, возможное, воочию предстоящее», и доказывается, что «христианство есть единственное убежище Земли Русской ото всех её зол» [30, 1; 68]. О работе над этой книгой Достоевский сообщает К. П. Победоносцеву: «Я писал эту книгу для немногих и считаю кульминационною точкой моей работы» [30, 1; 105]. В следующем письме он замечает, что в этой книге «представляется нечто прямо противуположное выше выраженному мировоззрению (атеизму, «богохульству». – О. С.), – но представляется опять-таки не по пунктам, а, так сказать, в художественной картине» [30, 1; 121]. Так писатель раскрывает содержание внутренней идеи первого романа.

Следующей книгой, названной «Алёша» и посвящённой Алексею Карамазову, писатель «перебрасывает мостик» во второй роман. Он пишет Любимову: «Последняя глава <…>, «Кана Галилейская» – самая существенная во всей книге, а может быть, и в романе» [30, 1; 126]. В этой главе идёт речь о вступлении Алексея на поприще сознательного служения Христу: «Пал он на землю слабым юношей, а встал твёрдым на всю жизнь бойцом…» [14; 328]. Об этом его призвании говорится и в сцене, рисующей похороны Илюши и проповедь Алексея, «в которой отчасти отразится смысл всего романа» [30, 1; 151].

При работе над романом писателя очень беспокоило то, что «печатная литературная критика, даже если и хвалила меня (что было редко), говорила обо мне до того легко и поверхностно, что, казалось, совсем не заметила того, что решительно родилось у меня с болью сердца и вылилось правдиво из души» [30, 1; 148]. Между тем «спасает при этом меня лишь всегдашняя надежда, что когда-нибудь пошлёт Бог настолько вдохновения и силы, что я выражусь полнее, одним словом, что выскажу всё, что у меня заключено в сердце и в фантазии» [30, 1; 148]. Свои сомнения Достоевский излагает и в письме К. П. Победоносцеву: «Всегда мучит меня вопрос: как это примут, захотят ли понять суть дела, и не вышло бы скорее дурного, чем хорошего, тем, что я опубликовал мои заветные убеждения? Тем более, что всегда принуждён высказывать иные идеи лишь в основной мысли, всегда весьма нуждающейся в большом развитии и доказательности» [30, 1; 209]. И поэтому, завершая роман, он намеревается всё то, что не удалось вполне ясно выразить художественным словом, высказать в публицистике: «Своему делу послужить надо и буду говорить небоязненно» [30, 1; 156], «Я всю жизнь за это работал, не могу теперь бежать с поля битвы» [30, 1; 169]. Не останавливая работу над романом, Достоевский выпускает номер «Дневника писателя», представляющий собой не столько «ответ критикам», сколько «моё profession de foi[256] на всё будущее. Здесь уже высказываюсь окончательно и непокровенно, вещи называю своими именами. <…> То, что написано там – для меня роковое» [30, 1; 204]. Содержание этих идей писатель выразил в письме студентам Московского университета: «Вся Россия стоит на какой-то окончательной точке, колеблясь над бездной» [30, 1; 23]. Это остро чувствует молодёжь, которая никогда ещё не была «более, как теперь искреннею, более чистою сердцем, более жаждущею истины и правды, более готовою пожертвовать всем, даже жизнью, за правду и за слово правды. Подлинно великая надежда России!». Но главная беда молодёжи в том, что она «отшатнулась от народа (это главное и прежде всего) и потом, то есть теперь, и от общества» [30, 1; 22]. К тому же она «живёт мечтательно и отвлечённо, следуя чужим учениям, ничего не хочет знать в России, а стремится учить её сама. А, наконец, теперь несомненно, попала в руки какой-то совершенно внешней политической руководящей партии, которой до молодёжи уж ровно никакого нет дела и которая употребляет её, как материал и Панургово стадо, для своих внешних и особенных целей» [30, 1; 22].

Писатель видит выход из этой ситуации в том, что молодёжи необходимо, во-первых, «пойти к народу и остаться с ним, надо прежде всего разучиться презирать его… <…>. Во-вторых, надо <…> уверовать и в Бога… [30, 1; 25]. Эти же мысли звучат и за полтора месяца до смерти писателя в его письме А. Ф. Благонравову: «Вы верно заключаете, что причину зла я вижу в безверии, но что отрицающий народность отрицает и веру. Именно у нас это так, ибо у нас вся народность основана на христианстве. Слова: крестьянин, слова: Русь православная – суть коренные наши основы. У нас русский, отрицающий народность (а таких много), есть непременно атеист или равнодушный. Обратно: всякий неверующий и равнодушный решительно не может понять и никогда не поймёт ни русского народа, ни русской народности. Самый важный теперь вопрос: как заставить с этим согласиться нашу интеллигенцию?» [30, 1; 236]. А если она не захочет услышать и понять, то стоит ли сохранять ей верность и по-прежнему оставаться с ней, как со своей «социальной» семьей? «Нет, – говорит Достоевский, – уж я лучше буду с народом; ибо от него только можно ждать чего-нибудь, а не от интеллигенции русской, народ отрицающей и которая даже не интеллигентна. Но возрождается и идёт новая интеллигенция, та хочет быть с народом. А первый признак неразрывного общения с народом есть уважение и любовь к тому, что народ всею целостью своей любит и уважает более и выше всего, что есть в мире, – то есть своего Бога и свою веру. Эта новогрядущая интеллигенция русская, кажется, именно теперь начинает подымать голову. Именно, кажется, теперь она потребовалась к общему делу, и она это начинает и сама сознавать» [30, 1; 236]. Эта идея поисков путей соединения русской интеллигенции с «народной правдой» и стала содержанием русской идеи последнего романа великого пятикнижия.

Как замечает Г. М. Фридлендер, роман был «в глазах самого автора широким эпическим полотном, повествующим не только о двух поколениях семей Карамазовых, но и шире – о прошедшем, настоящем и будущем России. Представители уходящего прошлого, «отцы» – Фёдор Павлович Карамазов, Миусов, штабс-капитан Снегирёв, госпожа Хохлакова и др. – противопоставлены здесь воплощающему «настоящее» России, взятому в различных тенденциях его нравственной и идейной жизни поколению, к которому принадлежат все три брата Карамазовых, Ракитин, Смердяков, Катерина Ивановна, Грушенька, а на смену последним в романе уже поднимается новое, третье поколение – «мальчики» – символ ещё бродящих, не вполне сложившихся будущих сил нации и страны»[257].

Яркой особенностью романа стало то, что Достоевский впервые выражал свои главные мысли не прибегая к иносказаниям и раскрывая символы, использованные им в предыдущих произведениях. И прежде всего это касается русской идеи как важнейшей темы творчества писателя – «темы Западной Европы и России, её прошедшего, настоящего и будущего, символическим выражением которых являются три представленных в романе поколения» [15; 407].

Мысль о том, что персонажи первого круга в той или иной степени символизируют Россию, открыто звучит и на страницах романа. Так, прокурор (выражающий некоторые взгляды самого писателя), выступая на процессе по обвинению Дмитрия Карамазова в убийстве отца, говорит, что традицию художественного изображения русской идеи в литературе начал ещё Н. В. Гоголь: «Великий писатель предшествовавшей эпохи, в финале величайшего из произведений своих, олицетворяя всю Россию в виде скачущей к неведомой цели удалой русской тройки, восклицает: «Ах, тройка, птица тройка, кто тебя выдумал!» – и в гордом восторге прибавляет, что пред скачущею сломя голову тройкой почтительно сторонятся все народы» [15; 125]. Cледуя за Гоголем, прокурор (и вместе с ним Достоевский) раскрывает символический смысл происходящего в романе: «В самом деле <…>, что такое это семейство Карамазовых, заслужившее вдруг такую печальную известность по всей даже России? <…> Мне кажется, что в картине этой семейки как бы мелькают некоторые общие основные элементы нашего современного интеллигентного общества – о, не все элементы, да и мелькнуло лишь в микроскопическом виде, «как солнце в малой капле вод», но всё же нечто отразилось, всё же нечто сказалось» [15; 125].

Затем прокурор даёт характеристики каждому члену семейства Карамазовых (включая Смердякова) как типичному представителю какой-либо части «интеллигентного общества». Общей чертой Карамазовых он считает отсутствие некоего объединяющего принципа, закона, что приводит к способности «вмещать всевозможные противоположности и разом созерцать обе бездны, бездну над нами, бездну высших идеалов, и бездну под нами, бездну самого низшего и зловонного падения <…> Две бездны, две бездны, <…>, в один и тот же момент – без того мы несчастны и неудовлетворены, существование наше неполно. Мы широки, широки как вся наша матушка Россия, мы всё вместим и со всем уживёмся!» [15; 129].

Роман включает в себя все значимые идеи и темы, поднимавшиеся в предыдущих романах великого пятикнижия, что даёт возможность исследователям фокусировать своё внимание на проблемах, представляющихся им наиболее важными. В ряду известных нам работ по поэтике романа отметим фундаментальное исследование В. Е. Ветловской «Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»» (2007). Особой частью этой работы является ряд важных методологических замечаний, некоторые из которых касаются «полифонической теории» М. М. Бахтина. Ветловская (и вместе с ней В. Н. Захаров, В. К. Кантор, К. А. Степанян и многие современные исследователи) убедительно показывает несостоятельность основных положений концепции Бахтина. Также автор делает ряд наблюдений, имеющих значение для понимания поэтики романного творчества Достоевского: «Философско-публицистическая доминанта романа «Братья Карамазовы» (и всего великого пятикнижия. – О. С.) сближает его с философско-публицистическими жанрами. С нехудожественными жанрами такого рода роман роднит мысль, идея как основной материал и повод к высказанному слову и её (мысли) публицистическая тенденциозность; с художественными – основные способы её поэтического выражения»[258].

Ветловская говорит и об объективной иерархии тем романа: «Совершенно ясно, что не любая тема в художественном произведении выражает сюжет…»[259]. Поэтому «под сюжетной темой (у нас – внешняя идея. – О. С.) мы понимаем такую тему, которая организует произведение и выражает действие единое и законченное, обычно развивающееся на протяжении всего рассказа»[260]. При этом «двойное значение сюжетной темы (план конкретный и план общий) заставляет по-новому осмыслить её структуру»[261]. «План конкретный» ограничен «временными и пространственными рамками», а «план общий» связывает сюжет со вневременными смыслами, вечностью.

Ссылаясь на В. В. Розанова, исследователь замечает, «что эпиграф связан с темой прошедшего, настоящего и будущего России (а через неё – и всего человечества)…»[262]. Однако, продолжает Ветловская, хотя «эта мысль и не вызывает возражений <…>, её конкретное воплощение в художественной системе романа полемично в своих истоках»[263]. В дальнейшем исследователь указывает направление преодоления этой «полемичности», когда говорит об особой символике романа Достоевского: «Символ – один из видов иносказания», которое «в художественном произведении <…> создаётся контекстом. Контекст и указывает на второй, идейный план слова или слов и устанавливает с большей или меньшей чёткостью содержательное значение этого второго плана»[264], который «выражает сферу отвлечённых понятий, идей, имеющих глубокое, обобщающее значение»[265]. Полагаем, что важнейшим из таких понятий, постоянно предстоящих перед мысленным взором Достоевского, и была русская идея. Ветловская утверждает: «То обстоятельство, что Достоевского в его последнем романе волновали не «частности», но судьба России и, может быть, мира в целом, не вызывает никаких сомнений. Герои этого романа представляют собой обобщение, которое, по замыслу автора, должно раскрывать самую суть современной ему русской жизни в её основных чертах и тенденциях»[266]. Считаем это суждение справедливым не только для последнего романа Достоевского, но и для всего великого пятикнижия. Исследователь указывает на явную художественную преемственность в символике русской идеи: ««Тройка», «быстрая езда», Митя («русский человек», как он сам успел подчеркнуть в разговоре с Самсоновым. – 14, 336) на этой «тройке», которая «летела, «пожирая пространство» (14; 369, 370), напоминают читателю финал «Мёртвых душ» – гоголевское пророчество о будущем России. Гоголевский мотив <…> не случаен. <…> Финал «Мёртвых душ», пророчествующий о новой, ожившей России, и финал Митиного хождения по мытарствам, также кончающийся воскресением «русского человека», одинаково устремлены в будущее. Но если Гоголь не указывает путей к грядущему и светлому обновлению <…>, то Достоевский делает это»[267]. При этом важно понимать, что образ Дмитрия Карамазова символизирует не весь русский народ, а лишь наиболее значимую, по Достоевскому, его часть: ««Непосредственная» интеллигентная Россия, стоящая за Митей, должна рано или поздно отказаться от индивидуальных, корыстных и эгоистических интересов, вобрать в свою душу чужое горе… и обратиться к трудовой жизни, той, которою всегда жил и живёт народ…»[268]. В этом и состоит, по мысли исследователя, русская идея в романе: «Осознание евангельской истины, являющейся <…> и истиной народной, затем участие в народной трудовой жизни (в сущности, слияние с народом) пророчествует «непосредственной» России конечная цель Митиных исканий»[269].

Для выражения русской идеи (и вообще своих идей), замечает Ветловская, писатель использует особый приём: «Задача автора в данном случае заключается не столько в прямом утверждении той или иной мысли, сколько в создании таких условий, при которых она не может не прийти в голову читателя…»[270]. И в результате «мысль, которая неизбежно в этих условиях должна, по Достоевскому, у читателя возникнуть», – это мысль о «возможности действительного «воскресения и обновления»: надо только отказаться от того, что несовместимо с лучшим и высшим в человеке (и в народе. – О. С.)»[271].

Известна мысль Л. П. Гроссмана о том, что «исходным пунктом в романе Достоевского является идея. <…> Пестрота интриги придаёт ходу романа ту силу движения и внешнего интереса, которая здесь особенно необходима ввиду доминирующего над всем рассказом отвлечённого положения»[272]. Однако если это так, то главной задачей исследователя должен стать поиск этой «идеи» и безошибочно точное определение её содержания. Сложность заключается в том, что таких идей у Достоевского три: идея познания воли Бога по отношению к человеку и к миру; идея ответа человека на волю Бога; идея исторического бытия России как замысла Бога о ней. Первая идея отражает смысл вселенского бытия, вторая – смысл человеческого бытия, третья – смысл бытия русского народа. Ветловская замечает по этому поводу: «Законы жизни и смерти и отдельных людей, и всего человечества – предмет постоянных размышлений Достоевского»[273].

Следуя наблюдениям исследователя над числом «три» в «Братьях…», скажем, что, подобно тому, как единая природа Божества представлена в троичном единстве неслитно, нераздельно, неразлучно, неизменно[274], так и триединая идея Достоевского постоянно живёт в художественном пространстве романа. Обращение лишь к одному её «лицу» неизбежно оставляет в стороне множество поэтических фактов, относящихся ко второму и третьему «лицу», а потому их осмысление должно происходить по тому же «халкидонскому» принципу: неразрывно, но неслитно.

* * *

Старшее поколение героев романа представлено Фёдором Павловичем Карамазовым, старцем Зосимой, капитаном Снегирёвым, госпожой Хохлаковой, помещиками Миусовым и Максимовым. Особенностью этого поколения является то, что падение каждого из них уже совершилось. Но восстать к жизни смог лишь один из них, ставший после этого схииеромонахом Зосимой. Это говорит о том, что прошлое не является безусловным злом, которое нужно как можно скорее отбросить и на его месте построить нечто принципиально новое. Достоевский верит, что даже поколение 1840‑х годов, отравленное идеями европейского либерализма, способно к обретению смысла своего бытия. Примером тому являются судьбы Зиновия (ставшего Зосимой), его брата Маркела и «таинственного посетителя», нашедших путь ко спасению и счастью. Это ясно обнаруживает цель Достоевского – показать духовные процессы в современном ему поколении, найти и описать тенденции его развития, от которых зависит будущее всей России.

По словам прокурора, Фёдор Павлович Карамазов представляет собой тип «несчастного, разнузданного и развратного старика, <…> «отца семейства», столь печально покончившего своё существование. Родовой дворянин, начавший карьеру бедненьким приживальщиком, чрез нечаянную и неожиданную женитьбу схвативший в приданое небольшой капитальчик, вначале мелкий плут и льстивый шут, с зародышем умственных способностей, довольно, впрочем, неслабых, и прежде всего ростовщик. С годами, то есть с нарастанием капитальчика, он ободряется. Приниженность и заискивание исчезают, остаётся лишь насмешливый и злой циник и сладострастник. Духовная сторона вся похерена, а жажда жизни чрезвычайная. Свелось на то, что кроме сладострастных наслаждений, он ничего в жизни и не видит, так учит и детей своих. Отеческих духовных каких-нибудь обязанностей – никаких. Он над ними смеётся, он воспитывает своих маленьких детей на заднем дворе и рад, что их от него увозят. Забывает об них даже вовсе. Все нравственные правила старика – après moi le deluge[275]. Всё, что есть обратного понятию о гражданине, полнейшее, даже враждебное отъединение от общества: «Гори хоть весь свет огнём, было бы одному мне хорошо». И ему хорошо, он вполне доволен, он жаждет прожить так ещё двадцать-тридцать лет… Вспомним, однако, что это отец, и один из современных отцов. <…> Многие из современных отцов лишь не высказываются столь цинически, как этот, ибо лучше воспитаны, лучше образованны, а в сущности – почти такой же, как и он, философии» [15; 125–126]. При этом единственным «богом» для него являются деньги [15; 132].

Грехопадение Фёдора Павловича происходит в дороманном времени. Автор сообщает лишь о самом тяжком его преступлении – насилии над юродивой Лизаветой Смердящей, ставшем причиной появления на свет Павла Смердякова. Заметим, что насилие над беспомощным человеком, обладающим к тому же специфической религиозной стигмой, порицается особо.

Характеризуя своего героя, Достоевский говорит, что Фёдор Павлович «был далеко не из религиозных людей» [14; 22], однако некоторые рудименты религиозного сознания ему удалось сохранить. Так, однажды он вздумал дать Алексею «своё родительское благословение», но «успел одуматься», осознав, что в пьяном виде делать это неприлично [14; 114]. И только после того, как Алексей защитил его от Дмитрия, он искренне благословляет его и вручает древнюю икону, принадлежавшую некогда матери Алексея [14; 130].

Прощаясь с Иваном, он благословляет и его: «Ну, с Богом, с Богом! <…> Ну, Христос с тобою!» [14; 254]. Более того, в те редкие моменты, когда он утрачивал власть над собой и поддавался первому искреннему движению сердца, старик «вдруг ощущал в себе иной раз <…> духовный страх и нравственное сотрясение, почти <…> физически отзывавшееся в душе его. ««Душа у меня точно в горле трепещется в эти разы»», – говаривал он иногда» [14; 86].

Фёдор Павлович знает, что есть Бог, и верует в Него, но так, как веруют бесы – трепеща от сознания того, что рано или поздно придётся отвечать за всё зло, принесённое в мир (Иак. 2:19). Этот страх – от чувства постоянного присутствия в мире «кого-то неизвестного, но страшного и опасного» [14; 87], некоего всевидящего и всеведующего Судии. Этот страх мешает Фёдору Павловичу жить так, как он хочет – непрерывно удовлетворяя своё сладострастие. Поэтому он хочет освободиться от него и задаёт Ивану и Алексею вопрос, являющийся краеугольным камнем в сюжетах великого пятикнижия и главной идеей всего творчества Достоевского: «Иван, говори: есть Бог или нет? <…> А бессмертие есть, ну там какое-нибудь, ну хоть маленькое, малюсенькое? <…> Может быть, нечто какое-нибудь есть? Всё же ведь не ничто!» [14; 123]. Иван на все вопросы отца отвечает категорическим «нет», Алексей – столь же категорическим «да». Внутренне Фёдор Павлович признаёт правоту Алексея, но признание бытия Бога неизбежно влечёт идею Суда и воздаяния, и потому ему удобнее отрицать бытие Бога, даже зная о нем: «Вероятнее, что прав Иван» [14; 124].

Бог «мучит» Фёдора Павловича, как будет мучить Дмитрия после преступления. И он старается избавиться от этих мук: жертвует значительную сумму на монастырь и пытается помириться с детьми. Он даже предпринимает попытку остановить своё падение: «У нас ведь как? У нас что падает, то уж и лежит. У нас что раз упало, то уж и вовеки лежи. <…> Я встать желаю» [14; 82]. По его просьбе старец Зосима указывает ему необходимые шаги: «Не предавайтесь пьянству и словесному невоздержанию, не предавайтесь сладострастию, а особенно обожанию денег <…>. А главное, самое главное – не лгите. <…> Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестаёт любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предаётся страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а всё от беспрерывной лжи и людям и себе самому» [14; 41]. Слова Зосимы указывают на духовную природу лжи: «Дьявол <…> – лжец и отец лжи» (Ин. 8:44). Но ложь настолько срослась с естеством старика Карамазова, что освободиться от неё своими силами он уже не может: «Дьявол <…> подхватил и нёс Фёдора Павловича на его собственных нервах куда-то всё дальше и дальше в позорную глубину…» [14; 82].

Подобно тем грешникам, которые отвергли призыв Спасителя восстать из ада и идти к Свету, Фёдор Павлович сознательно отказывается от спасения и бессмертия: «По-моему, заснул и не проснулся, и нет ничего, поминайте меня, коли хотите, а не хотите, так и чёрт вас дери» [14; 157–158]. Он решает взять от жизни всё возможное: «Я хочу и ещё лет двадцать на линии мужчины состоять…» [14; 157], и объявляет свой личный бунт: «Я в скверне моей до конца хочу прожить<…>. В скверне-то слаще: все её ругают, а все в ней живут, только все тайком, а я открыто. <…> А в рай <…> я не хочу…» [14; 158].

О том, что это – путь к смерти, Достоевский говорит символическим описанием дома Фёдора Павловича. Внешне он выглядит вполне благополучно и, казалось бы, «мог ещё простоять очень долго» [14; 85], но внутри он уже «довольно ветхий», готовый разрушиться в любой момент. Спасти его может лишь немедленная полная перестройка, но Фёдор Павлович этого делать не хочет, да уже и не может, обрекая себя на гибель. И дом постепенно превращается в гроб – он «окрашен серенькою краской» и покрыт не крышей, а «крышкой» [14; 85]. Эта предопределённость становится очевидна в противопоставлении дома Фёдора Павловича жилищу его слуги Григория. Он живёт во флигеле, который, в отличие от барского дома, «обширен и прочен», а значит, простоит ещё долго. И действительно, слуга переживает своего барина.

Фёдор Павлович – второй человек в романе, после Смердякова, открыто выражающий нелюбовь к России и неприятие её жизненного устройства. Он говорит Ивану: «Россия свинство. Друг мой, если бы ты знал, как я ненавижу Россию… то есть не Россию, а все эти пороки… а пожалуй что и Россию» [14; 122]. При этом главным объектом его ненависти выступает Церковь: «Взять бы всю эту мистику да разом по всей русской земле и упразднить, чтоб окончательно всех дураков обрезонить. А серебра-то, золота сколько бы на монетный двор поступило!» [14; 123]. Он уверен, что это совершенно необходимо для того, чтобы «скорей воссияла истина» [14; 123], которая сводится для него к возможности жить, удовлетворяя собственные похоти так, чтобы не мешать другим делать то же самое.

Но Достоевский уверен, что каждый человек до самой смерти сохраняет в своей душе хоть маленькую чёрточку образа Божия. Вот и Фёдор Павлович с умилением вспоминает о своей второй жене, матери Ивана и Алексея, ласково называя её «моя кликушечка» [14; 126], и искренне любит Алексея: «Вот ты говоришь это <…>, а я на тебя не сержусь, а на Ивана, если б он мне это самое сказал, я бы рассердился. С тобой только одним бывали у меня добрые минутки, а то я ведь злой человек» [14; 158]. Необычайная мудрость слышится в ответе Алексея: «Не злой вы человек, а исковерканный», «сердце у вас лучше головы» [14; 158, 124]. Но даже он не в силах спасти отца, который сам отказался от спасения. Так уходит из жизни, замечает Достоевский, прошлое, которое уже «получило свою мзду» [15; 126].

К старшему поколению принадлежит и образ старца Зосимы, идейно противостоящий образу старика Карамазова. Как и Карамазов, Зосима некогда преступил закон Божий, но нашёл путь к спасению. Описанию этого пути посвящена шестая книга романа, «Русский инок», состоящая из житийной и учительной частей. Житийная часть включает в себя три жития: самого Зосимы (до пострига носившего имя «Зиновий»[276]), его старшего брата Маркела и «таинственного посетителя». Каждое житие является вариантом раскрытия единой темы – грехопадения и последующего воскресения.

В преамбуле книги автор указывает, что она составлена Алексеем Карамазовым. Это значит, что Зосима смог передать Алексею свой бесценный духовный опыт. Книга начинается житием Маркела[277]. Происходя из обычной русской традиционно-благочестивой семьи, он подвергся заражению «прогрессивными» идеями, вследствие чего стал богохульником и отказался соблюдать церковный устав. К этому времени он уже был слаб здоровьем и скоро заболел чахоткой. Испытывая тяжёлые телесные страдания, Маркел, по просьбе матери, стал говеть на последней неделе Великого поста, «но недолго походил он в церковь, слёг, так что исповедали и причастили его уже дома» [14; 261].

Прошло несколько времени, и «изменился он весь душевно – такая дивная началась в нём вдруг перемена!» [14; 261]. Каждый день его стал наполнен радостью от умиления и покаяния пред Господом: «Он вставал со сна, каждый день всё больше и больше умиляясь и радуясь и весь трепеща любовью» [14; 262]. Изменился и его характер, прежде «вспыльчивый и раздражительный» [14; 260]. И скоро он обрёл Царство Небесное ещё на земле: «Пусть я грешен перед всеми, зато и меня все простят, вот и рай. Разве я теперь не в раю?» [14; 263]. Маркел не просто сам обрёл спасение, он стал указывать путь к нему и близким и незнакомым людям. Как позже скажет сам Зосима, «нужно лишь малое семя, крохотное: брось он его в душу простолюдина, и не умрёт оно, будет жить в душе его во всю жизнь, таиться в нём среди мрака, среди смрада грехов его, как светлая точка, как великое напоминание» [14; 266].

Житие старца Зосимы свидетельствует о том, что этот духовный опыт оказался бесценным и спасительным для него. Как он сам будет вспоминать позже, «этот брат мой» был «в судьбе моей как бы указанием и предназначением свыше, ибо не явись он в жизни моей, не будь его вовсе, и никогда-то, может быть <…> не принял бы я иноческого сана и не вступил на драгоценный путь сей. <…> Юн был, ребёнок, но на сердце осталось всё неизгладимо, затаилось чувство. В своё время должно было всё восстать и откликнуться. Так оно и случилось» [14; 259, 263]. Зиновий вспоминает, что «из дома родительского вынес я лишь драгоценные воспоминания, ибо нет драгоценнее воспоминаний у человека, как от первого детства его в доме родительском, и это почти всегда так, если даже в семействе хоть только чуть-чуть любовь да союз. Да и от самого дурного семейства могут сохраниться воспоминания драгоценные, если только сама душа твоя способна искать драгоценное» [14; 263–264].

Тогда же, в раннем детстве, «до того ещё как читать научился, помню, как в первый раз посетило меня некоторое проникновение духовное, ещё восьми лет от роду. Повела матушка меня одного <…> во храм Господень, в Страстную неделю в понедельник к обедне. День был ясный, и я, вспоминая теперь, точно вижу вновь, как возносился из кадила фимиам и тихо восходил вверх, а сверху в куполе, в узенькое окошечко, так и льются на нас в церковь Божьи лучи, и, восходя к ним волнами, как бы таял в них фимиам. Смотрел я умилённо и в первый раз отроду принял я тогда в душу первое семя слова Божия осмысленно» [14; 264]. Этот духовный опыт был подкреплён чтением Священной истории: «Мимоидущий лик земной и вечная истина соприкоснулись тут вместе. Пред правдой земною совершается действие вечной правды. <…> Господи, что это за книга и какие уроки! Что за книга это Священное Писание, какое чудо и какая сила данные с нею человеку! Точно изваяние мира и человека и характеров человеческих, и названо всё и указано на веки веков. И сколько тайн разрешённых и откровенных…» [14; 265].

Для продолжения образования Зиновий был отдан в кадетский корпус и этим «новым воспитанием многое заглушил из впечатлений детских, хотя и не забыл ничего. Взамен того принял столько новых привычек и даже мнений, что преобразился в существо почти дикое, жестокое и нелепое» [14; 268]. Исказились и многие духовно-нравственные ориентиры: «Пьянством, дебоширством и ухарством чуть не гордились. Не скажу, чтобы были скверные; все эти молодые люди были хорошие, да вели-то себя скверно, а пуще всех я» [14; 268]. Главной причиной своего падения Зосима считает гордость, из-за которой он «не примечал ничего вокруг, ослеплённый своими достоинствами» [14; 269]. Вследствие этого он и совершил своё первое преступление – вызвал на дуэль ни в чём не повинного перед ним человека. Первое преступление сразу же повлекло другое – он «со зверскою жестокостью» избил своего денщика. Но вдруг воспоминание о собственной детской чистоте и образ брата воскресли из глубины души: «И это человек бьёт человека! Экое преступление! Словно игла острая прошла мне всю душу насквозь» [14; 270]. Совесть пробудила добро, уже задавленное гордыней и эгоизмом, и свет его позволил Зиновию увидеть всю глубину своего падения: «В самом деле, чем я так стою, чтобы другой человек, такой же, как я, образ и подобие Божие, мне служил?» [14; 270]. Он оказался на пороге самого главного выбора своей жизни: или вернуться к Свету, радости и счастью, или двинуться дальше по пути ублажения собственных страстей, разрушая душу и тело и постепенно превращаясь в бесплотного слугу зла[278]. Это стало началом духовного преображения и спасения Зосимы: он попросил прощения у денщика и у вызванного им на дуэль человека и начал проповедовать слово Божие так, как это делал его брат.

Третье житие рассказывает о судьбе «таинственного посетителя» старца Зосимы. Четырнадцать лет назад он из ревности убил любимую женщину и устроил так, чтобы подозрение пало на слуг. Один из них был привлечён к суду и умер под следствием, сам же убийца остался вне всяких подозрений. Он попытался загладить своё преступление «тысячью добрых дел»[279]: «Пустился <…> в большую служебную деятельность <…>. Пустился и в благотворительность, много устроил и пожертвовал в нашем городе, заявил себя и в столицах, был избран в Москве и в Петербурге членом тамошних благотворительных обществ. Но всё же стал наконец задумываться с мучением, не в подъём своим силам» [14; 278], ибо «страшно впасть в руки Бога живого…» (Рим. 10:31). Каждый миг сознавая себя преступником, он уже не мог общаться с «обычными» людьми, особенно с теми, кто любил его – женой и детьми. Наконец, «стал он видеть ужасные сны» [14; 279], после чего думал даже убить себя, но из-за семьи решил терпеть муки совести тайно до самой смерти. И вдруг перед ним явился пример покаяния Зосимы, и он понял, что этот путь проходим, надо лишь решиться на первый и главный шаг: «Знаю, что наступит рай для меня, тотчас же и наступит, как объявлю. Четырнадцать лет был во аде. Пострадать хочу. Приму страдание и жить начну. Неправдой свет пройдёшь, да назад не воротишься. Теперь не только ближнего моего, но и детей моих любить не смею. Господи, да ведь поймут же дети, может быть, чего стоило мне страдание моё, и не осудят меня! Господь не в силе, а в правде» [14; 280]. Однако исполнению намерения препятствовали гордость и маловерие: «Где тут правда? Да и познают ли правду эти люди, оценят ли, почтут ли её?» [14; 280]. И тогда Зиновий прочёл ему евангельскю притчу о зерне (Ин. 12:24). Истина, открывшаяся несчастному грешнику, придала ему силы: «Господь мой поборол дьявола в моём сердце» [14; 283].

Он искренне раскаялся и принёс публичное покаяние, после чего примирился с Господом, близкими и со всем миром. Рисуя судьбу этого человека, Достоевский обращается к тем, кто так же стоит на последней ступени перед самым главным шагом в своей жизни и так же не решается его сделать. Он говорит им, что путь к спасению действительно есть и он действительно проходим.

Надо лишь самому сделать к нему первый шаг, ибо «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его…» (Мф. 11:12). И тогда радость спасения искупит все прошлые муки. Об этом говорит сам «таинственный посетитель», прощаясь на смертном одре с Зиновием: «Бог сжалился надо мной и зовёт к себе. Знаю, что умираю, но радость чувствую и мир после стольких лет впервые. Разом ощутил в душе моей рай, только лишь исполнил, что надо было. Теперь уже смею любить детей моих и лобызать их. Мне не верят, и никто не поверил, ни жена, ни судьи мои; не поверят никогда и дети. Милость Божию вижу в сём к детям моим. Умру, и имя моё будет для них незапятнано. А теперь предчувствую Бога, сердце как в раю веселится… долг исполнил…» [14; 283].

Эти три жития показывают разные причины грехопадения людей: заражение идеями-трихинами, разрушение традиционного воспитания, рабство страсти. Все эти типы апостасии присутствуют в великом пятикнижии.

Автор представляет Петра Александровича Миусова как совершенный тип «русского европейца», западника. Это был человек, «многие годы сряду выживший <…> за границей, <…> просвещённый, столичный, заграничный и при том всю жизнь свою европеец, а под конец жизни либерал сороковых и пятидесятых годов. В продолжение своей карьеры он перебывал в связях со многими либеральнейшими людьми своей эпохи, и в России, и за границей, знавал лично и Прудона и Бакунина и особенно любил вспоминать и рассказывать, уже под концом своих странствий, о трёх днях февральской парижской революции сорок восьмого года, намекая, что чуть ли и сам он не был в ней участником на баррикадах. Это было одно из самых отраднейших воспоминаний его молодости» [14; 10]. Психологическую характеристику Миусова даёт Фёдор Павлович: «Прищемлённое самолюбие и ничего больше» [14; 52].

Образом госпожи Хохлаковой писатель показывает характерный тип, составляющий основу женской половины русского интеллигентного общества. Эта «добрая, но бесхарактерная женщина» [14; 296] руководствуется в жизни исключительно собственными чувствами и внешними импульсами. Отсутствие внутренней глубины делает её душевные и духовные переживания мелкими и поверхностными, а их причиной являются не «проклятые вопросы», а неудовлетворённый эгоистический инстинкт. В силу этого во всём – и в религии, и в социальной деятельности – она ищет лишь самоё себя: «Я работница за плату, я требую тотчас же платы, то есть похвалы себе и платы за любовь любовью. Иначе я никого не способна любить!» [14; 53].

Полной противоположностью Хохлаковой является «помещик-бомж» Максимов. Он настолько не имеет собственного «я» и готов раствориться в окружающих, если они хоть немного значительнее его, что полностью обезличивается к концу романа: «Я ваших благодеяний не стою-с, я ничтожен-с. <…>. Лучше бы вы расточали благодеяния ваши тем, которые нужнее меня-с» [15; 8] и пр.

Заметим, что, несмотря на видимую противоположность характеров и судеб, Хохлакову и Максимова объединяет пошлость – неспособность к волевому акту во имя высокого идеала.

Предшественником штабс-капитана Снегирёва в великом пятикнижии является Мармеладов. Они оба образованны и обладают многими душевными достоинствами, которые, однако, перечёркивает единственный, но сильнейший недостаток – слабоволие. Они не борются с возникающими трудностями, а уходят от них в пьянство. Слабость рождает грех, грех – страдание, которое усиливается от сознания того, что причиной несчастья близких людей являешься ты сам. Как и Мармеладов, Снегирёв отягощён семейством, он вынужден заботиться о тех, кто погибнет без помощи, и эта забота удерживает его от окончательного падения. Однако признаться в этом Снегирёву мешает «неизъяснимая гордость» [14; 193]. По слабости он не бунтует против Бога, но готов переложить на Него ответственность за свою жизнь: «Целую жизнь не говорил словоерсами, вдруг упал и встал с словоерсами. Это делается высшею силой» [14; 182]. Грех заслонил от него Бога, и Снегирёв остро чувствует это: «А пока живу я, кто-то меня, скверненького, кроме них возлюбит? Великое это дело устроил Господь для каждого человека в моём роде-с. Ибо надобно, чтоб и человека в моём роде мог хоть кто-нибудь возлюбить-с…» [14; 183].

Как слабый человек, Снегирёв надеется не на свои силы, а на чудесное изменение обстоятельств: «Купим лошадку да кибитку, да лошадку-то вороненькую, <…>, да и отправимся <…>. Ну так посадить бы маменьку, посадить бы Ниночку, Илюшечку править посажу, а я бы пешечком, пешечком, да всех бы и повёз-с…» [14; 192]. И в конце концов «переедем в другой город, в хороший <…> город, где про нас и не знают» [14; 189]. Эта картина является явной аллюзией к ветхозаветному сюжету спасения праведного Ноя (Быт. 6:9–8:22). Однако Достоевский показывает, что главной причиной человеческих бед является сам человек. Нет греха «единичного», потому что все люди – братья по своему Отцу, и между ними существует постоянная и неразрывная связь. Поэтому причиной страданий одного человека становится грех другого.

Психологическую характеристику Снегирёва даёт Алексей Карамазов: «Есть люди глубоко чувствующие, но как-то придавленные. Шутовство у них в роде злобной иронии на тех, которым в глаза они не смеют сказать правды от долговременной унизительной робости пред ними. <…> Такое шутовство чрезвычайно иногда трагично. У него всё теперь, всё на земле совокупилось в Илюше, и умри Илюша, он или с ума сойдёт с горя, или лишит себя жизни» [14; 483]. И потому, что о дальнейшей судьбе Снегирёва ничего не сообщается, можно предположить, что ею и стал один из путей, о которых говорил Алексей.

Среднее поколение героев романа представлено четырьмя братьями Карамазовыми: Дмитрием, Иваном, Алексеем и Павлом Смердяковым, которого следует считать сыном Фёдора Павловича по множеству косвенных авторских указаний. В духовном смысле братья отличаются друг от друга только степенью апостасии, так как каждый из них совершает какое-либо преступление. По глубине апостасии (от большей к меньшей) их можно расположить так: Иван, Смердяков, Дмитрий и Алексей. Алексей и Иван являются идейными антагонистами, и между ними возникает главный идейный конфликт в романе, основу которого образует вопрос о бытии Божием.

Иван выражает крайнюю нигилистическую позицию: нет ни Бога, ни бессмертия, а есть лишь «совершенный нуль». Алексей столь же категорично утверждает бытие Бога и наличие бессмертия: «В Боге и бессмертие» [14; 123]. Дмитрий внутренне ближе к позиции Алексея, но он уже полностью подчинён страсти сластолюбия, унаследованной от отца. Поэтому, даже сознавая гибельность своего пути и внутренне желая спасения, он не может сам освободиться от рабства страсти. На искреннее и горячее желание Дмитрия спастись от смерти отвечает Господь, посылая ему тяжкое (по заслугам) страдание. Другая причина грехопадения Дмитрия заключается в стремлении жить по естественным законам, подчиняясь лишь голосу совести. Его пример подтверждает мысль Достоевского о том, что «совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного» [27; 56].

В авторском предисловии главным героем романа назван Алексей Карамазов [14; 5], а между тем в его внешности нет ничего, что особо выделяло бы его среди других людей: «Он был в то время даже очень красив собою, строен, средне-высокого роста, тёмнорус, с правильным, хотя несколько удлинённым овалом лица, с блестящими тёмно-серыми широко расставленными глазами, весьма задумчивый и по-видимому весьма спокойный» [14; 24]. Из психологических черт автор называет лишь «дикую, исступлённую стыдливость и целомудренность» [14; 19], а также отмечает правильную религиозность, при которой «вера не от чуда рождается, а чудо от веры» [14; 24].

Очевидно, что статус героя обусловлен духовно-нравственными особенностями его личности, выделяющими его среди других персонажей. Содержание этих черт отражает основные требования христианства к человеку. Христос говорит в Евангелии: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» (Ин. 13:34); «Послушанием истине чрез Духа, очистив души ваши к нелицемерному братолюбию, постоянно любите друг друга от чистого сердца» (1 Пет. 1:22). И Алексей, по словам автора, был «просто ранний человеколюбец» [14; 17], «людей он любил: он, казалось, всю жизнь жил, совершенно веря в людей, а между тем никто и никогда не считал его ни простячком, ни наивным человеком» [14; 18]. При этом «характер любви его был всегда деятельный. Любить пассивно он не мог; возлюбив, он тотчас же принимался и помогать. А для этого надо было поставить цель, надо твёрдо было знать, что каждому из них хорошо и нужно, а утвердившись в верности цели, естественно, каждому из них и помочь» [14; 170]. Деятельная любовь Алексея к людям вызывает ответное чувство: «Все этого юношу любили, где бы он ни появился, и это с самых детских даже лет его» [14; 19]. Казалось, что «дар возбуждать к себе особенную любовь он заключал в себе, так сказать, в самой природе, безыскусственно и непосредственно» [14; 19]. И в результате «товарищи его до того полюбили, что решительно можно было назвать его всеобщим любимцем во всё время пребывания его в школе». Со сверстниками был «ровен и ясен» и «никогда не хотел выставляться. Может, по этому самому он никогда и никого не боялся», был «смел и бесстрашен. Обиды никогда не помнил» [14; 19]. Даже отец Алексея, «человек чуткий и тонкий на обиду, сначала недоверчиво и угрюмо его встретивший <…>, скоро кончил однако же, тем, что стал его ужасно часто обнимать и целовать, <…> полюбив его искренно и глубоко и так, как никогда, конечно, не удавалось такому, как он, никого любить…» [14; 18–19].

Христос учит: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф. 7:1–2). И что-то было в Алексее, «что говорило и внушало (да и всю жизнь потом), что он не хочет быть судьёй людей, что он не захочет взять на себя осуждения и ни за что не осудит. Казалось даже, что он всё допускал, нимало не осуждая, хотя часто очень горько грустя. Мало того, в этом смысле он до того дошёл, что его никто не мог ни удивить, ни испугать, и это даже в самой ранней своей молодости. Явясь по двадцатому году к отцу, положительно в вертеп грязного разврата, он, целомудренный и чистый, лишь молча удалялся, когда глядеть было нестерпимо, но без малейшего вида презрения или осуждения кому бы то ни было» [14; 18].

Алексей содержит в себе множество черт, о которых Евангелие говорит как о необходимых условиях достижения счастья и спасения. Так, сказано Христом: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены Сынами Божьими» (Мф. 5:9), и Алексей защищает отца от Дмитрия [14; 128–129], а Грушеньку – от Катерины Ивановны [14; 140], встаёт между враждующими мальчиками и т. д.» [14; 163]. Он испытывает «действительно серьёзное горе», когда ему не удается примирить Ивана с Катериной Ивановной: «Беда в том, что несомненно теперь я буду причиною новых несчастий… А старец посылал меня, чтобы примирить и соединить» [14; 178].

Спаситель учит: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3). И Лиза Хохлакова замечает Алексею: «Да вы сами после того мальчик, самый маленький мальчик, какой только может быть!» [14; 166]. Христос говорит ученикам: «Не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело – одежды? Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?» (Мф. 6:25–26). И Алексей, по словам Миусова, «может быть, единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни за что не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится, и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а, может быть, напротив, почтут за удовольствие» [14; 20]. Евангельскую параллель усиливают слова Фёдора Павловича: «Ты денег, что канарейка, тратишь, по два зёрнышка в недельку…» [14; 23].

Эти и другие христианские свойства личности Алексея дают право считать его еще одним (после старца Макара в «Подростке») воплощением давнего намерения Достоевского «изобразить положительно прекрасного человека» [28, 2; 250–251]. Напомним, что первоначально эти слова относились к образу главного героя романа «Идиот», но, в отличие от князя Мышкина, христоподобность образа Алексея достаточно мотивирована – он воспринял духовную природу своей матери-«кликуши» в той же мере, в которой его брат Иван воспринял духовную природу отца. Обоих братьев роднит карамазовская черта – неутолимая, сладострастная жажда жизни. Но если у Ивана она в конце концов полностью вырождается в страсть, то у Алексея – в стремление к преображению мира по закону Христову.

Достоевский показывает, что напряжённая духовная работа ни на миг не прекращалась в Алексее: «В детстве и юности он был мало экспансивен и даже мало разговорчив, но не от недоверия, не от робости или угрюмой нелюдимости, вовсе даже напротив, а от чего-то другого, от какой-то как бы внутренней заботы, собственно личной, до других не касавшейся, но столь для него важной, что он из-за неё как бы забывал других» [14; 18]. Автор раскрывает причину этой «заботы» – Алексей был «деятель, но деятель неопределённый, невыяснившийся» [14; 5]. Он видит несовершенство мира, «лежащего во зле» (1 Ин. 5:19), и ищет ясный и предметный идеал для приложения своих сил [14; 17]. В поисках его он оставляет учёбу, возвращается в родительский дом, а затем поступает в монастырь послушником.

Автор замечает, что «вступил он на эту дорогу потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему разом весь идеал исхода рвавшейся из мрака к свету души его. Прибавьте, что был он юноша отчасти уже нашего последнего времени, то есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий её и верующий в неё, а уверовав, требующий немедленного участия в ней всею силой души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью. <…>. Едва только он, задумавшись серьёзно, поразился убеждением, что бессмертие и Бог существуют, то сейчас же, естественно, сказал себе: «Хочу жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю». <…> Алёше казалось даже странным и невозможным жить по-прежнему. Сказано: «Раздай всё и иди за Мной, если хочешь быть совершен». Алёша и сказал себе: «Не могу я отдать вместо «всего» два рубля, а вместо «иди за Мной» ходить лишь к обедне»» [14; 25]. Полагаем, что одной из важнейших целей писателя при создании этого образа было намерение показать настоящего, подлинного христианина.

Сущность грехопадения Алексея состоит в нарушении им второй заповеди Декалога: «Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим. Не делай себе кумира…» (Исх. 20:3–4). Достоевский говорит, что «вся любовь, таившаяся в молодом и чистом сердце его ко «всем и вся», в то время <…> как бы вся временами сосредоточивалась <…> лишь на одном существе преимущественно, по крайней мере в сильнейших порывах сердца его, – на возлюбленном старце его, теперь почившем. Правда, это существо столь долго стояло пред ним как идеал бесспорный, что все юные силы его и всё стремление их и не могли уже не направиться к этому идеалу исключительно, а минутами так даже и до забвения «всех и вся». <…> Тот, который должен <…> быть вознесён превыше всех в целом мире <…>, праведнейший из праведных… <…> лицо, возлюбленное им более всего в мире» [14; 306]. Этими словами Достоевский показывает искажение любви Алексея, ибо так можно относиться лишь к Богу, но не к человеку. Это чувствует и сам Зосима, и для того, чтобы освободить юношу от этой страсти и предупредить искажение его духовного развития, он благословляет Алексея на великое послушание в миру.

Вследствие того, что вся любовь Алексея обратилась исключительно на старца Зосиму, его смерть особым образом повлияла «на душу и сердце <…> Алёши, составив в душе его как бы перелом и переворот, потрясший, но и укрепивший его разум уже окончательно, на всю жизнь и к известной цели» [14; 297]. Он почувствовал жестокую несправедливость в том, что после смерти Зосима получил от людей не славу, а поругание. Ослеплённый любовью к старцу, Алексей забыл, что так же закончил свой земной путь и Христос, он забыл о Промысле Божием и восстал против видимой земной несправедливости: «За что? Кто судил? Кто мог так рассудить? <…> Где же Провидение и перст Его? К чему сокрыло Оно свой перст «в самую нужную минуту» (думал Алёша) и как бы само захотело подчинить себя слепым, немым, безжалостным законам естественным?» [14; 307]. Но вдруг Алексея поражает мысль, что он задаёт себе те же вопросы, которые совсем недавно ставил перед ним Иван, пытаясь разрушить его веру: «О, не то чтобы что-нибудь было поколеблено в душе его из основных, стихийных, так сказать, её верований. Бога своего он любил и веровал в Него незыблемо, хотя и возроптал было на Него внезапно. Но всё же какое-то смутное, но мучительное и злое впечатление от припоминания вчерашнего разговора с братом Иваном вдруг теперь снова зашевелилось в душе его и всё более и более просилось выйти на верх её» [14; 307–308].

Алексею предстоит борьба с искушениями, главные из которых придут со стороны самых близких людей, как это было с Иовом, образ которого в Ветхом Завете прообразует Христа. Как и в случае с ветхозаветным праведником, близкие действуют не самостоятельно, а лишь выступают орудием в руках сатаны. Поэтому наиболее сильные искушения Алексей испытывает со стороны брата Ивана и единственного друга – семинариста Ракитина.

Первое искушение произошло, когда отец потребовал от Ивана и Алексея ответа о бытии Бога и бессмертия. Иван ответил категорическим «нет», Алексей – столь же категорическим «да». Скоро обнаруживается, что эта категоричность была вызвана намерением Ивана «раздразнить» брата и привлечь к себе [14; 213]. На следующий день он продолжит разговор: «Что же до меня, то я давно уже положил не думать о том: человек ли создал Бога или Бог человека? <…> А потому и объявляю, что принимаю Бога прямо и просто» [14; 214]. В этих словах заметно лукавство, потому что от ответа на вопрос о природе Бога и человека зависят все дальнейшие вопросы и ответы. Если Бог создал человека, то Он является для человека источником всякой жизни, истины, добра и красоты – всей полноты мира, без которого жизнь человеческая бессмысленна и невозможна. А если человек придумал Бога для какой-то своей надобности, то он вполне может в любой момент отказаться от Него. О неискренности Ивана свидетельствует и его оговорка, показывающая, что для себя он этот вопрос давно решил: «И действительно, человек выдумал Бога» [14; 214]. Поэтому когда Иван говорит, что «принимает Бога», он словно разрешает Ему быть, оставляя за собой право в любой момент перестать Его принимать.

Внезапно выясняется, что Иван уже беседовал на подобные темы с верующими людьми: «Ужасно я люблю такие profession de foi[280] от таких… послушников» [14; 210]. И становится ясно, что разговор с братом – лишь одна из многих попыток пошатнуть веру праведника и столкнуть его с пути к Богу. Иван продолжает испытывать прочность убеждения брата: «Ведь ты твёрдо веришь, да? Я таких твёрдых люблю, на чём бы там они не стояли…» [14; 209]. Скоро он находит ответ на свой вопрос: «Твёрдый ты человек, Алексей» [14; 210]. Может показаться, что в разговоре с братом Иван ищет надёжного основания для собственной жизни, но на самом деле он лишь хочет расшатать убеждения Алексея, советуя ему «никогда не думать <…> насчет Бога: есть ли Он или нет? Всё это вопросы совершенно несвойственные уму, созданные с понятиями лишь о трёх измерениях» [14; 214].

Когда заведомо верующему человеку предлагается не думать о бытии Божием, это означает либо сомнение в крепости его веры, либо намерение поставить его рядом с собой: я, дескать, в Бога не верю, потому что ещё неизвестно, есть Он или нет, так что и ты не верь. Заметим, что желание не укреплять веру своего брата, а расшатывать и разрушать её, есть желание дьявольское, а Иван к тому же активно использует для достижения своей цели ложь. Так, «три измерения», о которых он говорит, описывают лишь материальный, физический мир, и потому они могут быть отнесены лишь к мозгу, как материальному предмету, но никак ни к разуму, который в силу своей духовной природы обладает особым «четвёртым» измерением, способным подчинять себе все другие и управлять ими, – верой. Благодаря ей человек, сотворённый по образу и подобию Бога (Быт. 1:26), способен постигать Его сущность.

Ложь нарастает с каждым словом Ивана и приобретает характер глумления: «Если Бог есть и если Он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал Он её по эвклидовой геометрии…» [14; 214]. Получается, что хотя Бог и создал землю, но сделал Он это по человеческим законам. Иначе, как дьявольской, такую логику назвать невозможно.

Допуская существование Бога, Иван фактически отвергает Его личностное бытие. Но его цель заключается не столько в том, чтобы выразить собственное мнение, сколько в том, чтобы разрушить веру Алексея. Поэтому он не отталкивает брата категорическим отрицанием, а заявляет: «Итак, принимаю Бога, и не только с охотой, но, мало того, принимаю и премудрость Его, и цель Его, нам совершенно уж неизвестные, верую в порядок, в смысл жизни, верую в вечную гармонию, в которой мы будто бы все сольёмся, верую в Слово, к которому стремится вселенная и которое само «бе к Богу» и которое есть само Бог, ну и прочее и прочее, и так далее в бесконечность» [14; 214]. Но при этом, заявляет Иван, «я мира этого Божьего – не принимаю и хоть и знаю, что он существует, да не допускаю его вовсе. Я не Бога не принимаю, <…> я мира, Им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять» [14; 214]. Однако неприятие творения неизбежно влечёт неприятие Творца, а затем и стремление занять Его место.

С развитием сюжета самой яркой чертой образа Ивана становится расколотость, раздвоенность. Она является характерной чертой и некоторых других героев великого пятикнижия: Раскольникова, Ставрогина и Версилова. Живой, реальный человек в них всё более вытесняется злом, приобретающим личностный характер. Но если в Раскольникове «точно <…> два противоположные характера поочерёдно сменяются» [6; 165], то Ставрогин и Иван, в силу тяжести совершённых ими преступлений, оказываются на границе физического и духовного мира и начинают видеть собственное зло в образе беса (Ставрогин) и даже сатаны (Иван). Поэтому устами Ивана иногда говорит человек, а иногда – сам сатана, являющийся источником всякой лжи (Ин. 8:44). Эта разделённость человеческой личности на ещё живую и уже мёртвую половину особенно заметна в следующих словах, обращённых к Алексею: «Не тебя я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя, я, может быть, себя хотел бы исцелить тобою, – улыбнулся вдруг Иван совсем как маленький кроткий мальчик» [14; 215]. Последние слова указывают на то, что сам Иван действительно не лжёт, – точно так же, как не лжёт человек Ставрогин, ищущий спасения у Тихона [11; 5–31]. Но беда в том, что воля Ставрогин и Ивана уже принадлежат не им, а сатане, который и стремится во что бы то ни стало сдвинуть Алексея «с устоя». Для этого он пытается играть на самой чувствительной струне в сердце каждого человека – гордости, и поэтому Иван неожиданно умаляется, принижается перед братом, невольно вынуждая его почувствовать некое тщеславное удовлетворение.

Особую остроту ситуации придаёт то, что Иван не может осознать гибельность своего положения до тех пор, пока злая половина его души не воплотится в навязчивый кошмар. Потому его словами движет лишь эгоизм: я хочу исцелить себя тобой. Это происходит оттого, что Иван отвергает самую главную основу христианского вероучения – идею любви Бога к человеку и человека к человеку. Он даже утверждает, что все подвиги самопожертвования во имя любви есть не что иное, как «надрыв лжи из-за заказанной долгом любви» [14; 215]. На возражение Алексея о том, что «ведь есть и много любви в человечестве, и почти подобной Христовой любви, что я сам знаю…» [14; 216], Иван отвечает: «Ну я-то пока ещё этого не знаю и понять не могу, и бесчисленное множество людей со мной тоже» [14; 216]. С одной стороны, он использует нечестный приём – апелляцию к мнению некоего «бесчисленного множества» единомышленников, построенную на основании принципиальной непроверяемости этого мнения. А с другой, эти слова говорят о том, что Иван действительно ничего не знает о такой любви, потому что у него нет такого личного духовного опыта, как у Алексея. Поэтому Иван занимает позицию защиты, позволяющую отвергать все факты, не укладывающиеся в его представление об истине: «Я давно решил не понимать. Если я захочу что-нибудь понимать, то тотчас же изменю факту, а я решил оставаться при факте…» [14; 222]. Иван продолжает наносить удары по вере Алексея, поднимая важнейшие догматические вопросы православного вероучения. Так, говоря о невозможности людей любить друг друга, он замечает: «Вопрос ведь в том, от дурных ли качеств людей это происходит, или уж оттого, что такова их натура» [14; 216]. Сам Иван придерживается последней точки зрения: «По-моему, Христова любовь к людям есть в своём роде невозможное на земле чудо. Правда, Он был Бог. Но мы-то не боги» [14; 216]. Люди действительно не боги, но они сотворены по образу Божьему и призваны своим трудом, при благодатной помощи Божией, достичь Его подобия. Отвергать эту возможность – значит, отвергать сам замысел Бога о человеке, изначально несущем в себе in potentia все свойства Бога и среди них главное – способность любить. Но когда человек начинает использовать свои таланты не на исполнение воли Божией, а на удовлетворение собственных страстей, они рано или поздно искажаются и иссякают. Особое значение в этой связи имеет страсть гордыни, развитие которой приводит к утрате человеком способности любить, потому что гордец считает себя единственным законным объектом любви всех и не может представить себе, что кого-то можно любить так же, как и его. Поэтому Иван способен лишь «любоваться, но всё-таки не любить» других людей, ибо «они отвратительны и любви не заслуживают» [14; 216].

Подвергнув сомнению бытие Бога, он пытается доказать Алексею и отсутствие дьявола: «Я думаю, что если дьявол не существует и, стало быть, создал его человек, то создал он его по своему образу и подобию…» [14; 217]. Алексей отвечает: «В таком случае, равно как и Бога». Иван смеётся: «Ты поймал меня на слове, пусть, я рад. Хорош же твой Бог, коль его создал человек по образу своему и подобию» [14; 218–219]. Иван радуется тому, что смог немного пошатнуть веру брата, ведь Алексей позволил себе встать на его позицию и на мгновенье предположить, что Бога создал человек. Он даже не заметил, что тем самым невольно согласился с мыслью Ивана о том, что дьявол не существует так же, как и Бог, и что его тоже «создал» человек. Между тем и Алексей и Иван не могут не знать учения Церкви о происхождении дьявола, равно как и то, что одной из его целей является стремление убедить человека в том, что его, дьявола, на самом деле не существует. Ведь если человек не верит в существование дьявола, он в полноте не верит (или не верит совсем) и в существование Бога. И ради того, чтобы человек забыл о Боге, дьявол готов согласиться с тем, чтобы человек не верил и в него. Он знает, что оставшийся в одиночестве человек, не имея помощи Бога, неизбежно начнёт преступать Его закон и рано или поздно погибнет.

Одержав эту маленькую победу, Иван прибегает к сильнейшему и неотразимому аргументу – страданиям безвинных детей. Он объясняет жестокость людей по отношению друг к другу и особенно к детям естественным происхождением человека: «Во всяком человеке, конечно, таится зверь, зверь гневливости, зверь сладострастной распаляемости от криков истязуемой жертвы, зверь без удержу, спущенного с цепи, зверь нажитых в разврате болезней, подагр, больных печёнок и проч.» [14; 220]. Но, говоря своё, Иван невольно обнаруживает правду: причина появления «зверя» в душе человека – развитие духовных, душевных и телесных болезней, приобретённых им после отвращения от Бога.

Наконец духовное сознание Алексея расшатано дьявольской логикой, и тогда Иван создаёт ситуацию искушения, заставляя Алексея делать невозможное – судить другого человека и принимать решение об его праве на жизнь: ««Что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алёшка!» – «Расстрелять!» – тихо проговорил Алёша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой подняв взор на брата. – «Браво!» – завопил Иван в каком-то восторге, – «уж коли ты сказал, значит… Ай да схимник! Так вот какой у тебя бесёнок в сердечке сидит, Алёшка Карамазов!» – «Я сказал нелепость, но…». – «То-то и есть, что но…» – кричал Иван. – Знай, послушник, что нелепости слишком нужны на земле. На нелепостях мир стоит и без них, может быть, в нём совсем ничего бы и не произошло. Мы знаем, что знаем!»» [14; 221]. Последние слова кричит уже не человек Карамазов, а сатана, радующийся падению праведника. Ведь Алексей не просто нарушил шестую заповедь Декалога, он в духовном смысле опустился намного ниже того, где был ёдень назад. Тогда он категорически отверг идею Ивана о праве одних людей определять судьбы других: «Неужели имеет право всякий человек решать, смотря на остальных людей, кто из них достоин жить и кто более недостоин?» [14; 131]. Но сегодня Иван силою сатаны смог сделать так, что Алексей сам ответил на свой вопрос, и ответил неправильно.

На радостях сатана заставил Ивана проговориться («Мы знаем!»), и Алексей заметил это: «Что ты знаешь?». Он внезапно почувствовал, что произошло нечто ужасное, что человек, которого он так любил и которому так доверял, заставил его совершить преступление. Алексей просит Ивана сказать, зачем он это сделал, но за Ивана отвечает его господин: «Конечно, скажу, к тому и вёл, чтобы сказать. Ты мне дорог, я тебя упустить не хочу и не уступлю твоему Зосиме» [14; 222]. Вот она – битва за душу человеческую, о которой говорил Дмитрий [14; 100] и которая началась ещё в допотопные времена.

Фактически диалог Ивана и Алексея воспроизводит сюжет искушения Христа сатаной (Мф. 4:1–11), что придаёт обычному разговору двух частных людей вневременной духовный смысл. Видя несовершенство окружающего мира, Иван обвиняет в нём Бога, а не повреждённую грехом человеческую природу. Гордыня препятствует ему обвинить в чём-либо и самого себя, поэтому он считает себя вправе обращаться к Богу на равных, чуть ли не угрожая Ему: «Мне надо возмездия, иначе ведь я истреблю себя» [14; 222]. Сейчас в лице Ивана тот же самый дух, который искушал Христа в пустыне и до времени оставил Его, вновь приступает к Нему со своими немощными дерзостями, требуя, чтобы Бог «внёс поправки» в мироустройство. Кажущаяся справедливость этого требования имеет целью оттолкнуть человека от Бога, посеять между ними вражду.

Сатана сам говорит об этом: «И пока я на земле, я спешу взять свои меры» [14; 223]. Так бунт горделивого «я», который некогда превратил светлого ангела Денницу в сатану, продолжается в вечности.

Иван искушает Алексея, ставя перед ним вопросы, внешне вроде бы связанные с верой в Бога, но на самом деле уводящие от Него. Он предлагает Алексею вопрос о цене входного билета в рай, устанавливая в качестве такой цены слезу невинного ребёнка. Но быть причиной чужого страдания – значит идти не в рай, а в прямо противоположном направлении. Да и настоящая цена подобного «билета» давно определена тем, кто является хозяином рая – Царём Небесным.

Наконец, Иван прибегает к последнему средству. Он рассказывает Алексею поэму о Великом инквизиторе. Хотя Иван и говорит, что он сам её «выдумал и запомнил» [14; 224], его невольная оговорка обнаруживает настоящего автора: «Но дьявол не дремлет…» [14; 226]. Содержание поэмы образует повествование о втором пришествии Христа. Христианский догмат о втором пришествии Спасителя опирается на Священное Писание и Предание. Однако автор «поэмы» игнорирует эти источники и влагает в этот сюжет своё содержание. В итоге «поэма» о втором пришествии Христа превращается в рассказ о появлении в мире антихриста. В широком смысле под антихристом понимается всякий человек, отвергающий Христа, стремящийся занять Его место или действовать от Его имени. Автор «поэмы» показывает, что именно так и поступает Великий инквизитор.

В основе его деятельности – гордая и презрительная любовь к человеку, не способному использовать данную ему Богом свободу для достижения собственного счастья. Инквизитор отвергает путь к счастью, указанный Христом, считая его непреодолимым для большинства «слабосильных» людей, и решает «идти по указанию умного духа, страшного духа смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман и вести людей уже сознательно к смерти и разрушению, и при том обманывать их всю дорогу, чтоб они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того чтобы хоть в дороге-то жалкие эти слепцы считали себя счастливыми» [14; 238]. Так Достоевский раскрывает содержание западной идеи – «настоящей руководящей идеи всего римского дела» [14; 238], которая уже много веков существует в Европе в образе римского первосвященника и «в виде целого сонма многих таковых единых стариков и не случайно вовсе, а существует как согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения её от несчастных и малосильных людей, с тем чтобы сделать их счастливыми. Это непременно есть, да и должно так быть» [14; 239].

По мысли писателя, на этот путь Европа свернула в VIII веке и с тех пор идёт по нему, всё дальше уходя от первоначального учения Христа. Таким первым шагом стал отказ Западной христианской церкви, олицетворяемой в романе образом Великого инквизитора, от первоначального учения Христа в ситуации «дьяволова искушения» (Мф. 4:1–11). Это было связано с проявлением непомерной гордыни и желания исправить кажущееся несовершенство Божьего творения. В основе его лежит неверие в Бога и сознательное упование лишь на собственные силы, о чём Алексей прямо говорит Ивану: «Инквизитор твой не верует в Бога, вот и весь его секрет!», и «ты не веришь в Бога, – прибавил он, но уже с чрезвычайною скорбью» [14; 238, 239]. И Иван отвечает: «Хотя бы и так! Наконец-то ты догадался. И действительно так, действительно только в этом и секрет…» [14; 238]. В его «поэме» Великий инквизитор говорит Христу: «И я ли скрою от Тебя тайну нашу? Может быть, Ты именно хочешь услышать её из уст моих, слушай же: мы не с Тобой, а с ним, вот наша тайна! Мы давно уже не с Тобою, а с ним, уже восемь веков. Ровно восемь веков назад как мы взяли от него то, что Ты с негодованием отверг, тот последний дар, который он предлагал Тебе, показав тебе все царства земные[281]; мы взяли от него Рим и меч Кесаря и объявили лишь себя царями земными, царями едиными, хотя и доныне не успели ещё привести наше дело к полному окончанию» [14; 234].

Иван сделал свой выбор. Он – вместе с Великим инквизитором и его господином. Отвергнув Бога, Иван стал слугой сатаны, одним из предтеч того антихриста, о появлении которого предупреждает Священное Писание. Он сделал это потому, что в какой-то момент решил, что вполне может обойтись и без Бога и без других людей. Иван поверил, что сможет достичь счастья и могущества сам, без посторонней помощи. И так же, как это было с Раскольниковым и Ставрогиным, «страшный и умный дух, дух самоуничтожения и небытия» убедил Ивана в собственном величии и взрастил его гордыню настолько, что скоро она заполнила всю его душу. Но чувство превосходства над окружающими нуждалось в постоянном подкреплении, Ивану стало необходимым доказывать себе и окружающим, что он – «сильный человек». Да и гордыня требовала всё новой и новой пищи, и Иван стал кормить её, ввергая тех, кто слабее его, в грех и смерть, совращая «послушников» с пути спасения. Он и Алексея попытался соблазнить тем, чем некогда соблазнился сам – правом сильного человека жить по своим законам, без оглядки на Бога и других людей, ставшим единственной верой Ивана: «От формулы «всё позволено» я не отрекусь…» [14; 240].

Глубочайшая трагедия Ивана заключается в том, что ещё живой частью сердца он искренне любит брата, но зло, завладевшее его душой, требует принести Алексея в жертву. Иван не может противиться воле своего господина и пытается завладеть душой брата, но терпит неудачу. Он уходит от Алексея, который вдруг замечает, что «Иван идёт как-то раскачиваясь и что у него правое плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого. Никогда он этого не замечал прежде» [14; 241][282]. Внезапно Алексей понимает, с кем он сейчас разговаривал, и в ужасе молитвенно обращается за помощью к своему учителю: «Он спасёт меня от него… и навеки!» [14; 241].

Последние слова указывают на искажение веры Алексея, бессознательно приписывающего свойства Бога обычному человеку, пусть даже и достигшему высокой степени уподобления Ему. Зосима занимал в душе юноши место, которое может принадлежать лишь Богу, и потому со смертью старца он почувствовал небывалую прежде пустоту. Алексею показалось, что с уходом его любимого учителя из мира ушла и сама любовь, а значит, исчез и смысл жизни. Острое чувство обиды на Бога за несправедливое устройство жизни приводит к тому, что в какой-то момент Алексей готов, подобно Ивану, отречься от Бога, отвергнуть Его мир и шагнуть в бездну.

Этот акт апостасии и становится грехопадением Алексея, потому что уже само намерение или даже готовность нарушить закон Божий является грехом. Чтобы окончательно погубить пошатнувшегося праведника, сатана подсылает к нему беса-искусителя в облике «семинариста-карьериста» Ракитина. Он и прежде пытался искушать Алексея нечистыми мыслями: «Ты об этом думал…» [14; 73], постоянно чертыхаясь и зло радуясь каждой оговорке «друга». Однако до сих пор Алексей был в силах противостоять его натиску, и это всегда вызывало дикую злобу Ракитина [14; 76]. Теперь же, заметив душевную смуту Алексея, Ракитин стремится во что бы то ни стало довести задуманное до конца. Заговорив о смерти Зосимы, он отвергает саму возможность чудесных знамений святости почившего: «Фу, чёрт, да этому и тринадцатилетний школьник теперь не верит…» [14; 308][283]. Эти слова показывают степень разложения религиозного ядра общественного сознания России, к середине XIX века выродившегося, с одной стороны, в слепой бессмысленный фанатизм и обрядоверие, а с другой – в холодный скептицизм и рационализм.

Следующим шагом Ракитин возбуждает человеческую природу Алексея, переводя его внимание с внутренних, душевных переживаний на плотские чувства: «Всего-то антидорцу кусочек, надо быть, пожевал» [14; 309][284]. Ракитин сознательно нарушает церковный устав и понуждает сделать то же и Алексея: «Есть у меня с собой в кармане колбаса <…>, только ведь ты колбасы не станешь… <…> Я бы водочки сам теперь тяпнул…. Водки-то небось не решишься… аль выпьешь?» [14; 309]. Но Алексей соглашается, не видя в продолжении прежнего образа жизни никакого смысла, и тогда Ракитин решает взять от этой ситуации всё возможное и предлагает ему пойти к Грушеньке.

Достоевский замечает, что Ракитин был «человек серьёзный и без выгодной для себя цели ничего не предпринимал. Цель же у него теперь была двоякая, во-первых, мстительная, то есть увидеть «позор праведного» и вероятное «падение» Алёши «из святых во грешники», чем он уже заранее упивался, а во-вторых, была у него тут в виду и некоторая материальная, весьма для него выгодная цель…» [14; 310]. Дело в том, что Грушенька пообещала Ракитину двадцать пять рублей, если он приведёт к ней Алексея, которого считала лицемером, прикрывающим подрясником карамазовскую скверну. Но увидев несчастного, поражённого глубоким горем, она раскаялась в своих дурных намерениях и искренне попросила у Алексея прощения. Он поражён: «Я шёл сюда злую душу найти – так влекло меня самого к тому, потому что я был подл и зол…» [14; 318]. Последними словами Достоевский особо подчёркивает, что причина падения человека кроется в нём самом. Алексей «разрешил себе» переступить через то, что прежде считал непререкаемой святыней, и оказался на краю бездны. От окончательного падения его спасла чистая и искренняя любовь Грушеньки. Алексей благодарит её за помощь: «Ты мою душу сейчас восстановила <…>. Я <…> нашёл сестру искреннюю, нашёл сокровище – душу любящую…» [14; 318]. Алексей увидел, узнал и навсегда поверил, что любовь, заповеданная Христом, пребывает в мире вовек.

Этой ситуацией Достоевский иллюстрирует святоотеческую мысль о том, что Бог попускает человеческое зло, претворяя его в добро. Ракитин хотел подтолкнуть праведника к гибели, но Господь повернул его злую волю во благо. Это поражает Ракитина: «Что ж, обратил грешницу? – злобно засмеялся он Алёше. – Блудницу на путь истины обратил? Семь бесов изгнал, а? Вот они где, наши чудеса-то давешние, ожидаемые, совершились!» [14; 324]. Но Ракитину не удаётся раздражить и обидеть Алексея, и это злит его ещё больше: «Это ты теперь за двадцать пять рублей меня давешних «презираешь»? Продал, дескать, истинного друга. Да ведь ты не Христос, а я не Иуда» [14; 325]. Но Ракитин лжёт, как всякий бес. Он «дружил» с Алексеем только потому, что тот был близок к старцу Зосиме, и Ракитин надеялся использовать эту близость в своих целях. Почувствовав, что проиграл сражение за душу Алексея, Ракитин скрывается в переулке, и слова Алексея проясняют символическое значение происшедшего: «Ракитин ушёл в переулок. Пока Ракитин будет думать о своих обидах, он будет всегда уходить в переулок… А дорога… дорога-то большая, прямая, светлая, хрустальная, и солнце в конце её…» [14; 326].

Теперь ему необходимо восстановление в вере. Алексей возвращается в монастырь, где отец Паисий читает Евангелие над телом старца Зосимы, и слышит рассказ о чуде в Кане Галилейской (Ин. 2:1–12). Церковь учит, что цель этого чуда «была та, чтобы утвердить учеников в вере. Иисус Христос Сам говорил: «Аще знамений и чудес не видете, не имати веровати» (Ин. 4:48). Особенно это нужно было для новых последователей, когда они в проповеди Его ещё многого не понимали, и в некоторых случаях даже соблазнялись Его учением и оставляли Его и уже никогда не ходили с Ним (Ин. 6:66)…» (218, 127). Слушая давно знакомые слова, Алексей коленопреклоненно молится, и происходит Богоявление, ибо «где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них», – говорит Христос (Мф. 18:20). Духовные очи Алексея открываются, и он видит на брачном пиру в Кане старца Зосиму, который зовёт его на пир, поздравляя с тем, что Алексей сегодня сам вступил на путь Христов: «Начинай, милый, начинай, кроткий, дело своё!..» [14; 327]. Алексей поднялся и сделал ко гробу Зосимы «три твёрдых скорых шага» [14; 327] – встал на путь служения Святой Троице, после чего простился с усопшим и вышел в мир.

И здесь Достоевский создаёт духовный пейзаж – картину, изображающую онтологическое единство души человека и окружающего мира: «Полная восторгом душа его жаждала свободы, места, широты. Над ним широко, необозримо опрокинулся небесный купол, полный тихих сияющих звёзд. С зенита до горизонта двоился ещё неясный Млечный Путь. Свежая и тихая до неподвижности ночь облегла землю. Белые башни и золотые главы собора сверкали на яхонтовом небе. Осенние роскошные цветы в клумбах около дома заснули до утра. Тишина земная как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звёздною… Алёша стоял, смотрел и вдруг как подкошенный повергся на землю» [14; 328]. Всем существом своим он почувствовал и осознал, что любит этот мир, эту землю, и обнял её: «Он не знал, для чего обнимал её, он не давал себе отчёта, почему ему так неудержимо хотелось целовать её, целовать её всю, но он целовал её плача, рыдая и обливая своими слезами, и исступлённо клялся любить её, любить вовеки веков. «Облей землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои…» – прозвенело в душе его. О чём плакал он? О, он плакал в восторге своём даже и об этих звёздах, которые сияли ему из бездны, и «не стыдился исступления сего». Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров Божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, «соприкасаясь мирам иным». Простить хотелось ему всех и за всё и просить прощения, о! не себе, а за всех, за всё и за вся, а «за меня и другие просят», – прозвенело опять в душе его. Но с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твёрдое и незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его. Какая-то как бы идея воцарялась в уме его – и уже на всю жизнь и навеки веков. Пал он на землю слабым юношей, а встал твёрдым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это вдруг, в ту же минуту своего восторга. И никогда, никогда не мог забыть Алёша во всю жизнь свою потом этой минуты. «Кто-то посетил мою душу в тот час», – говорил он потом с твёрдою верой в слова свои…» [14; 328]. Сам Господь призвал его на служение, и Алексей встал в ряды воинов Христовых, словом и делом несущих людям истину спасения.

Полагаем, что образ Алексея Карамазова выражает вариант русской идеи, наиболее близкий самому автору. Алексей заметно легче других братьев преодолевает искушения и восстаёт после падений. На причину этого указывают слова старца Зосимы, которыми он благословляет юношу на «великое послушание в миру»: «Много тебе ещё странствовать. И ожениться должен будешь, должен. Всё должен будешь перенести, пока вновь пребудеши. А дела много будет» [14; 71]. Речь идёт о странствиях духовных, во время которых нет ничего страшнее, чем утрата веры и доверия к Богу. Алексею предстоит «много дела» – трудов по исполнению слова Христова на пути спасения себя и других людей. И Зосима (а вместе с ним и сам Достоевский) уверен, что Алексей (Россия) не свернёт с этого пути: «В тебе не сомневаюсь, потому и посылаю тебя. С тобой Христос» [14; 71–72].

Образ Ивана Карамазова является прямым продолжением и максимальным развитием идеи «сильного» человека, попавшего под власть какой-либо страсти (Раскольников, Ставрогин, Версилова). Подобно им, Иван находится в рабстве гордыни и порождённой ею идеи, с «математической точностью» доказывающей право сильного, необыкновенного человека жить исключительно по своим законам, без оглядки на людей и Бога. Как и его предшественники, Иван объективно выделяется среди других людей, которые считают его необыкновенным: «Иван – могила», «Иван – загадка», «Иван – сфинкс» [15; 32] и пр. Окружающие уверены, что Иван обладает неким особым знанием о мире и стоит на пороге великих свершений. Они ждут их, подобно тому, как Соня ждёт их от Раскольникова, Шатов – от Ставрогина, а Подросток – от Версилова. «Необыкновенность» придаёт герою ореол таинственности, и окружающие пытаются разгадать её, строя различные предположения. Дмитрий говорит об Иване: «Я думаю, он масон» [15; 32], – а ещё раньше это предположение высказал Алексей [14; 239]. Однако первым тему масонства затронул сам Иван: «Мне мерещится, что даже у масонов есть что-нибудь в роде этой же тайны в основе их и что потому католики так и ненавидят масонов, что видят в них конкурентов, раздробление единства идеи, тогда как должно быть едино стадо и един пастырь…» [14; 239]. Действительно, политической целью мистического антихристианского ордена является построение «всемирного масонского государства», что прямо противоречит мечтам Римского престола о мировом господстве.

Братья лишь предполагают причастность Ивана к «вольным каменщикам», строя свои догадки на основе сопоставления различных высказываний Ивана с собственными представлениями о масонстве. Но Иван почерпнул свои идеи не из котла масонской «премудрости», а лишь использовал те же ингредиенты, что и масоны: богоотрицание, утверждение всесилия человеческого разума и воли. Формой для «идеи» Ивана послужили фрагменты европейских философских учений, действительно в той или иной степени связанных с масонством, что и заметили Дмитрий и Алексей.

Создав свою «теорию», Иван так же, как и Раскольников, логикой убедил себя в её непогрешимости. И хотя разум героя верует в свою безупречность, сердце подсказывает ему его неправоту, и поэтому он медлит в практическом осуществлении своей «теории», словно ожидая некоего дополнительного толчка, «колеблясь над бездной» [30, 1; 23]. Это почувствовал старец Зосима: «Идея эта ещё не решена в вашем сердце и мучает его. Но и мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния. Пока с отчаяния и вы забавляетесь – и журнальными статьями, и светскими спорами, сами не веруя своей диалектике и с болью сердца усмехаясь ей про себя… В вас этот вопрос не решён, и в этом ваше великое горе, ибо настоятельно требует разрешения…» [14; 65]. Зосима указывает на смертельную опасность неправильного решения: «Дай вам Бог, чтобы решение сердца вашего постигло вас ещё на земле» [14; 66], напоминая тем самым, что покаяние за гробом невозможно. Он благословляет Ивана на правильное решение, и тот искренне принимает благословение [14; 66].

Заметим, что из всех окружающих только Зосима увидел всю глубину той бездны, на краю которой оказался Иван. К этому моменту им уже были созданы две «поэмы»: «Великий инквизитор» и «Геологический переворот», содержание которых состоит в сознательном отвержении Бога и присвоении «необыкновенным» человеком права самому определять свою судьбу и судьбу тех, кто слабее его. В кратком и практическом варианте «теория» Ивана звучит так: «Злодейство не только должно быть дозволено, но даже признано самым необходимым и самым умным выходом из положения всякого безбожника!» [14; 65]. Эту идею Дмитрий и Смердяков принимают как руководство к действию без всяких «теоретических» отягощений: «Всё, дескать, <…> позволено, что ни есть в мире, и ничего впредь не должно быть запрещено…» [15; 126].

В конце концов Иван делает роковой шаг. Его грехопадение произошло, как только он пожелал смерти отцу и брату: «Один гад съест другую гадину» [14; 129][285]. Заметим, что Иван действительно ненавидит их и желает их смерти. Точнее, он хочет, чтобы ни такого отца, ни такого брата у него не было вовсе. В их образе он видит недопустимое искажение собственного представления о человеке – оба бездарно и бесполезно растрачивают данное им (и вовсе не по заслугам!) богатство. Примечательно, что и Дмитрий и Фёдор Павлович инстинктивно чувствуют опасность, исходящую от Ивана. Дмитрий просто старается держаться подальше («Иван – могила»), а Фёдор Павлович прямо говорит Алексею: «Алёша, милый, единственный (курсив наш. – О. С.) сын мой, я Ивана боюсь; я Ивана больше, чем того (Дмитрия. – О. С.), боюсь. Я только тебя одного не боюсь» [14; 130]. Его слова вдруг обнаруживают главную причину происходящего: «Да я Ивана не признаю совсем. Откуда такой появился? Не наша совсем душа. <…> Иван никого не любит, Иван не наш человек, эти люди, как Иван, это <…> не наши люди, это пыль поднявшаяся… Подует ветер, и пыль пройдёт…» [14; 159]. Между тем окружающие подчёркивают особое духовное родство отца и сына. По словам Смердякова, «если есть <…> который из сыновей более похожий на Фёдора Павловича по характеру, так это он, Иван Фёдорович!» [15; 127]. В свою очередь, прокурор характеризует Ивана как одного «из современных молодых людей с блестящим образованием, с умом довольно сильным, уже ни во что, однако, не верующим, многое, слишком уже многое в жизни отвергшим и похерившим, точь-в‑точь как и родитель его» [15; 126]. Эта духовная связь обозначена в романе понятием «карамазовщина», выражающим особое стремление к наслаждению (сладострастие), для удовлетворения которого человек противопоставляет закон своего «я» закону человеческому и Божьему.

Духовное пространство личности Ивана раскрывает его диалог с Алексеем [14; 208–241], являющийся, по существу, монологом, потому что реплики Алексея лишь выделяют его смысловые части. Внешне он выстроен в форме исповеди: «Не веруй я в жизнь, разуверься я в дорогой женщине, разуверься в порядке вещей, убедись даже, что всё, напротив, беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский хаос, порази меня хоть все ужасы человеческого разочарования – а я всё-таки захочу жить и уж как припал к этому кубку, то не оторвусь от него, пока его весь не осилю!» [14; 209]. Оказывается, что жизнь Ивана подчинена не какому-либо возвышенному идеалу, а лишь карамазовской жажде жизни – «исступлённой и, может быть, неприличной» в своей страстности и безудержности: «Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике» [14; 209]. В этом Иван подобен своему отцу, который готов наслаждаться жизнью во что бы то ни стало и вопреки всему: «Я хочу и ещё лет двадцать на линии мужчины состоять…» [14; 157]. И хотя Иван говорит, что отец «стал на сладострастии своём и тоже будто на камне… Хотя после тридцати-то лет, правда, и не на чём, пожалуй, стать, кроме как на этом» [14; 210], он понимает, что жить, непрерывно ублажая собственные страсти, возможно лишь постоянно «себя надувая» [14; 211]. И поэтому Иван решает: «К тридцати годам наверно брошу кубок, хоть и не допью всего и отойду… не знаю куда» [14; 209].

Но всё же в «жажде» Ивана нет того плотского сладострастия, которое буквально сочится из каждой клеточки Фёдора Павловича. Источник его наслаждения – эстетический: «Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз <…> не знаешь за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть, перестал и верить, а всё-таки по старой памяти чтишь его сердцем» [14; 209–210]. Иван вдруг говорит, что хочет поехать в Европу: «Знаю, что поеду лишь на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище, вот что! Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними, – в то же время убеждённый всем сердцем моим, что всё это давно уже кладбище, и никак не более. И не от отчаяния буду плакать, а лишь просто потому, что буду счастлив пролитыми слезами моими. Собственным умилением упьюсь. Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что! Тут не ум, не логика, тут нутром, тут чревом любишь, первые свои молодые силы любишь…» [14; 210]. Оказывается, что последнее, что ещё дорого Ивану, отвергающему порядок Божественного мироустройства, – это руины европейской цивилизации. И хотя он называет свое чувство любовью, оно является лишь скрытым эгоизмом, потому что по-настоящему Иван любит лишь себя и свои переживания: «Я <…> буду счастлив пролитыми слезами моими. Собственным умилением упьюсь. <…> Первые свои молодые силы люблю (курсив наш. – О. С.)» [14; 210]. Как и Версилов, Иван будет посещать это «кладбище» своей души до тех пор, пока будет испытывать чувство горькой, но всё же очень приятной тоски по чему-то «утраченному» и «священному», а потом поищет чего-нибудь другого.

Помимо эстетического гедонизма Ивана привязывает к жизни и нечто совершенно особое – своего рода духовный эксперимент, который до него уже проделывали Ставрогин и Версилов, – «игра с дьяволом» [17; 273]. В слепоте гордыни им показалось, что они могут помериться силами уже не с Богом (Которого они отвергли и Которого, следовательно, теперь нет), а с сатаной. Но если Версилов, по замечанию Г. Я. Галаган, «в «игре с дьяволом» <…> терпит поражение, которое предвидит»[286], то Иван не понимает всей опасности своего положения. Ещё в «Преступлении и наказании» Достоевский заметил, что для того, «чтоб умно поступать – одного ума мало» [6; 180]. И теперь Фёдор Павлович говорит, что «Иван хвастун, да и никакой у него такой учёности нет… да и особенного образования тоже нет никакого, молчит да усмехается на тебя молча, – вот на чём только и выезжает» [14; 158].

Лишь старец Зосима и Алексей почувствовали всю трагичность происходящего, ибо, пожелав смерти ближним своим, Иван уже нарушил закон Божий (Исх. 20:13). Но спасение и возрождение к жизни возможно для любого грешника, если он действительно желает этого спасения. Алексей старается помочь брату и указывает на основание, с которого может начаться его последующее возрождение к жизни: «Половина твоего дела сделана, Иван, и приобретена: ты жить любишь. Теперь надо постараться тебе о второй половине, и ты спасён» [14; 210]. Но беда в том, что Иван вовсе не считает себя погибающим: «Уж ты и спасаешь, да я и не погибал, может быть!» [14; 210]. Он лжёт – и брату, и самому себе. Гордыня мешает Ивану признать поражение в схватке с сатаной и принять помощь близких. Но главная его ложь – это желание убедить самого себя в невиновности в смерти отца. Для этого Иван даже обращается к окружающим: «Кто же убийца, по-вашему…». И Алексей отвечает брату, указывая на истинного виновника происшедшего: «Ты сам знаешь кто… Ты сам знаешь кто… <…> Убил отца не ты» [15; 39–40]. Достоевский так же выделяет последнее слово, как и в том месте «Легенды» Ивана, где говорится о сатане: «Мы давно уже не с Тобою, а с ним…» [14; 234]. Уже тогда Алексей понял, в какую беду попал его брат: «И ты вместе с ним…» [14; 239].

Заметим, что окружающие часто называют Алексея «ангелом» и «херувимом», указывая тем самым на его призвание – быть вестником Божьей воли[287]. Об этом говорят и слова Зосимы: «Ступай и поспеши. Около братьев будь. Да не около одного, а около обоих» [14;72]. Бог посылает ангелов к людям, находящимся на пороге гибели, предупреждая их об опасности и предлагая помощь, но оставляет за ними право принять её или отвергнуть. Алексей обращается к брату: ««Ты говорил это себе много раз, когда оставался один в эти страшные два месяца», – по-прежнему тихо и раздельно продолжал Алёша. Но говорил он уже как бы вне себя, как бы не своею волей, повинуясь какому-то непреодолимому велению. – «Ты обвинял себя и признавался себе, что убийца никто как ты. Но убил не ты, ты ошибаешься, не ты убийца, слышишь меня, не ты! Меня Бог послал тебе это сказать»» [15; 40]. Действительно, раб, исполняющий волю своего господина, не несёт ответственности за совершённое. А Иван уже давно находится в рабстве у сатаны, что и является его главной «тайной»: «Ты был у меня! – скрежещущим шёпотом проговорил он (Алексею. – О. С.). – Ты был у меня ночью, когда он приходил… Признавайся… ты его видел, видел? <…> Разве ты знаешь, что он ко мне ходит? Как ты узнал, говори! <…> Нет, ты знаешь… иначе как же бы ты… не может быть, чтобы ты не знал…» [15; 40]. Словно не замечая беснования брата, Алексей продолжает исполнять волю Божию: «Я тебе на всю жизнь это слово сказал: не ты! Слышишь, на всю жизнь. И это Бог положил мне на душу тебе это сказать, хотя бы ты с сего часа навсегда возненавидел меня…» [15; 40]. И действительно, сейчас Алексей подвергается большой опасности, потому что отвечает ему устами Ивана уже сам сатана: «Алексей Фёдорович <…>, я пророков и эпилептиков не терплю; посланников Божиих особенно, вы это слишком знаете. С сей минуты я с вами разрываю и, кажется, навсегда. Прошу сей же час, на этом же перекрёстке, меня оставить. <…> Особенно поберегитесь заходить ко мне сегодня! Слышите?» [15; 40–41].

Положение Ивана – самое трагичное изо всех братьев. Зло настолько заполнило его душу, что стало её неотъемлемой частью. Как всякое живое существо, Иван нуждается в спасении, но прежде он должен осознать всю опасность своего положения. Он инстинктивно ищет «зеркало», в котором мог бы увидеть собственную душу. Но Дмитрия он не любит, потому что тот является его прямой противоположностью – совершенно не ценит разум, а подчиняется лишь голосу сердца. А Алексея он перестал любить после того, как не смог поколебать в нём веру и соблазнить мечтой о власти над «дрожащей тварью». И к тому же, чтобы говорить с ними, надо смирить свою гордость и стать «на равных», а этого Иван не может, и потому идёт к Смердякову. В слепоте гордыни Иван относится к нему почти как к вещи или животному («Передовое мясо…» [14; 122]), искренне не допуская мысли, что Смердяков может и думать, и чувствовать, и желать как всякий другой человек. Поэтому он использует его как «зеркало», не опасаясь ни осуждения, ни насмешки, которые можно принять лишь от равного себе человека.

Иван понимает, что «если б убил не Дмитрий, а Смердяков, то, конечно, я тогда с ним солидарен, ибо я подбивал его. Подбивал ли я его – ещё не знаю. Но если только он убил, а не Дмитрий, то, конечно, убийца и я» [15; 54]. И, чтобы разобраться в этом, он приходит к Смердякову, который, думая, что Иван «кривляется» по барской привычке, подыгрывает ему и уверяет в виновности Дмитрия. И пока Ивану этого достаточно: «Главное, он чувствовал, что действительно был успокоен, и именно тем обстоятельством, что виновен не Смердяков, а брат его Митя, хотя, казалось бы, должно было выйти напротив. Почему так было – он не хотел тогда разбирать, даже чувствовал отвращение копаться в своих ощущениях. Ему поскорее хотелось как бы что-то забыть» [15; 47]. Но живая совесть не дает человеку совсем забыть о совершённом злодеянии. Поэтому через некоторое время Иван снова идёт к Смердякову, и тот снова на время успокаивает его. Вместе с тем встречи со Смердяковым подняли из глубины души Ивана именно те полумысли и получувства, от которых он больше всего хотел избавиться.

Иван чувствует, что ему не удастся избежать окончательного разговора со Смердяковым, и так боится этого, что готов на новое преступление: «Надо убить Смердякова!.. Если я не смею теперь убить Смердякова, то не стоит и жить!..» [15; 54]. Однако на умышленное, сознательное преступление Иван всё же не способен [15; 68]. К тому же он понимает, что дело не столько в Смердякове, сколько в Дмитрии, которого он ненавидел «с каждым днём всё больше и больше…» [15; 56]. Причина этой ненависти в том, что Дмитрий, молча и вовсе не желая того, уже самим своим присутствием обличал брата в убийстве отца. И, чтобы избавиться от этой «воплощённой совести», Иван за тридцать тысяч рублей устраивает брату побег. Но всё же «он был страшно грустен и смущён: ему вдруг начало чувствоваться, что он хочет побега не для того только, чтобы пожертвовать на это тридцать тысяч и заживить царапину, а и почему-то другому. «Потому ли, что в душе и я такой же убийца?» – спросил было он себя. Что-то отдалённое, но жгучее язвило его душу. Главное же, во весь этот месяц страшно страдала его гордость…» [15; 56]. Между тем побег брата был крайне необходим Ивану, потому что освобождал Катерину Ивановну от обязательств по отношению к Дмитрию, доказывал его виновность и вообще навсегда удалял с глаз и его, и Грушеньку. Поэтому Иван изо всех сил заставляет Дмитрия согласиться на «план бегства, – план, очевидно, ещё задолго задуманный» [15; 56].

Понимая, что первая встреча со Смердяковым оставила без ответов какие-то важные вопросы, Иван отправляется к нему, предчувствуя развязку: «Я убью его, может быть, в этот раз…» [15; 57]. Иван действительно близок к преступлению, которое представляется ему хоть каким-нибудь выходом из сложившейся ситуации. Достоевский раскрывает состояние его внутреннего мира духовным пейзажем: «Ещё на полпути поднялся острый, сухой ветер, такой же как был в этот день рано утром, и посыпал мелкий, густой, сухой снег. Он падал на землю, не прилипая к ней, ветер крутил его, и вскоре поднялась совершенная метель. В той части города, где жил Смердяков, у нас почти и нет фонарей. Иван Фёдорович шагал во мраке, не замечая метели, инстинктивно разбирая дорогу. У него болела голова и мучительно стучало в висках. В кистях рук, он чувствовал это, были судороги» [15; 57]. К своему преступлению Иван идёт путём Дмитрия – так ударяет случайно оказавшегося на пути человека, что тот без чувств падает в снег. Ясно сознавая последствия совершённого поступка («Замёрзнет!»), Иван продолжает свой путь.

Его встречает «взгляд Смердякова, решительно злобный, неприветливый и даже надменный: «Чего, дескать, шляешься, обо всём ведь тогда сговорились, зачем же опять пришёл?»» [15; 50]. Смердяков считал, что все вопросы между ними уже решены раз и навсегда: он получил свои три тысячи, а Иван – свои шестьдесят тысяч, причитающиеся ему после смерти отца, и теперь у каждого свой путь. Поэтому Смердяков воспринимает нежелание Ивана признать своё участие в преступлении как слабость и намеренно нарушает этикет: грубит Ивану, «позволяет» ему снять пальто и по-хозяйски третирует. При этом глаза его «злобно сверкают», а «в голосе его даже послышалось нечто твёрдое и настойчивое, злобное и нагло-вызывающее. Дерзко уставился он в Ивана Фёдоровича…» [15; 51]. Совершённое убийство дало Смердякову право ненавидеть и презирать Ивана как слабого и трусливого болтуна, не способного на поступок: «Чтоб убить – это вы сами ни за что не могли-с…» [15; 52]. Он уверен, что у Ивана не хватит смелости и на то, чтобы огласить правду об убийстве отца: «Слишком стыдно вам будет-с, если на себя во всём признаетесь», а потому и «ничего не посмеете, прежний смелый человек-с!» [15; 68].

Чувствуя себя хозяином положения, Смердяков решает высказать всё до конца: «Хочу вам в сей вечер это в глаза доказать, что главный убивец во всём здесь единый вы-с, а я только самый не главный, хоть это и я убил. А вы самый законный убивец и ecть!», потому что «всё же вы виновны во всём-с, ибо про убивство вы знали-с и мне убить поручили-с, а сами, всё знамши, уехали» [15; 63]. И далее он указывает на черты личности Ивана, которые тот прежде скрывал даже от самого себя: «Умны вы очень-с. Деньги любите <…>, почёт тоже любите, потому что очень горды, прелесть женскую чрезмерно любите, а пуще всего в покойном довольстве жить и чтобы никому не кланяться – это пуще всего-с. Не захотите вы жизнь навеки испортить, такой стыд на суде приняв. Вы как Фёдор Павлович, наиболее-с, изо всех детей наиболее на него похожи вышли, с одною с ними душой-с» [15; 68].

Слова Смердякова сдирают с совести Ивана пластыри рациональных аргументов, которыми он прикрыл её раны, и скоро он начинает чувствовать очистительную силу страдания: «Говори же, пожалуйста, говори! <…> Прошу» [15; 61]. Поэтому Иван не лжёт, когда говорит Смердякову: «Бог видит, – поднял Иван руку кверху, – может быть, и я был виновен, может быть, действительно я имел тайное желание, чтоб… умер отец, но, клянусь тебе, я не столь был виновен, как ты думаешь, и, может быть, не подбивал тебя вовсе. Нет, нет, не подбивал!» [15; 66–67]. Иван действительно не имел намерения превращать Смердякова в орудие своего тайного желания, он лишь высказал при нём мысль о праве «сильного» человека жить по своему закону. Он передал Смердякову свою жажду беззакония, и тот сразу почувствовал, как «жажда эта меня всего захватила, ажно дух занялся» [15; 64].

Достоевский усиливает психологический фон действия: «Иван всё время слушал» Смердякова «в мертвенном молчании…» [15; 65]. В нём начинает умирать человек, основу жизни которого составляли гордость, тщеславие и эгоизм. Иван чувствует это и изо всех сил делает рывок к новой жизни – твёрдо заявляет Смердякову, что завтра на суде признается в убийстве отца. И сразу же «какая-то словно радость сошла теперь в его душу. Он почувствовал в себе какую-то бесконечную твёрдость: конец колебаниям его, столь ужасно его мучившим всё последнее время! Решение было взято, «и уже не изменится», – со счастьем подумал он» [15; 68].

Иван навсегда покидает Смердякова и возвращается домой, по пути поднимая из снега сбитого им с ног пьяного мужичка, лежащего без чувств: «Иван вдруг схватил его и потащил на себе» [15; 69]. Повторяя подвиг смиренного самарянина (Лк. 10:30–35), он пристраивает мужичка в полицейской части, жертвуя на его содержание и медицинскую помощь три рубля. Смерть осталась позади. Впереди – тяжкий путь искупительного страдания. Но для того, чтобы идти им, мало одного своего желания. Необходима вера, соединяющая человека с Богом и дающая силы для новых шагов по пути спасения. Но у Ивана такой веры нет, поэтому все его силы ушли на первый шаг и сделать второй – немедленно сообщить обо всём прокурору – он уже не смог.

Православная аскетика знает, что когда грешник становится на путь спасения, все силы ада ополчаются на него, надеясь столкнуть во мрак греха и смерти. Это и произошло с Иваном. Он ушёл от Смердякова, но ему некуда пойти, своего дома у Ивана нет[288].

Он живёт в доме отца, давно ставшем преддверием ада. И потому, когда Иван «вступил в свою комнату, что-то ледяное прикоснулось вдруг к его сердцу, как будто воспоминание, вернее, напоминание о чём-то мучительном и отвратительном, находящемся именно в этой комнате теперь, сейчас, да и прежде бывшем» [15; 69]. Ивану явился сам сатана с тем, чтобы заставить его отказаться от публичного покаяния и столкнуть с пути спасения. Сердце Ивана уже узнало возможность живой жизни и устремилось к ней, но дьявол пытается поколебать уверенность Ивана в правоте выбранного пути: «И добро бы ты <…> в добродетель верил… Но ведь ты поросёнок, как Фёдор Павлович, и что тебе добродетель? Для чего же ты туда потащишься, если жертва твоя ни к чему не послужит? А потому что ты сам не знаешь, для чего идёшь! О, ты бы много дал, чтоб узнать самому, для чего идёшь! И будто ты решился? Ты ещё не решился. Ты всю ночь будешь сидеть и решать: идти или нет? Но ты всё-таки пойдёшь и знаешь, что пойдёшь, сам знаешь, что как бы ты ни решался, а решение уж не от тебя зависит. Пойдёшь, потому что не смеешь не пойти» [15; 88].

Дьявол пытается сыграть на самолюбии Ивана, вновь разбудить в нём гордость и подтолкнуть к бунту против Бога, а когда это не удаётся, начинает исподволь подсовывать ему мысль о самоубийстве: «Но колебания, но беспокойство, но борьба веры и неверия – это ведь такая иногда мука для совестливого человека, вот как ты, что лучше повеситься» [5; 80]. Он знает, что совесть – последнее, что может помочь Ивану спастись, и потому пытается перерезать эту нить, соединяющую человека с Богом, говоря, что совесть – часть человека, и потому он вполне может отказаться от неё, как от старой ненужной привычки: «Отвыкнем и будем боги» [15; 87][289].

Наконец, дьявол обращается к последнему средству. Он напоминает о том, что Иван уже сделал против Бога, намекая на то, что ему не удастся получить прощение. Сначала дьявол говорит о сочинённой Иваном поэме «Великий инквизитор», а затем пересказывает его другое сочинение под названием «Геологический переворот», о котором до этого момента ничего не было известно. В нём говорится о том, что рано или поздно в человечестве совершенно исчезнет вера в Бога. И наступление этой эпохи, по мысли Ивана, так же неизбежно и закономерно, как «геологический переворот». Оставшись без Бога, «человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-бог» [15; 83]. А так как неизвестно, когда именно это произойдёт, «то всякому, сознающему уже и теперь истину, позволительно устроиться совершенно как ему угодно, на новых началах. В этом смысле ему «всё позволено». Мало того: если даже период этот и никогда не наступит, но так как Бога и бессмертия всё-таки нет, то новому человеку позволительно стать человеко-богом, даже хотя бы одному в целом мире, и, уж конечно, в новом чине, с лёгким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека, если оно понадобится» [15; 84].

Сатана вновь поворачивает душу Ивана к тому, от чего он недавно с таким трудом отрёкся. И когда противостоять ему уже нет сил, Господь посылает на помощь Ивану брата Алексея с вестью о самоубийстве Смердякова. О том, что Иван был в этот момент на самом краю гибели, говорит картина, нарисованная Достоевским. Услышав стук, Иван «хотел было кинуться к окну (в которое стучит Алексей. – О. С.); но что-то как бы вдруг связало ему ноги и руки. Изо всех сил он напрягался как бы порвать свои путы, но тщетно. Стук в окно усиливался всё больше и громче. Наконец вдруг порвались путы…» [15; 84]. Внезапно Иван понимает, что именно произошло: «Он тебя испугался, тебя, голубя. Ты «чистый херувим»» [15; 85][290].

Посланник Бога отогнал врага рода человеческого, но борьба за душу Ивана ещё не окончена, и Алексей остаётся ночевать рядом с братом. Засыпая, он «помолился о Мите и об Иване. Ему становилась понятною болезнь Ивана: «Муки гордого решения, глубокая совесть!» Бог, которому он не верил, и правда Его одолевали сердце, всё еще не хотевшее подчиниться. «Да, – неслось в голове Алёши, уже лежавшей на подушке, – да, коль Смердяков умер, то показанию Ивана никто уже не поверит; но он пойдёт и покажет!» – Алёша тихо улыбнулся: «Бог победит!» – подумал он. – «Или восстанет в свете правды, или… погибнет в ненависти, мстя себе и всем за то, что послужил тому, во что не верит», – горько прибавил Алеша и опять помолился за Ивана» [15; 89].

К несчастью, дьявол был прав: тяжесть греха Ивана была велика, а времени на покаяние и обретение веры не осталось. Надеясь лишь на себя и не имея благодатной помощи Свыше, Иван проиграл битву с дьяволом. Поэтому когда на следующий день он пришёл на суд, это был суд Дмитрия, а приговор его, Ивана: «Было в этом лице что-то как бы тронутое землёй, что-то похожее на лицо помирающего человека. Глаза были мутны; он поднял их и медленно обвёл ими залу» [15; 115]. Достоевский показывает человека, оказавшегося один на один с силами зла и побеждённого ими. И хотя Иван всё же публично признался в преступлении, сломить свою гордость и освободиться от не-доверия к Богу он так и не смог. Поэтому вместо смиренного покаяния начинается новый бунт: Смердяков ««убил отца, <…> а я его научил убить… Кто не желает смерти отца? <…> И все эти… р-рожи! <…> Убили отца, а притворяются, что испугались», – проскрежетал он с яростным презрением» [15; 117].

Покаяние может быть очистительным и спасительным лишь когда соединяется со смирением перед волей Божией: «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (Иак. 4:6). Дьявол долго вскармливал и укреплял гордыню в душе Ивана, пока она не подчинила себе и его разум, и волю, и чувства. Сломать клетку гордыни и тем вырваться из власти дьявола своими силами Иван уже не может. Последняя попытка освободиться лишь обнаружила то, что он себе не принадлежит: когда беснование стало очевидным и его «схватили, <…> он завопил неистовым воплем. И всё время, пока его уносили, он вопил и выкрикивал что-то несвязное» [15; 118].

Болезнь духа обратилась на душу и тело, как это было с Раскольниковым, со Ставрогиным и с Версиловым. Но итог болезни Ивана не столь очевиден, как у его предшественников по великому пятикнижию. Автор лишь намекает, что Ивана ждёт какая-то новая жизнь, но «это всё могло бы послужить канвой уже иного рассказа, другого романа, который и не знаю, предприму ли ещё когда-нибудь» [14; 48]. Принимая во внимание общее направление православного гуманизма Достоевского, можно предположить, что Ивана ждёт судьба Раскольникова, о которой говорится в эпилоге «Преступления и наказания»: «Это новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью» [6; 422][291].

Образ Дмитрия Карамазова, по словам прокурора Ипполита Кирилловича, «в противоположность «европеизму» и «народным началам» братьев своих (выражаемых Иваном и Алексеем. – О. С.), <…> как бы изображает собою Россию непосредственную – о, не всю, не всю, и Боже сохрани, если бы всю! <…> О, мы непосредственны, мы зло и добро в удивительнейшем смешении, мы любители просвещения и Шиллера и в то же время мы бушуем по трактирам… О, и мы бываем хороши и прекрасны, но только тогда, когда нам самим хорошо и прекрасно. Напротив, мы даже обуреваемы <…> благороднейшими идеалами, но только с тем условием, чтоб они достигались сами собою, упадали бы к нам на стол с неба и, главное, чтобы даром, даром, чтобы за них ничего не платить. Платить мы ужасно не любим, зато получать очень любим, и это во всём. О, дайте, дайте нам всевозможные блага жизни (именно всевозможные, дешевле не помиримся) и особенно не препятствуйте нашему нраву ни в чём, и тогда и мы докажем, что можем быть хороши и прекрасны. Мы не жадны, нет, но, однако же, подавайте нам денег, больше, больше, как можно больше денег, и вы увидите, как великодушно, с каким презрением к презренному металлу мы разбросаем их в одну ночь в безудержном кутеже. А не дадут нам денег, так мы покажем, как мы их сумеем достать, когда нам очень того захочется» [15; 128].

Духовный мир Дмитрия раскрывается в его диалоге с Алексеем, названном автором «Исповедь горячего сердца» [14; 93–106]. Основную черту этого мира образует предельная актуализация карамазовского сладострастия – жажды наслаждения жизнью. Сладострастие двигало многими поступками и других героев великого пятикнижия (например, Ставрогина и Версилова), но у Дмитрия чувство неизъяснимого и ненасытимого блаженства рождается от соприкосновения с красотой: «Это – бури, потому что сладострастье буря, больше бури! Красота – это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя потому, что Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут. <…> Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Ещё страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы. Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил. <…> Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. В содоме ли красота? <…> В содоме-то она и сидит для огромного большинства людей… Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей» [14; 100].

Исход этой битвы зависит от того, на чьей стороне сам человек. Дмитрию, как Ивану и многим другим «сильным» героям Достоевского, казалось, что они могут справиться с любой жизненной ситуацией, опираясь лишь на свои силы и руководствуясь не столько каким-либо внешним (Божественным или человеческим) законом, сколько собственной совестью. Это могло бы быть так, если бы человек действительно рождался совершенным, как полагали европейские «гуманисты». Хотя и в этом случае совесть нуждалась бы в постоянной коррекции по какому-то эталону, так как под воздействием внешних обстоятельств «совершенная» природа человека неизбежно бы деформировалась. Этим идеям европейского гуманизма Достоевский противопоставляет православную антропологию, согласно которой первоначальная богоданная природа человека была повреждена первым, а затем родовым и личным грехом. В результате совесть утратила связь со своим источником – Богом, стала ошибаться и допускать преступления: «Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного» [27; 56].

Иван и Дмитрий по-разному не верят в Бога, но одинаково не доверяют Ему. Не принимая Божественного мироустройства, они пытаются жить по собственному нравственному закону. Иван создаёт его на основе теории «высших» и «низших» людей и вытекающем из неё праве «высших» на мировое господство, а Дмитрий выстраивает свой «закон» из субъективных представлений о добре, зле, чести и т. п. Заметим, что история человечества знает немало подобных попыток нравственного обособления личности[292]. Их опыт свидетельствует о том, что, сколь бы логически непогрешимо автономная мораль ни выглядела в теории, она мгновенно разваливается при столкновении с реальной жизнью. Именно это и происходит с Дмитрием. Его представления о мире со временем настолько разошлись с общепринятыми, что окружающие почти перестали понимать его [14; 443–444], что и породило острейший конфликт: «Да я оттого и свирепствовал в этот месяц, оттого и дрался в трактире, оттого и отца избил…» [14; 444].

О Боге и Его законе Дмитрий знает: «Слава Высшему на свете, Слава Высшему во мне!..» [14; 96]. Долгое время одного сознания того, что где-то внутри (или снаружи) есть нечто Высшее, ему было достаточно, и он жил, подчиняясь своим желаниям и надеясь, что всё устроится как-нибудь само собой: «Я иду и не знаю: в вонь ли я попал и позор или в свет и радость» [14; 99]. Инстинктивное, не освещённое разумом чувство Бога живёт в его душе, поражённой страстью: «Если уж полечу в бездну, то так-таки прямо, головой вниз и вверх пятами, и даже доволен, что именно в унизительном таком положении падаю и считаю это для себя красотой. И вот в самом-то этом позоре я вдруг начинаю гимн. Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается Бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чёртом, но я всё-таки и Твой сын, Господи, и люблю Тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять и быть» [14; 99].

Совесть Дмитрия заблудилась и довела его до преступления закона Божия, о котором Священное Писание говорит: «Всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится…» (Мф. 12:31). Такой хулой православие считает сознательное упорное противление Богу преступлением или неисполнением Его воли. Это преступление и стало причиной падения Дмитрия: «Любил разврат, любил и срам разврата. Любил жестокость: разве я не клоп, не злое насекомое? Сказано – Карамазов!» [14; 100]. Он рассказывает Алексею об одном из своих бесчестных поступков, подчёркивая особое нравственное наслаждение от страданий жертвы: «Видел, как следили за мной из угла залы <…> её глазки, видел, как горели огоньком – огоньком кроткого негодования. Забавляла эта игра только мое сладострастие насекомого, которое я в себе кормил» [14;101]. Искажённый грехом разум помогает искать оправдания сделанной подлости, опираясь на ту самую «автономную мораль»: «Я хоть и низок желаниями и низость люблю, но я не бесчестен» [14; 101]. Однако преступления продолжались, и Дмитрий с ужасом чувствовал, как «жестокое насекомое уже росло, уже разрасталось в душе» [14; 101].

В конце концов наступает момент, когда Дмитрий уже не хочет остановить своё падение, потому что оно становится источником нового, особого наслаждения: «Я духом пьян <…>, духом пьян…» [14; 362]. Но и это состояние духовного помрачения скоро приедается, и сладострастие требует новой, более острой и горячей пищи. Поэтому даже чувствуя приближающуюся гибель, Дмитрий не может остановиться: «Завтра лечу с облаков, потому что завтра жизнь кончится и начнётся. Испытывал ты, видал ты во сне, как в яму с горы падают? Ну, так я теперь не во сне лечу» [14; 97][293].

Если бы Дмитрий действительно верил в Бога, то на какое-то время, даже поддавшись страсти, он мог бы с Его помощью удержаться на краю бездны. Но в своём религиозном чувстве герой ищет лишь душевного успокоения, а вовсе не желает понести труда духовного преображения. Поэтому он, подобно Раскольникову, Ставрогину и Версилову, подменяет волю Бога собственной и даже пытается ставить Ему условия: «Я чуду верю. <…> Чуду промысла Божьего. Богу известно моё сердце, он видит всё моё отчаяние. Он всю эту картину видит. Неужели он попустит совершиться ужасу?» [14; 112]. Бог действительно промышляет (т. е. предусматривает и создаёт) путь человека ко спасению в каждый миг его жизни, и для того, чтобы узнать его, человеку необходимо с верой и покаянием обратиться к Богу. Но Дмитрий ждёт лишь «чуда» – исполнения своего желания, и готов, если оно не произойдёт, поступить по собственному усмотрению. Поэтому он угрожает Богу не только ослушанием (даже не сознавая, что уже давно нарушил Его закон), но и совершением страшного преступления – отцеубийства: «Если не свершится, то…» [14; 112]. Так открывается подлинная глубина падения героя – он настолько подчинился своей страсти, что для удовлетворения её готов восстать не только на родного отца, но и на Бога.

Поражённый грехом разум слеп, и Дмитрию лишь кажется, что он ещё может управлять собой: «Я полный хозяин остановить, могу остановить или совершить!..» [14; 144][294]. Если бы он действительно мог удержаться от последнего шага в бездну, то непременно сделал бы это, однако он уже не властен над собой: «Ну так знай же, что я его совершу, а не остановлю» [14; 144]. Приняв это решение, Дмитрий разрывает последние связи с миром: «Не молись обо мне, не стою, да и не нужно совсем, совсем не нужно… не нуждаюсь вовсе! Прочь!..» [14; 144]. Дмитрию кажется, что этим бунтом он «борется со своей судьбой и спасает себя» [14; 329]. Как всякий гордый и сильный человек, он надеется лишь на свои силы, не понимая того, что бороться с судьбой, то есть противопоставлять себя воле Божией, губительно для человека. Не случайно Достоевский словами Зосимы напоминает событие библейской истории, повествующее о том, «как Иаков <…> боролся во сне с Господом» [14; 266]. Борьба с Богом бессмысленна и опасна, потому что человек не может повредить Богу, и всякое его зло неизбежно обращается на него. В итоге борьба с судьбой превращается в борьбу с образом Божиим в самом себе.

Многие герои великого пятикнижия оказываются в положении Дмитрия, и писатель подчёркивает, что причиной этого является сам человек: «Гнусный омут, в котором он завяз сам своей волей (курсив наш. – О. С.), слишком тяготил его…» [14; 330]. Теперь, чтобы выбраться из него, необходимо приложить немалые усилия, потому что Бог не спасает человека без воли самого человека и не принуждает его ко спасению, а ждёт первого шага: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему…» (Откр. 3:20). Дмитрий же надеется лишь на свои силы и мечтает, как увезёт Грушеньку «как можно дальше, если не на край света, то куда-нибудь на край России, женится там на ней и поселится с ней incognito[295], так чтоб уж никто не знал об них вовсе, ни здесь, ни там и нигде. Тогда <…> начнётся тотчас же совсем новая жизнь! Об этой другой, обновлённой и уже «добродетельной» жизни («непременно, непременно добродетельной») он мечтал поминутно и исступлённо. Он жаждал этого воскресения и обновления», потому что, «как и очень многие в таких случаях, всего более верил в перемену места: только бы не эти люди, только бы не эти обстоятельства, только бы улететь из этого проклятого места и – всё возродится, пойдёт по-новому! Вот во что он верил и по чём томился» [14; 330].

Очень скоро этот путь откроется Дмитрию в плане побега, подготовленного Иваном. Однако Достоевский на примере «таинственного посетителя» старца Зосимы показывает, что само по себе изменение внешних обстоятельств и даже добродетельная жизнь без покаянного очищения души лишь отягощает груз прежних грехов и приводит в очередной тупик. Любая попытка выбраться из него своими силами, без помощи Божией, будет безрезультатна. Поэтому, когда Дмитрий наконец осознал тщетность своих попыток раздобыть денег, «глубокая тоска облегла, как тяжёлый туман, его душу. Глубокая, страшная тоска! Он сидел, думал, но обдумать ничего не мог» [14; 340]. Для иллюстрации духовного состояния своего героя писатель создаёт духовный пейзаж: после бессмысленно потраченной ночи рядом с невменяемым Лягавым Дмитрий вышел из избы, чтобы идти домой, и «увидал, что кругом только лес и ничего больше. Он пошёл наугад, даже не помня, куда поворотить из избы – направо или налево <…>. Он шагал по узенькой лесной дорожке бессмысленно, потерянно, с «потерянною идеей» и совсем не заботясь о том, куда идёт. Его мог побороть встречный ребёнок, до того он вдруг обессилел душой и телом» [14; 342]. Наконец «кое-как он, однако, из лесу выбрался: предстали вдруг сжатые обнажённые поля на необозримом пространстве. «Какое отчаяние, какая смерть кругом!» – повторял он, всё шагая вперёд и вперёд» [14; 342]. Как и в случае со Степаном Трофимовичем («Бесы»), «его спасли проезжие: извозчик вёз по просёлку какого-то старичка купца. Когда поровнялись, Митя спросил про дорогу…» [14; 342].

Однако герой «Бесов» сознательно отрекается от прошлой жизни в поисках новой, а Дмитрий ещё не готов к этому. Господь дает ему возможность вернуться в исходную точку и найти верный путь. Для этого Дмитрию необходимо разумом осветить свой путь и усилием воли подвигнуть себя на него. Но сделать это Дмитрий не может, потому что его разум и воля находятся во власти страстей гордыни и сластолюбия. Его духовное состояние Достоевский подчёркивает названием главы, рассказывающей о преступлении Дмитрия, – «В темноте». По-прежнему единственным, что удерживало его в жизни и придавало ей какой-то смысл, была мысль о Грушеньке, уже переросшая из пламенной страсти в мучительную idee fxe, отказаться от которой он и не мог и не хотел. Страсть лишила его свободы, поработила разум и чувства, высвободив «естественное», природное начало. И Достоевский показывает, что оно вовсе не так прекрасно и невинно, как полагали европейские просветители: окружающие обозначают природу Дмитрия эпитетами «дикий человек» [14; 369] и даже «зверь» [14; 398].

Важно, что и сам он понимает своё духовное состояние: «Низкий сладострастник и с неудержимыми чувствами подлое существо <…>. Удержаться не мог, как животное» [14; 110], «зверь и до зверства не умеющий сдержать себя человек» [14; 443]. Именно этот «зверь» заставил его броситься на поиски Грушеньки, вложил в руку пестик и подвёл к окну отца, но лишь воля Господа остановила его на последней черте. Правда, осознание этого придёт много позже: «Слёзы ли чьи, мать ли моя умолила Бога, дух ли светлый облобызал меня в то мгновение – не знаю, но чёрт был побеждён» [14; 425–426]. Однако Дмитрий уже совершил преступление против Бога в тот миг, когда присвоил себе право распоряжаться чужой жизнью: «Зачем живёт такой человек!» [14; 69]. И потому удар, предназначавшийся родному отцу, обрушился на голову старика Григория. Дмитрий был уверен, что убил его, и потому сам выносит себе смертный приговор, чтобы остановить дальнейшее падение: «Тут один забор <…>, один высокий забор и страшный на вид, но… завтра на рассвете, когда «взлетит солнце», Митенька через этот забор перескочит… <…>. Не помешаю и устранюсь, сумею устраниться» [14; 358]. Он лишь хочет проститься с единственным человеком, которого любит, чувствуя, что «в любви его к этой женщине заключалось нечто гораздо высшее, чем он сам предполагал, а не одна лишь страстность, не один лишь «изгиб тела»…» [14; 344]. В духовном мраке, в который погрузился Дмитрий, совершив преступление, лишь образ Грушеньки представлялся ему каким-то светом. Но он понимал, что, став убийцей, никогда не сможет быть рядом с ней. И, пожалуй, впервые в Дмитрий испытывает не просто страстное влечение: «И никогда ещё не подымалось из груди его столько любви к этой роковой в судьбе его женщине, столько нового, не испытанного им ещё никогда чувства, чувства неожиданного даже для него самого, чувства нежного до моления, до исчезновения пред ней» [14; 370].

Этот момент становится первым этапом возрождения героя к новой жизни. Он начинается с осознания собственной греховности и продолжается искренним покаянием: «Жизнь люблю, слишком уж жизнь полюбил, так слишком, что и мерзко. <…> Я подл, но доволен собой. И, однако ж, я мучусь тем, что я подл, но доволен собой. Благословляю творение, сейчас готов Бога благословить и Его творение, но… надо истребить одно смрадное насекомое, чтобы не ползало, другим жизни не портило…» [14; 366][296]. Однако, уже приняв окончательное решение, Дмитрий чувствует, что не может уйти из жизни просто так: «Несмотря на всю принятую решимость, было смутно в душе его, смутно до страдания: не дала и решимость спокойствия. Слишком многое стояло сзади его и мучило. И странно было ему это мгновениями: ведь уж написан был им самим себе приговор пером на бумаге: «Казню себя и наказую»; и бумажка лежала тут, в кармане его, приготовленная; ведь уж заряжен пистолет, ведь уж решил же он, как встретит он завтра первый горячий луч «Феба златокудрого», а между тем с прежним, со всем стоявшим сзади и мучившим его, всё-таки нельзя было рассчитаться, чувствовал он это до мучения, и мысль о том впивалась в его душу отчаянием» [14; 370].

Дмитрий ищет причину происходящего: «Не любил я никогда всего этого беспорядка. <…> Порядку во мне нет, высшего порядка… <…>. Вся жизнь моя была беспорядок, и надо положить порядок» [14; 366]. Этот приговор самому себе высвобождает душу героя из тисков тщеславия и самолюбия, и впервые в жизни он чувствует потребность в прощении и покаянии. Дмитрий с раскаянием вспоминает об обиде, причинённой им Снегирёву [14; 366], а затем «вдруг <…> тихо и кротко, как тихий и ласковый ребёнок, заговорил с Феней… «Обидел я тебя давеча, так прости меня и помилуй, прости подлеца…»» [14; 357, 368]. Прощаясь с прежней жизнью и отправляясь в последний путь, Дмитрий хочет примириться со всем миром и самим собой и обращается к ямщику с самым главным вопросом: «Говори, попадёт Дмитрий Фёдорович Карамазов во ад али нет, как по-твоему?» [14; 372]. Дмитрий знает, что по делам своим достоин высшей кары. Но ему важно услышать, что есть кто-то, кто его пожалеет и простит: «А ты, ты простишь меня, Андрей? <…> За всех, за всех ты один, вот теперь, сейчас, здесь, на дороге, простишь меня за всех?» [14; 372].

В образе ямщика с именем первоверховного апостола для Дмитрия воплотился весь русский народ. И Андрей отвечает ему: «Не знаю, голубчик, от вас зависит, потому вы у нас (курсив здесь и далее наш. – О. С.)… Вы у нас, сударь, всё одно как малый ребёнок… так мы вас почитаем… И хоть гневливы вы, сударь, это есть, но за простодушие ваше простит Господь» [14; 372]. Дмитрий принял это прощение и «исступлённо молился и дико шептал про себя: «Господи, прими меня во всём моём беззаконии, но не суди меня. Пропусти мимо без суда Твоего… Не суди, потому что я сам осудил себя; не суди, потому что люблю Тебя, Господи! Мерзок сам, а люблю Тебя: во ад пошлёшь, и там любить буду и оттуда буду кричать, что люблю Тебя во веки веков…»» [14; 372]. В своём сердце Дмитрий нашёл необходимые средства ко спасению: любовь к Богу и к человеку. Теперь ему нужно лишь преодолеть свой главный недостаток, на который указал Андрей, – страстность, застилающую глаза, ослепляющую разум и толкающую на преступление.

Новое мучение овладело Дмитрием, когда он понял, что Грушенька отвечает на его любовь. Самоубийство утратило смысл, потому что впереди открылась новая, светлая дорога. Но память о лежащем в отцовском саду Григории не даёт вступить на неё. Тогда Дмитрий обращается с молитвой к Тому, в чьих руках находится жизнь и счастье человека: «Боже, оживи поверженного у забора! Пронеси эту страшную чашу мимо меня! Ведь делал же ты чудеса, Господи, для таких же грешников, как и я! Ну что, ну что, если старик жив? О, тогда срам остального позора я уничтожу, я ворочу украденные деньги, я отдам их, достану из-под земли…» [14; 394].

Вторым этапом духовного перерождения становится допрос Дмитрия по обвинению в убийстве отца. Писатель делит сцену допроса на главы с характерными названиями: «Хождение души по мытарствам. Мытарство первое», «Мытарство второе» и «Мытарство третье». Под мытарством христианство понимает «обличение грехов, истязание душ в загробном мире, после оставления ими тела, ещё до суда Божия»[297]. При этом каждое из мытарств «соответствует одному из грехов: за каждый совершённый грех человек должен дать ответ демонам-истязателям, и пока он не докажет свою невиновность, он не допускается к следующему мытарству»[298].

Известие о том, что Григорий жив, подействовало на Дмитрия преображающе: ««Жив? Так он жив! <…> Господи, благодарю Тебя за величайшее чудо, содеянное Тобою мне, грешному и злодею, по молитве моей!..» <…>, – и он три раза перекрестился» [4; 413]. Дмитрий сознаёт свою вину: «Про себя внутри, в глубине сердца своего виновен…» [14; 415], но теперь он знает главное – Бог есть. И потому «взгляд его был бодр, он весь как бы изменился в одно мгновение. Изменился и весь тон его: это сидел уже опять равный всем этим людям человек <…>, как если бы <…> ещё ничего не случилось…» [14; 414][299].

В ходе мытарств обнаруживается духовная основа жизни Дмитрия: «С вами говорит <…> человек, наделавший бездну подлостей, но всегда бывший и остававшийся благороднейшим существом <…> внутри, в глубине… Именно тем-то и мучился всю жизнь, что жаждал благородства, был <…> страдальцем благородства и искателем его <…>, а между тем всю жизнь делал одни только пакости…» [14; 416]. Это произошло потому, что он искал источник блага не у Творца всего сущего, а в человеческом мире и собственной душе, захваченной страстями. И в итоге оказался в тупике, который создал собственными руками. Ад начался для Дмитрия уже на земле и задолго до того, как он разрешил себе пролить кровь отца. Чувствуя глубокую неправду своей жизни и истязаясь невозможностью изменить её, герой решает просто освободиться от жизни: «Ведь всё равно, подумал, умирать, подлецом или благородным» [14; 444]. Но «много я узнал в эту ночь! Узнал я, что не только жить подлецом невозможно, но и умирать подлецом невозможно… Нет, господа, умирать надо честно!..» [14; 445].

В душе Дмитрия происходят болезненные, но животворные изменения. В том, что они происходят в течение краткого времени, нет ничего удивительного. Достоевский писал об этом процессе: «Иные перерождаются слишком скоро и заметно, другие незаметно» [11; 168]. Дмитрий уже давно жаждал Высшего духовного порядка, но ему не хватало лишь последнего толчка, которым и стал арест: «Господа, все мы жестоки, все мы изверги, все плакать заставляем людей, матерей и грудных детей, но из всех – пусть уж так будет решено теперь – из всех я самый подлый гад! Пусть! Каждый день моей жизни я, бия себя в грудь, обещал исправиться и каждый день творил всё те же пакости. Понимаю теперь, что на таких, как я, нужен удар, удар судьбы, чтоб захватить его как в аркан и скрутить внешнею силой. Никогда, никогда не поднялся бы я сам собой! Но гром грянул. Принимаю муку обвинения и всенародного позора моего, пострадать хочу и страданием очищусь!» [14; 458].

Дмитрий жаждал чуда, и Господь явил ему его – послал страдания (мытарства) именно в тот момент, когда он смог принять их как заслуженное наказание. Лишённый свободы, впервые в жизни Дмитрий испытывал настолько жестокое страдание от чувства бессилия и невозможности жить по собственному произволению, что скоро приобрёл «какой-то удивительно измученный вид» [14; 449]. В это время в его душе идёт интенсивная работа по духовному преображению: старые убеждения и представления рушатся и отваливаются, как куски ветхой штукатурки. Символом очистительного страдания здесь (так же, как в «Преступлении и наказании» и «Бесах») является дождь, который «лил как из ведра, <…>, так и сёк в маленькие зеленоватые стёкла окошек» [14; 449][300].

Это омовение очистило душу Дмитрия от остатков прежней жизни, уврачевало тяжкие раны, нанесенные совершёнными прежде грехами, и впервые за долгое время дало ей мир. Напряжение последних дней исчезло, и он «чувствовал, что едва сидит, а по временам так все предметы начинали как бы ходить и вертеться у него пред глазами» и даже внешне «имел какой-то даже удивительно измученный вид» [14; 449]. Достоевский подчёркивает, что эта усталость имеет не совсем обычную природу: «Всё какое-то странное (курсив наш. – О. С.) физическое бессилие одолевало его чем дальше, тем больше. Глаза его закрывались от усталости» [14; 456]. Так Господь даёт страдальцу отдохновение и посылает сон, открывающий ему смысл жизни.

Дмитрий оказывается в мире, где перед ним уже прошёл некто, купивший себе вечное блаженство ценой страданий невинного ребёнка. И теперь ему предстоит «сделать что-то такое, чтобы не плакало больше дитё, не плакала бы и чёрная иссохшая мать дити, чтоб не было вовсе слёз от сей минуты ни у кого и чтобы сейчас же, сейчас же это сделать, не отлагая и несмотря ни на что, со всем безудержем карамазовским» [14; 457]. Но этот безудерж не принесёт теперь страдания другим людям, как это было прежде, потому что из сердца Дмитрия ушла жестокость и злоба, уступив место всепобеждающей любви: «Чувствует он ещё, что подымается в сердце его какое-то никогда ещё небывалое в нём умиление, что плакать ему хочется…» [14; 456–457]. Он понимает, что прощён теми, кому причинил страдание, но сам себе он его простить не может, и потому готов встать на борьбу за всех униженных и оскорблённых, движимый любовью к ним: «И вот загорелось всё сердце его и устремилось к какому-то свету, и хочется ему жить и жить, идти и идти в какой-то путь, к новому зовущему свету, и скорее, скорее, теперь же, сейчас!» [14; 457]. Он пробудился ото сна «светло улыбаясь, с каким-то новым, словно радостью озарённым лицом» [14; 457].

Первое и главное усилие, которое должен сделать человек, стремящийся жить живой жизнью, – осознать собственную греховность, второе – искренне раскаяться в ней, и третье – постараться исправиться к лучшему. Когда человек встаёт на этот путь, Господь шагает к нему навстречу и подаёт все необходимые к спасению средства. Нарушение любого закона (в том числе и духовного) неизбежно влечет страдание[301]. И Господь помогает Дмитрию принять его как заслуженное наказание и попросить прощения у мира за принесенное в него зло, является необходимым условием вступления в новую жизнь: «Прощаюсь с вами, с людьми прощусь!..»; «Прости, Груша, меня за любовь мою, за то, что любовью моею и тебя сгубил! <…> Прощайте, Божьи люди!» [14; 458, 460]. Теперь старый человек должен навсегда умереть в Мёртвом Доме, чтобы к жизни воскрес новый, чистый и честный.

Подобно Раскольникову, Дмитрий разрешил себе «кровь по совести» («Зачем живёт такой человек!»), но Господь уберёг его от злодеяния: «Бог <…> сторожил меня тогда» [14; 355]. И всё же падение, пусть и не столь тяжкое, состоялось и ужаснуло Дмитрия. Лишь оказавшись на самом дне социальной жизни, он понял, какой путь ему предстоит пройти, чтобы вновь вернуться к людям: «Здесь уж ты начинают говорить. Сторожа мне ты говорят. Я лежал и сегодня всю ночь судил себя: не готов! Не в силах принять! Хотел «гимн» запеть, а сторожевского тыканья не могу осилить!» [15; 185]. Дмитрий ясно увидел многие ошибки своей жизни и Свет, к которому надо идти, чтобы впредь их не совершать: «Я в себе в эти два последние месяца нового человека ощутил, воскрес во мне новый человек! Был заключён во мне, но никогда бы не явился, если бы не этот гром. Страшно! И что мне в том, что в рудниках буду двадцать лет молотком руду выколачивать, не боюсь я этого вовсе, а другое мне страшно теперь: чтобы не отошёл от меня воскресший человек! Можно найти и там, в рудниках, под землёю, рядом с собой, в таком же каторжном и убийце человеческое сердце и сойтись с ним, потому что и там можно жить, и любить, и страдать! Можно возродить и воскресить в этом каторжном человеке замершее сердце, можно ухаживать за ним годы и выбить наконец из вертепа на свет уже душу высокую, страдальческое сознание, возродить ангела, воскресить героя! А их ведь много, их сотни, и все мы за них виноваты!» [15; 30–31]. Дмитрию вдруг открывается воля Божия, обращённая непосредственно к нему: «Зачем мне тогда приснилось «дитё» в такую минуту? «Отчего бедно дитё?» Это пророчество мне было в ту минуту! За «дитё» и пойду. Потому что все за всех виноваты. За всех «дитё», потому что есть малые дети и большие дети. Все – «дитё». За всех и пойду, потому что надобно же кому-нибудь и за всех пойти» [15; 31]. По вере Дмитрию открывается его судьба, о чём он говорит Алексею: «О да, мы будем в цепях, и не будет воли, но тогда, в великом горе нашем, мы вновь воскреснем в радость, без которой человеку жить невозможно, а Богу быть, ибо Бог дает радость, это Его привилегия, великая… Господи, истай человек в молитве! Как я буду там под землёй без Бога? Врёт Ракитин: если Бога с земли изгонят, мы под землёй Его сретим! Каторжному без Бога быть невозможно, невозможнее даже, чем некаторжному! И тогда мы, подземные человеки, запоём из недр земли трагический гимн Богу, у Которого радость! Да здравствует Бог и Его радость! Люблю Его! <…> Нет, жизнь полна, жизнь есть и под землёю! <…> Ты не поверишь, Алексей, как я теперь жить хочу, какая жажда существовать и сознавать именно в этих облезлых стенах во мне зародилась! <…> Да и что такое страдание? Не боюсь его, хотя бы оно было бесчисленно. Теперь не боюсь, прежде боялся. <…> И, кажется, столько во мне этой силы теперь, что я всё поборю, все страдания, только чтобы сказать и говорить себе поминутно: я есмь! В тысяче мук – я есмь, в пытке корчусь – но есмь! В столпе сижу, но и я существую, солнце вижу, а не вижу солнца, то знаю, что оно есть. А знать, что есть солнце, – это уже вся жизнь…» [15; 31].

Едва Дмитрий встал на путь спасения, как сразу все силы зла ополчились на него, пытаясь столкнуть обратно, в смерть: «Я <…> вижу иногда во сне один сон… один такой сон, и он мне часто снится, повторяется, что кто-то за мной гонится, кто-то такой, которого я ужасно боюсь, гонится в темноте, ночью, ищет меня, а я прячусь куда-нибудь от него за дверь или за шкап, прячусь унизительно, а главное, что ему отлично известно, куда я от него спрятался, но что он будто бы нарочно притворяется, что не знает, где я сижу, чтобы дольше промучить меня, чтобы страхом моим насладиться…» [14; 424]. Путём жестоких ошибок и страданий Дмитрий получил бесценный духовный опыт, радикально изменивший его жизнь. Он узнал силу молитвы, которая является единственным средством соединения человека с Богом, и теперь не просто «привычно» верит в Бога, а знает, что Бог – есть: «Ведь спас же меня ангел-хранитель мой…» [14; 428]. Духовные очи Дмитрия открылись, и теперь он видит многое из того, чего не замечал раньше: «Отца чёрт убил! <…> О, это чёрт сделал, чёрт отца и убил…» [14; 429, 431][302].

Вера в Бога даёт Дмитрию силы для борьбы со злом внутри себя, но всё же их пока недостаточно для полной победы. Поэтому он обращается за помощью к брату: «Алёша, херувим ты мой, меня убивают разные философии, чёрт их дери!..» [15; 31]. Дмитрий имеет в виду усилия Ивана и Ракитина, направленные против его решения «принять страдание». Они оба, каждый по-своему, стараются вернуть грешника к тому, от чего он с таким трудом отрёкся: «Видишь, я прежде этих всех сомнений никаких не имел, но всё во мне это таилось. Именно, может, оттого, что идеи бушевали во мне неизвестные, я и пьянствовал, и дрался, и бесился. Чтоб утолить в себе их, дрался, чтоб их усмирить, сдавить» [15; 31]. И бесы достигают своей цели – рождают сомнения в душе несчастного: «А меня Бог мучит. Одно только это и мучит. А что, как Его нет? Что, если прав Ракитин, что это идея искусственная в человечестве? Тогда, если Его нет, то человек шеф земли, мироздания. Великолепно! Только как он будет добродетелен без Бога-то? Вопрос! Я всё про это. Ибо кого же он будет тогда любить, человек-то? Кому благодарен-то будет, кому гимн-то воспоёт?» [15; 32].

Заметим, что зло использует разные средства: Ракитин пытается столкнуть Дмитрия с его пути логикой примитивного бытового позитивизма и эгоизма, а Иван создаёт впечатление некой великой тайны: «У Ивана Бога нет. У него идея. Не в моих размерах. Но он молчит. Я думаю, он масон. Я его спрашивал – молчит. В роднике у него хотел водицы испить – молчит» [15; 32]. Дмитрий не знает, что у Ивана и Великого инквизитора – одна тайна на двоих. Но как бы ни выглядела эта тайна внешне, её практическое воплощение ничем не отличается от того, к чему ведёт Ракитин. Иван однажды сказал: «Фёдор Павлович <…>, папенька наш, был поросёнок, но мыслил он правильно», и Дмитрий поражён: «Это уж почище Ракитина» [15; 32].

Наибольшее давление Дмитрий испытывает со стороны Ивана, который искушает его так же, как до этого – Алексея. Иван предлагает Дмитрию побег, стоимость которого открыто символична – тридцать тысяч рублей. В его «поэме» Христос предаёт Себя и уходит из мира, и Ивану очень хотелось бы, чтобы так произошло и в жизни. Побег Дмитрия означал бы не только его признание в убийстве отца, но и отказ от спасения. И Дмитрий это понимает: с деньгами, Грушенькой, на свободе, но без Родины и без мира в душе, потому что «а <…> совесть-то? От страдания ведь убежал! Было указание – отверг указание, был путь очищения – поворотил налево кругом. <…> От распятья убежал!» [15; 34]. Ярким символом гибельности этого пути выступает его конечная цель – Америка. Напомним, что в поэтике Достоевского этот топоним означает конец жизненного пути, смерть[303].

Дмитрий говорит, что весь план побега «выдумал» сам Иван и теперь «настаивает!» на нём, «страшно настаивает. Не просит, а велит», и даже «в послушании не сомневается… <…> До истерики хочет» [15; 35]. Побег Дмитрия необходим Ивану как последняя возможность доказать собственную невиновность. Он снова заставил себя поверить в ложь, но она постоянно нуждается хоть в каком-нибудь правдоподобии, которое и мог придать ей побег Дмитрия. Поэтому Иван запрещает брату говорить кому-либо о плане побега и особенно Алексею: «Никому, а главное, тебе: тебе ни за что! Боится, верно, что ты как совесть предо мной станешь» [15; 35]. И действительно, «новый человек», родившийся в Дмитрии, нуждается в помощи: «Обними меня поскорей, поцелуй, перекрести меня, голубчик, перекрести на завтрашний крест…» [15; 35]. Усилия бесов не прошли даром, вера Дмитрия в избранный путь пошатнулась – он остановил уходившего Алексея и потребовал сказать, считает ли тот его убийцей. Алексей ответил отрицательно, и «блаженство озарило мгновенно всё лицо Мити. – «Спасибо тебе! <…> Теперь ты меня возродил… <…> Укрепил ты меня на завтра, благослови тебя Бог!»» [15; 36].

День суда стал третьим этапом духовного перерождения Дмитрия. Автор замечает, что «он как будто что-то пережил в этот день на всю жизнь, научившее и вразумившее его чему-то очень важному, чего он прежде не понимал» [15; 175]. Об этом говорит «последнее слово» Дмитрия на суде: «Суд мой пришёл, слышу десницу Божию на себе. Конец беспутному человеку! Но как Богу исповедуясь, и вам говорю: «В крови отца моего – нет, не виновен!» В последний раз повторяю: «Не я убил!» Беспутен был, но добро любил. Каждый миг стремился исправиться, а жил дикому зверю подобен» [15; 175]. Теперь Дмитрий не просто уверовал в Бога, а смирился перед Ним («слышу десницу…»), признав свою прошлую жизнь неправильной. Имея в себе образ Божий («добро любил»), он жил безо всякой цели и смысла («был беспутен»). Осознав это, Дмитрий просит всех людей о милосердии и прощении: «Коли пощадите, коль отпустите – помолюсь за вас. Лучшим стану, слово даю, перед Богом его даю. А коль осудите – сам сломаю над головой моей шпагу, а сломав, поцелую обломки! Но пощадите, не лишите меня Бога моего, знаю себя: возропщу! Тяжело душе моей… пощадите!» [15; 178]. В ожидании решения присяжных публика обсуждает происшедшее и находит истинного виновника: «Эх ведь чёрт! – Да чёрт-то чёрт, без чёрта не обошлось, где ж ему и быть, как не тут» [15; 177].

В просьбе Дмитрия о пощаде слышится прежний Митенька – надеющийся на то, что всё происходящее исчезнет, как сон. Подобно Раскольникову, «он даже и не знал того, что новая жизнь не даром же ему достаётся, что её надо ещё дорого купить, заплатить за неё великим, будущим подвигом…» [6; 421]. Время от вынесения приговора до каторги становится следующим этапом духовного перерождения героя. Автор подчёркивает изменения, происходящие в нём: ««Клянусь Богом и Страшным судом Его, в крови отца моего не виновен! Катя, прощаю тебе! Братья, други, пощадите другую!». Он не договорил и зарыдал на всю залу, в голос, страшно, каким-то не своим, а новым, неожиданным каким-то голосом, который Бог знает откуда вдруг у него явился (курсив наш. – О. С.)» [15; 178]. Эти изменения шли постепенно, и «многое совершилось с того дня» с Дмитрием [15; 182]. Он наконец увидел главную причину всего случившегося – собственную гордыню – и теперь просит у Господа смирения перед предстоящими испытаниями: «Боже, Господи, смири меня» [15; 187]. Смирение – это способность человека быть в мире с самим собой, с людьми и с Богом. Мир посылается Богом как награда за долгий труд по очищению души от скверны и победы над самим собой: «Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать» (Иак. 4:6). Поэтому Достоевский записывает в черновике: «Смирение – величайшая сила» [15; 244].

Благодатная помощь Божия крайне необходима Дмитрию, потому что не побеждённая до конца гордость может вновь открыть душу для греха: «Если бить станут дорогой, аль там, то я не дамся, я убью, и меня расстреляют. И это двадцать ведь лет! <…> За Грушу бы всё перенес, всё… кроме, впрочем, побой…» [15; 185]. Колебания ещё не окрепшей души Дмитрия пытаются использовать бесы: «Порывался уже два раза увидеться с ним Ракитин; но Митя настойчиво просил <…> не впускать того» [15; 183].

Однако Ракитин – чужой человек, а вот рядом «орудуют» свои, родные. Иван, научаемый сатаной, начал готовить побег, его дело продолжила Катерина Ивановна, пытаясь втянуть в него и Алексея. Она воздействует на его сознание своей красотой, искренностью и даже своим несчастьем. И Алексей, оставшийся без помощи учителя, начинает колебаться, – он не склоняет брата к побегу, как того хочет Катерина Ивановна, но и не отговаривает от него: «Слушай, брат, раз навсегда <…>, вот тебе мои мысли на этот счёт. И ведь ты знаешь, что я не солгу тебе. Слушай же: ты не готов, и не для тебя такой крест. Мало того: и не нужен тебе, не готовому, такой великомученический крест. Если бы ты убил отца, я бы сожалел, что ты отвергаешь свой крест. Но ты невинен, и такого креста слишком для тебя много. Ты хотел мукой возродить в себе другого человека; по-моему, помни только всегда, во всю жизнь и куда бы ты ни убежал, об этом другом человеке – и вот с тебя и довольно. То, что ты не принял большой крестной муки, послужит только к тому, что ты ощутишь в себе ещё больший долг и этим беспрерывным ощущением впредь, во всю жизнь, поможешь своему возрождению, может быть, более, чем если б пошёл туда. Потому что там ты не перенесёшь и возропщешь <…>. Не всем бремена тяжкие, для иных они невозможны…» [15; 185].

Назвав эту главу «На минутку ложь стала правдой», Достоевский дал ключ ко всему сказанному в ней. Алексей «на минутку» забыл, что Господь не даёт человеку креста не по его силам и что всякий, кто несёт его смиренно и твёрдо, получает от Него благодатную помощь. Сердцем Алексей чувствует глубокую неправду своих слов, сказанных брату, но разум легко подыскивает оправдания: «Если бы за побег твой остались в ответе другие: офицеры, солдаты, то я бы тебе «не позволил» бежать <…>. Но говорят и уверяют <…> что отделаться можно пустяками. Конечно, подкупать нечестно даже и в этаком случае, но тут уже я судить ни за что не возьмусь, потому, собственно, что если б мне, например, Иван и Катя поручили в этом деле для тебя орудовать, то я, знаю это, пошёл бы и подкупил; это я должен тебе всю правду сказать. А потому я тебе не судья в том, как ты сам поступишь. Но знай, что и тебя не осужу никогда» [15; 185]. Однако страдание уже сделало Дмитрия мудрым: ««Но зато я себя осужу! <…> Я убегу, это и без тебя решено было: Митька Карамазов разве может не убежать? Но зато себя осужу и там буду замаливать грех во веки! Ведь этак иезуиты говорят, этак? Вот как мы теперь с тобой, а? – Этак», – тихо улыбнулся Алёша» [15; 186].

Дмитрий знает главное – побег означает «другую каторгу, не хуже, может быть, этой!» [15; 186]. И если он сейчас не в силах вынести «эту», то неизбежно погибнет на «той». Но тогда вместе с ним погибнет и Грушенька: «Ну американка ль она? Она русская, вся до косточки русская, она по матери родной земле затоскует, и я буду видеть каждый час, что это она для меня тоскует, для меня такой крест взяла, а чем она виновата?» [15; 186]. Главное же, что в новой каторге не будет того, что есть в этой: «Я эту Америку, чёрт её дери, уже теперь ненавижу. <…> Ненавижу я эту Америку уж теперь! И хоть будь они там все до единого машинисты необъятные какие али что – чёрт с ними, не мои они люди, не моей души! Россию люблю <…>, русского Бога люблю, хоть я сам и подлец! Да я там издохну!» [15; 186].

Очевидно, что судьбами братьев Карамазовых Достоевский показывает различные пути будущей России. Алексей и Иван символизируют крайние варианты: естественной укоренённости в народном духе противостоит нигилизм Ивана. Подобные типы и были и есть в русском обществе, но его основную массу представляет образ Дмитрия, соединяющий в себе черты обоих крайностей. Полагаем, Достоевский понимал, что этот путь наиболее вероятен для России, хотя он всё же желал бы для неё пути Алексея – более прямого и ясного[304].

Образ Павла Фёдоровича Смердякова отличается от всех других героев своей неотмирностью. Он – словно пришелец из какой-то иной реальности, лишь на время и случайно оказавшийся в этой. Смердяков настолько отличается от других людей, что даже его приёмный отец, старик Григорий, замечает: «Ты разве человек <…>, ты не человек, ты из банной мокроты завёлся, вот ты кто…» [14; 114]. Говоря так, Григорий не слишком преувеличивает. Смердяков родился в бане, являющейся для русского народа традиционным обиталищем нечистой силы. Но главное – он родился от греха, на который способен далеко не всякий человек. Поэтому можно предположить, что бес вошёл в его душу уже в момент зачатия да так и остался в ней. И Смердяков жил и рос на границе двух миров – духовного и человеческого. Но, будучи порождением зла, он изначально принадлежал ему, априори отвергая мир Божий и прежде всего его основу – любовь. Раньше других это понял Григорий, сказав жене: «Не любит он нас с тобой, этот изверг <…>, да и никого не любит (курсив наш. – О. С.)» [14; 114]. Эта неспособность любить кого-либо действительно извергает Смердякова из мира обычных людей и сближает с духами зла.

Будучи максимальным развитием тёмной, бесовской части души своего родителя, он ненавидит Россию ещё сильнее его и искренне желает ей скорейшей гибели: «Я всю Россию ненавижу <…>. В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с» [14; 205]. И при этом Смердяков вовсе не идеализирует Европу: «По разврату и тамошние, и наши все похожи. Все шельмы-с, но с тем, что тамошний в лакированных сапогах ходит, а наш подлец в своей нищете смердит и ничего в этом дурного не находит. Русский народ надо пороть-с…» [14; 205].

Другой характерной чертой Смердякова является гордость. Автор замечает: «Человек ещё молодой, всего лет двадцати четырёх, он был страшно нелюдим и молчалив. Не то чтобы дик или чего-нибудь стыдился, нет, характером он был, напротив, надменен и как будто всех презирал» [14; 114]. Искренне считая себя умнее многих людей, он полагал явной несправедливостью своё подчинённое по отношению к ним положение. Поэтому Смердяков никого не уважает, не любит и даже не боится. Единственное, чего ему не хватает, чтобы почувствовать себя вполне человеком, – это денег: «Была бы в кармане моём такая сумма, и меня бы здесь давно не было» [14; 205]. Но деньги ему нужны только как средство для получения власти над другими людьми. Пока же, не имея её, он заражает своей злобой всех, кто заведомо слабее его. Так, он научил Илюшу Снегирёва «зверской шутке, подлой шутке – взять кусок хлеба, мякишу, воткнуть в него булавку и бросить какой-нибудь дворовой собаке, из таких, которые с голодухи кусок, не жуя, глотают, и посмотреть, что из этого выйдет» [14; 480]. Именно Смердяков стал причиной первого греха, глубоко поразившего душу ребёнка, когда тот осознал случившееся и «больной, в слезах, три раза <…> повторял отцу: «Это оттого я болен, папа, что я Жучку тогда убил, это меня Бог наказал!»» [14; 482].

Достоевский подчёркивает, что нечеловеческая жестокость Смердякова укоренена в его природе: «В детстве он очень любил вешать кошек и потом хоронить их с церемонией. Он надевал для этого простыню, что составляло вроде как бы ризы, и пел и махал чем-нибудь над мёртвою кошкой, как будто кадил. Всё это потихоньку, в величайшей тайне» [14; 114]. При этом он не просто убивал кошек, а вешал их, что давало ему возможность наблюдать за мучительной агонией живого существа. Всецело отдаваясь своему безотчётному желанию, Смердяков не нуждался в каких-либо санкциях совести. Вероятно, удовольствие от процесса убийства перевешивало страх возможного наказания, и было ясно, что он с ещё большим удовольствием убивал бы людей, если бы только был уверен, что не будет пойман. Поэтому он безо всяких колебаний, легко убивает родного отца, как только предоставляется возможность остаться безнаказанным. Позже Смердяков скажет Ивану, что если бы такой возможности не случилось, то «тогда ничего бы и не было-с…» [15; 62].

Однако Смердяков знает, что, убивая, он нарушает закон, и хочет переложить с себя хотя бы часть ответственности за преступление. Он идёт к своей цели, но боится последующего воздаяния – не от людей, а от Бога, о существовании Которого он, как всякий бес, прекрасно знает. Поэтому он стремится стать орудием чужой воли и воспринимает слова Ивана о праве безбожника на преступление как её проявление. Напомним, что хотя слова произносит Иван, принадлежат они не ему, а той силе, которая уже завладела его разумом и волей.

Силу этой власти писатель показывает характерной сценой: Иван хотел пройти мимо Смердякова, но вдруг взглянул на него «и остановился, и то, что он так вдруг остановился и не прошёл мимо, как желал того ещё минуту назад, озлило его до сотрясения» [14; 243]. Достоевский усиливает этот эффект описанием внешности Смердякова: «Левый чуть прищуренный глазок его мигал и усмехался, точно выговаривая: «Чего идёшь, не пройдёшь, видишь, что обоим нам, умным людям, переговорить есть чего»» [14; 243]. Иван затрясся от гнева: ««Прочь, негодяй, какая я тебе компания, дурак!» – полетело было с языка его, но, к величайшему его удивлению, слетело с языка совсем другое: «Что батюшка, спит или проснулся?» – тихо и смиренно проговорил он, себе самому неожиданно, и вдруг, тоже совсем неожиданно, сел на скамейку. На мгновение ему стало чуть не страшно…» [14; 244]. Переменой мизансцены Достоевский показывает, кто является настоящим господином, а кто – слугой. Теперь Иван сидел, глядя на Смердякова снизу вверх, а тот «стоял против него, закинув руки за спину и глядел с уверенностью, почти строго» [14; 244]. Потрясённый происходящим, Иван попытался вырваться из плена, но едва только он «качнулся, чтобы встать», «Смердяков точно поймал мгновенье» и так остановил Ивана словом, что тот «тотчас же опять уселся» [14; 244]. Он понял, что получит свободу только тогда, когда исполнит то, чего от него ждёт Смердяков и его господин.

Дело в том, что сатана не может сам убить человека, но может использовать в качестве своего орудия того, кто ненавидит ближнего своего или желает ему смерти. И теперь он стоит перед Иваном в облике лакея Смердякова и требует немедленного ответа. Как только Иван понял это, «что-то как бы перекосилось и дрогнуло» в его лице, и «он вдруг покраснел» [14; 249]. Он попытался разом освободиться от дьявольской власти и «внезапно, как бы в судороге, закусил губу, сжал кулаки и – ещё мгновение, конечно, бросился бы на Смердякова. Тот по крайней мере это заметил в тот же миг, вздрогнул и отдёрнулся всем телом назад» [14; 249]. Однако сил для борьбы у Ивана нет, потому что он – такой же раб зла, как и Смердяков. Иван понял это ещё тогда, когда увидел Смердякова возле дома отца: «С первого взгляда на него понял, что и в душе его сидел лакей Смердяков…» [14; 242].

«Лакей» – это человек, продавший свою свободу в обмен на то, что показалось ему более важным. И Иван и Смердяков находятся в рабстве у одного господина, и потому «мгновение прошло для Смердякова благополучно, и Иван Фёдорович молча, но как бы в каком-то недоумении, повернул в калитку» [14; 249]. Он уходит, отдавая отца на заклание: ««Я завтра в Москву уезжаю, если хочешь это знать, – завтра рано утром – вот и всё!» – с злобою, раздельно и громко вдруг проговорил он, сам себе потом удивляясь, каким образом понадобилось ему тогда это сказать Смердякову» [14; 249]. И сразу же Смердяков принял свой обычный вид и отступил назад, а Иван вдруг «засмеялся и быстро прошёл в калитку, продолжая смеяться. Кто взглянул бы на его лицо, тот наверно заключил бы, что засмеялся он вовсе не оттого, что было так весело. Да и сам он ни за что не объяснил бы, что было тогда с ним в ту минуту. Двигался и шёл он точно судорогой» [14; 250]. С этого момента старый дом семьи Карамазовых стал дверью в ад, открыл которую сам Иван.

Одно преступление неизбежно повлекло и другое: разрешив Смердякову убить отца, Иван стал его прямым соучастником. Всю ночь он не смыкал глаз, «вставал с дивана и тихонько, как бы страшно боясь, чтобы не подглядели за ним, отворял двери, выходил на лестницу и слушал вниз, в нижние комнаты, как шевелился и похаживал там внизу Фёдор Павлович – слушал подолгу, минут по пяти, со странным каким-то любопытством, затаив дух, и с биением сердца, а для чего он всё это проделывал, для чего слушал – конечно, и сам не знал. Этот «поступок» он всю жизнь свою потом называл «мерзким» и всю жизнь свою считал, глубоко про себя, в тайниках души своей, самым подлым поступком изо всей своей жизни» [14; 251].

В сложившейся ситуации только Иван мог остановить зло и не допустить злодейства. Но после того, как он «придушил в себе нравственное чувство» и преступил границу закона Божия, он уже не принадлежал себе, а потому (как и Раскольников в аналогичной ситуации) лишь безвольно наблюдал за происходящим словно со стороны: «Иван Фёдорович даже усмехнулся при мысли, что так всё сошлось, что нет никакой задержки внезапному отъезду» [14; 252]. Он покидает дом отца и уж совсем против своей воли докладывает об этом Смердякову: ««Видишь… в Чермашню еду…» – как-то вдруг вырвалось у Ивана Фёдоровича, опять как вчера, так само собою слетело, да ещё с каким-то нервным смешком. Долго он это вспоминал потом» [14; 254]. Чем дальше Иван отъезжал от дома отца, тем легче и радостней ему становилось: «Прочь всё прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни вести, ни отзыва; в новый мир, в новые места, и без оглядки!» [14; 255]. Но совесть напомнила о цене этой свободы, и «вместо восторга на душу его сошёл вдруг такой мрак, а в сердце заныла такая скорбь, какой никогда он не ощущал прежде во всю свою жизнь» [14; 255]. Иван понял, что он только что купил собственное счастье, пусть и не «слезой невинного ребёнка», но жизнью родного отца.

Словами Фёдора Павловича автор указывает, что из всех братьев Смердяков особо ненавидит Алексея: «Он и меня терпеть не может», а «Алёшку подавно, Алёшку он презирает» [14; 122]. Это происходит потому, что Алексей живёт по законам, исполнение которых Смердяков считает неразумной слабостью. Он знает, что есть Бог и есть святые, которые «где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются…» [14; 120]. Но, искренне считая себя лучше многих людей, Смердяков разрешает себе не жить по закону Божьему, наивно полагая, что если так делают все, то и его судить не за что: «Знаю, что Царствия Небесного в полноте (курсив здесь и далее наш. – О. С.) не достигну (не очень-то вере моей там верят, и не очень уж большая награда меня на том свете ждёт)… <…>. На милость Господню весьма уповаю, питаюсь надеждой, что и совсем прощён буду-с…» [14; 121]. При этом он искренне считает возможным отречься от Христа для того, «чтобы спасти тем самым свою жизнь для добрых дел, коими в течение лет и искупить малодушие» [14; 117]. Но здесь его устами говорит сам сатана – отец лжи, потому что сознательное, волевое удовлетворение эгоистических потребностей является не малодушием, а предательством.

Исход жизни Смердякова, самоубийство, обусловлен нравственными причинами: в нём нет любви, а есть лишь злоба – разрушающая, разъедающая душу и делающая бессмысленной и невыносимой жизнь. Единственное, что придавало ей какой-либо смысл, – мечта о свободной и обеспеченной жизни, осуществление которой связывалось с Иваном, который сформулировал теоретическое средства достижения этой цели: «Злодейство не только должно быть дозволено, но даже признано самым необходимым и самым умным выходом из положения всякого безбожника!» [14; 65]. Но после того, как оказалось, что Иван не способен верить не только в Бога, но и в то, о чём сам говорил, Смердяков понял, что остался совсем один.

С утратой кумира жизнь потеряла для Смердякова всякий смысл, и он убивает себя. Напомним, что его личность возникла из соединения сатанинской злобы и гордости с ущербной и бессильной человеческой природой. И если бы эта природа была цельной, сильной и волевой, то в мире появился бы тот антихрист, о котором предупреждает Священное Писание. Но сроки ещё не исполнились. Антихрист разделился между Иваном и Смердяковым так же, как между Ставрогиным и Петром Верховенским, и мир устоял, ибо «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет» (Мф. 12, 25).

Появление в романе образа семинариста Михаила Ракитина связано с особым отношением Достоевского к общественному служению Церкви. По его мнению, к концу XIX века духовенство превратилось в замкнутое профессиональное сословие, почти не связанное ни с «обществом», ни с «народом». Трагический парадокс заключается в том, что разрушение религиозного сознания внутри этого сословия происходило масштабнее и глубже, чем где-либо, и в результате духовные учебные заведения превращались в кузницу безбожников и революционеров.

Примером тому служит образ Ракитина, введённый в роман главой с характерным названием «Семинарист-карьерист». О том, какого рода карьера его ждёт, говорит Иван: если Ракитин «не согласится на карьеру архимандрита в весьма недалёком будущем, и не решится постричься, то непременно уедет в Петербург и примкнёт к толстому журналу, непременно к отделению критики, будет писать лет десяток и в конце концов переведёт журнал на себя. Затем будет опять его издавать и непременно в либеральном и атеистическом направлении, с социалистическим оттенком, с маленьким даже лоском социализма, но держа ухо востро, то есть, в сущности, держа нашим и вашим и отводя глаза дуракам». Конец этой карьеры Иван видит «в том, что оттенок социализма не помешает» Ракитину «откладывать на текущий счёт подписные денежки и пускать их при случае в оборот, под руководством какого-нибудь жидишки, до тех пор, пока не выстроит капитальный дом в Петербурге, с тем, чтобы перевесть в него и редакцию, а в остальные этажи напустить жильцов» [14; 77]. Заметим, что слова Ивана подтвердились весьма скоро.

О личных качествах Ракитина говорит сам автор: «Он везде имел связи и везде добывал языка. Сердце он имел весьма беспокойное и завистливое. Значительные свои способности он совершенно в себе сознавал, но нервно преувеличивал их в своём самомнении. Он знал наверно, что будет в своём роде деятелем, но Алёшу, который был к нему очень привязан, мучило то, что его друг Ракитин бесчестен и решительно не сознаёт того сам, напротив, зная про себя, что он не украдёт денег со стола, окончательно считал себя человеком высшей честности. Тут уже не только Алёша, но и никто бы не мог ничего сделать» [14; 79]. Достоевский особо отмечает его умение «со всеми обойтись и каждому представиться сообразно с желанием того, если только усматривал в сем малейшую для себя выгоду» [14; 296]. Эгоизм, ради удовлетворения которого Ракитин и «в щелку пролезет» [15; 28], делает его прямым наследником Лужина («Преступление и наказание»). Для достижения своих целей Ракитин без раздумий использует любые средства, в том числе и человеческое горе: духовный срыв Алексея после смерти старца Зосимы и даже суд над Дмитрием: «Хочет он обо мне, о моем деле статью написать, и тем в литературе свою роль начать, с тем и ходит, сам объяснял» [15; 28]. Подчёркивая, что Ракитин – не исключительное явление, а особый тип: «Много их расплодилось!» [15; 28], Дмитрий повторяет слова Разумихина о Лужине: «К общему-то делу в последнее время прицепилось столько разных промышленников, и до того исказили они всё, к чему ни прикоснулись, в свой интерес, что решительно всё дело испакостили [6; 116].

Ракитин получает духовное образование по сословному принципу, как «сын попа». Соблюдая внешнее благочестие, он уже не верит в Бога: «Человечество само в себе силу найдёт, чтобы жить для добродетели, даже и не веря в бессмертие души! В любви к свободе, равенству, братству найдёт…» [14; 76]. Это замечает и Дмитрий: «А не любит Бога Ракитин, ух не любит! Это у них самое больное место у всех! Но скрывают. Лгут. Представляются» [15; 29]. Однако Ракитин не просто сам не верит в Бога, он распространяет безверие вокруг себя. Для этого он и собирается заняться литературной критикой, хотя понимает, что открыто пропагандировать атеизм ему не удастся. Примечательно, что в своём безбожии он очень близок Ивану. Так, на вопрос Дмитрия: «Только как же, спрашиваю, после того человек-то? Без Бога-то и без будущей жизни? Ведь это, стало быть, теперь всё позволено, всё можно делать?» – Ракитин смеётся над ним точно так же, как Иван над Алексеем: «А ты и не знал?» [15; 29].

Кроме эгоизма и тщеславия яркой чертой личности Ракитина является сладострастие, очень близкое карамазовскому: «Тут влюбится человек в какую-нибудь красоту, в тело женское, или даже только в часть одну тела женского (это сладострастник может понять), то и отдаст за неё собственных детей, продаст отца и мать, Россию и отечество; будучи честен, пойдёт и украдёт; будучи кроток – зарежет, будучи верен – изменит» [14; 74]. Дмитрий даже замечает его внешнее сходство со стариком Карамазовым: «И такая у него скверная сладострастная слюна на губах…» [15; 29]. А сам Ракитин, разговаривая с Дмитрием, почти дословно повторяет слова Смердякова, сказанные Ивану: «Умному <…> человеку всё можно, умный человек умеет раков ловить, ну а вот ты <…> убил и влопался, и в тюрьме гниёшь!» [15; 29]. И писатель ещё усиливает эту близость наблюдением Дмитрия: «Я ему сейчас вот говорил: «Карамазовы не подлецы, а философы, потому что все настоящие русские люди философы, а ты хоть и учился, а не философ, ты смерд». Смеётся, злобно так» [15; 28]. Подобно Смердякову, Ракитин никого, кроме себя, не любит: «Ивана не любит, ненавидит, тебя (Алексея. – О. С.) тоже не жалует. <…> Возносится очень, однако» [15; 28]. Карамазовы, как бы ни были изломаны своими страстями, в Бога верят, а Ракитин, по словам Дмитрия, – «свинья естественная!» [15; 29] – то есть существо, подчиняющееся собственному естеству, а не Божьему или человеческому закону.

Может показаться, что Достоевский использует образ Ракитина для пересказа событий и пояснения отношений между персонажами первого круга, освобождая тем самым повествование от «авторского» голоса. Но его главная функция – идейная. Будучи атеистом, Ракитин не верит не только в Бога, но и в дьявола, «естественно» беря на себя его роль в совращении праведников с пути истинного. Вместо того чтобы помочь Алексею, считающему его своим другом, в самую тяжкую минуту его жизни, Ракитин пытается всячески совратить его, чтобы увидеть «падение праведника». Однако Господь даже злобу человеческую обращает во благо тем, кто верит в Него. Алексей и Грушенька открыли друг в друге сокровища Христовой любви, и «Ракитин удивлялся на их восторженность и обидчиво злился, хотя и мог бы сообразить, что у обоих как раз сошлось всё, что могло потрясти их души так, как случается это нечасто в жизни. Но Ракитин, умевший весьма чувствительно понимать всё, что касалось его самого, был очень груб в понимании чувств и ощущений ближних своих – отчасти по молодой неопытности своей, а отчасти и по великому своему эгоизму» [14; 318].

После того как ему не удалось столкнуть Алексея с праведного пути, Ракитин «не любил встречаться» и «почти не говорил с ним, даже и раскланивался с натугой» [15; 26–27]. Зато он сблизился с Дмитрием, делавшим первые шаги в новой жизни и сильно нуждавшимся в любой помощи: «Я этаких прежде вон вышвыривал, ну а теперь слушаю. Много ведь и дельного говорит. Умно тоже пишет» [15; 29]. Ракитин старается всячески уверить Дмитрия в том, что он погиб безвозвратно, что пути к воскресению нет и потому бессмысленно «петь гимн Богу». С этой целью он рисует картину некоего «нового» мира, в котором уже не будет места Богу, а будут только «новые люди», и наступит новая эпоха, в которой мир будет управляться лишь «естественными» законами. И Дмитрий почти соглашается с неизбежностью этого: «Новый человек пойдёт, это-то я понимаю… <…> Химия, брат, химия! Нечего делать, ваше преподобие, подвиньтесь немножко, химия идёт!» [15; 28–29]. Но в этот момент Господь посылает ему в помощь Алексея, который укрепляет брата и благословляет его на предстоящее страдание.

Заметим, что Ракитин не просто совращает праведников, а пытается подтолкнуть их к предательству самих себя и Бога, то есть к смерти. Предательство для него – естественное состояние, но Достоевский, подбирая этому персонажу фамилию, сознательно уходит от прямой аллюзии с евангельским деревом смерти и заменяет «осину» на «ракиту». О том, что это дерево в романе символизирует смерть, говорят слова Дмитрия, стоящего на перекрёстке дорог: «Вот ракита, платок есть, рубашка есть, верёвку сейчас можно свить, помочи в придачу и – не бременить уж более землю, не бесчестить низким своим присутствием!» [14; 142].

Образ Грушеньки Светловой является выражением русской идеи в её женском варианте. Достоевский подчёркивает это портретом своей героини: «Хороша она была очень, очень даже, – русская красота, так многими до страсти любимая» [14; 136]. Передвигалась она мягко и неслышно, а лицо имело «детское, простодушное выражение. Она глядела как дитя, радовалась чему-то как дитя, <…> и как бы сейчас чего-то ожидая с самым детским нетерпеливым и доверчивым любопытством. Взгляд её веселил душу…

И однако ж это было мощное и обильное тело» [14; 137]. Писатель отмечает не исключительность, а именно типичность этой красоты: «Добрая, милая женщина, положим красивая, но так похожая на всех других красивых, но «обыкновенных» женщин! <…>. Одним словом, красота на мгновение, красота летучая, которая так часто встречается именно у русской женщины» [14; 136, 137]. И, однако же, было в её глазах нечто, что непременно заставило бы «самого равнодушного и рассеянного человека, даже где-нибудь в толпе, на гуляньи, в давке, вдруг остановиться пред этим лицом и надолго запомнить его» [14; 137].

Достоевский наделяет Грушеньку типичными, на его взгляд, чертами русского национального характера: верующая, милосердная, способная на любовь и верность до самоотвержения и вместе с тем умеющая обеспечить свою материальную независимость. Писатель особо подчёркивает, что предприимчивость Грушеньки не порождена страстью сребролюбия, деньги нужны ей лишь для того, чтобы чувствовать себя независимой, сама же она нисколько не зависит от них: «Захочу, и не пойду я теперь никуда и ни к кому, захочу – завтра же отошлю Кузьме всё, что он мне подарил, и все деньги его, а сама на всю жизнь работницей поденной пойду!» [14; 323]. Заметим, что Грушенька является единственной героиней романа, не только открыто выражающей своё национальное самосознание, но и отстаивающей его (встреча с «прежним» в Мокром).

Писатель неоднократно отмечает религиозность Грушеньки: она крестится, молитвенно обращается к Богу. Так, узнав о смерти Зосимы, «она набожно (курсив наш. – О. С.) перекрестилась. – Господи, да что же я…» [14; 318], а услышав от Дмитрия об его невиновности в смерти отца, «привстала и набожно перекрестилась на икону. «Слава тебе, Господи!» – проговорила она горячим, проникновенным голосом…» [14; 455]. Грушенька и происходила «как-то из духовного звания, была дочь какого-то заштатного дьякона или что-то в этом роде» [14; 311] и даже жила вблизи Соборной площади. В Мокром она благословляет подходящих к ней девушек крестным знамением и даже говорит Дмитрию, что пойдёт в монастырь. Это желание рождается из покаянного чувства, ставшего следствием понимания того, что полной и чистой радости в новой жизни не бу дет, если внести в неё весь груз старых грехов: «Надо, чтоб это честно… впредь будет честно… и чтоб и мы были честные, чтоб и мы были добрые, не звери, а добрые… <…> Кабы Богом была, всех бы людей простила: «Милые мои грешнички, с этого дня прощаю всех». А я пойду прощения просить: «Простите, добрые люди, бабу глупую, вот что». Зверь я, вот что. А молиться хочу. <…> Злодейке такой, как я, молиться хочется! <…> Все люди на свете хороши, все до единого. Хорошо на свете. Хоть и скверные мы, а хорошо на свете. Скверные мы и хорошие, и скверные и хорошие…» [14; 398, 397]. И она действительно просит прощения у всех собравшихся: «Виновата… простите…» [14; 398].

Достоевский подчёркивает особое духовное родство Грушеньки и Алексея, наиболее ярко проявляющееся в их отношении к Дмитрию: Алексей удерживает брата от падения, а Грушенька указывает ему правильный путь: «А мы пойдём с тобою лучше землю пахать. Я землю вот этими руками скрести хочу. Трудиться надо, слышишь?» [14; 399]. Этот призыв является скрытой аллюзией к заповеди Бога «возделывать и хранить» сад своей души (Быт. 2:15). Именно отсутствие труда над собственной душой является главной причиной всех бед Дмитрия, да и самой Грушеньки. Понимая это, она ищет идеал, способный определить предметную цель этого труда, и потому с особым вниманием присматривается к Алексею: «Ты, Алёша, и не знал ничего, от меня отворачивался, пройдёшь – глаза опустишь, а я на тебя сто раз до сего глядела, всех спрашивать об тебе начала. Лицо твоё у меня в сердце осталось: «Презирает он меня, думаю, посмотреть даже на меня не захочет». И такое меня чувство взяло под конец, что сама себе удивляюсь: чего я такого мальчика боюсь?» [14; 320]. На самом деле она боится не Алексея, а того, что его внешнее благочестие – лишь лицемерная маска. Но Грушенька ещё сохраняет веру в человека и потому встречает Алексея «добродушно, весело смеясь», в ней «всё было просто, простодушно: движения её были скорые, прямые, доверчивые…» [14; 314, 315]. И, найдя в Алексее реальный пример того, что в мире действительно можно жить по заповедям Христовым, она полюбила его как надежду на спасение.

Грушенька искренне считает себя виновницей того, что произошло в семействе Карамазовых: «Это я, я окаянная, я виновата! – прокричала она раздирающим душу воплем, вся в слезах, простирая ко всем руки, – это из-за меня он убил!.. Это я его измучила и до того довела! Я и того старичка-покойничка бедного измучила, со злобы моей, и до того довела! Я виноватая, я первая, я главная, я виноватая!» [14; 412]. Её чистосердечие и искренность не могут оставить равнодушным даже строгого исправника, который говорит Дмитрию: «Она, брат, умница, она добрая…» – и даже выступает защитником Грушеньки перед лицом общественного мнения: «Я перед ней виноват, она хорошая душа, господа, это кроткая душа и ни в чём не повинная» [14; 418].

Арест Дмитрия заставил Грушеньку многое переосмыслить и в самой себе, и в своей жизни. В ней сказывался некоторый переворот духовный, являлась «какая-то неизменная, смиренная, но благая и бесповоротная решимость. Между бровями на лбу появилась небольшая вертикальная морщинка, придававшая милому лицу её вид сосредоточенной в себе задумчивости, почти даже суровой на первый взгляд. Прежней, например, ветрености не осталось и следа. Странно было для Алёши и то, что, несмотря на всё несчастие, постигшее бедную женщину, невесту жениха, арестованного по страшному преступлению, почти в тот самый миг, когда она стала его невестой, несмотря потом на болезнь и на угрожающее впереди почти неминуемое решение суда, Грушенька всё-таки не потеряла прежней своей молодой весёлости. В гордых прежде глазах её засияла теперь какая-то тихость…» [15; 5]. Она изменилась даже внешне, что сразу словами Хохлаковой злобно-завистливо заметило «общество»: «Говорят, она стала святая, хотя и поздно. Лучше бы прежде, когда надо было, а теперь что ж, какая же польза?» [15; 14].

Но всё же сразу освободиться от всего прошлого невозможно. Одиннадцатая книга романа открывается диалогом Грушеньки и Алексея, во время которого он замечает, что её глаза «изредка опять-таки пламенели некоторым зловещим огоньком, когда её посещала одна прежняя забота, не только не заглохнувшая, но даже и увеличившаяся в её сердце» и в какой-то момент «вдруг из кроткого и тихо-весёлого лицо её стало угрюмым и злым» [15; 5–6, 9]. Причиной тому была ревность Грушеньки к Катерине Ивановне и обида на неё за то, что она «погубила» Дмитрия. Поэтому на просьбу Катерины Ивановны о прощении Грушенька «посмотрела на неё в упор и, переждав мгновение, ядовитым, отравленным злобой голосом ответила: «Злы мы, мать, с тобой! Обе злы! Где уж нам простить, тебе да мне? Вот спаси его, и всю жизнь молиться на тебя буду»» [15; 188]. Этими словами она обнаружила не только подлинный мотив просьбы Катерины Ивановны, но и собственную ожесточенность [15; 9]. Однако в ее сердце живут и любовь, и милосердие, в силу которого она взяла к себе в приживальщики помещика-бомжа Максимова: «Эх, всякий нужен <…>, и по чему узнать, кто кого нужней» [15; 8].

Заметим, что настоящего духовного единства, «срастания» между Грушенькой и Дмитрием ещё нет. Причина этого в том, что внутреннее перерождение Дмитрия оказалось намного глубже, чем у Грушеньки, и она не может понять этого нового человека в нём: «Заговорит, заговорит – ничего понимать не могу, думаю, это он об чём умном, ну я глупая, не понять мне, думаю; только стал он мне вдруг говорить про дитё, то есть про дитятю какого-то, «зачем, дескать, бедно дитё?». «За дитё-то это я теперь и в Сибирь пойду, я не убил, но мне надо в Сибирь пойти!» Что это такое, какое такое дитё – ничегошеньки не поняла. Только расплакалась, как он говорил, потому очень уж он хорошо это говорил, сам плачет, и я заплакала, он меня вдруг и поцеловал и рукой перекрестил» [15; 10–11]. Повторяется сцена, когда Соня не понимает «учёной» аргументации Раскольникова и просит его объяснить причину происшедшего просто: «Говори, говори! Я пойму, я про себя всё пойму!» [6; 318].

Образ Катерины Ивановны Верховцевой – женский вариант типа человека, целиком полагающегося лишь на собственные силы и готового бросить вызов всем внешним обстоятельствам. Нравственную основу этого типа образуют гордыня и порождённый ею бунт с целью утверждения собственной воли.

Достоевский неоднократно подчёркивает гордость как доминирующую черту личности Катерины Ивановны, которая «подчинялась лишь своей благодетельнице, генеральше…» [14; 133], тогда как все остальные безоговорочно и без сопротивления подчинялись ей. Уже при первой встрече Алексея «поразила властность, гордая развязность, самоуверенность надменной девушки» [14; 133]. А Дмитрий заметил: «Такие такими и остаются, они не смиряются перед судьбой» [14; 134]. Судьба означает «судилище», «суд Божий»[305], и то, что Катерина Ивановна не может смириться перед Богом, действительно говорит об её непомерной гордыне. Гордость настолько переполняет её, что она даже чувствует «потребность гордиться» [14; 172]. Это восхищает Дмитрия: «Но гордость наша, но потребность риска, но вызов судьбе, вызов в беспредельность!» [14; 143]. Однако поскольку «беспредельность» – одно из свойств Бога, то последние слова можно воспринимать и как указание на богоборческий характер Катерины Ивановны.

Она всегда уверена как в собственной правоте, так и в праве распоряжаться чужими судьбами. Так, она решила, что должна спасти Дмитрия: «Он ещё не погиб! Он только в отчаянии, но я ещё могу спасти его» [14; 135]. Но Дмитрий бежит от такого «спасения», а Катерина Ивановна в тщеславном ослеплении даже не понимает нелепости своего упрёка Алексею в том, что Дмитрий доверился брату, а не ей: «Отчего я до сих пор не заслужила того же?». Более того, она совершенно искренне ставит себя наравне с Богом, требуя, чтобы Дмитрий не стыдился перед ней своего падения: «Ведь Богу он говорит же всё, не стыдясь» [14; 135].

Причиной сближения Катерины Ивановны и Дмитрия стала гордость, выражающаяся в стремлении жить по собственным правилам, не связанным непосредственно ни с Божьим, ни с человеческим законом. Но гордость Дмитрия скрыта под его страстностью и сладострастной витальностью, а гордость Катерины Ивановны закована в броню рационализма. Ослеплённая гордостью, Катерина Ивановна уверена, что способна подчинить себе любого человека, в том числе и Дмитрия, которого она искренне считала намного ниже себя. Но гордость Дмитрия («Бурбон я был ужаснейший» [14; 103]) противилась давлению гордой воли Катерины Ивановны тем сильнее, чем более оно возрастало.

В конце концов Дмитрий уходит к Грушеньке, а после «катастрофы» начинается его духовное перерождение. Он обретает веру и встаёт на путь очистительного страдания. Пусть Грушенька не всё поняла в этом «новом» Митеньке, она поддерживает его и готова идти вместе с ним до конца, а Катерина Ивановна в духовном смысле осталась там же, где и была. Она не делает зла намеренно, потому что в ней есть и искренность, и благородство, но сердечные порывы настолько глубоко скрыты под рационально усвоенными правилами и принципами, на которых зиждется гордость, что прорываются крайне редко и всегда болезненно[306].

Заметим, что нравственная исковерканность Катерины Ивановны намного страшнее, чем у Фёдора Павловича. Он просто (подобно героям «Бобка») сокрушает все приличия, она же разумом лжёт себе и волей заставляет себя поверить этой лжи. В результате возникает некое метабытийное пространство лжи, фантастический мир, которым человек заменяет подлинную реальность.

После того как Дмитрий отдалился от Катерины Ивановны, та же самая гордость стала причиной её сближения с Иваном. И здесь она нашла равного себе. Как «Иван не мог бы перед нею смириться, да и смирение это не дало бы ему счастия» [14; 170], так и Катерина Ивановна «не может ни с кем примириться» [14; 171]. Иван прямо говорит Катерине Ивановне: «И всё это от вашей гордости. О, тут много принижения и унижения, но всё это от гордости…» [14; 175]. Речь идёт о той трагической ситуации, в которой Катерина Ивановна оказалась, желая во что бы то ни стало «приручить» Дмитрия: «Я буду богом его, которому он будет молиться, – и это по меньшей мере он должен мне за измену свою и за то, что я перенесла через него…» [14; 172].

Иван отлично это понимает: «Что для других лишь обещание, то для неё вековечный, тяжёлый, угрюмый может быть, но неустанный долг. И она будет питаться чувством этого исполненного долга!». А вся жизнь её теперь «будет проходить <…> в страдальческом созерцании собственных чувств, собственного подвига и собственного горя <…>, в сладком созерцании раз навсегда исполненного твёрдого и гордого замысла…» [14; 173]. Иван прав – Катерина Ивановна действительно чувствует потребность в страдании, от которого испытывает особое удовольствие: «Она задыхалась. Она, может быть, гораздо достойнее, искуснее и натуральнее хотела бы выразить свою мысль, но вышло слишком поспешно и слишком обнажённо» [14; 172]. Однако гордыня способна управлять и волей, и чувствами: «В один миг произошла в ней удивительная перемена, чрезвычайно изумившая Алёшу: вместо плакавшей сейчас в каком-то надрыве своего чувства бедной оскорблённой девушки явилась вдруг женщина, совершенно владеющая собой и даже чем-то чрезвычайно довольная, точно вдруг чему-то обрадовавшаяся» [14; 173].

Причину таких перемен хорошо понимает Дмитрий. Он вспоминает, как хотел снова попросить у Катерины Ивановны денег: «Она могла бы мне дать эти деньги <…>, из отмщения мне дала бы, из наслаждения мщением, из презрения ко мне дала бы, потому что это тоже инфернальная душа и великого гнева женщина!» [14; 446]. Инфернальность Катерины Ивановны обусловливается её рабством множеству страстей: гордыне, властолюбию, гневу, мести. Однако даже несмотря на это в ней сохраняется образ Божий и живая душа, что выражается в бескорыстной помощи семейству Снегирёвых [14; 486–487].

В её душе идёт ни на минуту не прекращающаяся борьба между страстями, разумом и живым человеческим сердцем. Совесть говорит Катерине Ивановне о том, что в случившемся с Дмитрием есть немалая доля и её вины, но гордый разум пытается заглушить этот голос насильным исполнением рационально созданного долга. Так же рационально, не веря, но зная о силе веры, она пытается использовать религию. Об этом говорят слова Ивана: «Теперь всю ночь молить Божию Матерь будет, чтоб указала ей, как завтра на суде поступить…» [15; 39]. Однако необходимым условием общения с Богом является покаяние и смирение, а их нет ни в словах, ни в поступках Катерины Ивановны даже в отношении тех, кого она любит: «Я объяснений дать не захотела, просить прощения не могла; тяжело мне было, что такой человек мог заподозрить меня в прежней любви к этому…» [15; 180]. В религии она ищет лишь облегчения страданий, но не общения с Богом и спасения от смерти. Поэтому она усиленно уговаривает Алексея: «Я для того вас и призвала сегодня, чтобы вы обещались мне сами его уговорить. Или, по-вашему, тоже бежать будет нечестно, не доблестно, или как там… не по-христиански, что ли?» [15; 182]. Она ни на минуту не сомневается, что Дмитрий способен на подлость: «Ничего, ничего, за него не бойтесь! <…> Будьте уверены, что он согласится бежать. <…> Не беспокойтесь, согласится бежать. Да он уж и согласен: разве может он свою тварь оставить? А в каторгу её не пустят, так как же ему не бежать? Он, главное, вас боится, боится, что вы не одобрите побега с нравственной стороны, но вы должны ему это великодушно позволить, если уж так необходима тут ваша санкция, – с ядом прибавила Катя» [15; 181].

Гордыня и властолюбие препятствуют духовно-нравственному преображению Катерины Ивановны, поэтому она «изменилась мало за это время, но тёмные глаза её сверкали зловещим огнём», и какая-то особая «решимость сверкала в её тёмном, сумрачном взгляде» [15; 37, 111]. Тьма и сумрак в европейской культуре традиционно являются символами инфернального отсутствия Света. О возможной причине такого духовного состояния соперницы говорит Грушенька: «Стыда в ней мало истинного, вот что…» [15; 114]. В отличие от Дмитрия, Катерина Ивановна старается руководствоваться в жизни исключительно разумом, не замечая, что иногда он позволяет совершать страшные подлости. Так, она рассказала на суде, как сыграла на слабости Дмитрия, намеренно заставив мучиться: ««Тебе надо денег для измены мне с твоею тварью, так вот тебе эти деньги, я сама тебе их даю, возьми, если ты так бесчестен, что возьмёшь!..». Я уличить его хотела, и что же? Он взял, он их взял, и унёс, и истратил их с этою тварью там, в одну ночь…» [15; 119]. Достоевский делает характерные ремарки, показывающие внутреннее состояние Катерины Ивановны, которая «злорадно и ехидно подсказывала суду» наиболее характерные детали письма, «конечно, презирая все для себя последствия, хотя, разумеется, их предвидела ещё, может, за месяц тому, потому что и тогда ещё, может быть, содрогаясь от злобы, мечтала: «Не прочесть ли это суду?»» [15; 120].

С каждым днём Катерина Ивановна всё больше ненавидит Дмитрия, при одном упоминании о котором она уже даже и не говорит, а «злобно отчеканивает» слова и «яростно скрежещет в исступлении» [15; 37, 120]. Она уверена не только в том, что он убил отца, но и в том, что он способен на подлость: «Так или этак, а он всё-таки придёт к этому выходу: он должен бежать!» [15; 180]. Дмитрий говорит о причине этого: «За многое мы друг друга ненавидели, Катя, но клянусь, клянусь, я тебя и ненавидя любил, а ты меня – нет!» [15; 120]. Но она не понимает Дмитрия и смеётся над его новой верой: «Он там толкует <…> про какие-то гимны, про крест, который он должен понести, про долг какой-то <…> разве он готов на страдание <…> да и такому ли страдать? Такие, как он, никогда не страдают!» [15; 181–182]. И, замечает Достоевский, «какое-то чувство уже ненависти и гадливого презрения прозвучало в этих словах. А между тем она же его предала» [15; 182].

В горделивом ослеплении замкнутая на саму себя, Катерина Ивановна перестаёт понимать даже Ивана, говоря Алексею, что его заявление о виновности в смерти отца вызвано особым великодушием: «Этот несчастный, этот герой чести и совести <…> не покинул мысли спасти брата. <…> Вы такого самопожертвования не поймёте во всей полноте…» [15; 180]. Она не допускает возможности изменения духовного мира Ивана и считает, что это она спровоцировала его признание в суде: «О, всему, всему причиною моё бешенство! Это я, я и приготовила эту проклятую сцену в суде! Он захотел доказать мне, что он благороден, и что пусть я и люблю его брата, но он всё-таки не погубит его из мести и ревности.

Вот он и вышел в суде… Я всему причиною, я одна виновата!» [15; 181]. И хотя Катерина Ивановна произносит те же слова, что и Грушенька, в них нет раскаяния. Ради своего чувства к Ивану она готова даже на преступление, и потому заранее продумывает сцену в суде и берёт с собой «документ», обличающий Дмитрия.

Непрекращающаяся борьба сердца и скованного страстями разума заставляют живую душу Катерины Ивановны страдать искренно и глубоко: «Она теперь именно в той степени невыносимого страдания, когда самое гордое сердце с болью крушит свою гордость и падает побеждённое горем» [15; 181]. И в какой-то момент Алексей вдруг почувствовал, что «совесть тянет её повиниться, именно пред ним <…>, со слезами, со взвизгами, с истерикой, с битьём об пол. Но он боялся этой минуты и желал пощадить страдающую» [15; 181], понимая, что Катерина Ивановна может не вынести собственного покаяния. Алексей чувствует, что помочь ей может лишь искреннее раскаяние, и фактически принуждает её к нему, заставляя прийти к Дмитрию в тюрьму: «Вы безвинно погибшего посетите, – с вызовом вырвалось у Алёши, – его руки чисты, на них крови нет! Ради бесчисленного его страдания будущего посетите его теперь! Придите, проводите во тьму… станьте на пороге и только… Ведь вы должны, должны это сделать! – заключил Алёша, с неимоверною силой подчеркнув слово «должны»» [15; 182].

И Катерина Ивановна заставила себя прийти к Дмитрию в тюремную больницу. Они простили друг другу всё и «лепетали <…> речи почти бессмысленные и исступлённые, может быть даже и неправдивые, но в эту-то минуту всё было правдой, и сами они верили себе беззаветно» [15; 188]. Однако раскаяние Катерины Ивановны не продолжилось покаянием – стремлением к духовному самопреображению, потому что почти сразу было подавлено гордыней. И Катерина Ивановна приходит к Дмитрию не для того чтобы попросить прощения, а для того чтобы «себя казнить» [15; 188]. По этому, когда внезапно вошла Грушенька и Катерина Ивановна «тихо, почти шёпотом, простонала ей: «Простите меня!»» [15; 188], это не было смирением. Грушенька поняла это сразу: «Уста её говорили гордые, а не сердце…» [15; 189]. Слова Катерины Ивановны подтверждают её правоту: «Нет, перед этой не могу казнить себя! Я сказала ей «прости меня», потому что хотела казнить себя до конца. Она не простила… Люблю её за это! – искажённым голосом прибавила Катя, и глаза её сверкнули дикою злобой» [15; 189].

Особенно быстрое и глубокое падение, связанное с крушением детских идеальных представлений о мире, испытывает Лиза Хохлакова. До поры она жила любя весь мир и желая счастья всем людям. Она верила, что счастье возможно и достижимо в самом ближайшем будущем: «Алёша, мы будем счастливы!» [14; 201]. Но скоро Лиза оказалась втянута в мир взрослых отношений и поневоле узнала, что он вовсе не так прекрасен, как ей казалось, – хорошие и даже близкие люди могут ненавидеть и убивать друг друга. Это открытие, в силу глубины характера и тонкой развитости чувств, поражает её настолько, что и она объявляет свой бунт против несовершенства мира.

Он начинается с малого: с подслушивания чужих разговоров, «невинной» лжи [15; 20] и чтения «дурных» книг [15; 23], но скоро доходит до полного отрицания мира, в котором, как ей кажется, правит зло: «Алёша, правда ли, что жиды на Пасху детей крадут и режут? <…> Я читала про какой-то где-то суд, и что жид четырёхлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял на стене, прибил гвоздями и распял, а потом на суде сказал, что мальчик умер скоро, чрез четыре часа. Эка скоро! Говорит: стонал, всё стонал, а тот стоял и на него любовался. Это хорошо!» [15; 24]. Зло поразило её своей смертоносной привлекательностью, заключённой в праве быть «не как все» и по своему усмотрению преступать закон Божественного мироустройства. Оно прельстило ещё не окрепшую душу Лизы и новой, не ведомой до сих пор «свободой»: «Я иногда думаю, что это я сама распяла. Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть» [15; 24].

Эти слова – детский протест Лизы против торжества зла: «Знаете, я про жида этого как прочла, то всю ночь так и тряслась в слезах. Воображаю, как ребёночек кричит и стонет (ведь четырёхлетние мальчики понимают), а у меня всё эта мысль про компот не отстаёт» [15; 24]. Жить в этом мире она больше не хочет и готова разрушить его: «Я ужасно хочу зажечь дом, <…>, наш дом. <…> Я просто не хочу делать доброе, я хочу делать злое, <…> чтобы нигде ничего не осталось. Ах, как бы хорошо, кабы ничего не осталось!» [15; 22]. Отвергая мир Божий, Лиза отказывается и от собственного спасения: «Я не хочу быть счастливою! <…> Я не хочу быть святою. Что сделают на том свете за самый большой грех?» [15; 21, 22]. Таким грехом православие считает сознательное и упорное противление воле Божией, что может выражаться как в целенаправленном разрушении Его мира, так и в саморазрушении. И Лиза готова к этому: «Я хочу себя разрушать» [15; 23], – потому что уже почувствовала особую сладость преступления: «Все меня обступят и будут показывать на меня пальцами, а я буду на всех смотреть. Это очень приятно» [15; 22].

Она подошла к самому краю гибели, но ещё не сделала последнего шага: «Мне иногда во сне снятся черти, будто ночь, я в моей комнате со свечкой, и вдруг везде черти, во всех углах, и под столом, и двери отворяют, а их там за дверями толпа, и им хочется войти и меня схватить. И уж подходят, уж хватают. А я вдруг перекрещусь, и они все назад, боятся, только не уходят совсем, а у дверей стоят и по углам, ждут. И вдруг мне ужасно захочется вслух начать Бога бранить, вот и начну бранить, а они-то вдруг опять толпой ко мне, так и обрадуются, вот уж и хватают меня опять, а я вдруг опять перекрещусь – а они все назад. Ужасно весело, дух замирает» [15; 23]. Лиза стоит на пороге своего преступления, и бесы подталкивают её к последнему шагу, сближая с тем, кто уже перешагнул эту черту: она позвала к себе Ивана и «рассказала про мальчика и про компот, всё рассказала, всё, и сказала, что «это хорошо». Он вдруг засмеялся и сказал, что это в самом деле хорошо. Затем встал и ушёл» [15; 24]. И «когда он вышел и засмеялся, я почувствовала, что в презрении быть хорошо. И мальчик с отрезанными пальчиками хорошо, и в презрении быть хорошо…» [15; 24–25]. Лишь в самый последний момент Лиза осознала всю гибельность этого пути и бросилась к Алексею: «Спасите меня!» [15; 25].

В этой ситуации ей действительно может помочь только Алексей, потому что только он понимает, что происходит с ней и Иваном: «Он тоже (курсив наш. – О. С.) очень теперь болен, Lise» [15; 24]. Действительно, и Иван и Лиза духовно больны, но болезнь Лизы вызвана праздностью, которая пройдёт, как только она поправится и сможет заняться каким-нибудь делом. А причина болезни Ивана в том, что «он <…> никому не верит» [15; 24]. Эти слова говорят о том, что положение Ивана намного трагичнее, чем положение Лизы, которая ещё сохраняет веру в Бога и надеется на помощь Алексея: «Алёша, спасите меня!» [15; 25]. Залогом её спасения является необычайная духовная близость между ними, о которой говорят слова Алексея: «И у меня бывал этот самый сон» [15; 23]. Важно, что Алексей говорит о себе в прошедшем времени: «Сон бывал…». Это означает, что он уже прошёл тот участок жизненного пути, на котором сейчас находится Лиза, и преодолел встретившиеся на нём искушения. Он смог это сделать, потому что рядом был сильный и мудрый учитель, а Лиза оказалась одна на своём духовном пути, и теперь Алексей должен стать для неё тем, кем был для него самого Зосима.

Образом Лизы писатель показывает проблему разрыва духовной связи между поколениями и во вполне благополучных внешне семьях. Мать Лизы жила своей «обычной» жизнью – без ясного идеала и твёрдой веры, и ей нечего было передать дочери, вступающей в жизнь. В результате Лиза вошла во взрослый мир, полный смертельных опасностей, не имея ни ясных жизненных ориентиров, ни мудрого учителя, который помог бы найти их.

* * *

Напомним, что, по словам Достоевского, убийство старика Карамазова составляет «предмет» лишь «первого вступительного романа или, лучше сказать, его внешнюю сторону» [14; 12]. Следовательно, если падение Дмитрия (и остальных героев) образует внешнюю идею романа, то его возрождение – внутреннюю. Но сам «вступительный» роман – лишь внешняя идея другого, более важного для автора романа. Его началом следует считать книгу «Мальчики», вводящую в повествование новую сюжетную линию, основу которой составляют взаимоотношения Алексея Карамазова с группой гимназистов, центральными фигурами которой являются Илюша Снегирёв и Коля Красоткин. Внешнюю идею этого нового романа образует конфликт Илюши с товарищами, его болезнь и смерть. Внутренняя идея выражена евангельскими словами о падшем зерне, вынесенными в эпиграф к «Братьям Карамазовым» и ещё дважды повторёнными в тексте.

Страдания детей почти всегда являются следствием нарушения их родителями закона Божественного мироустройства (Исх. 20:5–6). Безвинностью своих страданий Илюша уподобился Христу, а его смерть, как и крестная смерть Спасителя, стала исполнением евангельских слов о пшеничном зерне, потому что в своей жизни он исполнил всё, что должен: заставил очнуться от пьяного сна отца, объединил своих товарищей в братство новых людей и дал им наставников – Алексея и Николая.

О неотмирности Илюши говорит его место в доме – под образами. [14; 485], а об его предназначении – сцена перед уходом в Мир иной. Илюша «вдруг бросил свои обе исхудалые ручки вперед и крепко, как только мог, обнял их обоих разом, и Колю и папу, соединив их в одно объятие и сам к ним прижавшись… – Папа, папа! Как мне жалко тебя, папа!» [14; 506–507]. Слова Илюши полны глубокого христианского смысла: жалеть нужно не того, кто уходит к Источнику всякой радости, счастья и любви, а того, кто остаётся страдать за свои и чужие грехи.

Эта сцена имеет и глубоко символическое значение, раскрывающее внутреннюю идею второго романа, – Илюша восстанавливает разорванную цепь межпоколенчатой преемственности, устанавливая особые, духовные связи между людьми. Стоя на пороге духовного мира, Илюша открывает другу, остающемуся в мире людей, смысл его жизни, и теперь Николаю нужно лишь найти правильные средства для его исполнения. Илюша обнаруживает и делает явным Божественный Промысел: между его отцом, товарищами, Николаем и Алексеем уже возникла крепкая духовная связь. И главное значение смерти Илюши открывается в том, чтобы утвердить неслучайность этой связи и показать её неземной замысел.

Николая сближают с Алексеем глубокий внутренний мир, тонкая душевная организация и энергичная натура, заставляющая активно относиться к себе и окружающим [14; 478]. Причём характер и направление этой деятельности определены особым талантом Николая – педагогическим дарованием. Он очень любит маленьких детей, с удовольствием и ответственностью заботится о них, и они отвечают ему доверием и любовью [14; 467]. При этом Николай не развлекается с малышами, не играет в учителя, а уже является им, чувствуя в себе потребность «учить, развивать, действовать на молодое поколение, развивать, быть полезным…» [14; 479–480]. И он действительно учит – и малышей: «Маму вы никогда не обманывайте…» [14; 470], и своих товарищей: «Школьник, гнушайся лжи, это раз; даже для добрых дел, два» [14; 472]. Дарование Николая проявляется и в том, как он сознательно ставит перед собой педагогическую задачу: «Вышколить характер, выровнять, создать человека…» [14; 480]. Он даже предпринимает педагогический эксперимент, но допускает ошибку, которую на его месте сделали бы и многие взрослые педагоги: наказывает за неумышленный проступок уже раскаявшегося в нём человека, что приводит к обратному результату – Илюша ожесточается.

Николай скоро понимает, что для того, чтобы учить других, надо учиться самому. Свои знания он черпает из бессистемного чтения и общения со старшими. Он намеренно вступает в разговор с самыми разными людьми, чтобы понять их характер и образ мыслей [14; 474][307]. Отсюда – не объяснимая никакими внешними причинами тяга к народу. Коле нравится «говорить с народом» [14; 474], он приглядывается к нему, стараясь понять его образ жизни и мировоззрение. Однако он ещё не знает, как это сделать правильно, и руководствуется лишь собственным разумением: «Я люблю расшевелить дураков во всех слоях общества» [14; 477]. Но он слишком торопится судить: «Ну не написано ль у этого на лице, что он дурак?» [14; 477]. Достоевский подчёркивает, что эти слова вызваны лишь нетерпением молодости, потому что Николай способен увидеть собственную неправоту и «всегда готов признать ум в народе» [14; 477].

Очевидная ограниченность такого самообразования заставляет Николая искать себе учителя, которым и становится Алексей Карамазов. Прежде всего, Николая привлекает открытость Алексея всем проявлениям жизни, соединённая с неуклонным следованием каким-то незыблемым ценностям. Именно в этом сейчас больше всего и нуждается подросток: «Эта черта в вашем характере <…> всего более заинтересовала меня» [14; 480]. Некоторое время он присматривается к Алексею и в конце концов принимает решение: «Я пришёл у вас учиться, Карамазов…» [14; 484].

Этот выбор очень непрост для Николая, потому что у него уже был учитель, оказавший немалое воздействие на его сознание. Именно от него Николай воспринял некоторые духовно вредные идеи, искажающие душу и разлагающие совесть. К счастью, зло не успело проникнуть вглубь души, а осталось на её поверхности в виде ряда идеологических клише: «Я социалист <…>. Это коли всё равно, у всех одно общее имение, нет браков, а религия и все законы как кому угодно…» [14; 473]. Эта атеистическая манифестация вызывает вопрос Алексея: «Как, да разве вы в Бога не веруете?» [14; 499]. В ответ он слышит «прогрессивную» фразеологию: «Напротив, я ничего не имею против Бога. Конечно, Бог есть только гипотеза… но… я признаю, что Он нужен, для порядка… для мирового порядка и так далее… и если б Его не было, то надо бы Его выдумать» [14; 499]. Эту замусоленную цитату из Вольтера подросток продолжает мыслью В. Г. Белинского: «И если хотите, я не против Христа. Это была вполне гуманная личность, и живи Он в наше время, Он бы прямо примкнул к революционерам и, может быть, играл бы видную роль…» [14; 500][308]. Явно с чужого голоса он заявляет, что «классические языки <…> это полицейская мера <…>, они заведены потому, что скучны, и потому, что отупляют способности» [14; 498], а всемирная история есть «изучение ряда глупостей человеческих, и только», а потому «я уважаю одну математику и естественные» [14; 497] и т. д. Выслушав всё это, Алексей понимает, что Коля – лишь разносчик лживых идей: «Ну кто вас этому всему научил?», «Мне <…> грустно, что прелестная натура, как ваша, ещё и не начавшая жить, уже извращена всем этим грубым вздором» [14; 498, 502].

Скоро выясняется, что это плоды бесовской деятельности Ракитина, который успел заразить подростка духовными «трихинами», и Николай начал терять ясные ориентиры добра и зла. В результате он понудил парня на базаре к бессмысленному убийству птицы, то есть сделал почти то же, что и Смердяков с Илюшей, но, в отличие от него, так и не осознал своего преступления, хотя совершил его без злобы и ненависти [14; 495]. В другом случае, желая произвести на товарищей особое впечатление, он долго не приходил к Илюше, чтобы выдрессировать Перезвона и «показать его во всём блеске!» [14; 492]. Эффект превзошел все ожидания, но «если бы только знал не подозревавший ничего Красоткин, как мучительно и убийственно могла влиять такая минута на здоровье больного мальчика, то ни за что бы не решился выкинуть такую штуку, какую выкинул. Но в комнате понимал это, может быть, лишь один Алёша» [14; 491].

Описание внешности Николая говорит о его способности к глубоким внутренним движениям: глаза «смотрели смело и часто загорались чувством» [14; 478]. Внутренний мир своего героя Достоевский показывает через монологи (в т. ч. и внутренние) и поступки. Оказывается, что при множестве положительных качеств в Николае есть одна черта, являющаяся постоянной причиной внутренних страданий и конфликтов с окружающими, – гордость [14; 496]. Однако Достоевский подчёркивает, что гордость Николая ещё не стала преобладающей чертой его души, а он лишь «любит в иных случаях быть гордым» [14; 473], что связано с самолюбием и стремлением к первенству, столь естественным в юности. Главное, что он способен к признанию собственных ошибок: «Кажется, я сделал глупо…», их исправлению: «Теперь раскаиваюсь» [14; 482] – и сознательно относится к себе как к личности: «Я обещался матери кончить курс, а по-моему, за что взялся, то уж делать хорошо…» [14; 498]. Стремление развить свой разум и волю, чтобы поскорее стать взрослым, сочетается в нём с добрым сердцем, душевной чистотой и целомудрием. А в разговоре с Алексеем ярко обнаруживается национальное самосознание Николая: «Я <…> считаю, что бежать в Америку из отечества – низость, хуже низости – глупость. Зачем в Америку, когда и у нас можно много принести пользы для человечества? Именно теперь. Целая масса плодотворной деятельности» [14; 501]. Главной целью этой деятельности он считает достижение всеобщего счастья: «Уж и так счастливы, так вот вам и ещё счастья!» [14; 493].

Полагаем, что образ Николая Красоткина является символическим обобщением переходного (от отрочества к юности) возраста русской молодёжи. Об особенностях этого возраста Достоевский говорит словами Алексея, передающего мнение «одного заграничного немца, жившего в России, об нашей теперешней учащейся молодёжи: «Покажите вы <…> русскому школьнику карту звёздного неба, о которой он до тех пор не имел никакого понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленною». Никаких знаний и беззаветное самомнение – вот что хотел сказать немец про русского школьника» [14; 502]. Коля в восторге: «Браво, немец! Однако ж чухна не рассмотрел и хорошей стороны, а, как вы думаете? Самомнение – это пусть, это от молодости, это исправится, если только надо, чтоб это исправилось, но зато и независимый дух, с самого чуть не детства, зато смелость мысли и убеждения, а не дух ихнего колбаснического раболепства пред авторитетами… Но всё-таки немец хорошо сказал! Браво, немец! Хотя всё-таки немцев надо душить. Пусть они там сильны в науках, а их всё-таки надо душить…» [14; 502]. Последние слова не могут быть расценены как проявление шовинизма. Контекст высказывания и психология персонажа говорят о метафорическом смысле высказывания: «душить» означает «ограничивать». При этом Николай понимает необдуманность своих слов: «Я иногда ужасный ребёнок, и когда рад чему, то не удерживаюсь и готов наврать вздору» [14; 502][309].

Алексей понимает, что внутренний, духовный мир Николая необходимо привести в порядок. Для этого он просто разговаривает с мальчиком, стараясь следовать Тому, Кто был назван Учителем всех людей. Диалоги Алексея с Николаем (книга «Мальчики», главы IV и VI) представляют собой уникальное явление для всего художественного творчества Достоевского. Это – педагогические диалоги, показывающие образец общения учителя с учеником, в ходе которого последний усваивает множество необходимых для жизни знаний. Главную особенность этих диалогов отмечает сам Николай: «Знаете, меня более всего восхищает, что вы со мной совершенно как с ровней» [14; 504]. Этот педагогический эффект стал результатом искренней, нелицемерной любви учителя, что сразу почувствовал ученик, назвав эти «нешкольные уроки» «объяснением в любви» [14; 504]. Любя в Коле человека, Алексей говорит с ним как с равным себе, возвышая его до себя и одновременно сам умаляясь до него [14; 484]. Обладая врождённым педагогическим талантом, Алексей уместно применяет различные методы педагогики. Прежде всего он использует убеждение: «Когда вам будет больше лет, то вы сами увидите, какое значение имеет на убеждение возраст» [14; 500], – и пример, обращая внимание ученика на тяжёлые душевные и физические страдания, переполняющие семейство Снегирёвых: «Вам очень полезно узнавать вот такие существа, чтоб уметь ценить и ещё многое другое, что узнаете именно из знакомства с этими существами. <…> Это лучше всего вас переделает» [14; 502]. Алексей своевременно и предельно деликатно, не задевая самолюбия Николая, исправляет его ошибку, допущенную в общении с младшими товарищами: «Давеча вот Коля сказал Карташову, что мы будто бы не хотим знать «есть он или нет на свете?» Да разве я могу забыть, что Карташов есть на свете…» [15; 196]. Заметим, что Алексей никогда не использует метод принуждения, делая основным наглядный пример: «Господа, милые мои господа, будем все великодушны и смелы как Илюшечка, умны, смелы и великодушны как Коля <…>, и будем такими же стыдливыми, но умненькими и милыми, как Карташов» [15; 196].

В результате Алексей достигает важнейшей педагогической цели – его ученик начинает понимать самого себя: «Я мнителен… <…>. О, как я жалею (о сделанной ошибке. – О. С.) и браню себя… <…>. А впрочем, мне поделом: я не приходил из самолюбия, из эгоистического самолюбия и подлого самовластия, от которого всю жизнь не могу избавиться, хотя всю жизнь ломаю себя. Я теперь это вижу, я во многом подлец…» [14; 502–503]. С этого момента начинается самостоятельная борьба Николая с гордостью и его духовно-нравственное совершенствование.

Алексей помогает своему младшему товарищу найти верный путь: «Вы, как и все, <…> то есть как очень многие, только не надо быть таким как все, вот что. Даже несмотря на то, что все такие. Один вы и будьте не такой» [14; 503–504]. Алексей указывает на естественные предпосылки к тому: «Вы и в самом деле не такой, как все: вы вот теперь не постыдились же признаться в дурном и даже в смешном. А нынче кто в этом сознается? Никто, да и потребность даже перестали находить в самоосуждении. Будьте же не такой как все; хотя бы только вы один оставались не такой, а всё-таки будьте не такой» [14; 504]. Он задумывается над тем, что произошло с Колей: ««Нынче почти все люди со способностями ужасно боятся быть смешными и тем несчастны. Меня только удивляет, что вы так рано стали ощущать это, хотя, впрочем, я давно уже замечаю это и не на вас одних. Нынче даже почти дети начали уж этим страдать. Это почти сумасшествие. В это самолюбие воплотился чёрт и залез во всё поколение, именно чёрт», – прибавил Алёша, вовсе не усмехнувшись…» [14; 503].

Коля – новый Алексей, не прошедший ада разлагающейся семьи. В нём нет карамазовщины, поэтому он свободнее, смелее и чище. Но пока в нём нет и крепости, хотя есть и воля, и самообладание. Он стремится к совершенствованию себя и мира, но идеал этого совершенствования представляется ему ещё очень неясно. Алексей должен помочь Николаю найти идеал и стать одним из тех новых людей, о которых Достоевский сказал в эпилоге «Преступления…»: «Спастись во всём мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю…» [6; 420].

Наследуя служение Зосимы, Алексей становится учителем для тех, кто видит в нём учителя. И так же, как Зосима ему, он открывает Николаю его будущее: «Вы, между прочим, будете и очень несчастный человек в жизни…» [14; 504]. Этими словами Алексей указывает на великий подвиг, предстоящий Николаю, ибо, уверен Достоевский, «все великие люди были счастливы. Их грусть, переживанья, их страданья – счастье. Они должны были быть счастливы. Великий человек не может быть несчастлив. А что их на крестах распинали, то это ничего» [7; 189]. И так же, как Зосима передал Алексею знамя духовной борьбы за человеческие души, Алексей, уезжая из города, передаёт его Николаю, ставшему учителем для тех, кто младше его. Полагаем, что так проявляется мысль Достоевского о возникновении в России духовного братского союза людей: все идут к одной цели одним путём, на котором сильные помогают слабым.

Последняя сцена романа имеет открытую евангельскую символику: после похорон Илюши Алексей произносит проповедь, окружённый двенадцатью учениками. Он не пересказывает им слово Божие, которое запечатлено в их сердцах, а лишь объясняет, что и как нужно делать, чтобы исполнить его: «Не забывайте никогда, как нам было раз здесь хорошо, всем сообща, соединённым таким хорошим и добрым чувством, которое и нас сделало на это время любви нашей к бедному мальчику, может быть, лучшими, чем мы есть в самом деле» [15; 195]. Заметим, что эти слова передают важнейшие педагогические идеи самого Достоевского и обращены, прежде всего, к читателям: «Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное ещё из детства, из родительского дома. <…> Вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохранённое с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасён человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение» [15; 195]. Это воспоминания о свершениях деятельной любви, участником или хотя бы свидетелем которых был ребёнок и которые способны указать ему путь даже в самые мрачные дни его взрослой жизни: «Будем, во-первых, и прежде всего добры, потом честны, а потом – не будем никогда забывать друг о друге. Это я опять-таки повторяю» [15; 196].

Алексей произносит свою проповедь в особом месте – у камня, к которому любил ходить Илюша с отцом. Недопустимо усматривать в этом параллель с основанием Христом Церкви, потому что Алексей не создаёт новую церковь, а утверждает ту, которую уже создал Христос. Слова Алексея говорят о том, что в его жизни, как и в жизни окружающих его детей, этот камень стал вехой важнейшего этапа духовного пути: «Господа, мы скоро расстанемся. Я теперь пока несколько времени с двумя братьями, из которых один пойдёт в ссылку, а другой лежит при смерти. Но скоро я здешний город покину, может быть очень надолго. Вот мы и расстанемся, господа» [15; 195].

Теперь Алексею можно безбоязненно оставить «малое стадо», потому что его главная педагогическая цель достигнута – восстановлен и укреплён мир между людьми, свободно объединившимися по закону любви. Основу этого мира составляет цепь духовной преемственности, благодаря которой возникшее братство оставлено на попечение молодого, но достойного пастыря. Заметим, что писатель явно намеренно привлекает внимание читателя к его имени: «Николай, Николай Иванович Красоткин…» [14; 483]. Символично русское отчество «Иванович» вместе с именем (греч. Νικόλαος – победитель народов; победа народа) может быть прочитано как «русский народ победит». А фамилия указывает, чем именно будет достигнута победа, – красотой. Пусть сейчас она ещё невелика, сообразно своему носителю (отсюда – уменьшительный суффикс), но скоро вырастет и обретёт необходимую полноту. Заметим, что, по глубокому убеждению Достоевского, красота русского народа (и человека) состоит не в каких-то свойствах его национальной (или индивидуальной) психологии, а в отражении его душой образа Христа[310].

Теоретический уровень русской идеи образуют беседы старца Зосимы и некоторые идеи из житий его брата и «таинственного посетителя». Жизнь и слова старца являются воплощённым православием и составляют содержание русской идеи. Его дополняют и придают социальную окрашенность слова «таинственного посетителя», утверждающего, что все общественные преобразования начинаются с духовного совершенствования каждого конкретного человека: «На всякое действие свой закон. <…>. Раньше, чем не сделаешься в самом деле всякому братом, не наступит братства» [14; 275]. Однако, замечает Зосима, сейчас в обществе происходит нечто совсем обратное, – везде царствует разъединение, и «особенно в нашем веке, но не заключился ещё весь и не пришёл ещё срок ему. Ибо всякий-то теперь стремится отделить своё лицо наиболее, хочет испытать в себе самом полноту жизни, а между тем выходит изо всех его усилий вместо полноты жизни лишь полное самоубийство, ибо вместо полноты определения существа своего впадают в совершенное уединение. Ибо все-то в наш век разделились на единицы, всякий уединяется в свою нору, всякий от другого отдаляется, прячется и, что имеет, прячет и кончает тем, что сам от людей отталкивается и сам людей от себя отталкивает. Копит уединённо богатство и думает: сколь силён я теперь и сколь обеспечен, а и не знает безумный, что чем более копит, тем более погружается в самоубийственное бессилие. Ибо привык надеяться на себя одного и от целого отделился единицей, приучил свою душу не верить в людскую помощь, в людей и в человечество, и только и трепещет того, что пропадут его деньги и приобретённые им права его. Повсеместно ныне ум человеческий начинает насмешливо не понимать, что истинное обеспечение лица состоит не в личном уединённом его усилии, а в людской общей целостности. Но непременно будет так, что придёт срок и сему страшному уединению, и поймут все разом, как неестественно отделились один от другого. Таково уже будет веяние времени, и удивятся тому, что так долго сидели во тьме, а света не видели. Тогда и явится знамение Сына Человеческого на небеси… Но до тех пор надо всё-таки знамя беречь и нет-нет, а хоть единично должен человек вдруг пример показать и вывести душу из уединения на подвиг братолюбивого общения, хотя бы даже и в чине юродивого. Это чтобы не умирала великая мысль…» [14; 275–276]. Последние слова, безусловно, принадлежат самому Достоевскому, неуклонно следовавшему словам апостола Иакова: «Вера без дел мертва» (Иак. 2:20), – и исповедовавшему деятельную любовь ко Христу и России каждый миг своей жизни.

Словами Зосимы Достоевский оценивает духовное состояние российского общества: «Посмотрите у мирских и во всем превозносящемся над народом Божиим мире, не исказился ли в нем лик Божий и правда Его? У них наука, а в науке лишь то, что подвержено чувствам. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с неким торжеством, даже с ненавистью. Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: «Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай» – вот нынешнее учение мира. В этом и видят свободу. И что же выходит из сего права на приумножение потребностей? У богатых уединение и духовное самоубийство, а у бедных – зависть и убийство, ибо права-то дали, а средств насытить потребности ещё не указали. Уверяют, что мир чем далее, тем более единится, слагается в братское общение тем, что сокращает расстояния, передаёт по воздуху мысли. Увы, не верьте таковому единению людей. Понимая свободу как приумножение и скорое утоление потребностей искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. <…> У тех, которые небогаты, то же самое видим, а у бедных неутоление потребностей и зависть пока заглушаются пьянством. Но вскоре вместо вина упьются и кровью, к тому их ведут» [14; 284–285].

Такой жизни Зосима противопоставляет «путь иноческий», который и есть «путь к настоящей, истинной уже свободе: отсекаю от себя потребности лишние и ненужные, самолюбивую и гордую волю мою смиряю и бичую послушанием, и достигаю тем, с помощию Божьей, свободы духа, а с нею и веселья духовного!» [14; 285]. Устами старца Достоевский формулирует русскую идею: «От народа спасение Руси. Русский же монастырь искони был с народом. Если же народ в уединении, то и мы в уединении. Народ верит по-нашему, а неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, даже будь он искренен сердцем и умом гениален. Это помните. Народ встретит атеиста и поборет его, и станет единая православная Русь. Берегите же народ и оберегайте сердце его. В тишине воспитайте его. Вот ваш иноческий подвиг, ибо сей народ богоносец» [14; 285]. Старец замечает, что и среди иноков есть недостойные своего звания, но всё же больше тех, кто «образ Христов хранят пока в уединении своём благолепно и неискажённо, в чистоте правды Божией, от древнейших отцов, апостолов и мучеников, и, когда надо будет, явят его поколебавшейся правде мира. Сия мысль великая. От востока звезда сия воссияет» [14; 284].

Зосима говорит об ослаблении пастырской деятельности Церкви, вследствие чего на Русь «приходят уже лютеране и еретики и начинают отбивать стадо…» [14; 265]. Он призывает пастырей идти в народ и нести ему слово Божие, не смущаясь житейскими трудностями и заботами, и первыми исполнить то, чему учил Христос, ибо «что за слово Христово без примера? Гибель народу без слова Божия, ибо жаждет душа его слова и всякого прекрасного восприятия» [14; 267]. Исполняющему волю Божию обязательно помогает сам Бог, Который «спасёт <…> Россию, ибо хоть и развратен простолюдин и не может уже отказать себе во смрадном грехе, но всё же знает, что проклят Богом его смрадный грех и что поступает он худо, греша. <…>. Не то у высших. Те во след науке хотят устроиться справедливо одним умом своим, но уже без Христа, как прежде, и уже провозгласили, что нет преступления, нет уже греха» [14; 286]. Преобразование мира к лучшему невозможно лишь путём социальных, экономических или политических реформ. И «сие поймут лишь у нас. Были бы братья, будет и братство, а раньше братства никогда не разделятся. Образ Христов храним, и воссияет как драгоценный алмаз всему миру… Буди, буди!» [14; 286–287]. Для этого братского единения необходима лишь свободная воля каждого человека: «Неужели так недоступно уму, что сие великое и простодушное единение могло бы в свой срок и повсеместно произойти меж наших русских людей? <…> И неужели сие мечта, чтобы под конец человек находил свои радости лишь в подвигах просвещения и милосердия, а не в радостях жестоких, как ныне, – в объядении, блуде, чванстве, хвастовстве и завистливом превышении одного над другим? Твёрдо верую, что нет и что время близко» [14; 287–288]. Никогда и никому ещё не удавалось устроить жизнь справедливо и счастливо лишь собственным человеческим разумением: «Мыслю, что мы со Христом это великое дело решим. И сколько же было идей на земле, в истории человеческой, которые даже за десять лет немыслимы были и которые вдруг появлялись, когда приходил для них таинственный срок их, и проносились по всей земле? Так и у нас будет, и воссияет миру народ наш, и скажут все люди: «Камень, который отвергли зиждущие, стал главою угла»». Гордые безбожники «мыслят устроиться справедливо, но, отвергнув Христа, кончат тем, что зальют мир кровью, ибо кровь зовёт кровь, а извлекший меч погибнет мечом. И если бы не обетование Христово, то так и истребили бы друг друга даже до последних двух человек на земле. Да и сии два последние не сумели бы в гордости своей удержать друг друга, так что последний истребил бы предпоследнего, а потом и себя самого» [14; 288].

Основу проповеди Зосимы составляет учение Христа о любви: «Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его, ибо сие уж подобие Божеской любви и есть верх любви на земле. Любите всё создание Божие, и целое и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнёшь её познавать всё далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец весь мир уже всецелою, всемирною любовью. <…> Деток любите особенно, ибо они тоже безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам. Горе оскорбившему младенца» [14; 289]. Зосима не только проповедует слово Божие, но и говорит о том, как его исполнить: «Пред иною мыслью станешь в недоумении, особенно видя грех людей, и спросишь себя: «Взять ли силой, али смиренною любовью?» Всегда решай: «Возьму смиренною любовью». Решишься так раз навсегда и весь мир покорить возможешь. Смирение любовное – страшная сила, изо всех сильнейшая, подобной которой и нет ничего» [14; 289].

Устами Зосимы Достоевский раскрывает содержание внутренней идеи романа: «Кто не верит в Бога, тот и в народ Божий не поверит. Кто же уверовал в народ Божий, тот узрит и святыню его, хотя бы и сам не верил в неё до того вовсе. Лишь народ и духовная сила его грядущая обратит отторгнувшихся от родной земли атеистов наших» [14; 267]. Образованный русский человек, интеллигент, должен поверить в русский народ, поверить, что источник живой истины сокрыт в глубинах его души. Он должен прийти к народу и помочь ему окультурить и очистить этот источник, сделать его доступным для всех жаждущих. В этой духовной синергии и состоит главный смысл русской идеи Достоевского.

* * *

Последний роман великого пятикнижия повторил судьбу «Идиота» – один текст включил в себя два романа. Но теперь писатель сделал это осознанно, придав каждому роману полноценную внешнюю и внутреннюю идею и соединив их достоверной сюжетной связью.

В первый роман входят первая, вторая и третья части «Братьев…» и первая и вторая главы эпилога. Центральным героем романа является Фёдор Павлович Карамазов, а главным героем – его сын Алексей. Форму внешней идеи романа образует сюжет убийства Фёдора Павловича и связанный с ним «любовный» сюжет, а её содержание – апостасийные линии персонажей первого круга. Форму внутренней идеи романа создают сотериологические и эсхатологические линии персонажей первого круга, а её содержание – символически выраженные ими различные варианты исторической судьбы России – русской идеи.

Второй роман образует четвёртая часть «Братьев…» и третья глава эпилога. Центральным героем романа является Илюша Снегирёв, а его главным героем – Николай Красоткин. Форму внешней идеи этого романа образует конфликт между детьми, а её содержание – разрешение конфликта вмешательством Алексея Карамазова. Форму внутренней идеи романа создаёт мотив появления в русском обществе «новых» людей, объединяющихся в братские духовные союзы. Содержание внутренней идеи выражает евангельский образ умирающего и воскресающего зерна, отражающий одну из важнейших идей творчества писателя – идею о необходимости укрепления межсословной и межпоколенчатой духовной преемственности для сохранения и развития главного онтологического смысла жизни народа – его национальной идеи.

Для решения стоящих перед нами задач считаем целесообразным рассматривать эти два романа в их современном виде – как единый текст, озаглавленный «Братья Карамазовы». Образный уровень русской идеи в романе составляют персонажи, исповедующие православие или выражающие патриотизм: иеромонахи Зосима и Паисий, Алексей и Дмитрий Карамазовы, Грушенька, Николай Красоткин. Теоретический уровень русской идеи включает поучения старца Зосимы и фрагменты Священного Писания. Образный уровень западной идеи составляют Великий инквизитор, Фёдор Павлович и Иван Карамазовы, Смердяков, Ракитин, поляки. Теоретический уровень западной идеи образуют «поэмы» Ивана Карамазова «Легенда о Великом инквизиторе» и «Геологический переворот», а также рассуждения Фёдора Павловича и Смердякова о России и Боге.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Подводя итоги, скажем, что русская идея является важнейшей частью идейного содержания творчества Достоевского. Она занимает не менее трёх четвертей публицистики, присутствует во всех «небытовых» письмах и в художественных сочинениях писателя. При этом русская идея Достоевского не является его личным представлением о судьбе России, он не «придумал» её, а лишь перенёс из общественного сознания, трансформировав в образность литературного произведения. Став его частью, русская идея сохранила все свои черты: профетизм, сотериологичность, эсхатологизм, соборность, мессианизм и др. Подчёркивая объективное содержание русской идеи, В. С. Соловьёв писал: «Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности»[311]. Именно в том, чтобы понять волю Бога и передать её людям, Достоевский видел задачу литературы: «Поэт в порыве вдохновенья разгадывает Бога…» [28, 1; 54].

Писатель раскрывает русскую идею в русле философии почвенничества: русская аристократия[312] (дворяне, интеллигенция, образованное общество) оторвалась от «простого» народа и живёт параллельной ему жизнью. Её связи с европейской культурой (в языке, науке и искусстве) зачастую более тесны и прочны, чем связи с русской национальной культурой, которые аристократия разорвала, отвергнув главный источник и основание этой культуры – православие. Отрыв от национальной почвы породил духовную жажду, которую аристократия пыталась удовлетворить за счёт различных суррогатов: философских, эстетических, социальных, псевдорелигиозных и иных теорий. Однако они приносили лишь непродолжительное удовлетворение. Постоянная духовная жажда и невозможность избавиться от неё, не прибегая к самообману, стала источником страданий и «духовного скитальчества» аристократии.

Это противоестественное состояние может прекратиться лишь после восстановления духовной связи с народом. А для этого аристократии необходимо смирить гордыню, осознать свою духовную нищету и принять ценности и принципы народной жизни, основу которой образует православие. Только тогда вновь появится единый народ – сильный, могучий, счастливый, способный преодолеть все трудности, которые встретятся на его пути.

Это содержание русской идеи остаётся неизменным во всех романах великого пятикнижия, а в «Братьях Карамазовых» оно ещё несколько расширяется за счёт актуализации «польского вопроса» как фрагмента «восточного вопроса». Раскрытие содержания русской идеи происходит через осмысление ценностей и норм православия в примерах их практического, житейского применения. Оно осуществляется и в направлении аскетического подвига героя, соединённого с активной жизненной позицией, выражающейся в социальном служении и борьбе за утверждаемый идеал.

Основным средством выражения русской идеи в великом пятикнижии является система образов, состоящая из персонажей и картин. Во всех романах великого пятикнижия есть герой (герои), символизирующий русскую аристократию. В поэтике романа конкретный социальный статус такого героя не имеет значения, и поэтому его образ можно воспринимать как образ всей России (Раскольников, Настасья Филипповна). Однако иногда Достоевскому важно показать причины того духовного состояния, в котором оказался герой, и тогда единый образ России разделяется на старое и новое поколения (Степан Трофимович и Шатов, Версилов и Подросток, Фёдор Павлович и его дети). Достоевский особо подчёркивает ответственность «отцов» за то состояние, в котором оказались их «дети», и призывает их к выполнению своего долга – «отцы» должны найти путь ко спасению и повести по нему «детей».

Образ – символ России – всегда находится в ситуации выбора дальнейшего жизненного пути, что является отражением необходимости выбора Россией исторического пути своего развития в конце XIX века. Важной чертой этого выбора является его эсхатологичность – при наличии лишь одного правильного пути все остальные ведут к гибели. Выбор осложняется и тем, что все герои великого пятикнижия (за исключением Алексея Карамазова) уже сделали первый шаг по одному из имеющихся путей, и он оказался ошибочным. Полагаем, что в этой идее отразился личный духовный опыт самого Достоевского. В молодости он, подобно своим героям, был заражён идеями западного социализма и разрешил себе сделать счастливыми одних людей за счёт несчастья других. Лишь осознанное страдание и сближение с простым народом (сначала насильственное, а затем и естественное, христианское) позволили писателю на закате жизни сказать: «Мне тогда судьба помогла, меня спасла каторга… совсем новым человеком сделался… <…> Я только там и жил здоровой, счастливой жизнью, я там себя понял… Христа понял… русского человека понял и почувствовал, что и я сам русский, что я один из русского народа»[313].

Главной причиной грехопадения человека Достоевский считает богоотступничество как следствие порабощённости души страстью гордыни. Отказ исполнять волю Бога приводит к желанию жить по собственному закону, что рано или поздно оборачивается нарушением и человеческого закона. Поэтому основу сюжетов великого пятикнижия образует преступление, а окончательный выбор героя превращается в дилемму: погибнуть или спастись. Так русская идея связана с идеей спасения – сотериологической идеей.

Наряду с образами – символами России в каждом романе есть образы, акцентуирующие одну из наиболее значимых черт русской идеи. Их объединяют любовь к России и вера в Бога. Эти качества присутствуют в них в разной степени: у кого-то преобладает патриотизм, у кого-то – вера. Но всех их объединяет ещё и отсутствие эгоизма и способность к жертвенной любви.

В великом пятикнижии нет героев, символизирующих Западный мир в целом, но есть образы – выразители западной идеи, под которой понимается понятие общественного сознания, выражающее представление об историческом пути западноевропейской цивилизации. Временем рождения западной идеи является XI век, когда Западная христианская церковь заявила о своём отделении от Восточной церкви и потребовала подчинения себе. Причину этого Достоевский видит в том, что Западная церковь в какой-то момент своей истории сошла с пути, указанного Христом. Он писал: «Римское католичество <…> когда надо было <…> продало Христа за земное владение. <…> Оно <…> провозгласило Христа нового, на прежнего не похожего, прельстившегося на третье дьяволово искушение, на царства земные: «Все сие отдам тебе, поклонися мне!»» [22; 88][314]. Отрекшись от Христа, Европа стала стремиться к возрождению «древней римской идеи (западной идеи. – О. С.) всемирного владычества и единения, которая никогда и не умирала в римском католичестве…» [22; 89]. Это содержание западной идеи раскрывается писателем в исторической ретроспективе: современные претензии Запада на мировое господство выросли из схизмы, спровоцированной Римским престолом.

По существу, речь идёт об установлении власти антихриста, о наступлении которой предупреждает Священное Писание. Предание Церкви гласит, что перед этим в мире появится множество анти-Христов – людей, отвергающих Христа и Его Церковь. Образы этих людей и становятся в великом пятикнижии выразителями западной идеи. Их отличают гордыня, эгоизм, гедонизм, жажда власти, а также более или менее сознательное богоборчество и космополитизм, порой переходящий в ненависть к России. Вместо Бога они утверждают собственное «я», а родиной считают то место, где жить приятней. Их отношения с другими людьми характеризует девиз «Каждый за себя, а Бог – за всех», который Достоевский считал одной из формул западной идеи.

Сюжетное взаимодействие образов – выразителей русской идеи с образами – выразителями западной идеи является основой идейного конфликта в романе. Образ – символ России, вовлечённый в этот конфликт силой обстоятельств, оказывается перед необходимостью принять позицию одной из сторон. Конфликт раскрывает содержание русской и западной идеи, и герой имеет возможность сопоставить его с теми убеждениями, которым он следовал до этого времени и которые стали причиной его падения. Скоро он узнаёт в западной идее источник этих убеждений и однозначно отвергает её. Для того чтобы теперь принять русскую идею, ему необходимо духовно преобразить себя раскаянием, покаянием, очистительным страданием и смирением перед волей Бога.

Взаимодействие героев дополняется картинами, созданными описаниями природных и городских пейзажей, а также экстерьеров и интерьеров жилищ героев. Особенностью картин, созданных Достоевским, является то, что они не имеют декорирующей функции и не служат для описания душевных состояний героев, а указывают на включение в повествование духовной (метафизической) реальности. Они действуют в романе как самостоятельный образ или как знак, указывающий на то, что дальнейшее событие, поступок или слово имеет особое духовное значение.

Образный уровень выражения русской и западной идеи дополняется теоретическим. Основным средством выражения русской идеи на этом уровне является обращение к идеям и образам Священного Писания. Во всех романах (кроме «Идиота») герои читают или цитируют Евангелие, а его фрагменты становятся эпиграфами к «Бесам» и «Братьям Карамазовым», раскрывая их внутренние идеи. Текст Священного Писания служит для выявления духовного смысла событий, происходящих в романе, и раскрытия содержания его внутренней идеи. Чтение Евангелия в «Преступлении и наказании» и «Бесах» используется и в литургическом смысле, придавая сцене, в которой оно происходит, характер богослужения. Теоретический уровень западной идеи образован фрагментами философских и естественно-научных теорий, которые, проникая в сознание героев и воплощаясь в их поступках, становятся причинами преступлений сначала Божьего, а затем и человеческого закона.

Основными принципами выражения русской идеи во всём великом пятикнижии являются: двухуровневая структура образной системы; неразрывная связь с православным вероучением; последовательное движение к наиболее полному и открытому выражению русской идеи; использование личного духовного опыта автора.

Общими средствами художественной выразительности, использованными писателем для выражения русской идеи, выступают: сотериологический пафос; разделение функций центрального и главного героев; собрания героев, в ходе которых выражаются их идейные позиции; конфликтное взаимодействие русской и западной идеи, способствующее раскрытию их содержания; монологи (внутренние и внешние) героев-идеологов; картины, дополняющие уровень персонажей образной системы; использование «закона отражения идей»; теоретический уровень выражения русской и западной идеи дополняет образный уровень; вопрос о вере в Бога используется в качестве онтологической оси романа; связь со Священным Писанием на идейном, сюжетном и лексическом (прямое и косвенное цитирование) уровнях; применение художественных деталей, имеющих духовную символику; использование символических имён и фамилий; роль указаний, предупреждений играют сны героев; использование эпилога для включения в повествование авторской речи; наряду с «правильной», на взгляд автора, русской идеей показываются её искажения на образном уровне; активное использование жанра исповеди.

Некоторые романы великого пятикнижия характеризуются использованием индивидуальных художественных средств.

В «Преступлении и наказании» функции главного и центрального героя совмещены в одном образе – образе Раскольникова.

В «Идиоте» образами Мышкина и Настасьи Филипповны представлены два варианта русской идеи. Во второй части романа русскую идею опосредованно выражают и персонажи второго круга (Лизавета Прокофьевна и Лебедев). Роман содержит полемику с учением европейских гуманистов-атеистов (Д. Штрауса, Э. Ренана) и философией Л. Н. Толстого.

«Идиот» и «Бесы» отличает особое эсхатологическое и апокалипсическое напряжение, выражающиеся в гибели (физической и духовной) множества персонажей.

«Бесы» обнаруживают явную связь идей и поэтики с «Преступлением и наказанием». Возникает мотив дьяволова искушения и прихода антихриста. Используется сатирическое изображение государственной власти (губернатор, его супруга и чиновники) и либерально-западнической интеллигенции. Последняя пародируется образом Кармазинова, являющегося узнаваемым намёком на И. С. Тургенева. Происходит актуализация темы «отцов и детей» в «Бесах» и «Подростке».

«Подросток» характеризуется ярко выраженным педагогическим пафосом. В романе впервые появляются образы – выразители русской идеи из «простого народа» (Макар и Софья Долгорукие) и из среды русской аристократии (князь Серёжа, Катерина Ахмакова).

В «Братьях Карамазовых» Достоевский следует традиции Н. В. Гоголя, положившей начало символическому изображению русской идеи в художественной прозе («птица-тройка»). Совмещение событий, разделённых тринадцатью годами, в одном романном времени придаёт им особую актуальность и динамику. Использовано «формальное» выражение западной идеи образами иностранцев (поляков). Предельно обостряется конфронтация русской и западной идеи на образном уровне. Используется приём «включённого монолога». В ходе развития антагонистичного конфликта русская идея приобретает характер Восточного вопроса.

Для поддержания внимания читателя и придания ему определённого направления используется «обратная» метафора и несопряжённые лексические единицы при создании портретов персонажей. Применяется приём, устанавливающий связь события, находящегося в фокусе повествования, с ранее происшедшими событиями.

В «Идиоте» и «Братьях Карамазовых» используется двойная экспозиция русской идеи.

Происходит инверсия акцента русской идеи в разных романах: в «Преступлении и наказании» и «Бесах» – спасение от духовной смерти, в «Идиоте», «Подростке» и «Братьях Карамазовых» – выбор жизненного пути главным героем.

На протяжении всего великого пятикнижия осуществляется постепенная легитимизация духовных понятий: от бесов («трихин») в «Преступлении и наказании» – к сатане в «Братьях Карамазовых».

В «Бесах», «Подростке» и «Братьях Карамазовых» показаны различные типы святости (и её искажений).

* * *

Главную идею своей жизни и творчества Достоевский определял как вопрос о бытии Боге в мире [29, 1; 117]. Христианство отвечает на этот вопрос, говоря, что сущность Бога и Его отношения к миру «есть любовь» (1 Ин. 4:8), а потому Он «хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины» (1 Тим. 2:4). Как христианин, Достоевский знал, что всякий человек есть творение Божие, призванное к достижению богоподобия: «Потребность обожения есть неотъемлемое свойство человеческой природы» [11; 188]. Поэтому нет ни «маленьких» людей, ни «наполеонов» – все равны и необходимы как полноправные части единого замысла Бога о мире. И долг каждого человека состоит в том, чтобы понять и исполнить его.

Будучи глубоким знатоком европейской культуры, основу которой составили духовные ценности христианства, Достоевский понимал, что исторически главной идеей европейской литературы была идея спасения, «восстановления погибшего человека…» [20; 28]. Но он видел и то, что Европа уже поражена метастазами духовной гибели: атеизмом, стремлением к максимальному удовлетворению потребностей, забвению и искажению духовного опыта христианства. И всё же, говорит писатель, она «сделала много христианского… Ещё бы, не сейчас же там умерло христианство, умирало долго, оставило следы. Да там и теперь есть христиане, но зато страшно много извращённого понимания христианства» [27; 57].

Потеряв Христа, Европа потеряла и надежду на спасение. Но без веры в него человечество жить не может. Первым из русских писателей, полагает Достоевский, это понял А. С. Пушкин, который принял из рук одряхлевшей европейской культуры знамя идеи спасения и утвердил его в русской литературе, наполнив свои произведения важнейшими христианскими смыслами и создав художественные образы русской национальной идеи. Достоевский помнит и негативный опыт Н. В. Гоголя, попытавшегося преодолеть барьер между беллетристикой и духовной литературой. Но ему не удалось решить эту задачу, и в результате духовный смысл «Ревизора» и «Мёртвых душ» остался непонятым и непринятым читателями. Следуя идеям Пушкина и восприняв опыт Гоголя, Достоевский создаёт особое направление в русской литературе, определяемое В. Н. Захаровым как христианский реализм[315], основу которого составляют сотериологический, апостасийный и житийный жанры. Неизбежные на этом пути срывы («Идиот») не остановили писателя, а заставили осмыслить неудачу и двигаться дальше.

По словам Г. М. Фридлендера, Гоголь сознательно поставил перед собой цель «потрясти души своих современников и этим способствовать их воскресению…»[316]. Эту мысль «о необходимости воскресения русского общества к новой жизни», не покидавшую его последние годы, Гоголь воспринял у Пушкина, и в конце концов она, говорит Фридлендер, стала «магистральным сюжетом» «для всей русской литературы середины и второй половины XIX в., и прежде всего для творчества Гоголя, Достоевского и Толстого в их эпохальной внутренней связи»[317]. Гоголь первым внёс в русскую литературу сюжет о «духовном воскресении русского человека, русской церкви, русского общества и государства»[318], но ему не далось найти для него адекватной художественной формы. Пройти этот путь до конца он завещал своим ученикам и последователям.

Этот завет воспринял Достоевский («Все мы вышли из «Шинели» Гоголя») и сознательно следовал ему уже в «Записках из Мёртвого дома», а «дальнейшее развитие тема воскресения получает в «Преступлении и наказании»»[319]. И во всём своём художественном творчестве Достоевский, утверждает Фридлендер, «стремится к созданию задуманной, но не осуществлённой Гоголем поэмы о воскресении падшего человека»[320]. Итогом этих поисков и стал последний роман великого пятикнижия, в котором «в лице Алёши и «мальчиков», объединённых идеями Алексея и смертью Илюши, писатель воплощает в эпилоге романа веру в будущее России и человечества, которым суждено сказать миру то «новое слово» общечеловеческого братства, христианской веры и справедливости, устремление к которому сделает возможным будущее воскресение человечества к новой жизни не путём насилия и крови, а путём «братского единения во имя Христа»»[321].

Великое пятикнижие отразило неразрывную связь с лучшими образцами европейской и русской литературы: как прошлой, так и современной писателю. Пристально следя за историческим движением России, Достоевский особое внимание уделял процессам в её общественном сознании и, прежде всего, в литературе. Смысл литературной деятельности он видел в профетическом служении, указанном А. С. Пушкиным: «Веленью Божию, о Муза, будь послушна…». Наивысшим поэтическим выражением этой идеи Достоевский считал пушкинский «Пророк» (1826) и, следуя завету своего великого учителя, он неустанно и бескомпромиссно выступал против уклонений русской литературы от её призвания, которые замечал в творчестве И. С. Тургенева, С. Н. Лескова, И. А. Гончарова, Л. Н. Толстого. Полемика с ними нашла своё отражение в публицистике, эпистолярии и великом пятикнижии писателя.

Заметим, что пафос профетического служения, завещанный Пушкиным русской литературе, именно в творчестве Достоевского нашёл своё наиболее полное выражение, и, перефразируя его слова о поэте [26; 148–149], скажем: «Жил бы Достоевский долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь. Но Бог судил иначе. Достоевский умер в полном развитии своих сил и, бесспорно, унёс с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».

Рекомендуемая литература

Абрамович Н. Я. Христос Достоевского. – 2‑е изд. – М.: ЛИБРОКОМ, 2012. – 165 с.

Аллен Луи. Ф. М. Достоевский. Поэтика. Мироощущение. Богоискательство. – СПб: Изд-во «Logos», 1996. – 176 с.

Анищенко Г. Православие. Литература. Революция. – М.: Паломник. 2010. – 303 с.

Буданова Н. Ф. «И свет во тьме светит…» (к характеристике мировоззрения и творчества позднего Достоевского). – СПб: ИД «Петрополис», 2011. – 408 с.

Ветловская В. Е. Анализ эпического произведения: Проблемы поэтики. – СПб: Наука, 2002. – 214 с.

Ветловская В. Е. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». – СПб: Изд-во «Пушкинский Дом», 2007. – 640 с.

Гидиринский В. И. Русская идея как философско-исторический и религиозный феномен. – М.: Изд-во ПСТГУ, 2010. – 168 с.

Григорьев Д. Достоевский и Церковь: У истоков религиозных убеждений писателя / Протоиерей Д. Григорьев. – М., 2002. – 175 с.

Гулыга А. В. Русская идея и её творцы. – М.: Соратник, 1995. – 310 с.

Достоевский и XX век / Под ред. Т. А. Касаткиной. В 2 томах. – М.: ИМЛИ РАН, 2007.

Достоевский в конце XX века: Сб. статей / Сост. К. А. Степанян. – М.: Классика плюс, 1996. – 621 с.

Евангелие Достоевского: Исследования. Материалы к комментарию. В 2 т. – М.: Русский мир, 2010.

Захаров В. Н. Проблемы исторической поэтики. Этнологические аспекты. – М.: Изд-во «Индрик», 2012. – 264 с.

Захаров В. Н. Имя автора – Достоевский. Очерк творчества. – М.: Изд-во «Индрик», 2013. – 456 с.

Иустин Попович, преподобный. Философия и религия Ф. М. До стоевского. – Мн.: Издатель Д. В. Харченко, 2007. – 312 с.

Карякин Ю. Ф. Достоевский и Апокалипсис. – М.: Фолио, 2009. – 700 с.

Кириллова И. А. Образ Христа в творчестве Достоевского. Размышления. – М.: Центр книги Рудомино, 2011. – 160 с.

Лаут Р. Философия Достоевского в систематическом изложении / Под ред. А. В. Гулыги; Пер. с нем. И. С. Андреевой. – М.: Республика, 1996. – 447 с.

Мел етинский Е. М. Достоевский в свете исторической поэтики. Как сделаны «Братья Карамазовы» – (Российский государственный гуманитарный университет) – М., 1996. – 112 с.

Нейчев Н. Таинственная поэтика Ф. М. Достоевского: Пер. с болгар. – Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2010. – 315 с.

Русская идея / Сост. и авт. вступ. статьи М. А. Маслин. – М.: Республика, 1992. – 496 с.

Русская литература как форма национального самосознания. XVIII век. – М.: ИМЛИ РАН, 2005. – 814 с.

Сальвестрони С. Библейские и святоотеческие источники романов Достоевского / Пер. с итал. – СПб: Академический проект, 2001 – 187 с.

Достоевский в конце XX века: Сб. статей / Сост. К. А. Степанян. – М.: Классика плюс, 1996.

Тихомиров Б. Н. «Лазарь! Гряди вон». Роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» в современном прочтении: Книга-комментарий. – СПб: Серебряный век, 2005. – 472 с.

Ф. М. Достоевский и православие: Публицист. сб. статей о тв-ве Ф. М. Достоевского / Сост. Алексеев В. А. – М.: Изд. дом «К единству!», 2003. – 448 с.

Шульц О. Светлый, жизнерадостный Достоевский. – Петрозаводск: Изд-во ПГУ, 1999. – 368 с.

Эриксон Я. «Кто-то посетил мою душу…»: духовный путь Ф. М. Достоевского: Пер. со швед. – Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2010. – 214 с.

XXI век глазами Достоевского: перспективы человечества // Материалы Международной конференции, состоявшейся в Университете Тиба (Япония) 22–25 августа 2000 года. – М., 2002. – 560 с.

Сноски

1

И. Н. Крамской. Ф. М. Достоевский на смертном одре 29 января 1881 года. Бумага, соус, итальянский карандаш.

2

Сноски на произведения Достоевского даются по изданию: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 томах. – Л.: Наука, 1972–1990. Сноски оформляются квадратными скобками, где первая цифра указывает номер тома в ПСС, а вторая – номер страницы. В случае если том состоит из двух книг, вторая цифра указывает номер книги, а третья – номер страницы в ней.

Написание церковно-славянской лексики в текстах Достоевского восстановлено по изданию: Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского (с многочисленными приложениями). Санкт-Петербург, Товарищество «Просвещение», 1896.

Ссылки на Священное Писание даны построчно, в круглых скобках.

Все формы выделения текста в цитируемых источниках сохраняются. Наше выделение отмечается отдельно.

3

Фридлендер Г. М. От «Мёртвого дома» к «Братьям Карамазовым» // Достоевский: Материалы и исследования. – СПб: Наука, 1996. – Т. 13. – С. 19

4

Гоголь Н. В. Друзьям моим / В кн.: Гоголь Н. В. Нужно любить Россию. О вере и Государстве Российском. – СПб: Русская симфония, 2007. – С. 478.

5

Фридлендер Г. М. От «Мёртвого дома» к «Братьям Карамазовым»… – С. 19.

6

Антоний (Храповицкий), архиепископ. Избранные труды, письма, материалы. – М.: ПСТГУ, 2007. – С. 254–255.

7

Опульская Л. Д. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1973. – Т. 7. – С. 308.

8

Рассматривался вариант – «дворянин» [7; 186].

9

Буквально: четырьмя углами скатерти (франц.).

10

Идейный синтез представляет собой важнейший этап создания художественного произведения, без которого невозможно появление содержания его внутренней идеи. Главная идея стремится к гармонии с объективным содержанием произведения, и автор ищет способ выразить её так, чтобы избежать тенденциозности и сохранить реалистичность уже созданных образов. При этом, несмотря на объективное значение идейного синтеза, крайне важна и оценка его результатов самим автором, потому что её итогом могут стать изменения в системе образов и композиции произведения.

11

В тексте романа эту идею выражает Порфирий Петрович: «Тут дело фантастическое, мрачное, дело современное, нашего времени случай-с, когда помутилось сердце человеческое; когда цитуется фраза, что кровь «освежает»; когда вся жизнь проповедуется в комфорте» [6; 348].

12

Эта газета также издавалась Катковым.

13

Опульская Л. Д. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1973. – Т. 7. – С. 328.

14

Кирпотин В. Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольникова. – М.: Сов. писатель, 1970. – С .7.

15

Там же. – С. 9–10.

16

Кирпотин В. Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольникова… – С. 10.

17

Там же. – С. 13.

18

Там же. – С. 12.

19

Кантор В. К. «Судить Божью тварь». Пророческий пафос Достоевского: очерки. – М.: Рос. полит. энциклопедия (РОССПЭН), 2010. – С. 219.

20

Там же. – С. 403.

21

Значительный вклад сделан Б. Н. Тихомировым в его основательной работе ««Лазарь! гряди вон». Роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» в современном прочтении: Книга-комментарий». – СПб: Серебряный век, 2005. – 472 с.

22

Кирпотин В. Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольникова… – С. 8–16.

23

Бердяев Н. Миросозерцание Достоевского. – М.: ЗАХАРОВ, 2001. – С. 28.

24

Бóльшую часть этих персонажей составляют немцы, которые, как показывает С. В. Белов, «в 1869 г. <…> были самой большой инородной прослойкой населения столицы Российской империи; из 667 207 человек жителей Петербурга немцев было 46 498» [23; 50], а также «чухонцы», которые «после немцев <…> были самым большим по численности нерусским населением Петербурга» [23; 107], четыре поляка, и один еврей.

25

Белов С. В. Петербург Достоевского. – СПб: Алетейя, 2002. – С. 14.

26

Там же. – С. 27.

27

Белов С. В. Вокруг Достоевского: Статьи, находки и встречи за тридцать пять лет. – СПб: Изд-во С.-Петербургского университета, 2001. – С. 208.

28

Щенников Г. К. Целостность Достоевского. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2001. – С. 216.

29

Щенников Г. К. Целостность Достоевского… – С. 202.

30

Emrich W. Das Problem der Symbolinterpretation. Werkinterpretation. – Darmstadt, 1967. – S. 196

31

Комина Р. В. Текстуальный анализ романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» (первый сон Раскольникова). – Пермь, 1980. – С. 4.

32

Кирпотин В. Я. Разочарование и крушение Родиона Раскольникова… – С. 192.

33

Давыдов Ю. Н. Этика любви и метафизика своеволия: Проблемы нравственной философии. – М.: Молодая гвардия, 1982. – С. 138.

34

Первоначально далее следовало: «…чтобы делать ему добро» [7; 155].

35

В романе эту мысль выражает Свидригайлов: «Разум-то ведь страсти служит…» [6; 215].

36

Эта попытка Раскольникова самому стать богом («Я захотел осмелиться…» [6; 321]) предваряет принцип Кириллова («Бесы»): «Если нет Бога, то я – бог» [10; 470] и выбор Великого инквизитора: «Мы давно уже с ним…» [14; 234].

37

См.: Мф. 4:1–11.

38

В окончательном варианте нечто подобное «пропишет» своему пациенту доктор Зосимов: «Вам без занятий оставаться нельзя, а потому труд и твёрдо поставленная перед собою цель <…> очень бы могли вам помочь» [6; 171].

39

Непременно (лат.).

40

Так ждут прихода Господа благочестивые жены (Мф. 25:2–7).

41

Ср.: Ставрогин («Бесы»), Смешной человек до самоубийства («Сон смешного человека»).

42

От греч. σοφία – мудрость, разумность, наука.

43

Именем этих сил, сознательно разрушающих мир Божий и несущих в него зло, писатель назовёт третий роман великого пятикнижия – «Бесы».

44

Ср.: «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов» (Гал. 6:2).

45

Предложение Николая Ставрогина Дарье Шатовой («Бесы»).

46

«Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр. 3:20).

47

Канавы – просторечное название каналов Санкт-Петербурга.

48

Белов С. В. Роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»: Комментарий, книга для учителя / Под ред. Д. С. Лихачева. – 2‑е изд., испр. и доп. – М.: Просвещение, 1984. – С. 124.

49

Подобным же образом проявляется принадлежность к государственной власти в словах другого её представителя – поручика Пороха. Косвенным подтверждением этого может служить и аббревиатура их имён – «ПП».

50

См.: [6; 201].

51

Эти слова – жизненное credo самого Достоевского, высказанное в письме Н. П. Сусловой 19 апреля 1865 года: «Опять хочу повторить Вам свой всегдашний совет и пожелание: не закупоривайте себя в исключительность, отдайтесь природе, отдайтесь внешнему миру и внешним вещам хоть немножко. Жизнь внешняя, действительная, развивает нашу человеческую природу чрезвычайно» [28, 2; 122].

52

Заметим, что именно этот ливень измучил и фактически убил Свидригайлова, душа которого разложилась настолько, что уже не могла переносить дыхание «живой жизни».

53

См.: Михайловский Н. К. «Жестокий талант» (1882); Шестов Л. «Пророческий дар» (1906) и др.

54

Селезнев Ю. И. Достоевский. 2‑е изд. – М.: Молодая гвардия, 1985. – С. 325.

55

Бердяев Н. Миросозерцание Достоевского. – М.: ЗАХАРОВ, 2001. – С. 68.

56

Человек сотворен по образу и подобию Божию (Быт. 1:26).

57

«Святы будьте, ибо свят Я, Господь, Бог ваш» (Лев. 19:2), «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5:48).

58

Заметим, что никакого противоречия с Евангелием здесь нет, так как Христос есть Бог, а значит – Истина всех истин, абсолютная Истина, выходящая за пределы и логического доказывания, и умопостигаемой действительности.

59

Степанян К. А. К пониманию «реализма в высшем смысле» // Достоевский и мировая культура. Альманах, № 9. – М.: Классика плюс, 1997. – С. 30.

60

По словам св. Иринея Лионского, «для того Слово Божие сделалось человеком и Сын Божий – Сыном человеческим, чтобы человек, соединившись с Сыном Божиим и получив усыновление, сделался сыном Божиим» (В кн.: Иларион (Алфеев), епископ. Православие: В 2 томах. – Изд-во Сретенского монастыря. М., 2008. – Т. 1. – С. 632).

61

Важно отметить, что мысль о возможности нахождения поэтических средств для точного, не погрешающего против евангельского Откровения, изображения Христа в художественном тексте не оставляла писателя и после окончания романа. В декабре 1867 г. (через год после окончания «Преступления…») Достоевский пишет А. Н. Майкову о новом замысле: «Давно уже (курсив наш. – О. С.) мучила меня одна мысль, но я боялся из неё сделать роман, потому что мысль слишком трудная и я к ней не приготовлен, хотя мысль вполне соблазнительная и я люблю её. Идея эта – изобразить вполне прекрасного человека. Труднее этого, по-моему, быть ничего не может, в наше время особенно» [28, 2; 240–241]. Слова «давно уже», несомненно, указывают и на время создания «Преступления…».

62

Кириллова И. А. Литературное воплощение образа Христа // Вопросы литературы. 1991. Август. – С. 71.

63

Там же. – С. 72.

64

Трофимов Е. А. О логистичности сюжета и образов в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» // Достоевский в конце XX века: Сб. статей / Сост. К. А. Степанян. – М.: Классика плюс, 1996. – С. 170.

65

Там же. – С. 170.

66

Там же. – С. 171.

67

Косвенным указанием на близость образов Понтия Пилата и Порфирия Петровича может служить и аббревиатура их имён: «П. П.».

68

Касаткина Т. А. Об одном свойстве эпилогов пяти великих романов Достоевского // Достоевский в конце XX века: Сб. статей / Сост. К. А. Степанян. – М.: Классика плюс, 1996. – С. 69.

69

Там же. – С. 70.

70

Там же. – С. 70.

71

Фридлендер Г. М. Художественный мир Достоевского и современность // Достоевский. Материалы и исследования. – Л., 1983. – Т. 5. – С. 9.

72

Белов С. В. Вокруг Достоевского: Статьи, находки и встречи за тридцать пять лет. – СПб: Изд-во С.-Петербургского ун-та, 2001. – С. 219.

73

Там же. – С. 192.

74

Ср.: ««Единство, – возвестил оракул нашей дней, – быть может спаяно железом лишь и кровью…» Но мы попробуем спаять его любовью – а там увидим, что прочней…» (Ф. И. Тютчев, «Два единства»).

75

Щенников Г. К. Целостность Достоевского. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2001. – С. 167.

76

См.: Ин. 11:25.

77

Белов С. В. Вокруг Достоевского: Статьи, находки и встречи за тридцать пять лет. – СПб.: Ид-во С.-Петербургского ун-та, 2001. – С. 220.

78

От греч. πέτρα – камень.

79

Следует заметить, что и вне литературной деятельности Достоевский всегда твёрдо и бескомпромиссно сражался за то, во что верил, до последних дней своей жизни.

80

Кирай Д. Раскольников и Гамлет – XIX век и Ренессанс (интеллектуально-психологический роман Ф. М. Достоевского) // Проблемы поэтики русского реализма XIX века. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1984. – С. 142.

81

Там же. – С. 142.

82

«Верую во единого Бога, в воскресение мертвых и в жизнь будущего века» и пр.

83

Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. – М.-Л.: Наука. 1964. – С. 161.

84

Наполеон III. История Юлия Цезаря / Цит. по: Белов С. В. Роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»: Коммент. кн. для учителя / Под ред. Д. С. Лихачёва. – 2‑е изд., испр. и доп. М.: Просвещение, 1984. – С. 154.

85

Селезнев Ю. И. Достоевский. – 2‑е изд. – М.: Молодая гвардия, 1985. – С. 216.

86

Белов С. В. Роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»: Коммент., кн. для учителя / Под ред. Д. С. Лихачёва. – 2‑е изд., испр. и доп. – М.: Просвещение, 1984. – С. 155.

87

Штирнер М. Единственный и его собственность / Цит. по: Селезнев Ю. И. Достоевский. – 2‑е изд. – М.: Мол. Гвардия, 1985. – С. 216.

88

Белов С. В. Роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»… – С. 155.

89

Достоевская А. Г. Воспоминания. – СПб: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011. – С. 206.

90

Буданова Н. Ф. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1975. – Т. 12. – С. 166.

91

В 1848 г. в Лондоне был опубликован «Манифест коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса.

92

дальше некуда (лат.).

93

Захаров В. Н. Имя автора – Достоевский. Очерк творчества. – М.: Изд-во «Индрик», 2013. – С. 299.

94

Там же. – С. 272.

95

Захаров В. Н. Имя автора – Достоевский. Очерк творчества… – С. 286.

96

Там же. – С. 293.

97

См.: Свительский В. А. «Сбились мы, что делать нам!..»: К сегодняшним прочтениям романа «Идиот» // Достоевский и мировая культура, Альманах, № 15.– СПб.: «Серебряный век», 2000. – С. 205–231.

98

Там же. – С. 208.

99

Там же. – С. 217.

100

Степанян К. А. Явление и диалог в романах Ф. М. Достоевского. – СПб: Крига, 2010. – 400 с.

101

Свительский В. А. «Сбились мы, что делать нам!..»… – С. 220.

102

Там же. – С. 224.

103

Степанян К. А. Явление и диалог в романах Ф. М. Достоевского… – С. 149.

104

Там же. – С. 162. Речь идёт о книге Э. Ренана «Жизнь Иисуса» (1863).

105

Там же. – С. 271.

106

Там же. – С. 271

107

Степанян К. А. Явление и диалог в романах Ф. М. Достоевского… – С. 200–201.

108

Там же. – С. 201.

109

Там же. – С. 170.

110

Там же. – С. 189.

111

Там же. – С. 207.

112

Там же. – С. 188.

113

Степанян К. А. Явление и диалог в романах Ф. М. Достоевского… – С. 168.

114

Там же. – С. 165.

115

Там же. – С. 179.

116

Там же. – С. 180.

117

Там же. – С. 195–196.

118

Там же. – С. 244.

119

Одним из авторов этих идей, часто упоминаемым в русской журналистике XIX века под именем «женевского философа», был Ж.-Ж. Руссо.

120

Именно так поступают в подобных ситуациях Раскольников [6; 201], Тихон [11; 10] и Алексей Карамазов [14; 123].

121

Ср.: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13).

122

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. – СПб: ТОО «Диамант». 1996. – Т. 2. – С. 8.

123

Свобода или смерть (франц.).

124

Цит. по: Степанян К. А. Явление и диалог в романах Ф. М. Достоевского. – СПб: Крига, 2010. – С. 275.

125

Степанян К. А. Явление и диалог в романах Ф. М. Достоевского… – С. 270–271.

126

О возможности существования такого «ключа» говорит и К. А. Степанян. См. указанное сочинение, с .177.

127

Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 22 томах. – М.: Художественная литература, 1978–1985. – Т. 15. – С. 30–31.

128

Цит. по: Дунаев М. М. Православие и русская литература. В 6 частях. – Изд-е 2‑е, испр. и доп. – М., Храм Св. мученицы Татианы при МГУ, 2002. – Т. 4. – С. 3.

129

Толстой Л. Н. Собрание сочинений: в 22 томах. – М.: Худ. литература, 1978–1985. – Т. 5. – С. 122–123.

130

О масонстве Руссо см.: Иванов В. Ф. Русская интеллигенция и масонство. От Петра Первого до наших дней. – 2‑е изд-е. – М., 1998. – С. 68.

131

Дунаев М. М. Православие и русская литература. В 6 частях. – Изд-е 2‑е, испр. и доп. – М., Храм Св. мученицы Татианы при МГУ, 2002. – Т. 4. – С. 5.

132

Топография Петербурга такова, что Раскольников, глядя на «великолепную панораму» города, от которой веяло «духом немым и глухим», должен был смотреть именно на то место, где находится дом Рогожина.

133

Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями / В кн.: Гоголь Н. В. Нужно любить Россию. О вере и Государстве Российском. – СПб: Русская симфония, 2007. – С. 205.

134

Анастасия – от др.‑греч. Ἀναστασία – воскресение, воскресшая.

135

Хорошо смеётся тот, кто смеется последним! (франц.).

136

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. – СПб: ТОО «Диамант», 1996. – Т. 1. – С. 344.

137

Впоследствии он будет продолжен в «Подростке» образом Версилова.

138

Заметим, что в обряде таинства крещения это действие, имеющее символический характер, повторяется троекратно.

139

Именно этот хаос и безобразие (т. е. уничтожение в человеке образа Бога) устроят бесы в следующем романе Достоевского.

140

Так же и Ставрогин, не веря в Бога, верит в дьявола и даже видит его [11; 9–10].

141

Так же оскорбляется и Иван Карамазов, которому сатана явился в образе приживальщика.

142

Газеты той поры сообщали, что так же поступили П. Я. Чаадаев, В. С. Печерин и некоторые другие довольно известные люди.

143

«Не можем!» (лат.).

144

Речь идёт о словах Христа: «По плодам их узнаете их» (Мф. 7:16).

145

В поэтике Толстого дерево (и природа в целом) является символом совершенной, единственно правильной жизни (См., напр., «Три смерти», 1858).

146

Достоевская А. Г. Воспоминания. – СПб: Азбука, Азбука-Аттикус, 2011. – С. 206.

147

См.: [3; 443].

148

Буданова Н. Ф. Коммент. к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1975. – Т. 12. – С. 163.

149

Коган Г. Ф. Вечное и текущее (Евангелие Достоевского и его значение в жизни и творчестве писателя) // Достоевский в конце XX века: Сб. статей / Сост. К. А. Степанян. – М.: Классика плюс, 1996. – С. 166.

150

Буданова Н. Ф. Коммент. к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1975. – Т. 12. – С. 165.

151

Буданова Н. Ф. Коммент. к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1975. – Т. 12. – С. 166.

152

Сараскина Л. И. «Бесы»: роман-предупреждение. – М.: Советский писатель, 1990. – С. 410.

153

Сараскина Л. И. «Бесы»: роман-предупреждение… – С. 341.

154

Там же. – С. 48.

155

Буданова Н. Ф. «И свет во тьме светит…» (к характеристике мировоззрения и творчества позднего Достоевского). – СПб: ИД «Петрополис», 2011. – С. 179.

156

Буданова Н. Ф. «И свет во тьме светит…»… – С. 161. Этот же путь спасения Грушенька предлагает в «Братьях Карамазовых» Дмитрию.

157

Там же. – С. 172.

158

Там же. – С. 158. Заметим, что впервые подобная сцена возникает в «Преступлении и наказании» [6; 112–119].

159

Там же. – С. 172.

160

Там же. – С. 173.

161

Там же. – С. 175.

162

Буданова Н. Ф. «И свет во тьме светит…»… – С. 176.

163

Сотериология (греч. σωτηρία «спасение» + греч. λόγος – учение, слово) – богословское учение об искуплении и спасении человека, является частью догматического богословия.

164

но надо различать (франц.).

165

София – от греч. σοφία – мудрость.

166

Точно так же слушает исповедь Раскольникова и Соня: «Говори, говори! Я пойму, я про себя всё пойму!» [6; 318].

167

Ср.: «Так не оставишь меня, Соня? – говорил он, чуть не с надеждой смотря на неё. – Нет, нет; никогда и нигде! – вскрикнула Соня, – за тобой пойду, всюду пойду!» [6; 316].

168

См.: [6; 405].

169

Так же склоняется перед Божественной Премудростью и Раскольников [6; 246].

170

Так же требует казни и Смешной человек, осознавший всю меру принесённого им в мир зла [25; 117].

171

Речь идёт о «заповедях блаженства» (Мф. 5:1–12).

172

Знаете ли (франц.).

173

Эту же идею, но ещё более ярко и конкретно, Достоевский скоро выразит в рассказе «Бобок»: «Но пока я хочу, чтоб не лгать. Я только этого и хочу, потому что это главное. На земле жить и не лгать невозможно, ибо жизнь и ложь синонимы…» [21; 52].

174

Именно так и поступает Смешной человек: «Я иду проповедовать, я хочу проповедовать, – что? Истину, ибо я видел её, видел своими глазами, видел её славу!» [25; 118].

175

Антоний (Храповицкий), архиепископ. Избранные труды, письма, материалы. – М.: ПСТГУ, 2007. – С. 332.

176

Там же. – С. 333.

177

Антоний (Храповицкий), архиепископ. Избранные труды, письма, материалы… – С. 268.

178

Третий антифон Божественной литургии Иоанна Златоустого.

179

и другие вместе с ним (франц.).

180

Заметим, что этими же словами Достоевский сообщает идею романа А. Н. Майкову. См.: [29, 1; 145].

181

Иустин Попович, преподобный, Догматика Православной церкви: Эсхатология. – М.: Изд-й Совет РПЦ, 2005. – С. 311.

182

Ср.: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви – то я ничто» (1 Кор. 13:1–2).

183

Вот мой символ веры (франц.).

184

См.: Откр. 13:10.

185

Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. В 2 т. / Вступ. ст., сост. и комм. К. Тюнькина. – М.: Худ. литература, 1990. – Т. 2. – С. 180–181.

186

Александр (Милеант), епископ. У порога геенны огненной // Невидимый мир демонов / Сост. Фомин А. В. – М., 2012. – С .39–392.

187

Иосиф Ватопедский, старец. О кончине века и антихристе. – М.: Изд-во Моск. подворья Св. – Троицкой Сергиевой Лавры. 2007. – С. 5.

188

Имеется в виду декабрист М. С. Лунин (1787–1845).

189

Иустин Попович, преподобный, Догматика Православной церкви: Эсхатоло -гия. – М.: Изд-й Совет РПЦ, 2005. – С. 74.

190

Достоевский показывает это догматическое положение рассуждениями чёрта из кошмара Ивана Карамазова [15; 73–74].

191

Савва, схиигумен // Светильники духа. – М.: Братство св. ап. Иоанна Богослова. 2010. – С. 46.

192

Ср. с характеристикой Раскольникова Разумихиным [6; 165].

193

Ср.: Мф. 25:14–30.

194

От греч. αποστασία – отступничество, измена, отпадение.

195

Такой же совет даёт Раскольникову Соня [6; 322].

196

От греч. αντί, – против, вместо, перед.

197

Туниманов В. А. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1975. – Т .12. – С. 253.

198

Белов С. В. Вокруг Достоевского: Статьи, находки и встречи за тридцать пять лет. – СПб: Ид-во С.-Петербургского ун-та, 2001. – С. 190–191.

199

Захаров В. Н. Снова «Бесы» // Полн. Собр. соч.: канон. тексты / Ф. М. Достоевский; под ред. проф. В. Н. Захарова. – Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ. 2012. Т. 9. – С. 655.

200

Полагаем, что фамилию главного героя следует «прочитывать» в единстве с его именем и отчеством, которые не могут быть случайными рядом со столь открытым смыслом фамилии. Исходя из содержания главной идеи всего творчества Достоевского, предлагаем следующий вариант прочтения: русский «народ победит» (греч. Νικόλαος – победа народа) и «овладеет всем» (Всеволодович) миром «крестом» – то есть уподобляясь Христу смирением и страданием.

201

Галаган Г. Я. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1976. – Т .17. – С. 259.

202

Степанова Г. В. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1986. – Т. 29. Кн. 2. – С. 256.

203

Там же. – С. 272.

204

Галаган Г. Я. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1976. – Т. 17. – С. 268.

205

Галаган Г. Я. Комментарий к Полн. собр. соч… – С. 276.

206

Мордовцев Д. Л. Земство и его деяния. – «Отечественные записки», № 9, 1874 год // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 томах. – Л.: Наука, 1976. – Т. 17. – С. 276.

207

Галаган Г. Я. Комментарий к Полн. собр. соч… – С. 271.

208

Кийко Е. И. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1976. – Т. 17. – С. 332.

209

Кийко Е. И. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах… – С. 332.

210

Степанян К. А. Явление и диалог в романах Ф. М. Достоевского. – СПб: Крига, 2010. – С. 285.

211

Там же. – С. 282.

212

Там же. – С. 292.

213

Сыроватко Л. В. Символика времени в романе «Подросток» // Достоевский и мировая культура, Альманах, № 10. – М., Классика плюс, 1998. – С. 115.

214

Там же. – С. 115.

215

Геригк Х.-Ю. О «Подростке» Достоевского // Достоевский и мировая культура / Альманах, № 28. – М., 2012. – С. 26.

216

Там же. – С. 14.

217

Там же. – С. 14.

218

Кибальник С. А. «Отрочество» и «Юность» Л. Н. Толстого как претекст «Записок из подполья» Ф. М. Достоевского // Достоевский и мировая культура / Альманах, № 28. – М., 2012. – С. 252.

219

Итокава К. Хаотическое в романе «Подросток» // XXI век глазами Достоевского: перспективы человечества: Мат-лы Междун. конф., состоявшейся в Ун-те Тиба (Япония) 22–25 августа 2000 г. – ИД «Грааль», М., 2002. – С. 498.

220

Итокава К. Хаотическое в романе «Подросток»… – С. 499.

221

Там же. – С. 500.

222

Там же. – С. 503.

223

Там же. – С. 503.

224

Аркадий – от греч. άρκάδος – счастливый, блаженный.

225

Галаган Г. Я. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1976. – Т. 17. – С. 294.

226

Такой же повреждённой волей обладает Ставрогин – заявляя Тихону, что в любой момент может прекратить злодеяния, он лишь увеличивает их тяжесть.

227

Ср.: «Не судите, да не судимы будете» (Мф. 7:1).

228

Такова же «нравственная арифметика» Раскольникова: «Не загладится ли одно, крошечное преступленьице тысячами добрых дел? За одну жизнь – тысячи жизней, спасённых от гниения и разложения» [6; 54].

229

Эти слова, восходящие к Священному Писанию (Откр. 3:17), как нельзя лучше характеризуют духовное состояние «отцов» – теплохладность.

230

Ср.: Раскольников «разжал руку, пристально поглядел на монетку, размахнулся и бросил её в воду; затем повернулся и пошёл домой. Ему показалось, что он как будто ножницами отрезал себя сам от всех и всего в эту минуту» [6; 90], «Мать, сестра, как любил я их! Отчего теперь я их ненавижу? Да, я их ненавижу, физически ненавижу, подле себя не могу выносить» [6; 212].

231

См.: (Ин. 11:1–46).

232

Галаган Г. Я. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1976. – Т. 17. – С. 287–288.

233

Оно уже использовалось писателем для характеристики Ставрогина в «Бесах». См.: [11; 11].

234

Такое же чувство испытывает и Раскольников, о котором Разумихин говорит: «Точно в нём два противоположные характера поочередно сменяются» [6; 165], и его же переживает Ставрогин, созерцающий «своего» чёрта.

235

««Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим» – сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: «возлюби ближнего твоего, как самого себя»; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Мф. 22: 37–40).

236

Заметим, что Версилов довольно точно предсказал судьбу России в XX веке.

237

Ср.: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:21).

238

«Бог есть любовь» (1 Ин. 4:8), «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 3:16).

239

Своё максимальное развитие она получит в поэме Ивана Карамазова о Великом инквизиторе.

240

От греч. ἀριστεύς (лучший, знатнейший, благороднейшего происхождения), и κράτος, (власть, государство, могущество) – форма государственного правления, при которой власть принадлежит лучшим людям общества.

241

Ср.: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит» (Мф. 12:25).

242

От греч. предлога αντί – против, вместо.

243

А. С. Пушкин, «Герой» (1830).

244

Ср.: «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого» (Мф. 12:43–45).

245

См.: [6; 46–47].

246

Соловьёв В. С. Русская идея // Смысл любви: Избранные произведения. – М.: Современник, 1991. – С. 42.

247

Ср. со словами Пульхерии Александровны: «Может, оно и хорошо, да опять ведь и Бог знает. Ново как-то, неизвестно» [6; 238]

248

Ср.: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» (Ин. 13:34).

249

Как Ракитин в аналогичной ситуации («Братья Карамазовы»).

250

Заметим, что и другие герои великого пятикнижия, обладающие подобной чертой (Свидригайлов и Ставрогин), представляют собой «живые трупы», не способные к духовному возрождению.

251

Собственное имя Подростка – «Аркадий», от греч. «счастливый».

252

Фридлендер Г. М. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1976. – Т. 15. – С. 399.

253

Фридлендер Г. М. Комментарий к Полному собранию сочинений Ф. М. Достоевского в 30 томах… – С. 399.

254

Кийко Е. И. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1976. – Т. 15. – С. 411.

255

Там же. – С. 412.

256

исповедание веры (франц.).

257

Фридлендер Г. М. Комментарий к Полному собранию сочинений Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1976. – Т. 15. – С. 452.

258

Ветловская В. Е. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». – СПб: Изд-во «Пушкинский Дом», 2007. – С. 14.

259

Там же. – С. 173.

260

Там же. – С. 174.

261

Там же. – С. 184.

262

Ветловская В. Е. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»… – С. 249.

263

Там же. – С. 250.

264

Там же. – С. 239.

265

Там же. – С. 239.

266

Там же.. – С. 185–186.

267

Ветловская В. Е. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»… – С. 188.

268

Там же. – С. 192.

269

Там же. – С. 193.

270

Там же. – С. 181.

271

Там же. – С. 188.

272

Там же. – С. 13.

273

Ветловская В. Е. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»… – С. 394.

274

См. орос IV Вселенского Собора (г. Халкидон, 451 г.).

275

После меня хоть потоп (франц.).

276

От др.‑греч. Ζηνόβιος – «богоугодно живущий».

277

От лат. Маркелл (Маркел) – «воинственный».

278

Достоевский писал по этому поводу: «Я думаю, люди становятся бесами или ангелами. <…> Земная жизнь есть процесс перерождения. Кто виноват, что вы переродились в чёрта?» [11; 184].

279

Нетрудно заметить, что это – вариант жизни Раскольникова, не решившегося на покаяние.

280

Исповедание веры (лат.).

281

Имеется в виду третье искушение (Мф. 4:8–11).

282

Так же уходит Порфирий Петрович от Раскольникова [6; 353].

283

Ракитин повторяет слова В. Г. Белинского из знаменитого письма Н. В. Гоголю от 15 июля 1847 г.: «Неужели вы этого не знаете, Ведь это теперь не новость для всякого гимназиста».

284

Антидор представляет собой часть особого богослужебного хлеба, части которого раздают участникам богослужения после его окончания.

285

Согласно учению Православной церкви, любая заповедь, в т. ч. и «Не убивай» (Исх. 20:13), считается нарушенной с момента её преступления в сознании человека. При этом не имеет значения, совершено ли убийство на самом деле, или оно так и осталось пожеланием.

286

Галаган Г. Я. Комментарий к Полн. собр. соч. Ф. М. Достоевского в 30 томах. – Л.: Наука, 1976. –Т. 17. – С. 274.

287

др.‑греч. ἄγγελος, – «вестник, посланец».

288

Для Алексея таким вторым домом стал монастырь.

289

Эти слова воспроизводят сцену первого искушения дьяволом человека: «И сказал змей <…>: вы будете, как боги…» (Быт. 3:4–5).

290

Эта сцена является аллюзией к Откровению св. Иоанна Богослова, в котором Господь говорит: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр. 3:20).

291

О правомерности подобного предположения говорит и идея третьего романа великого пятикнижия: «Бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых, в Серно-Соловьевичей и проч. Те потонули или потонут наверно, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисусовых. Так и должно было быть» [29, 1; 145].

292

Например, в учении Б. Спинозы и И. Канта.

293

В этом Дмитрий идёт путём Ставрогина («Бесы»).

294

В таком же заблуждении находятся Раскольников и Ставрогин.

295

Тайно (лат.)

296

Этот выбор подобен выбору «великодушного» Кириллова («Бесы»), убивающего себя ради любви к людям.

297

Полный православный богословский энциклопедический словарь: В 2 томах. – М.: 1992. – Т. 2. – С. 1607.

298

Иларион (Алфеев), епископ. Православие: В 2 томах. Изд-во Сретенского монастыря, – М… 2008. – Т. 1. – С. 740.

299

Заметим, что подобного не могло быть с Раскольниковым, который действительно был убийца и испытывал чувство оторванности от мира всю жизнь, даже и после покаяния и наказания.

300

Подобные процессы происходят и в душе Грушеньки, у которой «начинался тогда лёгкий лихорадочный озноб – начало длинной болезни, которую она потом с этой ночи перенесла» [14; 453].

301

Об этом говорит Раскольникову Порфирий Петрович: «Что ж, страданье тоже дело хорошее. Пострадайте. <…> Потому страданье, <…> великая вещь; <…> в страдании есть идея» [6; 351–352].

302

Такие же слова в аналогичной ситуации произносит другой «великий грешник» – Раскольников: «А старушонку эту чёрт убил, а не я…» [6; 322]. Действительно, он и Дмитрий стали слепыми орудиями в руках сил зла после того, как оба преступили закон Божественного мироустройства.

303

Так, ещё в «Преступлении и наказании» Свидригайлов прощается с жизнью словами: «Поехал, дескать, в Америку!» [6; 394].

304

Это упование писателя со всей яркостью выразилось в финале рассказа «Сон смешного человека» (1877): «А между тем так это просто: в один бы день, в один бы час – всё бы сразу устроилось! Главное – люби других как себя, вот что главное, и это всё, больше ровно ничего не надо: тотчас найдёшь как устроиться…» [25; 119].

305

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 тт. – СПб: ТОО «Диамант», 1996. – Т. 4. – С. 356.

306

Подобный нравственно-психологический тип Достоевский уже показал в образе сестры Аркадия Долгорукого, Анны («Подросток»).

307

Заметим, что подобное активное познание жизни, стремление узнать в ней самое главное было свойственно и самому Достоевскому: «Человек есть тайна. Её надо разгадать, и ежели будешь её разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время…» [28, 1; 63].

308

См. знаменитое зальцбруннское письмо Белинского (1847), вызванное полемикой вокруг «Выбранных мест из переписки с друзьями» Н. В. Гоголя.

309

Современным аналогом слов Николая является выражение «перекрыть кислород».

310

Эта мысль прямо звучит в черновиках к первому роману великого пятикнижия: «В красоту русского элемента верь (Соня). Русский народ всегда, как Христос, страдал, говорит Соня» [7; 134].

311

Соловьёв В. С. Русская идея // Смысл любви: Избранные произведения. – М.: Современник, 1991. – С. 42.

312

Подчеркнём, что это понятие мы используем в концепции Достоевского, изложенной Версиловым в «Подростке» [13; 177–178]. В ней под аристократией понимается соборное единство лучших людей государства.

313

Достоевский в воспоминаниях современников. В 2 т. – М.: Худож. лит.,1990. – Т. 2. – С. 212.

314

См.: (Мф. 4:1–11).

315

Захаров В. Н. Проблемы исторической поэтики. Этнологические аспекты. – М.: Изд-во «Индрик», 2012. – С. 170.

316

Фридлендер Г. М. От «Мёртвого дома» к «Братьям Карамазовым» // Достоевский: Материалы и исследования. – СПб: Наука, 1996. – Т. 13. – С. 17.

317

Там же. – С. 19.

318

Там же. – С. 21.

319

Фридлендер Г. М. От «Мёртвого Дома» к «Братьям Карамазовым»… – С. 20.

320

Там же. – С. 21.

321

Там же. – С. 21.

Content

Олег Сыромятников
Поэтика русской идеи в «великом пятикнижии» Ф. М. Достоевского

Имя – Достоевский

От автора

«Преступление и наказание» – первая попытка выражения русской идеи в великом пятикнижии

Поиски новой формы выражения русской идеи в романе «Идиот»

Единство внешнего и внутреннего аспектов русской идеи в романе «Бесы»

ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ПАФОС РУССКОЙ ИДЕИ В РОМАНЕ «ПОДРОСТОК»

«Братья Карамазовы» – совершенное выражение русской идеи в жанре романа

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Рекомендуемая литература

Сноски