сост. С. Э. Зверев, Е. Ю. Голубева

«За други своя…». Хрестоматия православного воина. Книга о воинской нравственности

© С. Э. Зверев., Е. Ю. Голубева, составление, 2016

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2016

* * *

От составителей

Полагаю, – никогда наш век не будет свободен от них (войн. – сост.) и они навсегда останутся в полной силе, пока остается той же человеческая природа, так как с самого начала они, так сказать, присущи жизни, и поэтому вся поэзия, вся история наполнена войнами и сражениями, и не найдешь в них ничего другого, так подробно описанного.

Причиной войн, полагаю, не являются, как говорят многие, движения звезд или судьба и противный разуму рок. Если бы предначертанное судьбой торжествовало во всем, то была бы отнята у людей свободная воля и право выбора, и мы считали бы напрасными и бесполезными всякое наставление, искусства и обучение: оказались бы беспомощными и бесплодными надежды людей, живущих наилучшим образом. И божество, как думаю, нельзя полагать причиной убийств и сражений. Я и сам бы не сказал и не поверил бы никому, утверждающему, что высшее благо, изгоняющее всякое зло, радуется сражениям и войнам. Души людей добровольно впадают в корыстолюбие и несправедливость и наполняют все войнами и смятением, и отсюда происходят многие бедствия и гибель народов и порождаются бесчисленные другие несчастия.

Агафий Миринейский, византийский историк VI в.

Ни одна по-настоящему боеспособная армия не может воевать без нравственной идеи, объединяющей ее ряды, помогающей воину преодолеть угрозу внезапной насильственной смерти и природный страх убийства себе подобного. В основании же любой жизнеспособной, социально значимой нравственной идеи, системы установок и ориентиров, которыми руководствуется общество в процессе своего формирования и развития, неизбежно лежит нравственность религиозная. Последняя черпает силу и авторитетность не из благих намерений, которые, как известно, могут завести далеко, не из суетных человеческих воззрений и стремлений, но из установлений, проистекающих из истинного знания глубин человеческого сердца, доступного только Богу, освященных подвигом героев и мучеников за веру и многовековой практикой созидательной жизни народа.

Именно поэтому очередной том серии «Книга для чтения по истории армии и флота» посвящен воинской нравственности, а поскольку российское воинство от предков приняло почетное именование воинства христолюбивого, – то и нравственности православного воина.

Тема нерасторжимой взаимной связи боеспособности войска и доброй нравственности воина проходит красной нитью через тексты военных трактатов, сочинений выдающихся полководцев, воспоминаний и дневников участников войн, произведений художественной литературы. С некоторыми из них мы предоставим читателю возможность познакомиться на страницах хрестоматии.

Но для нравственности, основанной на заповедях религии Любви, вопрос о пределах необходимого применения насилия, определяющего содержание вооруженной борьбы, требует особо тщательного разрешения личной совестью воина-христианина. Подчеркнем: именно личной совестью, ибо Бог, заповедавший своим последователям любить и прощать врагов, не оставил, что совершенно естественно, никаких указаний на то, в каких случаях необходимо или возможно отнять жизнь у другого творения Божия.

На этот сложный богословский вопрос афористично и исчерпывающе ответил в свое время митрополит Московский святитель Филарет (Дроздов): «Гнушайтесь[1] убо врагами Божиими, поражайте врагов отечества, любите враги ваша[2]». Но христианство – это религия, исполненная личностного начала; чтобы быть христианином, недостаточно выучить Символ веры, затвердить катехизис и уметь к месту ссылаться на творения святых отцов – необходим каждодневный опыт жизни во Христе и со Христом, личного богопознания и самосознания, требующего внимательной и вдумчивой работы мысли и сердца. В этом смысле, каждый человек, берущий в руки оружие и заступающий путь врагу, неизбежно оказывается в ситуации труднейшего нравственного выбора, перед необходимостью принять на свою личную совесть тяжелейший груз решения, за которое ему придется дать личный же ответ в день Суда. На этом суде уже невозможно будет отговориться получением приказа и оправдаться подчиненностью, мол, «если что не так – не наше дело, как говорится: родина велела»[3]. Поэтому православный воин обязан ответственно, последовательно и сознательно готовить себя к бою, в котором ему придется взвешивать на очень точных весах свою судьбу, судьбы товарищей, мирного населения и неприятелей.

Ошибки на этом пути искупаются долго и дорого – тем дороже, что исправлять их, как правило, бывает слишком поздно.

Поколениям юных ратоборцев полезно иметь возможность проанализировать мысли и чувства людей, до них прошедших тяжелый, славный и зачастую скорбный путь воинского служения, почувствовать, что они не одиноки в своем подвиге и обрести неувядаемые примеры мужества, стойкости в вере и исполнении долга.

Наконец, солдатам и особенно офицерам важно обладать цельным мировоззрением, правым христианским взглядом на мировую историю, которая, к великому сожалению, по сей день является историей войн и военных конфликтов. Из лоскутков исторических фактов, их нередко произвольной трактовки различными заинтересованными сторонами, фрагментарных, эмоционально окрашенных впечатлений участников исторических событий современному воину важно уметь соткать ткань личного восприятия истории, с тем чтобы суметь выстроить собственную картину мира, определить в ней свое место, место своего государства и своего народа и руководствоваться этим пониманием при исполнении воинского долга.

В решении этих задач призвана оказать помощь хрестоматия православного воина.

Хрестоматия состоит из пяти глав. В первой главе представлены материалы, относящиеся к первым векам христианства, когда перед воинами вставала проблема соотнесения требований государственной и военной власти с велением совести и религиозными догматами. Несмотря на то, что острота этой проблемы была снята Константином Великим выбором государственной религии в Римской империи в пользу христианства, ознакомление с подходами к разрешению ее философами и богословами может оказаться небесполезной, как и мнение учителей Церкви по вопросам, относящимся к войне, обязанностям воина и военной службе.

Во второй главе повествуется об истории постановки военного дела во «втором Риме» – тысячелетней христианской Византийской империи. Вопросы воинской нравственности в этот период находили подробное толкование на страницах военных трактатов, положения которых не потеряли актуальности до наших дней.

Боевая практика походов и битв христолюбивого воинства «третьего Рима» – Московского государства – освещается в третьей главе. В ее названии отражено глубоко религиозное понимание русским средневековым сознанием вопросов, связанных с войной, как величайшим бедствием, бичом и трагедией человечества, и воинским служением.

Российская империя, раскинувшаяся на шестой части суши, была в духовном плане результатом мощного выплеска огромной потенциальной энергии Святой Руси, накопленной в ходе многовековой подспудной работы народной души, высвобожденной великим Петром и его наследниками на российском престоле. Империя прирастала территориями не только благодаря военной мощи, но прежде всего Божиим благословением народу, благодарно и смиренно украшавшему лаврами храмы, воздвигаемые в честь своих подвигов и побед. Территории еще могут быть завоеваны грубой силой, но чтобы удержать их необходимо очевидное всем, даже врагам и покоренным, сознание нравственного превосходства имперского народа. История расцвета, заката и падения Российской империи, изложенная в четвертой главе, есть история по преимуществу духовная, тесно связанная с проявлением или же умалением христианской веры в русском народе – строителе ее колоссальных чертогов.

Двадцатый век показал, насколько темной может быть мгла, объявшая народ, отринувший отечественные святыни. Изображению страшных и трагических событий, в которых постепенно изживался соблазн богоотступничества, происходило перерождение народной души, вырабатывалось новое понимания духовности, посвящена пятая глава.

Тексты произведений, приведенных в хрестоматии, сокращены и адаптированы для облегчения восприятия их современным читателем. Составители надеются, что это побудит заинтересованного читателя обратиться к самостоятельному глубокому изучению источников.

Глава 1. Сим победиши

Тертуллиан. О венце воина

Из труда одного из раннехристианских писателей Квинта Септимия Тертуллиана (ок. 160-ок. 230 гг.) явствует, насколько трудной была жизнь христианского воина в языческом Риме. Мученический венец нередко был для него единственной альтернативой участию в явном или лукаво замаскированном идолослужении. И единственным судьей в выборе между земной и вечной жизнью выступала совесть человека. Пример безвестного воина, предпочетшего, судя по всему, смерть вероотступничеству, может многому научить нас. Прежде всего тому, что необходимо тщательно взвешивать на весах своей совести даже самые ничтожные и кажущиеся обыденными поступки.

В приведенном отрывке также заслуживает внимания описание некоторых обычаев Церкви первых веков ее существования, в главном сохранившихся до наших дней.

Недавно произошло следующее: явлена была щедрость превосходнейших императоров[4], и в честь этого солдат в казармах отмечали лавровыми венками. Призван к этому был и некий в большей степени Божий солдат, оказавшийся более стойким, чем его братья. Он предположил, что [если наденет на голову этот венок, то] может стать служителем двух господ, и единственный из всех [остался] с непокрытой головой, держа бесполезный венец в руке. Таким образом через само это деяние публично проявилось то, что он является христианином. Слух дошел до трибуна[5], и трибун немедленно задал ему вопрос: «Почему у тебя несоответствующий внешний вид?» И поскольку у него настоятельно требовали объяснения, он ответил: «Я – христианин». О славный в Господе воин! Последовавшее голосование [постановило] передать рассмотрение дела и самого обвиняемого префектам[6]. Сам же он, как акт торжественного снятия бремени, отложил свой тяжелейший плащ, снял неудобнейшие военные сапоги, становясь босиком на святую землю, и меч, не нужный для защиты Господнего [наследия], вернул (Мф. 26:52), венок же выпал из его руки. И теперь он, обагренный надеждой [пролить] свою кровь, обутый в готовность нести Евангелие, препоясанный острейшим Словом Божьим, полностью вооруженный по Апостольскому слову (Еф. 6:11) и стремящийся облечься в иной венок – белую одежду мученика, – ожидает в тюрьме щедрый подарок Христа.

С того момента начали распространяться о нем разные слухи как о своенравном, неудержимом, спешащем умереть, потому что, когда его спросили о внешнем виде, он поставил в неприятное положение имя [христиан]: он [повел себя, как будто он] один, надо думать, такой храбрый – единственный христианин среди столь многих братьев, являющихся для него сослуживцами. Ведь более чем ясно, что те, кто с презрением отвергли пророчества Духа Святого, хотят избежать мученичества. Они ворчат, что столь долгий и благоприятный для них мир[7] подвергся опасности.

И легко сразу же задаться вопросом: где написано, что мы не должны носить венки. Но где написано, что нам следует их носить? Усиленно ища у Писания покровительства и объяснения различных проблем, некоторые считают заранее предрешенным, что Писание должно поддержать именно их точку зрения. Ведь если говорится, что позволительно надевать венок по той причине, что Писание этого не воспрещает, точно так же можно использовать это обоснование для доказательства противной точки зрения: непозволительно христианам надевать венок, потому что Писание этого не предписывает. Итак, что же делать с точки зрения строгого и стройного учения? принять обе позиции, словно ни одна из них не воспрещается? или отвергнуть обе позиции, словно ни одна из них не предписывается к исполнению? Но ведь то, что не запрещено, полностью разрешено. Однако вернее сказать: то, что не полностью разрешено, запрещено.

Так до каких пор мы будем взад и вперед ходить по этой извилистой тропе, имея укорененную в древности практику, которая была заранее определена? Если она и не установлена никаким текстом Писания, она точно подкреплена обычаем, который без сомнения проистекает из предания. Поэтому давайте исследуем: [верно ли, что] не следует принимать предания, кроме того, что было записано? Разумеется, мы откажемся принимать его, если не существует прецедентов, когда бы мы без какого-либо свидетельства Писания, а лишь на основании имени «предание», что-либо приняли и впоследствии хранили под предлогом имеющегося обычая. А вообще, [уже] когда мы подходим к крещальной купели, но немногим ранее, в Церкви под руководством предстоятеля[8] мы публично утверждаем, что отрекаемся дьявола, его блистательных речей и его ангелов. Затем, будучи трижды погружены в воду, еще яснее отвечаем [предстоятелю] словами, которые Господь определил в Евангелии. Когда нас выводят [из купели], как поднимают новорожденных, мы вкушаем немного смеси молока и меда с водой и, начиная с этого дня, на протяжении целой недели воздерживаемся от ежедневного омовения. Таинство Евхаристии, которое Господь повелел всем совершать во время принятия пищи, принимаем исключительно из рук предстоятелей. Ежегодно мы творим добровольные приношения за умерших в день их рождения. В День же Господень [т. е. воскресенье] считаем неприемлемым поститься или молиться на коленях. Этой же свободой мы также наслаждаемся в период с Дня Пасхи до Пятидесятницы. Однако мы переживаем и с трудом переносим, когда капля из нашей чаши или крошка нашего хлеба падает на землю. При всяком успехе и продвижении вперед, при всяком входе и выходе, когда мы одеваемся и обуваемся, перед купаниями и перед приемами пищи, зажигая ли светильники, отходя ли ко сну, садясь ли или принимаясь за какое-либо дело, мы осеняем свое чело крестным знамением. Если потребуешь обосновать Писанием эти и другие подобные им учения, никакого [такого основания] ты не найдешь: в качестве их основания тебе приведут предание как их создателя, обычай как их поручителя и веру как их хранительницу. Можно обосновать неписанное предание, находящееся в употреблении, которые подтверждается обычаем как достойным свидетелем в пользу приемлемости данного предания, а также длительным его соблюдением. Ведь даже в политических делах обычай заменяет закон, когда не существует закона [в отношении исследуемого случая]: и неважно, взят ли он из Писания или устанавливается разумом, поскольку разум поощряет закон.

Ведь и апостол говорит: «Если же вы чего-то не знаете, то и это Бог вам откроет» (Фил. 3:15). Он и сам имел обыкновение давать свои рекомендации, когда в его распоряжении не было прямого повеления от Господа, и что-то предлагать от себя, поскольку он сам имел Святого Духа как наставника всякой истины. Поэтому его советы и предписания приобрели статус божественных повелений по причине [данного ему] покровительства Божьей мудрости.

Предметы годны для того, чтоб мы, как и наши предшественники, их употребляли для служения Богу или ради самого Христа, когда они служат к обеспечению нужд человека, представляя для него действительную пользу, несомненную помощь и достойную, благопристойную отраду, поскольку они даны [людям] по вдохновению самого Бога, который является и первейшим Промыслителем, и Устроителем, и, можно даже сказать, Дарителем радости для созданного Им человека. Что же выходит за рамки такого принципа употребления, не подходит для нас – в особенности то, что по этой причине нельзя обнаружить ни в мире, ни в практике служения Богу, ни в образе жизни Христа.

Одним словом, кто из патриархов, кто из пророков или какой левит, священник или правитель, а в более поздние времена какой апостол или благовестник, или епископ носил венок? Я полагаю, что ни сам Божий храм, ни ковчег завета, ни скиния, ни светильник [не были увенчаны венками], хотя и во время первого торжества по случаю их освящения, и в честь второго радостного дня в честь их восстановления их можно было бы украсить венками, если бы это было достойно Бога (Езд. 5:11; 1 Кор. 10). Однако же, если эти предметы были нашими прообразами, – потому что мы суть и храмы, и алтари, и светильники, и сосуды Божьи, – то они также ярко предвозвестили и это: не должно Божьему народу украшаться венками. Образу должна всегда соответствовать истина. Если же ты, быть может, возразишь, что и сам Христос был увенчан венцом, то на это ты услышишь короткий ответ: «Надеть такой венец тебе позволительно». Однако [Божьему] народу не был знаком тот венец оскорбительного бесчестия. Его придумали римские солдаты, переняв это от мирских практик. В народе же Божьем никогда не было такого, чтобы во время государственных торжеств или празднования изобилия выращенных даров, разрешалось [ношение венков].

Теперь, перед тем, как приступить к [рассмотрению] причин [использования] солдатских венков, я считаю необходимым тщательно изучить вопрос: подобает ли христианину вообще заниматься военным делом? Разве мы верим, что к богоугодному обещанию позволительно добавлять человеческую присягу на верность и тем самым слушаться второго господина кроме Христа?

А также клятвенно отрекаться от отца и матери, и всех близких[9], которых даже закон предписывает чтить и любить во вторую очередь после Бога (Исх. 20; Лев. 19), и которых даже Евангелие также уважило (Мф. 26:11), только Христу воздав большие [почести] (1 Кор. 6, 8; Мф. 5)?

Допустимо ли вести жизнь меченосца, в то время как Бог возвещает, что тот, кто воспользуется мечом, от меча и погибнет? И может ли сын мира участвовать в битве, если ему не положено [даже] ссориться? И [как] он будет ввергать в узы и в тюрьму, пытать и приводить в действия наказания, когда он не [должен] сам мстить за нанесенные ему обиды? Может ли он стоять в карауле и охранять других, больше чем Христа, или делать это в День Господень [т. е. воскресенье], когда он даже для Христа этого не делает? И будет ли бодрствовать перед храмами, от которых отрекся? И обедать там, где неугодно апостолу (1 Кор. 8:10)? И будет ли защищать по ночам тех [демонов], кого днем изгонял с помощью молитв, и засыпать, опираясь на копье, которым был пронзен бок Христа (Ин. 19:34)? Понесет ли он также военное знамя, соперничающее с Христовым? И потребует ли приказа от своего командира тот, кто уже получил его от Бога? Когда же он умрет, будет ли потревожен трубой горниста тот, кто ожидает, что будет разбужен трубой ангельской? И будет ли предан огню согласно воинскому обычаю [умерший] христианин, тот, кому [и живому] не разрешалось возжигать [жертвоприношения], и ради кого Христос принял на себя огненное наказание? Сколь же много иных обязанностей, связанных с воинской службой, которые можно счесть за правонарушения, следует признать преступлениями [с точки зрения христиа нина]? Переносить само почетное имя [христианина] из крепости света в крепость тьмы является преступлением.

Безусловно, те, кого вера нашла после их вступления в воинское звание, находятся в ином положении, похожем на то, в каком были те [воины], которых Иоанн допускал к крещению (Лк. 3:3), и один из наиболее верных сотников, о котором одобрительно отзывается Христос (Мф. 8), и которого наставляет в вере Петр (Деян. 10). Но в тоже время после принятия веры и ее запечатления [божественной крещальной] печатью следует либо немедленно оставить [военное дело], как многие и сделали, либо [продолжая им дальше заниматься] всеми возможными способами изворачиваться, чтобы не совершить что-либо противное Богу, – то, что не разрешается и за пределами воинской службы, – либо, наконец, стоит ради Бога твердо сносить то, что беспристрастно назначила ему языческая вера [в качестве наказания]. Потому что нахождение на военной службе не гарантирует ни ненаказуемости за преступления, ни освобождения от мученичества.

Никоим образом христианин не меняет своей сущности. Одно Евангелие и один и тот же Иисус, Который отречется от всякого, кто отречется [от Него], и Который исповедает всякого, кто исповедует Бога, и Который спасет душу, отданную за Его имя; и напротив, Он погубит ту [душу], которая была сохранена ради выгоды, но [выступала] против Его имени (Мф. 10:39). Для Него воин настолько является верным мирным жителем, насколько мирный житель является верным воином[10]. He существует необходимости или принуждения к совершению проступка – существует одна необходимость: не совершать проступков. [Возможно] кто-либо принуждаем под давлением, с помощью пыток или [иных] мучений, к совершению жертвоприношения и непосредственному отречению. Однако [наше] учение не проявляет снисхождения к такого рода принуждению, потому что существует необходимость еще более могущественная, чем [кажущееся неизбежным] намерение избежать страданий и исполнить долг, – необходимость страшиться отречения и пройти [путь] мученичества. Как бы то ни было, такого рода отговорка уничтожает саму суть [нашего] таинства тем, что ослабляет узду, сдерживающую от совершения грехов по своей собственной воле. Ведь тогда можно будет поставить в один ряд желание и необходимость, когда, надо полагать, имеется какое-либо принуждение.

В лучшем случае считай, что заниматься военным делом позволительно, но только пока не дойдет до необходимости ношения венка[11].

Но прежде всего скажем кое-что о самом венце. Лавровый венок посвящен Аполлону и Вакху – первому как богу оружия, а второму – как богу триумфальных шествий. Когда же войска увенчивают себя масличными ветвями, это – идолопоклонство в честь Минервы, также богини оружия, которая, однако, была увенчана [ветвями] этого дерева по случаю заключения мира с Нептуном. В таком [ракурсе] суеверное почитание солдатского плетеного венка – [это практика] полностью порочная и все порочащая, так как все [, что соприкасается с этой практикой] уже по этой причине бесчестится.

Тот же лавровый венок предписано надевать во время раздачи денежных подарков [, которые иногда даются воинам от имени цезаря, откуда] становится очевидным, что идолопоклонничество не бескорыстно – оно предлагает продать Христа за несколько золотых монет, как Иуда – за несколько серебряных (Мф. 26). И тогда получится, что [поскольку написано: ] «Не можете служить Богу и маммоне» (Мф. 6:24), маммоне протягивают руку, а от Бога отступают? И не получится ли, [посколь ку написано: ] «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мф. 22:21), что и человека Богу не посвящают, и у цезаря динарий отбирают? Разве тот, кто надел на свою голову этот предмет, не обвиняет сам себя? [Христианину] настолько чуждо взгромождать на свою голову – даже, можно сказать, на самого Христа, так как «всякому мужу глава Христос» (1 Кор. 11:3) – предмет, служащий делу идолопоклонничества!

Так что, если это возможно, отплати Ему соответствующим образом, поскольку Он отдал Свою голову за твою, или не украшай свою голову венком из цветов, если не можешь [принять венок] из шипов[12]. Служи Богу [так, чтобы] то, что принадлежит Ему осталось незапятнанным. Он Сам, если пожелает, наградит его венцом. Более того, этого Он и желает, и к этому призывает, говоря: «Побеждающему дам венец жизни», так что ты «будь верен до смерти» (Откр. 2:7, 10). Ты же хорошо сражайся в бою, наградой в котором будет тот венец, который по заслугам твердо надеялся получить апостол [Павел] (2 Тим. 4:7-8).

На Него смотри, Его чти. Ведь Христос Иисус сделал нас царями для Бога и Отца Своего. Что общего у тебя с цветком, которому надлежит умереть? У тебя же есть Цветок из корня Иессеева[13], на Котором покоится вся полнота благодати Божьего Духа, цветок безупречный, неувядающий, вечный. Выбирая Его, хороший воин [, о котором мы говорили в самом начале,] успешно продвигается по небесной [военной] иерархии. Поэтому да уразумеем же мы выдумки дьявола, которые принимают вид некоторых Божьих [творений] для того, чтобы привести нас в замешательство, сбив [с пути] нашей веры, и осудить.

(Богомыслие. № 15. 2014. С. 189–209)

Толкования на избранные места Священного Писания

«Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10:34).

Толкование святителя Иоанна Златоуста

Тогда особенно и водворяется мир, когда зараженное болезнью отсекается, когда враждебное отделяется. Только таким образом возможно небу соединиться с землею. Ведь и врач тогда спасает прочие части тела, когда отсекает от них неизлечимый член; равно и военачальник восстановляет спокойствие, когда разрушает согласие между заговорщиками.

Единомыслие не всегда бывает хорошо: и разбойники бывают согласны [между собой]. Итак, брань была следствием не Христова определения, а делом воли самих людей. Сам Христос хотел, чтобы все были единомысленны в деле благочестия; но как люди разделились между собою, то и произошла брань. Впрочем, Он не так сказал. А что же говорит? «Не мир пришел Я принести», – чем самым утешает их. Не думайте, говорит, что вы виноваты в этом: Я это делаю, потому что люди имеют такие расположения. Итак, не смущайтесь, как будто эта брань возникла сверх чаяния. Для того Я и пришел, чтобы произвести брань; такова именно Моя воля.

Итак, не смущайтесь тем, что на земле будут брани и злоумышления. Когда худшее будет отсечено, тогда с лучшим соединится небо. Так Христос говорит для того, чтобы укрепить учеников против худого мнения о них в народе. Притом, не сказал: войну, но, что гораздо ужаснее – меч. Если сказанное слишком тяжко и грозно, то не дивитесь. Он хотел приучить слух их к жестоким словам, чтобы они в трудных обстоятельствах не колебались. Поэтому и употребил такой образ речи, чтобы кто не сказал, что Он убеждал их лестью, скрывая от них трудности. По этой причине даже и то, что можно было бы выразить мягче, Христос представлял более страшным и грозным.

«Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам; все же это – начало болезней. Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми народами за имя Мое; и тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут, и прельстят многих; и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь; претерпевший же до конца спасется» (Мф. 24:6-13).

Толкование святителя Иоанна Златоуста

Так как ученики слышали о наказании, посылаемом на Иерусалим, как о чуждом для них, и, думая, что сами они будут спокойны, мечтали об одних только благах и надеялись получить их очень скоро, то Спаситель опять предвозвещает им несчастия, побуждая тем к заботливости и сугубой бдительности, – чтобы они не увлеклись обманом обольстителей, и не были побеждены силою бедствий, имеющих постигнуть их.

Война, говорит Он, будет двоякого рода: со стороны обольстителей и со стороны врагов; но первая будет гораздо более жестока, потому что откроется при обстоятельствах смутных и ужасных, когда люди будут находиться в страхе и смущении. О войнах же говорит Он тех, которые имели быть в Иерусалиме, а не вне его, во всех местах вселенной. Какая нужда была ученикам до этих последних? Притом, Он ничего бы не сказал нового, если бы говорил о бедствиях всей вселенной, которые всегда случаются, потому что и прежде того бывали войны, возмущения и сражения. Но Он говорит здесь о войнах иудейских, которые вскоре имели последовать…

Потом, для того, чтобы они, слыша о таком множестве бедствий, не подумали, что предсказание не совсем исполнится, присовокупил: «зрите, не ужасайтеся, подобает бо всем сим быти», то есть, всему, что я предсказал, и наступление искушений нимало не воспрепятствует исполнению слов Моих.

Войнами и слухами о войнах Он называет смятения, имеющие быть у них. Далее… – ученики думали, что за этою войною последует конец, то смотри, как Спаситель успокаивает их, говоря: «но не тогда есть кончина. Возстанет бо, – говорит, – язык на язык и царство на царство». Он разумеет начало бедствий иудеев. «Вся же сия начало болезнем», – то есть, тем, которые с ними случатся. «Тогда предадят вы скорби и убиют вы».

Благовременно упомянул Христос ученикам об их собственных бедствиях, которые облегчаются общими несчастиями, и не этим только, но и тем, что присовокупил: «имене Моего ради». Бедствие это становится тем больше, когда присоединяется к нему и междоусобная война: а тогда много было лжебратий. Видишь ли троякую войну, – именно с обольстителями, врагами и лжебратьями?.. Потом, что всего хуже, ученики и от любви не будут получать утешения. Далее, показывая, что это нисколько не повредит мужественному и терпеливому, Христос говорит: «не бойтесь и не смущайтесь». Если вы покажете надлежащее терпение, то несчастия не победят вас…

Здесь каждый особенно должен подивиться силе Христовой и мужеству апостолов… Видишь ли, в каком состоянии находились тогда дела, и как многоразлична была война? И это вначале, когда во всяком деле особенно требуется великое спокойствие. Но даже и при этих и других гораздо больших бранях (к междоусобной брани присоединялась еще брань между родными) проповедь евангельская возобладала над всею вселенною…

«Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф. 26: 52).

Толкование святителя Иоанна Златоуста

Для чего же позволил им (апостолам. – сост.) Христос иметь мечи? Чтобы уверить их, что он будет предан. Поэтому и говорит им: «купи нож», не для того, чтобы вооружились; нет, но чтобы этим указать на предательство. Для чего, опять ты спросишь, Он повелел иметь меч? Он учил их тем трезвиться, бодрствовать и иметь самим о себе великую заботу. Вначале Он держал их, как неопытных, под охранением Своего могущества, а теперь, выпустив их как птенцов из гнезда, велит им самим летать. Далее, для того, чтобы они не подумали, будто Он оставляет их по слабости Своей, повелевая и им действовать самостоятельно… Он хочет уверить их в Своей силе и тем, что Он прежде поддерживал их, и тем, что ныне не вдруг оставляет. Поэтому-то Христос и упрекает Петра, и притом со страшной угрозой, за то, что он употребил меч в отмщение пришедшему рабу, хотя он поступил так горячо в защиту не самого себя, а своего Учителя. Но Христос не допустил, чтобы от этого произошел какой-либо вред [людям]. Он исцелил раба, и сделал великое чудо, которое могло открыть и Его кротость, и могущество, а равно и нежность любви, и покорность ученика, потому что тот поступок был свидетельством его любви, а этот послушания. Когда он услышал: «вложи меч в ножны» (Иоан. 18:11), то тотчас повиновался и впоследствии никогда не делал этого. Другой же евангелист повествует, что ученики спрашивали Его: «не ударить ли нам мечом» (Лук. 22:49)? Но Христос воспретил это, и исцелил раба, а ученику возбранил еще с угрозой, для того, чтобы более вразумить его: «ибо все», говорит Он, «взявшие меч, мечом погибнут». И приводит основание, говоря: «или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов»? Но «как же сбудутся писания»? Этими словами Он остановил их горячность, показывая, что случившееся с ним соответствует и Писанию. Поэтому Он и там молился, чтобы они с покорностью перенесли случившееся с Ним, зная, что это совершается по воле Божьей.

«Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:12-13).

Толкование святителя Григория Двоеслова

Если все священные изречения полны заповедей Господних, то что значит, что о любви, как особенной заповеди, Господь говорит: «сия есть заповедь Моя, да любите друг друга», если не то, что всякая заповедь зависит от одной только любви и все заповеди составляют одну, потому что все заповедываемое основывается на одной только любви? – Ибо, как многие древесные ветви происходят от одного корня, так многие добродетели рождаются от одной любви. И ветвь доброго дела не имеет никакой зелени, если не пребывает на корне любви. Поэтому и много заповедей Господних, и одна; много – по разнообразию дел, одна – по корню любви.

В этом деле тщательно надобно всматриваться, что древний враг, располагая душу нашу к любви вещей временных, с противоположной стороны возбуждает против нас слабейшего ближнего, который замышляет унести то самое, что мы любим. Не о том старается древний враг, это устрояющий, чтобы уничтожить земное, но о том, чтобы убить любовь в нас. Ибо вдруг мы воспламеняемся ненавистью; и желая быть непобедимыми отвне, внутри страшно мучимся; а защищая малое отвне, мы весьма многое теряем внутри, потому что, любя вещь временную, мы лишаемся истинной любви. Потому что всякий, уничтожающий нашу собственность, есть враг. Но если мы начинаем питать ненависть к врагу, то теряем внутреннее. Итак, когда мы совне терпим что-либо от ближнего, тогда должны бодрствовать против сокровенного хищника внутреннего, который никогда удобнее не побеждается, как тогда, когда мы любим внешнего похитителя. Потому что одно и главное испытание любви, если мы любим даже того, кто делает противное нам.

Господь пришел умереть даже за врагов и, несмотря на то, Он говорил, что положит душу Свою за друзей, чтобы явно показать нам, что когда мы можем по любви сделать пользу врагам, тогда други наши даже те самые, которые преследуют нас.

Иной просит смерти врагу, и кого не может преследовать мечом, того преследует молитвой. И хотя тот, кому зложелательствуют, еще жив, однако же тот, кто зложелательствует, становится уже виновным в смерти его. Бог повелевает, чтобы любили врага (Мф. 5:44), и, несмотря на то, просят Бога, чтобы Он убил врага. Итак, кто молится таким образом, тот самыми своими молитвами сражается против Создателя.

Сила истинной молитвы состоит в высокости любви. И каждый получает правильно просимое тогда, когда на молитве дух его не омрачается ненавистью к врагу. Но большей частью мы препобеждаем борющийся дух, если еще молимся за врагов. Уста изливают молитву за врага, но, о если бы и сердце вмещало любовь! Ибо часто мы и молитву воссылаем за врагов своих, но изливаем ее более по заповеди, нежели по любви.

Ибо и о жизни врагов мы молимся, и однако же боимся, как бы нас не услышал [Бог].

Итак, братие, что нам должно делать, если не то, чтобы иметь свойство истинной любви к братьям? Никакой злобы не должно быть в сердце. Да обсуждает Всемогущий Бог любовь нашу к ближнему, чтобы явить к нашим беззакониям Свое милосердие. Но этому противится разум: он и хочет исполнять слышимое, и однако же препирается. Если мы не полагаем за Христа тела, то, по крайней мере, препобедим душу. Этим жертвоприношением Бог умилостивляется, одобряет на суде любви Своей победу нашего мира.

«Итак переноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа» (2 Тим. 2:3).

Толкование блаженного Феофилакта, архиепископа Болгарского

Видишь ли, что терпеть страдания свойственно воину? Поэтому не терпеть страданий недостойно воина. Следовательно, не должно скорбеть, если кто страдает, будучи поставлен в ряды воинов. Какая честь быть воином Христовым, когда некоторые считают важным быть воинами земного царя!

«Никакой воин не связывает себя делами житейскими, чтобы угодить военачальнику» (2 Тим. 2:4).

Толкование блаженного Феофилакта, архиепископа Болгарского

Это сказано всем епископам и учителям. Сильное выражение: связывает себя. Ибо житейские дела точно суть узы и змеи. Под делами же дает видеть все хлопоты, сделки, суеты и тяготы житейские. Слова эти внушают: что вяжешь себя? Что вплетаешься в эти обременения и дела хлопотливые? Об одном воинствовании заботься, и таким образом угодишь Христу, избравшему тебя в Свое воинство.

Толкование преподобного Ефрема Сирина

Ведь никто, воюя, не привязывает себя к жизни сего века, то есть не печется о том, чтобы видеть свои имения и владения, но пребывает в подчинении у того, кто избрал его, чтобы ему угождать. Подобным же образом и человек должен отрешиться от всего и не быть привязанным ни к чему, кроме проповеди [Евангелия] и перенесения преследований, чтобы угождать одному только Небесному Владыке своему.

«Если же кто и подвизается, не увенчивается, если незаконно будет подвизаться» (2 Тим. 2:5).

Толкование блаженного Феофилакта, архиепископа Болгарского

То есть недостаточно выйти на подвиг или сойтись с противником, если человек не соблюдает законов борьбы касательно пищи, питья, воздержания и самого образа борьбы. Ибо не оставляется на произвол состязаться, как кто хочет, но есть и относительно этого законы, – состязательные. Посмотри на мудрость Павла. Он напоминает Тимофею о воине, чтобы показать, что тот должен быть готов на поражение и смерть, – и о борце, чтобы укрепить его на все и чтобы он постоянно был в подвиге.

Толкование преподобного Ефрема Сирина

И борец (атлет), выступающий на состязание, не может получить венка, если будет бороться не по закону состязания, то есть если он в борьбе одержит победу не по правилам игры и не так, как установлено. Подобно и те, кои исповедуют евангельское учение, не могут получить венец победы, если, вступив в борьбу с сокровенными скорбями, не одержать победы и не окажутся достойными посредством открытых гонений, на них поднимающихся.

«Начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое» (Рим. 13: 4).

Толкование блаженного Феофилакта, архиепископа Болгарского

Значит, не начальник производит в нас страх, но пороки наши, по причине которых и меч начальника, то есть власть наказывать. Начальник, говорит, не напрасно опоясывается мечом, но для того, чтобы наказывать порочных.

Толкование преподобного Ефрема Сирина

Ибо Божий служитель есть он, так как чрез него совершается воля Божия над праведными и беззаконными. Если же зло сделаешь, бойся и не делай, ибо не без цели (напрасно) опоясан мечом.

Толкование святителя Иоанна Златоуста

Многие сначала навыкли добродетели ради начальников, а впоследствии прилепились к ней из-за страха Божия. На людей более грубых не столько действует будущее, сколько настоящее. Потому тот, кто и страхом, и почестями предрасполагает души людей, чтобы они были способны воспринять слово учения, по справедливости назван Божиим слугой… Ты должен повиноваться, говорит (апостол), не потому только, что, не подчиняясь, противишься Богу и от Бога и людей навлекаешь на себя великие бедствия, но и потому, что начальник как охранитель мира и гражданского благоустройства есть величайший твой благодетель.

«Облекитесь во всеоружие Божье, чтобы вам можно было стать против козней дьявольских» (Еф. 6:11).

Толкование святителя Иоанна Златоуста

Не сказал: против сражений, против войн, но «против козней». Враг наш не прост и не открыто воюет с нами, но с коварством. Строить козни – значит обольстить и одолеть хитростью: это бывает и в искусствах, и в словах, и в делах, и в борьбе, когда нам случается иметь дела с обманщиками. Скажу для примера: [враг] никогда не предлагает явных грехов, не называет идолослужения, но, по своему коварству, устраивает это иначе, именно: пользуется предлогами, выставляет уважительную причину. Итак, [апостол] уже и этим ободрил воинов и заставил их трезвиться, когда научил и убедил, что у нас борьба с врагом опытным в воинских делах, что эта война против нас производится не просто и не открыто, но с великой хитростью. Сначала указанием на свойства и многочисленность врага он побуждает учеников своих к осторожности. Он хочет не ослабить воинов, которые противостоят врагу [дьяволу], но ободрить их и подвинуть их против него. Сказав об ухищрениях врага, этим он научает трезвенности. Если бы он указал им только на силу врагов и на этом и остановился, то привел бы их в уныние. Напротив, он и прежде и после этого показывает, что возможно одолеть врага, и тем самым особенно ободряет их. Чем более мы разъясняем своим сообщникам силу наших неприятелей, тем более побуждаем их к осторожности.

«потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной» (Еф. 6:12).

Толкование святителя Иоанна Златоуста

Представив им побуждение к особенной бдительности от свойства брани, потом внушает им бодрость указанием предстоящих подвигов. Каким образом? Сказав, что враги сильны, он навел на мысль, что и многого мы от них лишаемся. Борьба происходит в поднебесной, и не из-за денег, не из-за славы, но из-за пленения в рабство. Стало быть, вражда становится непримиримой. Соперничество и борьба бывают сильнее, когда они происходят из-за предметов важных. [Враги наши воюют с нами] не для того, чтобы после победы чем-нибудь воспользоваться, но для того, чтобы нас лишить [неба]. Заметь, какую бдительность возбуждает в нас сила врага, и какая трезвенность происходит оттого, что мы узнаем, что действительная опасность предстоит нашему великому благу, и что также мы должны заботиться о победе из-за великого блага, потому что враг наш старается свергнуть нас с неба. Кого это называет [Павел] «Против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего»? И какой тьмы? Не ночной ли? Нет, – греховной. Мы были, говорит он, некогда тьмой, называя так грех в настоящей жизни, потому что он уже больше не будет иметь места ни на небе, ни в грядущем веке.

Миродержителями же называет [дьяволов] не потому, чтобы они держали мир, но потому, что они настоящие виновники злых дел. Греховные дела Писание обыкновенно называет миром, например, в изречении Христа: «Потому что вы не от мира, как и Я не от мира» (Иоан. 17:14). Разве, в самом деле, [апостолы] были не от мира? Не были ли они облечены плотью? Но принадлежали ли к находящимся в мире? И в другом месте: «Мир Меня ненавидит, а вас не может ненавидеть»: и здесь также миром называет злые действия. Или, быть может, здесь под миром он разумеет самих злых людей, потому что демоны на них преимущественно простирают власть свою.

«Для сего примите всеоружие Божье, дабы вы могли противостать в день злой и, все преодолев, устоять» (Еф. 6:13).

Толкование святителя Иоанна Златоуста

Днем лютым и этим лукавым веком называет настоящую жизнь, по причине зол, в ней бывающих, и требующих, чтобы мы постоянно были вооружены. «И все, – говорит, – преодолев», – то есть, победив и страсти, и непристойные пожелания, и все, что причиняет нам зло. Так, чтобы не только одолеть, но и одолев стоять; а то случалось, что многие, одержавши победу, тотчас падали; не так, чтобы одно что-нибудь исполнить, а другого нет. При том после победы потребна бодрость; иначе то, что тебе удалось низложить, снова может подняться. Если мы не стоим, восстает то, что нами низложено. Пока мы бодрствуем, побежденный нами враг не воскресает.

Видишь ли, как [апостол] отогнал страх? Если есть возможность одержать победу и стать, то зачем избегаешь борьбы? Стой бодро по окончании борьбы и ты – победитель. Не удивляйся и тому, что так много сказано о силе врагов. Знание об этом должно производить не страх и робость, но может предохранять от беспечности. «Дабы вы могли, – говорит, – противостать в день злой», – напоминанием о времени побуждает [к бодрствованию]. Непродолжительно время, как бы так говорит, а потому надобно стоять бодро во время брани; не должно ослабевать и после победы.

«Итак, станьте, препоясав чресла ваши истиною и облекшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир» (Еф. 6:14-15)

Толкование святителя Иоанна Златоуста

Устроив такое войско, пробудив в нем воинственный дух и ободрив его, наконец, [Павел] и вооружает это войско. Ведь никакой пользы не будет от оружия, если прежде не будут собраны воины и в душах их не будет возбуждено мужество. Сначала надлежит вооружить их изнутри, а потом уже извне. Если так бывает в отношении к воинам, сражающимся против внешних врагов, то тем более так должно быть в отношении к воинам духовным, которым свойственно вооружаться не с внешней стороны, но всецело с внутренней. И [апостол] пробудил и воспламенил храбрость, придал смелости, поставил их в добром порядке и затем вооружает их. Но смотри, как облекает их в самое оружие. «Итак, станьте», – говорит он. Первое дело строевых – уметь хорошо стоять: от этого зависит многое. Потому [и апостол] нередко беседует о том, что должно стоять. Так, и в другом месте он говорит: «Бодрствуйте, стойте» (1 Кор. 16:13); и опять: «Стойте так в Господе» (Фил. 4:1); или еще: «кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть» (1 Кор. 10:12): а также: «чтобы вы могли перенести все». И заметь: не о простом каком-нибудь стоянии он говорит, но о стоянии стройном. Опытные в воинских делах понимают, что значит умение стоять. Если кулачникам и борцам учитель прежде всего другого преподает искусство стоять, то гораздо более нужно это в сражениях, вообще в воинских делах. Кто прямо стоит, тот стоит, не развлекаясь и ни к чему не наклоняясь. В стоянии видна строгая прямота. Тот, кто ищет удовольствий, находится не в прямом, а в наклонном положении, равным образом и человек сладострастный, и сребролюбец. Умеющему стоять самое стояние может служить как бы некоторой опорой, и все, касающееся борьбы, ему представится легким. «Препоясав, – говорит [Павел], – чресла ваши истиной». Именно: мы должны сделаться столь легкими, чтобы ничто не мешало нашему странствованию. «Облекшись в броню праведности». Как броня хранит от поражений, так и правда [спасает нас]. Правдой же называет здесь всю вообще добродетельную жизнь. Конечно, многие наносят ей раны; но поразить и низвергнуть ее никто и никогда не может, даже сам дьявол. Как бы так было сказано: внедривши в свою грудь праведные дела. О таких людях и Христос говорит: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» (Мф. 5:6). Кто оградил свое сердце правдой, тот так же крепок, как и броня; такой человек никогда не увлечется гневом. «И обув ноги в готовность благовествовать мир». Разумеется не что иное как самый лучший образ жизни. И правильно. Выше он упомянул о войне и сражениях, а теперь указывает на то, с кем должно вести сражения, именно – с демонами. Поэтому-то благовествование и делается благовествованием мира. Война с дьяволом прекращает другую войну – против Бога. Враждуем с дьяволом: это значит находимся в мире с Богом. Потому, возлюбленный, не опасайся [этой войны]: благовествование мира уже показывает победу.

«а паче всего возьмите щит веры, которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого» (Еф. 6:16)

Толкование блаженного Феофилакта, архиепископа Болгарского

Словами же «паче всего» указывает на упомянутую выше истину и правду, и упование Евангелия. Ибо все это нуждается в вере. Но верой называет здесь не познание истинного богопочтения, а веру чуждую сомнения, которая заставляет верить в будущее, как настоящее, которая совершает знамения и настолько пламенна и горяча, что и горы переставляет. Итак, как щит прикрывает все тело, ограждая и защищая его подобно стене, так и вера без сомнений – ограда всей души. Такая вера, а не мудрование, есть щит. Щит прикрывает, а те только мешают.

«Которым возможете угасить все раскаленные стрелы лукавого». То есть постыдные пожелания, помыслы неверия, (как например: будет ли воскресение? будет ли суд?) и искушения. Раскаленные же не только потому, что похоти разжигают и воспламеняют к постыдным делам, но и потому, что здесь мы и совестью как бы сжигаемся. К тому же и диавол поджигает нас и чрез помыслы неверия и чрез искушения. Вера же угашает это; потому что если демонов она покоряет, то тем более страсти. Ибо разжигает ли тебя похоть, ты, веруя в будущие блага и радость, погасишь ее; палит ли тебя искушение, веруя в будущее, ты найдешь утешение.

(Православная энциклопедия «Азбука веры» http://www.azbyka.ru›)

Святые отцы о войне, воинах и военной службе

Афанасий Великий

Послание монаху Аммуну

…и в других случаях жизни обретаем различие, бывающее по некоторым обстоятельствам, например: не позволительно убивать; но убивать врагов на войне – и законно, и похвалы достойно.

Так великих почестей сподобляются доблестные в брани, и воздвигаются им столпы, возвещающие превосходные их деяния…

(Книга Правил святых Апостолов, Святых Соборов, Вселенских и Поместных, и Святых Отцов, 1893)

Амвросий Медиоланский

Слово на погребения Феодосия Великого

Когда пророк Елисей в Самарии неожиданно окружен был сирийскими войсками, тогда, видя это, слуга его Гиезий, сказал ему: увы! Господин мой, что нам делать? И сказал он: «не бойся, потому что тех, которые с нами, больше нежели тех, которые с ними. И молился Елисей, и говорил: Господи! открой ему глаза, чтоб он увидел. И открыл Господь глаза слуге, и он увидел, и вот, вся гора наполнена конями и колесницами огненными кругом Елисея. Когда пошли к нему Сирияне, Елисей помолился Господу и сказал: «порази их слепотою». И Он поразил их слепотою, по слову Елисея» (4 Цар. 6:15) Слышали вы, воины, что где неверность, там и слепота. Ибо справедливо слепы были войска неверных. Напротив, где присутствует вера, там ополчаются ангелы. Благая вера часто действует и в самых мертвых: враг же с воинством своим мучим силой мучеников.

(Две книги о покаянии. Кн.2, с. 198–199)

Василий Великий

Правила

Правило 78: О воинах

Глава. Воинам не позволяется обижать и клеветать.

(Лк. 3:14): «Спрашивали его также и воины: а нам что делать? И сказал им: никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем».

Правило 79: О государях и подданных

Глава 1. Государям должно защищать постановления Божии.

(Рим. 13:3-4): «Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее, ибо (начальник) есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое».

Глава 2. Высшим властям должно повиноваться во всем, что не препятствует исполнению Божиих заповедей.

(Рим. 13:1-3): «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых» и проч. (Деян. 5:29): «должно повиноваться больше Богу, нежели человекам». (Тит. 3:1): «Напоминай им повиноваться и покоряться начальству и властям, быть готовыми на всякое доброе дело»

(Творения иже во святых отца нашего Василия Великого.

Ч. 3. М., 1846)

Правило 13.

Убиение на брани отцы наши не вменяли за убийство, извиняя, как мнится мне, поборников целомудрия и благочестия. Но может быть добро было бы советовати, чтобы они, как имеющие нечистые руки, три года удержалися от приобщения токмо святых таин.

(Святитель Василий Великий. Примите слово мое:

Сб. писем, с. 204)

Исидор Пелусиот

Об очищении воинов

…хотя умерщвление неприятелей на войнах кажется делом законным и победителям воздвигаются памятники, возвещающие их заслуги, однако же, если рассмотреть тесное сродство между всеми людьми, то и оно не невинно. Потому Моисей предписал и тому, кто убил человека на войне, очищения и кропления[14].

(Православная энциклопедия «Азбука веры» http://www.azbyka.ru›)

Иоанн Златоуст

Увещание

Но, прошу, соберитесь с мыслями, обращайте внимание на то, что говорится. Так как некоторые приводят в извинение брак, иные ссылаются на детей, иные на военную службу, иные на торговлю, иные на искусство, иные на рабство, иные на богатство, иные на бедность и на нечто другое подобное, то, поэтому, я хочу показать вам, что ни богатство не служит препятствием, ни бедность, ни военная служба, ни торговля, ни брак, ни дети, ни рабство, ни искусство, ни что-либо иное из такового…

Это – отговорки, это – предлоги, это – злоумышления диавола. Ты выставляешь предлогом военную службу и говоришь, что я – воин и не могу быть набожным. Сотник не был воином? А он говорит Иисусу, что «я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой» (Мф. 8:8). И, удивившись, Иисус говорит: «истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры» (Мф. 8:10). Военная служба нисколько не послужила для него препятствием?.. Тоже и Павел, который был и гонителем церквей, а после того сделался проповедником и апостолом.

(Творения святого отца нашего Иоанна Златоуста,

т. 2, кн. 2, с. 931–932)

Исидор Пелусиот

Письма воинам

Воину Туве

Не во время мира должно быть в полном вооружении, не среди торжища являться в воинственном виде и не по городу ходить с мечом в руках, но на войне, над сопротивниками надлежит делать такие опыты и на них наводить страх. Посему, если нравится тебе воинственный вид и желаешь себе победных провозглашений и памятников, то иди в стан сражающихся с варварами, а не здесь, за деньги купив себе право бежать оттуда и жить дома, представляй то, что должно делать там.

Воину Исаии

К воину, ведущему себя бесчинно. Если, по твоему мнению, острота оружий, шлем и панцирь – надежное средство жить безбедно, предаваясь грабежу и опустошая большие дороги, то знай, что многие, оградив себя еще надежнее, подверглись бедственной смерти, так как силе их не сопутствовала справедливость. Таковы у нас, по Писанию, Орив, Зевей, Салман, Авимелех, Голиаф, Авессалом и подобные им, а у внешних – Гекторы, Аяксы и выше всех думавшие о своей силе лакедемоняне. Поэтому, если хочешь быть не бесполезным воином, то как можно скорее обратись к духовной брани и ратуй более против своего бесчиния.

Тебя, который рад видеть драки, утешается мятежами и более всего заботится о том, чтобы все тебя ненавидели, как приличнее назвать? Не демоном ли негодным, намеренно изменившим свое естество? Итак, поскольку Христос и здесь прежде времени мучит демонов (Мф. 8:29), и там вместе с отцом их обещал им вечный огонь (Мф. 25:41), то или перестань вести жизнь любомятежную, или знай, что и здесь подлежишь Божиим казням, и там не избавишься от наказания.

Говорю, что не только рожденным, подобно тебе, от родителей темных и неизвестных, но и происшедшим от знаменитых и славных отцов не надлежит доходить до такого высокомерия и преступать пределы естества. Посему, чтобы, впав в чрезмерность, не понести и чрезмерных наказаний, старайся безумие высокомерия сдерживать браздами скромности; приобрети себе наружность, приличную человеку благонравному, и ни глазами, ни бровями, ни языком, ни походкою, не показывай в себе следа такой болезни.

Не вдавайся в гордыню по причине того, что дела идут у тебя успешно, как будто не можешь потерпеть чего-либо худого. Напротив того, содержи в мысли то, что обстоятельства часто принимают противоположный оборот, держись скромного образа мыслей и не выходи из пределов человеческого естества. Правосудие надзирает за нашими делами. Возмечтавших о себе, что не подлежат уже наказанию, оно доводит до наказания таким образом, каким они думали избежать его.

Комиту Ермину

Теперь, когда вступил ты в права начальника, особенно можешь соделаться достойным славы и соревнования, если не будешь мстить обидевшим тебя. Но теперь, теперь-то всего более и предашь ты забвению прискорбное, когда начальственная власть доставила тебе наибольшую возможность наказать их.

Любомудрия твоего, досточудный, да не возмогут поколебать ни начальственная власть, ни величие сана, ни житейская благоуспешность, чем обыкновенно человеческое сердце всего более надмевается. А ты, почитая все это тенями и сновидениями, подвизайся в добродетели, потому что она среди всех стяжаний – неветшающая багряница.

(Православная энциклопедия «Азбука веры» http://www.azbyka.ru›)

Аврелий Августин

О граде Божьем

Учитель Церкви Августин Блаженный (354-430 гг.) был свидетелем взятия и разграбления Рима вестготами под предводительством Алариха в 410 г. Будучи в большинстве своем христианами, вестготы не тронули христианских святынь и пощадили укрывшихся там горожан. Тем не менее, неизбежные ужасы войны произвели на римлян настолько тяжелое впечатление, что они возроптали на Бога, напрасно попустившего, по их мнению, несчастья, обрушившиеся на мирных жителей. Труд Блаженного Августина, посвященный этому событию, многопланов. Во-первых, он объясняет, почему Господь вообще допускает войны и народные бедствия, и что христианину никогда не стоит отчаиваться даже в самых трудных и жестоких обстоятельствах. Во-вторых, закладывает основы концепции справедливой войны, которая господствовала в общественном сознании периода средневековья. И, в-третьих, проводит разницу между стремлением к земной и небесной славе, как идеалу, на котором строилась прежняя языческая и новая христианская государственность.

Знаю, какие нужны силы для того, чтобы убедить гордых, как велика доблесть смирения, благодаря которой все земные величия, колеблющиеся от непостоянства времени, превосходит не присвоенная себе человеческой спесью высота, а та, которая даруется божественною благодатью. Ибо Царь и Основатель этого града, о котором мы задумали говорить, открыл в Писании Своем народам определение божественного закона, в котором сказано: «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (Иак. IV, 6; I Пет. V, 5). Нельзя обойти молчанием и земного града, который, стремясь к господству, сам находится под властью этой страсти господствовать, хотя ему и поклоняются народы. Из этого-то града и выходят враги, от которых нам надлежит защищать град Божий. Многие из них до такой степени воспламеняются ненавистью к нему и до такой степени оказываются неблагодарными к очевидным благодеяниям его Искупителя, что поднимают против него в настоящее время языки свои.

А между тем они должны были бы все то, что претерпели от врагов сурового и жестокого, приписать божественному провидению, которое обычно исправляет и сглаживает войнами испорченные нравы людей, справедливую же и похвальную жизнь смертных в то же самое время этими поражениями упражняет и после испытания или переносит их в лучший мир, или удерживает на этой земле ради пользы других.

Итак, все эти опустошения, убийства, грабежи, пожары, страдания, совершившиеся во время последнего римского поражения, – все это породил обычай войны. А то, что совершилось по новому обычаю: что варварская необузданность оказалась кроткой непривычным для войны образом; что в качестве убежища народу, который должен был получить пощаду, были выбраны и указаны обширнейшие базилики, где никого не убивали, откуда никого не брали в плен, куда сострадательные враги приводили многих для освобождения, откуда не уводили в плен никого даже самые жестокие из них, – все это следует приписать имени Христа.

Кто-нибудь скажет: так почему же это божественное милосердие простерлось и на нечестивых и неблагодарных? А потому, полагаю, что его оказал Тот, Который ежедневно «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф. V, 45). Хотя некоторые из них, размышляя об этом, исправляются от своей нечестивости покаянием, а некоторые, как говорит апостол, презирая богатство благости и долготерпения Божия, по жестокости своей и непокаянному сердцу, собирают себе «гнев на день гнева и откровения праведного суда от Бога, Который воздаст каждому по делам его» (Рим. II, 4-6); однако терпение Божие призывает к покаянию злых, как бич Божий учит терпению добрых. Так же точно терпение Божие обнимает своим покровительством добрых, как божественная строгость стережет для наказания злых. Ибо такие блага справедливым, которыми бы не пользовались несправедливые, и такие бедствия нечестивым, от которых бы не страдали добрые, божественному провидению угодно уготовить в жизни будущей. А эти временные блага и бедствия оно пожелало сделать общими для тех и других. Это для того, чтобы не было слишком жадного стремления к благам, которые оказываются в распоряжении и людей злых, и нравственного отвращения от бедствий, от которых очень часто страдают и люди добрые.

Но есть довольно большое различие в том, как пользуются люди тем, что называется счастьем, или тем, что – несчастьем. Ибо добрый ни временными благами не превозносится, ни временным злом не сокрушается; а злой потому и казнится этого рода несчастьем, что от счастья портится. Впрочем, Бог часто обнаруживает с большей очевидностью действие Свое в распределении и этого рода предметов. Ибо, если бы всякий грех был в настоящее время наказуем очевидным образом, можно было бы подумать, что для последнего суда не остается ничего; и наоборот, если бы Божество в жизни не наказывало открыто никакого греха, подумали бы, что божественного провидения нет вовсе. Так же точно и в отношении к счастью: если бы Бог с очевиднейшей щедростью не давал его некоторым просящим, мы сказали бы, что оно зависит не от Него; а если бы давал всем просящим, подумали бы, что Ему только из-за таких наград и следует служить; служение же такое сделало бы нас не благочестивыми, а корыстолюбивыми и жадными.

Если это так, и если какие-нибудь добрые и злые одинаково подвергаются бедствиям, – из того, что не различено, что терпят те и другие, отнюдь не следует, чтобы между ними самими не было никакого различия. Различие между терпящими остается даже при сходстве того, что они терпят; и под одним и тем же орудием пытки добродетель и порок не делаются одним и тем же. Поэтому, терпя одно и то же бедствие, злые клянут и хулят Бога, а добрые молятся Ему и хвалят Его.

Да и что в этом общественном бедствии претерпели христиане такого, что при более верном взгляде на дело не послужило бы к их усовершенствованию? Во-первых, смиренно размышляя о самих грехах, разгневавшись на которые Бог наполнил мир такими бедствиями, они не настолько признают себя чуждыми разного рода проступков, чтобы всерьез полагать, что им не за что подвергаться за них временным лишениям. Не говорю о том, что каждый, даже если он вел и похвальную жизнь, в некоторых случаях поддается плотской наклонности: если и не к безмерным злодеяниям, не к крайнему распутству и не к мерзости нечестивости, то, по крайней мере, к некоторым грехам, или редким, или столь же частым, сколь и малозначительным; об этом я не говорю. Но легко ли найти такого человека, который бы к этим самым лицам, из-за отвратительной гордости, распущенности и жадности, из-за омерзительных неправд и нечестия которых Бог, как и предсказал с угрозой, стирает земли (Ис. XXIV и др.), относился бы так, как следует к ним относиться, жил с ними так, как с такими следует жить? От того, чтобы их научить, усовестить, а иногда обличить и известным образом наказать, по большей части неуместно воздерживаются: то труд такой кажется тяжелым, то мы стесняемся оскорбить их в лицо, то избегаем вражды, чтобы они не помешали и не повредили нам в этих временных вещах, к приобретению которых еще стремится наша жадность, или потери которых боится наша слабость. Таким образом, хотя добрым и не нравится жизнь злых, и они не подвергнутся с последними тому осуждению, которое тем уготовано после этой жизни, однако, так как они щадят достойные осуждения грехи их, хотя за свои, даже легкие и извинительные, боятся, то по справедливости подвергаются вместе с ними и временным наказаниям, хотя в вечности наказаны не будут. Терпя вместе с ними божественные наказания, они по справедливости вкушают горечь этой жизни, так как, любя сладость ее, не захотели сделать ее горькой для упомянутых грешников.

Итак, я вижу в этом достаточную причину того, почему вместе со злыми подвергаются бедствиям и добрые, когда Богу бывает угодно поразить временными казнями развращенные нравы.

Рассмотрев и обсудив сказанное надлежащим образом, обрати внимание на то, случается ли с верными и благочестивыми какое-либо зло, которое не обратилось бы для них в добро? Потеряли они все, что имели? Неужто и веру? Неужто и благочестие? Неужто и благо внутреннего человека, богатого перед Богом (I Пет. III, 4)? Все это – богатства христианина, обладающий которыми апостол говорил: «Великое приобретение – быть благочестивым и довольным. Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него. А желающие обогащаться впадают в искушение и в сеть и во многие безрассудные и вредные похоти, которые погружают людей в бедствие и пагубу; ибо корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям» (I Тим. VI, 6-10).

Но [возразят нам] много христиан было и убито, много истреблено разными видами ужасных смертей. Об этом, возможно, и следует скорбеть, но ведь это – общий удел всех, которые родились для этой жизни. Я знаю одно, что не умер никто, кто рано или поздно не должен был умереть. А конец жизни один: как жизни долгой, так и короткой. Одно не лучше, а другое не хуже, или: одно не больше, а другое не меньше, коль скоро то и другое в равной мере уже не существует. И что за важность, каким видом смерти оканчивается эта жизнь, коль скоро тот, для кого она оканчивается, не вынужден будет умирать снова? Знаю, что наши чувства предпочитают лучше долго жить под страхом стольких смертей, чем, умерши раз, не бояться потом ни одной.

Та смерть не должна считаться злой, которой предшествовала жизнь добрая. Смерть делает злым только то, что следует за смертью. Поэтому, кому предстоит умереть, те не должны много заботиться о том, что именно с ними произойдет, от чего они умрут, а должны заботиться о том, куда, умирая, они вынуждены будут идти.

Но при такой-де массе трупов их не могли и похоронить! И этого благочестивая вера особенно не страшится, помня предсказание, что и звери, пожирающие трупы, не помешают воскресению тел, с головы которых не погибнет и волос (Лук XXI, 18). Что же, ложно то, что говорит Христос: «Не бойтесь убивающих тело и потом не могущих ничего сделать» (Лк. XII, 4), коль скоро убийцы могут что-нибудь сотворить с трупом? Да не будет: сказанное Истиной не может быть ложью. Так сказано потому, что в живом теле, т. е. до его убийства, есть чувства; после же убийства в теле никаких чувств нет.

Нередко и целые войска, умирая за земное свое отечество, не заботились о том, где они будут лежать потом или каким зверям послужат пищей. И поэты весьма часто отзывались о таких с похвалой:

«Тем, кто не в урнах[15] лежит, небосвод весь – надгробье».

Но многие христиане, говорят они, были уведены в плен. Действительно, было бы большим несчастьем, если бы они были уведены в какое-нибудь такое место, где не могли бы найти Господа своего! На случай же плена есть в Святых Писаниях наших великие утешения. Были в плену три отрока, был Даниил, были и другие пророки, и всегда с ними был Бог-утешитель. Не оставит верных Своих под господством народа, варварского, но человеколюбивого, Тот, Кто не оставил пророка Своего даже во чреве китовом.

В священных канонических книгах нельзя найти божественного предписания или дозволения на то, чтобы мы причиняли смерть самим себе даже ради приобретения бессмертия или ради избежания и освобождения от зла. Когда закон говорит: «Не убивай», надлежит понимать, что он воспрещает и самоубийство, ибо, сказав это, он не прибавляет «ближнего твоего». Заповедь «не убивай» остается понимать в приложении к человеку: не убивай ни другого, ни самого себя. Ибо кто убивает себя, убивает именно человека.

Впрочем, тот же самый божественный авторитет допускает и некоторые исключения из запрета убивать человека. Но это относится к тем случаям, когда повелевает убивать сам Бог, или через закон, или же особым относительно того или иного лица распоряжением. В этом случае не тот убивает, кто обязан служить повелевшему, как и меч служит орудием тому, кто им пользуется. И поэтому заповеди «не убивай» отнюдь не преступают те, которые ведут войны по велению Божию или, будучи в силу Его законов, т. е. в силу самого разумного и справедливого распоряжения, представителями общественной власти, наказывают злодеев смертью.

Величие духа не стоит усматривать в том, когда кто-либо убивает себя лишь потому, что не в состоянии перенести или какие-нибудь житейские трудности, или чужие грехи. Наиболее великим по справедливости должен быть назван тот дух, который в состоянии скорее вынести бедственную жизнь, чем бежать от нее, и который, пребывая в чистоте и безупречности совести, презирает людское мнение, в особенности же мнение толпы, как правило, превратное.

Говорят, что многие-де умерщвляли себя, чтобы не попасть в руки врагов. Но мы рассуждаем не о том, почему это делалось, а о том, следует ли так делать. Ибо здравый разум предпочтительнее сотни приме ров. Впрочем, с ним согласны и примеры, но только такие, которые куда более достойны подражания, ибо выше по благочестию. Не делали так ни патриархи, ни пророки, ни апостолы. И сам Христос, Господь наш, заповедуя апостолам в случае гонения на них в одном городе бежать в другой (Мф. X, 23), мог повелеть, чтобы они предавали себя смерти, дабы не попасть в руки преследователей. Но Он не заповедовал, чтобы таким образом переселялись к Нему из этой жизни те, коим Он обещал обители вечные (Иоан. XIV, 2).

Мы одно говорим, одно утверждаем, одно всячески доказываем: что самовольно никто не должен причинять себе смерти ни для избежания временной скорби, потому что иначе подвергается скорби вечной; ни из-за чужих грехов, потому что иначе, не оскверненный еще чужим грехом, он совершит собственный, причем самый тяжкий грех; ни из-за своих прежних грехов, ради которых настоящая жизнь особенно необходима, чтобы можно было исцелить их покаянием; ни из-за желания лучшей жизни, приобрести которую надеется после смерти: потому что для виновных в собственной смерти нет лучшей жизни и после смерти.

(О Граде Божьем. Кн. 1, гл. 1, 7-12, 14, 20-22)

* * *

…Почему, будучи угнетаемы несчастьями, жалуетесь вы, как не потому, что желали бы спокойно наслаждаться своею роскошью и предаваться распущенности развращенных нравов, не тревожась ничем неприятным? Ведь не для того же желаете вы сохранения мира и изобилия богатств всякого рода, чтобы этими благами пользоваться честно, т. е. скромно, трезво, умеренно и благочестиво, а для того, чтобы изведать бесконечное разнообразие наслаждений ценою безумной расточительности, из-за чего в нравах ваших среди благополучия возникло бы такое зло, которое было бы гораздо хуже самых свирепых врагов.

Сципион[16], муж, по мнению целого сената, самый достойный, страшась подобного рода бедствий, не хотел, чтобы был разрушен Карфаген[17], соперник римского государства, и возражал Катону[18], требовавшему его разрушения, ибо опасался беспечности, этого извечного врага слабых душ, полагая при этом, что страх так же необходим для граждан, как опекун для сирот. И мнение его оказалось верным: история показала, что он говорил правду. Ибо, когда Карфаген был разрушен, т. е. когда великая гроза римского государства была рассеяна и уничтожена, то за этим немедленно последовало столько возникших из благополучия зол, что сперва жестокими и кровавыми мятежами, потом сплетением несчастных обстоятельств и даже междоусобными войнами было произведено столько убийств, пролито столько крови, порождено столько жестокой жадности к конфискации имуществ и грабежам, что те самые римляне, которые страшились при неиспорченной жизни зла от врагов, с утратою этой неиспорченности потерпели от сограждан зло гораздо худшее. И сама та страсть господствовать, которая более других пороков человеческого рода присуща была всему римскому народу, одержав победу в лице немногих сильнейших, придавила игом рабства и остальных, изнемогших от усилий и изнурения.

Разве эта страсть успокаивалась когда-нибудь в душах в высшей степени гордых?.. Но этого непрерывного перехода к новым и новым почестям не существовало бы, если бы честолюбие не перевешивало всего. Честолюбие же перевешивает только в народе, испорченном сребролюбием и роскошью. При устранении этих пороков процветала бы и возрастала полезная для государства добродетель и существовала бы сообразная с добродетелью свобода.

(О Граде Божьем. Кн. 1, гл. 30-31)

Ответят разве, что государство-де Римское не могло бы разрастись так широко и приобрести такую огромную славу, если бы не вело постоянных, непрерывно следовавших одна за другою войн? Нечего сказать, уважительная причина! Зачем же государству, чтобы стать великим, не иметь покоя?

Неужели для такого расширения государства следовало быть тому, что проклинает Вергилий, говоря:

«Но постепенно сменило их время худое,

Бешенство войн, неуемная жажда наживы?»[19]

Итак, пусть снимутся с вещей ложные покровы и обманчивые прикрасы, чтобы подвергнуть их беспристрастному суду. Пусть никто не говорит мне, что такой-то и такой-то великий-де человек, потому что сражался с тем-то и тем-то и победил. Сражаются и гладиаторы, и они побеждают; и бесчеловечность этого рода вознаграждается похвалами. Но, по моему мнению, лучше кому бы то ни было понести наказание за бездеятельность, чем добиваться славы их подвигов.

Знаменитые победы Рима были не истинной радостью людей вполне довольных, а суетным утешением несчастных и обманчивым побуждением к перенесению новых бесполезных страданий для людей беспокойных. Добрые и благоразумные римляне пусть не сердятся на нас за то, что мы говорим подобные вещи; хотя об этом их не следовало бы ни просить, ни в этом убеждать, так как, несомненно, они не будут сердиться. А те, которые сердятся, выслушают ли меня спокойно, если я скажу только то, что говорит Саллюстий? «Возникли весьма частые беспорядки, восстания и, наконец, гражданские войны, когда немногие сильные, которым очень многие старались угождать, под благовидным предлогом защиты интересов патрициев или плебеев стали стремиться к господству; и добрыми и дурными гражданами стали называться не за заслуги перед республикой, – так как все одинаково были испорчены, – а добрым считался тот, кто был наиболее богат и мог сильнее наносить обиды, коль скоро защищал данное положение дел».

А во время Пунических войн[20], – когда победа долго оставалась сомнительной и колебалась между тем и другим государством, когда два наиболее сильные народа направляли друг на друга самые мужественные и самые могущественные удары, – сколько было стерто с лица земли мелких царств? Сколько разрушено обширных и знаменитых городов? Сколько пострадало, сколько погибло гражданских обществ? На каких громадных расстояниях произведены были опустошения стольких стран и областей? Сколько раз побежденные сперва были победителями после? Сколько истреблено было людей как из среды сражавшихся воинов, так и из среды народов, не поднимавших оружия? Какое множество кораблей частью было истреблено в морских сражениях, частью же погибло от бурь?

Даже те из писателей, которые поставили для себя задачей не столько описывать римские войны, сколько восхвалять римское владычество, признаются, что победитель часто бывал похож на побежденного.

(О Граде Божьем. Кн. 3, гл. 10, 14, 18-19, 23)

При отсутствии справедливости, что такое государства, как не большие разбойничьи шайки; так как и сами разбойничьи шайки есть не что иное, как государства в миниатюре. И они также представляют собою общества людей, управляются властью начальника, связаны обоюдным соглашением и делят добычу по добровольно установленному закону. Когда подобная шайка потерянных людей возрастает до таких размеров, что захватывает области, основывает оседлые жилища, овладевает городами, подчиняет своей власти народы, тогда она открыто принимает название государства, которое уже вполне присваивает ей не подавленная жадность, а приобретенная безнаказанность. Прекрасно и верно ответил Александру Великому один пойманный пират. Когда царь спросил его, какое право имеет он грабить на море, тот дерзко отвечал: «Такое же, какое и ты: но поскольку я делаю это на небольшом судне, меня называют разбойником; ты же располагаешь огромным флотом, и потому тебя величают императором».

Пусть, в самом деле, подумают, действительно ли следует людям добрым радоваться расширению государства. Несомненно, что возрастанию государства способствовала несправедливость тех, с которыми велись справедливые войны. Государство неизбежно оставалось бы малым, если бы спокойствие и справедливость соседей не вызывали никакой обидой войны против них; и при более счастливых условиях человеческой жизни все государства оставались бы малыми, наслаждаясь дружелюбием соседей, так что в мире было бы так же достаточно много государств разных народов, как в городе достаточно много домов разных граждан. Поэтому вести войны и путем покорения народов расширять государство представляется делом хорошим для людей дурных, но для добрых – это только дело необходимости. Может это быть названо и делом хорошим, но только потому, что было бы хуже, если бы люди более несправедливые господствовали над более справедливыми. Но не подлежит сомнению, что иметь доброго и мирного соседа – большее счастье, нежели подчинять соседа плохого и воинственного. Желание ненавидеть или бояться кого-нибудь, чтобы было кого побеждать, – желание дурное.

(О Граде Божьем. Книга 4. Гл. 4, 15)

* * *

Теперь посмотрим, за какие нравы римлян и ради чего истинный Бог, во власти Которого находятся все земные царства, соизволил содействовать распространению их власти. Да, древние и первобытные римляне, хотя они, подобно другим народам, за исключением еврейского, чтили богов ложных и приносили жертвы не Богу, а демонам, тем не менее, как свидетельствует и доказывает их история, «из желания доброго о себе мнения не дорожили деньгами, добивались великой славы и честного богатства».

Эту славу они любили пламеннейшим образом, ради нее хотели жить, за нее, не колеблясь, умирали. Все другие страсти свои они подчиняли этой великой страсти.

Так как подчиненное положение казалось им бесславным, положение же господствующее и повелевающее – славным, то и саму отчизну свою они желали прежде всего видеть свободной, а затем и господствующей. Эта-то жажда доброго о себе мнения, это страстное желание славы и породили то множество удивительных дел, дел, по человеческой мерке, похвальных и славных.

Слава, которой они страстно желали, представляет собой суждение людей, хорошо думающих о людях. Поэтому лучше та добродетель, которая не удовлетворяется судом человеческим, а только судом своей собственной совести. Итак, не добродетель должна гоняться за славой, честью и властью, которых они желали для себя и которых добрые люди старались достигнуть добрыми искусствами, а, напротив, они должны гоняться за добродетелью. Единственно истинная добродетель есть та, которая стремится к той цели, в которой заключается благо человека, не имеющее в сравнении с собою ничего лучшего.

…Великие дела совершались немногими, которые были по-своему добрыми людьми; и когда зло делалось сносным и не переступало известных границ, попечением этих немногих добрых государство усиливалось, как утверждает тот же историк. Он говорит, что, читая и слыша о множестве знаменитых дел, которые совершил римский народ у себя дома и на войне, на море и на суше, он хотел обратить особое внимание на то, чем по преимуществу обусловливались эти знаменитые дела; так как он знал, что римляне очень часто небольшим войском сражались с большими легионами неприятелей, слышал, что при малых средствах велись войны с богатейшими царями, то после всестороннего обсуждения ему, говорит он, стало ясно, что все это совершила удивительная доблесть немногих граждан и что благодаря ей бедность побеждала богатства, малочисленность – многолюдность. Но после того, продолжает он, как общество было испорчено роскошью и бездействием, республика своим величием стала поддерживать лишь пороки военных и гражданских начальников.

…Верно и то, что люди, не испросившие по вере благочестия Духа Святого и не обуздывающие в себе гнуснейших похотей любовью к красоте духовной, из страстного желания человеческой чести и славы становятся если не святыми, то, по крайней мере, менее гнусными.

Об этом не мог умолчать и Туллий[21]. Говоря о таких ученых занятиях, которым следует предаваться ради истинного блага, а не пустой человеческой чести, он приводит такую повсеместно и всеми разделяемую сентенцию: «Науки и искусства питает честь; все горячо принимаются за славные занятия, оставляя в полном небрежении такие, которые кем-нибудь не одобряются».

Однако страсть к славе должна быть, по крайней мере, побеждена любовью к правде, так что если бы оказалось что-либо пренебрегаемым вследствие неодобрения некоторыми, а было бы между тем добрым и справедливым, то и само человеческое честолюбие устыдилось бы и уступило бы любви к истине.

Итак, если бы Бог, не давший вечной жизни со святыми ангелами Своими в небесном Своем граде, к участию в которой приводит истинное благочестие, – если бы, говорю, Бог не предоставил римлянам и этой земной славы создать превосходнейшее государство, то их добрым искусствам, т. е. доблестям, посредством которых они старались достигнуть этой славы, не было бы воздано заслуженной награды. Ибо о таких, которые совершают нечто доброе, чтобы найти славу у людей, сам Господь говорит: «Истинно говорю вам: они уже получают награду свою» (Мф. VI, 2). Так и они: пренебрегали ради общего достояния, т. е. ради республики и ее казны, своим достоянием частным; подавляли жадность; подавали свободный голос в совещаниях о делах отчизны; не запятнали себя перед лицом своих законов ни проступками, ни страстью; и всеми этими искусствами, как бы прямым путем, шли к чести, власти и славе: за это они и приобрели уважение к себе у всех почти народов; подчинили законам своего государства многие из них и в настоящее время славны почти у всех народов литературой и историей. Да, они не могут жаловаться на несправедливость верховного истинного Бога: они получили «награду свою».

Совершенно иная награда ожидает святых, терпящих здесь поношения за град Божий, ненавистный приверженцам этого мира. Тот град вечен. В нем никто не рождается, потому что никто не умирает. В нем истинное и полное счастье – дар Божий. Оттуда получили мы залог веры, обнадеживающий нас в то время, пока, странствуя, мы вздыхаем о красоте его. Там не восходит солнце над добрыми и злыми, но солнце правды сияет одним только добрым. И не будет особой нужды обогащать общественную казну за счет частного достояния там, где общим сокровищем будет сокровище истины. Поэтому и распространение Римского государства, сделавшее его славным в среде человеческой, совершилось не для того только, чтобы подобная награда была воздана подобным людям, но и для того, чтобы граждане вечного града, пока странствуют на земле, не оставляли без внимания и обсуждения подобных примеров и видели, как велика должна быть любовь их к небесной отчизне ради жизни вечной, если так любима была отчизна земная ее гражданами ради славы человеческой.

Есть, впрочем, различие между страстью к славе и страстью к господству. Хотя обычно бывает так, что увлекающийся до крайности страстью к славе домогается страстно и господства, однако те, кто желает истинной, хотя бы и человеческой славы, стараются быть на хорошем счету у людей благомыслящих. Посредством этого-то доброго в нравах и стараются достигнуть славы, власти и господства те, о которых говорит Саллюстий, что они идут прямым путем. А кто стремится к господству и власти без желания славы, заставляющего человека опасаться быть на дурном счету у людей благомыслящих, такой станет добиваться своей цели и посредством открытых до наглости злодеяний. Поэтому страстно желающий славы или идет к ней прямым путем, или, по крайней мере, старается достигнуть ее лукавством и обманом, желая казаться таким добрым, каким на самом деле не бывает.

Поэтому же в человеке, имеющем добродетели, великой добродетелью является презрение к славе; потому что презрение его ведомо Богу, но от человеческого суда скрыто. Пусть он и сделал бы, например, что-нибудь для человеческих глаз такое, из чего можно было бы видеть его презрение к славе: могут подумать, что он сделал это для большей похвалы, т. е. для достижения большей славы, и тогда у него нет средства представить себя для чувств подозревающих его людей иным, похвалы, презирает и безрассудство подозревающих; хотя, если он истинно добр, не презирает их спасения. Ибо имеющий добродетели от Духа Божия справедлив до такой степени, что любит даже врагов, и любит так, что желает, чтобы его ненавистники и хулители исправились и были вместе с ним участниками не земного, а небесного отечества. А тот, кто, презирая славу, жадно стремится к господству, тот превосходит и зверей как в лютости, так и в неумеренности.

…Всем людям благочестивым известно, что без истинного благочестия, т. е. без истинного почитания истинного Бога, никто не может иметь истинной добродетели; и что та добродетель не есть добродетель истинная, которая покоряется человеческой славе. Те же, которые не суть граждане вечного государства, называемого в наших писаниях градом Божиим, бывают более полезны для земного государства, когда имеют по крайней мере такую добродетель, чем никакой. Но если ведущие в силу истинного благочестия добродетельную жизнь владеют искусством управлять народами, то ничего не может быть счастливее для человечества, если по милосердию Божию они получат власть. Такие люди все добродетели свои, какие только могут иметь в этой жизни, приписывают единственно благодати Божией, которая их дала им соответственно их желаниям, вере, молитвам, и в то же время понимают, как много недостает им до совершенства в правде, составляющего принадлежность того сообщества ангелов, войти в которое они стремятся. Как бы ни хвалили и ни превозносили ту добродетель, которая без истинного благочестия повинуется человеческой славе, она не может сравниться даже с маленькими ростками добродетели в святых, которые видят свою надежду в благодати и милосердии истинного Бога.

Мы называем некоторых христианских императоров счастливыми не потому, что они долго управляли, или, скончавшись мирной смертью, оставили после себя управляющими своих сыновей, или покорили врагов государства, или в состоянии были избегнуть и усмирить возмутившихся против них граждан. Такие и другие награды или утешения этой многомятежной жизни удостоились получить и некоторые из почитателей демонов, не принадлежащие к царству Божию, к которому принадлежат императоры христианские. Случилось так по милосердию Божию для того, чтобы верующие в Бога не домогались этого как высочайшего блага.

Но мы называем христианских государей счастливыми, если они управляют справедливо; если окруженные лестью и крайним низкопоклонством, не превозносятся, но помнят, что они – люди; если употребляют свою власть на распространение почитания Бога и на служение Его величию; если боятся, любят и чтут Бога; если любят более то царство, в котором не боятся иметь сообщников; если медлят с наказаниями и охотно милуют; если сами эти наказания употребляют как необходимые средства для управления и охранения государства, а не как удовлетворение своей ненависти к врагам; если и помилование изрекают не для того, чтобы оставить неправду безнаказанной, а в надежде на исправление; если в том случае, когда обстоятельства вынуждают их произнести суровый приговор, они смягчают его милосердием и благотворительностью; если обстановка и род их жизни тем скромнее, чем более могли бы быть роскошными; если они лучше желают господствовать над дурными наклонностями, чем над какими бы то ни было народами, и делают все это не из желания какой-нибудь пустой славы, а из любви к вечному счастью; если не пренебрегают приносить Богу за грехи свои жертву смирения, сожаления и молитвы.

А чтобы люди, верующие, что Бога следует почитать ради жизни вечной, не пришли к мысли, будто земного величия и земного царствования не может достигнуть никто, кроме чтущих демонов, и будто духи эти проявляют в таких великую силу, – всеблагой Бог осыпал императора Константина[22], не поклонявшегося демонам, но чтившего именно истинного Бога, такими земными дарами, о каких никто не осмеливался даже мечтать. Он дал ему возможность создать город, союзный римскому государству, как бы дочь Древнего Рима, но без всякого демонского храма и без всякого идола. Блистательнейшими победами сопровождались его военные походы и сражения; для подавления тиранов все обстоятельства благоприятствовали ему; умер он в весьма преклонные годы от болезни и старости, оставив правителями империи своих сыновей.

(О Граде Божьем. Кн. 5, гл. 12, 14-16, 24-25, 29)

Похвальное слово святым сорока мученикам

Проповедь святителя Григория Нисского (ок. 335-394 гг.) посвящена особо чтимым воинам, пострадавшим во время правления последнего языческого императора Лициния в 320 году. Память и победа этих доблестных воителей за Христа, мучившихся в ледяном Севастийском озере, празднуется 9(22) марта.

Римские воины в силу отечественного закона и древнего обычая, который приняли потомки от предков и сохраняют даже до настоящего времени, в начале настоящего месяца, облекшись во всеоружие и выступив в поле, достаточно открытое и ровное, где можно и раскинуть конский бег и устроить военные упражнения и обучаться с оружием во всякого рода борьбе, совершают вместе и начало нового года и проводят этот день как знаменательный[23].

Я же, совершая память мучеников, о чем возвестил вам в предыдущий день, сегодня, на удивление всем способным видеть, посредством воспоминания, представляю сорок вооруженных христовых воинов, превосходящих в подвигах всякую доблесть, украшение церкви, радость народов и славу даровавшего им крепость Бога. Вполне прекрасно и весьма полезно повествованиями о добродетели питать юношей и укреплять мужей.

И так сорок воинов по роду жизни служили в рядах войска римского царя, но по вере были христианами и благочестивыми по богопочтению. Когда же тогдашний властитель, будучи одним из многобожников, после того как демоны внушили ему этот жестокий совет, издал новый закон и предписание гнать христиан и повелел всем своим подданным совершить жертвенное курение фимиама демонам, а тех, которые этого не делали, – осуждать на смерть, прежде кончины подвергая всякого рода телесным истязаниям: тогда блаженные, жестокость тирана и богоненавистный закон обращая в повод к обнаружению своей доблести, отделившись от прочих воинов и составивши избранное и христолюбивое ополчение, предводимое силою Духа, явно противостали этим гнусным предписаниям и все согласно, как бы едиными устами, исповедали нашу веру, говоря, что они мало заботятся об этой временной жизни и предоставляют и выдают тела свои на разнообразные виды мучений.

Еще более жестокий исполнитель[24] жестокого закона, узнав твердость святых, поспешил измыслить равносильное их готовности [пострадать] наказание, придумав для неустрашимых душ новую и необыкновенную угрозу. «Если я стану грозить им мечом, – говорил он, – то этот страх мал для того, чтоб ужаснуть их, и они никаким образом не преклонятся; ибо это мужи с детства знакомые с оружием и привыкшие носить меч; если присоединю другие мучения, то они доблестно вынесут их, изведав на опыте раны и удары; и огонь не страшен людям столь стойким, как эти. Поэтому нужно изобрести такое наказание, которое бы имело силу производить мучительную боль и было долговременно и продолжительно». Что же так тщательно придумал против святых этот лукавый изобретатель зла? После долгих забот он нашел мучение на открытом воздухе, которое с удобством представили ему и время и страна; время, – была зима, а место, – Армения, – страна, как знаете, смежная нам и весьма холодная, не доставляющая своим обитателям теплоты даже во время лета…

И так в сей-то стране и в настоящем месяце [мучитель], совлекши со святых одежду, совершенно обнаженных поставил на открытом воздухе, измыслив для учеников благочестия казнь противоположную вавилонской пещи царя Ассирийского. Но нет ничего сходного, по отношению к жестокости боли, между жгущим огнем и приводящим в оцепенение и замораживающим холодом: первый по его действию подобен мечу, нанося скорую смерть; последний же, нанося равносильную боль, при этом надолго замедляет кончину. Вообще самые продолжительные страдания суть те, которые происходят от холода.

Я изложил пред вами эти сведения из природы не без цели, но чтоб вы поняли терпение сих мужей, обратив внимание на образ их мучения. Зима делает судоходные реки пешеходными и претворяет текучую воду в твердый камень; холод разрывает скалы, когда проникает в глубину; и в телах противоположного свойства производит равно вредное действие, превращая в камень жидкие и разрешая твердые. Так вино, когда замерзает, принимает вид содержащей его бочки и жидкое масло твердеет, получая форму своего сосуда; стекло и черепица, подвергаясь действию влажности, разрушаются. Животные, ведущие жизнь в горах и под открытым небом, одни [от холода] погибают, другие же от чрезмерной стужи забывают свою дикость: олени и дикие козы ищут приюта в укрытых местах; в это время они не боятся даже собак, не бегут от подходящих к ним, потому что большее зло всегда изгоняет боязнь меньших опасностей; птицы ищут тогда жилища вблизи людей и остаются под одною с ними кровлею.

Такое время и сделалось для тирана оружием против мучеников. Ибо должно было, как кажется, великому и согласному строю блаженных подвергнуться новому роду мучения для того, чтоб пред множеством других мучеников могли они получить несравненную славу благочестия. И так они стояли, дрожа от холода; члены их замерзали, но образ мыслей их был непреклонен; они стояли, представляя зрелище подвига для ангелов, людей и демонов. Ангелы ожидали отрешения [от тела] душ, чтоб, прияв их, возвести в назначенное им место; люди с напряженным вниманием ждали окончания [их подвига], испытывая силу общей всем природы, – в силах ли мы превозмочь столь великие мучения из страха и надежды будущего? Демоны же с особенным вниманием следили за происходящим, сильно желая видеть падение борцов и малодушное уклонение от опасностей; но надежда их была посрамлена укрепляющим Богом…

Как сильные ветры, пронесшись над покрытою деревьями местностью и потрясши вершины дерев, низвергают их с корнем на землю: так повергнут был зимнею стужею строй блаженных, – благородные произрастения рая, украшение человеческого рода, корни нашего произрастения, воины Павловы, копьеносцы Христовы, разрушители жертвенников, строители церквей, предназначенные ратовать против варваров и окончившие подвиг против общего врага человечества.

Смерть же для них не была неизбежною или неотвратимою, необходимостью, сохранение жизни для них было очень удобно и в их власти, если бы они только захотели малодушно воспользоваться тем, что было у них в виду. Неподалеку находилась баня, которая с особенною мыслью устроена была в соседстве с местом мучения. Дверь ее отворена и стояние около нее приглашали (войти); ибо тиранит, и коварный изобретатель гонения и всякого рода козней, предложил замерзающим близкую приманку к преступлению и советовал самим стремиться к врачевству, подобно тому как и отец его советовал первозданным вкушение от древа. Они же тогда еще более явили свое мужество, зная, что терпение тогда только выдерживает искушение, когда воздерживается от наслаждения предоставленного нашей свободе. Это в древнее время на самом деле и показал дивный Даниил; ибо, когда его убеждали принять обильную и приятную пищу и питие, он по презрению и отвращению от идоложертвенного предпочел употребление злаков; при скудной пище, постясь, он процветал и был телом здоровее питавшихся обильно: ибо в том особенный дар Божий, что Он верным рабам, в их лишении, дарует более, чем можно надеяться.

Впрочем, поскольку к высоким делам примешивается зависть, то блаженное ополчение находилось в опасности потерпеть поражение, и полнота его четвертей десятерицы едва не погибла; ибо один из них, измученный холодом, увы, при самом конце победы оставил соратников и по коварству тирана удалился к бане; жизнелюбец пожалел о плоти уже истощенной, отпал от надежды, но не получил и самой временной жизни, тотчас скончавшись после преступления. Несчастный Иуда между мучениками, ни ученик, ни обогатившийся, сам налагающей на себя петлю.

И да не удивляется тому никто; ибо диаволу обычны такого рода козни над подпадающими его власти. Он обольщает и разными способами ласкательствует, чтобы ниспровергнуть; а ниспровергнувший тотчас попирает и смеется над лежащим, присоединяет к несчастью посрамление и радуется посрамлению обольщенного. Посему и псалмопевец назвал его врагом и мстителем (Пс. 8, 3), противоположностью имен означая изменчивость его нрава; он никогда не бывает союзником и другом людей, но только притворяется другом, когда пожелает надеть на себя личину обольщения.

Но Помощник в немощи нашей, Сеятель благих и слов и дел, подобно Аврааму, нашел себе овцу для жертвы из числа враждебных: из хулителей – исповедника, из сборища гонителей – мученика; ибо один из служителей казни при тиране, удостоившись видения ангелов, нисшедших к мученикам и осиянный явлением святых духов, как некогда Павел, когда путешествовал в Дамаск, славою Христа, тотчас изменил свой образ мыслей и, снявши с себя одежду, присоединился к замерзающим и, в короткий промежуток времени соединив все, стал новообращенным, исповедником, мучеником, омывшись банею пакибытия, в собственной крови, но крови замерзшей, а не текущей. Муж увенчанный, муж достойный всякой похвалы! Чрез него в церкви Божией я имею сорок венценосцев; чрез сего доблестного мужа соблюлась целость мучеников: ради сего новообращенного совершаем мы совершенное; торжество при совершенном числе [святых]: диавол же испытал забавное и достойное смеха дело; ибо похитив воина, он потерял гонителя и исполнителя казни.

Что же после сего? Треблаженные достигли, куда стремились. Тогда распорядитель казни, не вынесши терпеливо победы мучеников, вступил в войну с мертвыми их телами, приказав предать огню жилища святых душ и в одном деле явился подражателем диких зверей и жестоких людей; ибо первые терзают одежду, брошенную бегущими от них людьми, которых они преследуют, а последние предают пламени и разрушают жилища ушедших неприятелей. И кто из мучеников с полным правом не мог сказать ему: «Я уже не боюсь твоей жестокости, неразумный; пока души были соединены с замерзающими телами, я боялся, как бы чрезмерность мучения не победила мужества благочестивых: но когда эта опасность прошла, пользуйся, как хочешь оставшеюся перстью: мне нет заботы, что ты воспользуешься нашими телами; и чем больше обнаружишь свою неистовую жестокость, тем более увенчаешь победу отшедших; ибо сильные нападения противников служат прямым доказательством мужества тех, которые их одолели».

Но зачем долгие рассуждения? Тела мучеников были сожжены, и огонь принял их; но пепел их и все оставшееся от огня разделил между собою мир, и почти вся земля получает благословение от сих святынь. И я имею частицу этого дара, и тела моих родителей я положил рядом с останками сих воинов, чтоб в день воскресе ния восстали они вместе с дерзновенными помощниками. Ибо я знаю, какую силу они имеют: я видел ясные доказательства их дерзновения пред Богом и хочу сказать об одном из чудес совершенных силою их.

В соседстве с принадлежащим мне селением, в котором покоятся останки сих треблаженных, есть небольшой городок называемый Ивора. По закону обычному у Римлян в нем производился набор воинов. Один из воинов прибыл в сказанное селение, будучи назначен воинским начальником для того, чтоб удерживать своих товарищей от насилия и обид, которые люди воинского звания по их дерзости обыкновенно наносят поселянам. У этого воина болела нога, и он хромал: болезнь была продолжительная и трудноизлечимая. И вот, когда он находился в храме мучеников на месте упокоения святых и, молившись Богу, просил ходатайства святых: является ему ночью некоторый величественного вида муж, который, между прочим, ему сказал: «Ты хромаешь, воин? и тебя нужно полечить? Дай мне ощупать твою ногу», и, взявши, – это было во сне, – сильно потянул ее. Когда это совершалось в ночном видении, на самом деле послышался такой звук, какой бывает, когда кость выводится из своей естественной связи и затем насильственно вправляется, так что и спавшие вместе с ним пробудились, и сам воин тотчас проснулся и начал ходить, как обыкновенно ходят здоровые по природе.

Я сам видел это чудотворение, встретившись с самым этим человеком, который объявлял пред всеми и разглашал о благодеянии мучеников и восхвалял человеколюбие [святых] воинов. Я сказал это, дабы убедиться нам, что мученики, сегодня так послужившие нашей Церкви и сделавшиеся ее украшением, живы пред Богом, суть его копьеносцы и приближенные. Эта четыредесятница, от памяти сорока мучеников, становится блистательнее и значительнее; месяц этот славнее других месяцев, и лютая зима уже не кажется мне тяжелою. Я не жалуюсь на суровость настоящего времени; ибо оно, сделавшись оружием для гонителя, произвело для меня это священное ополчение.

И так, чему же нам более удивляться в предлежащих нашему прославлению мужах, множеству их, мужеству или нелицемерному единодушию? Но не пройдем прежде всего бесчувственно и неблагодарно числа их; ибо имеющий стольких заступников никогда не отойдет без исполнения своих молитв и прошений, хотя бы обременен был множеством грехов. В пользу этой мысли и надежды свидетель, – сам Бог в беседе с Авраамом. Когда Он принимал ходатайство за содомлян, то искал не сорока, но только десяти праведников для того, чтобы пощадить город, готовый к погибели. Мы же, по Апостолу, имея вокруг себя такое облако свидетелей (Евр. 12, 1.), признаем себя блаженными, радуясь в надежде, терпя в молитве и приобщаясь памяти мучеников; ибо сорок мучеников суть крепкие защитники от врагов и надежные ходатаи в молитве пред Господом. В надежде на них да дерзает христианин, хотя бы диавол измышлял на тебя искушения, и лукавые люди восставали, и тираны пылали яростью, и море бушевало, и земля не приносила того, что ей назначено производить для людей, и небо угрожало бедствиями. Ибо при всякой нужде, при всяком обстоятельстве, ему достаточно их силы, и он может получить обильную благодать от Христа, Которому подобает всякая слава во веки. Аминь.

(Творения святаго Григория Нисского.

Ч. VIII, с. 239–256)

Евсевий Кесарийский (Памфил) О Константине Великом

В приведенных фрагментах из книг отца церковной истории Евсевия Кесарийского (ок. 263-339 гг.) повествуется о борьбе Константина Великого с двумя своими главными врагами Максенцием[25] и Лицинием[26], победное завершение которой превратило Римскую империю в христианскую державу.

Уразумев, что ему нужна помощь выше воинских средств, Константин, для отражения злоумышлений и чародейских хитростей[27], которыми любил пользоваться тиран, искал помощи Божьей. Вооружение и множество войска почитая средствами второстепенными, он признавал непреоборимым и несокрушимым только содействие Бога. Поэтому стал думать, какого Бога призвать бы себе на помощь. При решении сего вопроса, ему пришло на мысль, что немалое число прежних державных лиц, возложив свою надежду на многих богов и служа им жертвами и дарами, прежде всего бывали обманываемы льстивыми оракулами, обольщались благоприятными предсказаниями и оканчивали свое дело неблагоприятно. Ни один из богов не был к ним столь милостив, чтобы не подвергать их посланным свыше бедствиям. Только отец его[28] шел путем тому противным. Видя их заблуждение и во всю свою жизнь чтя единого верховного Бога всяческих, он находил в Нем спасителя своего царства, хранителя его и руководителя ко всякому благу. Константин различал это сам про себя и основательно рассуждал, что полагавшиеся на многих богов подвергались и многим бедствиям, так что между людьми не осталось ни рода их, ни племени, ни корня, ни имени, ни памяти, между тем как Бог отца его давал ему чувствовать разительные и весьма многие доказательства своей силы. Сверх того наблюдал он, что прежде уже вступавшие в войну с тираном сражались при множестве богов, однако же имели постыдный конец[29]. Слагая все это в своем уме, он почитал безумием – попусту держаться богов несуществующих и, после стольких доказательств, оставаться в заблуждении, а потому убедился, что должно чтить Бога отеческого.

О том, как во время молитвы он удостоился видения от Бога, то есть среди дня увидел на небе крест из света с надписью, повелевавшею сим побеждать

И начал призывать Его, просить и умолять, чтобы Он явился, вразумил его о себе и в предстоящем деле простер ему свою десницу. Усердно вознося свои молитвы и прошения об этом, василевс[30] получил удивительнейшее, посланное от Бога знамение, так что и поверить было бы не легко, если бы говорил кто-то другой. Но нас с клятвой уверял в этом сам победоносный василевс, когда, спустя долго после того, мы писали настоящее сочинение и удостоились его знакомства и беседы; посему, кто станет сомневаться в истине сего сказания, тем более, что и последующее время было свидетелем его истины? «Однажды, в полуденные часы дня, когда солнце начало уже склоняться к западу, – говорил василевс, – я собственными очами видел составившееся из света и лежавшее на солнце знамение креста, с надписью: «сим побеждай!». Это зрелище объяло ужасом как его самого, так и все войско, которое, само не зная куда, следовало за ним и продолжало созерцать явившееся чудо.

О том, как во сне явился ему Христос и повелел в войне с врагами иметь знамя, изображающее крест

Константин находился, однако же, в недоумении и говорил сам себе: «Что бы значило такое явление?» Но между тем как он думал и долго размышлял о нем, наступила ночь. Тогда во сне явился ему Христос Божий с виденным на небе знамением и повелел, сделав знамя, подобное этому виденному на небе, употреблять его для защиты от нападения врагов.

Изготовление такого крестного знамени

Встав вместе с наступлением дня, Константин рассказал друзьям свою тайну и потом, созвав мастеров, умевших обращаться с золотом и драгоценными камнями, сел между ними и, описав им образ знамени, приказал, в подражание ему, сделать такое же из золота и драгоценных камней. Это знамя некогда случалось видеть и нам собственными очами.

Описание крестовидного знамени, которое ныне римляне называют хоругвью

Оно имело следующий вид: на длинном, покрытом золотом копье была поперечная рея, образовавшая с копьем знак креста. Сверху на конце копья неподвижно лежал венок из драгоценных камней и золота, а на нем символ спасительного наименования: две буквы показывали имя Христа, обозначавшееся первыми чертами, из середины которых выходило «r». Эти буквы василевс впоследствии имел обычай носить и на шлеме. Потом на поперечной рее, прибитой к копью, висел тонкий белый плат – царская ткань[31], покрытая различными драгоценными камнями и искрившаяся лучами света. Часто вышитый золотом, этот плат казался зрителям невыразимо красивым, вися на рее, он имел одинаковую ширину и длину. На прямом копье, которого нижний конец был весьма длинен, под знаком креста, при самой верхней части описанной ткани, висело сделанное из золота грудное изображение боголюбивого василевса и его детей. Этим-то спасительным знаменем, как оборонительным оружием, всегда пользовался василевс, для преодоления противной и враждебной силы, и приказал во всех войсках носить подобные ему.

Поражение войск Максенция в Италии

Константин вооружился против тирании всеми средствами. Признав Бога всяческих и призвав, как спасителя и помощника, Христа Его, также поставив перед своими гоплитами и копьеносцами победную трофей со спасительным знаменем, он выступил со всем войском в поход и решился возвратить римлянам полученную ими от предков свободу. Между тем как Максенций, надеясь более на хитрости волшебства, нежели на любовь подданных, не смел выйти даже и за ворота крепости, но всякое место, всякую страну, всякий подвластный себе город защитил множеством гоплитов и бесчисленными отрядами войска, – василевс, надеясь на помощь Божью, раз, два и три нападал на войска тирана и, разбивая их с первого раза, занял большую часть Италии.

Смерть Максенция на мосту реки Тибр

Наконец, он был уже близ Рима. Но чтобы не принуждать его воевать с римлянами ради тирана, последнего, будто какими цепями, Бог сам увлек весьма далеко от городских ворот и, говоря вообще, всем верным и неверным, лично видевшим дивные события, деятельно доказал, что древние, описанные в священных книгах происшествия, для многих нечестивых кажущиеся мифологией, для верующих истинны. Как во времена Моисея и благочестивого некогда народа еврейского, Бог ввергнул в море колесницы фараона и войска его, и в Чермном море погрузил отборных всадников тристатов (Исх. 15, 45), так, подобно камню, пали во глубину Максенций и бывшие с ним гоплиты и копьеносцы[32]. Обращенный в бегство Константином, подкрепляемым силой Божьей, Максенций на пути должен был перейти через реку. Соединив суда, он сделал из них мост[33] и благодаря этому искусству приготовил свою гибель, хотя надеялся употребить его для погибели друга Божьего. Между тем, как последнему помогал сам Бог, – тот жалкий человек, лишившись Его помощи, тайными своими хитростями погубил самого себя. Именно: так как хитрости, скрытно заключавшиеся в связях моста, по мановению Божьему, воздействовали в не предполагаемое время; то мост исчез, суда со всеми людьми вдруг погрузились в речные глубины, – и сам бедняк прежде всех, а потом его щитоносцы и копьеносцы; так что вспомоществуемые от Бога победители, подобно народу, бывшему под предводительством великого служителя Божьего Моисея, если не словами, то самым делом повторили песнь, воспетую против древнего нечестивого тирана, и воскликнули: Поим Господеви, славно бо прославися: коня и всадника вверже в море. Помощник и покровитель бысть мне во спасение. И еще: Кто подобен тебе в бозех, Господи, кто подобен Тебе? Прославлен во святых, дивен в славе, творяй чудеса (Ис. 15, 1. 2. 11).

Вступление Константина в Рим

Подобно великому служителю Божьему [Моисею], воспев на самом деле это и подобное этому, в честь Владыки всех и Виновника победы, Константин с торжеством вступил в царственный город. Тотчас все и члены сената, и другие высшие и знатные сановники, со всем римским народом, как бы освобо дившись от оков, приняли его с веселыми лицами и сердцами, с благословениями и невыразимой радостью. В то же время мужья с женами, детьми и тьмой рабов громогласно и неудержимо провозглашали его своим избавителем, спасителем и благодетелем. Впрочем, обладая как бы врожденным благочестием, он нисколько не тщеславился сими вос клицаниями и не возгордился похвалами, но сознавая помощь Божью, тотчас же вознес благодарственную молитву к Виновнику победы.

О его статуе с крестом в руках и о надписи

И возвестил всем людям о спасительном знамени посредством великого писания и столпов, а именно, среди царственного города воздвиг против врагов этот священный символ и начертал определенно и неизгладимо, что сие спасительное знамя есть хранитель римской земли и всего царства. Когда же на самом людном месте Рима поставили ему статую, он немедленно приказал то высокое копье в виде креста утвердить в руке своего изображения и начертать на латинском языке слово в слово следующую надпись: «Этим спасительным знамением, истинным доказательством мужества, я спас и освободил ваш город от ига тирана и, по освобождении его, возвратил римскому сенату и народу прежние блеск и славу».

(Евсевий Памфил. Кн.1. гл. 27, 37-40)

* * *

Этот-то вышеупомянутый [Лициний] низвергся в бездну богоборцев и, соревнуясь с собственным бедствием с теми, коих погибель за нечестие видел своими глазами, снова, как некое уже погасшее пламя, возжег гонение на христиан, и произвел пожар нечестия ужаснее прежних. Впрочем, изворачиваясь, подобно какому-нибудь страшному зверю или лукавому змею, дышащему гневом и богоборческой угрозой, он, из страха к Константину, еще не дерзал явно восставать на подвластные ему Церкви Божьи, но, скрывая яд злобы, устраивал тайные и частные козни епископам, из которых славнейшие умерщвлены им по навету областных начальников. И способ убийства их был каким-то странным, до того времени неизвестным[34].

О том, как Константин склонился на сторону христиан, когда готовилось гонение

Молву о том, что сказали мы выше, находя невыносимой, Константин принял мудрое решение и, к врожденному человеколюбию присоединив твердость характера, поспешил на помощь угнетаемым. Рассудив так, василевс решился немедленно подать спасительную десницу людям, доведенным до крайней степени зла. И вот он сделал обыкновенные распоряжения к вооружению войска: собрались к нему все фаланги и конные тагмы[35], и перед всеми ними приказано нести знаки доброй надежды на Бога[36], оправдываемые тем символом, о котором говорено прежде.

О том, что во время сражения там, где показывался символ креста, там одерживалась победа

В самом деле, где он показывался, там враги обращались в бегство, а победители преследовали их. Когда василевс узнал об этом, то символ спасения, как действительнейшее средство победы, повелел переносить туда, где видел какой-либо свой отряд ослабевшим. Победа с ним тотчас восстанавливалась, потому что сражавшихся при нем укрепляли бодрость и сила, посылаемые свыше.

О том, что для ношения креста избрано было пятьдесят человек

Посему тем из своих щитоносцев, которые отличались крепостью тела, силой души и благочестивым нравом, Константин повелел состоять единственно при служении этому знамени. Таких мужей числом было не меньше пятидесяти, и они не имели другой обязанности, как либо стоять вокруг знамени, либо следовать за ним в качестве стражи, когда каждый из них попеременно нес его на своих плечах. Писателю настоящей истории, спустя много времени после сих событий, рассказывал об этом на досуге сам василевс, и, комментируя свой рассказ, присоединил следующее достопамятное происшествие.

О том, что один из крестоносцев убежал и был убит, а другой пребыл в вере и спасся

Однажды в самом пылу сражения, говорил он, в войске произошел шум, и распространилось великое смятение. В это время некто, носивший на плечах знамя, сильно страдал от робости и потом передал свою ношу другому, чтобы убежать с поля битвы. Когда же один принял, а другой удалился и нахо дился уже вне охраны знамени, пущенная стрела в сего последнего пронзила ему чрево и лишила его жизни. Принимая наказание за боязливость и неверие, он упал и умер. Напротив, для того, кто взял спасительное знамя, оно сделалась охраной его жизни, так что, сколько ни пускали в него стрел, – он оставался невредим. Все удары их принимало на себя копье знамени. Тут было что-то выше всякого чуда: как могли стрелы врагов, бросаемые в самое небольшое по объему копье, вонзаться в него и пронизывать его насквозь, а того, кем было оно носимо, избавлять от смерти, так что к людям, назначенным для сего служения, ничто не прикасалось. Это сказание не наше, кроме других сведений, и оно передано нашему слуху также василевсом. Силою Божьей одержав первые победы, он двинул войско в боевом порядке и пошел далее.

Различные битвы и победы Константина

Передовые отряды вражеского войска, не выдержав первого его натиска, побросали оружие и поверглись к ногам василевса, и он сохранил их всех невредимыми, находя удовольствие в спасении людей. Другие же, не выпуская из рук оружия, решились сражаться. Узнав, что дружеского призыва они не слушают, василевс послал против них войско. Неприятели тотчас же дали хребты[37] и обратились в бегство. После сего одни из них пойманы и по закону войны побиты, а другие, падая друг на друга, погибли от собственных мечей[38].

Бегство и волхвование Лициния

После сего, начальник их, видя, что ему нет более помощи от рабов, что множество собравшихся к нему воинов исчезло, и что надежда на мнимых богов на деле оказалась ничтожной, предался постыдному бегству. Беглец действительно ушел и находился в безопасности, потому что боголюбивый василевс, желая доставить ему спасение, не велел слугам своим преследовать его по пятам. Он надеялся, что, сознавая размеры своих бедствий, Лициний когда-нибудь оставит свое дерзкое неистовство и направит ум к лучшему образу мыслей. Думая так по избытку своего человеколюбия, Константин не хотел помнить зла и намеревался даровать недостойному прощение. Но тот не оставлял своей порочности, прибавлял зло ко злу и устремился еще к большим дерзостям, даже снова и с новой надменностью обратился к злодейским средствам волхвов. О нем можно сказать почти тоже, что сказано о древнем тиране: Бог ожесточил его сердце (Исх. VII, 3).

О том, как Константин молился в палатке и побеждал

Но запутав себя в такие [преступления], Лициний стремился к бездне погибели. Напротив василевс, видя, что ему нужно будет вторично вступить в сражение, посвятил досуг своему Спасителю. Вне ограды[39] и на весьма далеком от него расстоянии поставил он палатку кресту и, держась там непорочного и чистого образа жизни, возносил молитвы к Богу, по примеру того древнего пророка Божьего, который, как уверяет божественное слово, поставил свою скинию также вне войска (Исх. 33, 7)[40]. При Константине находились тогда немногие верные, известные ему своим расположением к благочестию. Это было обыкновенным его занятием и в других случаях, когда он намеревался вступить в сражение, потому что, радея о безопасности, действовал медленно и любил все делать по совету Божьему. В свободное время, вознося молитвы своему Богу, он, вероятно, сподоблялся богоявления, потом, как бы подвигнутый божественным вдохновением, выбегал из палатки и вдруг приказывал тотчас же двинуться войскам и немедленно обнажить мечи. Устремившись массами, войска его рубились отважно и, мгновенным натиском одержав победу, воздвигали победные трофеи над врагами.

Человеколюбие [Константина] к пленным воинам

Вести так себя и свое войско среди военных подвигов василевс привык задолго прежде. Своего Бога всегда ставя выше своей души, он старался все делать согласно с Его волей, и осмотрительно решался на смерть многих. Поэтому не более думал о спасении своих подданных, как и о спасении врагов, и когда его слуги одерживали победу в сражении, убеждал их щадить пленных, чтобы, то есть, будучи людьми, они не забывали о родственной природе людей. Если же иногда видел, что ярость его воинов неукротима, то укрощал ее деньгами, повелев каждого неприятельского воина, взятого живым, оценивать определенной мерой золота. Такая-то приманка спасать людей изобретена мудростью василевса, и тысячи даже варваров, выкупленные золотом василевса, были спасены.

Еще о его молитвах в палатке

Это и много подобного тому приятно было василевсу совершать и в другое время: тогда, как и теперь, по обычаю, перед началом сражения, он уходил в свою скинию и посвящал свободные часы молитвам к Богу, чуждаясь всякого самоугождения и всякой роскоши, обуздывая свое тело постом и лишениями и умилостивляя Бога прошениями и мольбами, да явит ему свое благоволение и помощь, и за тем старался исполнить все, что Бог полагал ему на ум. Он имел также неусыпное попечение обо всех и молился за спасение своих не более чем за спасение врагов.

О том, как Лициний увещевал своих воинов не сражаться против креста

Узнав на деле, какова божественная и неизреченная сила спасительного знамени, посредством которого войско Константина умело обращать врагов в бегство, Лициний уговаривал своих воинов отнюдь не выходить ей на встречу и, как часто случалось не заглядываться на нее, ибо она страшна своей силой, враждебна ему и неприязненна, посему надобно остерегаться борьбы с ней. Распорядившись таким образом, он устремился в сражение с тем, кто, по человеколюбию, медлил и откладывал смерть его. Неприятели, возбуждая в себе смелость мыслью о множестве богов[41], вступили в дело с великой военной силой… [Константин же], облекшись в броню благочестия, противопоставил толпе противников спасительное и животворящее чудо [знамя], как некий устрашающий, или охраняющий от зол памятник, и сперва удерживался, щадил врагов, чтобы, сохраняя заключенный договор, не начать первому.

Победа Константина

Когда же увидел, что противники тверды в своем намерении и уже взялись за мечи, тогда, придя в негодование, одним криком и ударом прогнал всю силу неприятелей, и в одно и то же время одержал победу над врагами и демонами.

Смерть Лициния и торжество над ним

После того, отдав самого богоненавистника и его приверженцев по окончании войны, [Константин] предал их должной казни. Вместе с тираном взяты были, подвергнуты суду и погибли советники богоборчества, а другие незадолго надмевавшиеся надеждой на суетное, теперь самим делом приняли Бога Константина и согласились признавать его Богом истинным и единым.

(Евсевий Памфил. Кн. 2. гл. 1, 3, 7-10, 12-14, 16-18)

Глава 2. В служении христианскому братству

Псевдо-Маврикий

Стратегикон

В древнейшем полемологическом сочинении Византийской империи – трактате, авторство которого приписывается императору Маврикию (правил в 582-602 гг.), описаны требования к военачальнику, в ряду которых особо выделяются благочестие и человеческие качества, помогающие снискать полководцу Божие благословение в воинских трудах. Трактат датируется концом VI-началом VII века.

Когда предстоит сделать что-либо важное, то главнокомандующий не должен уклоняться от труда, считая это как бы недостойным для себя, но взять руководство в предстоящем деле в свои руки и работать по возможности наряду с прочими. Вследствие этого каждый воин будет охотнее повиноваться и легче переносить труд, стыдясь неисполнения.

На проступки, совершенные многими воинами сообща, должен смотреть снисходительнее и присуждать к наказанию не всех, а только подстрекателей прочих; иначе одинаковое для всех наказание возбудит еще более неудовольствия и бунт.

В ежедневном обращении с воинами главнокомандующий должен держать себя просто, быть прямым и любить их, как отец, обучать их снисходительнее и настойчиво требовать исполнения того, что важнее, наконец, вступать с ними в разговоры, употребляя при этом ласковые слова, фамильярность и прочее, что подходит к их понятиям; без этого нельзя уверенно управлять войском. Но относительно наложения справедливо заслуженных наказаний ему надо стараться быть твердым, непоколебимым и справедливым, в особенности когда надо наказать вожаков восстания, а не ждать, пока оно разрастется. Непоколебимость и справедливость главнокомандующего увеличивает авторитет его в глазах воинов.

Советуем ему охранять права воинов, есть умеренно, спать немного и в ночное время думать о том, что предстоит сделать. Потому что ночью лучше размышлять, так как ум не развлекается внешним шумом. Решаться, в особенности на важное, не сразу, а подумав; но раз решение принято, то ни по лености, ни вследствие боязни не упускать благоприятного случая для исполнения. Кто боится, тот не проницателен, смотрит вперед и представляет себе все в худшем свете. Не превозноситься при удаче и не падать духом при неудаче – это достояние твердого и непоколебимого ума (характера).

Кто более заботится о войске и об обучении его, тот менее будет подвергаться опасностям в бою. Никогда не следует вести в бой войско, не убедившись заранее в его мужестве.

В мирное время дисциплина и взыскания заставляют воинов исполнять свои обязанности, в военное же они становятся послушными от доверия к вождю и из-за наград.

Если воины будут почему-либо бояться неприятеля, то должно различными способами возбудить их мужество. Решаться надо осмотрительно, но раз решившись, быстро приводить задуманное в исполнение, потому что случай благоприятный на войне непродолжителен и, упустив его, можно потерять все сразу. Кто не превозносится в удаче и не теряет головы при несчастии – тот явно предназначен к военной службе. Не тот страшен врагам, кто умеет красно говорить, а тот, кто действует решительно.

Излишний страх перед главнокомандующим, вследствие непомерной его строгости, вселяет в войске ненависть к нему, излишняя же снисходительность – презрение к нему. Главнокомандующий сам должен быть во всем примером для своих воинов, добродетельным и воздерживаться от всего того, что запрещено воинам. Но должен своей справедливостью заслужить любовь своих воинов. Он обязан знать личные качества и слабости каждого из военачальников, а также кому и что лучше можно поручить.

Как нельзя без кормчего ввести судно из моря в гавань, так нельзя победить и неприятеля без порядка и военного искусства, посредством которых мы, при помощи Божией, можем разбить не только равное нам по числу неприятельское войско, но даже если оно много превосходит числом. Потому что сражения выигрываются не [опрометчивой] смелостью и не многочисленностью, как думают некоторые неопытные, а после помощи Божьей порядком и военным искусством, которому тем более предстоит дела, чем более неопытных в войске. Соблюдающие это остаются невредимыми и действиями своими приносят пользу, не соблюдающие – поражение и гибельные потери…

Итак мы советуем главнокомандующему прежде всего быть благочестивым и справедливым, чтобы через это снискать себе благоволение Божие. Потому что, склоняя Бога на свою сторону, он будет отважнее.

Каждая банда или тагма[42], будет ли она стоять в лагере или где-либо вместе с другими, или одна сама по себе, должна каждый день рано утром перед занятиями, а также каждый вечер после ужина петь по установленному обычаю молитвы и Троесвятие…

Относительно же крика «с нами Бог», который в старину издавался в бою при атаке, то это кажется нам не только бесполезным, но даже и вредным и дающим повод к расстройству, когда он издается в такое время. Потому что при крике более трусливые из воинов останавливаются в то время, когда сражение в полном разгаре и перестают идти вперед, а более смелые, в запальчивости, выскакивают вперед и нарушают порядок в строю. Лучше накануне дня сражения служить молебны в лагере, а перед выходом из лагеря, священники, Император и прочие начальствующие лица должны возглашать перед всеми: ГОСПОДИ ПОМИЛУЙ! Затем в каждой мере для предзнаменования счастливого исхода, провозглашать троекратно: С НАМИ БОГ! при выходе из лагеря. Когда же войско обороняется в лагере, то до битвы должно хранить полное молчание и не подавать голоса несвоевременно. От этого и войско не волнуется и команды начальников более слышны. Это вытекает прямо из понятия о сражении, а также из необходимости единства и из присутствия неприятеля. Но иногда, когда войско идет в бой, кстати, чтобы кричали, в особенности те, которые наступают сзади, для устрашения неприятеля и для воодушевления своих.

(Маврикий. Тактика и стратегия.

Кн. 2, XVII; кн. 7, I; кн. 8, I, II)

Лев VI Мудрый

Тактика

Еще более подробно говорит о качествах, которые должны быть присущи военному, трактат императора Льва VI (время правления 886-912 гг.).

Трактат написан в период тяжелейшего противостояния Византии арабо-мусульманской агрессии. В этих условиях война постепенно приобретала характер священной, ведущейся под знаменем ценностей отечественной религии, выступавшей основанием национально-государственной идентичности народа. Соответственно, религия начинала рассматриваться византийцами уже как своего рода военная идеология, сплачивающая воинов в бескомпромиссной борьбе с врагами.

О ТОМ, КАКИМ СЛЕДУЕТ БЫТЬ СТРАТИГУ[43]

1. Итак, мы повелеваем стратигу быть воздержанным телесно, умеренным в повседневной жизни, трезвым и неусыпным, простым и неприхотливым в потребностях, выносливым в трудах, рассудительным и благоразумным, презирающим сребролюбие, пользующимся доброй славой, не молодым и не старым, способным держать речь перед большой массой людей, быть, по возможности, отцом, имеющим детей, не быть склонным к торговым делам или к чему-либо подобному, не быть малодушным, равно как не увлекаться мелочными хлопотами, и вообще быть благородным духовно, а если это возможно, то и телесно, и быть великодушным во всем.

2. Воздержанным, чтобы ради удовольствий, губительно воздействующих на естество, он не пренебрегал бы заботой и радением о делах насущных.

3. Умеренным, поскольку ему предстоит взять на себя столь большую власть. Ведь люди, наделенные неумеренными и несдержанными порывами, становятся еще более необузданными в своих устремлениях, если они приобретают возможность действовать по собственному произволу, как они соблаговолят.

4. Трезвым и неусыпным, чтобы он сохранял бодрость в великих делах. Ведь зачастую именно ночами, когда душа полностью умиротворена, разум направляет стратига и приводит его к цели.

5. Простым и неприхотливым в потребностях, ибо роскошь и многочисленная прислуга расточают время архонтов[44] и расслабляют их при осуществлении ими своих обязанностей.

6. Выносливым в трудах, чтобы он, будучи первым среди участвующих в походе, не искал отдохновения, но служил лучшим примером того, как следует достойно переносить все возникающие трудности.

7. Рассудительным и благоразумным, ибо стратигу надлежит быть во всем проницательным, достигая цели благодаря быстроте своего разума: ведь зачастую неожиданно возникшие треволнения вынуждают быстро принимать нужное решение.

8. Презирающим сребролюбие. Ведь бескорыстие является испытанием для стратига всякий раз, когда он предполагает решать дела неподкупно и великодушно и когда он, управляя вверенной ему фемой[45], ставит достоинство превыше любого подношения. Ибо многие перед лицом врагов обладают и душевным мужеством, и телесной мощью, но когда они обращают свой взор на золото, то мельчают и ослабляются разумом. Ведь сребролюбие – опасное оружие, направленное против стратига, самое действенное для его низвержения и уничтожения.

9. Быть не молодым, но и не старым. Поскольку молодой не внушает доверия и не обладает душевным постоянством по причине молодости, а старец телесно немощен, то ни на одного из них нельзя положиться: ни на первого – из-за опасения, чтобы он не допустил ошибки вследствие неразумной отваги и смелости, ни на старца – из-за опасения, чтобы он вследствие физической немощи не упустил бы то, что необходимо сделать. Наилучшим был бы выбор человека средних лет – и не молодого, и не старого.

10. Ведь такому, поскольку он еще не состарился, будут свойственны сила и крепость, а поскольку он уже не слишком молод – присущи благоразумие и основательность. Те, которые преклонялись перед крепостью тела, лишенной душевного благоразумия, или, наоборот, перед благоразумием души, лишенным телесной крепости, не достигали никакого благоприятного результата. Ибо благоразумие, которому недоставало силы, не приносило никакой пользы, а сила, лишенная благоразумия, не достигала цели.

11. Нам известно, что стратиг, пользующийся любовью своих подчиненных, способен достичь наивысшей славы: такая любовь исключительно важна для командного состава. Если люди кого-то любят, они охотно повинуются его приказаниям, не противодействуют его словам и намерениям, помогают ему в опасности. Любовь ведь в том и заключается, чтобы положить душу за того, кого любишь.

12. Более предпочтителен отец, имеющий детей, чем бездетный, хотя не следует отвергать и того, кто не имеет детей, если в остальном он подходящ. Когда стратиг имеет детей, то если они малолетние, он проявляет больше рвения в усердном решении житейских дел из-за любви к детям и в стремлении к их благополучию. Если же они достигли совершеннолетия, они станут отцу советчиками и соратниками, окажут ему надежную помощь в управлении делами, направленными на всеобщее благо. По этой причине я полагаю, что человек, имеющий детей, более предпочтителен, чем бездетный.

13. Способный держать речь и быть оратором: это качество может принести войску громадную пользу. Выстроив войско к сражению, стратиг побудит своей речью презреть опасности, а зачастую и самую смерть, и проявить стремление к делам добрым и достославным. Даже боевая труба, прозвучавшая в ушах, не столь сильно побуждает душу к битве, как слово, сказанное со знанием дела, устремляет к доблести, делает услышавших его готовыми к борьбе и изгоняет чувство страха.

14. Если же войско постигнет неудача, слово утешения вновь укрепит души. Слово стратига способно оказаться гораздо более действенным для утешения войска в неудачах, чем усилия врачей, исцеляющих раны. Ведь врачи оказывают помощь одним только раненым, причем чаще всего лишь на короткое время, тогда как слово стратига сразу же укрепляет дух как пострадавших, так и утомленных, а в бодрых возбуждает мужество и отвагу.

15. Мы говорим, что он должен пользоваться доброй славой, потому что у большинства необходимость подчинения бесславным вызывает досаду. Ведь никто не согласится по своей воле признать господином и предводителем человека ниже себя по достоинству.

16. Мне представляется совершенно необходимым при выборе стратига иметь в виду, чтобы он, обладая достоинствами, о которых мы сказали ранее, пользовался и доброй славой. Если это не менее значительное достоинство не будет присуще человеку, его не следует держать на этой должности длительное время.

17. Мы не считаем, что при выборе на должность стратига следует заранее предпочесть богача из-за одного лишь его богатства, если у него нет соответствующих достоинств, а бедняка заранее отвергнуть из-за его бедности и нужды, даже если он этой должности достоин. Ведь мы отвергаем богача не по причине его богатства, а потому, что он не обладает достоинствами, необходимыми стратигу. И бедняка мы выбираем не за то, что он беден, а потому, что он обладает сознанием и благородством стратига. Мы никого из них не отвергаем по критерию благополучия, но выбираем из двух более достойного.

18. Доблестное богатство отличается от благородной бедности не более, чем посеребренное и позолоченное вооружение отличается от того, которое покрыто медью или сделано из железа: первое превосходит второе блеском красоты, а второе соперничает с первым своей эффективностью.

19. Я веду речь о той благородной бедности, которая свободна от стяжательства и дароприимства: стяжателя, чем более богатым он оказывается, ни в коем случае нельзя предпочитать при выборе стратига.

20. Но также не следует выбирать и какого-нибудь скрягу или корыстолюбца, занимающегося торговлей или чем-либо подобным: ведь их удел – низменность души, устремленность к одной лишь наживе, забота только о стяжании богатств и отсутствие каких бы то ни было добродетелей.

21. Если претендент окажется потомком блистательных и достославных предков, это следует приветствовать, но не нужно непременно требовать от него такого благородного происхождения, когда оно отсутствует, – отнюдь не по этому критерию следует выбирать стратига, тем более если он уже проявил себя хорошим военачальником.

22. Подобно тому, как мы обнаруживаем благородство и неблагородство животных по их собственным повадкам и привычкам, точно так же нам следует выявлять благородство людей по делам и успехам их собственным, а не их предков…

23. Стратигов следует выбирать по их собственной доблести, даже если они не блистают родом. Счастлив стратиг, доблести которого соединяются с блеском его предков, но если собственные доблести отсутствуют, то наличие второго условия бесполезно.

24. Пожалуй, оправдают больше надежд и окажутся лучшими те стратиги, которые не возвеличены предками. Ведь те, которые получили известность благодаря родителям и восприняли славу от них, часто оказываются более нерадивыми и беззаботными, а те, которые не обладают славой предков, стремясь восполнить неизвестность отцов собственным усердием, подходят к исполнению своих обязанностей с гораздо бóльшим рвением. И подобно тому, как бедняки с бóльшим старанием, чем богачи, устремляются к приобретению жизненных благ, спеша восполнить упущение судьбы, точно так же и те, которые не унаследовали известность отцов, стремятся приобрести свою славу собственными делами.

25. Итак, по этим причинам следует предпочитать стратига доблестного, благородного, богатого. Но не нужно отбрасывать и бедного, но достойного, даже если его род не восходит к блистательным и достославным предкам.

26. Обобщая, нужно сказать, что стратигу, если это возможно, следует иметь хороший внешний облик, быть мужественным, трудолюбивым, обладать острым умом, быть благородным, усердным, неустрашимым, в высшей степени благочестивым и ревностным в осуществлении богоугодных дел.

27. властвующим над плотскими удовольствиями, но ненасытным и неутомимым в осуществлении добрых дел, побуждаемых разумом,

28. способным еще в невидимом своевременно разглядеть и то, что представляет опасность, и то, что является первоочередным,

29. умеющим с большим успехом обнаруживать все то тайное, что скрывается в очевидном,

30. быть опытным в построении, вооружении и упорядочении войска,

31. способным своими словами воодушевить павшее духом войско, вдохнуть в него добрые надежды, подготовить его к предстоящим опасностям,

32. быть непоколебимо твердым в соблюдении договоренностей и соглашений,

33. но при этом сохранять осторожность и не попадать в плен словесным обещаниям, которыми некоторые стремятся подменить свои обязательства,

34. быть бережливым в отношении средств, расходуемых на собственные потребности, и довольствоваться малым; в отношении же средств, идущих на благо его подчиненных, а особенно на общественные нужды – проявлять щедрость и широту души.

35. Итак, при выборе стратига за основу должны быть взяты такие его природные качества, привычки и нравы, которые описывает наше наставление. Сверх того, он должен быть добросердечным, обходительным, решительным, невозмутимым,

36. но не настолько мягким и кротким, чтобы заслуживать презрение, и не настолько жестоким, чтобы вызывать ненависть. Не следует ни ослаблять войско и всех подвластных людей собственной нерешительностью, ни отвращать их любовь устрашением.

37. Обо всем остальном, чем стратигу придется заниматься в наиболее важных делах повседневного управления, и о том, чего ему следует остерегаться, мы пока воздержимся говорить по причине множества этих дел…

38. Мы надеемся, что избранный нашим императорским величеством стратиг, соблюдающий указанные требования, будет наслаждаться и милостью Бога, и нашим расположением, и общественным благоволением, и всеобщим почетом, и благоденствием жизни во Христе – единственном во всем мире нашем предвечном и непреходящем властителе…

39. И прежде всего остального мы даем тебе, стратиг, первое увещевание и наставление: руководствоваться благочестием и справедливостью, как бы постоянно видеть перед глазами Бога и бояться Его, и любить Его всем своим сердцем и всей своей душой, а после Него и нас, исполнять Его заповеди и по этой причине приобрести Его благоволение, чтобы в случае опасности смело отважиться вознести доверительную молитву к нашему общему Владыке, как это позволяет себе друг по отношению к другу, имея надежду на такую же дружескую помощь с его стороны. Ибо прав сказавший: «Желание боящихся Его Он исполняет, вопль их слышит, и спасает их» (Пс., 144, 19).

40. Знай же, что ни один замысел, даже если он кажется разумным, невозможно осуществить без Божественного благоволения, равно как и одолеть врагов, даже если они считаются слабыми, поскольку все пребывает в Провидении Божьем, и даже самое мельчайшее из всего сущего управляется Его промыслом.

41. Ведь подобно тому, как искусство корабельного кормчего, даже самого лучшего, оказывается бесполезным, если дующие ветры неблагоприятны, и наоборот, если ветры попутны и к ним дополнительно присоединяется искусство кораблевождения, тогда бег корабля в безопасное место убыстряется вдвое – точно так же, если доблестный стратиг, защищенный Божественным благоволением, будет правильно соблюдать требования тактики и стратегии, проявляя при этом неусыпность и рвение, он будет надежно управлять вверенным ему войском и сможет противостоять коварным замыслам врагов. Ибо Божественное Провидение, с одной стороны, наставляет к пользе, с другой стороны, приводит к благоприятному исходу. Именно оно в качестве надежного и неколебимого основания способствует нарастанию благочестия в вере, усилению справедливости в решении дел подвластных лиц и приращению всех остальных благ.

42. Будь кротким и невозмутимым в отношении просителей: ведь необузданность нрава ненавистна и нетерпима.

43. Будь простым и неприхотливым в пище и в одежде, ограничивай себя в пустых тратах необходимых средств.

44. Занимайся положенными делами неутомимо и усердно, а не беспечно и небрежно. Ведь проявляя заботу и настойчивость, можно успешно завершить даже самые трудные из дел, а тот, кто пренебрегает делом, сам вследствие этого оказывается в пренебрежении.

45. В важных и необходимых делах ничего не предпринимай без совета: если даже ты посовещался накоротке и с запозданием, выполняй согласованное решение в кратчайший срок и основательно, насколько это окажется возможным, подобно тому, как действуют врачи при лечении недугов.

46. Отношение к подчиненным должно быть ровным: никогда не следует быть к ним пристрастным, но всегда необходимо действовать по справедливости.

47. Не следует, однако, проявлять слабость и попустительство в отношении тех, кто виновен в злонамеренности или небрежении, считая эту мягкость более предпочтительной: ведь нет ничего хорошего в том, чтобы плодить зло и нерадивость, особенно в трудные времена и при решении неотложных дел; но и не следует, наоборот, налагать наказания поспешно и неразборчиво только ради показа суровости: первое из сказанного порождает презрение и непослушание, а второе – вполне объяснимую ненависть и все остальные произрастающие из этого плоды. Наилучшим вариантом была бы боязнь, порождаемая справедливостью, и разумное наказание по очевидности причины, или нечто такое, что не является наказанием, но рассчитано на вразумление добропорядочных людей.

48. Готовясь к войне, прежде всего заранее предусмотри, чтобы причина этой войны была законной, и не обращай против врагов неправедную силу до тех пор, пока они со свойственным им нечестивым обычаем развязывания войны сами не нападут на нашу землю первыми.

49. Ведь для нас всегда предпочтителен мир во имя Христа, всеединого Владыки и Господа Бога, как с подвластными нам народами, так и с варварами, и если эти народы из любви к миру будут держать свои границы закрытыми и не станут действовать несправедливо, то ты и сам будешь огражден от нападений, и не обагришь землю кровью ни соплеменников, ни варваров. Вместо того чтобы получить обвинение врагов, что ты начал неправедную войну без какой бы то ни было несправедливости к тебе, пусть будут обвинены сами враги в том, что они сотворили несправедливость в отношении миролюбивых подданных нашего величества. Нам же, исходящим из миролюбия людей, всегда следует, насколько это возможно, добрососедствовать с сопредельными народами, желающими этого, никогда не творить обиды тем подвластным нам народам, которые предпочитают мирное состояние всякому остальному, жить с ними в согласии и отвергать войны.

50. Если же враги не проявят благоразумия, но продемонстрируют несправедливость, вторгнувшись в нашу землю, тогда возникнет законная причина (а именно несправедливая война со стороны врагов) решительно и смело повести войну против них, поскольку они создали к этому предпосылки, подняв неправедную руку на наших подданных; при этом появится твердая уверенность в том, что ты получишь обоснованную помощь Господа Бога и, мобилизовав все силы, преодолеешь опасность, нависшую над нашими собратьями. Именно поэтому мы увещеваем твое достоинство предусмотреть все, чтобы обеспечить законную причину войны, и лишь при этом условии поднять вооруженную руку на неправых.

51. По всем этим причинам тебе необходимо проявить себя лучшим во всех отношениях среди своих подчиненных, превосходя их верой в Господа Бога, благочестием и остальными добродетелями. Как известно, дух командиров руководит поведением подчиненных: согласно пословице, не лани командуют львами, а львы ланями.

52. Таково, стратиг, краткое изложение требований, предписываемых нашим императорским величеством – требований, польза которых именно в том, что они не слишком длинны.

53. Итак, владея всеми этими знаниями, стремись к их приращению, присоединяя к ним усердное исполнение добрых дел, чтобы твой ревностный дух многократно приумножал то, что тебе предписано, свершением достославных дел, которые заслужат одобрение, в первую очередь, Господа Бога, а после него – и нашей императорской власти, так чтобы ты заслуженно добывал свои награды и с той, и с другой стороны.

(Тактика Льва, с. 102–110)

О ПОДГОТОВКЕ К СРАЖЕНИЮ

72. Обращаясь к войску перед сражением, кантаторам[46] надлежит сказать следующее: необходимо помнить, что самое первое, что заслуживает вознаграждения, это верность Господу и благодеяния, оказываемые императору (преуспеяние в этом выше всего остального), что каждый ходит под Богом, проявляя любовь к Нему и к любому из живущих, к братьям по вере, к женам и детям, если они есть, к отечеству. Следует также сказать, что останется вечной память о тех, кто отличился в сражениях за свободу своих братьев, что со стороны врагов такая война противна Богу, что мы, располагая благоволением Бога, обладаем преимуществом в войне, а они, действуя против Его воли, не пользуются Его доверием; следует дополнительно продумать и другие вдохновляющие увещевания, подобные этим. Такие слова, вовремя сказанные, способны очень сильно возбудить душу – даже больше, чем обещание материальных благ.

(Тактика Льва, с. 199)

О ДНЕ СРАЖЕНИЯ

1. Итак, мы предписываем тебе, стратиг, чтобы войско в день сражения было прежде всего здоровым. Следует еще до ночи провести усердную молитву и всем получить благословение священников, чтобы благодаря этому все должны быть убеждены словами и делами в благоволении Бога, а потому шли в бой просветленными и уверенными.

(Тактика Льва, с. 211–212)

О ДЕЙСТВИЯХ ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ ВОЙНЫ

2. Прежде всего, тебе следует вознести благодарение Господу Богу нашему Иисусу Христу, и если еще до победы было обещано, что после победы будет воздан какой-либо благодарственный дар, не упусти из виду этот дар воздать.

14. Если случится так, что войско будет побеждено, не оставляй мысли с помощью речей ободрить оставшихся в живых и воодушевить их.

15. Ведь часто те, которые достигли успеха, проявляют себя более легкомысленными в отношении мер собственной безопасности. А ведь когда они относятся пренебрежительно к побежденным, они проявляют пренебрежение сами к себе. И поэтому зачастую удача оборачивается для счастливых бóльшим вредом, чем тот, который претерпевают несчастливые.

16. Когда ты обучился на собственных неудачах, ты защитил себя от предстоящего, которое может принести тебе страдание. Тот, кто не был в несчастье и потому не имеет соответствующего опыта, не обладает предвидением предосторожности, чтобы не пострадать от того, чему он не обучен.

17. Если ты завершишь войну перемирием, достигнутым вследствие устной договоренности или обоюдных соглашений, то ты, соблюдая собственное обещание, не должен нападать на врагов, но вместе с тем не оставаться беззащитным. Сохраняй спокойствие по отношению к врагам в силу достигнутых соглашений, как это происходит в условиях мира; будь защищенным, чтобы не погибнуть или не пострадать от врагов, как это происходит, когда ты ведешь войну или ее планируешь.

18. Целесообразно тебе в это время не быть беспечным, но и, наоборот, не поступать вероломно по отношению к установленным соглашениям, освященным клятвой Богу, но быть наготове, чтобы защититься от лукавства и коварства врагов, ибо помыслы врагов, заключивших договор и пребывающих в мире, неисповедимы. И потому тебе следует сохранять верность своему слову, не поступать несправедливо и блюсти благочестие, но иметь при этом в виду ненадежность врагов, чтобы не оказаться жертвой их нечестивости.

19. Сводить все к каре Божьей – мысль неправильная. Ведь человек не сразу навлекает на себя Божий суд, хотя судьба каждого из сущих в Его предвидении. Но разве кто-то может быть уверен, что если поступить нечестиво, уподобившись врагам, то они будут погублены, а ты будешь спасен?

20. Итак, предприняв меры по обеспечению нашей безопасности, мы получим возможность наглядно выявить нечестивость наших врагов, если она будет иметь место. Таким образом, ты благодаря своей предусмотрительности не претерпишь никакого вреда, а враги, замыслившие зло, проявят свою нечестивость, когда они предпримут какие-то враждебные действия, и если они выступят против тебя, то Бог будет твоим хранителем за твою верность согласованным договоренностям.

(Тактика Льва, с. 247–250)

ОБ ОБУЧЕНИИ БОЕВЫМ ПОСТРОЕНИЯМ

16. Итак, знай, стратиг, что ты должен не только сам быть беззаветно предан своему отечеству и готов, если это потребуется, положить свою душу за истинную христианскую веру, но и все архонты, состоящие под твоим командованием, и все стратиоты[47] в своей массе должны быть подготовлены к тому, чтобы все они в этом оставались непоколебимыми. А у тех, у которых для выработки таких добродетелей твоя забота и твое усердие окажутся недостаточными, – у таких любовь к отечеству и повиновение властям следует воспитывать любовью и страхом.

17. Им также следует быть выносливыми и постоянно готовыми к сражению за родину.

18. Сам же ты в своей деятельности наибольшее внимание уделяй не безрассудной отваге и опрометчивости, а разуму и полководческому искусству, и вместе с вверенным тебе войском овладевай боевыми построениями.

19. И приучай всех тех, кто ратоборствует за Христа Господа нашего, за своих родных, друзей, отечество и весь христианский люд, без труда выдерживать и невозможность утоления жажды, и нехватку пищи, и испытания холодом и зноем, чтобы, столкнувшись с этими невзгодами, как это случается, уметь мужественно их преодолевать. И за труды ваши уготована вам награда от самого Господа и Его царства, а также от нас, ибо мы разделяем с вами ту повседневную заботу, которая на вас возложена.

(Тактика Льва, с. 271)

О РАЗЛИЧНЫХ ОСНОВОПОЛАГАЮЩИХ НАЗИДАНИЯХ

47. Почитание Бога должно быть превыше всего остального. Особенно важно это почитание для тебя, стратиг, когда ты намереваешься ввергнуть себя в военные опасности: если ты почитаешь Бога с чистым сердцем, то в трудных обстоятельствах ты получишь право обратить к Нему свои молитвы как к другу и надеяться на спасение, соответствующее твоей дерзости.

58. Мне кажется правильным, если причина войны будет законной. Тот, кто противостоит совершающим противозаконие, тот прав: в борьбе с людьми неправедными он имеет праведную помощь и поддержку Бога. А тот, кто первым прибегает к несправедливости, тот в силу этой же Божественной справедливости отвращается от победы.

77. Во время войны следует обращать к Богу молитвы, взывать к Его помощи, просить не оставлять нас в предстоящих борениях и не пренебрегать нами в делах, идущих нам на пользу. Волею Бога движутся наши руки; Он один способен побудить нас к действию. Никогда не попадет в цель стрелок, если он не метнет стрелу; никогда не одолеет врагов тот, кто побежит, а не будет твердо оставаться на своем месте; никогда не достигнет успеха тот, кто вообще не приступит к делу. Поэтому нужно молить Бога даровать нам победу в войне, но одновременно с этим хорошо действовать оружием, то есть призывать Бога в союзники, при этом достойно сражаясь.

(Тактика Льва, с. 313–315)

ЭПИЛОГ

1. В качестве краткого итога всего того, что нами было сказано, мы соберем здесь самое главное и изложим твоему достоинству. На основании этого, как уже было сказано, ты и сам проявишь себя хорошим стратигом, и обеспечишь безопасную и беспечальную жизнь своим подчиненным.

2. И прежде, чем ты намереваешься что-либо говорить или делать, вручи себя власти Бога, и без мысли о Нем и без обращения к Нему не предпринимай ни слова, ни действия.

3. Ибо я верую в непреложную истину, что Бог есть начало всех начал: ведь Бог отец наш, творец и свидетель наших слов и дел, судья наших душевных раздумий и намерений, и не существует создания, недоступного Его взору. Все обнажено и распростерто перед Его глазами, чему свидетельством служит святейший Павел. И потому нам не следует действовать вопреки Его воле.

4. Мы состоим в таком же родстве и такой же связи с Ним, какие существуют у детей в отношении отца. Ибо благодаря Ему мы восходим к свету и жизни, и через Его посредство нам суждено и жить, и умереть. Его щедротами мы питаемся, Им мы живем, движемся и существуем. Мы повинуемся Ему так, как повинуются простолюдины архонту, рабы – доброму господину, архонты – царю. Все под Ним, тогда как Его власть над всеми. Мы все во власти Его – и все живое, и все неживое; мы все служим Ему. И как все бессловесные твари следуют за нами подобно стаду, ведомому заботливым пастухом, так мы ходим под Богом – нашим добрым пастырем, благодаря которому мы исполняемся любовью к ближнему.

5. И никто никогда не усомнится в существовании Бога, если он не задастся целью умертвить свою душу. Все вокруг есть Бог – вот почему Он не возник из небытия; Он все наполняет, все осуществляет, все предвидит и всем управляет.

6. Доказательством этой истины служит все то, что сотворено Им: небо и все что в нем, земля и все что на ней, а также море и все что в нем – все из этого, что приносит пользу, служит свидетельством заботы и попечения, проистекающих от Бога к нам.

7. Ведь Он сам наставляет царей, ибо сказано: «Мною цари царствуют» (Притч., VIII, 15). И стратиг предопределяется Им, и Он есть первоисточник всякой законной и сильной власти. Поэтому никто не должен принимать на себя власть, прежде чем молитвой и прошением, обращенными к Нему, он не освятит самого себя Божественным подобием и не вручит бразды своей власти Его промыслу.

8. Поэтому тебе, стратиг, следует прежде всего усердно и ревностно предаться служению Богу, которое воплощается в почитании и служении Его иереям и архиереям. Его святые храмы должны быть неприкосновенными, и те, кто укрылись в них, не могут быть схвачены без разрешения нашего царского величества.

9. Короче говоря, все то, что связано с Богом, следует оберегать в невредимости, почтении и уважении как все то, что отмечено Божественной святостью.

10. И никогда не следует поднимать против них оскверняющую и угнетающую руку, либо дерзать иным способом ни тебе самому, ни какой-то другой власти, находящейся в твоем подчинении или как-то иначе тебе вверенной, но оберегать их от любого вреда и зла, поскольку они принадлежат Богу.

11. Это касается в особенности архиереев – отцов и пастырей человеческих душ, как высших рангов, так и их подчиненных, посредников между нами и Богом: им следует оказывать всяческое почтение и уважение и не допускать никакой дерзости по отношению к ним.

12. Ведь все то, что рождается в них, восходит к Богу, от которого они получили свое архиерейство, а благодаря этому они предназначены быть пастырями душ и посредниками перед Богом. В свою очередь, владея всепроникающей и животворящей душой, иереи вверяют верховной власти Бога, царя всего сущего, и все тело христианского народа, включая и предводителей, и подчиненных, и Его волей вся система управления приводится в движение, направляется и изменяется.

13. Таким образом, пребывая в благочестии и истинной вере перед Богом и служителями Его, тебе следует соблюдать нерушимыми священные законы веры и законы царской власти, чтобы обеспечивать правосудие и справедливость в пределах своей земли.

14. Проявляй также постоянную заботу о военных делах и о боевом оружии, но не для того, чтобы ты совершал беззаконие, вступал в несправедливую войну или предпринимал какие-то грабительские и враждебные действия против тех, кто не проявил никакого вероломства, но для того, чтобы пребывая в благочестии, распространяя на врагов мир, который царит у тебя, ведя политику благочестивую и угодную Богу, вместе с тем держать оружие готовым к отпору вероломным врагам.

15. Ведь хорошо известно, что если ты свою жизнь будешь вести в благочестии, то сам Бог своей справедливостью станет твоим союзником.

16. Твое намерение не совершать беззаконие, но лишь отвечать на него, вручив Богу высшее военное руководство и предводительство, принесет тебе твердую уверенность, что справедливой войне уготован Богом благоприятный исход, тогда как несправедливой – противоположный результат.

17. Ибо то, что несправедливо, никогда не сможет вызвать неправедное решение со стороны Бога, и когда то, что несправедливо, вступает в борьбу с тем, что противостоит несправедливости, первое из них никогда не найдет победы у Бога: Бог – судья праведный, и все дела Он ведет по справедливости.

18. Итак, всем этим тебе следует руководствоваться при вооружении, обучении и осуществлении других обязанностей стратига.

(Тактика Льва, с. 340–343)

Никифор II Фока

Стратегика

Авторство трактата принадлежит выдающемуся полководцу, с юных лет жившему походами и сражениями, императору Никифору II (правил в 963-966 гг.). Историк Лев Диакон оставил нам описание воина-монаха, строго соблюдавшего обеты целомудрия и воздержания. Именно при этом императоре Византия достигла наибольших военных успехов: состоялся фактически первый крестовый поход, увенчавшийся взятием Антиохии, был отвоеван у арабов о. Кипр. Показательны подробная практическая регламентация богослужебного окормления войска и строгие дисциплинарные требования к морально-нравственному состоянию воинов.

Следует же командиру люда заранее постановить стратигам, начальникам и остальной армии, чтобы в лагере, в котором все войско разместилось, во время славословия и в вечерних и в утренних гимнах священники армии совершали после исполнения гимнов усердные молитвы, а все войско люда восклицало «Господи помилуй!» вплоть до сотни раз со вниманием и страхом Божиим и со слезами, чтобы никто не отваживался в час молитвы заниматься каким-то трудом… Кто же будет найден в час произнесения усердной молитвы занимающимся какими-либо делами и посчитавшим все побочным, кто не встал и не воздал Богу свою молитву в страхе Божием, оного с наказанием, остриженными волосами и достойной его процессией пусть понизят, опуская до незначительного чина.

Когда же неприятели приближаются, следует выдать решение, как и когда должно вести бой. И когда решение принято, то командир армии должен созвать и всех стратигов, и начальников, и весь их люд и поощрить, и определить им очиститься и поститься перед боем три дня, занимаясь сухоядением и кушая лишь однажды к вечеру. Однако пусть каждый выбросит из своей души соперничество друг с другом, и злопамятность, и ссоры. Точно так же и в остальных прегрешениях перед Богом каждый пусть дает обеты покаяния и чтобы он, позже отступив от них, не был захвачен этими же пороками, но жить ему в достойном существовании и покаянии. Когда и это также хорошо исполнено, за один день до боя следует священникам совершить бескровные жертвоприношения и, совершив обычную службу, удостоить все войско участия в божественных и незапятнанных таинствах. И потом так же смело и мужественно с верой и доверием к Богу отважиться отправиться на супостатов…

Не только превосходящей силы неприятелей нужно избегать, но и равной, пока сила и могущество Бога не пробудит и не укрепит своей крепкой и сильной рукой угнетенные сердца и дух нашего люда. И когда такое человеколюбие и милосердие Бога вследствие заступничества всепетой Богородицы будет тронуто, и когда Она в третий раз[48] присудит победные награды Ее люду, с этого времени, даже если враги имеют вдвое воинов против нашего люда, не следует им [нашим воинам] робеть и хорониться…

Когда неприятели приближаются, всему войску люда пристойна именно для христиан непреоборимая молитва; каждый из них пусть говорит: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас. Аминь»; и таким образом пусть натиск производят на неприятелей… Пусть же дадут им условный сигнал либо рожком, либо другим музыкальным инструментом, чтобы, перестав идти, это же сказать им опять, ту же молитву: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас. Аминь» и «Христиан нас приими, удостоивая постоять нас за веру и за братьев наших и побороться до смерти, укрепляя и усиливая души, сердца и все тело наше, о Боже, крепкий во бранях и в силе ни с кем не сравнимый, молитвами родившей тя Богородицы и всех святых. Аминь».

(Никифор II Фока. Стратегика, с. 30–31, 35, 38-39)

De velitatione bellica (О боевом сопровождении)

Отрывок из анонимного трактата X века (авторство которого рядом исследователей возводится к Никифору II Фоке) указывает, что забота о моральном духе войска лежит не только на полководце, но и на государстве и всем народе, ради которого воины жертвуют здоровьем и жизнью.

Употребляя, где нужно, воинские хитрости и предосторожности, производя нечаянные нападения, делая хорошие и благоразумные во время битвы распоряжения, ты воздвигнешь, с помощью Иисуса Христа, Бога нашего, великие трофеи победы над врагами.

Впрочем, не образовав и не устроив своего войска, не приучивши действовать оружием и переносить неприятности воинских подвигов и бедствий, не отвратив его от неги и лености, от пьянства, роскоши и других пороков, ты никак не можешь употребить с успехом военное искусство и опытность в приготовлениях к сражению. Поэтому воины должны всегда получать полные пайки и определенное жалованье, а сверх того награды и подарки, чтоб, не имея ни в чем нужды, они могли нажить хороших коней и завестись оружием, чтобы с душевной радостью и сердечным удовольствием подвергались опасности за благочестивых наших государей и за все христианское братство… Это обыкновение, узаконенное древними благочестивыми и блаженными нашими государями и написанное в их тактических книгах, издревле у нас было соблюдаемо.

Кроме этой свободы, они должны пользоваться приличным уважением, не должны быть в презрении и терпеть обиду. Стыжусь даже упоминать, что этих людей, не щадящих жизни своей за благоверных государей, за свободу и безопасность христиан, не имеют права бить презренные сборщики податей, не приносящие государству никакой пользы, притесняющие и изнуряющие бедных и, проливая кровь их, неправедно приобретающие себе множество талантов золота. Этих защитников и хранителей христиан, ежедневно, так сказать, умирающих за благочестивых наших государей, областные судьи не имеют власти обижать, влечь, как невольников, сечь и обременять узами и цепями: по силе закона всякий военачальник должен управлять своим войском и быть его судьей…

Если войско получит то древнее состояние, данное благоверными нашими государями, если все обиды и злоупотребления, доводящие до бедности, будут от него удалены; то довольные и веселые воины будут ревностны к службе, благородны, отважны, для врагов неприступны и непобедимы. С таким войском благочестивые государи наши не только сохранят свои области, но и покорят весьма многие неприятельские владения.

(Два византийских военных трактата конца X века,

с. 199-205)

Кекавмен

Стратегикон

Автор этого небольшого трактата XI века помимо интересных чисто житейских, практических советов оставил чрезвычайно нужное для военных наставление о пользе чтения исторической и назидательной литературы, содержащей массу убедительных примеров, которые с успехом могут быть использованы в воспитании войск.

Кекавмен не только не осуждает стремление сделать истинную военную карьеру, но прямо поощряет к этому читателей. Но строиться эта карьера должна исключительно на ревностном неусыпном труде. Здесь автор предваряет русскую пословицу: за Богом молитва, за Царем служба – не пропадают.

14. Беседуй со всеми и выслушивай речь каждого. И если говорящий тебе верное и умное слово – простой человек, не отсылай его. Может быть, Бог хочет его прославить и благословил на мудрое слово.

15. Не презирай противников за то, что они иноплеменники, ибо они разумны, как и ты, им также присущи природная мудрость и хитрость.

23. Будь кроток, обходителен и скромен, но так, чтобы не оказаться из-за скромности в пренебрежении. Будь скромен внутренне, а внешне, на людях держи себя с честью и достоинством. Старайся превосходить всех во всем: в разговоре, в одежде, в походке, в делах. Избегай не только молвить постыдное слово, но даже услышать его. Не старайся быть общительным, ибо не можешь оказаться и стратигом и мимом[49].

21. Когда ты свободен и не занят службой, читай книги, а также исторические труды и церковные сочинения. Не говори: «Какая польза воину от догматов и церковных книг?» – так как извлечешь великую пользу. Если ты будешь достаточно усерден, то усвоишь из них не только догматы и душеполезные рассказы, но и назидания, нравоучения и военные советы. Ведь почти весь Ветхий Завет – военная книга, да и в Новом Завете усердный человек пожнет немало назидательного. Таким я тебе велю быть, чтобы все дивились доблести твоей, и благоразумию, и познаниям и красноречию твоему. Если ты полюбишь и соблюдешь это, то будешь счастлив.

32. Стремись превзойти всех, чтобы добиться почета. А как это достигается? Не иначе, как рвением и бдениями. Я еще не видел до сих пор старательно и неусыпно действующего человека, который не достиг бы вершин успеха, так как служба не бывает напрасной. Впрочем, не все идут прямой дорогой, но отклоняются для несправедливости… Знай, что на таких смотрели как на самоубийц. Они не только приняли постыдную смерть, но примут кару и от грядущего суда.

(Советы и рассказы Кекавмена, с. 140–189)

Византийский Суворов

Величайший византийский полководец Велизарий (504-565 гг.), сокрушивший варварские королевства вандалов и готов, удостоенный от императора Юстиниана I (правил в 527-565 гг.) первого за время существования Восточной Римской империи триумфа, был в жизни очень честным, мягким и скромным человеком. В нем словно воплотились все те качества, которые авторы военных трактатов требовали от стратига. Недаром А. В. Суворов, по воспоминаниям его историографа Е. Б. Фукса, «сим именем (т. е. Велизария. – сост.) называл иногда себя».

Велизарий прибыл в Византию[50] вместе с Витигисом[51], везя все сокровища. С удовольствием увидал император Юстиниан Витигиса и его жену своими пленниками и удивлялся толпе варваров, их физической красоте и огромному росту. Приняв замечательные сокровища в Палатин (императорский дворец. – сост.), он разрешил сенаторам секретно их осмотреть, завидуя огромности совершенных Велизарием подвигов.

Он не выставил их на показ народу и не дал Велизарию триумфа, подобно тому, как это сделал он для него, когда Велизарий вернулся с победой над Гелимером[52] и вандалами.

Однако имя Велизария было на устах у всех: ведь он одержал две такие победы, каких раньше ни одному человеку никогда не удавалось одержать, привел в Византию с боем взятые корабли, двух пленных царей и вновь вернул римскому государству богатства, отобранные им у врагов, в столь короткое время возвратив под власть империи почти половину земель и моря. Для византийцев было величайшим удовольствием видеть каждый день, как Велизарий выходил из своего дома, идя на площадь, или возвращался назад, и им никогда не надоедало смотреть на него. Его выходы были похожи на блестящие триумфальные шествия.

Он был красив и высок ростом и превосходил всех благородством выражения лица. И со всеми он был настолько мягок и доступен, что был подобен человеку очень бедному и незнатному. Любовь к нему как к начальнику со стороны воинов и земледельцев была непреодолима. Дело в том, что по отношению к воинам он больше, чем кто-либо другой, был щедрым. Если кто из воинов в стычке подвергался какому-либо несчастию, будучи ранен, то он прежде всего успокаивал его мучения, вызванные раной, крупными суммами денежных подарков, а наиболее отличившимися подвигами он позволял иметь как почетные отличия браслеты и ожерелья; если же воин терял в сражении или коня, или лук, или другое какое оружие, то он тотчас же получал от Велизария другое.

Земледельцы любили его за то, что он настолько бережно и заботливо относился к ним, что под его командованием они не испытывали никакого насилия; напротив, все те, в стране которых он находился со своим войском, обычно богатели сверх меры, так как все, что продавалось ими, он у них брал по той цене, какую они спрашивали. И когда созревал хлеб, он очень заботливо принимал меры, чтобы проходящая конница не причинила кому-нибудь убытка. Когда на деревьях висели уже зрелые плоды, он строго запрещал кому бы то ни было касаться их.

Ко всему этому он отличался замечательной сдержанностью: он не касался никакой другой женщины, кроме своей жены. Взяв в плен такое огромное количество женщин из племени вандалов и готов, столь выдающихся красотой, что более прекрасных никто на свете не видал, он никому из них не позволял явиться себе на глаза или встретиться с ним каким-либо другим образом. Во всех делах он был исключительно прозорлив, но особенно в затруднительных положениях он лучше всех других умел найти наиболее благоприятный выход. В опасных условиях военных действий он соединял энергию с осторожностью, огромную смелость с благоразумием, и в операциях, предпринятых против врагов, он был то стремителен, то медлителен в зависимости от того, чего требовали обстоятельства.

Помимо всего этого, в самых тяжелых случаях он никогда не терял надежды на удачу и никогда не поддавался панике; при счастьи он не кичился и не распускался; так, пьяным никто никогда не видел Велизария. Все время, когда он стоял во главе римского войска в Ливии и в Италии, он всегда побеждал, захватывая и овладевая всем, что ему попадалось навстречу. Когда он прибыл в Византию, вызванный императором, его заслуги стали понятны еще больше, чем прежде.

Сам он, выдаваясь высокими духовными качествами и превосходя бывших когда-либо военачальников как огромными богатствами, так и силами своей щитоносной охраны и копьеносных телохранителей, стал, естественно, страшен для всех – и властвующих, и воинов. Думаю, никто не осмеливался противоречить его приказаниям и совершенно не считал недостойным себя со всем рвением выполнять то, что он приказывал, уважая его высокие душевные достоинства и боясь его могущества. Таким образом, Велизарий, могущественный, как сказано, и по своему политическому значению, и по таланту, всегда имел в виду то, что может принести пользу императору, и то, что он решил, он всегда выполнял самостоятельно.

(Прокопий Кесарийский. Война с готами. Кн. 3, 1)

Уроки Велизария

Несколько эпизодов из боевой жизни византийского полководца могут многому научить современных воинов.

Соблюдай меру во всем

Даже самые благие намерения должны поверяться рассуждением – вот о чем говорят тяжелые потери, которые византийцы понесли в битве при Каллинике (531 г.). Фланговым движением против вторгшейся на территорию византийской Сирии армии персов Велизарий вынудил их к поспешному отступлению. Искусно выстраивая «золотой мост» бегущему неприятелю, в то время еще совсем молодой полководец не смог, однако, переломить настроения собственного войска, жаждавшего боя и военной добычи. Надо полагать, не в последнюю очередь воодушевляла ромеев близость Пасхи и связанная с ним надежда на помощь Божию. Но нехватку физических сил не смогло компенсировать никакое рвение, на деле обернувшееся опасным пренебрежением к противнику. В итоге только мужество полководца и его личной дружины спасло положение.

Римское войско насчитывало приблизительно двадцать тысяч пеших и конных… Узнав об этом, Аламундар и Азарет (персидские военачальники. – сост.), напуганные опасностью, больше уже не двигались вперед, но решили тотчас же удалиться домой. Они двинулись назад, а римское войско следовало за ними по пятам. Велисарий сознательно не позволял войску нигде делать более длинные переходы, поскольку он не хотел вступать с врагами в открытый бой; ему казалось вполне достаточным, что персы, вторгшись в римские земли, теперь так отсюда отступают и возвращаются домой без намека на успех. За все это и военачальники, и солдаты тайком поносили его, однако никто не осмеливался порицать его в лицо.

Наконец персы переночевали на берегу Евфрата в том месте, которое находится против города Каллиника, расположенного на противоположном берегу реки. Отсюда они собирались двинуться по безлюдной земле и таким образом покинуть пределы римлян. Они уже больше не думали идти, как раньше, вдоль берега реки. Римляне застали врагов уже готовящимися к уходу.

На следующий день <19 апреля 531 г.> приходилось празднование Пасхи; этот праздник христиане чтут выше всякого другого. Обычно они проводят в воздержании от еды и питья не только весь предшествующий этому празднику день, но и до глубокой ночи соблюдают пост.

Велисарий, видя, что все стремятся напасть на врага и, желая удержать их от этого намерения, собрав всех, кто там был, сказал следующее: «Куда вы стремитесь, римляне, ради чего хотите вы подвергнуться совершенно ненужной опасности? Обычно люди только ту победу считают подлинной, когда они не испытывают никакого вреда от неприятеля. В данном случае победу даровали нам судьба и страх, наведенный нами на неприятельское войско. А разве не лучше пользоваться настоящим счастьем, чем искать его, когда оно миновало? Воодушевленные огромными надеждами, персы предприняли поход против римлян, теперь они бегут, обманутые во всех своих ожиданиях. Если мы заставим их против их воли отказаться от своего решения отступать и вынудим вступить с нами в бой, то, одержав победу над ними, мы не получим никакой выгоды: к чему обращать в бегство бегущего? Если же потерпим неудачу, тогда уже точно мы лишимся настоящей победы, которую не враги похитят у нас, а мы сами отдадим. Тем самым мы в дальнейшем предоставим им свободу вступать на землю нашего василевса, оставшуюся без всякой защиты. Нельзя забывать и того, что Бог помогает людям в тех опасностях, которым им по необходимости приходится подвергаться, а не в тех, на которые они пошли добровольно. Кроме того, помните, что тем, кому некуда отступать, против воли приходится становиться храбрецами. У нас же, напротив, серьезные препятствия к битве. Многие из наших воинов идут пешими, мы все истощены постом, не говоря уже о том, что часть войска еще не подошла». Так сказал Велисарий.

Но воины оскорбляли его уже не про себя и не тайком, но с шумом подступая к нему, называли его в лицо трусом и губителем их решительности, даже некоторые из военачальников разделяли с солдатами это заблуждение, желая подобным образом показать свою отвагу.

Пораженный их бесстыдной дерзостью, Велисарий, изменив свои речи, стал делать вид, что он сам побуждает идти против врагов, и начал устанавливать войско в боевой порядок; он говорил, что не знал раньше об их стремлении вступить в бой с врагом, теперь же у него самого больше смелости, и он идет на неприятеля с большой надеждой на счастливый исход. Он выстроил фалангу в одну линию и расположил ее следующим образом: на левом крыле к реке он поставил всю пехоту, на правом, где местность была покатой, он поставил сарацин[53]. Сам же он с конницей стал в центре. Так были выстроены римляне.

Азарет выстроил свою фалангу против неприятеля: персы занимали правый фланг, сарацины – левый. Тотчас и та, и другая сторона вступила в ожесточенный бой. Битва была жаркая. И с той, и с другой стороны летели частые стрелы, в тех, и других рядах оказалось много убитых. Некоторые воины, выступив в пространство между двумя войсками, совершали подвиги, достойные их доблести.

Миновала большая часть дня, а исход сражения был еще неясен. Тогда самые лучшие из персидского войска, сговорившись между собой, бросились на правое крыло римлян, где стояли сарацины. Те, нарушив фалангу, оказались отрезанными от римского войска, и можно предположить, что они предали римлян персам. Не оказав сопротивления нападающим, все они тотчас обратились в бегство. Персы, прорвав таким образом ряды противников, тут же напали с тыла на римскую конницу. Усталые от дороги и трудов битвы, истощенные постом, теснимые врагами с обеих сторон, римские всадники более уже не могли сопротивляться, многие из них стремглав бросились бежать к находившимся поблизости речным островам. Однако некоторые, оставшись на поле битвы, совершили в борьбе с врагами удивительные и достойные великой славы подвиги… Пали восемьсот человек, отличившиеся в этом бою, а также почти все исавры[54] со своими предводителями, не отважившиеся даже поднять оружие против врагов. Ибо они были совершенно неопытны в военном деле, потому что совсем недавно отнятые от земледельческих работ, они впервые подверглись опасностям войны, прежде им совершенно неизвестным. А ведь именно они не столь давно больше всех, по своему невежеству в военном деле, стремились к битве и поносили тогда Велисария за трусость.

Велисарий с немногими остался на своем месте и сам с имеющимися силами отражал врагов… Тут он соскочил с коня и приказал сделать то же самое всему отряду и пешими вместе с остальными отражать нападавших на них врагов. Те персы, которые преследовали бегущих, после непродолжительного преследования быстро вернулись назад и вместе с другими устремились на пехоту и Велисария. Те же повернулись спиной к реке, чтобы враги не могли их окружить, и, насколько было возможно при подобных обстоятельствах, отражали нападающих. Вновь начался жаркий бой, хотя силы сражавшихся были неравны. Ибо пехотинцы, притом в весьма незначительном количестве, сражались со всей персидской конницей. И все же враги не могли ни обратить их в бегство, ни пересилить как-то иначе.

Так обе стороны провели весь этот день, пока не наступил поздний вечер. С наступлением ночи персы удалились в свой лагерь, а Велисарий, достав перевозочное судно, с немногими из своих людей переправился на остров, куда вплавь добрались и другие римляне. На следующий день римляне, получив много перевозочных судов, добрались туда, а персы вернулись домой, ограбив трупы убитых, в числе которых они нашли своих не меньше, чем римлян.

(Прокопий Кесарийский. Войны с персами. Кн. 1, XVII–XVIII)

«Храбрость без справедливости победить не может»

Сражение при Каллинике научило Велизария, что полководцу ни в коем случае нельзя идти на поводу собственного войска. Корыстолюбцы, пьяницы, хищники, грабители во все времена не могли считаться надежными товарищами и не были терпимы в рядах войска, одушевленного благородной жаждой подвига, спаянного строгой дисциплиной на пути к победе. Именно поэтому в начале знаменитого своего похода (533 г.) против королевства вандалов полководец не остановился перед самыми суровыми наказаниями, чтобы искоренить всякую распущенность в войске и гарантировать от насилия по отношению к мирному населению. Последнее имело следствием, что попытка вандалов развернуть партизанскую войну против византийцев после поражения в открытом бою, провалилась.

Необходимо отметить, что на категории справедливости, как отражения в земной жизни Божественного закона, зиждилось все мировоззрение византийцев. Справедливые поступки трактовались ими как исполнение Божией воли и залог помощи Божией в воинских трудах.

Шел уже седьмой год[55] единодержавного правления василевса Юстиниана, когда он повелел кораблю стратига пристать к берегу там, где находится царский дворец. Сюда прибыл архиерей города Епифаний[56], прочтя, как полагается, молитвы. Так отплывал военачальник Велисарий.

Весь флот следовал за кораблем главнокомандующего. Отплыв отсюда, они пристали к Авидосу[57]. В то время как им пришлось пробыть здесь четыре дня из-за отсутствия ветра, произошел следующий случай. Два массагета в состоянии крайнего опьянения убили одного из своих товарищей, посмеявшегося над ними. Велисарий тотчас обоих этих воинов посадил на кол на холме, находившемся недалеко от Авидоса.

Когда остальные, в том числе и родственники казненных, выражали крайнее недовольство и говорили, что они пришли на помощь римлянам не для того, чтобы подвергаться наказаниям и подчиняться римским законам (по их законам за убийство полагается иное отмщение), а вместе с ними подняли шум, обвиняя своего предводителя, и римские солдаты, которым не хотелось нести ответственность за свои проступки, Велисарий, собрав массагетов и все остальное войско, сказал следующее:

«Если бы моя речь была обращена к тем, кто в первый раз идет на войну, долго мне пришлось бы говорить, сколько пользы помощи оказывает справедливость в одержании победы над врагом. Только те, кому не известны превратности судьбы в подобной борьбе, могут думать, что весь исход войны зависит от силы их рук. Вы же, которые не раз одерживали победы над врагами, нисколько не уступавшими вам в силе и обладавшими огромной храбростью, вы, которые часто подвергались испытаниям в столкновениях с противниками, вы, думаю, хорошо знаете, что люди только сражаются, а судьбу сражений решает Бог, дающий силу тому или другому сопернику. Итак, при таком положении дел хорошее состояние тела, умение пользоваться оружием и всякие другие меры предосторожности на войне надо считать значительно менее важными, чем справедливость и выполнение своего долга перед Богом. То, что может оказать помощь нуждающимся, должно, конечно, быть особенно чтимым. Первым же доказательством справедливости является наказание убивших несправедливо. Если необходимо судить о том, что справедливо и что несправедливо, и исходить при этом из поступков по отношению к ближним, то для человека нет ничего дороже жизни. И если какой-либо варвар считает, что он заслуживает прощения за то, что он в пьяном виде убил ближнего, то тем, что он пытается оправдать свою вину, он, конечно, еще более усиливает необходимость признать его виновность. Ведь и вообще напиваться пьяным настолько, чтобы недолго думая убивать близких, нехорошо, а тем более в походе, ибо и самое пьянство, даже если оно не соединено с убийством, заслуживает наказания; обида же, нанесенная сородичу, в глазах всех, кто обладает разумом, заслуживает гораздо большего наказания, чем обида постороннему. Вот вам пример, и вы можете видеть, каков результат таких поступков. Нельзя беззаконно давать волю рукам, похищать чужое имущество: я не буду смотреть на это снисходительно и не буду считать своим товарищем по боевой жизни того из вас, кто, будь он страшен врагу, не может действовать против своего соперника чистыми руками. Одна храбрость без справедливости победить не может». Так сказал Велисарий.

Все войско, услышав такие слова и видя перед глазами посаженных на кол, пришло в невыразимый страх и решило дальше жить благопристойно, понимая, что не избежать большой опасности, если они будут уличены в совершении какого-либо беззакония.

…Когда некоторые солдаты отправились вглубь страны на поля и стали собирать зрелые плоды, стратиг подверг их серьезному телесному наказанию и, собрав войско, сказал следующее: «Производить насилие и кормиться за чужой счет даже при других обстоятельствах считается дурным поступком, поскольку в этом заключено нечто несправедливое. Теперь же в вашем поступке заключается столько вреда, что мы, оставив разговоры о справедливости, как это ни горько, должны подумать о той огромной опасности для нас, которая возникла из-за вашего поступка. Я высадил вас на эту землю, полагаясь только на то, что ливийцы, бывшие прежде римлянами, не чувствуют преданности к вандалам и с тяжелым чувством выносят их гнет, и поэтому я думал, что у нас не будет недостатка ни в чем необходимом и что враги внезапным нападением не причинят нам никакого вреда. Теперь, однако, недостаток выдержки у вас все изменил, ибо вы примирили ливийцев с вандалами и на самих себя уже навлекли неприязнь, которую они питали к вандалам. В силу природного чувства обиженные питают вражду к насильникам, а вы за несколько серебряных монет променяли и собственную безопасность, и обилие благ, хотя могли, купив все необходимое у хозяев с их полного согласия, не выглядеть в их глазах несправедливыми и в полной мере пользоваться их дружбой. Теперь же у вас будет война и с вандалами, и с ливийцами, скажу даже, и с самим Богом, которого уже никто, совершивший беззаконие, не сможет призывать на помощь. Перестаньте же бросаться на чужое, оттолкните от себя исполненные опасности мысли о наживе. Как раз сейчас наступило время, когда сдержанность может спасти, а распущенность приведет к смерти. Если вы будете заботиться об этом, то и Бог будет милостив к вам, и народ Ливии будет к вам расположен, и племя вандалов окажется доступным вашим нападениям». С этими словами Велисарий распустил собрание…

Велисарий держал своих солдат в разумной строгости, так что они не давали воли рукам и не поступали грубо; сам же он, проявляя мягкость в обращении и человеколюбие, настолько привлек на свою сторону ливийцев, что впредь шел по их стране как по своей собственной: жители этих мест не прятались от войска и не стремились что-нибудь скрыть, но охотно продавали продукты и оказывали солдатам всякого рода услуги.

(Прокопий Кесарийский. Война с вандалами. Кн. 1, XII, XVI)

Жертвует только любовь

Если бы Велизарий был только тверд в управлении армией, он никогда бы не совершил подвигов, оставивших по себе намять в веках. Важнее, что он смог внушить высокими душевными качествами искреннюю любовь к себе своим воинам, которые с готовностью жертвовали жизнью, когда их вождю грозила опасность. Эпизод войны, которую Велизарий вел с готами в Италии (536-540 гг.) показывает, что одна дисциплинарная строгость не сможет воспитать победоносного войска. Только взаимная товарищеская любовь начальников и подчиненных способна высвобождать огромные резервы человеческого духа, ибо победа заключается не в простом физическом уничтожении противника (которое никогда не бывает полным), но прежде всего в преодолении его воли и духа, заставляющем признать превосходство победителя и питающем отказ от продолжения борьбы.

Велизарий, взяв с собой тысячу всадников, отправился к мосту на реке[58], с тем чтобы выбрать место, где им лучше всего будет стать лагерем. Когда они были близко, они встретились с неприятелями, уже перешедшими реку, и против воли принуждены были вступить в бой с некоторыми из них. И с той и с другой стороны шел конный бой. Тут Велизарий, хотя вначале и старался держаться в безопасном месте, не смог устоять там, где следует находиться военачальнику, и стал сражаться в первых рядах, как простой воин. И из-за него в этот день все дело римлян подверглось величайшей опасности, так как вся тяжесть войны лежала на нем одном.

В этот день Велизарий был на коне, очень привычном к бою и знающем, как спасать сидящего на нем всадника. В него и в Велизария большинство из готов старалось попасть и дротиками и другими метательными орудиями по следующему основанию. Перебежчики, которые накануне перешли на сторону готов, увидав Велизария сражающимся в первых рядах и понимая, что если он погибнет, то тотчас же и у римлян погибнет все дело, стали кричать, приказывая стараться попасть в пегого коня. Отсюда это слово разнеслось по всему войску готов, причем, как бывает при большом смятении, меньше всего старались расспрашивать, в чем дело, и даже многим было совсем неизвестно, что это Велизарий. Однако полагая, что не случайно поднялся такой приказ и переходит от одного к другому, оставив всех остальных, большинство стало бросать копья в одного Велизария. Равным образом те из готов, которые отличались доблестью, охваченные великим честолюбием, старались пробраться к нему возможно ближе, чтобы схватиться с ним в рукопашном бою, и, охваченные сильным гневом, поражали его и копьями и мечами.

Сам Велизарий всех тех, которые выступали против него, убивал одного за другим. В такой опасный момент особенно ярко проявилась любовь к нему его копьеносцев и щитоносцев: все, окружив его, проявили такую доблесть, какой, думаю, до этого дня не проявлялось ни к какому иному человеку. Выдвинув свои щиты перед военачальником и его конем, они принимали все стрелы на себя и отражали нападавших, отталкивая их от Велизария. Так вся эта схватка была направлена на одного человека. В этом тяжелом столкновении из числа готов пало не меньше тысячи человек, и при этом все это были люди, сражавшиеся в первых рядах; пали многие лучшие из близких к Велизарию, в том числе его телохранитель, совершивший много славных дел против врагов. Велизарию же в этот день выпала такая счастливая судьба, что он не был ранен и не был даже поражен стрелой, хотя вся битва была направлена на него одного.

(Прокопий. Война с готами. Кн. 1, 18)

Проявляй великодушие к побежденным

Любая война когда-нибудь кончается. Тогда вчерашние противники вспоминают, что они люди, которые должны все же как-то уживаться друг с другом. И чем меньше крови пролито, тем проще и безболезненнее протекает процесс возвращения к мирной жизни. Тем прочнее мир и долговременнее добрососедские отношения. Тем меньше пострадавших от посттравматического синдрома в рядах победителей и побежденных, которые сеют плевелы ненависти, гнева, осуждения и раздражения среди соотечественников подчас спустя годы и десятилетия после окончания войны. Милосердие Велизария к жителям Неаполя, взятого штурмом в 536 г., имело целью вдобавок продемонстрировать побежденным величие духа победителей, убедить их, что они достойны властвовать над народами, потому как способны властвовать прежде всего над собой.

Когда все уже было в полном порядке, у Велизария явилась мысль, что если войско проникнет в Неаполь с боем, то и людям придется погибнуть и, кроме того, случится все остальное, что обычно бывает с городом, взятым врагами. Тотчас, послав за Стефаном[59], он сказал ему следующее: «Часто видел я взятые города и по опыту знаю, что там происходит: всех способных к войне мужчин убивают, женщин же, которые сами просят о смерти, не считают нужным убивать, но подвергают их насилию и заставляют переносить всякие ужасы, достойные всяческого сожаления. Дети, лишенные пропитания и свободного воспитания, должны в силу необходимости становиться рабами и при этом рабами людей, самых для них ненавистных, руки которых они видели обагренными кровью своих родителей. Я не говорю уже, дорогой Стефан, о пожаре, которым уничтожаются все богатства, весь блеск и красота города. То, что испытали раньше взятые города, это, я как в зеркале вижу, придется испытать и Неаполю. И я скорблю и за город и за вас самих. Против него мною сделаны такие приготовления, что он не может быть не взят. Я вовсе не радовался бы, если бы такая судьба постигла древний город, искони имевший жителями христиан и римлян, особенно когда я являюсь главным начальником римлян: ведь у меня в лагере много варваров, потерявших убитыми у этих стен своих братьев и родственников; если бы они взяли город с боем, я не был бы в состоянии сдержать их гнев. Поэтому, пока в вашей власти выбрать и сделать то, что будет для вас лучше, примите более благоразумное решение и постарайтесь избежать несчастия. Если же оно вас постигнет, как этого надо ожидать, то по всей справедливости обвиняйте не вашу судьбу, но собственную волю». С такими словами Велизарий отпустил Стефана. Стефан выступил перед неаполитанским народом, обливаясь слезами, и с плачем и стенаниями он сообщил им все, что услыхал из уст Велизария. Но, видимо, не суждено было неаполитанцам стать подданными императора, не испытав жестокого наказания: неаполитанцы не испугались и не высказали желания сдаться Велизарию.

…Неаполь был взят с боем. Тут произошло страшное избиение. Все, охваченные гневом, особенно те, у которых брату или родственнику суждено было погибнуть в битве под стенами, избивали всякого попадавшегося им навстречу, не щадя возраста; врываясь в дома, они обращали в рабство детей и женщин, грабили; особенно отличались массагеты, которые не чтили даже храмов и многих бежавших туда захватили в плен, пока Велизарий, повсюду проходя, не запретил таких насилий и, созвав всех, не произнес следующей речи: «Так как Бог дал нам стать победителями и достигнуть столь великой славы, отдав в наши руки город, который до сих пор считался неприступным, то и нам необходимо не быть недостойными такой милости, но человеколюбивым отношением к побежденным показать себя по справедливости одолевшими их. Не проявляйте к неаполитанцам бесконечной ненависти и вражду к ним не продолжайте за пределы войны. Ведь никто из победителей не продолжает ненавидеть побежденных. Убивая их, вы не освобождаетесь на будущее время от неприятелей, но будете наказывать смертью своих же подданных. Поэтому дальше не делайте этим людям зла и не давайте своему гневу полной свободы. Ведь позорно оказаться победителями своих врагов и явно быть слабее своего гнева. Все их богатства да будут вам наградой за вашу доблесть, но жены с детьми да будут возвращены их мужьям. Пусть побежденные поймут на самом деле, каких друзей лишились они по своему неразумию».

Сказав это, Велизарий отдал неаполитанцам женщин и детей и всех остальных пленных, не испытавших никакого насилия, и примирил с ними своих воинов. Так пришлось неаполитанцам в один этот день сделаться пленниками и вновь получить свободу.

(Прокопий. Война с готами. Кн. 1, 9-10)

Уважай подчиненных

Направленный императором в 541 г. против персидского царя Хосрова, увенчанный лаврами громких побед Велизарий тем не менее начал с того, что предложил высказаться на военном совете своим не столь известным соратникам. Византийский полководец в отличие от Александра Македонского и Юлия Цезаря не столько ставил целью эмоционально «заразить» командиров, превратив в проводников своего гения в массах воинов, сколько стремился воспитать их как сознательных соработников главнокомандующего. Это характерная черта христианского мировоззрения византийских военачальников, отнюдь не стремившихся к обожествлению собственной личности, чем неизбежно заканчивали величайшие полководцы античности.

Замечательны слова Велизария о том, что воин должен действовать, имея в виду принести как можно больше действительной пользы делу, не прикрываясь фиговым листком приказа старшего начальника, в опасении возможной ответственности. Нет лучше способа открыть неисчерпаемый источник личной инициативы подчиненных, чем выказать им уважение и доверие.

Велисарий, прибывший в Месопотамию, стал отовсюду собирать войско, а сам послал кое-кого в персидские пределы на разведку. Желая здесь отразить врагов, если они вновь вторгнутся в землю римлян, он приводил в порядок и обмундировывал своих солдат, бывших по большей части голыми и невооруженными и приходивших в ужас при одном имени персов. Возвратившись назад, лазутчики утверждали, что никакого вторжения врагов в настоящее время не будет. Хосров[60], занятый войной с гуннами, пребывает где-то в другом месте. Услышав об этом, Велисарий решил тотчас со всем войском вторгнуться во вражескую землю. Василевс между тем, написав послание, велел им как можно быстрее вторгнуться в землю врагов.

Собрав всех военачальников, Велисарий сказал следующее: «Я знаю, что все вы, соратники, испытаны во многих войнах, и собрал я вас сюда не для того, чтобы, напомнив об этом или сказав слова поощрения, устремить ваш дух против врагов (думаю, что вы не нуждаетесь в словах, побуждающих к отваге), но чтобы, посоветовавшись между собой, мы скорее бы решили, что, по нашему мнению, лучше и выгоднее для дел василевса. Война обычно идет успешно, в первую очередь, благодаря рассудительности. Необходимо, чтобы те, кто держит совет, были в своем суждении совершенно свободны от страха и почтительности. Ибо страх, поражая тех, кого он охватил, не дает возможности разуму выбрать лучшее решение, почтительность же, скрывая то, что показалось лучшим, ведет к высказыванию противоположного мнения. Поэтому, если вам кажется, что великий царь или я уже приняли решение относительно настоящих дел, то пусть ничто подобное не приходит вам на ум. Ибо он, находясь далеко от происходящих событий, не в состоянии согласовать дела с обстоятельствами. Поэтому нет ничего страшного, если, пойдя против его решения, мы сделаем то, что окажется полезным его делу. Я же лишь человек, и, прибыв сюда из западных стран после долгого отсутствия, могу не заметить чего-нибудь важного. Так что следует вам, не опасаясь ничуть моего мнения, прямо сказать то, что принесло бы пользу и нам самим, и василевсу. Вначале мы прибыли сюда, соратники, чтобы помешать совершиться какому-либо вражескому вторжению в наши земли. Теперь же, поскольку наши дела оказались лучше, чем мы надеялись, можно нам посовещаться относительно вторжения в их землю. Поэтому будет справедливо, я думаю, чтобы, собравшись для этого, каждый сказал бы, ничего не утаивая, что ему кажется лучшим и выгодным». Так сказал Велисарий.

(Прокопий. Война с персами. Кн. 2, XVI)

Прямодушие – спутник мужества

Мужество полководца проявляется не только на поле боя. Едва ли не труднее для человека, привыкшего к открытой схватке, противостоять прямым, честным словом трусливой интриге, гнездящейся в чертогах власти. Тот, кто оказывается способным на это, один стоит целого войска, внушая не только страх, но и уважение врагу, заставляя его подозревать неведомые замыслы и расчеты в простой решимости выполнить свой долг до конца.

Когда, воспользовавшись тем, что войска империи были заняты борьбой с готами в Италии, персидский царь Хосров I в очередной раз вторгся в 542 г. в Сирию, только огромный моральный авторитет Велизария и его «малой дружины», который не могли не признавать даже его противники, спас положение.

…Хосров вознамерился вести войско прямо в Палестину, чтобы разграбить все тамошние сокровища, особенно же те, которые имелись в Иерусалиме. До него доходили слухи, что страна эта исключительно плодородна, а у жителей ее много золота. Все же римляне, как военачальники, так и солдаты, совершенно не думали выступать против него или оказывать препятствие его походу, но, заняв, где кто мог, укрепленные места, считали, что достаточно охранять их и спасаться самим.

Узнав о нашествии персов, василевс Юстиниан вновь послал против них Велисария. Двоюродный же брат василевса Юст, спасшись бегством, находился в Иераполе. Услышав, что Велисарий едет к ним и находится уже неподалеку, он написал ему письмо, которое гласило следующее: «Опять, как ты и сам, наверное, знаешь, Хосров двинулся походом на римлян, ведя с собой войско больше прежнего. Куда он задумал идти, пока еще неясно. Мы лишь слышали, что он где-то поблизости и что он не причинил вреда ни одному местечку, но все время продвигается вперед. Приходи к нам как можно скорее, если только ты в состоянии скрыть свой путь от вражеского войска, с тем, чтобы ты на пользу василевсу был цел и невредим и вместе с нами охранял бы Иераполь». Так гласило письмо.

Велисарий не одобрил того, что было написано. Он прибыл в местечко Европ, расположенное на реке Евфрат. Разослав оттуда во все стороны гонцов, он начал собирать войско, разбив здесь свой лагерь. Военачальникам же Иераполя он ответил следующее: «Если бы Хосров двинулся на других, а не на подданных римлян, то ваш план был бы удачным и в высшей степени обеспечивающим безопасность. Ибо для того, кто может, оставаясь в покое, быть избавленным от бед, было бы большим безумием идти навстречу ненужной опасности. Но если теперь этот варвар, уйдя отсюда, решится напасть на какую-нибудь другую, подвластную василевсу Юстиниану область, причем дивно цветущую, но не имеющую никакой военной охраны, то знайте, что в таком случае лучше всего доблестно погибнуть в бою, чем уцелеть без боя. Ибо это справедливо бы было назвать не спасением, а предательством. Приходите как можно скорее в Европ, где я, собрав все войско, надеюсь поступить с врагами так, как Бог даст». Когда военачальники увидели доставленное послание, они воодушевились и, оставив Юста с немногими солдатами охранять Иераполь, все остальные вместе со всем войском явились в Европ.

Хосров, узнав, что Велисарий со всем римским войском расположился лагерем в Европе, больше уже не решался идти дальше, но послал к Велисарию одного из царских секретарей, снискавшего за свой разум большую славу, с тем, чтобы он выведал, что представляет собой этот полководец… Явившись к Хосрову, тот дал ему совет как можно скорее отступать. Он сказал, что встретился с полководцем самым мужественным и самым мудрым из всех людей, что он видел таких воинов, каких раньше никогда не видел, и что больше всего его поразили их дисциплина и прекрасный внешний вид. Убежденный этим предостережением, Хосров решил отступать…

Римляне же восхваляли Велисария. В самом деле, этот подвиг заслуживает удивления и похвалы. В то время как римляне были перепуганы и скрывались все по своим укреплениям, а Хосров находился в самом центре Римской державы, этот полководец, спешно прибыв из Визáнтия с небольшим числом спутников, разбил свой лагерь против лагеря персидского царя, и Хосров, сверх всякого ожидания устрашившись то ли счастья, то ли доблести Велисария, а возможно, и обманутый какими-либо его военными хитростями, уже не решился идти дальше и ушел, на словах стремясь к миру, на деле же – бежал.

(Прокопий Кесарийский. Войны с персами. Кн. 2, ХХ-XXI)

Нечестие наказуемо

История похода франков и союзных им алеманнов в Италию, завершившееся битвой с византийцами при Капуе в 554 году показывает, к чему ведет на войне разнузданность, нечестие, оскорбление храмов и святыни. Одновременно рассказ Агафия Миринейского заставляет задуматься, как важно воину соблюдать осмотрительность и умеренность во всем. Заметим, что соперник Велизария на полководческом поприще знаменитый Нарзес (478-573 гг.) также строго соблюдал порядок и дисциплину в войске, не делая никаких поблажек и скидок на «народные обычаи».

В это время варвары медленно продвигались [вперед] и на своем пути все грабили и опустошали. Далеко обойдя город Рим и всю его округу, они двигались дальше, направо имея Тирренское море, а налево перед ними расстилались скалистые берега Ионического залива. Когда же они пришли в Самниум – так называется страна, то там разделились на два отряда. Бутилин с большим сильнейшим войском отправился к Тирренскому побережью, опустошил большую часть Кампании, вступил в Луканию, а затем вторгся в Бруттиум и дошел до самого пролива, который разделяет остров Сицилию и Италию. На долю же Левтариса, ведущего остальное войско, выпало разграбление Апулии и Калабрии… И те, кто были природными франками, проявляли большое почтение и благочестие по отношению к святыне, так как, я уже сказал, они имели правильное представление о божестве[61] и почитали те же святыни, что и римляне. Все же алеманнское[62] племя – у него другие верования – грабило храмы беспощадно и лишало украшений, похищая священные сосуды, многие золотые кропильницы, кубки и сосуды для хранения благовонных курений и все, предназначенное для совершения священных таинств, превращало в собственное имущество. Но им и этого было не достаточно. Они разрушали крыши священных храмов и подрывали основания. Кровью орошали святыни и оскверняли посевы, так как везде были разбросаны непогребенные трупы.

Но немного спустя их постигло возмездие. Одни погибли на войне, другие от болезни, и никто не осуществил своих надежд. Несправедливость и пренебрежение к Богу всегда пагубны и должны быть избегаемы, особенно же во время войн и сражений. Ибо защищать отечество и отечественные учреждения, противиться стремлениям их разрушить, всеми силами отражать врагов – справедливо и высоко благородно. А те, кто ради наживы и безрассудной ненависти, без всякой разумной причины, нападают на соплеменников, обижают тех, от кого они сами не получали никакой обиды, то поистине безумны и преступны, не знают правды и не боятся мщения божества. Поэтому их ожидает великое возмездие. Предприятия их кончаются полными, непоправимыми катастрофами, если даже некоторое время они и кажутся преуспевающими. Так было и с варварами Левтариса и Бутилина…

Немного спустя вспыхнувшая болезнь – чума – истребила множество [людей]. Одни считали, что плохой воздух является причиной этой болезни; другие полагали, что, пройдя длинный путь в обстановке беспрерывных военных действий, они внезапно перешли к изнеженному образу жизни и причиной считали перемену обстановки. Истинную же и основную причину бедствий они совершенно не понимали. Она же заключалась, как я думаю, в их несправедливости и в том, что они бесчеловечно надругались над божескими и человеческими законами. Сам вождь представил яркое доказательство, что его постигла божественная кара. Он оказался помешанным и бесновался открыто, как безумный и одержимый. Он находился в беспрерывном движении, испуская тяжелые вопли. То он падал на землю головой ниц, то на один, то на другой бок, выпуская изо рта обильную пену. Глаза стали страшными и отвратительным образом перекошенными. Несчастный дошел до такого безумия, что не удержался от кусания собственных членов. Кусал зубами руки и, разрывая тело, пожирал его наподобие животного, проливая кровь. Таким образом, пожирая себя и понемногу слабея, он погиб жалким образом. Умерли во множестве и прочие. Эпидемия отнюдь не уменьшалась, пока не погибли все… Но огромное большинство, мучимое горячкой, погибало в здравом уме. Некоторые были сильно разбиты параличом, другие страдали от головной боли, третьи от сумасшествия. Разнообразны были посланные им болезни, но все они вели к смерти. Такой гибельный конец имел поход Левтариса и тех, кто за ним следовал.

Пока это происходило, Бутилин, другой вождь, опустошив почти все городки и укрепления до Сицилийского пролива, немедленно начал обратный поход быстрейшими переходами прямо на Кампанию и Рим. Ибо он услышал, что Нарзес и многочисленные императорские войска собираются там. Он решил не медлить и не странствовать дольше, но, выстроившись всем войском походным порядком, рискнуть покончить все сразу, так как отнюдь не малая часть и его войска была поражена эпидемией и погибла. Так как лето кончилось, и начиналась осень, виноградники были отягчены плодами. Они же за недостатком другого продовольствия (мудрой предусмотрительностью Нарзеса все было уничтожено), срывая виноградные гроздья и выдавливая руками сок, наполняли себя перебродившим вином, собственноручно изготовляя вино с приятным запахом. Через это они страдали от сильного расстройства желудка, и часть их умерла немедленно. Были, однако, и выжившие.

Прежде чем болезнь охватила всех, [франки] решили дать сражение во что бы то ни стало. Поэтому, придя в Кампанию, он [Бутилин] расположился лагерем недалеко от города Капуи на берегах реки Касулина[63]. Разместив там войско, он окружает его сильным валом, полагаясь на природу местности. Река, протекая от него справа, казалось, служила вместо укрепления, чтобы кто-нибудь не напал с той стороны.

Устроив все так, он полагал, что все требуемые обстановкой приготовления им сделаны, как будто от кого зависело начать битву и как будто сражение обязательно начнется не раньше, чем он этого пожелает. Он еще не знал случившегося с братом в Венеции, хотя удивлялся, что тот не посылает ему войска согласно договоренности, хотя и подозревал, что тот не медлил бы так долго, если бы с ним не случилось какого-нибудь крупного несчастья. Тем не менее он считал, что и без него он одержит победу над неприятелем, намного превосходя его численностью. Оставшееся у него войско исчислялось больше чем в тридцать тысяч вооруженных людей. Римские же силы с трудом в тот момент доходили до восемнадцати тысяч.

Поэтому и сам он имел прекрасное настроение и всему войску объявил, что в предстоящем сражении будут решаться немаловажные дела, но «или будем обладать Италией, ради чего и пришли, или же бесславно умрем». Бутилин не переставал ободрять массу этими и подобными словами. Они же [воины Бутилина] преисполнились надеждой и приготовляли оружие, как каждому хотелось…

Когда Нарзес узнал об этом, то римский полководец тотчас вывел все войско из Рима, разбил лагерь недалеко от врагов, откуда можно было слышать все и рассматривать укрепления. Когда таким образом оба войска могли видеть друг друга, начались с обеих сторон построения войск в боевом порядке, расстановка караулов, бодрствование и смотр воинских рядов полководцами. Надежда и страх, различные перемены настроения и всякие неожиданные страсти, которые могут появиться у готовящихся к решительному сражению, поочередно охватывали то одних, то других.

Все италийские города находились в волнении и колебались, не зная, к какой стороне примкнуть. В то же время франки грабили и открыто вывозили из них продовольствие. Когда Нарзес это заметил, он решил, что это его бесчестит, и негодовал, что у фуражиров врагов есть возможность так свободно разъезжать по ближайшей местности, как будто они не видят никакого врага. Он решил в дальнейшем не позволять этого и препятствовать всеми силами. Харангис, родом из Армении, являлся римским таксиархом, был чрезвычайно храбр и благоразумен и, когда нужно, охотно шел на опасности. Этому Харангису Нарзес приказывает напасть на водителей повозок и причинить им вред, какой только сможет, чтобы они никогда больше не осмеливались перевозить сено. Тот немедленно повел за собой немногих всадников из своего отряда, захватил все повозки, а возчиков убил.

Когда это случилось, франков тотчас, естественно, охватило смятение и они схватились за оружие. Кипя от гнева и неистовствуя, они не могли сдержать себя, но стали чрезмерно смелыми и дерзкими, решив, что больше нельзя оставаться бездеятельными и медлить, а нужно тотчас же вступить в сражение, хотя алеманнскими прорицателями им было сказано, что не должно в этот день вступать в сражение, в противном случае пусть знают, что они все погибнут без остатка. Я же думаю так, что если бы битва произошла на следующий день или позднее, то они потерпели бы то же, что случилось с ними в тот день. Перемена дня не помогла бы им избегнуть возмездия за свое безбожие. Произошло ли это так или действительно алеманнские предсказатели каким-то способом проведали будущее, как бы то ни было, это для многих оказалось не пустым и не напрасным.

Итак, народ франков был охвачен воинственным порывом и уже взялся за оружие. Нарзес также вооружил римлян и вывел из лагеря на середину между двумя лагерями, где нужно было их построить в фалангу. Во время движения войска, когда стратиг сел на коня, ему объявили, что некий герул[64], не из рядовых и неизвестных, но очень знатный, умертвил жестоко одного из своих служителей за какое-то упущение. Тотчас, сдержав поводьями коня, он приказал вывести убийцу на средину, считая неблагочестивым вступать в сражение, прежде чем преступление не будет наказано и искуплено. Допрошенный им варвар признался в своем преступлении. Он не только не запирался, но, наоборот, говорил, что позволено господам делать со своими рабами, что они пожелают, чтобы и другие знали, что они получат то же, если не будут выполнять свои обязанности. Он не только не раскаивался в своем преступлении, но был дерзок и заносчив и, казалось, даже гордился этим. Нарзес приказал оруженосцам умертвить этого человека. И он умер, пораженный мечом в пах. Толпа же герулов, как свойственно варварам, была обижена, негодовала и решила воздержаться от сражения. Нарзес же, искупив таким образом скверну преступления и мало заботясь о герулах, двинулся в расположение войска и объявил во всеуслышание, что кто желает быть участником победы, пусть следует за ним. Так он был уверен в Божьей помощи, что спешил на дело, как бы уже предрешенное.

Нарзес же, дойдя до места, где должно было произойти сражение, тотчас выстроил и расположил войско в фалангу. Всадники были рас ставлены по краям с обеих сторон, вооруженные копьями и легкими щитами, мечами и луками, некоторые имели сариссы. По краям же стояли люди, которым было приказано на короткое время укрыться в чаще леса и, когда нападут враги, внезапно броситься на них из засады и теснить с обеих сторон. Все же промежуточное пространство занимала пехота. Передовые, одетые в панцыри, доходящие до ног, и имея весьма прочные шлемы, образовали сомкнутый отрой. Все же легко вооруженные стрелки и пращники оставались позади, ожидая благоприятного момента для стрельбы.

Бутилин… послал войско на неприятеля и все шли с воодушевлением прямо на римлян, но спокойно и в порядке, ободренные известиями, с шумом и песнями, как будто надеясь истребить одним ударом все им противостоящее. Форма их боевого порядка была подобна клину и походила на дельту. Передняя его часть, которая заканчивалась острием, была плотна и закрыта со всех сторон щитами. Можно сказать, что они своим построением напоминали голову свиньи. Фаланги же с каждой стороны, построенные в глубину по сотням и по лохам и как можно больше протянутые вкось, постепенно отдалялись друг от друга и заканчивались, охватывая большое пространство, так что промежуток между ними оставался пустым и видны были ряды голых спин воинов. Они стояли, отвернувшись друг от друга, чтобы противостоять неприятелю, но сражались в безопасности, прикрытые щитами. А тыл защищали стоящие в противоположном ряду.

Когда варвары с громким криком и воем в быстром натиске ворвались в ряды римлян, то они прорвали первые шеренги и добрались до пустого пространства. Герулы еще не появились и потому передовая часть варварского войска, прорвав передние ряды, убив немногих, проникла до задних рядов, а некоторые продвинулись и дальше, как бы желая захватить и римский лагерь. Тогда Нарзес, повернув незаметно [в сторону неприятеля], удлинив фланги и установив фалангу, как называют тактики, на «переднее загибание», приказал конным стрелкам с обеих сторон поочередно осыпать стрелами спины врагов. Они легко это сделали.

Франков поражали со всех сторон. Римляне, поставленные на правом крыле, поражали их с этой стороны, а находившиеся на левом крыле – с другой. Варвары оказались не в состоянии ни избежать стрел, ни ясно различать, откуда они несутся. Так как они стояли против римлян и видели только то, что было перед глазами, и сражались врукопашную против стоящих перед ними гоплитов, то всадников-стрелков, как расположенных в тылу, не видели, и поражались не в грудь, а в спину и не могли понять, откуда их постигла беда.

В это время герулы, приблизившись к месту сражения, наткнулись на врагов, прервавших боевой строй и выдвинувшихся вперед. Тотчас же, столкнувшись с ними в рукопашном бою, они начали сражение.

Франки как бы оказались пойманными в сеть и истреблялись повсеместно. Ибо строй их был совершенно разорван и они наталкивались толпами друг на друга, не зная, что делать. Римляне же истребляли их не только стрелами, но набрасывались на них тяжело и легко вооруженные, бросая дротики, пронзая копьями и рубя мечами. Всадники, сомкнув фланги, окружили их и отрезали отступление. Те, кто избежал мечей, настигаемые преследователями, бросались в реку, где тонули и погибали. Везде были слышны вопли погибавших жалким образом варваров. Сам вождь Бутилин и все его войско были истреблены поголовно. И никто из германцев не возвратился в отечество, за исключением пяти человек, ускользнувших каким-то образом. Осталось неизвестным, понесли ли и они наказание за несправедливость, и покарало ли и их верховное правосудие. Итак, бесчисленное множество франков, алеманнов и прочих, которые присоединились к ним, было уничтожено целиком. А из римлян погибло только восемьдесят человек, именно те, кто принял первый натиск врага.

Такая блестящая, замечательная, сопровождавшаяся таким решительным результатом победа нелегко могла быть достигнута кем-либо в прежние времена. Но если где-либо прежде и другие претерпели подобное бедствие, то найдешь, что и они погибли из-за своей неправды. Ибо Датис, сатрап Дария, когда явился в Марафон[65] с персидским войском, думал ниспровергнуть Аттику и всю Грецию. Причину похода нельзя было признать ни хорошей, ни справедливой. Царь Дарий, как кажется, не удовлетворялся громадным пространством Азии, считал недопустимым, если не поработит и Европу. Поэтому-то мидяне и потерпели сокрушительное поражение…

А этот пресловутый Ксеркс и ксерксовы полчища[66]! Каким образом он мог быть побежден греками[67]? Разве не потому, что был и заносчив, и несправедлив, и пришел для порабощения тех, от которых сам не получил никакой обиды? Полагаясь только на численность своего войска и на боевую готовность, он никогда не поступал благоразумно. Они же, поступая должным образом, сражались за свою свободу, не упуская ничего из того, что они были в силах сделать, но желая и выполняя все должным образом. Катастрофу Никия и Демосфена, все бедствия в Сиракузах[68] – как можно объяснить все эти события? Только неблагоразумием и несправедливостью. Чего желали афиняне, оставив у ворот врагов, а сами намереваясь сражаться как можно дальше и напасть на Сицилию? Можно перечислить многие другие зародыши неблагоразумия и несправедливости и показать, как они были гибельны для зачинщиков. Но об этом, я полагаю, достаточно сказано.

Тогда римляне (нужно снова возвратиться к рассказу) тела собственных убитых похоронили должным образом. Разорив укрепление и захватив все там находящееся, они были обременены добычей. Распевая песни и украсив себя венками, в прекрасном порядке, сопровождая полководца, они возвратились в Рим. Можно было видеть обширнейшие пространства вокруг Капуи, пропитанные кровью, а река, переполненная трупами, вышла из берегов. В то же время римлянам было возвещено о случившемся с Левтарисом и всеми его людьми. Тогда граждане и воины еще больше водили хороводы и устраивали праздники, как будто уже не боясь ничего враждебного и намереваясь жить в мире и спокойствии.

Когда враги, своими нападениями беспокоившие Италию, были там повсеместно уничтожены, то [римляне] уже не верили, что на их место могут прийти другие. Так мыслила толпа, она не привыкла здраво взвешивать вещи и легко впадает в праздность и обо всем судит по тому, что ей приятно и желательно.

Нарзес же, который обо всем имел правильное мнение, считал глупостью и безумием их надежды на то, что они освобождены от всякой необходимости предпринимать другие труды, но целиком и навсегда могут отдаться изнеженной жизни. Недоставало немногого, я думаю, по их безрассудству, чтобы они променяли шлемы и щиты на винные амфоры и барбитоны[69].

Стратиг же правильно предусматривал, что франки и позднее останутся врагами, и боялся, что если римляне предадутся изнеженному образу жизни, то исчезнет их мужество, а затем, если настанет время сражения, они, побежденные робостью, окажутся бессильными перед опасностью, И, быть может, это незамедлительно и произошло бы, если бы он не признал нужным действовать быстро.

Он созвал войско и произнес речь, вызвав поворот в их душах к благоразумию и мужеству и искоренению чрезмерного хвастовства. Итак, когда все собрались, он выступил на середину и сказал следующее: «Тем, кто внезапно и необычно для себя добился счастья, естественно впадать в излишества и быть потрясенным непривычным, в особенности когда оно выпало неожиданно и мало заслуженно, но вы, о мужи, какое представите извинение, если кто-либо будет обвинять нас в этой перемене? Разве вы не приучены издавна к победе, которой теперь наслаждаетесь? Да вы получили даже большее счастье, чем то, которое обычно присуще вам. Какое счастье может быть сравниваемо с римской славой! Ведь вами унаследовано от предков всегда побеждать врагов. Итак, вы победили и достигли счастья, равного вашему достоинству и вашей заслуге. Достигли же вы этого не праздностью и изнеженной жизнью, но постоянным трудами, а потом и действиями в сражениях. И теперь подобает оставаться при этом и не только радоваться настоящему, но заботиться о будущем, чтобы оно было подобно настоящему. У тех, кто не мыслит так, счастье неустойчиво и в большинстве случаев обращается в свою противоположность. Ясным доказательством этого пусть будет этот разгром франков, которым вы справедливо похваляетесь. Когда их дела до настоящего времени находились в благополучном состоянии, они прониклись заносчивостью, подняли войну против нас, не предвидя крушения своей надежды. Поэтому так и погибли они почти все вследствие скорее собственного безрассудства, чем от нашего оружия. Позорно для вас, мужи римляне, страдать тем же, что и варвары, а не превосходить их умом, так же как и силой. И пусть никто не думает из вас, что нет уже никакого врага, так как все враги истреблены. Даже если бы это действительно было так, даже и тогда вам не следует отказываться от ваших правил и оставлять свои обязанности. Но каждый поймет, что положение дел не соответствует вашим надеждам. Многочисленнейший и величайший народ франков весьма опытен в военном деле, побеждена нами только незначительная его часть, а это не может внушить противнику страх, а может скорее возбудить гнев его. Вполне правдоподобно поэтому, что они не успокоятся и не перенесут безропотно обиду, но пойдут против нас с большим войском и в короткое время возобновят против нас войну. Поэтому вы должны отбросить, если признаете это нужным, бездеятельность, восстановить нашу готовность переносить опасности в большем объеме, чем раньше, потому что и нужно ожидать большие, чем раньше. Если вы так будете держать себя, то если даже они и появятся весьма быстро, то нападут на вас, уже приготовившихся и не нуждающихся в промедлении. Если же они совершенно не появятся (нужно сказать и то и другое), ваши дела все же будут в безопасности, и вы покажете, что наилучшим образом позаботились о своих интересах».

При таком увещании Нарзеса стыд и раскаяние в прежнем легкомыслии охватили все войско. Отбросив беззаботность и распущенность, оно перестроило свою жизнь по отечественным нравам.

(Агафий Миринейский. О царствовании Юстиниана.

Кн. 2, 1-12)

Сила слова

Блестящее военное красноречие, бывшее в большой чести у византийцев, подобное явленному в битве с персами при Даре (576 г.) стратигом Юстинианом, было способно творить чудеса. «В своем разумном безумии, словно гонимые стрекалом, они рвались к бою – ведь сила слов может заставить забыть о смерти», – так пишет о воинах, испытавших его действие, историк. В речи прекрасно сочетаются героический и религиозный пафос: первый взывает к воинской чести, второй – ободряет надеждой вечной жизни, залогом которой является исповедание истинной веры и добровольная жертва.

Когда ромейскому войску стало известно, что сам персидский царь будет командовать в этой войне, ромеи пали духом и не без основания. Вследствие этого стратиг ромеев, поднявшись на один из холмов и расположив своих бойцов на равнине, обратился к ним с такою речью: «Нынешний день для вас, ромеи, будет началом многих благ, если вы поверите моим словам. Верьте мне, вооружите ваши души, прежде чем вы вооружите ваши тела; пусть сердца ваши раньше вступят в бой, чем ваши руки. Пожелайте подвергаться опасности один перед другим, и вы спасены. Мужи-философы (я скорее называю вас философами, чем воинами: у вас ведь одних постоянное занятие – смерть), покажите варварам вашу бессмертную отвагу. Будьте неустрашимыми душой. Думайте, что вы поражаете, а не вас поражают, что чужое, а не ваше тело принимает удары врагов. Пусть свидетелями вашей доблести будут павшие враги. Пусть и умершие будут рассказывать о ваших победах.

Воины! Товарищи в трудах и радостях военных успехов, битва – лучшее доказательство и доблести и негодности: она судит о смелости души, она или уличит трусость, свойственную женщинам, или прославит сегодня ваше мужество, украсив вас венками и блестящими триумфами. Да не постигнет дух ваш любви к своему телу, чтобы вы не показали варварам спину. Сегодняшняя сладкая смерть, о которой всегда мы думаем, является каким-то сном, сном более длинным, чем обычно, но очень коротким по отношению ко дню будущей жизни. Стыдитесь, воины, спасения своей жизни ценою бесславия – это, действительно, бессмертная смерть и могила бесславия, которая никогда не скроет получившего в удел себе такой позор. Пусть не смущает вас, героев, персидский царь, который старается собрать вокруг себя совсем не воинственные толпы. В своей хвастливой надменности он высоко задирает нос и произносит вместо слов уже какие-то нечленораздельные хриплые звуки. Или вы не знаете этот народ, гордый и легкомысленный, треском пустозвонных слов заменяющий свою силу? Забудьте о прежних неудачах, воскресите воспоминание о славных деяниях союзных войск.

Для героев-бойцов нет ничего страшного. Меч – защита для них, а раны от стрел воспламеняют у них желание подвергнуться еще большим опасностям. Храните невидимыми для врагов ваши спины; не показывайте им ваш тыл, как святыни непосвященным. Я знаю, что источниками триумфов являются раны; бегство ведет к рабству, а не к спасению; трусость, свойственная чьей-либо душе, не может обещать ему спасения. Вместо панцирей пусть служат вам ваши тела, вместо щитов – ваша жизнь. Сражайтесь всем телом, пусть никакая его часть не отказывается принимать участие в опасностях.

Крепко сплотив оружие, укрепите строй, соединив своих коней, оградите ими фаланги, ровно держась в своих рядах, словно плотные камни какого-либо здания, защитите себя ими. Пусть копья из ваших рук не бросаются напрасно, посылайте стрелы ваши без промаха. Не бессмертна природа персов, счастье мидийцев не неизменно, руки варваров не без устали, рук и ног у них не больше, чем у нас, не две души имеют они, и тела их не из адаманта[70]. Тайне смерти подвержены также и персы. В этом война соблюдает справедливость: она не посылает бессмертных против смертных людей.

Вновь и вновь добиваясь мира, ромеи приобрели себе в союзники и справедливость, мидийцы оружие справедливости направили против себя, пренебрегают мирной жизнью и как истинного бога почитают любовь к войне. Не на лжи основана вера наша, не подложных богов избрали мы своими вождями. Нет у нас бога, которого бьют плетками; не выбираем мы себе для поклонения коня. Мы не поклоняемся богу, обращающемуся во прах, сегодня сгорающему и не появляющемуся вновь. Дым и дрова не создают богоучения, самое исчезновение их материи изобличает ложность подобного учения. Процветает варвар, веселясь и радуясь; но счастье, поднявшись на алтари, где ему нанесены обиды, не может долго на них оставаться. Несправедливость часто получает силу, но в конце концов приходит к своей гибели.

Идите в бой, не забывая о достоинстве вашего звания, чтобы не опорочить вместе с делами и своего имени. Не предадим своих щитов, наших союзников, но обнимем их как возлюбленных подруг и будем биться за них, как за родных наших спутников. Будьте в бою похожи на спартанцев, пусть каждый из вас будет Кинегиром[71], если бы даже он и не входил на корабль. Нет ничего более свойственного женщине, чем желание бежать, нет ничего более ужасного, чем быть взятым в плен. Поэтому надо или умереть, или внушить себе надежды на победу.

Посмотрите на новый набор войска, сделанный кесарем[72] и присланный вам на помощь: из всего, что включено в этот набор, ничего не выкинешь – это войско без малейшего изъяна; в этом честь и слава императора. И я, ваш оратор, первый приступлю к бою, своей решимостью приобрету поддержку всех вас; мне будет стыдно, если я позволю себе не испытать вашей опасности. Желание сказать больше увлекает меня, но само дело предшествует рассуждениям о нем; жар души умеет противиться самим законам природы.

Ныне ангелы записывают вас в свое воинство и имена умерших заносят в свои списки, не равную цену им предоставляя, но многократно превосходящую величиной дара. Пусть любители удовольствий не потрясают копьем; пусть никто, любящий роскошь, не принимает участия в таинствах боя; пусть никто из гордящихся богатствами не будет участвовать в сражении. Поле боя ждет любителей опасностей. Так давайте положим конец речам нашим и действиями претворим эти рассуждения в дело сражения».

Когда ромейские войска услыхали такие слова поучения, то все фаланги воспылали жаждою боя; они охотно решились испытать всякие опасности, в них загорелось желание подвергнуться опасности во имя доблести. В такое состояние пришли их души от увещаний стратига.

(Феофилакт Симокатта. История. Кн. 3, XIII–XIV)

Христолюбивое воинство

Сражение, данное византийским стратигом Филиппиком персам на втором году правления императора Маврикия (583 г.), показывает огромную разницу в отношении к воинской страде христианской армии и их противников. Деятельность стратига на всех этапах подготовки к битве соответствует рекомендациям военных трактатов: тут и ободрение воинов речью, и своеобразный крестный ход с Нерукотворным образом. Воины же являют пример стойкости, мужественного и жертвенного служения отечеству.

Хардариган[73] пытался устроить против ромейского войска засаду. Но стратиг собрал свои силы и стал лагерем у горы Изалы, так как эти места для достигших их представляют прекрасное убежище. Шла молва, что стратиг был очень предан наукам и черпал свои военные познания из книг древних мудрецов. На другой день он перенес укрепленный лагерь на более возвышенные места равнины, устроив его слева от подошвы горы Изала.

Хардариган же дошел до такого высокомерия, что встречал сообщения об этом ироническим смехом, как будто речь шла о совсем незначительном деле. Но когда эти вести все громче и определеннее стали распространяться среди персидского войска, они заволновали и обеспокоили неприятелей. Тогда сатрап обратился к служителям волшебства, требуя от магов по [различным] признакам предугадать будущее, и хотел знать прорицания женщин, одержимых пифийским наитием и воображающих, что они беременны от демонов. И вот одержимые демонами предсказывали, что за мидянами останется победа, что после битвы персы уведут с собою в свою землю ромеев и что счастье переменится. И персидское войско от этих предсказаний воодушевилось и исполнилось задора.

Они были охвачены такими надеждами на удачу, что уже заранее везли с собой в большом количестве кандалы, частью сделанные из дерева, частью из железа. Со своей стороны стратиг дал приказ ромейскому войску не трогать того, что добыто потом и кровью местными крестьянами; он вынес такое постановление, щадя [бедность] их крестьянского положения. На следующий день он снарядил для выслеживания неприятельского войска отборных людей;.. они захватили нескольких человек из неприятельского войска и узнали, что хардариган стоит лагерем на прежнем месте. Наступил седьмой день в коловращении семидневной недели; законодателем Моисеем он был назван субботою.

Когда ромейскому войску дано было знать об этом, стратиг предположил, что неприятель попытается произвести нападение на следующий день, имея в виду, что ромеи почитают этот день днем отдохновения и уважают святость этого установления. И действительно, на другой день рано утром явились в лагерь соглядатаи и сообщили стратигу, что персидское войско приближается.

Филиппик выстроил ромейское войско тремя боевыми отрядами. Когда неприятельское войско стало приближаться, поднимая целую тучу пыли, Филиппик велел вынести образ Богочеловека, о котором издавна до настоящего времени идет молва, будто создан этот образ божественным промыслом, а не выткан руками ткача и не нарисован красками художника. Поэтому у ромеев он прославляется как нерукотворный и почитается как богоравный дар господень; подлиннику его ромеи поклоняются с трепетом, как таинственной святыне. Сняв с него все священные покрывала, стратиг быстро нес его по рядам воинов и тем внушил всему войску еще большую и неотразимую смелость. Затем он остановился в центре, неудержимыми потоками изливая слезы (он знал, что реки крови прольются при этом столкновении), и обратился к войску со словами поощрения. И сила проникновенных слов его была такова, что у смелых она увеличила решительность, а у вялых и медлительных возбудила готовность к бою. Тотчас загремели трубы, и их призывная мелодия еще больше вдохновила войска к сражению…

Когда фаланги персидского войска пришли в соприкосновение с ромеями, таксиарх Виталий[74] быстро разгромил стоявший против него неприятельский отряд, выступив с большей смелостью, чем другие войска. Вместе с тем он произвел и огромное избиение врагов и завладел военным обозом персов.

Фаланги центра вели бой с равными силами, и сражение у них затягивалось, так что от стоящих друг против друга отрядов сохранились, можно сказать, одни только остатки, так как вся поверхность земли была покрыта телами павших воинов. Не было видно конца этому бедствию, когда некое божественное провидение осудило [на гибель] иноземное войско и дало ромеям решительную победу; по рядам ромеев пролетел голос, громко приказывающий им разить неприятельскую конницу. Ромеи повиновались этому приказанию и победили стоящие против них в центре силы. Ромейское войско считало, что этот голос исходил от лохага[75] Стефана, и после сражения ромеи спрашивали, сам ли Стефан предпринял военную хитрость. Но он опроверг это и великою клятвою поклялся, что ему даже на ум не приходил такой искусный прием нападения; он не хотел из всего этого извлекать для себя славы и божеское соизволение считать собственной прозорливостью.

После того как ромеи овладели столь блестящими военными трофеями, варварское войско, видя свое бессилие, обратилось в бегство. В одном месте они (византийцы. – сост.) увидали боровшегося со смертью ромейского воина, пронзенного четырьмя дротиками. Одна мидийская стрела пробила верхнюю губу, проникнув глубоко через шлем и застряла в нем. Другая стрела, вонзившись снизу в нижнюю губу, шла почти под прямым углом к первой, так что его язык был пересечен этими двумя сходящимися остриями стрел как бы краями расходящегося циркуля, вследствие чего этот герой не мог закрыть рта. На левой руке у него висело вонзившееся копье, а в бедре торчало острие другого мидийского дротика. Оно было для него своего рода надгробным памятником его доблести.

Воины, увидав героя, истекающего своей благородной кровью, пораженные его блестящей храбростью, положили его на коня и доставили в укрепленный лагерь. Там они извлекли и удалили стрелы, торчавшие в его теле; вытащить же копье, которое было у него в боку, они не решались: эти люди тихо говорили между собой, что если извлечь это копье, то вместе с ним выйдет и его душа. Но этот македонянин, этот Леонид[76] по мужеству или Каллимах[77], или Кинегир[78], услышав такие разговоры врачей, спросил, за ромейским ли войском осталась победа. Стоявшие около него подтвердили ему это, сказав, что латиняне воздвигли победный трофей, и поклялись ему в справедливости своих слов великими клятвами. Когда он узнал, что чаша весов военного счастья у ромеев легко поднялась, у персов же, наоборот, под тяжестью поражения низко упала, он испустил вздох радости: это сообщение было для него великим утешением и послужило ему облегчением в его страданиях. В дальнейшем он спокойно стал ожидать смерти и знаками ласково просил смотревших на него, ничего не боясь, извлечь из его бока персидское копье, о котором шло так много разговоров: ведь, покидая этот свет, он из всего, что есть в подлунном мире, не сможет унести с собою в качество напутствия ничего более приятного, чем [известие о победе].

Когда из его бока было извлечено это смертоносное копье, то вместе с ним отлетела великая и благородная душа этого героя. Должен ли я сказать, говоря языком поэтов, что спешила она достигнуть полей елисейских? Но торжественность восхвалений его стыдно мне пятнать вымыслами.

(Феофилакт Симокатта. История. Кн. 2, II–VI)

Дигенис Акрит

Высокий христианский дух византийских воинов нашел отражение не только на страницах военных трактатов, но и в фольклоре и литературе. Замечательным литературным памятником, чья основа воспроизводит историческую обстановку IX–X вв., является поэма о Дигенисе Акрите. Этот богатырь-порубежник[79] по имени Василий происходил от матери христианки и благородного арабского эмира, обратившегося в христианство[80]. Текст поэмы изобилует эпизодами, подобными приведенным ниже. Подготовка к битве и само сражение, как видим, у византийского воина всегда сопровождались молитвой и крестным знамением.

К востоку обратясь лицом, они воззвали к Богу:

«Не потерпи, о, Господи, чтоб мы рабами стали».

И вслед за тем, обняв его, сказали напоследок:

«Да будет помощью тебе родителей молитва!»

Вот на породистого сел коня он вороного

И опоясался мечом, копьем вооружился,

Дубинку в сумку положил, и знамением крестным

Со всех сторон он оградил себя перед сраженьем,

Затем коня погнал вперед и выехал на поле.

(Кн. 1, 140-149)

Кто был защитой мне в тот час, помощником надежным?

Господь лишь и никто иной, судья великий, правый,

С небесной выси мне подал могучую поддержку

И в безнадежности самой оставил невредимым.

Когда враги несчетные со всех сторон насели,

То постыдился я бежать и отражал удары,

Ведь превосходное имел и крепкое оружье

И оставался невредим, хранимый в битве Богом.

Но не надолго у врагов хватило той отваги, –

Угас их пыл воинственный по милости господней,

А мне святые воины – Георгий[81] и Димитрий[82],

И Феодоры[83] помогли, и всех врагов прогнал я.

Копья не обратил на них, одним мечом сражаясь,

И всех, кого ни настигал, рубил без сожаленья,

И приняла тогда земля бездушные тела их;

Хотели многие бежать, но догонял бегущих,

Сопротивляться ни один не в силах был достойно,

Оставили коней своих, оружье побросали,

Бежать постыдно бросились, охваченные страхом.

(Дигенис Акрит. Кн. 6, 690-709)

42 аморийских мученика

Мужество и стойкость в вере 42-х византийских военачальников (их память празднуется 6(19) марта), попавших в плен к арабам после взятия в 838 г. войсками халифа аль-Мутасима г. Амория, не уступает подвигу ветхозаветных Маккавеев и 40 севастийских мучеников. Отвергнув измену земному царю и небесному Владыке, они убелили одежды своих душ мученической кровью.

Интересно, что анонимное сказание о мучениках, написанное в первой половине IX в., очевидно для усиления эффекта сходства подвига аморийских мучеников с мучениками севастийскими, повествует об одном воине, который, «поддавшись льстивым речам, оробел перед тяготами, жизнелюбец, повредился умом и уступил увещаниям, и говорил перед всеми: «Я презираю заповеди христианские и веру». И под конец заговорил так униженно, что совет ники сказали тиранну[84]: «Мы считаем его недостойным оставить в живых, потому что если он своей веры не сохранил, то и нашей не сохранит». Тиранн согласился с этим и приказал его усечь[85]» [34, с. 314–315]. Достойное воздаяние и строгое напоминание всем малодушным и отступникам от отеческой веры.

И вот около родного города царя[86] объединилось два вражеских войска: самого амерамнуна[87] и его сына. Они разбили лагерь и приступили к осаде[88].

Феофил сделал попытку дарами заставить амерамнуна уйти оттуда и вернуться на родину. Но не пошел на это сарацин, замысливший захватить и разрушить отчизну царя. Более того, он стал еще и оскорблять Феофила, обзывал его трусливым рабом, осмеивал и издевался за то, что не раньше, а лишь сейчас, в отчаянном положении, принял он его требования.

Вероятно, со временем город и избежал бы гибели (много у врага было всякого рода осадных машин, но мы их уничтожали, немало мужей гибло с той и другой стороны – и защищавшихся и осаждавших, – но бесплодны оставались усилия агарян, и хмурили они брови, огорченные гибелью множества своих воинов, ведь почти семидесяти тысяч человек недосчитались они после взятия города), но нельзя было избежать занесенного Божия меча, ибо расцвела тогда ересь[89] и оскорблялось божественное. Вот почему некий муж из подчиненных (Воидицей звали этого несчастного[90]) послал со стрелой письмо сарацинам, уже собравшимся отступить и с позором вернуться домой: «Что это вы, претерпев столько бед, после стольких напрасных трудов и усилий собрались уходить? Взойдите на башню, где стоит наверху каменный бычок, а снаружи мраморный лев, там найдете меня, который сердцем с вами и вам помогает, укрепления в этом месте не такие уж мощные, вы захватите город и хорошо меня вознаградите».

Они явились по его слову, приступом ворвались в город, ранили и поражали всех встречавшихся на пути. И никого не осталось в живых в городе, все были убиты и пали, испуская кровяные потоки. Так был взят и нечестиво предан в руки нечестивых город Аморий, в живых же остались лишь отправленные в Багдад знатные и могущественные мужи, которые несли службу в фемах, к их числу принадлежали и сорок два мученика. Все же остальные стали добычей вражеских мечей.

И даже отправив новых послов, не убедил Феофил врага принять выкуп и освободить за двести кентинариев[91] плененный народ или хотя бы только близких ему по родству и присланных туда на подмогу. Кичливый и гордый амерамнун высмеял, осыпал оскорблениями и отправил назад и первых и вторых послов…

Вернувшись на родину, агарянин[92], надев колодки, заключил в темницу упомянутых военачальников и велел содержать их в скудости на хлебе и на воде. Он держал их со всеми предосторожностями в такой темноте, чтобы даже в самый полдень они ничего не смогли увидеть, узнавали друг друга только по голосу, из людей общались с одними стражниками и жили как бы в полном отшельничестве. И такую ужасную жизнь выносили они целых семь лет. Но вот пятого марта[93] предавший Аморий и отрекшийся от Христа Воидица, который стоял в тот день в карауле, позвал по имени Константина – мужа разумного и в мудрости взращенного (согласно письменному сочинению он находился в услужении у патрикия[94]) – и сказал, чтобы не было около тебя никого из узников и чтобы не подслушали они мою тайну. Когда же Константин заверил, что рядом никого нет, сказал: «О дорогая и сладкая душа (ведь ты знаешь о моей исконной любви к тебе), соизволь завтра вместе с патрикием сотворить совместную молитву с эмиром и принять магометанство, иначе предадут вас мечам и мукам. Такое он замыслил и задумал, ну а я счел нужным сообщить об этом тебе, верному другу. Соблаговоли сотворить с ним для видимости совместную молитву, а в душе веруй в Бога, коему ведомо все потаенное, и сподобитесь от него вечной жизни».

Но не тронули, не смягчили эти слова сего неодолимого мужа. «Отступись, – сказал он, – отступись от меня, орудие беззакония!» С этими словами он ушел и ничего толком патрикию не рассказал (дабы не зародить в нем малодушных мыслей), а лишь то, что будет нам завтра вынесен смертный приговор. Патрикий возблагодарил Бога и, завещав свои пожитки, вместе с Константином призвал своих товарищей ко всенощному песнопению.

Наутро явился в торжественном обличье архонт и потребовал, чтобы вперед выступили их предводители. Сорок два мужа вышли вперед, а он тотчас велел запереть тюрьму. И спросил он их, какой год находятся в заключении, и стал нести другую чепуху, желая заставить слушать его болтовню. Они ответили, что седьмой, и мужественно, с доблестной душой словами священного писания опровергли его речи и были осуждены на смертный путь.

А придя к Евфрату (возле него сооружен их город Самара[95]), принялся было этот несчастный искушать Феодора Кратера, надеясь убедить его отказаться от смерти. «Дерзок же ты, Феодор, – сказал он, – если через смерть хочешь предстать перед Богом, чьи спасительные заповеди (так вы их зовете) не соблюл. Разве не перешел ты в мирскую жизнь из священного клира[96], коему прежде принадлежал? Разве в сражениях не замарал грязью и нечистотами руки, прежде кровью незапятнанные?» На это Феодор без всякого промедления и запинки ответил: «Потому-то и пролью без колебаний свою кровь, чтобы искупление и очищение от грехов принесло мне его царствие, ведь твой раб, бежав и вновь возвратившись, совершает любезную тебе службу, вступает в землю сострадания, а не греховности». И с этими словами, будто олимпийский победитель, вступает он на ристалище подвига и говорит патрикию Константину, как бы отгоняя подкравшиеся к тому страх и малодушие: «Кто из всех нас сподобился наибольшего почета у земного царя, пусть первым и примет венец мученичества». На это святой Константин: «Тебе – доблестному и сильному[97] – больше подобает эта честь, и если первым пойдешь на смерть, последую за тобой и я». Ободряя друг друга, согласно мирским чинам своим, пошли они на мученическую смерть. И поразились все подвигу, упованию и благородству их души.

(Продолжатель Феофана. Кн. III, 34-37)

Молитва воина

Молитва гласная и публичная, изобилующая сюжетами, образами и персоналиями, почерпнутыми преимущественно из Ветхого Завета, наряду с военными речами может рассматриваться в Средние века как жанр христианской военной риторики, призванной вдохнуть силы и мужество в полководца и его войска. Историки оставили немало свидетельств как военачальники, подобные Андрею, выступавшему в поход против арабов в 878 г., сначала укрепляли молитвой собственную решимость, которую затем речами передавали воинам.

Некий Андрей из скифов, в то время человек известный, являя образцы мужества, не уступавшего его силе, нападал на них и многих (особенно выезжавших в набеги и отрывавшихся от остального войска) убивал и брал в плен. Он ежедневно давал немало свидетельств мужества и ума, и был возведен царем в сан патрикия и назначен начальником схол[98]. Ну а после этого он уже с большими правами и властью непрестанно вступал в открытые сражения и одерживал победы.

Как-то раз написал ему эмир Тарса[99] слова, полные безумия и хулы на Господа нашего Иисуса Христа, Бога и его святейшую матерь, что-де вот посмотрю я, как поможет тебе сын Марии и сама родительница его, когда я с добрым войском пойду на тебя.

Взял он тогда это поносное письмо и с великим плачем возложил к образу Богородицы с сыном на руках и сказал: «Смотри, мать Слова и Бога, и ты, предвечный от Отца и во времени от матери, как кичится и злобствует на избранный народ твой сей варвар, спесивец и новый Сенахирим[100], будь же помощницей и поборницей рабов твоих и да узнают все народы силу твоей власти». Такое с содроганием сердца и великим плачем говорил он в мольбе к Богу, а потом во главе ромейского войска выступил против Тарса.

С упованием на Бога сей доблестный муж бросился на врага со всем своим войском, кое прежде вдохновил к бою призывными речами и немало явил примеров ума и мужества, а поскольку его таксиархи, лохаги и все простые воины мужественно сражались, обратилась в бегство от этой великой резни толпа варваров, сам же эмир и цвет воинов, его окружавший, пали еще раньше. Лишь немногие остававшиеся в лагере или стоявшие в задних рядах с трудом избежали опасности и спаслись в Тарсе.

Своих похоронили, трупы врагов стащили в одно место и сложили из них высокую гору, дабы служила она потомкам вместо памятника, а потом он вернулся домой с добром, добычей и многочисленными пленниками, при этом отнесся к своему успеху благоразумно, счел его лишь Божьим делом и Господу приписал и водительство в бою, и великую эту победу.

(Продолжатель Феофана. Кн. V, 50-51)

Никифор II Фока: воин-монах

Император Никифор II Фока, мечом раздвинувший пределы империи, до воцарения вел жизнь, полную боев и походов, которая тем не менее по самоограничению более напоминала монашеский подвиг. Приверженность духовной жизни естественно выражалась у него в любви к лицам духовного звания и ревностном исполнении своего долга. Воинское служение христианскому братству он ставил настолько высоко, что, став императором, пытался организовать почитание павших воинов наравне со святыми христианской церкви.

Никифор снял и отбросил в сторону свое обычное платье, облачился в царственное одеяние самодержца и предстал в наиболее подобающем государю виде. Сидя на горячем белом коне, украшенном царской сбруей и пурпурными коврами, он въехал в Золотые ворота (Константинополя. – сост.), восторженно встречаемый и приветствуемый народом и вельможами. Вскоре затем Никифор вступил в знаменитейший храм господень и принял достойные почести от причта священнослужителей, а патриарх Полиевкт увенчал его царской диадемой; [Никифору] исполнился в то время пятьдесят один год. Разумом, целомудрием и способностью принимать безошибочные решения он превосходил всех людей, рожденных в его время.

Итак, украшенный царственным венцом, он вошел в сопровождении народа и вельмож во дворец и воссел на царский трон. И тогда можно было видеть, как сама судьба радуется и гордится произведенным ею и тем, что все дела человеческие зависят от нее и ничто из земных благ не достается кому бы то ни было без ее участия.

Никифор обещал соблюдать обычное для него благоразумное целомудрие – уклоняться от сожительства с женщиной и воздерживаться от употребления мяса. Но люди, которые вели уединенный образ жизни и оказывали влияние на его поведение (он очень уважал монахов), не позволяли ему укрепиться в своем решении, побуждали его вступить в брак и не избегать мясоедения как чего-то недозволенного. Они опасались, как бы он, приобретя склонность к роскоши и разгулу, не погряз в противоестественных наслаждениях, которым обычно необдуманно предается самодержавный и самовластный правитель, когда достигает власти. Наставления монахов убедили [Никифора] оставить обыкновенный для его возраста образ жизни. Он сочетался браком с супругой Романа, прекрасной обликом чистокровной лакедемонянкой и, перейдя от умеренного стола к более обильному, начал употреблять в пищу мясо.

Всех поступивших в его подчинение стражей и телохранителей он ежедневно самым усиленным образом наставлял в военном искусстве, учил их умело сгибать лук, отводить стрелу к груди, метко поражать цель, ловко размахивать и вращать во все стороны копьем, уверенным движением вращать в воздухе меч, легко вскакивать на коня. [Никифор стремился к тому], чтобы во время сражений враги не могли превзойти [его телохранителей], – ведь им первым надлежало встретить опасность и выстроиться в боевой порядок.

…Несокрушимость этого мужа, непревзойденная в боях, непобедимая сила, благодаря которой он быстро, без всякого худа, как будто по Божьей воле, побеждал любого неприятеля, страшила и приводила в изумление все народы, и они стремились к тому, чтобы он был им не врагом, а другом и господином.

Мужеством и силой тела он без сомнения превосходил всех людей его поколения, в воинских делах отличался необыкновенной изобретательностью и опытностью, был неколебим среди всякого рода трудностей и не был подвержен обольщениям телесных удовольствий. В делах гражданского управления он был милостив и великодушен, и никогда не было более справедливого судьи и непреклонного законодателя. Он был суров и неутомим в молитвах и всенощных бдениях во имя Бога, невозмутим духом во время песнопений и нисколько не подвержен тщеславию. Однако многие считали недостатком его желание, чтобы все безукоризненно следовали добродетели и не уклонялись от высшей справедливости. За отступления от этих правил он строго наказывал и потому казался неумолимым и жестоким для уклоняющихся от законов и был ненавистен тем, кто желал вести беспечную жизнь. Я утверждаю, что если бы завистливая и карающая судьба, разгневавшись на успехи этого мужа, не лишила его так скоро жизни, ромейская держава достигла бы такого величия, какого она в другое время не достигала. Ведь провидение, презирающее грубый и заносчивый дух человека, укрощает его, подавляет, обращает в ничто и непостижимыми, ему одному известными судьбами направляет челн нашей жизни к полезному.

(Лев Диакон. История. Кн. III, 8-9)

Глава 3. «И было все то за грехи наши…»

Сказание и страдание и похвала святым мученикам Борису и Глебу

Глубоко символично, что первые русские святые воины были прославлены за отказ быть причиной войны и междоусобицы. Людская, а тем более братская кровь – не вода, и Господь сурово взыскивает с тех, кто дерзает вооруженной рукой добиваться своих узких, эгоистичных интересов, решать собственные проблемы, нести смерть и страдания неповинным людям, проливать кровь не за защиту своего Отечества, а во имя собственной гордыни. Имя их уже в этой жизни становится символом богоотступничества и грехопадения.

«Род праведных благословится, – говорит пророк, – и потомки их благословенны будут».

Так и свершилось при самодержце всей Русской земли Владимире, сыне Святославовом, внуке Игоревом, просветившем святым крещением всю землю Русскую. Владимир имел 12 сыновей, и не от одной жены: матери у них были разные. Старший сын – Вышеслав, после Изяслав, третий – Святополк, который и замыслил это злое убийство. Мать его гречанка, прежде была монахиней. Брат Владимира Ярополк, прельщенный красотой ее лица, расстриг[101] ее, и взял в жены, и зачал от нее окаянного Святополка. Владимир же, в то время еще язычник, убив Ярополка, овладел его беременной женою. Вот она-то и родила этого окаянного Святополка, сына двух отцов-братьев. А от Рогнеды[102] Владимир имел четырех сыновей: Изяслава, и Мстислава, и Ярослава[103], и Всеволода. От другой жены были Святослав и Мстислав, а от жены-болгарки[104] – Борис и Глеб. И посадил их всех Владимир по разным землям на княжение… Посадил Владимир окаянного Святополка на княжение в Пинске, а Ярослава – в Новгороде, а Бориса – в Ростове, а Глеба – в Муроме.

Протекло много времени, и, когда минуло 28 лет после святого крещения, подошли к концу дни Владимира – впал он в тяжкий недуг. В это же время пришел из Ростова Борис, а печенеги вновь двинулись ратью на Русь, и великая скорбь охватила Владимира, так как не мог он выступить против них, и это сильно печалило его. Призвал он тогда к себе Бориса, нареченного в святом крещении Романом, блаженного и скоропослушливого, и, дав ему под начало много воинов, послал его против безбожных печенегов.

Когда Борис, выступив в поход и не встретив врага, возвращался обратно, прибыл к нему вестник и поведал ему о смерти отца. Рассказал он, как преставился отец его Василий (этим именем назван был Владимир в святом крещении) и как Святополк, утаив смерть отца своего, ночью разобрал помост в Берестове[105] и, завернув тело в ковер, спустил его на веревках на землю, отвез на санях[106] и поставил в церкви Святой Богородицы. И как услышал это святой Борис, стал телом слабеть, и все лицо его намокло от слез, обливаясь слезами, не в силах был говорить. Лишь в сердце своем так размышлял: «Сердце мое горит, душа моя разум смущает, и не знаю, к кому обратиться, кому поведать эту горькую печаль? Брату, которого я почитал как отца? Но тот, чувствую я, о мирской суете печется и убийство мое замышляет. Если он кровь мою прольет и на убийство мое решится, буду мучеником перед Господом моим. Не воспротивлюсь я, ибо написано: «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать». И в послании апостола сказано: «Кто говорит: «Я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец». И еще: «В любви нет страха, совершенная любовь изгоняет страх».

Святополк же, сев на княжение в Киеве после смерти отца, призвал к себе киевлян и, щедро одарив их, отпустил. К Борису же послал такую весть: «Брат, хочу жить с тобой в любви и к полученному от отца владению добавлю еще». Но не было правды в его словах. Святополк, придя ночью в Вышгород, тайно призвал к себе Путьшу[107] и вышегородских мужей и сказал им: «Признайтесь мне без утайки – преданы ли вы мне?» Путьша ответил: «Все мы готовы головы свои положить за тебя».

Когда увидел дьявол, исконный враг всего доброго в людях, что святой Борис всю надежду свою возложил на Бога, то стал строить козни и, как в древние времена Каина, замышлявшего братоубийство, уловил Святополка. Угадал он помыслы Святополка, поистине второго Каина: ведь хотел он перебить всех наследников отца своего, чтобы одному захватить всю власть.

Тогда призвал к себе окаянный треклятый Святополк сообщников злодеяния и зачинщиков всей неправды, отверз свои прескверные уста и вскричал злобным голосом дружине: «Раз вы обещали положить за меня свои головы, то идите тайно, братья мои, и где встретите брата моего Бориса, улучив подходящее время, убейте его». И они обещали ему сделать это.

Блаженный же Борис раскинул свой стан на Альте[108]. И сказала ему дружина: «Пойди, сядь в Киеве на отчий княжеский стол – ведь все воины в твоих руках». Он же им отвечал: «Не могу я поднять руку на брата своего, к тому же еще и старейшего, которого чту я как отца». Услышав это, воины разошлись, и остался он только с отроками своими. И был день субботний. В тоске и печали, с удрученным сердцем вошел он в шатер свой и заплакал в сокрушении сердечном, но с душой просветленной, жалобно восклицая: «Не отвергай слез моих, Владыка, ибо уповаю я на тебя! Пусть удостоюсь участи рабов твоих и разделю жребий со всеми твоими святыми, ты Бог милостивый, и славу тебе возносим вовеки! Аминь». И вспомнил слова премудрого Соломона: «Праведники вечно живут, и от Господа им награда и украшение им от Всевышнего». И только этими словами утешался и радовался.

Между тем наступил вечер, и Борис повелел петь вечерню, а сам вошел в шатер свой и стал творить вечернюю молитву со слезами горькими, частым воздыханием и непрерывными стенаниями. Потом лег спать, и сон его тревожили тоскливые мысли и печаль горькая, и тяжелая, и страшная, как претерпеть мучение и страдание, и окончить жизнь, и веру сохранить, и приуготовленный венец принять из рук вседержителя. И, проснувшись рано, увидел, что время уже утреннее. А был воскресный день. Сказал он священнику своему: «Вставай, начинай заутреню». Сам же, обувшись и умыв лицо свое, начал молиться к Господу Богу.

Посланные же Святополком пришли на Альту ночью, и подошли близко, и услышали голос блаженного страстотерпца, поющего на заутреню Псалтырь. И получил он уже весть о готовящемся убиении его. И начал петь: «Господи! Как умножились враги мои! Многие восстают на меня» – и остальные псалмы до конца. И, начавши петь по Псалтыри: «Окружили меня скопища псов и тельцы тучные обступили меня», продолжил: «Господи Боже мой! На тебя я уповаю, спаси меня!» И после этого пропел канон. И когда окончил заутреню, стал молиться, взирая на икону господню и говоря: «Господи Иисусе Христе! Как ты, в этом образе явившийся на землю и собственною волею давший пригвоздить себя к кресту и принять страдание за грехи наши, сподобь и меня так принять страдание!»

И когда услышал он зловещий шепот около шатра, то затрепетал, и потекли слезы из глаз его, и промолвил: «Слава тебе, Господи, за все, ибо удостоил меня зависти ради принять сию горькую смерть и претерпеть все ради любви к заповедям твоим. Не захотел ты сам избегнуть мук, ничего не пожелал себе, последуй заповедям апостола: «Любовь долготерпелива, всему верит, не завидует и не превозносится». И еще: «В любви нет страха, ибо истинная любовь изгоняет страх». Поэтому, Владыка, душа моя в руках твоих всегда, ибо не забыл я твоей заповеди. Как Господу угодно – так и будет». И когда увидели священник Борисов и отрок, прислуживающий князю, господина своего, объятого скорбью и печалью, то заплакали горько и сказали: «Милостивый и дорогой господин наш! Какой благости исполнен ты, что не восхотел ради любви Христовой воспротивиться брату, а ведь сколько воинов держал под рукой своей!»

И вдруг увидел устремившихся к шатру, блеск оружия, обнаженные мечи. И без жалости пронзено было честное и многомилостивое тело святого и блаженного Христова страстотерпца Бориса. Поразили его копьями окаянные. Видя это, отрок его прикрыл собою тело блаженного, воскликнув: «Да не оставлю тебя, господин мой любимый, – где увядает красота тела твоего, тут и я сподоблюсь окончить жизнь свою!»

Был же он родом венгр, по имени Георгий, и наградил его князь золотой гривной[109], и был любим Борисом безмерно. Тут и его пронзили, и, раненный, выскочил он в оторопе из шатра. И заговорили стоящие около шатра: «Что стоите и смотрите! Начав, завершим поведенное нам». Услышав это, блаженный стал молиться и просить их, говоря: «Братья мои милые и любимые! Погодите немного, дайте помолиться Богу». И воззрев на небо со слезами, и вознося вздохи горе, начал молиться такими словами: «Господи Боже мой многомилостивый и милостивый и премилостивый! Слава тебе, что сподобил меня уйти от обольщений этой обманчивой жизни! Слава тебе, щедрый дарователь жизни, что сподобил меня подвига достойного святых мучеников! Слава тебе, Владыка-человеколюбец что сподобил меня свершить сокровенное желание сердца моего! Слава тебе, Христос, слава безмерному твоему милосердию, ибо направил ты стопы мои на правый путь! Взгляни с высоты святости твоей и узри боль сердца моего, которую претерпел я от родственника моего – ведь ради тебя умерщвляют меня в день сей. Меня уравняло с овном, уготованным на убой. Ведь ты знаешь, Господи, не противлюсь я, не перечу и, имев под своей рукой, всех воинов отца моего и всех, кого любил отец мой, ничего не замышлял против брата моего. Он же сколько мог воздвиг против меня. «Если бы враг поносил меня – это я стерпел бы; если бы ненавистник мой клеветал на меня, – укрылся бы от него». Но ты, Господи, будь свидетель и сверши суд между мною и братом моим и не осуждай их, Господи, за грех этот, но прими с миром душу мою. Аминь».

И, воззрев на своих убийц горестным взглядом, с осунувшимся лицом, весь обливаясь слезами, промолвил: «Братья, приступивши – заканчивайте порученное вам. И да будет мир брату моему и вам, братья!»

И так почил Борис, предав душу свою в руки бога живого в 24-й день месяца июля, за 9 дней до календ августовских. Перебили и отроков многих. С Георгия же не могли снять гривны и, отрубив голову ему, отшвырнули ее прочь.

Блаженного же Бориса, обернув в шатер, положили на телегу и повезли. И когда ехали бором, начал приподнимать он святую голову свою. Узнав об этом, Святополк послал двух варягов, и те пронзили Бориса мечом в сердце. И так скончался, восприняв неувядаемый венец.

И не остановился на этом убийстве окаянный Святополк, но в неистовстве своем стал готовиться на большее преступление. И, увидев осуществление заветного желания своего, не думал о злодейском своем убийстве и о тяжести греха, и нимало не раскаивался в содеянном. И, замыслив это, злой дьявола сообщник послал за блаженным Глебом, говоря: «Приходи не медля. Отец зовет тебя, тяжко болен он».

Глеб быстро собрался, сел на коня и отправился с небольшой дружиной. И Ярослав прислал к Глебу, говоря: «Не ходи, брат. Отец твой умер, а брат твой убит Святополком».

И, услышав это, блаженный возопил с плачем горьким и сердечной печалью, и так говорил: «О, увы мне, Господи? Вдвойне плачу и стенаю, вдвойне сетую и тужу. Плачу горько по отце, а еще горше плачу и горюю по тебе, брат и господин мой, Борис. Как пронзен был, как без жалости убит, как не от врага, но от своего брата смерть воспринял? Увы мне! Лучше бы мне умереть с тобою, нежели одинокому и осиротевшему без тебя жить на этом свете. Я-то думал, что скоро увижу лицо твое ангельское, а вот какая беда постигла меня, лучше бы мне с тобой умереть, господин мой! Что же я буду делать теперь, несчастный, лишенный твоей доброты и многомудрия отца моего? О милый мой брат и господин! Если твои молитвы доходят до Господа, – помолись о моей печали, чтобы и я сподобился такое же мучение восприять и быть вместе с тобою, а не на этом суетном свете».

И когда он так стенал и плакал, орошая слезами землю и призывая Бога с частыми вздохами, внезапно появились посланные Святополком злые слуги его, безжалостные кровопийцы, лютые братоненавистники, свирепые звери, исторгающие душу.

Святой же плыл в это время в ладье, и они встретили его в устье Смядыни[110]. И когда увидел их святой, то возрадовался душою, а они, увидев его, помрачнели и стали грести к нему, и подумал он – приветствовать его хотят. И, когда поплыли рядом, начали злодеи перескакивать в ладью его с блещущими, как вода, обнаженными мечами в руках. И сразу у всех весла из рук выпали, и все помертвели от страха. Увидев это, блаженный понял, что хотят убить его. И, глядя на убийц кротким взором, омывая лицо свое слезами, смирившись, в сердечном сокрушении, трепетно вздыхая, заливаясь слезами и ослабев телом, стал жалостно умолять: «Не трогайте меня, братья мои милые и дорогие! Не трогайте меня, никакого зла вам не причинившего! Пощадите, братья и повелители мои, пощадите! Какую обиду нанес я брату моему и вам, братья и повелители мои? Если есть какая обида, то ведите меня к князю вашему и к брату моему и господину. Пожалейте юность мою, смилуйтесь, повелители мои! Будьте господами моими, а я буду вашим рабом. Не губите меня, в жизни юного, не пожинайте колоса, еще не созревшего, соком беззлобия налитого! Не срезайте лозу, еще не выросшую, но плод имеющую! Умоляю вас и отдаюсь на вашу милость. Побойтесь сказавшего устами апостола: «Не будьте детьми умом: на дело злое будьте как младенцы, а по уму совершеннолетни будьте». Я же, братья, и делом и возрастом молод еще. Это не убийство, но живодерство! Какое зло сотворил я, скажите мне, и не буду тогда жаловаться. Если же кровью моей насытиться хотите, то я, братья, в руках ваших и брата моего, а вашего князя».

И ни единое слово не устыдило их, но как свирепые звери напали на него. Он же, видя, что не внемлют словам его, стал говорить: «Да избавятся от вечных мук и любимый отец мой, и господин Василий, и мать госпожа моя, и ты, брат Борис, – наставник юности моей, и ты, брат и пособник Ярослав, и ты, брат и враг Святополк, и все вы, братья и дружина, пусть все спасутся! Уже не увижу вас в жизни сей, ибо разлучают меня с вами насильно».

И, преклонив колени, стал молиться: «Прещедрый и премилостивый Господь! Не презри слез моих, смилуйся над моей печалью. Воззри на сокрушение сердца моего: убивают меня неведомо за что, неизвестно, за какую вину. Ты знаешь, Господи Боже мой! Смотри, Господи, и суди: вот готова моя душа предстать пред тобою, Господи! И тебе славу возносим, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Потом взглянул на убийц и промолвил жалобным и прерывающимся голосом: «Раз уж начали, приступивши, свершите то, на что посланы!»

Повар же Глебов взял нож и, схватив блаженного, заклал его, как агнца непорочного и невинного, месяца сентября в 5-й день, в понедельник. И была принесена жертва Господу чистая и благоуханная, и поднялся в небесные обители к Господу, и свиделся с любимым братом, и восприняли оба венец небесный, к которому стремились, и возрадовались радостью великой и неизреченной, которую и получили.

Когда убили Глеба, то бросили его в пустынном месте меж двух колод[111]. И этого святого, лежавшего долгое время, не оставил Бог в неведении и пренебрежении, но сохранил невредимым и явлениями ознаменовал: проходившие мимо этого места купцы, охотники и пастухи иногда видели огненный столп, иногда горящие свечи или слышали ангельское пение. И ни единому, видевшему и слышавшему это, не пришло на ум поискать тело святого, пока Ярослав, не стерпев сего злого убийства, не двинулся на братоубийцу окаянного Святополка и не начал с ним жестоко воевать. И всегда соизволеньем Божьим и помощью святых побеждал в битвах Ярослав, а окаянный бежал посрамлен и возвращался побежденным.

И вот однажды этот треклятый пришел со множеством печенегов, и Ярослав, собрав войско, вышел навстречу ему на Альту и стал в том месте, где был убит святой Борис. И, воздев руки к небу, сказал: «Кровь брата моего, как прежде Авелева, вопиет к тебе, Владыка. И ты отомсти за него и, как братоубийцу Каина, повергни Святополка в ужас и трепет. Молю тебя, Господи, – да будут отмщены братья мои! Если телом вы и отошли отсюда, то благодатию живы и предстоите перед Господом и своей молитвой поможете мне!»

После этих слов сошлись противники друг с другом, и покрылось поле Альтское множеством воинов. И на восходе солнца вступили в бой, и была сеча зла, трижды вступали в схватку и так бились целый день, и лишь к вечеру одолел Ярослав, а окаянный Святополк обратился в бегство. И обуяло его безумие, и так ослабели суставы его, что не мог сидеть на коне, и несли его на носилках. Невыносимо ему было оставаться на одном месте, и пробежал он через Польскую землю, гонимый гневом божьим. И побежал в пустынное место между Чехией и Польшей и тут бесчестно скончался. И принял отмщение от Господа: довел Святополка до гибели охвативший его недуг, и по смерти – муку вечную. И так потерял обе жизни: здесь не только княжения, но и жизни лишился, а там не только царства небесного и с ангелами пребывания не получил, но мукам и огню был предан. И сохранилась могила его до наших дней, и исходит от нее ужасный смрад в назидание всем людям. Если кто-нибудь поступит так же, зная об этом, то поплатится еще горше.

И с тех пор прекратились усобицы в Русской земле, а Ярослав принял всю землю Русскую.

(Древнерусские повести, с. 260–273)

Владимир Мономах

Поучение

Князь Владимир Мономах (1053-1125 гг.) был первым, кто, следуя примеру свв. Бориса и Глеба, отказался от кровопролития, добровольно уступив великокняжеский стол в Киеве своему двоюродному брату. Зато, как видим, жизнь его в то неспокойное время была на удивление долгой, и в историю он вошел как первый объединитель Киевской Руси.

На войну выйдя, не ленитесь, не полагайтесь на воевод; ни питью, ни еде не предавайтесь, ни спанью; сторожей сами наряжайте и ночью, расставив стражу со всех сторон, около воинов ложитесь, а вставайте рано; а оружия не снимайте с себя второпях, не оглядевшись по лености, внезапно ведь человек погибает. Лжи остерегайтесь, и пьянства, и блуда, от того ведь душа погибает и тело. Куда бы вы ни держали путь по своим землям, не давайте отрокам причинять вред ни своим, ни чужим, ни селам, ни посевам, чтобы не стали проклинать вас…

Что умеете хорошего, то не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь… Леность ведь всему мать: что кто умеет, то забудет, а чего не умеет, тому не научится. Добро же творя, не ленитесь ни на что хорошее, прежде всего к церкви: пусть не застанет вас солнце в постели. На заутрени воздавши Богу хвалу, потом на восходе солнца и увидев солнце, надо с радостью прославить Бога и сказать: «Просвети очи мои, Христе Боже, давший мне свет твой дивный!» И еще: «Господи, умножь годы мои, чтобы впредь, в остальных грехах моих покаявшись, исправил жизнь свою»; так я хвалю Бога и тогда, когда сажусь думать с дружиною, или собираюсь творить суд людям, или ехать на охоту или на сбор дани, или лечь спать…

Что надлежало делать отроку моему, то сам делал – на войне и на охотах, ночью и днем, в жару и в стужу, не давая себе покоя. Также и бедного смерда, и убогую вдовицу не давал в обиду сильным и за церковным порядком и за службой сам наблюдал.

Не осуждайте меня, дети мои или другой, кто прочтет: не хвалю ведь я ни себя, ни смелости своей, но хвалю Бога и прославляю милость Его, ибо меня, грешного и ничтожного, столько лет хранил от тех смертных опасностей и не ленивым меня, дурного, создал, на всякие дела человеческие годным.

Прочитав эту грамотку, потщитесь делать всякие добрые дела, славя Бога со святыми Его. Смерти, дети, не бойтесь, ни войны, ни зверя, дело исполняйте мужское, как вам Бог пошлет. Ибо, если я от войны, и от зверя, и от воды, и от падения с коня уберегся, то никто из вас не может повредить себя или быть убитым, пока не будет от Бога повелено. А если случится от Бога смерть, то ни отец, ни мать, ни братья не могут вас отнять от нее, но если и хорошее дело – остерегаться самому, то Божие сбережение лучше человеческого.

(Библиотека литературы Древней Руси. Т.1, с. 463–465, 471)

Летопись о походе князя Игоря (из Ипатьевской летописи)

В знаменитом «Слове о полку Игореве» почти не звучит тема удивительного христианского смирения и покаяния гордого воителя князя Игоря Святославича за участие в неправедных войнах, в своем поражении от половцев увидевшего наказание за прежнее самолюбие и жестокость. Много на Руси было пленено и погибло князей в борьбе со степными хищниками, но только искренняя слезная молитва Игоря стяжала ему народную любовь и место в памяти народной.

В год 6693 (1185)… Игорь Святославич[112], внук Олегов, выступил из Новгорода месяца апреля в двадцать третий день, во вторник, позвав с собой брата Всеволода из Трубчевска, и Святослава Ольговича, племянника своего, из Рыльска, и Владимира, сына своего, из Путивля. И у Ярослава попросил на помощь Ольстина Олексича, Прохорова внука, с ковуями[113] черниговскими. И так двинулись они медленно, собирая войско свое. Когда подходили они к реке Донцу в вечерний час, Игорь, взглянув на небо, увидел, что солнце стоит словно месяц[114]. И сказал боярам своим и дружине своей: «Видите ли? Что значит знамение это?» Они же все посмотрели, и увидели, и понурили головы, и сказали мужи: «Князь наш! Не сулит нам добра это знамение!» Игорь же отвечал: «Братья и дружина! Тайны божественной никто не ведает, а знамение творит Бог, как и весь мир свой. А что нам дарует Бог – на благо или на горе нам, – это мы увидим».

И, сказав так, переправился через Донец, и ждал там два дня брата своего Всеволода: тот шел другой дорогой из Курска. И оттуда пришли к Сальнице[115]. Здесь приехали к ним разведчики, которых посылали ловить языка, и сказали, приехав: «Видели врагов, враги ваши во всем вооружении ездят, так что либо поезжайте без промедления, либо возвратимся домой: не удачное сейчас для нас время». Игорь же обратился к братии своей: «Если нам придется без битвы вернуться, то позор нам будет хуже смерти; так будет же так, как нам Бог даст». И, так порешив, ехали всю ночь.

Наутро же, в пятницу, в обеденное время, встретились с полками половецкими; успели подготовиться половцы: вежи[116] свои отправили назад, а сами, собравшись от мала до велика, стали на противоположном берегу реки Сюурлий[117]. А наши построились в шесть полков: Игорев полк посередине, а по правую руку – полк брата его Всеволода, по левую – Святослава, племянника его, перед этими полками – полк сына его Владимира и другой полк, Ярославов, – ковуи с Ольстином, а третий полк впереди – стрелки, собранные от всех князей. И так построили полки свои. И обратился Игорь к братии своей: «Братья! Этого мы искали, так дерзнем же!» И двинулись на половцев, возложив на бога надежды свои. И когда приблизились к реке Сюурлию, то выехали из половецких полков стрелки и, пустив по стреле на русских, ускакали. Еще не успели русские переправиться через реку Сюурлий, как обратились в бегство и те половецкие полки, которые стояли поодаль за рекой.

Передовые полки русских избивали половцев и хватали пленных. Половцы пробежали через вежи свои, а русские, достигнув веж, захватили там большой полон. Некоторые с захваченными пленниками лишь ночью вернулись к своим полкам. И когда собрались все полки, обратился Игорь к братии своей и к мужам своим: «Вот Бог силой своей обрек врагов наших на поражение, а нам даровал честь и славу. Но видим мы бесчисленные полки половецкие – чуть ли не все половцы тут собрались. Так поедем же сейчас, ночью, а кто утром пустится преследовать нас, то разве все смогут: лишь лучшие из половецких конников переправятся, а нам самим – уж как Бог даст». Но сказал Святослав Ольгович дядьям своим: «Далеко гнался я за половцами, и кони мои изнемогли; если мне сейчас ехать, то отстану по дороге». Согласился с ним Всеволод и предложил заночевать здесь. И сказал Игорь: «Не удивительно, братья, все обдумав, нам и смерть будет принять». И заночевали на том месте.

Когда же занялся рассвет субботнего дня, то начали подходить полки половецкие, словно лес. И не знали князья русские, кому из них против кого ехать – так много было половцев. И сказал Игорь: «Вот думаю, что собрали мы на себя всю землю Половецкую». И тогда, посоветовавшись, все сошли с коней, решив, сражаясь, дойти до реки Донца, ибо говорили: «Если поскачем – спасемся сами, а простых людей оставим, а это будет нам перед богом грех: предав их, уйдем. Но либо умрем, либо все вместе живы останемся». И сказав так, сошли с коней и двинулись с боем. Тогда по божьей воле ранили Игоря в руку, и омертвела его левая рука. И опечалились все в полку его: был у них воевода, и ранили его прежде других. И так ожесточенно сражались весь день до вечера, и многие были ранены и убиты в русских полках.

Когда же настала ночь субботняя, все еще шли они сражаясь. На рассвете же в воскресение вышли из повиновения ковуи и обратились в бегство. Игорь же в это время был на коне, так как был ранен, и поспешил к ним, пытаясь возвратить их к остальным полкам. Но заметив, что слишком отдалился он от своих, сняв шлем, поскакал назад к своему полку, ибо уже узнали бежавшие князя и должны были вернуться. Но так никто и не возвратился… А с ковуями не бежал никто из бояр, только небольшое число простых воинов да кое-кто из дружинников боярских, а все бояре сражались в пешем строю, и среди них Всеволод, показавший немало мужества. Когда уже приблизился Игорь к своим полкам, половцы, помчавшись ему наперерез, захватили его на расстоянии одного перестрела от воинов его. И уже схваченный, Игорь видел брата своего Всеволода, ожесточенно бьющегося, и молил он у Бога смерти, чтобы не увидеть гибели брата своего. Всеволод же так яростно бился, что и оружия ему не хватало.

И так в день святого воскресения низвел на нас Господь гнев свой, вместо радости обрек нас на плач и вместо веселья – на горе на реке Каялы. Воскликнул тогда, говорят, Игорь: «Вспомнил я о грехах своих перед Господом Богом моим, что немало убийств и кровопролития совершил на земле христианской: как не пощадил я христиан, а предал разграблению город Глебов у Переяславля. Тогда немало бед испытали безвинные христиане: разлучаемы были отцы с детьми своими, брат с братом, друг с другом своим, жены с мужьями своими, дочери с матерями своими, подруга с подругой своей. И все были в смятении: тогда были полон и скорбь, живые мертвым завидовали, а мертвые радовались, что они, как святые мученики, в огне очистились от скверны этой жизни. Старцев пинали, юные страдали от жестоких и немилостивых побоев, мужей убивали и рассекали, женщин оскверняли. И все это сделал я, – воскликнул Игорь, – и недостоин я остаться жить! И вот теперь вижу отмщение от Господа Бога моего: где ныне возлюбленный мой брат? где ныне брата моего сын? где чадо, мною рожденное? где бояре, советники мои? где мужи-воители? где строй полков? Где кони и оружие драгоценное? Не всего ли этого лишен я теперь! И связанного предал меня Бог в руки беззаконникам. Это все воздал мне Господь за беззакония мои и за жестокость мою, и обрушились содеянные мною грехи на мою же голову. Неподкупен Господь, и всегда справедлив суд его. И я не должен разделить участи живых. Но ныне вижу, что другие принимают венец мученичества, так почему же я – один виноватый – не претерпел страданий за все это? Но, Владыка Господи Боже мой, не отвергни меня навсегда, но какова будет воля твоя, Господи, такова и милость нам, рабам твоим».

И тогда окончилась битва, и разлучены были пленники, и пошли половцы каждый к своим вежам…

(Памятники литературы Древней Руси: XII век, с. 351–357)

Повесть о разорении Рязани Батыем

Страшное бедствие, обрушившееся на Русь в лице монголо-татарского нашествия, изобильно украсило отечественный воинский синклит героями, а патерик – мучениками. Легендарный герой рязанский боярин Евпатий Коловрат стал символом несгибаемого духа русского воинства. Обратим внимание и на сугубое покаянное настроение, бывшее общим для летописных источников того времени. Покаяние же, как известно, основа возрождения и спасения как личности, так и народа.

И стал воевать царь Батый окаянный Рязанскую землю и пошел ко граду Рязани. И обступили град, и бились неотступно пять дней. Батыево войско переменялось, а горожане бессменно бились. И многих горожан убили, а иных ранили, а иные от великих трудов и ран изнемогли. А в шестой день спозаранку пошли поганые на город – одни с огнями, другие со стенобитными орудиями, а третьи с бесчисленными лестницами – и взяли град Рязань в 21 день декабря [1237 года]. И пришли в церковь соборную Пресвятой Богородицы, и великую княгиню Агриппину, мать великого князя, со снохами и прочими княгинями посекли мечами, а епископа и священников огню предали – во святой церкви пожгли. А иные многие от оружия пали. И во граде многих людей, и жен, и детей мечами посекли, а других в реке потопили, а черноризцев священников без остатка посекли, и весь град пожгли, и всю красоту знаменитую, и богатство рязанское, и сродников рязанских князей – князей киевских и черниговских – захватили. А храмы Божий разорили и во святых алтарях много крови пролили. И не осталось во граде ни одного живого: все равно умерли и единую чашу смертную испили. Не было тут ни стонущего, ни плачущего – ни отца и матери о чадах, ни чад об отце и матери, ни брата о брате, ни сродников о сродниках, но все вместе лежали мертвые. И было все то за грехи наши…

И некий из вельмож рязанских по имени Евпатий Коловрат был в то время в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем, и услышал о нашествии зловерного царя Батыя, и выступил из Чернигова с малою дружиною, и помчался быстро. И приехал в землю Рязанскую и увидел ее опустевшую, города разорены, церкви пожжены, люди убиты. И помчался во град Рязань и увидел город разорен, государей убитых и множество народа полегшего: одни убиты и посечены, другие пожжены, а иные в реке потоплены. И вскричал Евпатий в горести души своей, распаляясь в сердце своем. И собрал небольшую дружину – тысячу семьсот человек, которых Бог соблюл вне города. И погнались вослед безбожного царя, и едва нагнали его в земле Суздальской, и внезапно напали на станы Батыевы. И начали сечь без милости, и смешались все полки татарские. И стали татары точно пьяные или безумные. И бил их Евпатий так нещадно, что и мечи притуплялись, и брал он мечи татарские и сек ими. Почудилось татарам, что мертвые восстали. Евпатий же, насквозь проезжая сильные полки татарские, бил их нещадно. И ездил средь полков татарских так храбро и мужественно, что и сам царь устрашился.

И едва поймали татары из полка Евпатьева пять человек воинских, изнемогших от великих ран. И привели их к царю Батыю, а царь Батый стал их спрашивать: «Какой вы веры, и какой земли, и зачем мне много зла творите?» Они же отвечали: «Веры мы христианской, рабы великого князя Юрия Ингваревича Рязанского, а от полка мы Евпатия Коловрата. Посланы мы от князя Ингваря Ингваревича Рязанского тебя, сильного царя, почествовать, и с честью проводить, и честь тебе воздать. Да не дивись, царь, что не успеваем наливать чаш на великую силу – рать татарскую».

Царь же подивился ответу их мудрому. И послал шурина своего Хостоврула на Евпатия, а с ним сильные полки татарские. Хостоврул же похвалился перед царем, обещал привести к царю Евпатия живого. И обступили Евпатия сильные полки татарские, стремясь его взять живым. И съехался Хостоврул с Евпатием. Евпатий же был исполин силою и рассек Хостоврула на-полы до седла. И стал сечь силу татарскую, и многих тут знаменитых богатырей Батыевых побил, одних пополам рассекал, а других до седла разрубал. И возбоялись татары, видя, какой Евпатий крепкий исполин. И навели на него множество орудий для метания камней, и стали бить по нему из бесчисленных камнеметов, и едва убили его. И принесли тело его к царю Батыю.

Царь же Батый послал за мурзами, и князьями, и санчакбеями[118], – и стали все дивиться храбрости, и крепости, и мужеству воинства рязанского. И сказали царю приближенные: «Мы со многими царями, во многих землях, на многих битвах бывали, а таких удальцов и резвецов не видали, и отцы наши не рассказывали нам. Это люди крылатые, не знают они смерти и так крепко и мужественно на конях бьются – один с тысячей, а два – с десятью тысячами. Ни один из них не съедет живым с побоища». И сказал Батый, глядя на тело Евпатьево: «О Коловрат Евпатий! Хорошо ты меня попотчевал с малою своею дружиною, и многих богатырей сильной орды моей побил, и много полков разбил. Если бы такой вот служил у меня, – держал бы его у самого сердца своего». И отдал тело Евпатия оставшимся людям из его дружины, которых похватали на побоище. И велел царь Батый отпустить их и ничем не вредить им.

(Древнерусские повести, с. 22–24)

Летописные повести о монголо-татарском нашествии (из Лаврентьевской летописи)

Старшему из русских князей периода монголо-татарского нашествия великому князю Юрию (Георгию) Всеволодовичу (1188-1238 гг.) не очень повезло во мнении позднейших историков, ставивших ему в вину неумение организовать отпор захватчикам. Современники же отмечали любовь народа к своему князю, мужественно сражавшемуся и погибшему в битве с татарами на р. Сить (1238 г.), в жизни следовавшему заветам своего прадеда Владимира Мономаха.

Летописцы, как и все русские люди, проникнутые высоким христианским духом, умели не только благодарить Бога за победы, но и смиренно признавать Его волю в поражениях, не осуждать начальствующих и правителей, не заниматься бесплодным поиском виновных, но соборно каяться в грехах, общих для всего народа, с тем чтобы исправившись, не допускать обращения ко злу, явившемуся причиной бедствий. «И было все то за грехи наша», – рефреном повторяется во всех произведениях, посвященных монголо-татарскому нашествию.

В год 6746 (1238) Ярослав, сын великого Всеволода[119], занял стол во Владимире. И была радость великая среди христиан, которых Бог избавил рукой своей крепкой от безбожных татар. И начал князь творить суд, как говорит пророк: «Боже, даруй царю твой суд, и сыну царя твою правду – да судит праведно людей твоих и нищих твоих на суде». И потом он утвердился на своем честном княжении. В тот же год было мирно.

В год 6747 (1239) великий князь Ярослав послал за телом брата своего Георгия в Ростов, и привезли его к Владимиру, и остановились, не доехав. Навстречу телу вышли из города епископ Кирилл и Дионисий архимандрит; понесли его в город с епископом, и игуменами, и попами, и монахами. И не слышно было пения из-за великого плача и вопля, ибо весь город Владимир оплакивал князя. После заупокойной службы положили его тело в гробницу каменную в церкви святой Богородицы в усыпальнице, где погребен и Всеволод, отец его. Был Юрий, сын благоверного отца Всеволода, украшен добродетелями, о которых расскажем вкратце.

Этот дивный князь Юрий старался божественные заповеди соблюдать и всегда имел страх божий в сердце, помня слово Господа, которое так звучит: «Все люди узнают, что вы мои ученики, если будете любить друг друга. Любите не только друзей, но и ваших врагов и делайте добро ненавидящим вас». Всякого его недруга эти безбожные татары отпускали, наградив. Ведь сначала злые эти кровопийцы прислали к нему послов своих, призывая: «Мирись с нами». Он же не хотел этого, как говорит пророк: «Славная война лучше постыдного мира». Ведь эти безбожники, лживый мир предлагая, великое зло землям творят, и нам они сотворили много зла.

Бог наказывает людей различными несчастьями, чтобы они стали как золото, очищенное в горниле – ведь христиане, преодолев много напастей, войдут в царство небесное. Ведь сам Христос Бог говорит: «Усилием берется царство небесное, и употребляющие усилие получают его». Георгий, воплощенное мужество, – кровью омылись страданья твои! Если не будет испытания, не будет и венца, если нет мук, нет и воздаяния. Всякий, кто привержен добродетели, не может прожить без многих врагов.

Был Юрий милостив безмерно, помня слово Господа: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут». Поэтому он не дорожил своим имуществом, раздавая его нуждающимся; он строил церкви, украшая их иконами бесценными и книгами, и много городов основал, прежде всего Новгород второй на Волге в устье Оки[120], и многие церкви воздвиг и монастырь святой Богородицы в Новгороде. Особенно же почитал он иноков и священников, наделяя их всем необходимым. Поэтому и Бог выполнял его просьбы, и было мудро правление его, И сидел Юрий во Владимире на отеческом престоле двадцать четыре года[121], а на двадцать пятый год был убит безбожными и погаными татарами. И все это произошло из-за наших грехов.

Но не погуби нас, Господи, до конца ради Твоего святого имени и не лишай нас Своей милости ради молитвы святой Богородицы и блаженного епископа Кирилла. Не презрел Господь молитвы и слезы князя Юрия, что приносил он Господу, молясь днем и ночью, чтобы не оскудела правоверная вера христианская. Так и случилось: Господь послал нам великое спасение ради нашего князя, избавил нас Бог от врагов наших; «ведь очи Господа обращены к боящимся его, а уши его к их молитве». За князьями гнались татары, но не настигли их. Как и Саул преследовал Давида, но бог спас Давида от его руки, так и этих князей бог спас от руки иноплеменников, благочестивого и правоверного великого князя Ярослава и его благородных сыновей. А было их шесть: Александр[122], Андрей, Константин, Афанасий, Даниил, Михаил… И все они были сохранены Божьей благодатью.

(Памятники литературы Древней Руси, с. 145–147)

Повесть о житии и о храбрости благоверного и великого князя Александра Невского

Единство Церкви земной воинствующей и небесной торжествующей видно из житийной повести о святом благоверном великом князе Александре Невском, снискавшем в Невской битве помощь и молитвенное заступление своих предков – святых князей Бориса и Глеба.

Перед боем князь всегда обращался к Богу с молитвой, а к дружине с речами, исполненными, по византийской традиции, сюжетов и образов, почерпнутых из Священного Писания. И слезы, и молитвенное умиление великого воина есть, конечно, не признак слабости, но чистоты души и простоты сердечной, необходимой каждому, приступающему к тяжкому подвигу воинского служения.

Сей князь Александр родился от отца милосердного и человеколюбивого, и более всего – кроткого, князя великого Ярослава и от матери Феодосии. Как сказал Исайя-пророк: «Так говорит Господь: «Князей я ставлю, священны ибо они, и я их веду». И воистину – не без Божьего повеления было княжение его.

И красив он был, как никто другой, и голос его – как труба в народе, лицо его – как лицо Иосифа, которого египетский царь поставил вторым царем в Египте, сила же его была частью от силы Самсона, и дал ему Бог премудрость Соломона, храбрость же его – как у царя римского Веспасиана[123], который покорил всю землю Иудейскую. Однажды приготовился тот к осаде города Иоатапаты[124], и вышли горожане, и разгромили войско его. И остался один Веспасиан, и обратил выступивших против него вспять, к городу, к городским воротам, и посмеялся над дружиною своею, и укорил ее, сказав: «Оставили меня одного». Так же и князь Александр – побеждал, но непобедим был…

Услышав о такой доблести князя Александра, король страны Римской из северной земли[125] подумал про себя: «Пойду и завоюю землю Александрову». И собрал силу великую, и наполнил многие корабли полками своими, двинулся с огромным войском, пылая духом ратным. И пришел в Неву, опьяненный безумием, и отправил послов своих, возгордившись, в Новгород, к князю Александру, говоря: «Если можешь, защищайся, ибо я уже здесь и разоряю землю твою».

Александр же, услышав такие слова, разгорелся сердцем, и вошел в церковь святой Софии, и, упав на колени пред алтарем, начал молиться со слезами: «Боже славный, праведный. Боже великий, сильный. Боже превечный, сотворивший небо и землю и установивший пределы народам, ты повелел жить, не преступая чужих границ». И, припомнив слова пророка, сказал: «Суди, Господи, обидящих меня и огради от борющихся со мною, возьми оружие и щит и встань на помощь мне».

И, окончив молитву, он встал, поклонился архиепископу. Архиепископ же был тогда Спиридон, он благословил его и отпустил. Князь же, выйдя из церкви, осушил слезы и начал ободрять дружину свою, говоря: «Не в силе Бог, но в правде. Вспомним Песнотворца, который сказал: «Одни с оружием, а другие на конях, мы же имя Господа Бога нашего призовем; они, поверженные, пали, мы же устояли и стоим прямо». Сказав это, пошел на врагов с малою дружиною, не дожидаясь своего большого войска, но уповая на святую Троицу.

Скорбно же было слышать, что отец его, князь великий Ярослав, не знал о нашествии на сына своего, милого Александра, и ему некогда было послать весть отцу своему, ибо уже приближались враги. Потому и многие новгородцы не успели присоединиться, так как поспешил князь выступить. И выступил против них в воскресенье пятнадцатого июля [1240 г.], имея веру великую к святым мученикам Борису и Глебу.

И был один муж, старейшина земли Ижорской, именем Пелугий, ему поручена была ночная стража на море. Был он крещен и жил среди рода своего, язычников, наречено же имя ему в святом крещении Филипп, и жил он богоугодно, соблюдая пост в среду и пятницу, потому и удостоил его Бог видеть видение чудное в тот день. Расскажем вкратце.

Узнав о силе неприятеля, он вышел навстречу князю Александру, чтобы рассказать ему о станах врагов. Стоял он на берегу моря, наблюдая за обоими путями, и провел всю ночь без сна. Когда же начало всходить солнце, он услышал шум сильный на море и увидел один насад, плывущий по морю, и стоящих посреди насада святых мучеников Бориса и Глеба в красных одеждах, держащих руки на плечах друг друга. Произнес Борис: «Брат Глеб, вели грести, да поможем сроднику своему князю Александру». Увидев такое видение и услышав эти слова мучеников, Пелугий стоял, трепетен, пока насад не скрылся с глаз его. Вскоре после этого пришел Александр, и Пелугий, радостно встретив князя Александра, поведал ему одному о видении. Князь же сказал ему: «Не рассказывай этого никому».

После того Александр поспешил напасть на врагов в шестом часу дня, и была сеча великая с римлянами[126], и перебил их князь бесчисленное множество, а на лице самого короля оставил след острого копья своего.

Проявили себя здесь шесть храбрых, как он, мужей из полка Александра.

Первый – по имени Гаврило Олексич. Он напал на шнек[127] и, увидев королевича, влекомого под руки, въехал до самого корабля по сходням; преследуемые им схватили Гаврилу Олексича и сбросили его со сходен вместе с конем. Но по Божией милости он вышел из воды невредим и снова напал на них, и бился с самим воеводою посреди их войска.

Второй – по имени Сбыслав Якунович, новгородец. Этот много раз нападал на войско их и бился одним топором, не имея страха в душе своей; и пали многие от руки его, и дивились силе и храбрости его.

Третий – Яков, родом полочанин, был ловчим у князя. Этот напал на полк с мечом, и похвалил его князь.

Четвертый – новгородец, по имени Меша. Этот пеший с дружиною своею напал на корабли и потопил три корабля.

Пятый – из младшей дружины, по имени Сава. Этот ворвался в большой королевский златоверхий шатер и подсек столб шатерный. Полки Александровы, видев падение шатра, возрадовались.

Шестой – из слуг Александра, по имени Ратмир. Этот бился пешим, и обступили его враги многие. Он же от многих ран пал и так скончался.

Все это слышал я от господина своего великого князя Александра и от иных, участвовавших в то время в этой битве…

После победы Александровой, когда победил он короля, на третий год[128], в зимнее время, пошел он с великой силой на землю немецкую, чтобы не хвастались, говоря: «Покорим себе славянский народ».

А был ими уже взят город Псков и наместники немецкие посажены. Он же вскоре изгнал их из Пскова и немцев перебил, а иных связал и город освободил от безбожных немцев, а землю их повоевал и пожег и пленных взял бесчисленное множество, а других перебил. Немцы же, дерзкие, соединились и сказали: «Пойдем, и победим Александра, и захватим его».

Когда же приблизились немцы, то проведали о них стражи. Князь же Александр приготовился к бою, и пошли они друг против друга, и покрылось озеро Чудское множеством тех и других воинов. Отец Александра, Ярослав, прислал ему на помощь младшего брата Андрея с большою дружиною. Да и у князя Александра было много храбрых воинов, как в древности у Давида-царя, сильных и стойких. Так и мужи Александра исполнились духа ратного, ведь были сердца их как сердца львов, и воскликнули: «О княже наш славный! Ныне пришло нам время положить головы свои за тебя». Князь же Александр воздел руки к небу и сказал: «Суди меня, Боже, рассуди спор мой с народом неправедным и помоги мне, Господи, как в древности помог Моисею одолеть Амалика[129] и прадеду нашему Ярославу окаянного Святополка».

Была же тогда суббота, и когда взошло солнце, сошлись противники. И была сеча жестокая, и стоял треск от ломающихся копий и звон от ударов мечей, и казалось, что двинулось замерзшее озеро, и не было видно льда, ибо покрылось оно кровью.

А это слышал я от очевидца, который поведал мне, что видел воинство Божие в воздухе, пришедшее на помощь Александру. И так победил врагов помощью Божьей, и обратились они в бегство. Александр же рубил их, гоня, как по воздуху, и некуда было им скрыться. Здесь прославил Бог Александра пред всеми полками, как Иисуса Навина у Иерихона[130]. А того, кто сказал: «Захватим Александра», – отдал Бог в руки Александра. И никогда не было противника, достойного его в бою. И возвратился князь Александр с победою славною, и было много пленных в стане его, и вели босыми подле коней тех, кто называет себя «божьими рыцарями».

И когда приблизился князь к городу Пскову, то игумены, и священники, и весь народ встретили его перед городом с крестами, воздавая хвалу Богу и прославляя господина князя Александра, поюще ему песнь: «Ты, Господи, помог кроткому Давиду победить иноплеменников и верному князю нашему оружием крестным освободить город Псков от иноязычников рукою Александровою».

(Древнерусские повести, с. 32–37)

Сказание о благоверном князе Довмонте и храбрости его

Достойным продолжателем дела Александра Невского в защите северо-западных рубежей Руси был псковский князь Довмонт (правил в 1266-1299 гг.). Его пример показывает, как, просветившись светом христовой веры, вчерашние язычники становились мужественными защитниками своего нового земного и небесного отечества. Таких примеров в истории русской земли немало.

В 6773 (1266) году из-за какой-то распри побились литовцы друг с другом, блаженный же князь Довмонт с дружиною своей и со всем родом своим покинул отечество свое, землю Литовскую, и прибежал во Псков. Был этот князь Довмонт из рода литовского, сначала поклонялся он идолам по заветам отцов, а когда Бог восхотел обратить в христианство людей новых, то снизошла на Довмонта благодать Святого Духа, и, пробудившись, как от сна, от служения идолам, задумал он со своими боярами креститься во имя Отца и Сына и Святого Духа. И крещен был в соборной церкви, в Святой Троице, и наречено было ему имя во святом крещении Тимофей. И была радость великая во Пскове, и посадили его мужи псковичи на княжение в своем городе Пскове…

В год 6775 (1268), великий князь Дмитрий Александрович с зятем своим Довмонтом и с мужами-новгородцами и псковичами пошли к Раковору[131], и было побоище великое с безбожными немцами на поле чистом и с помощью Святой Софии Премудрости Божьей и Святой Троицы победили они полки немецкие 18 февраля в субботу сыропустную. И прославилась земля наша во всех странах, и страшились все грозы храбрости великого князя Дмитрия Александровича, и зятя его Довмонта, и мужей их – новогородцев и псковичей.

Через несколько дней собрались поганые латиняне, те, кто остались живы, и пришли тайно, и взяли несколько псковских сел по окраинам, и быстро возвратились вспять. Боголюбивый же князь Довмонт не потерпел обиды Псковской земле и церкви Святой Троицы от нападения поганых немцев, выехав в погоню с малою дружиною в пяти насадах с шестьюдесятью воинами-псковичами, Божьею силою восемьсот немцев победил на реке Мироповне[132], а два их насада скрылись на островах. Боголюбивый князь Довмонт, подъехав, зажег остров и пожег их в траве, – одни побежали, и волосы горели, а других Довмонт посек, а третьи потонули в воде помощью Святой Троицы, и славного великого воина Георгия, и молитвою благоверного князя Всеволода месяца апреля в двадцать третий день на память святого славного мученика Христова Георгия. И возвратились они с радостью великою в город Псков, и были радость и веселие в городе Пскове о заступничестве Святой Троицы и святого воина великого Христова мученика Георгия.

Прослышал магистр земли Рижской о мужестве Довмонта, ополчился в силе страшной, безбожной и пришел ко Пскову в кораблях, и в ладьях, и на конях, и с орудиями стенобитными, намереваясь пленить дом Святой Троицы и князя Довмонта схватить, а мужей-псковичей мечами посечь. Услышав о том, что ополчилось на него множество сильных врагов без ума и без Бога, Довмонт вошел в церковь Святой Троицы и, положив меч свой пред алтарем Господним, пал на колени, молясь со слезами, говоря так: «Господи Боже сил, мы, люди Твои и овцы пажити Твоей, имя Твое призываем, смилуйся над кроткими, и смиренных возвысь, и надменные мысли гордых смири, да не опустеет пажить овец Твоих». И взял игумен Сидор и все священники меч, и, препоясав Довмонта мечом и благословив его, отпустили.

Довмонт в ярости мужества своего, не дождавшись полков новгородских, с малою дружиною мужей-псковичей выехав, Божьею силою победил и побил полки врагов, самого же магистра ранил в лицо. Те же, положив трупы убитых во многие учаны[133], повезли их в землю свою, а оставшиеся в живых обратились в бегство месяца июня в восьмой день, на память перенесения мощей святого мученика Федора Стратилата.

И снова во времена княжения Довмонта начали поганые латиняне угрожать псковичам набегами и неволей. Боголюбивый же князь Тимофей не потерпел обиды, выехал с мужами-псковичами и разорил землю их и города сжег.

Вскоре после этого, в сентябре месяце, было лунное затмение. В ту же зиму за грехи наши ворвались немцы легкими отрядами в предместья Пскова в год 6807 (1299) 4 марта и перебили игуменов и с ними семнадцать монахов, много чернецов, и черниц, и убогих, и женщин, и малых детей, а мужчин Бог сохранил. Наутро поганые немцы обступили город Псков, собираясь его захватить. Боголюбивый же князь Тимофей в нетерпении не дождался своего основного войска и выехал с малою дружиною мужей-псковичей и приготовился к битве. С помощью Святой Троицы ударил по ним Довмонт у церкви святого Петра и Павла на берегу, и была сеча жестокая, какой никогда не бывало у Пскова, и самого кумендеря[134] ранили в голову, а остальные вскоре бросили оружие и побежали, страшась грозы храбрости Довмонта и его мужей-псковичей.

Сей князь не только одной храбростью отмечен был от Бога, но отличался боголюбием, был приветлив в мире, и украшал церкви, и любил священников, и все праздники достойно соблюдал, наделял необходимым священников и чернецов, был милостив к сиротам и вдовицам. Как сказал Исайя-пророк: «Хороший князь в стране – приветлив, боголюбив, любит странников, кроток и смиренен по образу Божию, ибо Бог в мире не к ангелам питает любовь, но к людям, наделяя их щедро, благодетельствует им и на земле проявляет милосердие Свое».

И прославилось имя князей наших во всех странах, и было имя их грозою во время ратное, и были они князья князьям и воеводы воеводам, и был голос их грозен перед полками, как звенящая труба, и побеждали они, но были непобедимыми, подобно Акриту[135], одному побеждающему полки мужеством силы своей. Так и великий князь Александр, и Дмитрий, сын его, со своими боярами, и с новгородцами, и с зятем своим Довмонтом, и с его мужами-псковичами побеждали народы иноверные. Не ради ли одного Иезекии[136] был сохранен Иерусалим от разорения Сенахиримом, царем ассирийским? Так и великим князем Александром, и сыном его Дмитрием, и зятем его Довмонтом спасены были Новгород и Псков от нашествия поганых немцев.

(Древнерусские повести, с. 39–43)

Сказание о Мамаевом побоище

Не было, наверно, в военной истории нашего Отечества события, столь обильно сдобренного живой и горячей молитвой всех, принявших в нем участие, – от князей и воевод до простых ратников – как Куликовская битва (1380 г.). Молитва сопровождала и питала русское воинство на всех этапах подготовки к этому сражению, в самой сече и после ее победного окончания. Пример предков свидетельствует, что они равно были способны смело поражать мощной рукой неприятеля и склонять небеса к помощи чистотой своего сердца и неложным упованием веры.

Слезное воздыхание летописцев по поводу монгольского нашествия «и было все то за грехи наши» не прошло бесследно для народного сознания. Обратим внимание на огромную разницу в поведении ордынских и русских воинов перед битвой. Буйство, шумный разгул с одной стороны и благоговейная тишина и молитвенное самоуглубление – с другой. Это урок и нам: неверие, гордыня, жестокость, бесчинство всегда бывают побеждаемы крепким упованием на Бога, самоотречением, хранением в чистоте мыслей, слов и поступков, выступающими надежными источниками мужества и воинского духа.

Когда князь великий был за двадцать три поприща от Дона настал уже пятый день месяца сентября, и прибыли двое из его сторожей заставы, привели знатного языка из числа сановников царского двора. Рассказывает тот язык: «О твоих сборах царь не ведает и встречи тобою не ожидает; через три же дня должен быть на Дону». Князь великий спросил его силе царской, и тот ответил: «Несчетное множество войск его сила, никто их не сможет перечесть».

Князь же великий стал совещаться с братом своим и со вновь обретенною братиею[137], с литовскими князьями: «Здесь ли и дальше останемся или Дон перейдем?» Сказали ему Ольгердовичи: «Если хочешь твердого войска, то прикажи за Дон перейти, чтобы не было ни у одного мысли об отступлении; о великой же силе врага не раздумывай, ибо не в силе бог, но в правде: Ярослав, перейдя реку, Святополка победил, прадед твой, князь великий Александр, Неву-реку перейдя, короля победил, и тебе, призывая Бога, следует то же сделать. И если разобьем врага, то все спасемся, если же погибнем, то все общую смерть примем – от князей и до простых людей. Тебе же, государю великому князю, ныне нужно забыть о смерти, смелыми словами речь говорить, чтобы от тех речей укрепилось войско твое».

И князь великий приказал войску всему через Дон переправляться.

А за многие дни множество волков стекалось на место то, завывая страшно, беспрерывно все ночи, предчувствуя грозу великую. У храбрых людей в войсках сердца укрепляются, другие же люди в войсках, ту прослышав грозу, совсем приуныли: ведь небывалая рать собралась, безумолчно перекликаются, и галки своим языком говорят, и орлы, во множестве с устья Дона слетевшись, по воздуху паря, клекчут, и многие звери свирепо воют, ожидая того дня грозного, Богом предопределенного, в который должны лечь тела человеческие: такое будет кровопролитие, будто вода морская. От того-то страха и ужаса великие деревья преклоняются и трава расстилается.

Многие люди из обоих войск печалятся, предвидя свою смерть. Начали же поганые половцы[138] в великом унынии сокрушаться о конце своей жизни, потому что если умрет нечестивый, то исчезнет память о нем с шумом. Правоверные же люди еще и больше воссияют в радости, ожидая уготованного им чаяния, прекрасных венцов, о которых поведал великому князю преподобный игумен Сергий.

Тогда начал князь великий Дмитрий Иванович с братом своим, князем Владимиром Андреевичем, и с литовскими князьями Андреем и Дмитрием Ольгердовичами полки расставлять. Некий воевода пришел с литовскими князьями, именем Дмитрий Боброк, родом из Волынской земли, который знатным был полководцем, хорошо он расставил полки, по достоинству, как и где кому подобает стоять.

Князь же великий, взяв с собою брата своего, князя Владимира, и литовских князей, и всех князей русских, и воевод и взъехав на высокое место, увидел образа святых, шитые на христианских знаменах, будто какие светильники солнечные, светящиеся в лучах солнечных; и стяги их золоченые шумят, расстилаясь как облаки, тихо трепеща, словно хотят промолвить; богатыри же русские стоят, и их хоругви, точно живые, колышутся, доспехи же русских сынов будто вода, что при ветре струится, шлемы золоченые на головах их, словно заря утренняя в ясную погоду, светятся, яловцы[139] же шлемов их, как пламя огненное, колышутся.

Все единодушны, один за другого, друг за друга хотят умереть и все единогласно говорят: «Боже, с высот взгляни на нас и даруй православному князю нашему, как Константину, победу, брось под ноги ему врагов-амаликитян, как некогда кроткому Давиду». Всему этому дивились литовские князья, говоря себе: «Не было ни до нас, ни при нас и после нас не будет такого войска устроенного. Подобно оно Александра, царя македонского, войску, мужеству подобны Гедеоновым всадникам, ибо Господь своей силой вооружил их!»

Князь же великий, увидев свои полки достойно устроенными, сошел с коня своего и пал на колени свои прямо перед большого полка черным знаменем, на котором вышит образ владыки Господа нашего Иисуса Христа, и из глубины души стал взывать громогласно: «О, Владыка-вседержитель! Взгляни проницательным оком на этих людей, что твоею десницею созданы и Твоею кровью искуплены от служения дьяволу. Вслушайся, Господи, в звучание молитв наших, обрати лицо на нечестивых, которые творят зло рабам твоим. И ныне, Господи Иисусе, молюсь и поклоняюсь образу Твоему святому, и Пречистой Твоей Матери, и всем святым, угодившим Тебе, и крепкому и необоримому заступнику нашему и молебнику за нас, тебе, русский святитель, новый чудотворец Петр! На милость твою надеясь, дерзаем взывать и славить святое и прекрасное имя твое, и Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков! Аминь!»

Окончив молитву и сев на коня своего, стал он по полкам ездить с князьями и воеводами и каждому полку говорил: «Братья мои милые, сыны русские, все от мала и до великого! Уже, братья, ночь наступила, и день грозный приблизился – в эту ночь бдите и молитесь, мужайтесь и крепитесь, Господь с нами, сильный в битвах. Здесь оставайтесь, братья, на местах своих, без смятения. Каждый из вас пусть теперь изготовится, утром ведь уже невозможно будет приготовиться: ибо гости наши уже приближаются, стоят на реке на Непрядве, у поля Куликова изготовились к бою, и утром нам с ними пить общую чашу, друг другу передаваемую, ее ведь, друзья мои, еще на Руси мы возжелали. Ныне, братья, уповайте на Бога живого, мир вам пусть будет с Христом, так как утром не замедлят на нас пойти поганые сыроядцы[140]».

Ибо уже ночь наступила светоносного праздника Рождества святой Богородицы. Осень тогда затянулась и днями светлыми еще радовала, была и в ту ночь теплынь большая и очень тихо, и туманы от росы встали.

Когда наступила глубокая ночь, Дмитрий Волынец, взяв с собою великого князя только, выехал на поле Куликово и, став между двумя войсками и поворотясь на татарскую сторону, услышал стук громкий, и клики, и вопль, будто торжища сходятся, будто город строится, будто гром великий гремит; с тылу же войска татарского волки воют грозно весьма, по правой стороне войска татарского вороны кличут и гомон птичий, громкий очень, а по левой стороне будто горы шатаются – гром страшный, по реке же Непрядве гуси и лебеди крыльями плещут, небывалую грозу предвещая. И сказал князь великий Дмитрию Волынцу: «Слышим, брат, – гроза страшная очень», – и светил Волынец: «Призывай, княже, Бога на помощь!»

И повернулся он к войску русскому – и была тишина великая. Спросил тогда Волынец: «Видишь ли что-нибудь, княже?» – тот же ответил: «Вижу: много огненных зорь поднимается…» И сказал Волынец: «Радуйся, государь, добрые это знамения, только Бога призывай и не оскудевай верою!»

И сошел с коня, и приник к земле правым ухом на долгое время. Поднявшись, поник и вздохнул тяжело. И спросил князь великий: «Что там, брат Дмитрий?» Тот же молчал и не хотел говорить ему, князь же великий долго понуждал его. Тогда он сказал: «Одна примета тебе на пользу, другая же – к скорби. Услышал я землю, рыдающую двояко: одна сторона, точно какая-то женщина громко рыдает о детях своих на чужом языке, другая же сторона, будто какая-то дева вдруг вскрикнула громко печальным голосом, точно в свирель какую, так что горестно слышать очень. Я ведь до этого много теми приметами битв проверил, оттого и рассчитываю на милость Божию молитвою святых страстотерпцев Бориса и Глеба, родичей ваших, и прочих чудотворцев, русских хранителей, я жду поражения поганых татар. А твоего христолюбивого войска много падет, но, однако, твой верх, твоя слава будет».

Услышав это, князь великий прослезился и сказал: «Господу Богу все возможно: всех нас дыхание в его руках!» И сказал Волынец: «Не следует тебе, государю, этого войску рассказывать, но только каждому воину прикажи Богу молиться и святых его угодников призывать на помощь. А рано утром прикажи им сесть на коней своих, каждому воину, и вооружиться крепко и крестом осенить себя: это ведь и есть оружие на противников, которые утром свидятся с нами».

В ту же ночь некий муж, именем Фома Кацибей, разбойник, поставлен был в охранение великим князем за мужество его для верной охраны от поганых. Его исправляя, Бог удостоил его в ночь эту видеть зрелище дивное. На высоком месте стоя, увидел он облако, с востока идущее, большое весьма, будто какие войска к западу шествуют. С южной же стороны пришли двое юношей, одетые в светлые багряницы, лица их сияли, будто солнца, в обоих руках острые мечи, и сказали предводителям войска: «Кто вам велел истребить отечество наше, которое нам Господь даровал?» И начали их рубить и всех порубили, ни один из них не спасся.

Тот же Фома с тех пор целомудрен и благоразумен, уверовал в Бога, а о том видении рассказал наутро великому князю одному. Князь же великий сказал ему: «Не говори того, друже, никому», – и, воздев руки к небу, стал плакать, говоря: «Владыко Господи человеколюбец! Молитв ради святых мучеников Бориса и Глеба помоги мне, как Моисею на амаликитян, и как старому Ярославу на Святополка, и прадеду моему великому князю Александру на похвалявшегося короля римского, пожелавшего разорить отечество его. Не по грехам же моим воздай мне, но излей на нас милость свою, простри на нас милосердие свое, не дай нас в осмеяние врагам нашим, чтобы не издевались над нами враги наши, не говорили страны неверных: «Где же Бог, на которого они так надеялись». Но помоги, Господи, христианам, ими ведь славится имя твое святое!»

И отослал князь великий брата своего, князя Владимира Андреевича, вверх по Дону в дубраву, чтобы там затаился полк его, дав ему лучших знатоков из своей свиты, удалых витязей, твердых воинов. А еще с ним отправил знаменитого своего воеводу Дмитрия Волынского и других многих.

Когда же настал, месяца сентября в восьмой день, великий праздник Рождества святой Богородицы, на рассвете в пятницу, когда всходило солнце, и туманное утро было, начали христианские стяги развеваться и трубы боевые во множестве звучать. И вот уже русские кони взбодрились от звука трубного, и каждый воин идет под своим знаменем.

Когда же наступил второй час дня[141], начали звуки труб у обоих войск возноситься, но татарские трубы словно онемели, а русские трубы загремели громче. Полки же еще не видят друг друга, ибо утро было туманное. А в это время, братья, земля стонет страшно, грозу великую предрекая на восток вплоть до моря, а на запад до самого Дуная, и огромное то поле Куликово прогибается, а реки выступали из берегов своих, ибо никогда не было стольких людей на месте том.

Князь великий пересел на лучшего коня, поехал по полкам и говорил в великой печали сердца своего, то слезы потоками текли из очей его: «Отцы и братья мои, Господа ради сражайтесь и святых ради церквей и веры ради христианской, ибо эта смерть нам ныне не смерть, но жизнь вечная; и ни о чем, братья, земном не помышляйте, не отступим ведь, и тогда венцами победными увенчает нас Христос-бог и спаситель душ наших».

Князь же великий стал на месте своем, и, сняв с груди своей живоносный крест, на котором были изображены страдания Христовы и в котором находился кусочек живоносного древа, восплакал горько и сказал: «Итак, на тебя надеемся, живоносный Господень Крест, в том же виде явившийся греческому царю Константину, когда он вышел на бой с нечестивыми, и чудесным твоим видом победил их. Ибо не могут поганые нечестивые половцы твоему образу противостоять; так, Господи, и покажи милость свою на рабе твоем!»

В это же время пришел к нему посланный с грамотами от преподобного старца игумена Сергия, а грамотах написано: «Великому князю, и всем русским князьям, и всему православному войску – мир и благословение!» Князь же великий, прослушав писание преподобного старца и расцеловав посланца с любовью, тем письмом укрепился, точно какими-нибудь твердыми бронями. А еще дал посланный старец от игумена Сергия хлебец Пречистой Богородицы[142], князь же великий принял хлебец святой и простер руки свои, вскричав громогласно: «О великое имя все святой Троицы, о Пресвятая Госпожа Богородица, помоги нам молитвами той обители и преподобного игумена Сергия; Христе Боже, помилуй и спаси души наши!»

И сел на лучшего своего коня, и, взяв копье свое и палицу железную, выехал из рядов, хотел раньше всех сам сразиться с погаными от великой печали души своей, за свою великую обиду, за святые церкви и веру христианскую. Многие же русские богатыри, удержав его, помешали ему сделать это, говоря: «Не следует тебе, великому князю, прежде всех самому в бою биться, тебе следует в стороне стоять и на нас смотреть, а нам нужно биться и мужество свое и храбрость перед тобой показать: если тебя Господь спасет милостью своею, то ты будешь знать, кого чем наградить. Мы же готовы все в этот день головы свои положить за тебя, государь, и за святые церкви, и за православное христианство. Ты же должен, великий князь, рабам своим, насколько кто заслужит своей головой, память сотворить, в книге соборные записать наши имена, чтобы помнили русские сыны, которые после нас будут. Если же тебя одного погубим, то от кого нам и ждать, что по нас поминание устроит? Если все спасемся, а тебя одного оставим, то какой нам успех? И будем как стадо овечье, не имеющее пастыря: влачится оно по пустыне, а набежавшие дикие волки рассеят его, и разбегутся овцы кто куда. Тебе, государь, следует себя спасти, да и нас».

Князь же великий прослезился и сказал: «Братья мои милые, русские сыны, доброй вашей речи я не могу ответить, а только благодарю вас, ибо вы воистину благие рабы Божьи. Кто больше меня из русских сынов почтен был и благое беспрестанно принимал от Господа? А ныне зло нашло на меня, неужели не смогу я претерпеть: ведь из-за меня одного это все и воздвиглось. Не могу видеть вас, побеждаемых, и все, что последует, не смогу перенести, потому и хочу с вами ту же общую чашу испить и тою же смертью погибнуть за святую веру христианскую! Если умру – с вами, если спасусь – с вами!»

Уже близко друг к другу подходят сильные полки, и тогда выехал злой печенег из большого войска татарского, перед всеми доблестью похваляясь, видом подобен древнему Голиафу: пяти сажен высота его и трех сажен ширина его. И увидел его Александр Пересвет, монах, и, выступив из рядов, сказал: «Этот человек ищет подобного себе, я хочу с ним переведаться!» И был на голове его шлем, как у архангела, вооружен же он схимою по велению игумена Сергия. И сказал: «Отцы и братья, простите меня, грешного! Брат мой, Андрей Ослябя, моли Бога за меня! Чаду моему Якову – мир и благословение!» – бросился на печенега и добавил: «Игумен Сергий, помоги мне молитвою!» Печенег же устремился навстречу ему, и христиане все воскликнули: «Боже, помоги рабу своему!» И ударились крепко копьями, едва земля не проломилась под ними, и свалились оба с коней на землю и скончались.

Увидев, что настал третий час дня[143], князь великий произнес: «Вот уже гости наши приблизились и передают друг другу круговую чашу, что первые уже испили ее, и возвеселились, и уснули, ибо уже время пришло и час настал храбрость свою каждому показать». И стегнул каждый воин своего коня, и воскликнули все единогласно: «С нами Бог!» – и еще: «Боже христианский, помоги нам!»[144], – а поганые татары своих богов стали призывать.

И сошлись грозно обе силы великие, твердо сражаясь, жестоко друг друга уничтожая, не только от оружия, но и от ужасной тесноты под конскими копытами испускали дух, ибо невозможно было вместиться всем на том поле Куликове: было поле то тесное между Доном и Мечею[145]. На том ведь поле сильные войска сошлись, из них выступали кровавые зори, а в них трепетали сверкающие молнии от блеска мечей. И был треск и гром великий от преломленных копий и от ударов мечей, так что нельзя было в этот горестный час никак обозреть то свирепое побоище. Ибо в один только час, в мановение ока, сколько тысяч погибло душ человеческих, созданий божьих! Воля Господня свершается: час, и третий, и четвертый, и пятый, и шестой твердо бьются неослабно христиане с погаными половцами.

Когда же настал седьмой час дня[146], по Божьему попущению и за наши грехи начали поганые одолевать. Вот уже из знатных мужей многие перебиты, богатыри же русские, и воеводы, и удалые люди, будто деревья дубравные, клонятся к земле под конские копыта: многие сыны русские сокрушены. И самого великого князя ранили сильно, и с коня его сбросили, он с трудом выбрался с поля, ибо не мог уже биться, и укрылся в чаще и Божьею силою сохранен был. Много раз стяги великого князя подсекали, но не истребили их Божьей милостью, они еще больше утвердились.

Это мы слышали от верного очевидца, который находился в полку Владимира Андреевича; он поведал великому князю, говоря: «В шестой час этого дня видел я, как над вами разверзлось небо, из которого вышло облако, будто багряная заря над войском великого князя, скользя низко. Облако же то было наполнено руками человеческими, и те руки распро стерлись над великим полком как бы проповеднически или пророчески. В седьмой час дня облако то много венцов держало и опустило их на войско, на головы христиан».

Поганые же стали одолевать, а христианские полки поредели – уже мало христиан, а все поганые. Увидев же такую погибель русских сынов, князь Владимир Андреевич не смог сдержаться и сказал Дмитрию Волынцу: «Так какая же польза в стоянии нашем? какой успех у нас будет? кому нам пособлять? Уже наши князья и бояре, все русские сыны, жестоко погибают от поганых, будто трава клонится!» И ответил Дмитрий: «Беда, княже, велика, но еще не пришел наш час: начинающий раньше времени вред себе принесет; ибо колосья пшеничные подавляются, а сорняки растут и буйствуют над благо рожденными. Так что немного потерпим до времени удобного и в тот час воздадим по заслугам противникам нашим. Ныне только повели каждому воину Богу молиться прилежно и призывать святых на помощь, и с этих пор снизойдет благодать Божья и помощь христианам». И князь Владимир Андреевич, воздев руки к небу, прослезился горько и сказал: «Боже, отец наш, сотворивший небо и землю, помоги народу христианскому! Не допусти, Господи, радоваться врагам нашим над нами, мало накажи и много помилуй, ибо милосердие твое бесконечно!» Сыны же русские в его полку горько плакали, видя друзей своих, поражаемых погаными, непрестанно порывались в бой, словно званые на свадьбу сладкого вина испить. Но Волынец запретил им это, говоря: «Подождите немного, буйные сыны русские, наступит ваше время, когда вы утешитесь, ибо есть вам с кем повеселиться!»

И вот наступил восьмой час дня[147], когда ветер южный потянул из-за спины нам, и воскликнул Волынец голосом громким: «Княже Владимир, наше время настало и час удобный пришел!» – и прибавил: «Братья моя, друзья, смелее: сила Святого Духа помогает нам!»

Соратники же друзья выскочили из дубравы зеленой, словно соколы испытанные сорвались с золотых колодок, бросились на бескрайние стада откормленные, на ту великую силу татарскую; а стяги их направлены твердым воеводою Дмитрием Волынцем: и были они, словно Давидовы отроки, у которых сердца будто львиные, точно лютые волки на овечьи стада напали и стали поганых татар сечь немилосердно.

Поганые же половцы увидели свою погибель, закричали на своем языке, говоря: «Увы нам, Русь снова перехитрила; младшие с нами бились, а лучшие все сохранились!» И повернули поганые, и показали спины, и побежали. Сыны же русские, силою Святого Духа и помощью святых мучеников Бориса и Глеба, разгоняя посекли их, точно лес вырубали – будто трава под косой ложится за русскими сынами под конские копыта. И многие раненые наши, и те помогали, посекая поганых без милости: один русский сто поганых гонит.

И Мамай, увидев новых воинов, что, будто лютые звери, скакали и разрывали врагов, как овечье стадо, сказал своим: «Бежим, ибо ничего доброго нам не дождаться, так хотя бы головы свои унесем!»

И многие погнались за ними и не догнали, потому что кони их утомились, а у Мамая свежи кони его, и ушел он от погони. ‹…›

Страшно, братья, зреть тогда, и жалостно видеть и горько взглянуть на человеческое кровопролитие: как морское пространство, а трупов человеческих – как сенные стога: быстрый конь не может скакать, и в крови по колено брели, а реки три дня кровью текли.

Князь же Владимир сказал: «Братья и други, русские сыны, если кто в живых брата моего сыщет, тот воистину первым будет средь нас!» И рассыпались все по великому, могучему и грозному полю боя, ища победы победителя. Два же каких-то воина отклонились на правую сторону в дубраву. Чуть отошли от места битвы – и набрели на великого князя, избитого и израненного всего и утомленного, лежал он в тени срубленного дерева березового.

Все князья и воеводы, прослышав об этом, быстро устремились и пали в ноги ему, говоря: «Радуйся, князь наш, подобный прежнему Ярославу, новый Александр, победитель врагов: победы этой честь тебе принадлежит!» Князь же великий едва проговорил: «Что там, – поведайте мне». И сказал князь Владимир: «Милостью Божьей и Пречистой Его Матери, помощью и молитвами сродников наших святых мучеников Бориса и Глеба, и молитвами русского святителя Петра, и пособника нашего и вдохновителя игумена Сергия, – тех всех молитвами враги наши побеждены, мы же спаслись».

Князь великий, слыша это, встал и сказал: «Сей день сотворил Господь, возрадуемся и возвеселимся, люди!» И еще сказал: «В сей день Господень веселитесь, люди! Велик ты, Господи, и дивны дела твои все: вечером вселится плач, а наутро – радость!» И добавил: «Благодарю тебя, Господи Боже мой, и почитаю имя Твое святое за то, что не отдал нас врагам нашим и не дал похвалиться тем, кто замыслил на меня злое: так суди их, Господи, по делам их, я же, Господи, надеюсь на тебя!»

И привели ему коня, и поехал с братом своим и с оставшимися князьями и воеводами по месту битвы, восклицая от боли сердца своего и слезами обливаясь, и так сказал: «Братья, русские сыны, князья, и бояре, и воеводы, и слуги боярские! Судил вам Господь Бог такою смертью умереть. Положили вы головы свои за святые церкви и за православное христианство».

Приехал и на другое место, увидел Пересвета-монаха, а перед ним лежит поганый печенег, злой татарин, будто гора. Повернулся князь великий к своим и сказал: «Видите, братья, зачинателя своего, ибо этот Александр Пересвет, пособник наш, благословенный игуменом Сергием, и победил великого, сильного, злого татарина, от которого испили бы многие люди смертную чашу».

И отъехав на новое место, повелел он трубить в сборные трубы, созывать людей. Храбрые же витязи, достаточно испытав оружие свое над погаными татарами, со всех сторон бредут на трубный звук. Шли весело, ликуя, песни пели: те пели богородичные, другие – мученические, иные же – псалмы, – все христианские песни.

Когда же собрались все люди, князь великий стал посреди них, плача и радуясь: об убитых плачет, а о здравых радуется. Говорил же: «Братья мои, князья русские, и бояре поместные, и служилые люди всей земли! Подобает вам так служить, а мне – по достоинству восхвалять вас. Если же сбережет меня Господь и буду на своем престоле, на великом княжении в граде Москве, тогда по достоинству одарю вас. Теперь же вот что сделаем: каждый ближнего своего похороним, чтобы не попали зверям на съедение тела христианские».

Стоял князь великий за Доном на поле боя восемь дней, пока не отделили христиан от нечестивых. Тела христиан в землю погребли, нечестивых тела брошены были зверям и птицам на растерзание.

И сказал князь великий: «Слава тебе, высший Творец, Царь небесный, милостивый Спас, что помиловал нас, грешных, не отдал в руки врагов наших, поганых сыроядцев. А вам, братья, князья, и бояре, и воеводы, и младшая дружина, русские сыны, суждено место между Доном и Непрядвой, на поле Куликове, на речке Непрядве. Положили вы головы свои за землю Русскую, за веру христианскую. Простите меня, братья, и благословите в сей жизни и в будущей!» И плакал долгое время, и сказал князьям и воеводам своим: «Поедем, братья, в свою землю Залесскую, к славному граду Москве, вернемся в свои вотчины и дедины: чести мы себе добыли и славного имени!»

(Памятники литературы Древней Руси. XIV–XV века, с. 132–190)

Повесть о приходе Темир-Аксака

Наши благочестивые предки справедливо приписывали спасение от Тамерлана только заступничеству Пресвятой Богородицы, ибо одними воинскими силами, истощенными жестокой борьбой с Ордой, противостоять сокрушительному новому нашествию они были просто не в состоянии.

В 1395 году, на седьмом году княжения великого князя Василия Дмитриевича[148] и на тринадцатый год после татарщины, по взятии Москвы[149], поднялась великая смута в Орде.

Пришел некий царь Темир Аксак[150] из восточной страны, из Синей Орды, из Самаркандской земли, большую войну затеял, много мятежей поднял в Орде и на Руси своим приходом. Однажды, когда он был еще молод и с голоду крадя кормился, украл он у кого-то овцу, но люди тотчас выследили его. Он же пытался убежать, но быстро многими был окружен, схвачен и связан крепко, и всего его избили нещадно, и решили убить его досмерти; и перебили ему ногу в бедре пополам, и тут же бросили его как мертвого, недвижимым и бездыханным; ибо решили, что умер, и оставили псам на съедение. Лишь только зажила у него эта смертельная рана, поднялся, оковал себе железом ногу свою перебитую, – по этой причине и хромал; потому и прозван был Темир Аксаком, ибо Темир означает железо, а Аксак – хромец; так в переводе с половецкого языка объясняется имя Темир Аксак, которое значит Железный Хромец.

Так и потом, исцелившись от ран, после страшного того избиения, не изменил прежнего злобного нрава, не смирился, не укротился, но только больше испортился: сильнее прошлого и пуще прежнего стал он лютым разбойником… И этот Темир Аксак начал многие войны затевать и частые битвы, многих побед добился, многих неприятелей одолел, много городов разрушил, многих людей загубил, многие страны и земли покорил, многие государства и народы пленил, многие княжества и царства покорил себе…

Пришел Темир Аксак войной на царя Тохтамыша и изгнал он царя Тохтамыша. Оттого распалился окаянный, замыслил в сердце своем и на Русскую землю – полонить ее; как и прежде того, когда за грехи попустил это бог, полонил царь Батый Русскую землю.

И собрал он всех воинов своих, прошел всю Орду, подошел к пределам Рязанской земли, взял город Елец, и князя елецкого захватил, и многих людей замучил. Об этом прослышав, князь великий Василий Дмитриевич собрал воинов своих многочисленных и пошел из Москвы в Коломну, желая встретиться с ним; приступив с войском, встал на берегу у Оки-реки, Темир Аксак же стоял на одном месте пятнадцать дней, помышляя, окаянный, идти на всю Русскую землю, чтобы разорить христиан.

Благоверный же и христолюбивый великий князь Василий Дмитриевич, самодержец Русской земли, прослышал о замышлении на православную веру того безверного, свирепого и страшного мучителя и губителя Аксака Темира-царя; боголюбивый великий князь Василий Дмитриевич, руки к небу вздымая, со слезами молился, говоря: «Создатель и заступник наш, Господи, Господи, посмотри из святого жилища твоего, взгляни – и смири того варвара и сущих с ним, дерзнувших хулить святое великое имя Твое и Пречистой Всенепорочной Твоей Матери! Заступник наш, Господи, пусть не скажет варвар: «Где же Бог их?» – ибо ты наш Бог, который гордым противится! Поднимись, Господи, на помощь рабам твоим, на смиренных рабов своих посмотри! Не допусти, Господи, этого проклятого врага поносить нас, ибо сила Твоя ни с чем не сравнима и царство твое нерушимо! Вслушайся в речи варвара этого, избавь нас и град наш от проклятого и безбожного царя Темир Аксака».

И послал князь великий Василий Дмитриевич весть к отцу своему духовному, боголюбивому архиепископу Киприану, митрополиту киевскому и всея Руси, чтобы народу велел поститься и молиться, с усердием и со слезами к Богу взывать. Преосвященный же Киприан, услышав этот наказ, призвал к себе всех архимандритов и игуменов и повелел им петь по городу всюду молебны, а детям их духовным велел наказать, чтобы соблюдали пост, молитву, и покаянье ото всей души. Сам же преосвященный Киприан-митрополит, также каждый день призывая к себе благоверных князей, благочестивых княгинь и всех властителей и воевод, постоянно наказывал им, поучая; сам же Киприан-митрополит во все дни и часы из церкви не выходил, вознося молитвы Богу за князя и за народ.

Также повелел князь наместникам своим, и властителям, и господским воеводам усилить укрепления и собрать всех воинов. Они же, услышав повеление господина своего, собрали знатных людей и весь город и укрепили оборону.

Благоверный же великий князь Василий Дмитриевич, вспомнив об избавлении царствующего града, когда сохранила Пречистая Владычица наша Богородица стольный город от нашествия язычника царя Хозроя[151], надумал послать за иконой Пречистой Владычицы нашей Богородицы. Пречистую чудную икону взяли и понесли из города Владимира в Москву. И было тогда месяца августа в пятнадцатый день, в самый праздник славного Успения Владычицы нашей Богородицы Присной Девы Марии, вышли на проводы чудесной иконы, которую проводили с честью, с верою и любовью, с ужасом и томлением, с плачем, далеко за город, и в великой вере многие слезы проливали.

Когда же донесли икону эту почти до Москвы, тогда весь город вышел навстречу, и встретил ее с честью Киприан-митрополит с епископами и архимандритами, с игуменом и дьяконами, со всеми служителями и причтом церковным, с монахами и монахинями, с благоверными князьями, с благоверными княгинями, и с боярами, и с боярынями, мужчины и женщины, юноши, девы и старцы с подростками, дети, младенцы, сироты и вдовы, нищие и убогие, всякого возраста мужи и жены, от мала и до велика, все многое множество народа бесчисленного, и люди с крестами и с иконами, с евангелиями и со свечами, и с лампадами, с псалмами и с песнями и пеньем духовным, а лучше сказать – все в слезах, от мала и до велика, и не сыскать человека не плачущего, но все с молитвой и плачем, все со вздохами неумолчными рыданьем, в благодарности руки воздевая к небу, все молились святой Богородице, восклицая и говоря: «О Всесвятая Владычица Богородица! Избавь нас и город наш Москву от нашествия поганого Темир Аксака-царя, и каждый город христианский и страну нашу защити, и князя и людей от всякого зла оборони, и город наш Москву от нашествия варварских воинов, избавь нас от пленения врагами, от огня, и меча, и внезапной смерти, и от теперь охватившей нас скорби, и от печали, нашедшей на нас ныне, от сегодняшнего гнева, и бед, и забот, от предстоящих нам всем искушений избавь, Богородица, своими спасительными молитвами к Сыну своему и Богу нашему, который своим пришествием уже нас спасал, нищих и убогих, скорбящих и печальных; умилосердись, Госпожа, о скорбящих рабах твоих, на тебя надеясь, мы не погибнем, но избудем тобою наших врагов; не предавай нас, заступница наша и наша надежда, в руки врагам-татарам, но избавь нас от врагов наших, враждебных советы расстрой и козни их разрушь; в годину скорби нашей нынешней, нашедшей на нас, будь верной заступницей и помощницей, чтобы, от нынешней беды избавленные тобою, благодарно мы воскричали: «Радуйся, заступница наша безмерная!»

Так по Божьей благодати неизреченной милости, молитвами святой Богородицы, город наш Москва цел и невредим остался, а Темир Аксак-царь возвратился назад, ушел в свою землю. Что за преславное чудо! Что за великое диво! Какое милосердие к народу христианскому! В тот самый день, как принесли икону пречистой Богородицы из Владимира в Москву, – в тот же день Темир Аксак-царь испугался, и устрашился, и ужаснулся, и в смятение впал, и нашел на него страх и трепет, вторгся страх в сердце его и ужас в душу его, вошел трепет в кости его, и тотчас он отказался и убоялся воевать Русскую землю, и охватило его желание побыстрее отправиться в обратный путь, и скорей устремился в Орду, Руси тылы показав, и повернул с соплеменниками своими восвояси; возвратились без успеха, впали в смятение и заколебались, как будто кто-то их гнал.

Не мы ведь их гнали, но Бог изгнал их незримою силой своей и Пречистой Своей Матери, скорой заступницы нашей в бедах, и молитвой угодника его, боголюбивого преосвященного Петра, митрополита киевского и всея Руси, твердого заступника нашего города Москвы и молебника от находящих на нас бед; наслал на них страх и трепет, чтобы застыли на месте.

Ибо милостив Бог и силен, может все, что хочет, и милостив к нам, ибо избавил нас от рук враждебных татар, избавил нас от битвы, и от меча, и от кровопролития: мощной десницей своей разогнал врагов наших, сынов Агари, рукою твердою, рукою крепкою устрашил ты сынов Измайловых; не наши воеводы прогнали Темир Аксака, не наши войска устрашили его, но силой незримой напал на него страх и трепет, страхом Божьим он устрашился, гневом Божьим изгнан был, и без добычи ушел прочь из Русской земли, отступив туда, откуда пришел, земли Русской едва коснувшись, – не надругался, не обездолил, не повредил ей ничем, но ушел без оглядки. Мы поднялись и стали открыто, он же, принизясь, исчез; мы ожили и исцелели, ибо помощь нам дал Господь, сотворивший небо и землю.

Благоверный же великий князь Василий Дмитриевич, услышав об уходе проклятого и зловерного царя Темир Аксака, возвратился снова во владения свои, в город Москву, и встретил его боголюбивый Киприан, митрополит киевский и всея Руси, с крестами и с иконами, с архидьяконами и с архимандритами, с игуменами, с попами и с дьяконами, и весь народ христианский с радостью великою. Благоверный же великий князь Василий Дмитриевич, и святитель, и все люди со слезами руки к небу вздымали и благодарность возносили, говоря:

«Десница твоя, о Господи, прославилась твердостью, правая твоя, Господи, рука сокрушила врагов, и величием славы твоей стер ты противников наших», – ибо безумный Темир Аксак, со множеством бесчисленных войск придя, с позором ушел.

Благоверный же великий князь Василий Дмитриевич, войдя в храм Пречистой Владычицы нашей Богородицы, увидел чудотворную икону Пречистой Владычицы нашей Богородицы Владимирской; упав сердечно пред ликом святой иконы, пролил слезы умильные из очей своих и говорил: «Благодарю тебя, госпожа пречистая, Пренепорочная Владычица наша Богородица, христианам державная помощница, что нам защиту и твердость показала; избавила ты, Госпожа, нас и город наш от зловерного царя Темир Аксака».

Благоверный же великий князь Василий Дмитриевич и боголюбивый архиепископ Киприан, митрополит киевский и всея Руси, повелели вскоре на том месте, где встречали чудотворную икону, поставить церковь во имя Пречистой Богородицы, славной встречи ее на память о той незабвенной милости божьей, чтобы не забыли люди дел Божьих. Эту же церковь освятил сам митрополит, поставили монастырь[152], и поведено тут было жить игумену и братии. И с тех пор постановили праздник праздновать месяца августа в двадцать шестой день, в день поминовения святых мучеников Андреана и Наталии. Эта же чудесная икона святой Богородицы написана была рукою святого апостола и евангелиста Луки[153]. Мы же, грешные слуги Христовы, слышав об этом чуде Господа нашего Иисуса Христа и Пречистой Его Матери Богородицы, решили все это записать. Ее молитвами, Христе Боже наш, помилуй нас ныне и присно и во веки веков. Аминь.

(Россия героическая, с. 45–51)

Повесть о стоянии на реке Угре

Ход войны всегда окутан мраком неизвестности: не всегда удается вскрыть силы и намерения врага, не всегда удаются собственные планы. Можно поэтому понять метания и неуверенность великого князя Ивана III Васильевича (1440-1505 гг.), будущего первого «государя всея Руси», поставившего на карту в борьбе с все еще могущественной Ордой будущность своего государства. В такой ситуации воину и государственному деятелю особенно важно иметь духовную поддержку в молитве и благословении священноначалия и смирение в осознании конечности своих сил и мудрости в сравнении с могуществом и премудростью Подателя всяческих благ.

В год 6988 (1480). ‹…› Пришла весть к великому князю, что на него идет царь Ахмед[154] со всею Ордою своею, и с царевичами, уланами[155] и князьями, и с королем Казимиром[156] заодно. Ведь этот король натравил царя на великого князя, мечтая погубить христиан. Князь же великий пошел на Коломну, и сам остановился в Коломне, а сына своего великого князя Ивана оставил в Серпухове, прочих же князей и воевод разместил вдоль берега Оки. Когда царь Ахмед услышал, что князь великий стоит со всем своим войском вдоль берега Оки, то пошел он в сторону Литовской земли, обходя реку Оку, для того, чтобы дождаться шедших к нему на помощь войск короля Казимира, и проводники повели татар к Угре-реке на броды. Князь же великий послал сына, и брата, и воевод своих на Угру со всем своим войском. И встали они на Угре и заняли броды и перевозы.

А сам князь великий поехал с Коломны на Москву ко Всемилостивому Спасу, и Пречистой Госпоже Богородице, и ко святым чудотворцам, прося помощи-заступничества православному христианству, и собрал он на совет митрополита Геронтия, свою мать великую княгиню Марфу, своего дядю Михаила Андреевича, своего духовного отца архиепископа Ростовского Вассиана и всех своих бояр: все они находились тогда в Москве в ожидании осады. Горячо они его умоляли крепко встать против басурман за православное христианство.

Князь великий их послушался и, приняв благословение митрополита, пошел на Угру. И когда пришел, то встал в Кременце с малыми силами, а все войско отправил на Угру.

Царь же со всем своим войском шел по Литовской земле, ожидая встречи с королем. Но король не пришел на встречу с ним, ни послов к нему не прислал, так как был занят своими делами: ведь тогда Менгли-Гирей, царь Перекопский[157], в угоду великому князю московскому разорял Волынскую землю. Ахмед пришел к Угре со всем своим войском, намереваясь перейти реку, и начали татары и русские перестрелку. Одни внезапно атаковали войско князя Андрея, а другие – войско великого князя, третьи наступали на войско его воевод. Выстрелами из луков и залпами из пищалей наши отогнали татар от берега, а татарские стрелы падали возле наших воинов, не причиняя им вреда. И много раз приступали татары к берегу, и всякий раз без успеха отступали, и ждали они, когда замерзнет река, ведь начались тогда большие холода и река стала. И были они одержимы страхом, так как каждая из воюющих сторон опасалась другой.

Пришли в это время из Великих Лук князю на помощь в Кременец братья его князья Андрей и Борис. Князь же великий милостиво их принял. И когда стала река, тогда князь великий повелел сыну своему великому князю Ивану, и брату своему князю Андрею, и всем воеводам своим со всеми войсками прийти к нему в Кременец, так как опасался татарского наступления и готовился к большому сражению.

А в городе Москве все пребывали в страхе и готовились исполнить свой долг, ни от кого не ожидая помощи, только молились непрестанно со слезами и воздыханиями Вседержителю Спасу и Богу нашему Иисусу Христу и Пречистой Его Матери Преславной Богородице. Тогда случилось преславное чудо святой Богородицы: когда наши отступили от берега, татары, одержимые страхом, бросились бежать, думая, что русские нарочно отступают от берега, чтобы завлечь их в западню. А наши, думая, что татары перешли за ними реку, не стали преследовать их и собрались в Кременце. Князь же великий с сыном и братьями, и со всеми воеводами пошел к Боровску, чтобы на Боровских полях дать татарам сражение, и послушался он злых людей, сребролюбцев, богатых и брюхатых, предателей христианских, пособников бусурманских, которые советовали ему бежать, так как «мы не можем с ними бой принять». Это сам дьявол говорил их устами, тот самый, который в древности обратился в змею и соблазнил Адама и Еву.

И объял князя ужас, и захотел он бежать от берега, а свою супругу, великую княгиню Римлянку[158], и казну с нею послал на Белоозеро, а мать его великая княгиня не захотела бежать, а пожелала остаться в Москве. И показалось ему, что разгневался на него Бог, и перейдет царь на эту сторону Оки, и Москву возьмет, и бежать ему будет надо к морю-окиану. А на Москве находился владыка Ростовский Вассиан и, узнав, что хочет князь великий бежать от берега, написал грамоту к великому князю на Угру. ‹…›

Князь же великий не послушался того, что ему написал владыка Вассиан, а слушал он своих советников. Все это были бояре богатые, не советовавшие князю великому стоять против татар за христианство и биться с ними, а только советовавшие ему бежать прочь, а христиан предать, считая, что ни к чему погибать сражающимся в бою, пусть те лучше помышляют о приумножении богатства, о жене и детях. И сбылись на них слова апостола Павла: «Пусть тот воин, который погрязнет в житейских сквернах, не будет угоден воеводе, пусть тот, кто страдает, кого принуждают и незаслуженно мучают, не идет к венцу».

Те же самые бояре рассказывали великому князю, внушая ужас, как под Суздалем был бой его отцу с татарами, как взяли в плен татары князя Василия и избили его[159]. Ведь так и князь великий Дмитрий Иванович[160] бежал в Кострому, когда Тохтамыш приходил, а он с царем не бился. Князь же великий, подчиняясь их мыслям и словам, оставил все свое войско у Оки на берегу, а городок Каширу сам велел сжечь, и пошел на Москву. А князя Ивана Ивановича там оставил, у Оки, а при нем – князя Даниила Холмского и наказал тому, что как только князь великий приедет в Москву и пошлет за ним, так пусть тотчас едет к нему с сыном в Москву.

И как приехали к посаду у города Москвы, то увидели, что горожане готовятся к осаде, и как только те увидели князя великого, то возмутились, стали князя великого стыдить и обвинять, так говоря: «Когда ты, государь, князь великий, правишь нами тихо и мирно, тогда ты нас весьма обременяешь непомерными налогами, а ныне, сам разгневав царя, дани ему не платишь, а нас продаешь царю и татарам». И приехал князь великий в город Москву, и встретил его митрополит, а с ним владыка Вассиан Ростовский. И начал владыка Вассиан резко выговаривать князю великому, называя его беглецом, так говоря: «Вся кровь христианская падет на твою голову, потому что ты, предав христиан, бежишь прочь, а боя с татарами не принимаешь и биться с ними не хочешь. Отчего ты боишься смерти? Человек не бессмертен, а смертен, и раньше, чем положено, не умрут ни человек, ни птица, ни зверь, дай мне лучше воинов под мое начало, тогда и я, старый, пойду против татар», и много подобного ему говорил, а горожане роптали на великого князя. Из-за этого князь великий не стал жить в городе на своем дворе, боясь, что горожанам придет в голову злая мысль схватить его. Поэтому и жил он в Красном сельце, а к сыну посылал грамоты, чтобы он тотчас же приехал на Москву. Сын же его, мужество показав, принял от отца выговор, но не отошел от берега и христиан не предал. Князь великий, увидев, что сын никаких его слов не слушает, послал к князю Данилу, велев ему силой привести сына к себе. Князь Данило этого не сделал, а только сказал князю Ивану: «Поезжай к отцу», а тот отвечал: «Лучше мне здесь умереть, нежели к отцу уехать».

А татары искали удобной дороги, чтобы на нее тайно перейти да идти походом до самой Москвы, и подошли они к Угре-реке возле Калуги, намереваясь переправиться на тот берег, и об этом дозорные донесли сыну великого князя. Князь же Иван Иванович, сын великого князя, подошел со своими войсками к самой реке Угре и встал так, чтобы не дать татарам переправиться на другой берег. Пробыв в Красном сельце две недели, князь великий, наконец, уступил уговорам владыки Вассиана и возвратился на Угру, и встал он в Кременце далеко от берега.

А к царю великий князь послал с челобитием и с подарками, умоляя, чтобы он отступил прочь и своего улуса не разорял. Царь же отвечал: «Советую князю добром, чтобы он сам приехал и бил челом мне, как его отцы били челом нашим братьям в Орде». Князь же великий побоялся к нему ехать, опасаясь измены и злого умысла. И когда царь услыхал, что князь великий не хочет к нему ехать, то послал к нему сказать: «Если сам не хочешь ехать, то пришли сына или брата». Князь же великий этого не сделал.

Все лето царь так похвалялся: «Даст бог, наступит зима, все реки станут, и тогда много дорог будет на Русь». С Дмитрова дня наступила зима, и реки все замерзли, и ударили такие морозы, что и сказать нельзя. Тогда царь испугался и со своими татарами побежал прочь ноября в 11-й день. Ведь были татары нагие и босые, ободрались все. Когда царь вернулся в Орду, то убили его там ногаи[161].

В год 6980 (1480) возвратился князь великий на Москву и возблагодарил Бога, и Пречистую Богородицу, и святых чудотворцев, избавивших нас от поганых. Обрадовались, и развеселились все люди, и возблагодарили Бога, и Пречистую Богородицу, так говоря: «Не ангел, не человек спас нас, а сам Господь спас нас заступничеством Пречистой и всех святых. Аминь».

Той же зимой возвратилась из бегов великая княгиня Софья, ведь она бегала от татар на Белоозеро, хотя ее никто не гнал. И по каким землям мы ни ходили, всюду видели, что пуще, чем от татар, страдает народ от боярских холопов, кровопийцев христианских. Воздай же им, Господи, за дела их и за лукавство их, и за все, что они совершили, воздай им. Ведь были здесь и жены их, кровопийцы возлюбили женщин больше, чем православную веру и святые церкви, от которых мы просветились, породнившись банею святого крещения; потому-то они и согласились предать христианство, что их ослепила злоба. Но премилостивый Бог пожалел создания рук своих, внял слезам христианским, помиловал нас, благодаря заступничеству Пречистой Своей Матери и всех святых. Аминь.

Все это я написал не для того, чтобы кого-нибудь упрекнуть, но для того, чтобы не возгордились несмысленые в своем безумии, так говоря: «Мы своим оружием избавили Русскую землю». Но пусть они воздадут славу Богу и Пречистой Его Матери Богородице, которые нас спасли, пусть несмысленые очнутся от такового безумия, а добрые, мужественные, услышав все это, приумножат брань к брани и мужество к мужеству за православное христианство против бусурманства, и пусть они восприимут в сей жизни от Бога милость, а от государя великого князя – пожалование, а от народа – честь и хвалу, и еще в будущей жизни пусть получат венец нетленный от Вседержителя Бога и наследуют царствие небесное. Аминь.

О храбрые, мужественные сыновья русские! Постарайтесь защитить свое отечество, Русскую землю, от поганых, не жалейте своих жизней, пусть никогда не увидят глаза ваши разорения святых церквей и домов ваших, и погибели детей ваших, и поругания жен и дочерей ваших!

Пострадали иные великие славные земли от турок, а именно: болгары, греки, и хорваты, и Босния, и другие многие земли, и все оттого, что не встали мужественно на свою защиту! И сами погибли, и отечество, и землю, и государство свое погубили, и скитаются теперь по чужим странам, бедные и воистину странные, и многих слез и плача достойные, укоряемые и поношаемые, и оплевываемые за то, что лишены мужества. А те, что убежали в чужие страны с имуществом многим, и с женами, и с детьми, погубили вместе с золотом и душу свою и тело, ведь лучше было бы воздать дань тем, кто погиб, чем бездомными скитаться по чужим странам. Довелось мне видеть своими глазами грешными великих государей, спасшихся от турок с имуществом своим и скитающихся подобно странникам и в таковой беде смерти у Бога просящих, как благодеяния. Пощади, Господи, нас, православных христиан, молитвами Богородицы и всех святых. Аминь.

(Россия героическая, с. 61–67)

Повесть об обороне Опочки

Героическая 28-дневная оборона крохотной крепости Опочка в 1517 г., относящаяся к славным эпизодам русско-литовской войны 1512-1522 гг., покрыла тяжелое поражение русской рати под Оршей (1514 г.) и дала возможность русским заключить почетный мир, сохранив за собой важный в стратегическом отношении город Смоленск. В честь чудесной помощи преподобного Сергия Радонежского опочане впоследствии построили в городе храм, посвященный игумену земли русской.

Посол римского императора Максимилиана, не зная о лукавстве короля литовского Сигизмунда[162], послал к нему братолюбивое послание и охранные грамоты великого князя и самодержца Василия Ивановича[163]. А Сигизмунд, с великой хитростью используя охранные грамоты, послал своих послов в Москву к великому князю, обманывая его, якобы он мира просит, и приехали послы в Москву. А сам король тогда пошел в Полоцк и оттуда послал своих гетманов и воевод польских со множеством войска и с наемными отрядами, и с большим полком пушечным и пищальным на окраину государства великого князя, на псковский город Опочку.

Когда королевское войско окружило город Опочку, то начали они стрелять из больших пушек и пищалей и совершать приступы на стены со всех сторон.

А воевода и наместник опочский Василий Михайлович Салтыков со всеми людьми, что были в городе, стояли крепко против королевского воинства, так как Бог им помогал, и во время приступов убили великое множество королевских воинов из пушек и из пищалей, задавили большими катками[164] и стенобитными орудиями. И так они яростно сражались, что уже не могли сыскать в городе никакого метательного оружия, ни камней, чем биться с врагами, но все пометали на супостатов. А королевские воеводы, узнав об этом, начали посылать в город гонцов, предлагая им сдаться.

А тем временем воевода Василий Михайлович Салтыков беспрестанно подбадривал всех людей, находившихся в городе, так им говоря: «Лучше уж нам злой смертью умереть, чем сдаться латинянам!» И пошли они в церковь, вознося прилежно молитвы к Богу и приготовляясь к смерти, так как тогда еще не поспели к ним на помощь воеводы великого князя, но однако надежды они не теряли.

В то время одна женщина в городе том увидела во сне великого из преподобных чудотворцев Сергия, который говорил ей так: «Почему воевода и все горожане объяты недоумением, будто у них нет никакого метательного оружия, которым можно было бы биться с супостатом? Разве они не знают, что есть много камней, зарытых в земле за алтарем городской церкви?» Когда женщина проснулась, она пошла и рассказала о том, что она видела, воеводе и всем людям. Они же не приняли во внимание ее рассказ. Какой-то нищий, услыхав об этом, пошел к церкви той, хотя его никто не посылал, и начал там копаться и наткнулся на такой большой камень, что двадцать человек едва могли его сдвинуть с места. Когда люди это увидели, то начали тут же копать землю. И нашли там большое подземелье, полное камней, о котором никто раньше не подозревал. И много этих камней принесли на городские стены.

А неприятель об этом ничего не знал и готовил свои всякие осадные орудия, чтобы разбить стены города. Ночью же враги приставили к стенам лестницы. А наутро к стенам, не скрываясь, подступило бесчисленное множество воинов, которые надеялись без труда захватить город, не ожидая, что в городе имеется какое-либо защитное оружие. И ринулись они на городские стены, толкая друг друга, все вместе. Горожане же, осмелев, с Божьей помощью вооружившись храбростью, стали метать на осаждающих заготовленные ими поленья, бревна и множество новообретенных камней. И убили они такое бесчисленное множество литовцев и поляков, что их трупами заполнились все рвы под стенами города со всех сторон и кровь человеческая текла быстрыми струями, как река. А главного польского воеводу убили и знамя его взяли.

Тем временем [русские] воеводы подоспели и ударили по литовскому войску. Так как Бог им помог, то убили они немало воинов, а других взяли в плен и послали к главным воеводам. Тогда же сюда подошли на помощь литовцам и польские воеводы с большим войском, а их тут побили и убили четыре тысячи воинов вместе с воеводами. У некоторых воевод взяли в плен много воинов, захватили польские и литовские пушки и пищали, и, таким образом, все отправили к главным воеводам.

А королевские гетманы и воеводы, увидев, что немало воинов уже убито, и узнав, что на них идут вблизи главные силы великого князя с воеводами, ударились в бегство, побросав все свое воинское снаряжение, которое было приготовлено для осады города Опочки. Некоторые защитники города погнались за врагами и нашли на дорогах и в лесах много воинов такими изможденными и расслабленными и безгласными от полученных ран, будто их невидимо поразил Бог; они многих взяли в плен и привели в город. А иных нашли в лесах: те сидели и спали на толстых колодах, по десяти человек на колоде. И зажгли тогда одно из бревен под ними. Они же нисколечки не шелохнулись, так и сгорели все. А пленные воины рассказывали: «Когда мы стояли под этим городом, то много раз приходилось нам видеть монаха, сидящего на одной из городских башен. Мы же из пушек и пищалей стреляли по нему, но не могли ему причинить никакого вреда. Тогда объял нас ужас, и мы побежали».

(Россия героическая, с. 69–71)

Иван Пересветов

Большая челобитная

Падение «второго Рима» – Константинополя – в 1453 г. оказало огромное влияние на православное мировоззрение, вынужденное принять факт порабощения христианской столицы иноверцами. В этот период получила распространение изложенная дворянином Иваном Пересветовым в челобитной на имя Ивана Грозного концепция правды Божией, трактуемой как исполнение воли Божией христианином в неленостном и праведном служении земному отечеству, в устроении Его царства на земле. Челобитная, написанная от имени молдавского господаря Петра Рареша, напоминает по форме военный трактат в части, касающейся обязанностей главнокомандующего.

Любопытно, что Иван Пересветов возводил свое происхождение к знаменитому воину Александру Пересвету, павшему на Куликовом поле.

Пусть, с Божьей помощью, всякий, кто хочет, знает, что когда пропадает у царя врожденная воинская доблесть и сходит на него великая кротость, это и есть происки врагов его: не будет царь помышлять ни о военном деле, ни об управлении царством своим, а станет веселиться с теми, кто распаляет ему сердце путями различных соблазнов. И напустит он великую печаль на своих воинов, на все свое царство великие неутолимые беды от своих вельмож. И все будет ему немило, ни воинская доблесть, ни существование всего царства. А если будет добиваться доступа к нему кто-либо из умудренных в делах войны или собственная его врожденная царская доблесть, то поставит он их ни во что.

А Петр[165], молдавский воевода, так сказал: «Если желаете узнать о царской умудренности в военном деле и о правилах царской жизни, то прочтите о полном порабощении греков и не пожалейте себя при этом – там-то и найдете Божью помощь. Бог помогает не ленивым, а тем, кто трудится и Бога призывает в помощь, тем, кто любит правду и судит праведным судом. Правда – сердечная радость Богу, для царя же – великая мудрость».

Так говорит Петр, молдавский воевода: «Поленились греки твердо стать против неверных за веру христианскую, а теперь вот они поневоле оберегают от нападений веру мусульманскую. Отнимает у греков и сербов турецкий царь семилетних детей для военной выучки и обращает их в свою веру, а они, расставаясь с детьми своими, плачем великим плачут, да нечем помочь себе».

Ехал я, государь, из Венгрии через Молдавию и пять месяцев пробыл у Петра, молдавского воеводы. И так он говорит: «Боже, сохрани ее от неверных и от ересей враждебных». И того он не одобряет, когда крест целуют, а изменяют: это вот великая ересь, когда за веру христианскую не стоят и государю верой не служат. И тут на обе стороны много ложится греха. Ведь того они не держат крепко, чем вера христианская украшена.

Вот что говорит Петр, молдавский воевода, о турецком царе султане Магомете[166]: «Хоть неправославный царь, а устроил то, что угодно Богу: в царстве своем ввел великую мудрость и справедливость, по всему царству своему разослал верных себе судей, обеспечив их из казны жалованьем, на какое можно прожить в течение года. Суд же он устроил гласный, чтобы судить по всему царству без пошлины, а судебные расходы велел собирать в казну на свое имя, чтобы судьи не соблазнялись, не впадали в грех и Бога не гневили. А если наградит он какого вельможу за верную службу городом или областью, то пошлет к своим судьям и велит выплатить тому по доходной росписи единовременно из казны.

И если провинится судья, то по закону Магомета такая предписана смерть: возведут его на высокое место и спихнут взашей вниз и так скажут: «Не сумел с доброй славой прожить и верно государю служить». А с других живьем [кожу] обдирают и так говорят: «Нарастет мясо, простится вина». И нынешние цари живут по закону Магометову с великой и грозной мудростью. А провинившемуся смерть предписана, а как найдут провинившегося, не помилуют и лучшего, но казнят по заслугам дел его. И так говорят: «Писано от Бога: каждому по делам его».

Так говорит Петр, молдавский воевода, про русское царство, что: «Сами вельможи русского царя богатеют и в лени пребывают, а царство его в скудость приводят. Потому называются они слугами его, что прибывают на службу к нему в нарядах, на конях и с людьми, но за веру христианскую некрепко стоят и без отваги с врагом смертную игру ведут, так что Богу лгут и государю».

И так еще говорит Петр, молдавский воевода: «Что из того, что их много, раз нет у них верного сердца, а смерти боятся и умирать не хотят. Богач никогда не мечтает о войне, а о покое мечтает. Пусть хоть богатырь разбогатеет, и тот обленится».

Так говорит Петр, молдавский воевода: «Воина содержать, что сокола кормить: всегда ему сердце веселить, никакой печали к нему не подпускать».

И так еще говорит Петр, молдавский воевода: «Нужно, чтобы столь могущественный государь со всего царства доходы брал себе в казну и из казны своей воинам сердце веселил, тогда казне его конца не будет. Кто из воинов отважно будет вести смертную игру с врагом государевым и крепко стоять за веру христианскую, то таковому воину и честь воздавать, и сердце веселить, и жалованье прибавлять из государевой казны, и к таким воинам – сердце обращать, к себе их приближать, верить им во всем, просьбы их выслушивать обо всем, любить, как отец детей своих, и быть к ним щедрым».

И говорит Петр, молдавский воевода: «Сильно и прославленно и всем богато это царство Московское! А есть ли в этом царстве правда?» А служит у него москвитянин, и он спросил того: «Все ты знаешь о царстве том Московском, скажи мне истинно!» И стал тот говорить Петру, молдавскому воеводе: «Вера, государь, христианская добра, во всем совершенна, и красота церковная велика, а правды нет». Тогда Петр, молдавский воевода, заплакал и так сказал: «Коли правды нет, ничего нет».

И так еще говорит Петр, молдавский воевода: «Христос есть истинная правда, ярче солнца освещает Он всю небесную высоту и земную ширину и бессчетные глубины преисподние. В каком царстве правда, там и Бог пребывает, и не поднимется Божий гнев на это царство. Ничего нет сильнее правды в божественном Писании. Богу правда – сердечная радость, а царю – великая мудрость и сила. Помилуй, Господи, веру эту христианскую от их неправды. Так всею неправдою боролся с греками дьявол, ненавидя христианскую веру, потому что вера христианская Богу любезна; больше других вер любит ее Бог, а дьявол одолел всякой неправдой».

Так говорит Петр, молдавский воевода, и молит Бога: «Боже, сохрани и милостив будь к благоверному русскому царю великому князю всея Руси Ивану Васильевичу и к царству его, чтобы не уловили и его также вельможи своим коварством, чтобы не укротили его воинственный дух, боясь смерти, чтобы им, богачам, не погибать. Издавна не одобряют того мудрые философы, что иные становятся вельможами при царе не по своим военным заслугам, не по другим каким дарованьям. А царю нельзя быть без воинского духа: ангелы Божьи, небесные силы, и те ни на один миг не выпускают из рук своих пламенное оружие, от Адама и доныне охраняют род христианский – и те службой своей не томятся. А царю как без воинского духа быть? Воином силен и славен царь. Царь на престоле своем – благодать Божья и мудрость великая, а к воинам своим щедр, как отец к детям. Какова щедрость царя к воинам, такова и мудрость его. Щедрая рука никогда не оскудевает, а славу себе великую приобретает».

И так еще сказал Петр, молдавский воевода: «Не веру любит Бог, правду. Истинная правда – Христос, Бог наш, сын Бога возлюбленный, нераздельный в Божестве единой Троицы, едино Божество и сила. И оставил Он нам Евангелие – правду, а любя веру христианскую больше всех других вер, указал путь в царство небесное. А греки читали Евангелие, иные же слушали, но Божьей воли не исполняли, возвели хулу на Бога и впали в ересь».

И так еще сказал Петр, молдавский воевода: «Если какая земля находится в порабощении, все зло творится в этой земле: воровство, разбой, притеснения, великое разоренье всему царству, во всем там гневят Бога, а угождают дьяволу. Так и у царя благоверного Константина наполнились вельможи всеми этими беззакониями и прогневили Бога, так что из-за вельмож Константина живые у них завидовали мертвым, а свободные – рабам этих вельмож. А забыли про то греки, что показал Господь Бог знамение на фараоне, египетском царе, когда его и вельмож его утопил в море за то, что обратил он в рабство израильтян. Так что великое это знаменье от Бога: не любит Господь гордыни и рабства. За это же и греки погибли: за гордыню и рабство. А израильтяне усилились и возгордились, забыли Бога и погибли в неволе и рассеянии, нет у них независимого царства. И Сына Божия – Христа, царя небесного, не признали они, так окаменело в гордыне их сердце».

И так еще сказал Петр, молдавский воевода: «Видим мы, как они гибнут, ибо враждебен Господь Бог гордым, обращает на них за неправду неутолимый гнев. А правду любит Господь, правда сильнее всего. Турецкий царь султан Магомет великую правду ввел в царстве своем, хоть иноплеменник, а доставил Богу сердечную радость. Вот если б к той правде да вера христианская, то бы и ангелы с ними в общении пребывали».

(Памятники литературы Древней Руси. Конец XV – первая половина XVI века, с. 603–626)

Казанская история

Взятие в 1552 г. Казани войсками Иоанна IV Васильевича (1530-1584 гг.) положило конец многовековой угрозе русским землям с Востока. В этом походе совсем еще молодой царь проявил недюжинное мужество и рассудительность; нельзя не обратить внимания и на великую веру и постоянную горячую царскую молитву. Русское войско сопровождало многочисленное священство, оказавшее деятельную помощь царю и воеводам в поддержании боевого духа ратников.

И окружили русские воины город Казань. И напоминало большое их войско море, волнующееся около Казани, или большую вешнюю воду, разлившуюся по лугам. Все же воины: избранные стрелки, и копьеносцы, и тулоносцы[167], и добрые конники – все, словно огнем, дышали на Казань боевой дерзостью и гневом, и блистало оружие на храбрых воинах, как пламя, иначе сказать – как солнце, слепя людям глаза, и, словно звезды, сверкали золотые шлемы на головах их и щиты, и видны были копья в руках.

Царь же великий князь, окружив Казань и объехав вокруг города, осмотрел высоту стен и места, подходящие для приступа. И, осмотрев все, подивился он необычной красоте стен и крепости города. Город же Казань очень-очень крепок: стоит он на высоком месте между двух рек, Казани и Булака, и огражден семью стенами из длинных и толстых дубовых бревен. Промежутки же между стенами засыпаны песком и мелким камнем. Толщина стен со стороны рек Казани и Булака достигает трех саженей, и места эти неприступны. Словно крепкими стенами, окружен был водами город тот, только с одной стороны – со стороны было небольшое место для приступа. Но в том месте городская стена была толщиною в семь сажень, и возле нее был выкопан глубокий ров.

Поэтому и обрели казанцы немалую силу и ничего не боялись, хотя бы и все окрестные царства, соединившись, поднялись и выступили против них, ибо крепок был их город. Но еще крепче, чем город их, были они сами, ибо хорошо владели искусством боя. И никем не были они побеждаемы, и трудно было отыскать таких мужественных и злых людей во всей вселенной!

И повелел царь великий князь вооружиться воинам, и подступать к городу, и сооружать разные боевые приспособления и устройства для взятия города: ставить предназначенные для штурма городки и многочисленные большие туры, насыпать их землей и готовить большой стенобитный наряд. И когда вскоре построены были многочисленные туры и приготовлен весь огневой наряд, повелел он городки те, и большие туры, и пушки близко подкатить к городским стенам и вдоль рвов около города и бить со всех сторон по городским стенам из больших пушек, ядра у которых были высотой по колено и по пояс человеку, кроме того, стрелять день и ночь из многочисленных больших огненных пищалей и из бесчисленных луков внутрь города. И сам объезжал он ночью и днем полки свои, понуждая воинов к приступу и наставляя их, обещая им дары и почести.

И двенадцать раз подступали к городу все русские воины, конные и пешие, штурмуя его, и в течение сорока дней били по городским стенам день и ночь, ежедневно досаждая казанцам, не давая им поспать после ратного труда, замышляя многочисленные стенобитные козни и много трудясь, иногда так, иногда иначе, но ничем не смогли они повредить городу. И стоял он твердо и непоколебимо, словно большая каменная гора, ни в каком месте от сильной пушечной стрельбы не шатаясь, не колеблясь. И не могли придумать стенобитные бойцы, что сделать с городом.

Князья же и воеводы московские также видели, что не слабеют казанцы, и сильно затосковали. И говорили они самодержцу, когда поутру съезжались к нему в стан на совет: «Видим мы, господин царь, что лето уже подходит к концу и приближаются осень и зима, а путь нам с тобою на Русь далек и тяжек, а казанцы нисколько не ослабели, но еще крепче стоят и снова готовятся к бою, а все съестные припасы – твои и наши – потонули в Волге, когда ветром разбило ладьи. Следует тебе теперь послушать нас и от Казани отступить и со всеми силами возвратиться на Русь, поскольку подходит неблагоприятное время, дабы все мы здесь понапрасну не умерли с голоду, а оставшихся в живых не перебили казанцы».

И ответил он им: «Как же похвалят нас, о великие мои воеводы, все народы, досаждающие нам! Почему раньше времени стали вы боязливы, еще совсем мало тягот испытав? И что скажут о нас враги наши? И кто не посмеется над нами, часто приходящими сюда и привозящими такой тяжелый наряд и всегда великое дело начинающими, но не совершающими его, ничего доброго сделать не успевающими, только обременяющими себя тяжким трудом?! Говорите вы мне, словно неразумные: для себя ли одного так тружусь я и так страдаю, не общей ли ради пользы мирской? И разве не ваша это и не моя держава – Русская земля? И я, стоящий над вами, единственный, у кого царское имя, венец и багряница – разве бессмертен я? И разве не ждет меня такой же гроб в три локтя, как всякого человека? Но хочу исполнить я завет свой, ибо Бог помогает мне, и вместе с вами положить конец дерзости поганых. Или не помните вы слов своих, когда еще в палате моей, в Москве, советовался с вами и вы хорошо сказали мне: «Дерзай и не бойся! И царствовать с тобой, и умереть готовимся»? И развеселили вы мне тогда сердце, теперь же опечалили.

А о хлебе что печетесь? Разве не сможет Бог прокормить нас малыми хлебами, как некогда в древние времена пятью хлебами напитал он пять тысяч иудеев? Или не распознали вы милость Божию: вспомните, как раньше, когда приходили мы сюда и многие наши люди и кони, поев и попив здешней воды из этих рек, умирали после долгой болезни; теперь же Бог усладил воды эти, сделав их вкуснее меда и молока, и ниспослал он крепкое здоровье воинам нашим и коням, даже лучшее, чем имели они в своей земле. И потому думаем мы, что за грехи казанцев хочет Бог предать город в наши руки.

И знаете вы лучше меня: кто вознаграждается без труда? Земледелец трудится с печалью и со слезами, зато жнет с веселием и радостью; также и купец оставляет дом, жену и детей, и переплывает моря, и доходит до дальних земель, ища богатства; когда же разбогатеет и возвратится, то все труды от радости забывает, обретая покой с домашними своими. Помня об этом, потерпим же еще немного, и узреете вы славу Божию. И потому молю вас, господа мои: не требуйте этого от меня сейчас, да умру с вами здесь, на чужой земле, а в Москву с поношением и со стыдом не возвращусь! Лучше нам всем вместе умереть, и пострадать кровью за Христа, и прославиться в будущих поколениях или, победив, великие блага приобрести! Так возьмем же сладкую чашу с питием и либо выпьем ее, либо прольем – или одолеем, или будем побеждены!» И поклонился он им до земли.

Они же укрепились словом его и поучением и прекратили речи свои, дабы еще больше не разгневать его.

И внезапно прислал тогда Бог к царю-самодержцу, так же, как когда-то ангела своего к Иисусу Навину разрушить Иерихонские стены, искуснейших иноземных мастеров-фрягов[168], чтобы послужить ему. И повелел царь великий князь привести их к себе. Когда же фряги предстали перед ним, то пали перед ним и поклонились ему до земли. Царь же, видя, что они достойные мужи и на вид благообразны, рассказал им о крепости города и о стойкости казанцев. Они же ответили ему: «Не печалься, господин царь, мы быстро, за несколько дней, если дашь нам волю, до основания разрушим город, – ведь это наше ремесло, затем и пришли мы, чтобы послужить Богу и тебе». Он же, услышав это от фрягов, повелевает им срочно приступить к делу.

Прежде всего по фряжскому способу возведены были стрелками с четырех сторон города четыре башни из камня и земли, крепкие и высокие, с тремя рядами бойниц: верхним, средним и нижним, дабы сидели в них, сменяя друг друга, стрелки из пушек и пищалей и оттуда, с высоты, словно с неба, стреляли по городу и, прицелившись, многих бы убивали внутри города – мужчин, женщин и детей, ходящих по улицам и сидящих по домам, чтобы не смели они днем метаться по улицам или перебегать по двору из дома в дом по какому-нибудь делу. И было это для казанцев хуже всякого штурма.‹…›

Когда же увидел царь великий князь, что казанцы никак ему не покоряются, исторг он из глубины сердца своего пламень ярости и, словно лев, издал грозное рычание. И набирает он из всех полков большой полк отважных и хорошо вооруженных юношей и готовит их пешими идти на приступ города, одних – с огнестрельным оружием, других – с копьями и мечами, третьих – с секирами, и мотыгами, и с лестницами, и с баграми, и с различными приспособлениями для штурма города, дабы сборный тот полк поспешил на приступ до выхода всех остальных полков и, устремившись к городу, с яростью напал на него. И, приготовив тот полк, повелел ему стоять и ждать. Всему же воинству повелел отступить от города на одно поприще, и, стоя там в полной готовности, ждать сигнала, и весь стенобитный наряд, пушки, пищали отодвинуть, и очистить место. И когда начнет Бог помогать сборному полку, тогда и всем тем полкам надо будет поспешить на то же дело.

И повелевает он мастерам подкатывать в глубокие подкопные рвы под крепкие казанские стены бочки с порохом. А был тогда день субботний и праздник владычицы нашей Богородицы – честного ее Покрова. И вот уже прошел день субботний, и забрезжил день преславного Христова Воскресения, день всемирной радости. Царь же великий князь поднялся у себя рано утром, до зари, и повелел пресвитерам своим и певцам в шатровой церкви петь заутреню; тотчас же, как отпели заутреню, повелел петь молебны Господу нашему Иисусу Христу, и пречистой Богородице, и всем святым небесным силам, и великим русским чудотворцам, и всем святым, а на восходе солнца – служить литургию. Сам же непрестанно творил земные поклоны, и бился головой о землю, и часто ударял себя руками в грудь, и рыдал, задыхаясь и всхлипывая, и обливался слезами.

Вместе с ним и вся Русская земля, залитая невинно пролитой кровью, испустила немой вопль ко всесильному Богу: «Да не напрасными будут труды его и великий подвиг похода его, и да не возвратится он во второй раз, сам придя к городу Казани, посрамленным, и да не будут над ним зло насмехаться и унижать его казанцы и все окрестные его враги, живущие около державы его, и не лишится он того, чего желает! Отверзи очи свои, Боже, и увидь злобу поганых варваров, и спаси от заклания рабов своих, и учини над окаянными суд горький, какой и они учинили над правоверными русскими людьми!»

Когда же отпели молебны и пресвитеры его отслужили литургию, покаялся он перед духовным своим отцом и причастился пречистым телом и животворящей кровью Христа, Бога нашего; также и все князья, и воеводы, и многие воины в станах очистились у отцов своих духовных, причастились пречистых Христовых тайн и приготовились чистыми приступить к смертному подвигу.

И тогда сел благоверный царь на могучего своего коня и поехал по всем своим полкам и по станам, моля и наставляя воевод своих и всех воинов, с горьким плачем кланяясь им до золотого своего стремени: «Братья мои и господа, князья и воеводы, и все большие и малые русские чада, теперь приспело нам доброе время одержать победу над противниками нашими за непокорство их и несмирение и за сильную их злобу и неправду. Поспешите же, устремитесь на них за свои обиды – мне на славу, себе же на великую похвалу, и, собрав все свои силы, послужите Богу и нам, и пострадайте за церкви Божии и за все православие наше, и явите мужество свое, чтобы оставить по себе память потомкам нашим. Ведь те, кто будет убит теперь казанцами, примут на небесах венцы вместе с мучениками от Христа, Бога нашего, и запишутся имена их у нас во вседневные синодики вечные, и поминаемы будут каждый день в святых соборах церковных митрополитами, и епископами, и попами, и диаконами на литиях, и на панихидах, и на литургиях. Живые же, сохраненные Богом и не убитые погаными, здесь от меня получат и почести, и дары и похвалу великую».

Князья же, и воеводы, и все воины, услышав от самодержца своего кроткие его слова, закричали горько со слезами и, наполнившись отвагой, ответили ему так: «Рады мы и все готовы, о самодержец великий, всем сердцем и всей душой, насколько поможет Бог, постараться и честно сложить головы наши за веру христианскую, умереть за тебя, царя нашего, но не возвращаться вместе с тобою с позором домой, ради многих твоих забот и страданий за всех людей своих, наших ради непрестанных трудов, постоянного хождения на Казань».

И, объехав все полки свои, словно получив знак от Бога, повелевает он мастерам зажигать в глубоких рвах под крепкими стенами свирепое огненное зелье. Сам же, приехав в стан свой, снова со слезами встает на молитву к Богу. И стоял он, закованный с ног до головы в золотую броню, так называемый калантырь, и готовый на подвиг, ожидая милости Божией; священники же и дьяконы беспрестанно пели у него молебны.

И когда был подожжен порох во рвах, а дьякон, читавший в это время на литургии святое Евангелие, произнес последние слова: «И будет одно стадо и один пастырь», словно соглашаясь с ним, как с верным другом, тотчас же загрохотала земля, подобно сильному грому, и затряслось все то место, где стоял город, и заколебались городские стены, и едва весь город не разрушился до основания.

И вырвался огонь из пещер, вырытых под городом, и свился в единое пламя, и поднялось оно до облака, шумящее и клокочущее, словно некая большая и сильная река, так что и русские воины пришли в смятение от страха и побежали подальше от города. И прорвало крепкие городские стены, одно прясло[169], а в другом месте – полпрясла, в третьем же месте – саженей десять; и подняло тайник и понесло на высоту, словно ветром сено или пыль, большие бревна с находившимися на них людьми, и стало относить их в сторону над головами русских воинов, и разбросало их далеко в лесу и на поле за десять и за двадцать верст, где не было русских людей. И Божьим ограждением не убило большими теми бревнами ни одного русского человека.

Поганые же, что находились на стенах и угрозы и укоры посылали русским воинам, все безвестно погибли: одних бревна и дым умертвили, других огонь поглотил. А те казанцы, мужчины и женщины, что находились внутри города, от сильного грохота помертвели со страху и попадали на землю, думая, что под ними проваливается земля или содомский огонь сошел с неба, чтобы спалить их. И, безгласные, словно камни, в изумлении смотрели они друг на друга, и ничего не в силах были вымолвить друг другу, и долго лежали так. И очнулись они от испуга того, и смутились, и были словно пьяные. И вся мудрость их и все, что умели они, поглощено было Христовой благодатью.

Воеводы же большого полка, увидев, что пришла им уже Божья помощь, исполнились храбростью. И вострубили воины их в ратные трубы, подавая весть всем прочим полкам, чтобы те быстро готовились.

Царь же великий князь, получив благословение и прощение от духовного отца своего, мужа добродетельного, словно гепард, наполнился боевой яростью, и, взяв в руки меч, сел на боевого своего коня, и, скача, кричал воеводам, размахивая мечом: «Что долго стоите без дела? Приспело уже время потрудиться немного и обрести вечную славу!»

Воеводы же с пехотинцами начали штурм, и, в один час без труда проломив девять городских ворот, вошли в город, и повсюду открыли путь для всего русского воинства. И, подняв, водрузили над городом самодержцево знамя, возвещающее всем о победе христиан над погаными.

Прочие же воеводы стояли и дожидались своего времени. Когда же увидели они, что огонь угас, и дым разносится ветром, и русские воины уже скачут по городу и врукопашную бьются с казанцами, то двинулись они с громкими криками со своих мест, где кто стоял, с полками своими и прискакали на конях своих в город, словно грозовые тучи с сильным громом, вливаясь со всех сторон, словно быстрая вода, во все ворота и проломы с обнаженными мечами и копьями, друг друга ободряя и крича: «Дерзайте и не бойтесь, о друзья и братья, и поспешите на дело Божье – сам Христос невидимо помогает нам!»

И не удержали их ни реки, ни глубокие рвы, ни сама казанская крепость. Ибо если не сам Господь решит уберечь город, то напрасно будут охранять его сторожа.

И плакали казанцы плачем великим, в тоске раздирая на себе одежды свои, и обнимали отцы сыновей своих, матери же – детей своих, проливая горькие слезы. И донеслись рыдания и жалостные речи казанцев до ушей самодержца, и еще раз, милосердный, пожалел он их сердцем своим: забыл злобу их и неправду и повелел воеводам, чтобы приказали они сотникам и тысяцким унять воинов от сечи. И нельзя было ни унять их, ни утолить ярости воинства, ибо были для них казанцы злее огня-всеядца и меча обоюдоострого, и всякой болезни и горше смерти горькой.

И разлились по всему городу реки крови, и протекли потоки горячих слез; словно огромные лужи дождевой воды стояла кровь по низким местам; окровавилась земля, и речная вода смешалась с кровью, так что семь дней не могли люди пить воду из рек; кони же и люди бродили в крови по колено. А длилась та великая битва с утра, с первого часа дня до десятого.

Русские же воины, выбирая маленьких детей знатных казанцев, и отроков, и прекрасных отроковиц, и пригожих жен богатых и почтенных людей, забирали многих в плен и одних увели с собою в неволю, других же, окрестив, взяли себе в жены, отроков же и девиц растили как сыновей и дочерей – лучше, чем своих собственных детей.

Когда же кончилась битва, и смолкли крики, и улеглось волнение, и когда очистили город, тогда сам благоверный царь великий князь во вторник въехал в стольный город Казань в третьем часу дня со всею своей силою, а впереди него несли его хоругвь – образ Спаса и родившей его пречистой Богородицы и честной крест. И, приехав на большую площадь к царскому двору, сошел он здесь с коня своего, удивляясь про себя и изумляясь, и, упав на землю, благодарил он Бога, глядя на образ его на хоругви, и на Пречистую Богородицу, и на честной Спасов крест, проливая слезы о неожиданно сбывшемся.

И повелел он пресвитерам своим, и дьяконам, и всем людям молитвами возблагодарить Бога за все, что даровал ему Бог по желанию его; и повелел освятить воду и ходить вокруг города с крестами и молитвой священникам и всем воинам. И сам, ходя за крестами, проливал слезы и говорил: «Благодарю тебя, Бог мой Христос, за то, что не отдал меня в руки врагов моих на посмеяние и унижение и не презрел моления моего, но даровал мне, юному, видеть своими глазами все сбывшееся теперь, то, что сделал ты моим жребием».

И все люди взывали: «Господи, помилуй!», и все кричали: «Прославилась крепостью десница твоя, и сокрушила, Господь, правая твоя рука врагов наших, и великой своей славой стер ты противника! Так возрадуемся же и возвеселимся мы в день, когда совершил все это Господь!» И долго пели они, и долго воссылали слова благодарности, и, словно сильные громы, поднимались крики их до небес.

Священники же, животворящими крестами, и святыми иконами, и чудотворными и святыми мощами освятив воду, кропили ею все христолюбивое воинство, и коней их, и весь город, ходя всюду: по улицам, и по домам, и по строениям. И так святым обновлением обновили город Казань.

И весной того же года начали строить каменный город и в нем – церкви для большего укрепления царства.

(Памятники литературы Древней Руси: Середина XVI века, с. 471–537)

Повесть о прихождении Стефана Батория на град Псков

Форпост Русского государства на северо-западных рубежах славный город Псков не раз отражал великих завоевателей: великих своей гордыней и киченьем, но слабых перед твердостью духа псковичей. Даже женщины не только молились, но и ратоборствовали в одном ряду с мужьями, сыновьями и братьями. И иноки становились христианскими воинами, чья грудь лучше крепостных стен ограждала пределы отечества.

Приведенный ниже эпизод обороны Пскова относится к отражению первого, самого сильного штурма во время осады города войсками Стефана Батория в 1581-1582 гг. во время Ливонской войны.

Достойно правили государи наши православным христианским Российским царством, всех живущих под их царскою высокою десницею обороняли и защищали. Особенно твердо стояли и боролись они против врага за святые церкви и честные монастыри и за святую православную христианскую веру, ибо от Бога поставлен первопрестольный наш христианский царь на все четыре конца вселенной, хранящий святую христианскую веру и повелевающий твердо ее держать и хранить непорочно.

За грехи наши Бог послал сильного врага на христиан. В 7087 (1579) году рассвирепел и возгордился лютый этот варвар, литовский король Стефан[170], и вновь устремился в поход на Русскую землю по попущению Божьему за грехи наши. И захватил он русские окраины, и было это началом бед для Русской земли, ибо забыли мы Бога и вернулись к грехам, как говорит Писание.

Из многочисленных земель собираются к королю Стефану в Литву бесчисленные полки и вооружаются на славный град Псков. Привлеченные славой города, собираются многие народы. Всего наемных людей шестьдесят тысяч да своих людей у короля собрано сорок тысяч; и всего у него войска сто тысяч, помимо торговых людей.

В преименитом же и богоспасаемом граде Пскове государевы бояре и воеводы, услышав, что литовский король уже идет на Псков-град, неустанно укрепляли град Псков, готовясь к осаде по мудрой воле Бога. Посылая непрестанно в волости, в села и в засады, они велели свозить в город всякие запасы: дворы же и оставшиеся кормовые запасы повелевали жечь, чтобы не было у врагов крова; живущим в селах строго приказали бежать в укрепленный Псков.

Благочестиво посоветовавшись, государевы бояре и воеводы с печерским игуменом Тихоном и с протопопом Лукою и со всем священным собором обходят вокруг всего града Пскова с честными крестами и святыми чудотворными иконами и со святыми чудотворными мощами благоверного великого князя Гавриила-Всеволода[171], псковского чудотворца, и с другими многими святынями, умиленно и по чину совершая молебны к Богу. За ними шествовал псковский народ, мужи и жены с малыми младенцами, с плачем и рыданием молясь об избавлении града Пскова; и все вместе, как любящие братья, священнический чин и воинский, и все мужчины и женщины, от мала и до велика, непрестанно с мудрой смиренностью и братской любовью в сердцах своих Бога молили и в смиренной мудрости находили утешение. Не мнили о себе высоко, не возносились горделиво в сердцах своих, не хвастались надеждами своими, но только все вместе и сердцем и устами повторяли: «Надежда наша и упование, Живоначальная и Неразделимая Троица; стена наша, и защита, и покров, Пренепорочная Богородица; помощники наши и молебщики за нас Богу, все святые избранники Божии, первый среди них – воевода, великий начальник ликов ангельских, архангел Михаил со всеми святыми небесными силами». С такими словами и богомудрыми мыслями в богоспасаемом граде Пскове готовились к осаде.

С южной стороны богохранимого града Пскова поднялся дым темный – то литовская сила черная пошла на псковские белые каменные стены, но и вся Литовская земля не смогла бы их окружить. Так началась осада богоспасаемого града Пскова в год 7089-й (1581), 18 августа. И вот, как дикий вепрь из пустыни, пришел и сам литовский король со всем своим огромным войском того же месяца августа в 26 день.

И повелел лукавый литовский король Стефан приступить к взятию города. Свирепые же и лютые его градоемцы[172] с радостью восприняли его повеление и начали усердно готовиться к взятию города.

Государевы бояре и воеводы, увидев все эти литовские ухищрения против града Пскова, Бога на помощь призвав и Богородицу-заступницу, и всех святых, молящихся Богу за нас, это же место начали укреплять, с помощью Божьей, против литовцев. Во-первых, печерский игумен Тихон со всем освященным собором, с честными крестами, и с чудотворными иконами, и со святыми чудотворными мощами благоверного великого князя Гавриила-Всеволода, приходят в Угол, в храм пречистой Богородицы, честного и славного ее Покрова, что рядом с тем местом, где лютые литовские градоемцы замышляли взять город. Здесь они пропели молебен Богу и Богородице, то место крестом осенили и святою водою окропили. Также и государевых бояр и воевод крестом благословили, и святою водою окропили, и на подвиг воодушевили, и всех воинов и псковичей вооружили силою крестного знамения Христова; и все к подвигу готовились.

Государевы же бояре и воеводы повелели в том месте укреплять стены города разными способами, за каменной стеной, чуть подальше, начали делать деревянную стену и строить разные укрепления на тот случай, если каменная стена будет пробита из орудий литовскими воинами.

Того же месяца сентября в 7 день, в четверг, в первом часу дня, начали бить из орудий по городу – и били беспрестанно весь день до ночи. Так же и утром пять часов беспрестанно по граду били из орудий и разбили двадцать четыре сажени[173] городской стены до земли, и Покровскую башню всю до земли сбили, и у Угловой башни разрушили весь охаб[174] – до земли, и половину Свиной башни сбили до земли, и стены городские разбили местами на шестьдесят девять саженей. Все это разбили и городскую стену во многих местах проломили. И сообщили об этом королю; он же был очень обрадован этим и повелел своим гетманам и ротмистрам с гайдуками и всем военачальникам прибыть к нему.

И когда сошлись все к королю, то литовский король Стефан, горделиво сидя на своем королевском месте, пригласил всех на обед к себе – и гетманов своих, и великих панов, и всех своих первых сотников, и всех ротмистров, и всех военачальников, и градоемцев, и гайдуков. После обеда же велел готовиться к взятию города Пскова. Они же, радостные и самодовольные, сошлись перед королем и сказали ему гордо и хвастливо: «Сейчас, государь король, по милостивой доброте твоей обедаем и пируем у тебя в обозе и сегодня же, государь, просим у тебя ужина в крепости Пскове, чтобы поздравить тебя с великим и прекрасным градом Псковом».

Того же месяца сентября в 8 день, в праздник Рождества Пречистой Богородицы, в пятом часу дня, литовские воеводы и ротмистры, и все градоемцы и гайдуки проворно, радостно и уверенно пошли к граду Пскову на приступ.

Государевы же бояре и воеводы и все воины и псковичи, увидев, что из королевских станов многие великие полки с знаменами пошли к городу, поняли, что они идут к проломным местам на приступ, и велели бить в осадный колокол, подавая весть всему псковскому народу о литовском наступлении на город. Сами же государевы бояре и воеводы со всеми воинами и стрельцами, которым приказано то место защищать, изготовились и повелели из многих орудий по вражеским полкам стрелять. Стреляя беспрестанно по полкам из орудий, они многие полки побили; бесчисленных литовских воинов побив, они устлали ими поля. Те же упорно, дерзко и уверенно шли к городу, чудовищными силами своими, как волнами морскими, устрашая. Тогда в соборной церкви Живоначальной Троицы духовенство с плачем, и со слезами, и с воплем великим служило молебен, об избавлении града Пскова Бога моля; псковичи же, простившись с женами и детьми, сбежались к проломному месту, и приготовились крепко против врага стоять, и всем сердцем Богу обещали честно умереть всем до одного за христианскую веру, за Псков-град, и за свой дом, и за жен, и детей.

После всего этого в тот же день, в шестом часу, словно великий поток зашумел и сильный гром загремел – то все бесчисленное войско, закричав, устремилось скоро и спешно к проломам в городской стене, щитами же и оружием своим, и ручницами, и бесчисленными копьями, как кровлею, закрываясь.

Государевы же бояре и воеводы со всем великим войском, Бога на помощь призвав, бросили христианский клич, призывно вскричали и так же стойко сражались с врагом на стене. А литовская бесчисленная сила, как поток водный, лилась на стены городские; христианское же войско, как звезды небесные, крепко стояло, не давая врагу взойти на стену. И был гром великий, и шум сильный, и крик несказанный от множества обоих войск, и пушечных взрывов, и стрельбы из ручниц, и крика тех и других воинов. Псковские воины не давали литовским войскам взойти на городскую стену, а они, нечестивое литовское воинство, все же упорно и дерзко лезли на стену.

Пролом, пробитый литовскими снарядами, был велик и удобен для прохода, даже на конях можно было въезжать на городскую стену. После литовского обстрела не осталось в местах пролома никакой защиты и укрытия, за которыми можно было бы стоять. В то время у проломов внутри города деревянная стена еще не была закончена из-за бесчисленной и беспрестанной пальбы литовских орудий, только основание ее было заложено. Поэтому многие литовские воины вскочили на стену града Пскова, а многие ротмистры и гайдуки со своими знаменами заняли Покровскую и Свиную башни и из-за щитков своих и из бойниц в город по христианскому войску беспрестанно стреляли. Все эти проверенные лютые литовские градоемцы, первыми вскочившие на стену, были крепко в железо и броню закованы и хорошо вооружены.

Литовский же король Стефан, увидев, что его ротмистры и верные градоемцы и гайдуки уже влезли на стены града, и в башнях стоят со знаменами, и в город по народу беспрестанно стреляют, очищая путь для взятия города, исполнился радости несказанной и уже надеялся увидеть взятие города. Тогда приближенные его первосоветники и любимые его избранные дворяне радостно окружили его, уверенно и льстиво говоря королю: «Ты, государь наш, милостивый король Стефан, уже прославился как истинный завоеватель и победитель славного града Пскова. Зная твою превеликую доброту, молим тебя отпустить нас и послать вперед на крепость Псков, чтобы не хвастались потом перед тобою ротмистры, что они с гайдуками одни взяли град Псков».

И собралось их, приближенных к королю дворян, две тысячи; и хлынули они через пролом в Свиную башню и начали стрелять из бойниц по христианскому народу, по их ополчению; как из огромного дождевого облака бесчисленные капли, полились на народ ружейные пули, словно змеиные жала, язвя насмерть христиан. И в Покровской башне и по всему пролому сильно наседали литовские воины, оттесняя от того места русское христианское воинство, очищая путь для взятия города.

А в богоспасаемом граде Пскове государевы бояре и воеводы с любовью и слезами призывали своих воинов на бой, и христианское воинство самоотверженно и стойко билось с врагом. И можно было видеть, как христианские воины, словно пшеничные колосья, вырванные из земли, погибали за христианскую веру. Другие же изнемогали от многочисленных ран, нанесенных литовским оружием, и ослабели от усталости – день тогда был очень солнечный и знойный; но все крепились, вооружаясь надеждою на Бога и Его заступничество. В богоспасаемом граде Пскове и в соборной церкви Живоначальной Троицы беспрестанно со слезами и скорбью многою молили Бога о спасении. И как пришла в храм Живоначальной Троицы весть всему освященному собору, что литовские воины уже на стенах и в башнях, и со знаменами ходят, и по городу стреляют, очищая путь для схода, тогда печерский игумен Тихон и протопоп Лука и всего того богоспасаемого града Пскова христианский священнический и дьяконский освященный собор, услышав это, вскричали голосами неумолчными, руки простирая к пречистому образу, на колени пали и мрамор помоста церковного слезами, как струями многими реки, омочили, слезно молясь Богородице о спасении града Пскова и живущих в нем. И жены знатные сошлись в соборную церковь на молебен, крича и в голос рыдая, в грудь себя ударяя, Богу и Пречистой Богородице молились, о перила и о пол бились, жалобно восклицая. Так и во всем великом богоспасаемом граде Пскове женщины, оставшиеся дома со своими детьми и малыми младенцами, пред святыми иконами слезно молились и в голос рыдали, в грудь себя били, Богородицу со всеми святыми призывая на помощь и прося о молитве, о своих грехах и об избавлении града Пскова Бога молили. По всем улицам богоспасаемого того града Пскова стоял крик страшный, и стенанье громкое, и вопль несказанный. И услышал Господь мольбу слуг своих, и начало совершаться все по воле неизреченного милосердия Владыки, когда взглянул Он с участием на Своих подданных и явил слугам Своим великую милость Свою.

С Похвальского раската из огромной пищали «Барс» ударили по Свиной башне, и не промахнулись, и множество воинов литовских в башне побили. Кроме того, государевы бояре и воеводы повелели заложить под Свиную башню много пороха и взорвать ее. Тогда все те высокогорделивые дворяне, приближенные короля, которые у короля выпрашивались войти первыми в град Псков, по промыслу Божьему эти первые литовские воины смешались с псковской каменной стеной Свиной башни и из своих тел под Псковом другую башню сложили и телами своими псковский большой ров наполнили.

О них впервые известили короля, после того как он спросил: «Уже в крепости мои дворяне?» Ему же сказали: «Под крепостью». Когда он вопросил: «Что, уже ходят мои дворяне за стеною в городе и русскую силу уничтожают?» Ему же ответили: «Государь, все те твои дворяне в Свиной башне убиты и сожжены во рву лежат». Тогда король едва не кинулся на свой меч, и сердце его, думается мне, едва не разорвалось. Тогда разъярился король, послал приказ к тем, кто был в Покровской башне, и по всему пролому, строго веля всем ротмистрам и градоемцам во что бы то ни стало взять град Псков. Государевы же бояре и воеводы, видя упорный и беспрестанный огонь, решительные приступы врага, множество своих воинов, погибших и изнемогших от ран, все равно неослабно надеялись на Бога. Посылают они в соборную церковь Живоначальной Троицы за великим и надежным избавлением, за святыми чудотворными иконами и чудотворными мощами благоверного великого князя Гавриила-Всеволода, псковского чудотворца и избавителя от врагов, и повелевают принести их к проломному месту. Так принесли в царствующий град Москву чудотворную святую икону пречистой Богородицы из Владимира для спасения от нашествия царя Темир-Аксака, здесь же, в богоспасаемом граде Пскове, – от нашествия польского короля. Там посылали за Владимирской иконой, здесь – за Печерской иконой. Там была принесена пресвятая икона из Владимира в Москву в день праздника Успения Богородицы, и в этот же день Темир-Аксак был посрамлен, образом Пречистой невидимо устрашен и со всем воинством побежал от Москвы и с Русской земли. Здесь же в день праздника Богородицы, честного и славного ее рождества, была принесена к проломному месту святая чудотворная икона успения Пречистой Богородицы Печерского монастыря вместе с другими чудотворными иконами и мощами благоверного князя Гавриила-Всеволода и другими святынями; и в тот же час невидимо пришло спасение граду Пскову на этом месте.

Крепко билась литва с русским воинством на стенах города у Покровской башни и на всем проломе, государевы же бояре и воеводы со всем христианским псковским воинством так же крепко против них стояли и не давали сойти в град Псков. Когда же, как говорил уже, пошли к проломному месту со святыми иконами, то в тот же час, будто по воле святых икон, вестники примчались на конях, не обычные воины, но Христовы воины против невидимых врагов, черных ликом и делами. Один из них – Арсений, именуемый Хвостовым, келарь Печерского монастыря, где и была чудотворная икона пречистой Богородицы; с ним же второй – казначей Снетогорского монастыря Рождества пречистой Богородицы Иона Наумов; третий же с ними был Мартирий-игумен, и этот был известен в Пскове всем. Эти упомянутые выше монахи, по плотскому рождению – дети боярские, когда жили в миру, то были искусными воинами. Потому, умудренные Богом благодаря вере и честным своим молитвам, они, прибежав к проломному месту, где совершалось для обеих сторон кровопролитное торжество, громкими голосами государевым боярам и воеводам и всему христианскому воинству будто от имени святых икон (как я уже прежде сказал) милость возвестили: «Не бойтесь, станем крепко и устремимся все вместе на литовскую силу! Богородица с милостью и защитой идет к нам на помощь со всеми святыми!»

И услышали государевы бояре и воеводы и все христианское воинство эти слова, и одновременно с этой вестью осенила Богородица все православное христианство своей милостью и помощью; и сердца немощных окрепли и стали тверже алмаза, и все вместе приготовились к подвигу. Тогда все, единым сердцем восприняв Богородицы милость и ее помощью вооружившись, едиными устами Богородицу на помощь призвали, и государевы бояре и воеводы, с ними же упомянутые выше монахи и все воинство христианское в один голос вскричали: «Сегодня, друзья, за христианскую веру и за православного государя нашего, царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси умрем все вместе от руки литовцев, но не отдадим государя нашего града Пскова польскому королю Стефану!» Также великого заступника псковского, князя Гавриила-Всеволода, с ним же князя Довмонта и Николая, Христа ради юродивого, в сердцах своих призвав на помощь, все христианское воинство в едином порыве устремилось на литовскую силу, на стены города, на проломное место. И так Божьей милостью, молитвою и заступничеством пречистой Богородицы и великих святых чудотворцев сбили литовскую силу с проломного места, и по благодати Христовой там, где на псковской стене стояла литовская нога, в тех местах вновь христианские воины утвердились и со стены били литву уже за городом, и добивали оставшихся еще в Покровской башне.

В то время, когда по предначертанию Бога одолели христиане литву и сбили литовских воинов с проломного места, тогда благодать Христова не утаилась от всех оставшихся в граде Пскове жен. И по всему граду Пскову промчалась весть: «Всех литовских людей Бог помог с городской стены сбить и перебить, а вам, оставшимся женам, велено, собравшись у пролома, идти за литовскими орудиями и оставшуюся литву добивать».

Тогда все бывшие в Пскове женщины, по домам сидевшие, хоть немного радости в печали узнали, получив благую весть, и забыв о слабости женской, и мужской силы исполнившись, все быстро взяли оружие, какое было в доме и какое им было по силам. Молодые и средних лет женщины, крепкие телом, несли оружие, чтобы добить оставшихся после приступа литовцев; старые же женщины, немощные телом, несли в своих руках короткие веревки, собираясь ими, как передают, литовские орудия в город ввезти. И все бежали к пролому, и каждая женщина стремилась опередить другую. Множество женщин сбежалось к проломному месту, и там великую помощь и облегчение принесли они христианским воинам. Одни из них, как уже сказал, сильные женщины, мужской храбрости исполнившись, с литвою бились и одолевали литву; другие приносили воинам камни, и те камнями били литовцев на стене города и за нею; третьи уставшим воинам, изнемогшим от жажды, приносили воду и горячие их сердца утоляли водою.

Было это в пятницу, в праздник Рождества Пречистой Богородицы, уже близился вечер, а литовские воины все еще сидели в Покровской башне и стреляли в город по христианам. Государевы же бояре и воеводы вновь Бога на помощь призвали, и христианский бросили клич, и в едином порыве все, мужчины и женщины, бросились на оставшихся в Покровской башне литовцев, вооружившись кто чем, как Бог надоумил: одни из ручниц стреляли, другие камнями литву побивали; одни поливали их кипятком, другие зажигали факелы и метали их в литовцев, и по-разному их уничтожали. Под Покровскую башню подложили порох и подожгли его, и так с Божьей помощью всех оставшихся в Покровской башне литовцев уничтожили, и по благодати Христовой вновь очистилась каменная псковская стена от поправших ее поганых литовцев. Когда наступила ночь, свет благодати воссиял над нами по Божьему милосердию, и отогнали их от стен города.

И побежала литва от города в свои станы. Христиане же выскочили из города и далеко за ними гнались, рубя их; тех, кого настигали в псковском рву, поубивали, многих живыми взяли и самых знатных пленных привели к государевым боярам и воеводам с барабанами, трубами, знаменами и боевым оружием. А сами невредимыми вернулись в Псков с победою великою и бесчисленным богатством, принеся очень много оружия литовского, дорогих и красивых самопалов и ручниц самых разных. И так по Божьей благодати и неизреченному милосердию Пребожественной Троицы и молитвами и молением пречистой Богородицы и всех святых чудотворцев спасен был великий град Псков; в третий час ночи Бог даровал христианскому воинству великую победу над горделивой и безбожной литвой.

И после великого своего труда государевы бояре и воеводы и все православное христианское воинство получили малое отдохновение и отерли храбропобедный свой пот.

Потом государевы бояре и воеводы обратились ко всему христианскому воинству и псковичам, мудроучительно наставляя их: «Сегодня, братья, для нас был первый день плача и веселья, храбрости и мужества. Плача – ибо за грехи наши подверг нас Бог тяжелому наказанию; веселия – ибо сподобляемся мы умирать за христианскую веру и законы отцов. Ныне настает время храбрости и мужества; как начали, так молим Бога и постараемся завершить, видя такое великое милосердие Бога к нам. Ибо сказано: «Сильные враги наши пали, а мы, немощные, обрели силу; и ненасытные вовсе хлеба лишились, а мы по милосердию Божию исполнены благ». И еще: «Не вспомнит господь Бог о грехах наших и отвратит праведный Свой справедливый гнев». И, видя Его великое милосердие и доброе начало, надеемся и на славный конец. Будем же готовы умереть за святую ту Христову веру и за православного государя нашего, царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси. И в помыслах и в сердцах наших не изменим им и не поддадимся страху и отчаянию, ибо ему, государю, непобедимое оружие – животворящий крест целовали. Как говорит святое Евангелие, неизреченные Христовы уста: «Что пользы человеку, если он приобретет весь мир, а душу свою опустошит? Или что даст человек за душу свою?»

С такими премногими утешительными словами обратились государевы бояре и воеводы, как истинные христианские поборники, к подвластному им войску. Христолюбивое воинство, услышав это, с плачем и со слезами, благонравно и благочестиво отвечало так: «От прародителей своих мы – христиане, и сами в Христовой вере родились и ныне готовы умереть за Христову веру; как начали – с Богом, так и завершим, без всякого обмана».

Так и свершилось по благодати Христовой.

(Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI века, с. 400–478)

Авраамий Палицын

Приход под Троицкий Сергиев монастырь панов польских и литовских

Стойкая оборона Троице-Сергиевой лавры (1608-1610 гг.), вдохновлявшаяся ее настоятелем и старцами, боровшимися в одном ряду с воинскими людьми и крестьянами окрестных сел, во многом способствовала преодолению Смуты, охватившем Московское государство после смерти Иоанна Грозного. Приведенный здесь эпизод обнаружения вражеского подкопа изобилует фактами помощи Божией защитникам монастыря, которая не оскудевала во все время осады, и проявлениями удивительного самопожертвования простых русских людей «за други своя». Как можно заметить, никакая кичащаяся собой сила не может заменить веры воинов и Божия благословения.

В год 7117-й (1608) по попущению Божию за грехи наши сентября в 23 день, пришли под Троицкий Сергиев монастырь литовский гетман Петр Сапега и пан Александр Лисовский с польскими и с литовскими людьми и с русскими изменниками.

Бывшие же в осаде воеводы и дворяне решили с архимандритом Иоасафом и с соборными старцами, что следует укрепить стены обороной и всех людей привести к крестному целованию, и главными быть старцам и дворянам, и разделить городские стены, и башни, и ворота, чтобы каждый из них знал и охранял свою сторону и место и все, что для брани потребно, приготовил, и с идущими на приступ людьми бился бы со стены, а со стен на иную ни на какую службу да не сходил бы.

Когда же завершились всенощное славословие и молебен, тут же собралось множество народа, и по совещании начальников и всех людей было крестное целование, что сидеть в осаде без измены. Первыми воеводы целовали животворящий крест Господень у раки чудотворца, а затем также и дворяне, и дети боярские, и слуги монастырские, и стрельцы, и все христолюбивое воинство, и все православные христиане. И с той поры было в городе братолюбие великое, и все с усердием без измены бились с врагами.

Месяца октября в 3 день начали [супостаты] бить из-за всех туров[175], и били по городу шесть недель беспрестанно изо всех орудий и раскаленными железными ядрами. Обитель же Пресвятой и Живоначальной Троицы покрыта была десницею вышнего Бога, и нигде ничего не загорелось. Удивительно при этом устраивалось Богом все: во время стрельбы видели все, как плинфы рассыпались и бойницы и стены сотрясались, ибо по одной мишени с утра и до самого вечера велась стрельба, стены же все нерушимы пребывали. Сообщали часто об этом враги, говоря: «Видим всегда при стрельбе огонь, исходящий от стен, и удивляемся тому, что не от камня, а от глины искры сыплются».

И были в городе тогда теснота большая, скорбь, беды и напасти. И у всех тогда оказавшихся в осаде кровью сердца кипели, но полезного дела, которое они начали, они не прекращали. Смерти они ожидали, но на Господа Бога упование возлагали и всячески врагам сопротивлялись. А еще ругались богоборцы-лютеране, собачьими своими языками богохульные слова говоря, чтобы не имели они никакой надежды на Господа Бога. «Не сможете вы, – говорили они, – избежать рук наших никак». Так же поносили они имя великого чудотворца Сергия, и иной многий и богохульный вздор говорили. ‹…›

Воеводы со всем христолюбивым воинством, отпев молебен соборно, устроили вылазку. И божьею помощью заставу [литовскую] побили и ротмистра Брушевского Ивана взяли. Враги же, увидев своих поражение, вскоре пришли многими полками, конные и пешие. Городские же люди, мало-помалу отходя, вошли все в город здоровыми и совершенно невредимыми. Архимандрит же и освященный собор, отпев молебны со звоном, благодарственные хвалы воздали Всемогущему Богу. Брушевский же пан при допросе сказал, что ведут они подкопы под городскую стену и под башни. А под какое место ведут подкопы, того, сказал, не ведает.

Месяца ноября в 1 день во втором часу дня, из города устроили вылазку конными и пешими людьми на литовских людей. Бог же попустил грехов ради наших, и потому расхрабрились на нас враги и многих городских людей побили и поранили, постаравшихся положить головы свои за святую православную веру и за обитель преподобного отца нашего чудотворца Сергия. Архимандрит же раненых постричь повелел, и, причастившись тела и крови Христа, Бога нашего, они преставились в вечные обители. А живых раненых лечить повелел и содержать за счет монастырской казны.

Тогда были в городе у всех православных христиан скорбь великая, плач великий и ужас из-за подкопов, потому что слух в уши всех людей разошелся, что ведут литовские люди подкопы, а они того допытаться не могут, под которую стену или башню ведут. И так все смерть свою, каждый перед своими глазами, видел, и все, прибегая к церкви Живоначальной Троицы и к цельбоносным мощам горячих заступников наших великих чудотворцев Сергия и Никона, все на покаяние к Богу обратились, исповедуясь Господу и отцам своим духовным. Некоторые же, причастившись тела и крови Господних, к смерти готовились.

Воеводы же и все осажденные люди в городе, избрав старцев добрых и воинских людей, которым идти на вылазку и на подкопные рвы, разделили войско и поставили отрядам задачи. В день же Михаила-архистратига пели вечерню, и все бывшие в обители люди с воплем и рыданьем, бия себя в грудь, просили милости у всещедрого Бога, и руки воздевали вверх, и на небо взирали и взывали: «Господи, спаси нас, погибающих, быстро поспеши и избавь нас от погибели этой имени твоего ради святого. И не предай достояния твоего в руки скверным этим кровопийцам!»

Во время псалмопения внезапно ядро ударило в большой колокол, влетело в алтарное окно Святой Троицы, пробило у образа архистратига Михаила доску подле правого крыла, и, ударившись вскользь по столпу, а затем в стену, ранило священника. В то же время другое ядро пробило железные двери с южной стороны и пробило доску местного образа великого чудотворца Николы выше левого плеча подле венца; за иконой же ядра не оказалось.

И тогда в церкви напал страх великий на всех предстоящих людей, и все заволновались. И полит был пол церковный слезами, и пение замедлялось от множества плача. И воздевали все руки вверх и к Пребезначальной Троице и к Пречистой Богородице и великим чудотворцам Сергию и Никону и молили о помощи и заступлении от врагов. Во время же пения стихир архимандрит Иоасаф в великой печали и сетовании погружен был в легкое забытье, и вот видит великого архистратига Михаила; лицо же его, как свет, сияло, в руке своей он держал скипетр и говорил противникам: «О, враги лютеране! Вот ваша, беззаконники, дерзость и до моего образа дошла. Всесильный же Бог воздаст вам вскоре отмщение». И это сказав, святой стал невидим. Архимандрит же поведал об этом видении всей братии. И облеклись они в священные ризы и пели молебны всесильному Богу и архистратигу Михаилу.

Воеводы, составив полки для вылазки, пришли в церковь, осеняя себя крестным знамением перед чудотворным образом и цельбоносными мощами преподобного отца нашего Сергия. И когда начали из города выходить за три часа до рассвета, вдруг нашли темные облака, и небо необыкновенно помрачнело, и настала такая тьма, что и человека не было видно. Такое Господь Бог устроил тогда своими неизреченными судьбами.

Люди же, выйдя из города, приготовились к бою. И вдруг поднялась великая буря и прогнала мрак и темные облака и очистила воздух, и стало светло. И когда ударили в осадные колокола трижды, – ибо так было приказано им дать знак, – призвав на помощь Святую Троицу и выкрикнув многими голосами как боевой клич Сергиево имя, все вместе дерзко и мужественно напали на литовских людей. И они, услышав тот боевой клич, тут же смешались и, гневом Божиим гонимые, побежали.

Старцы же Сергиева монастыря, находясь в полках, бьющихся с литвою, укрепляли людей, чтобы не ослабевали в делах. И так все расхрабрились и бились крепко, говоря друг другу: «Умрем, братья, за веру христианскую!»

И благодатью Божиею тогда нашли устье подкопа. Вскочили тогда в глубь подкопа ради совершаемого дела крестьяне Никон Шилов, да Слота; и, зажегши в подкопе смолу, заткнули устье подкопа и взорвали подкоп. Слота же и Никон тут же в подкопе сгорели[176]. ‹…›

Ждали сидевшие в Троицком Сергиеве монастыре в осаде князя Михаила Васильевича Скопина[177]. И архимандрит Иоасаф, иноки, воеводы и прочие сидельцы послали к князю Михаилу Васильевичу просьбу с молением о помощи, потому что оставшиеся люди изнемогли.

И послан был от князя Михаила воевода Давыд Жеребцов, а с ним шестьсот мужей, отборных воинов, и триста им прислуживающих. По молитвам чудотворца, они прошли никем не задержанными, – ни дозорами, ни стражей не были они замечены, и налегке всех минули быстро.

Когда раньше сидели люди в осаде в Троицком Сергиевом монастыре, еще до прихода Давыда Жеребцова, [и] выходили на бой с супостатами: когда соберутся люди и подготовятся с великим вниманием, то не всегда успешным оказывался выход; если же с какой-то уверенностью выйдут, то и пагуба бывала. Похвальное же если что делалось, то не подготовкой, но последней простотой. Удивления эти рассказы достойны.

Когда видели люди противников где-нибудь стоящих и уверенно и храбро действующих, или близ стен беснующихся, то, удерживаемые воеводами, чтобы не погибали понапрасну, не имея возможности выйти, друг на друга взглядывали, сердцами терзаясь. И, придумывая каждый себе нужду и потребность, у приставленных над ними отпрашивались: одни за травой, другие за водой, иные дров добыть, иные коренья выкопать, кто веники нарезать, а кто и подальше отпрашивался – к колодцу чудотворца, воды для исцеления зачерпнуть. Против же врагов, когда те подходили к ним, вместе они ополчались. И не ради чести выходившие достойными чести победителями оказывались. Спасителя же нашего защитой в таковом смирении никто никогда не погиб, но все до одного невредимыми возвращались в дом преподобного.

Давыд же Жеребцов, когда пришел и увидел, сколь попросту поступают выходящие на вылазки, обругав их хорошенько, отослал их прочь, повелев не выходить с ним в бой. Будучи уверен в своем отборном воинстве, хорошо вооружившись, вышел он переведаться с раздражающими. Столкнувшись же с супостатами, оказавшись одолеваем, со срамом он побежал, вместо победного пота слезами облившись. Оружный – как без оружия бежал.

По малом же времени, еще дыша рвением, вышел он, чтобы отомстить. Простецы сказали ему на пути: «Мы, государь боярин, прося перед этим у чудотворца Сергия помощи, со слабым вооружением выходили, потому что недостает его у нас, как овцы выходили, а пастух наш сам о нас заботился и не погубил нас никогда». Давыд же, с гневом подняв глаза на говорящих, вышел к врагам на бой. Когда же сошлись противники и начался бой, замечают простецы, что у храброго и мудрого мужа нет удачи, но из-за его запрета не смеют помощь ему подать. Видя же, что [воины Давыда] порублены будут и, не дожидаясь гибели своей надежды, по своему простому обычаю немощные бросились в бой и спасли мудрых от рук лукавых. Гордецы же с тех пор называли немощных и бедных не овцами, но львами, и не сиротами, но господами и вместе с собой за трапезу их сажают. И оставляют немецкую мудрость, а принимают покрываемых преподобным безрассудность. И, простыми став, забыли, как убегать, но привыкли славно врагов гонять. ‹…›

И января [1610 г.] в 12 день гетман Сапега и Лисовский со всеми польскими и литовскими людьми и с русскими изменниками побежали к Дмитрову, никем не гонимые, только десницей божией. В таком ужасе они бежали, что и друг друга не ждали, и запасы свои бросали. Некоторые не могли убежать и возвращались назад и, в лесах поскитавшись, приходили в обитель к чудотворцу, прося милости душам своим, и рассказывали, что, дескать, «многие из нас видели два очень больших полка, гнавшихся за нами даже до Дмитрова». Все этому удивлялись, так как от обители не было за ними никакой погони.

(Воинские повести Древней Руси, с. 412–429)

Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков

Не только регулярные войска, но и всякого чина люди, осевшие на беспокойной границе Московского государства, известные под славным именем донского казачества, черпали в святой православной вере неистощимые духовные силы, когда силы физические, казалось, были уже на исходе, и побеждали. В повести перед нами предстает череда могучих русских характеров, героев, словно сошедших со страниц И. В. Гоголя и полотен И. Е. Репина. Поразительна живая и трепетная, воистину детская вера этих суровых и грубых, заскорузлых от своей и вражьей крови людей, строго державших пост под ядрами неприятелей, приближая тем Небо к их слезным мольбам о помощи.

Июня в 24 день [1641 г.] еще до полудня пришли к нам паши его и крымский царь, и обступили нас турецкие силы великие. В тот же день, как пришли турки к нам под город, к вечеру прислали с нами разговаривать старшего из янычарских пехотных полковников. Обратился к нам их полковник янычарский со словом от царя своего турецкого, от четырех пашей его и от царя крымского, стал говорить речью гладкою:

«О люди божии, слуги царя небесного, никем по пустыням не руководимые, никем не посланные! Как орлы парящие, без страха вы по воздуху летаете; как львы свирепые, по пустыням блуждая, рыкаете! Кому вы наносите обиды великие, страшные грубости? Наступили вы на такую десницу высокую, на царя турецкого! Куда сможете теперь бежать от руки его? Прогневали вы его величество султана Мурата, царя турецкого[178]. Да вы же взяли у него, султана, любимую его царскую вотчину, славный и красный Азов-город. Чего ж вы, совершив такую дерзость лютую, своего конца здесь дожидаетесь? Очистите нашу вотчину Азов-город за ночь, не мешкая! Что есть у вас там вашего серебра и золота, то без страха понесите из Азова-города вон с собою в городки свои казачьи к своим товарищам. И при отходе вашем никак не тронем вас. Если же только вы из Азова-города в эту ночь не выйдете, то не сможете остаться у нас назавтра живыми. Кто вас, злодеи и убийцы, сможет укрыть или заслонить от руки столь сильной царя восточного, турецкого, и от столь великих, страшных и непобедимых сил его? Кто устоит пред ним? Нет никого на свете равного ему или подобного величием и силами! Так спасайте же ночью жизнь свою! Не умрете тогда от руки его, царя турецкого, смертью лютою. А если уж пересидите эту ночь в Азове-городе, вопреки словам царевым, столь милостивым, вопреки его увещанию, возьмем завтра город Азов и вас в нем захватим, воров и разбойников, как птиц в руки свои. Отдадим вас, воров, на муки лютые и грозные. Раздробим тела ваши на крошки мелкие, – ведь с нами, пашами, прислано силы больше 300 000! И о том даем вам, ворам, знать, что не будет вам от Московского сильного царства вашего людьми русскими никакой ни помощи, ни выручки[179]. А если б только захотели вы, казачество свирепое, служить войском государю царю вольному, его султанскому величеству, принесите вы ему, царю, свои головы разбойничьи повинные, поклянитесь ему службою вечною. Отпустит вам государь наш турецкий царь и паши его все ваши казачьи грубости прежние и нынешнее взятие азовское. Пожалует наш государь турецкий царь вас, казаков, честью великою. Обогатит вас, казаков, он, государь, многим несчетным богатством. Устроит вам, казакам, он, государь, у себя в Царьграде жизнь почетную. Навечно пожалует вам, всем казакам, платье с золотым шитьем, знаки богатырские из золота с царским клеймом своим. Все люди будут вам, казакам, в его государевом Царьграде кланяться.

Насколько славнее и сильнее перед вами, казаками, насколько богаче и многолюднее шах – персидский царь! Но и тот шах персидский никогда не встанет на поле против сильного царя турецкого. И никогда не обороняются его люди персидские в городах своих многими тысячами от нас, турок: знают нашу свирепость они и бесстрашие».

Ответ наш казачий из Азова-города толмачам и полковнику янычарскому:

«Видим всех вас и до сей поры все ведаем о вас, все силы, все угрозы царя турецкого известны нам. Переведываемся мы с вами, турками, часто на море и за морем, на сухом пути. Ждали мы вас в гости к себе под Азов дни многие. И куда ваш турецкий царь, весь свой ум девал? Иль не стало у него за морем серебра и золота, что прислал он к нам, казакам, ради кровавых казачьих зипунов наших[180] рать свою турецкую. И то вам, туркам, самим ведомо, что у нас по сю пору никто наших зипунов даром не захватывал. Пусть он, турецкий царь, нас возьмет теперь в Азове-городе приступом, возьмет не своим царским величием и разумом, а теми великими турецкими силами да хитростями наемных людей немецких, небольшая честь в том будет для имени царя турецкого, что возьмет нас, казаков, в Азове-городе. Не изведет он тем казачьего прозвища, не опустеет Дон от казачества. На отмщение наше будут все с Дона молодцы. Пашам вашим от них за море бежать! А если избавит нас Бог от его сильной руки, если отсидимся от вашей осады в Азове-городе, от великих его сил со своими силами малыми, – посрамление будет ему, царю вашему, вечное и от его братии и от всех царей. Сказал он сам про себя, будто он выше земных царей. А мы – люди Божии, вся надежда у нас на Бога, и на Матерь Божию Богородицу, и на святых угодников, да на свою братию – товарищей, которые у нас по Дону в городках живут. Прозвание наше вечное – великое казачество донское бесстрашное.

Станем с ним, царем турецким, биться, что с худым свинопасом! Мы, казачество вольное, покупаем смерть вместо живота. Где стоят сейчас силы многие, там полягут трупы многие! Мы не то, что люди шаха персидского. Хотя нас, казаков, и сидит лишь семь тысяч пятьсот девяносто человек, а с помощью Божией не боимся мы великих тех царя турецкого сил трехсоттысячных и немецких хитростей. Ему, басурману гордому, царю турецкому, и пашам вашим Бог противится за речи их высокомерные. Равным он, собака смрадная, ваш турецкий царь, почитает себя Богу небесному. Не призвал он, басурман поганый и мерзостный, Бога себе в помощники. Понадеялся он на свое богатство великое, но тленное. Вознес его сатана, отец его, гордостью до небес, зато сбросит бог его в бездну навеки. Нашими слабыми руками казачьими посрамление ему, царю, будет вечное. Где теперь его рати великие в полях у нас ревут и похваляются, завтра тут полягут от нас под городом трупы людей его во множестве. Явит нас Бог за наше смирение христианское львами яростными перед вами, собаками. Давно у нас, в полях наших летаючи, вас поджидаючи, клекчут орлы сизые, каркают вороны черные, лают у нас подле Дона лисицы рыжие, ждут все они трупов ваших басурманских. Накормили вы их головами вашими, как брали мы Азов, а теперь опять им хочется плоти вашей; накормим вами их уж досыта. Ведь мы взяли Азов у него, царя турецкого, не воровскою хитростью, – взяли его приступом, храбростью своей и разумом, чтобы посмотреть, что за люди его турецкие в крепостях от нас обороняются. Мы ведь все примериваемся к Иерусалиму и к Царьграду. Удастся взять нам у вас и Царьград. Ведь было там прежде царство христианское.

Государство Московское великое, пространное и многолюдное, сияет оно среди всех государств и орд – и басурманских, и еллинских[181], и персидских – подобно солнцу. Бежали мы из того государства Московского, от рабства вечного, от холопства полного, от бояр и дворян государевых, да и поселились здесь в пустынях необъятных. Живем, взирая на Бога. Кормит нас, молодцев, Небесный Царь в степи своею милостью, зверем диким да морскою рыбою. Питаемся словно птицы небесные: не сеем, не пашем, не сбираем в житницы. Так питаемся подле моря Синего. А серебро и золото за морем у вас находим. А жен себе красных, любых, выбираючи, от вас же уводим.

А мы у вас взяли Азов-город по своей казачьей воле, а не по государеву повелению, ради казачьих зипунов своих и за ваши высокомерные лютые помыслы. За то на нас, холопов своих дальних, государь крепко обижен. Боимся от него, государя царя, за то взятие азовское себе наказания смертного. А государь наш – великий, пресветлый и праведный царь и великий князь Михайло Феодорович, всея Руси самодержец, многих государств и орд государь и обладатель. Много ему, государю царю, в великом холопстве служит таких басурманских царей, как ваш турецкий царь. Довольно он, государь наш великий и пресветлый царь, свершает по преданию святых отцов, не желая пролития крови вашей басурманской. А если бы на то было его государево повеление, если б пожелал он только, великий государь, крови вашей басурманской пролития и городам вашим разорения за ваше к нему непослушание, если б только велел он, государь, идти войною на вас всех, басурманов, своей украине[182], что сидит у него, государя, в степях от орды ногайской, то собралось бы тут его государевых людей русских с одной лишь украины многое множество! И таковы его государевы люди с русской украины, что, подобно львам яростным, алчут и хотят отведать вашей плоти басурманской. Только держит их и не повелевает им того его десница царская, и в городах во всех под страхом смерти сдерживают их по цареву повелению воеводы государевы. А то бы не укрылся ваш Ибрагим[183], царь турецкий, от его руки государевой, от жестокосердия людей его государевых и в утробе матери своей, – и оттуда бы, распоров, его, собаку, вынули да перед лицом царевым поставили. Не защитило бы его, царя турецкого, от руки той государевой, от десницы высокой его и море Синее, не удержало бы оно людей государевых! Были бы в один год по-прежнему за ним, нашим государем, и Иерусалим и Царьград, а во всех крепостях ваших турецких не устоял бы камень на камне от нашего приступа русского.

Вы же нас призываете речью царя турецкого служить ему, царю турецкому, и сулите нам от него честь великую и богатство многое. А мы, люди божии, холопы государя царя Московского, именуемся по крещению христианами православными. Как же можем служить царю неверному! Покинув пресветлый здешний свет и будущий, в адскую тьму идти нам не хочется! Ежели мы ему, царю турецкому, как слуги надобны, то мы, отсидевшись своею силою от вашего войска, побываем у него, царя, за морем, под его Царьградом, посмотрим там на город тот, нам природный; с ним, царем турецким, поведем мы там речь великую, лишь бы речь ему наша казачья полюбилась! Станем служить ему пищалями казачьими да своими саблями острыми!

Предки ваши, басурманы, что с Царьградом устроили – захватили его у нас! Побили христиан в нем тысячи, многое множество. Обагрили кровью нашею христианскою все пороги церковные, до конца искоренили вы там веру христианскую! Так бы и нам с вами поступить нынче по примеру вашему! Взять бы тот Царьград приступом из рук ваших, убить бы в нем так же вашего Ибрагима, царя турецкого, и всех вас, басурман. Пролить бы так же вашу кровь басурманскую нечистую. В то время б и мир у нас с вами был. А теперь нам и говорить больше с вами нечего.

А обо всем, что от нас вы слышите, передайте пашам своим. Нельзя мириться нам, не будет одной веры христианин с басурманом. Какое тут обращение! Христианин побожится в душе своей, да на той правде он и век стоит. А ваш брат басурман божится по вере басурманской. Так что уж вашему брату-собаке верить! Рады мы вас завтра в Азове попотчевать чем нам, молодцам, Бог послал! А опять к нам с такою глупой речью не ездите. Обманывать вам нас – только даром дни терять! Делайте уж вы то, для чего от царя турецкого к нам присланы. Мы у вас Азов взяли головами своими молодецкими, силой немногою. А вы уж из наших казачьих рук добывайте его головами турецкими, многими тысячами. Кому-то из нас поможет бог? Потерять вам под Азовом своих турецких голов многие тысячи, а не взять вам его из рук наших казачьих до веку!» ‹…›

После того пришли турки к нам под город со всеми своими силами. И начали их люди пешие в тот день вести к нам гору высокую, земляной огромный вал, многим выше Азова-города. Подвели ее к нам за три дня, и мы, видя ту гору высокую, горе свое вечное, что будет от нее наша смерть, испрося у Бога милости и помощи от Пречистой Богородицы и от образа Предтечи, призывая на помощь чудотворцев московских и совершив предсмертное прощание друг с другом и со всеми христианами православными, пошли мы из города малою нашей дружиною, в семь тысяч всего, на прямой бой с их тремястами тысячами. «Господь наш, творец, Небесный Царь, не выдай нечестивым создания рук своих! Видим перед лицом этих сил от них смерть себе лютую! Хотят нас живых покрыть горою высокою, видя наше бессилие и то, что мало нас, что в пустыне нас покинули все христиане православные, убоявшись вида страшного и великой силы их турецкой. А мы, бедные, не отчаялись еще в твоей, Владыки, милости, ведая твои щедроты великие! С твоею Божией помощью, за веру христианскую здесь погибая, бьемся против их больших сил, в триста тысяч, за церкви Божии, за все государство Московское и за имя царское!»

Исполнив все обряды предсмертные, выходили к ним на бой, и единодушно все мы крикнули, выйдя к ним: «С нами Бог! Разумейте, иноплеменники и неверные, и покоритесь, ибо с нами Бог!»

Услышали неверные из наших уст те слова, что с нами Бог, и ни один не устоял пред лицом нашим, побежали все прочь с высокой горы своей. Побили мы их в тот час множество, многие тысячи. Взяли мы тогда в бою, на вылазке у той горы шестнадцать знамен одних янычарских да двадцать восемь бочек пороху. И тем-то порохом, подкопавшись под гору их высокую, разбросали мы всю ее. ‹…›

А всего было от турок к нам под город Азов 24 приступа всею их силою. Но после первого большого приступа таких жестоких и смелых больше уж не было. На ножах мы с ними резались в тот приступ. Зачали они метать в ямы наши ядра огненные и всякие немецкие осадные хитрости. Убивали они многих у нас тогда и опаливали.

Зачали они к нам на приступ посылать своих янычар во всякий день. По десяти тысяч наступают на нас целый день до ночи, а в ночь идут на смену им другие десять тысяч. И те наступают на нас всю ночь до свету. А они бьются посменно день и ночь, чтобы истомою осилить нас. И от тех их ухищрений и злоумышления, от своих тяжких ран и от бессонницы, от лютой нужды всяческой и от смрадного запаха трупного стало нам невмочь, все изнемогали мы лютыми болезнями осадными. А дружины нашей совсем мало осталось; переменяться нам не с кем, ни одного часа отдохнуть нам не дадут.

В ту пору уж совсем мы в жизни своей и в Азове-городе отчаялись, потеряли надежду на выручку от людей, только и ожидая себе помощи от Всевышнего Бога. Прибегнем, бедные, лишь к своему помощнику – Предтечи образу. Пред ним, светом нашим, заливаемся слезами горькими: «Государь ты, свет, помощник наш, Иван Предтеча, по твоему, света нашего, явлению разорили мы гнездо змеиное, взяли Азов-город. Побили мы в нем всех христианских мучителей, идолослужителей. Твой, света нашего, и Николин дом очистили и украсили ваши образа чудотворные своими руками грешными, недостойными. Без пения до сей поры перед образами вашими у нас и дня не проходило. Чем же мы вас, светы вы наши, прогневали, что опять идете в руки басурманские? На вас, светы вы наши, мы надеялись, сидя в осаде, оставив всех своих товарищей. А теперь от рук турецких видим впрямь смерть свою. Уморили они нас бессонницей; дни и ночи беспрестанно с ними мучимся. Уж ноги наши под нами подгибаются, руки наши от обороны затекли, уж не служат нам. Уж глаза наши не глядят от усталости, уж от беспрестанной стрельбы мы очи выжгли порохом, все в них стреляючи.

Язык уже наш во рту не ворочается на басурман закричать. Таково наше бессилие: не можем в руках своих никакого оружия держать! Почитаем мы уже теперь себя за трупы мертвые. Два часа в осаде нам уже не высидеть! Теперь мы, бедные, расстаемся с вашими иконами чудотворными, с христианами со всеми православными: не бывать уж нам на святой Руси! Смерть пришла в пустыне нам, грешникам, за ваши иконы чудотворные, за веру христианскую и за имя царское, за все царство Московское!»

Подняли мы на руки иконы чудотворные – Предтечи да Николину – и пошли с ними против басурман на вылазку. И по милости их явной побили мы басурман в той внезапной вылазке шесть тысяч. И увидели люди турецкие, что хранит нас милость Божия, что ничем осилить не умеют нас, с тех-то пор не стали уж посылать к нам на приступ людей своих. И тогда отдохнули мы от истомы, от смертных ран.

А во время своего сидения осадного держали мы, грешные, пост. Совершали молитвы многие, соблюдали чистоту телесную и духовную. В осаде многие из нас люди искушенные видели во сне и наяву – одни жену прекрасную и светозарную, на воздухе стоящую посреди града Азова, иные ж – мужа древнего, с власами длинными, в светлых ризах, взирающего на полки басурманские. И не предала нас Богородица в руки басурманские, подавала нам против них помощь явную, возглашая умиленно: «Мужайтесь, казаки, а не ужасайтесь. Град сей Азов от беззаконных агарян, их нечестием, злобою и жестокостью поруган, престолы в церквах Предтечи и Николиной осквернены. И не только осквернили они землю в Азове и престолы, но и воздух над ним омрачили, торжище здесь и мучительство христианам учинили, разлучили мужей от законных жен, сынов и дочерей разлучили от отцов и матерей[184]. От многого плача того и рыдания вся земля христианская восстонала. А о чистых девах, о вдовах непорочных и о сущих во младенчестве уста мои и изречь не в силах, глядя на поругания им. И услышал Бог молитвы и плач их. Видя создание рук своих, православных христиан, зло погибающих, дал вам против басурман отмщение, предал вам град сей и их самих в руки ваши. Да не скажут нечестивые: «Где Бог ваш христианский?» И вы, братья, не заботьтесь, отгоните всякий страх от себя, не тронет вас никакой басурманский меч. Положите упование на Бога, примите венец от Христа нетленный. А души ваши примет Бог, имеете царствовать с Христом вовеки».

И многие атаманы видели, что текли у образа Ивана Предтечи из очей его слезы обильные в день каждого приступа. А в первый день, во время приступа, видели лампаду у его образа, слез полную. А при вылазках наших из города все видели басурманы мужа храброго и юного, в одежде ратной, ходившего среди боя с мечом обнаженным и множество басурман поражавшего. А мы того не видели. Лишь по убитым знаем мы, что то дело Божие, а не наших рук: люди турецкие надвое рассечены! Послана с неба была над ними победа!

А всего сидели мы в Азове в осаде от турок с 24 июня 1649 года до 26 сентября 1650 года, 93 дня и 93 ночи. А в ночь на 26 день сентября турецкие паши со всеми турками и крымский царь со всеми своими силами за четыре часа до свету побежали, окаянные, в смятении и трепете, от Азова-города, никем из нас не гонимые.

А нам, казакам, в ту ночь с вечера также было видение: по валу басурманскому, где стояли их орудия, ходили два мужа, летами древние. На одном – одежда иерейская, а на другом – власяница косматая. Указывают они на полки басурманские и говорят нам: «Побежали, казаки, от вас паши турецкие и крымский царь из таборов. Пришла победа над ними от Христа, Сына Божия, с небес, силою Божией».

(Памятники литературы Древней Руси: XVII век. Кн.1, с. 139–155)

«Чудо архангела Михаила»: документы о походе Новгородского полка[185]

Реформы царя Алексея Михайловича (1629-1676 гг.) внесли немало нового в русские воинские обычаи. Знакомство с европейскими методами ведения войн не всегда обогащало русскую традицию ратного служения. Хлынувшие в Москву после окончания Тридцатилетней войны (1618-1648 гг.) оставшиеся без работы многочисленные наемники учили русских не только нужному и полезному. В уставе «Ученье и хитрость ратного строения пехотных людей», изданном в 1647 г., находим такой язвительный пассаж: «А как ныне меж иными нашими ратными людьми делается, не так как предки наши чинили, которые на недругов своих смелым и неробливым сердцем оружьем своим дерзали, руками своими смели прииматся и по беждати. А нынешние проклинанием и божбою себя хотят обороняти, мыслят и чают как у них у всякого слова не по сту клятвенных бесчинных слов, что они тогда не ратные люди».

Падение незыблемого прежде русского благочестия выразилось в запальчивой фразе воеводы Василия Борисовича Шереметева: «При моих силах можно с неприятелем управиться и без помощи Божией!» Судьба судила ему убедиться в своей опрометчивости: после разгрома и капитуляции под Чудновым (1660 г.) он 22 года провел в татарском плену.

Но когда древнее благочестие было уважаемо, помощь Божия являлась русским воинам в нелегкой войне 1654-1667 гг., как это случилось с Новгородским полком русской армии, попавшим в безвыходную ситуацию в ноябре 1655 года.

«Статьи» к боярину князю С. А. Урусову[186] (5 октября 1655 г.)[187]

Должно тебе, боярину нашему и воеводе князю Семену Андреевичу Урусову идти по нашему государеву указу прямо за Неман под Брест и под иные города. И прося у Бога милости, и у Пречистой Его Матери, общей нашей Заступницы и страшной Воеводы, Пресвятой Богородицы, Ей же никто сможет против силы Ее стать, и по молитвам всех святых поступать с теми городами милостивым или жестоким образом. И делать тебе так наше дело, сколько силы вашей и ратных людей будет.

А как пойдешь, [надобно] взять на помощь престрашное и грозное оружие, Честный и Животворящий Крест Господень, пред Ним же все враги рассыплются в прах, и тебе надобно брать города и шляхту и мещан уговаривать, а как сдадутся, велеть дворянам к вере приводить. А если не сдадутся, то тебе надо будет действовать силой сообразно.

Отписка боярина князя С. А. Урусова о походе на Брест и победе при Верховичах

(17 ноября 1655 г.)

Государю, царю и великому князю Алексею Михайловичу всея России самодержцу холопы твои Сенька Урусов с товарищами челом бьют.

В нынешнем, государь, во 164-м году [7164 (1655)] по твоему великого государя указу пошли мы с ратными людьми из Ковно к Бресту октября в 23 де[нь]. А к Бресту пришли ноября в 13 день.

Гетман Павел Сапега[188] со многими польскими людьми на Брестском поле стоят в готовности, и начал наступать и начал бой. И твоих государевых ратных конных людей сотни правого фланга сбили, а с левого фланга сотни побежали, а твое государево знамя, и меня, и пехоту покинули. А дворян и есаулов и знаменщиков осталось человек двадцать, и я с теми дворянами стоял у пехоты. И как литовские люди начали пехоту сечь и меня окружать, пошли мы к артиллерии отходом. А полковник Мартын[189] начал стрелять из пушек и польских людей отбил. И тогда, государь, немногие из дворян, оправившись, на польских людей наскочили и многих людей побили и языков взяли пять человек. Да в том же, государь, бою побито и в плен взято дворян и детей боярских тридцать человек, да луцких казаков побито и в плен взято двадцать человек, да Мартынова полку Кормихеля двух майоров, да двух капитанов, да начальных шесть человек, да драгун двести семь человек, убит полуполковник, да с ним начальных людей два человека да драгунов восемьдесят шесть человек. И того же числа мы, отойдя от Бреста пять верст, стали за переправами за рекой Стодолом.

И польские, государь, люди из Бреста в ночи приведя артиллерию, начали по нам стрелять, а нас из обоза выбили и перестреливались [мы с ними] через реку с утра до вечера. А конным людям нас быстро обойти было невозможно, потому что мы переправы пожгли от себя верст по десяти. А сами мы в ночи, отойдя от Бреста двадцать пять верст, стали в деревне Верховичи. И гетман Павел Сапега с польскими людьми нас осадили, и дороги и воду перехватили, и стояли мы на лошадях два дня и две ночи. И приезжали к нам поляки, а подъехав, просили, чтоб говорить о добром деле.

И на съезде, государь, поляки говорили, чтоб мы с твоими государевыми ратными людьми ему, Павлу Сапеге, стали подданными. Да им же отдать твое государево знамя и артиллерию, и порох, и свинец, и мушкеты и сотенные знамена, и города, расположенные по реке Неману. И мы приказали им во всем отказать: не только твое государево знамя и казну не отдавать, но и остальные ваши польские города и артиллерию хотим мы сами взять милостью Божией и твоим государевым счастьем.

И на другой день полки стали по обе стороны в готовности поблизости и обступили нас со всех сторон. И Павел Сапега начал бой и велел по твоему государеву знамени и по нам из пушек стрелять, и роты их конные начали съезжаться, и пехота их на [наши] сотни наступать. И товарищ мой, князь Юрий[190], с полком наскочил на гусарскую роту, а я со своим полком на роты и на пехоту. И милостью, государь, Божией, и Пречистой Богородицы помощью, и московских чудотворцев Петра, и Алексея, и Ионы, и Филиппа митрополитов и всех святых молитвами, и твоим великого государя, царя и великого князя Алексея Михайловича всея России самодержца счастьем, и отца твоего государева и богомольца великого государя святейшего Никона, патриарха Московского и всея России молитвами гетмана Павла Сапегу и польских людей побили наголову, а секли их и гнали за шесть верст до Бреста. А самого Сапегу с лошади сбили, а гусар, и венгерскую пехоту, и с начальными людьми, и с пушкарями всех посекли. Да взято, государь, в бою четыре пушки с пушечным запасом, да двадцать восемь знамен, да тридцать шесть литавр и барабанов, да языков пятьдесят человек.

Отписка боярина князя С. А. Урусова о видении архангела Михаила в битве при Верховичах

Государю, царю и великому князю Алексею Михайловичу всея России самодержцу холопы твои Сенька Урусов с товарищами челом бьют.

В нынешнем, государь, в 164-м году [7164 (1655)], отойдя от Бреста двадцать пять верст, в деревне Верховичи стали, и Павел Сапега начал готовиться с польскими людьми против твоих государевых ратных людей к бою. И я, холоп твой, велел до боя твое государево большое знамя вынести и распустить. И начали у Всесильного в Троице Славимого Бога и у Пречистой Его Богоматери Пресвятой Богородицы и у всех Небесных Сил помощи просить и молебствовать, и воду велели святить и твоих государевых ратных людей кропить.

И вскоре после того начался бой, и в бою, государь, взяты языками полковник Станислав Липницкий да князь Александр Полубенский. И в допросе они сказали: когда польские люди готовились в поле к бою, в то-де время в полку у нас вынесли и распустили твое государево большое знамя. И как то знамя распустили, то увидел польный гетман Адам Жигимонт Служка[191] над твоими государевыми ратными людьми над большим твоим государевым знаменем Архангела Михаила, который в руке держал меч наголо. А в то-де время гетман Служка ездил по своим польским полкам, и то видение видев, рассказывал польским людям и сам от того видения устрашился. И польские люди от него про то видение услышали, и на них нашел страх. И Божией милостью, и Пречистой Богородицы помощью, и московских чудотворцев и всех святых молитвами, и твоим великого государя счастьем, и отца твоего государева и богомольца великого государя святейшего Никона, патриарха Московского и всея России молитвами польских людей разбили наголову.

(Исторический архив. № 3. 2005)

Записка о военных действиях во время Польского похода 1655 года

Оставил государь в Литовской земле боярина князя Семена Андреевича Урусова с товарищами, а с ним оставлен был Новгородский полк; и под заговенье на Филиппов пост пошел боярин под Брест. А в Бресте сидел гетман Сапега со многими ратными людьми; он боярину писал, что хочет сдаться и целовать крест государю со всеми людьми; а у Сапеги было ратных людей сорок тысяч, и конных и пеших. И когда боярин пришел под город, Сапега ему отказал, видя малочисленность [его войска]. Людей было с боярином конных с четыре тысячи, да пеших с четыре же тысячи. С передовым полком [поляки] начали бой, и пеших людей литовские люди побили много.

В тот же день боярин отошел от Бреста верст на тридцать; поутру же пришло литовских людей многое множество и осадили государевых людей со всех сторон и стали просить у государева боярина знамени и у ратных людей оружия: и если-де не отдадите, мы вас всех посечем.

Милосердный же Господь видел их гордость, а православных христиан смирение. Ратные люди пришли к боярину, и он сказал: «хотя всем помереть, а государева знамени не отдадим», – и стали все готовиться к смерти, и начали плакать и молиться Богу и на помощь призывать архангела Михаила, которого чудеса были написаны на государевом знамени.

На третий день выехали государевы люди на поле, все до единого человека, и [меж собой] положили, чтобы друг за друга умереть. И как распустили государево знамя – литовские люди увидели такое чудо: приехал-де юноша младой и стал русские полки строить, и им-де показались русские люди такими храбрыми, как сильные богатыри, и, построив юноша полки, сам прежде всех напустился на них. Они же немного бились с русскими людьми и побежали; русские же люди побили поляков в одном месте семь тысяч конных, много побили полковников и ротмистров, и секли их, вслед гонясь, все тридцать верст до города.

Наутро же того дня приехали многие полковники и ротмистры и целовали крест Государю, а сами сказали, что-де в Польше у них стоять против государя некому, лучшие-де люди все побиты; государевы же люди в том бою взяли платья и многое множество конских дорогих уборов.

(Акты Археографической экспедиции. Т. IV, с. 129)

Подвиг князя Семена Романовича Пожарского

Все же русско-польские войны в XVII в. складывались для нас очень непросто. Поляки были сильным противником: не только русские, но и лучшие в то время в Европе шведские войска нередко терпели от них поражения. Одним из таких печальных для нас эпизодов войны стала битва под Конотопом 28 июня (8 июля) 1659 г., в которой с русскими сражались, помимо поляков, казаки изменившего русскому царю гетмана И. Выговского, татары крымского хана Мехмета IV Гирея и европейские наемники.

Героем этой битвы стал окольничий князь Семен Романович Пожарский, дальний родственник спасителя России в период Смуты. Взятый в плен в жестокой сече, он говорил с ханом непреклонно, обличал измену Выговского и за то был казнен вместе с множеством других русских пленных. Народная молва прославила князя в песнях; есть известия о почитании его уже вскоре после смерти как местночтимого святого.

Новгородский хронограф о битве под Конотопом

Вышел на Русскую землю злочестивый и беззаконный басурман крымский царь хан со своими многочисленными полками и воинскими ратными людьми. Против него, нечестивого, послан был великого государя боярин и воеводы князь Алексей Никитич Трубецкой с товарищами, да с ним же был в товарищах с полком князь Семен Романович Пожарский.

И как будучи от Конотопа города за сорок верст, того нечестивого басурмана царя хана передовые вестовые[192] малые полки объявились, о том стало известно в полках князя Алексея Никитича Трубецкого с товарищами, что подъезжают люди татарские в малом числе близ их полков за переправою за 12 верст… И как в то время за переправой малое число людей показалось, князь Семен Пожарский пошел за переправу и ополчился против нечестивых, ожидая, что тут их малое число.

Тот же басурман злочестивый был близ неподалеку поприщ за пять и, узнав о том, пустил свои многие полки, и с ними и сам пошел. И сразились между собой, и был бой великий с полудня и до вечера. Князь Семен Пожарский многих варвар посек и храбрость свою великую показал.

И когда день стал клониться к вечеру, окаянные варвары басурманы подстрелили под князем коня, и не успел [он] на другого пересесть. Эти же татары напали во множестве и схватили его, и повели пред нечестивого царя хана. И как его привели пред царя, начали ему всячески льстить.

Он же то ни во что же вменял и его, царя, обличал и его варварское богомерзкое житие. Тот же царь повелел его всяческим томлением от православной веры отогнать и в свою басурманскую веру привести. Князь крепко царя обличал, как крепкий адамант, угроз и мучений ни в чем не устрашился, крепко пострадал, и, полагающий душу свою за церкви Божии и за благочестие великого государя и за православную христианскую веру и за всех православных христиан, укорял: «О, злочестивейший басурман и поганый еретик, посланник сатанинский и бесовский, предтеча Магометов, предстатель и слуга дьявольский, гонитель на церкви Божии и разоритель и грабитель».

И после того в такой крепости кончину принял добрую. Тот же злочестивый царь не смог укоризны терпеть и поношения, повелел его всячески мучить различными мученьями. И после мучений повелел ему главу отсечь, и поверг его тело на пустом месте. И этот храбрый и терпеливый воин принял конец мучения, и Царствию Божию наследник был.

(Русское летописание, с. 304–305)

Песня о гибели Семена Пожарского

За рекою, переправою, / За деревнею Сосновкою[193],

Под Конотопом под городом, / Под стеною белокаменной,

На лугах, лугах зеленыех,

Тут стоят полки царские, / Все полки государевы,

Да и роты были дворянские.

А из далеча-далеча, из чиста поля,

Из того ли из раздолья широкого,

Кабы черные вороны табуном табунилися,

Собирались-съезжались / Калмыки со башкирцами,

Напущалися татарове / На полки государевы.

Оне спрашивают, татарове, / Из полков государевых

Себе сопротивника.

А из полку государева / Сопротивника не выбрали

Не из стрельцов, не из солдат-молодцов.

Втапоры[194] выезжал Пожарской-князь,

Князь Семен Романович,

Он боярин большей словет[195], / Пожарской-князь.

Выезжал он на вылазку / Сопротив татарина

И злодея наездника,

А татарин у себя держит в руках / Копье вострое,

А славны Пожарский-князь – / Одну саблю вострую

Во рученьки правыя.

Как два ясныя соколы / В чистом поле слеталися,

А съезжались в чистом поле / Пожарской-боярин с татарином.

Помогай бог князю / Семену Романовичу Пожарскому!

Своей саблей вострою / Он отводил востро копье татарское

И срубил ему голову, / Что татарину наезднику.

А завыли злы татарове поганые: / Убил у них наездника,

Что не славного татарина.

А злы татарове крымские, / Оне злы да лукавые,

Подстрелили добра коня / У Семена Пожарского,

Падает его окарачь[196] доброй конь.

Воскричит Пожарской-князь / Во полки государевы:

«А и вы, солдаты новобраные, / Вы стрельцы государевы!

Подведите мне добра коня, / Увезите Пожарского,

Увезите во полки государевы!»

Злы татарове крымские, / Они злы да лукавые,

А металися грудою, / Полонили князя Пожарского,

Увезли его во свои степи крымские.

К самому хану Крымскому, / Деревенской шишиморы[197].

Его стал он допрашивать:

«А и гой еси, Пожарской-князь, / Князь Семен Романович!

Послужи мне верою, / Да ты верою-правдою,

Заочью не изменою;

Еще как ты царю служил, / Да царю своему белому,

А и так-то ты мне служи, / Самому хану Крымскому,

Я ведь буду тебе жаловать / Златом и серебром,

Да и женки прелестными, / И душами красными девицами!»

Отвечает Пожарской-князь / Самому хану Крымскому:

«А и гой еси, Крымской хан, / Деревенской шишиморы!

Я бы рад тебе служить, / Самому хану Крымскому,

Кабы не скованы мои резвы ноги,

Не связаны белы руки / Во чембуры шекловые[198],

Кабы мне сабелька вострая, / Послужил бы тебе верою

На твоей буйной голове, / Я срубил тебе буйну голову!»

Скричит тут Крымской хан, / Деревенской шишиморы:

«А и вы, татары поганые!

Увезите Пожарского на горы высокие,

Срубите ему голову, / Изрубите его бело тело

Во части во мелкие,

Разбросайте Пожарского / По далече чисту полю!»

Кабы черные вороны Закричали-загайкали,

Ухватили татарове / Князя Семена Пожарского,

Повезли его татарове / Они на гору высокую,

Сказнили татарове / Князя Семена Пожарского,

Отрубили буйну голову, / Иссекли бело тело

Во части во мелкие,

Разбросали Пожарского / По далече чисту полю,

Они сами уехали / К самому хану Крымскому.

Они день-другой не идут, / Никто не проведает.

А из полку было государева / Казаки двоя выбрались,

Эти двоя казаки-молодцы, / Они на гору пешком пошли

И взошли тута на гору высокую,

И увидели те молодцы / То ведь тело Пожарского:

Голова его по собе[199] лежит / Руки, ноги разбросаны,

А его бело тело во части изрублено

И разбросано по раздолью широкому.

Эти казаки-молодцы его тело собрали

Да в одно место складовали,

Они сняли с себя липовой луб[200] / Да и тут положили его,

Увязали липовой луб накрепко,

Понесли его, Пожарского, Конотопу ко городу.

В Конотопе-городе / Пригодился там епископ быть,

Собирал он, епископ, попов и дьяконов

И церковных причетников

И тем казакам, удалым молодцам,

Приказал обмыть тело Пожарского,

И склали его бело тело в домовище[201] дубовое

И покрыли тою крышкою белодубовою.

А и тут люди дивовалися, / Что его тело вместо срасталося[202].

Отпевавши надлежащее погребение,

Бело тело его погребли во сыру землю / И пропели петье вечное

Тому князю Пожарскому.

(Исторические песни, с. 206–210)

Глава 4. «Не нам, не нам, но имени твоему…»

Артикул воинский (26 апреля 1715 года)

Военное законодательство Петра Великого по части обеспечения надлежащего богопочитания и уважения воинских чинов к лицам духовного звания было прямым наследником византийских военных трактатов. Первый артикул словно повторяет народную пословицу: собираясь на службу, молись вдвое, собираясь на войну, – втрое, против обыкновенного.

Артикул же, изданный А. Д. Меншиковым для службы в кавалерии, предписывает воину особо хранить себя от сквернословия, к сожалению, весьма распространенного в армии и на флоте, как явления оскорбительного и несовместимого с чистотой мысли и сердца. Согласно артикулу, начальник, употребляющий бранные слова, низводит себя на один уровень с подчиненным, утрачивая моральный авторитет и влияние, возвышающие его личность.

О присяге, каким образом присягу или обещание проводить, от генералов и до фенриха[203]

Положить левую руку на Евангелие, а правую руку поднять с простертыми двумя большими пальцами. А солдатам (поскольку их много) правую только руку поднять перед лежащим Евангелием, и говорить за читающим присягу, и по прочтении целовать Евангелие.

Эта присяга бывает генералитету в воинской консилии[204], а штаб-, обер- и унтер-офицерам и солдатам при полку или роте, при распущенном знамени.

Присяга или обещание людей всякого воинского чина

Я (имя рек) обещаюсь всемогущим Богом служить всепресветлейшему нашему царю государю верно и послушно, что в этих постановленных, также и впредь поставляемых воинских артикулах, что те в себе содержать будут, все исполнять исправно. Его царского величества государства и земель его врагам, телом и кровию, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах, и штурмах, и в про чих воинских случаях, как те ни называются, храброе и сильное чинить противление, и всяким образом их повреждать постараюсь. И если что вражеское и предосудительное против персоны его величества, или его войск, также его государства, людей или интереса государственного что услышу или увижу, то обещаюсь о том по чистой моей совести, и сколько мне известно будет, извещать и ничего не утаить; но тем паче во всем пользу его и лучшее охранять и исполнять. А командирам моим, поставленным надо мною, во всем, где его царского величества войск, государства и людей благополучию и приращению касается, в караулах в работах и в прочих случаях, должное чинить послушание и совершенно повелению их не противиться. От роты и знамени, где надлежит мне быть, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за тем, пока жив, непременно, добровольно и верно, так как мне приятна честь моя и жизнь моя, следовать буду. И во всем так поступать, как честному, послушному, храброму и неторопливому[205] солдату надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог всемогущий.

Богу единому слава

Воинские артикулы

Глава первая – о страхе Божии

Артикул 1. Хотя всем вообще и каждому христианину без исключения надлежит по-христиански и честно жить, и не в лицемерном страхе Божием содержать себя: однако же, солдаты и воинские люди то с особой ревностью уважать и слушать должны; поскольку их Бог в такое состояние определил, в котором они как часто бывает, что ни один час не могут быть уверены, что они особенным опасностям для жизни на службе государя своего подвержены не были. И поскольку всякое благословение, победа и благополучие от единого Бога Всемогущего, как от истинного начала всего блага и праведного подателя побед происходит, и Ему только молиться и на него надежду полагать надлежит, и то больше всего соблюдать во всех делах и предприятиях и всегда достойно исполнять…

Артикул 3. Кто имя Божие хулению предает, и его презирает, и службу Божию поносит, и ругается слову Божию и святым таинствам, а точно в том он обличен будет, хотя то в пьянстве или трезвом уме случится: тогда ему язык раскаленным железом прожжен, и потом отсечена глава да будет.

Артикул 4. Кто Пресвятую Матерь Божию Деву Марию и святых ругательными словами поносит, тот должен быть, по состоянию его особы и хуления, телесным наказанием отсечения сустава наказан или живота лишен.

Артикул 5. Если кто слышит такое хуление и в надлежащем месте своевременно донесения не подаст, тот должен быть по существу дела, как соучастник богохуления, жизни или своих пожитков лишен.

Артикул 6. А если слова того ругателя никакого богохуления в себе не содержат и только из легкомыслия произошли, а случится то единожды или дважды, тогда должен быть преступник на четырнадцать дней в оковы заключен и месячное жалование его в счет госпиталя вычтено, или гонянием шпицрутенами наказан, а в [случится то в] третий раз – будет расстрелян.

Толкование. Если в помянутой вине, преступник не смертью, но только телесным наказанием будет наказан, то может и церковное публичное покаяние при том же присовокупить.

Артикул 7. Пресвятое и достохвальное имя Божие да не употребляется всуе[206], в клятве, божбе и лжи. И если кто найдется, который то в сердце, или при исполнении должностных обязанностей чина своего совершит, тот должен, по состоянию своего чина, некоторое число денег в госпиталь дать, или в присутствии полка мушкет, пику или карабин носить[207].

Артикул 8. Если то нарочно, или из злости, или в пьянстве совершится, тогда должен нарушитель Господу Богу явное покаяние при собрании людей принести, и притом половину своего месячного жалованья в госпиталь вместо наказания дать, или два дня по одному часу ружье носить.

Глава вторая – о службе Божии и о священниках

Артикул 9. Служба Божия должна совершаться каждое утро, и вечер, и полдень (как о том установлено уже и опубликовано в печатных молитвах) с пением и молением в лагерях. И чтобы при том все духовные [лица] присутствовали: для того надлежит, как в начале, так и в конце службы Божия, в трубы у командующего войском генерала знак дать и потом от полка к полку в барабаны бить, или в трубы трубить, и так службу Божию начинать и заканчивать.

Артикул 10. Если офицер без важной причины на молитве присутствовать не будет, тогда надлежит за каждый такой случай по полтине штрафа с него в госпиталь брать, а рядового в первый и второй раз ношением ружья, а в третий – заключением в оковы на сутки наказать.

Артикул 11. Когда офицер на молитве пьяным явится, а через то пьянство других соблазнит: тогда тот должен быть в первый и второй раз арестом у профоса[208] наказан, а в третий – на некоторое время от службы отставлен и разжалован в рядовые.

Артикул 12. А рядовой, который в таком же состоянии будет найден, должен быть в оковы посажен.

Артикул 13. Всем офицерам и рядовым надлежит священников любить и почитать. И никто да не дерзает тем как словом, так и делом досаждать, и презирать, и ругаться. А кто против того погрешит, должен быть по исследованию его преступления вдвое, как если бы то над простолюдином совершил, наказан.

Артикул 14. Напротив того, назначенные в гарнизоны и полки и везде священники должны прилежно вести непорочную, трезвую и умеренную жизнь. А если кто из священников обнаружится в своей науке, жизни и поступках нечестив и беззаконен, и другим жизнью своей соблазн сотворит, тот должен быть к духовному суду отослан, и от того, по исследованию вины наказан, чина и достоинства своего лишен.

Артикул 15. Когда священник без уважительной причины (а именно: только по болезни и тому подобному) службу Божию совершать не будет, тогда должен, вместо наказания, за каждое свое отбытие по 1 рублю в госпиталь дать. А если он во время службы Божией пьяным будет, тогда должен быть он в первый и второй раз от начальствующего священника при войске жестоко за то наказан. А в третий – должен быть к духовному суду отослан и потом своего чина и достоинства лишен.

Артикул 16. Сколь скоро к молитве и службе Божией известный знак дан будет, тогда все маркитанты, купцы, харчевники и шинкари лавки свои должны запереть, и отнюдь никаких товаров, ни пива, ни вина, не продавать. Только если больной для своей нужды требовать будет. Кто против того погрешит, его все товары отписаны будут, и из тех одна часть в госпиталь, а другая гевальдигеру[209], который будет над тем надзирать, дастся.

Артикул 17. Банкеты и все суетные излишние забавы надлежит во время службы Божией отставить. Кто против того преступит, тот должен [в виде] штрафа некоторую сумму денег в госпиталь дать.

(Российское законодательство X–XX вв. Т.4, с. 328–332)

Артикул краткий (А. Д. Меншикова для употребления в кавалерии)

Глава 2. Статья 9. Кто смрадным, а особенно самым злобственным [словом], которое у русаков в сильном употреблении, подобного себе бранить будет, то его явно должен просить о прощении…

Глава 3. Статья 2. Поскольку скверные слова великое попущение к прелюбодейству подают, то они вместе со скверными песнями должны быть запрещаемы.

Глава 6. Статья 3. Все те, кто после генерала командовать должны, могут своим подчиненным грозные приказы отдавать; только при этом от оскорбляющих ругательств и бесчестных слов удержаться должны.

Глава 8. Статья 5. В окопах, осадах и штурмах, также и в боях и сражениях каждый бы помнил, что ему без воли Божией ни волос от головы его не может пропасть, и с тем бодрым сердцем то исполнял, к чему он призван.

(Петр Великий. Военные законы и инструкции, с. 53–74)

Дневник военных действий Полтавской битвы

Несмотря на многие европейские заимствования в тактике, форме одежды и вооружении, мы видим петровские войска на поле боя сохранившими дух христолюбивых своих предков. Государь, объезжая полки, взывает, подобно Александру Невскому, к святым князьям Борису и Глебу и самому Невскому герою; подобно Дмитрию Донскому становится в общий строй с ратниками и не жалеет себя в битве, и так же проливает слезы над сложившими головы «за други своя». Оттого Полтавская битва, обеспечившая начала новой русской государственности, воспринимается нами как битва Куликовская, начала этой государственности заложившая.

Июня 26-го.

В первых часах ночи Семеновского полка унтер-офицер, изменив, уехал к шведскому королю и говорил, чтобы в предстоящую ночь, т. е. на 27-е число, устроил нападение на войско царского величества и тем принудил [его] к баталии.

Царское величество пополуночи в 5-м часу изволил прибыть к фельдмаршалу Шереметеву[210], его царскому величеству было отрапортовано, что от гвардии Семеновского полка унтер-офицер изменил. Тогда царское величество по остроте ума своего изволил понять, что тот изменник королю будет предлагать разорвать линию через новонабранный полк, и повелел с пехотного Новгородского полка снять мундиры и надеть на новонабранный полк, а новонабранного полка серые мундиры надеть на Новгородский пехотный полк, и так остроосязательным своим разумом предусмотрел будущее и перехитрил навет противника. И тем утром был военный совет, на котором многое изволил отменить и составить план подписанный собственной рукой.

Пополудни в первом часу изволил смотреть пехотные полки и расписывать по дивизиям[211], из которых первую царское величество своей персоной изволил принять в управление, а прочие разделил по генералитету. Фельдмаршал и генералитет просили его царское величество в баталии не участвовать, на что изволил сказать, чтобы о том более ему не говорили.

По расположении полков изволил [государь] прибыть перед гвардией и повелел выйти перед собой штаб- и обер-офицерам, и потом, сняв шляпу, едва не со слезами изволил говорить: «Свидетели вы, сколько храмов Божиих неприятели в стойла конские обратили, алтари осквернили, святыню, на которую и взирать не достойны, ноги зверей попирают, образам святых ругаются, посмеиваются истинной вере и закону; не могу более терпеть такого уничтожения святой веры, но желаю лучше смерти, нежели такое зло видеть; прошу вас, храбрые мои воины, мужайтесь, как добрые и христолюбивые воины, знайте, что Господь крепок во брани и праведного оружие сильною своею мышцею подкрепляет, помощник нам есть и будет, но видя меня вместе с вами на раны и на смерть готова, дерзайте за истинную веру, матерь Церковь и любезное Отечество, и за жизнь вашу, други мои. Отечество, за которое ныне кровь проливать и полагать души наши готовимся, дано мне от Бога на сохранение, а не для расхищения противникам; того ради совершайте богоугодный этот подвиг, в котором вам предки наши благочестивые князья российские: Владимир, Борис и Глеб и Александр и прочие свя тые своими молитвами помощники будут». Такое увещание повелел устроить и во всех ротах.

Когда изволил приехать в дивизию генерал-лейтенанта князя Голицына[212], то призвав также штаб- и обер-офицеров, изволил говорить и увещать и иметь упование на Бога, который поскольку с нами есть и будет, то этим щитом веры сможете угасить силу огненную и притупить острие оружия противников, восстав от немощи, быть крепкими в бою, обратить в бегство чужие полки; этим щитом веры заградите уста северных львов[213] и челюсти их на нас отверстые расторгнете. Знайте, что верующим все всевозможно. Потом изволил просить о добром подвиге, который подлежит совершить добрым и благочестивым воинам за благочестие и веру, за матерь Церковь и за целость Отечества.

Упомянутый генерал-лейтенант Голицын, услышав это великого государя увещание, говорил: «Великодержавный государь, царь и великий князь Петр Алексеевич! Ваше царское величество изволил труд наш, и верность, и храбрость добрых солдат видеть на Левенгауптской баталии[214]. Целый день в огне стояли, только шеренг не смешали и места неприятелю не уступили; четыре раза от пальбы ружья раскалялись, так что действовать ими и держать в руках было невозможно; четыре раза сумы, и пазухи, и карманы патронами наполняли; за строем от упавших пуль едва видима была земля. Ныне войско то же, и мы, рабы твои, уповаем иметь такой же подвиг».

Июня 27-го. Во втором часу пополуночи шведский король из лагеря армию свою вывел.

По выступлении неприятельской армии, без всякого промедления генерал князь Меншиков послал к его царскому величеству с известием, что шведский король со всей армией идет, а сам, построив 24 конных полка, пошел против неприятеля.

В начале третьего часа пополуночи кавалерия царского величества вступила с неприятелем в бой и несколько раз неприятельскую конницу опрокидывала, но ее поддерживала пехота; и так кавалерия царского величества целый час препятствовала ходу неприятельской армии.

В 4-м часу послан был от его царского величества генерал-адъютант генералу от кавалерии князю Меншикову, чтобы конные полки от баталии отвел и встал от лагеря его царского величества левее.

В 5-м часу пошел неприятель на первые два редута, которые в ту ночь были начаты и еще не были окончены, и с большим трудом и немалым уроном этими двумя редутами овладел. Видел неприятель остальные два редута, в линию его армии построенные и для прохода войск его трудность представляющие и неудобные, потому что те редуты могут разделить его армию надвое, пытался этими двумя редутами овладеть, но так как увидел в войске своем упадок, повелел отступить и тесно сомкнуться армии, чтобы пройти с одной стороны [от редутов]. И как пошел, то те два редута отрезали от линии его шесть батальонов пехоты и несколько эскадронов кавалерии, которые вынуждены были отступить в лес. Во время того прохода кавалерия царского величества с неприятельской кавалерией на палашах рубилась и 14 штандартов и знамен взяли.

От его царского величества вторично прислан был генерал-адъютант к упомянутому генералу кн. Меншикову, чтобы с кавалерией отступил и встал на названном месте.

Генерал кн. Меншиков с пятью конными полками и с пятью батальонами пехоты на вышеупомянутые неприятельские шесть батальонов и несколько эскадронов конных, стоявших в лесу, напали. При сильном сопротивлении 6-ть батальонов в жестоком бою были все побиты; конные три полка, напав на конницу, всех порубили, причем командующий генерал-майор Шлиппенбах в плен [был] взят, а генерал-майор Розен с конным одним эскадроном ушел в окопы, которые были у Полтавы; за ним следовал в погоню генерал-лейтенант Ренцель и, приступив к окопам, послал барабанщика, чтобы [шведы] сдались, после чего генерал-майор Розен со всеми при нем бывшими вышел из лагеря, положил оружие и на дискрецию[215] его царскому величеству сдался.

О генеральной баталии

Царское величество, получив известие от генерала князя Меншикова, что шведский король со всей армией идет, и начинающая у кавалерии баталия стала слышна, изволил встать на колени перед образом Спаса Нерукотворного, образом животворящего древа Креста Господня и изволил взять от образа животворящий крест и, перекрестившись, поцеловал и возложил на себя, говоря: «Ты мне щит, и шлем, и непобедимое оружие на враги, на тебя единого упование мое», – и с великим излиянием слез изволил говорить: «Суди, Господи, обидящим мя, побори борющия мя, приими оружие и щит и возстани в помощь мою» и потом: «Заступница христиан непостыдныя» и прочие молитвы. Также приносил моление благочестивым князьям российским, сродникам своим, да помогают святыми своими молитвами.

Фельдмаршал Шереметев и весь генералитет пехотных полков вошли в шатер к его царскому величеству; великий государь изволил говорить о вероломстве и несоблюдении пароля королем шведским, что назначен был день генеральной баталии и от обеих сторон так было установлено с паролем, потом изволил сказать: «На зачинающего Бог» и повелел, чтобы все шли к врученным им командам и ожидали указа, а сам его царское величество вышел из шатра и выехал из укрепленного лагеря…

Великий государь, подняв руки к небу, изволил говорить: «Суди, Господи, и рассуди прю мою от человеца неправедна и льстива избави мя», – окончив, изволил въехать в лагерь, а пехота вся стояла под ружьем в полной готовности.

Великий государь изволил осмотреть все пехотные полки и артиллерию и изволил говорить генерал-фельдмаршалу графу Шереметеву: «По известиям знаем, что при неприятеле находится только 34 полка, а корпус его[216] состоит в 47 полках; и если вывести все полки, то неприятель увидит великое [наше] превосходство и в бой не вступит, но ударится в бегство; того ради надлежит умалить число полков»… Но как в названных полках было объявлено остаться в лагере, а его царское величество изволил проезжать и осматривать полки, тогда тех полков солдаты просили, чтоб пожаловал повелеть им выйти и быть в баталии. Великий государь благодарил за такую верность… Солдаты в слезах едва говорить могли: «Такие труды и тяготы несли, ожидая этого дня, [а] ныне остаемся в лагере». Великий государь изволил сказать: «Молите Бога о победе: с бывшими [в сражении] равной милостью будете пожалованы».

В исходе 6-го часа повелел из лагеря выводить пехотные полки и при выходе указал кропить святою водою, которая тогда была освящена.

В половине 7-го часа полки стали в ордер баталии и были в полной исправности: первые батальоны стали в первой линии, а вторые батальоны во второй линии… Изменник урядник Семеновского полка указывал королю, что не все полки пехотные выведены, а Новгородский пехотный полк, на котором были надеты мундиры серого сукна, называл новонабранным.

Король самым лучшим пехотным двум батальонам[217] повелел сомкнуться так плотно, чтобы могли уравняться с одним батальоном, обмундированным в серые мундиры, и приказал, чтобы опрокинув его, отрезать левое крыло от главной линии.

Царское величество повелел фельдмаршалу с правого крыла вывести из линии шесть драгунских полков и, отойдя, наблюдать неприятельские движения; и если усмотрит, что не приятель, не дав боя, начнет уходить [по направлению] к войску малороссийскому с гетманом Скоропадским[218], то чтобы поспешили на помощь к гетману; а о вступлении в баталию[219], чтоб ожидали указа.

Фельдмаршал царскому величеству предлагал, чтобы полкам из линии не выходить и сокращения фронта не предпринимать, а напасть с флангов на неприятельскую линию. Царское величество фельдмаршалу изволил говорить: «Победа не от множества войск, но от помощи Божией и мужества бывает; храброму и искусному вождю довольно и равного числа, смотря по тому, насколько [войско] регулярное и исправное…»

Генерал от инфантерии князь Репнин в согласии с фельдмаршальским предложением говорил, [что] надежнее иметь баталию с превосходным числом, нежели с равным. Великий государь изволили сказать: «Больше побеждает разум и искусство, нежели множество, а притом и неприятель более придет в страх, видя не востребованное излишество [войск], и воинство [наше] к усердию лучше поощряется, узнав о себе доброе мнение и надежду государя».

По выведении из линии 6-ти полков драгунских, неприятель, видя уравнение линии полков, начал выступать. Царское величество изволил встать посреди линии и, повернувшись к войску, сказал: «За Отечество принять смерть весьма похвально, [опасение] смерти в бою – вещь всякой хулы достойная», – и повелел армии следовать таким образом, чтобы генералитет и главные командиры до полковника следовали по порядку своего чина; впереди изволил ехать его царское величество, за ним фельдмаршал Шереметев, за фельдмаршалом генералы, потом следовали полки линией.

По приближении к неприятельской армии изволил остановиться и, повернувшись, осенил армию шпагой крестообразно и притом изволил сказать: «Господин фельдмаршал, вручаю тебе мою армию; изволь командовать и ожидать неприятеля на этом месте». Потом изволил ехать к первой своей дивизии.

В начале 9-го часа началась пушечная пальба ядрами, а потом картечью из батарей. Как только неприятель приблизился на расстояние в 25 с небольшим саженей к ордеру баталии, то первый залп был произведен от войска царского величества так сильно, что в неприятельском войске от упавших на землю тел и ружей убитых громкий звук произошел, который был подобен тому, как бы огромные здания рушились; похоже, что от того залпа урона неприятельского [было] около пяти тысяч.

Потом произведен был залп со стороны неприятеля, и так обе армии залп за залпом производили, и пламя огненное всюду разливалось. Войска стояли, как неподвижные стены, и не слышно было никакого шума, кроме команд.

Образованный неприятельский [гвардейский] полк шел в наступление и, приблизившись с великим дерзновением, на Новгородский полк ударил, и хотя первый батальон мужественное оказал сопротивление, но устоять против двойного числа не мог, и неприятель, сбив его на штыках, сквозь [его строй] прошел и старался отрезать левое крыло от главной линии.

Тогда царское величество лично во время самого жестокого огня между первым и вторым батальоном изволил проехать и повелел второму батальону прийти на помощь первому. Как только второй батальон с неприятелем на штыках сразился, то оставшиеся в живых солдаты опрокинутого первого батальона в присутствии царского величества вскоре с примкнутыми штыками на неприятеля ударили и, поколов всех, в линию обратно встали. И так посреди фронта всей линии в наижесточайшем огне его царское величество изволил присутствовать, пока не отвел в линию батальон; в то время на голове его шведской пулей была пробита шляпа. И то присутствие его царского величества великую пользу принесло, поскольку можно было ожидать, что неприятель с левого крыла девять полков отрезал бы.

Его царское величество не послал никого из генералов, но собственной персоной, не щадя дражайшего своего здравия, в самую крепчайшую, так сказать, кипящую брань действительно вступил; ибо ни фельдмаршал, ни генерал не мог бы того исполнить, ибо неприятель уже первый батальон прошел и недалеко был от того, чтобы намерение свое исполнить. И поэтому его царское величество своей персоной посреди фронта, где повсюду пламя огненное видно было, и пули, как град, летели, без малейшего страха находился, ревнуя по благочестию и защищая жизнь подданных в своих войсках и целость Отечества.

И кто же на такое приближение к смерти мог его царское величество понудить, кроме любви Божией, веры и Отечества? И ради такого подвига и веры даровал Бог победу на сопротивников, осенил Господь главу его свыше и великой ради веры его, любви к Богу и ради его заслуг препоясал Бог немощных силою свыше, ибо все счастье описываемой баталии и победа от единого его действия зависела.

В полудесятом часе вся армия неприятельская с места [была] сбита и до леса прогнана; пехотные полки на местах своих встали в ордер баталии, и поскольку драгунские [полки] еще гнались вслед за неприятелем, всюду был слышен гром оружия.

Царское величество, видя баталию оконченной, благополучно изволил прибыть перед своей дивизией и, склонив шпагу, изволил говорить: «Здравствуйте, сыны Отечества, чада мои возлюбленные и желанные; потом трудов моих родил вас. И, как телу без души, так и мне и государству без вас быть невозможно; вы особенную имеете любовь к славе Божией и благостоянию святых Божиих церквей и Отечеству; за целость их жизни [своей] не щадили и на тысячу смертей готовы [были]; более такого подвига и любви никто не может показать. Храбрые дела ваши вечно будут меня утешать».

На то генерал-лейтенант Голицын в кратких словах его царскому величеству отвечал: «Мужественной крепостью от Бога утвержденный благочестивый государь, кто тебя достойно может ублажить похвалами, кто не станет повелений твоих усердно исполнять? В тебе утверждалось сердце наше; ты один следуешь святым заповедям непорочно и остротой разума и храбростью и смыслом учения всех обогащаешь».

Тогда увидели пленных. Их, стада скотские, гнали уже без всякого строя и порядка. Великий государь, показав на них шпагой, изволил говорить: «Вот те ругатели и посмеятели истинного нашего благочестия и веры, разорители и опустошители церквей Божиих и страшных пречистых Тайн уничтожители – им воздал Бог мести по делам их. Они, хвалившиеся низложить меня с престола, а вас одними шомполами, как скот, из государства выгнать, [вы их] видите через помощь Божию и ваше острейшее оружие, действительно стадами, как скот, гонимых».

Генерал от кавалерии кн. Меншиков прибыл к его царскому величеству; великий государь изволил обнять и поцеловать его в голову и притом изволил милостиво похвалить отменный труд его.

Генерал кн. Меншиков царскому величеству в кратких словах говорил речь следующую: «Если бы тот вождь израильский[220] не предстал в молении перед Богом за согрешения Израиля, пожрала бы их земля; если бы не ты, благочестивый государь, предстал в самое лютое и погибельнейшее время, когда неприятель Новгородского пехотного полка первый батальон опрокинул и уже начал отрезать левое крыло от главной линии, на котором крыле он[221] с 6-ю полками кавалерии находился, в то самое лютое время огня к тому погибающему месту изволил прибыть и исправить, такого дела кроме Бога и тебя, великого государя, никто не мог бы совершить. Сам бог тебя, Помазанника, на это подвигнул и тобой спас людей своих, ибо ты за любовь Божию не оказал милости себе и не пощадил здоровья; ради твоей веры и молитв праведных сродников твоих благословил Бог оружие твое и даровал тебе победу над врагами».

Царское величество после осмотра войска своего указал между линией перед фронтом поставить церковь походную и шатры свои царские и повелел готовить обширную трапезу.

В 1-м часу пополудни изволил быть в церкви и слушать благодарное молебное пение, и было пропето «Тебе, Бога, хвалим», причем производилась троекратная стрельба из пушек и мелкого оружия.

Из церкви прямо изволил приехать к строю. Фельдмаршал Шереметев, отдав честь шпагой, обернувшись к фронту, скомандовал: «Ружье на караул!», и тогда по всей армии играла музыка и били в литавры и барабаны. Тогда фельдмаршал поздравлял царское величество со счастливой победой над противником и благодарил его царское величество за защиту веры и отечества; рапортовал, что на месте Полтавской баталии подсчитано убитых неприятелей 9334, кроме лежащих в разных местах по полям и лесам; в плен взяты первый министр королевский граф Пипер, тайный королевский секретарь и весь кабинет королевский, и лагерь, и комиссариат с многой королевской казной, также генерал-фельдмаршал Реншельд, генерал-майоры Шлиппенбах, Розен, Штакельберг, Гамильтон и принц Вюртембергский, родственник короля Карла, штаби обер-офицеров – 186, сержантов и рядовых – 2587, штандартов и знамен кавалерийских – 43, пехотных – 93, в том числе шесть знамен лейб-гвардии.

В третьем часу пополудни названные пленные к шатру его царского величества приведены [были], и великий государь повелел ввести их в шатер свой царский. Между тем, как они входили, его царское величество изволил иметь разговор с фельдмаршалом Шереметевым.

После входа положили [пленные] его царскому величеству поклон до земли, причем генерал князь Меншиков объявил пленным, чтобы шпаги его царскому величеству, как победителю, приносили. Первый граф Пипер, встав на колени и вынув шпагу, держал в руках; великий государь повелел принять ее генералу князю Меншикову. После того фельдмаршал Реншельд, встав на колени и вынув шпагу, держал ее в обеих руках; великий государь повелел принять ее тому же князю Меншикову, который по повелению его царского величества принимал шпаги у генералитета[222].

В начале 4-го часа его царское величество пленному графу Пиперу и фельдмаршалу Реншельду и всему генералитету, штаб- и обер-офицерам изволил говорить: «Вчерашнего числа брат мой король Карл просил вас в шатры мои на обед, и вы, обещавшись, в шатры мои прибыли, а брат мой Карл ко мне с вами в шатер не пожаловал, в чем пароля своего не сдержал. Я его весьма ожидал и сердечно желал, чтоб он со мной в шатрах моих обедал, но поскольку его величество не изволил пожаловать ко мне на обед, то прошу вас отобедать».

После чего все пленные и российский генералитет и штаб- и обер-офицеры целовали руку царского величества, и потом государь изволил всех жаловать из своих рук приказной водкой и сел за столы. Во время обеда, когда пили за здоровье его царского величества и высочайшей его царского величества фамилии и счастливое оружие, тогда производилась пальба из пушек.

Июня 28-го. Его царское величество повелел тела убитых российского войска собрать и положить в один курган, и всей армии встать кругом кургана, и от всех полков быть священникам для отпевания убитых. Во время отпевания великий государь пребывал в горьком рыдании и слезах и изволил говорить: «О благочестивые воины, во благочестии жившие, за благочестие павшие, все, как имеете дерзновение у Бога, молитвами своими помогайте мне на враги, которые тщатся и истинное благочестие наше истребить, и храмы Божии с землей сравнять».

После отпевания повелел устроить троекратное поклонение и притом изволил сказать: «Никто не может [совершить] более, как эти, [которые] несли тяготу дневную и ночную за любовь Божию, матерь Церковь и целость Отечества, и за него, великого государя, положили души свои и кровью венчались, и подвиги страдальческие явили». Потом, взяв лопату, первый своими руками начал покрывать тела землей с излиянием многих слез. Тогда вся армия произвела из ружей три залпа, и музыка играла на погребение. После разбора кургана изволил поставить крест с написанным годом, месяцем и числом: «Воины благочестивые, за благочестие кровью венчавшиеся, память ежегодно будет на этом месте совершаться июня 27-го дня».

Потом изволил повелеть собрать неприятельские тела и предать погребению; по достоверному подсчету убитых 13 281 [было] собрано; бывшие в плену пасторы были отпущены для отпевания и погребения.

С начала вечера во всех полковых церквях было всенощное бдение с преклонением колен и здравии великого государя.

(Труды Императорского военно-исторического общества. Т. 3, с. 274–293)

Анекдоты[223] и предания о Петре Великом

Вопреки расхожим мнениям, возникшим благодаря трудам советских писателей и историков, о якобы малой личной религиозности царя, последняя не вызывала сомнения у его современников.

Петр Первый был враг всего того, что происходит от суеверия и от фанатизма и был врагом хулителей веры, безбожникам и крамольникам. [Он] всегда говорил: «Они враги! Они подрывают основание законов, на котором утверждается клятва и все обязательства; они наносят стыд благоустроенному государству».

Вообще о вольнодумцах и атеистах Петр Первый говорил так: «Мне много раз приходилось в Амстердаме слушать речи таких людей. Но я о них вывел заключение, что их должно презирать, а не уважать и удивляться. В их словах видны буйство, гордость и вероломство. В их презрении Священного Писания, на котором основана вера, видно вероломство; в невнимании к разумению христианской веры видно буйство, а дерзкое истолкование и искажение смысла Священного Писания, выражающее собою то, что хулители ставят себя выше мужей, доказавших истину Священного Писания, указывает на их гордость; но целая шайка безрассудных исследователей не имеет столь разума, сколько один из христианских мужей, потому эти люди содействуют распространению распутства и ослабляют государственное устройство ([записано] от фельдмаршала князя Юрия Ивановича Трубецкого).

(Анекдоты и предания о Петре Великом. Ч. 1, с. 32–34)

Петр Великий любил приводить в крещеную веру, как говорится в народе, то есть с удовольствием принимал приглашение быть восприемником от купели, когда приглашали его бедные люди из числа его работников…

Он ходил к ним так же охотно, как охотно посещал вельмож и богатых, и с бо́льшим удовольствием принимал бедное угощение, нежели такое, которое вводило их в издержки. Так обходился он с офицерами и с солдатами своей гвардии, из которых редко кто не имел его кумом.

Впрочем, от него никто и не мог ожидать больших подарков при крещении, но мог довольствоваться его милостью; она обыкновенно состояла в поцелуе родильнице и в одном рубле солдату, а офицеру червонце, который он по древнему обыкновению всегда, бывало, положит под подушку ([записано] от бригадира Грота).

(Анекдоты и предания о Петре Великом. Ч. 3, с. 24–25)

Е. Б. Фукс

Анекдоты А. В. Суворова

Точно так же рассказы людей, лично знавших величайшего русского полководца, опровергают представления об Александре Васильевиче Суворове как о чудаковатом старике, который-де любил читать «Апостол» и хлебать с солдатами из одного котла. В воспоминаниях его первого биографа Егора Борисовича Фукса, сопровождавшего фельдмаршала в Итальянском и Швейцарском походе, мы узнаем о питающихся глубокой религиозностью мудрости и прозорливости полководца, который одновременно по праву мог считаться образованнейшим человеком своего времени.

Разговорились за обедом о трудностях узнавания людей. «Да, правда, – сказал князь Александр Васильевич, – только Петру Великому предоставлена была великая тайна выбирать людей: взглянул на солдата Румянцева, и он офицер, посол, вельможа; а тот за это отблагодарил Россию сыном своим, Задунайским. Мои мысли: вывеска дураков – гордость; людей посредственного ума – подлость; а человека истинных достоинств – возвышенность чувств, прикрытая скромностью» (с. 16).

Говорил об одном военачальнике, бездействие которого походило на трусость. Граф тут сказал: «Нет, он храбр, но бережет себя, хочет дожить до моих лет» (с. 22).

Поднимаясь на Сен-Готард с последним напряжением сил, увидели мы вдруг капуцинский монастырь, где иноки дают убежище странникам, отыскивают в пропастях при помощи чутья приученных своих собак замерзших, отогревают тела их и нередко возвращают им жизнь. Мы были встречены настоятелем и братией столькими богоугодными делами освященной обители в церковном их облачении.

Настоятель, семидесятилетний маститый старец, украшенный сединами, с длинной бородой, с огненными блестящими очами и благоговение вдыхающим челом, приглашал престарелого, изнемогшего нашего вождя в келью для отдыха. «Нет, святой отец, – воскликнул он, – я и все мои дети, трудящиеся за алтарь Господень, томимся голодом; но веди нас в храм, да воспоем хвалу Спасшему нас, а потом уже на трапезу». Молебствие началось; и кто из нас не пролил с отцом нашим, преклонившим колени, чистых слез благоговейного глубочайшего благодарения тому Неисповедимому, Чья десница вознесла нас из пропастей на этот верх столпа небесного, лучезарного балдахина Своего.

На трапезе блюда с картофелем и горохом и какая-то рыба пресытили нас лучше всех пряностей обеих Индий[224]. И какое зрелище!.. два старца – Суворов и приор – сблизились сердцами, как будто бы они вместе состарились и поседели, беспрестанно друг друга обнимали…

Войско, отдохнув, укрепив себя пищей, низверглось с молитвой в новые зияющие пучины (с. 28-32).

Князь Александр Васильевич не мог увидеть бедного или нищего, чтобы не сделать ему подаяния. А так как у него никогда не было при себе денег, и счетов своим приходам и расходам он во всю жизнь не читал, то весьма часто занимал у предстоявших.

Однажды, во время обеда, вошел нечаянно в горницу девяностолетний нищий, приходивший ежедневно к хозяйке дома за подаянием. Увидев многочисленное собрание, он испугался и хотел было уйти. Но князь вскочил сам, усадил его и угощал. Тотчас занял несколько червонцев, велел составить складчину. Русские щедры – старец со слезами признательности удалился. Тут с чувством произнес он (Суворов. – сост.): «Добрые друзья мои, кто теперь благополучнее: сей ли старец, получивший от нас дары, или мы, подкрепившие болезненную его дряхлость? Только тогда, когда человек простирает на помощь ближнему руку, уподобляется он Творцу».

Но когда у него в другой раз просил милостыню здоровый, то он велел купить ему топор, сказав: «Руби дрова – не умрешь с голоду» (с. 32-33).

В Праге прихожу я с бумагами к генералиссимусу и слышу, что он очень громко с кем-то разговаривает по-немецки; подождал я с час, наконец, вхожу и вижу его беседующим с раненым австрийским солдатом. Он расцеловал его и отпустил. «Это, – обращаясь ко мне, – гусит, или богемский брат. Давно желал я подробнее узнать об этой секте. Он пересказывал мне предания о сожженном основателе их учения Яне Гусе и о многих любопытных обстоятельствах и гонениях, которые они претерпели за свою веру. Я благодарю теперь Бога, что никогда такая реформационная горячка не посещала нашего Отечества: всегда религия у нас была во всей чистоте и кто не знает, что Сын Божий никогда не повелевал мечом или огнем насильственно крестить жидов или язычников? И в Турции, в праздном моем уединении заставлял я толковать себе Коран и увидел, что Магомет пекся не о Царствии небесном, а о земном. Нам предоставлено увидеть новый, также ужасный феномен – политический фанатизм!!! Но на чужбине, заметь» (с. 35-36).

Разговаривая о музыке, один генерал делал свои замечания, что надлежало бы уменьшить число музыкантов и умножить ими ряды[225]. «Нет, – отвечал князь, – музыка нужна и полезна… Она веселит сердце воина, равняет его шаг; под нее мы танцуем и в самом сражении. Музыка удваивает, утраивает армию. С Крестом в руке священника, с распущенными знаменами и с громогласной музыкой взял я Измаил» (с. 44-45).

В сражении при Треббии солдат Митрофанов взял со своим товарищем в плен трех французов. Подбежавшие наши солдаты хотели было их в ярости изрубить, но Митрофанов не допустил, сказав: «Нет, ребята, я дал им пардон. Пусть и француз знает, что русское слово твердо».

Митрофанов был тотчас представлен [главнокомандующему] и на вопрос Суворова: «Кто тебя научил быть таким добрым?» – отвечал: «Русская азбука: С, Т («слово», «твердо») и словесное вашего сиятельства нам поучение: «Солдат – христианин, а не разбойник». С восторгом обнял его фельдмаршал и тут же на месте произвел в унтер-офицеры (с. 60-61).

В пылу Новийского сражения[226] доносят фельдмаршалу, что в сию минуту убит майор Корф, которого он знал и любил еще в Польскую войну. Он перекрестился, прослезился и воскликнул: «Вечная память достойному, храброму Корфу! Завидна смерть на поле брани за Отечество. Будем молиться за упокой души его; но да не прогневим ропотом Бога, сотворившего нас смертными. Его святая воля!» Дал шпоры лошади и полетел за победой (с. 71).

Князь Багратион рассказывал за столом у генералиссимуса об одном старом, заслуженном солдате, который принес ему пять червонных с такими словами: «Эти деньги достались мне при разделе добычи от моих товарищей; но Бог послал их девяностолетним родителям моим в Нижегородской губернии. Сделайте милость, ваше сиятельство, прикажите их к ним туда отправить по этому адресу». Что князь тотчас и исполнил. Александр Васильевич, восхитясь этим поступком, велел привести солдата и, расцеловав его, произнес: «Спасибо тебе, христианин, что ты помнишь заповедь Божию: чти отца и матерь твою». Узнав, что он был с ним в турецких и польских походах, вскрикнул князь: «Давай мне за него дюжину рекрут – нет, мало, и сотни не возьму. Поздравляю тебя унтером». «Благодарю, Ваше Сиятельство, – отвечал солдат, – я неграмотный, служил рядовым, прикажите мне умереть в рядах». Суворов, обернувшись ко всем, сказал: «Где это услышим?» (с. 72-73).

В упорных и решительных сражениях бывают такие минуты, когда обе стороны ощущают слабость средств своих, бесполезность напряжения и сил истощение. Наблюдение[227] этой единственной минуты доставляет успех и славу. Суворов одним взором усматривал движение рядов и душ русских воинов. К этой минуте нравственного ослабления у него был всегда запас. В самом жару сражения под неприступными высотами Нови Суворов увидел это расположение душ; немедленно отдал приказ к нанесению неприятелю последнего удара и, когда все войска двинулись, герой сказал: «Велик Бог русский! – Я победил Моро!»

Некоторые полководцы умели побеждать, а не умели пользоваться победой. Суворов и удачу врагов употреблял в пользу себе. Когда подан был знак к переправе через реку Адду, в то самое время несколько отважных русских гренадеров бросились на суда, неустрашимо принялись за весла и, по темноте ночи, в несколько минут пропали из виду. Вскоре с противного берега услышали беспорядочную пальбу: разные огни засверкали сквозь кустарники. Прозорливый Суворов тотчас догадался, что неприятель зажег передовые суда. Опасность [для] русских воинов, переплывших Адду, обратил он в предвестие победы. «С нами Бог! – вскричал герой. – Богатыри овладели берегом и зовут нас. Не выдадим своих! Вперед! С нами Бог!» (с. 85).

Князь любил в праздные часы рассказывать о прежних своих походах; но всегда кратко и отрывисто. Так, говоря о взятии Измаила, начал следующим образом: «Гордым Бог противится. Три раза посылал я требовать сдачи. Что же? Получаю от паши ответ: «Прежде переменит Дунай свое течение, прежде ниспадет небо на землю, нежели Измаил сдастся». Вдруг гордыня у наших ног. Бог наш спаситель; великая Царица на Престоле; войско победоносное. Едва успел сказать: храбрые воины! Два раза подступали наши к крепости, в третий победим со славою – и уж чудо-богатыри в крепости!»

Фельдмаршал говаривал, что недурно иногда спросить и служивых, с кем они хотят воевать. Они знают и не ошибаются в своих начальниках. Надобно было однажды отрядить для нападения на неприятеля два батальона. Он подослал спросить, за кашицей[228], солдат одного полка, с кем бы они хотели поработать. Все в один голос назвали одного полковника, несмотря [на то] что там были, казалось, гораздо достойнейшие. Он тотчас исполнил их желание, и дело увенчалось успехом (с. 101).

«Знаешь ли ты, – спросил он вдруг вошедшего к нему генерала Милорадовича, – трех сестер?» «Знаю», – был ответ. «Так, – подхватил Суворов, – ты русский; ты знаешь трех сестер: Веру, Надежду и Любовь. С ними слава и победа, с ними Бог!»

Можно сказать, что войско не только что любило, но почти боготворило этого великого, единственного полководца. Все, что он ни скажет, было свято; никто не смел противоречить или рассуждать.

Но не на одном поле сражения приобрел он высшую степень любви и доверенности. Старики солдаты любили его в лагере и на квартирах, рассказывали о прежних его подвигах молодым; забавно передавали им его странности, его с ними разговоры; рассказывали о нем анекдоты, иногда небывалые, необыкновенные, шутливые. Словом, он был у них книгою, которую [они] ежедневно читали. Взглянут на него – и все веселы. Они почитали его каким-то существом высшего рода.

Величайшее на всю армию влияние имело его благочестие. Солдату известно было оно. Ибо всегда после победы приносил он со всем войском перед алтарем всех благ Подателя благоговейные, сердечные благодарения. Такой пример любимого военачальника утверждал в сердцах его подчиненных ту христианскую истину, что всякая их победа есть дар от Бога. Часто кричал он войску: «Начало премудрости есть страх Господень!» Так уроками мудрости действовал он на умы!

Но величайшее искусство его было в разговоре со своими чудо-богатырями. Тут был он неподражаем. В их вкусе, в их слоге, в их языке беседовал он с ними. Опыты долговременной его с нижних чинов службы познакомили его с кругом их познаний и понятий, и каждое его слово и изречение были к тому приспособлены, как то доказывают его приказы, разговор с солдатами, словесное поучение солдатам и многие другие, которые они вытверживали наизусть и передавали товарищам.

На все войско смотрел генералиссимус оком строгого беспристрастия. Все пред ним равны. Не хотел знать никаких связей. Одно истинное достоинство обращало на себя все его внимание и покровительство; а потому никто не опасался, чтобы другой заслонил ему дорогу к счастью.

(Фукс Е. Б. Анекдоты Князя Италийского, Графа Суворова Рымникского, 1827)

Я. М. Старков

Рассказы старого воина о Суворове

В повести бывшего солдата Азовского мушкетерского пола Якова Михайловича Старкова показана фактически вся военно-педагогическая система А. В. Суворова в действии. Можно только поражаться, каких воинов она производила. По эпической фигуре Ф. В. Харламова можно судить, что суворовское выражение «чудо-богатыри» было совсем не преувеличением. И, конечно, все подвиги этих богатырей сопровождала горячая молитва и забота о снискании благословения Божия, насаждаемые заботливым словом и примером начальника.

В походе 1794 года против польских конфедератов «Наука побеждать» обрела законченные формы.

Движение войск в Польшу

Словесный приказ о выступлении в поход был таков: «Войскам выступить, когда петух запоет[229]. Идти быстро! полк за полком по дислокации! Голова хвоста не ждет. Жителей не обижать!» – Коротко, да ясно! И всяк из нас знал, что требовалось от воина.

Ротный командир наш 2-й гренадерской роты, старинный служака, видом и делом богатырь, издавна любимец Суворова, секунд-майор Ф. В. X[арламов][230], объявляя старшему сержанту приказ Суворова, говорил: «Слышь ты, друг Шульгин! Когда у нас все готово, – солдатам спать час, два; потом умыться, и помолиться Господу Богу. Слышь ты, друг! Это петух не петух; он рано поет».

И точно, часу в седьмом вечера батюшка наш Александр Васильевич в сеннике своем ударил раза два-три в ладоши и запел по-кочетиному: кукареку!!!.. В ту ж секунду караульные при нем барабанщики ударили в барабаны генерал-марш, и звук труб, шум барабанов огласили воздух.

Минут чрез пять услышали фельд-марш передовых войск. Уж Суворов повел их!.. И так не прошло и четверти часа, как корпус, тысяч в четырнадцать, летел уже на смертный бой, с радостью в сердце, с надеждою на Божию помощь и на гений Суворова, летел начисто поколотить гг. республиканцев…

Шибко шли мы часов пять, без привалу, то есть, ни на минуту не останавливаясь. Показалось солнце, и мы увидели вдали перед собою легкое волнение в полках. Крик солдат доходил к нам, крик радостный: здравия желаем, Ваше сиятельство! – это батюшка наш Александр Васильевич проезжает верхом на своей лошадке, и осматривает проходящие полки своих богатырей. Он приветствовал их: «Здорово, белорусцы! Здорово, херсонцы, азовцы, елецкие[231] и т. п. Помилуй Бог, чудо-богатыри!» – говорил Александр Васильевич. Осмотрев весь корпус, он догнал наш полк, и поехал при нашей второй гренадерской роте. Вторично поздоровавшись, он начал говорить с нашим ротным начальником, старым своим любимцем, богатырем Ф. В. Харламовым. Тут все солдаты сплотились тесно, чтобы внятнее слышать слова Суворова. Все обратилось в слух и зрение. «Помилуй Бог, Федор! Твои богатыри! Чудо-богатыри! – говорил А.В., поглядывая на солдат. – Но говорят: у злодеев-то много силы; а мы их поколотим, помилуй Бог, поколотим!» Тут два гренадера, Голубцев и Воронов, красавцы, рослые, вершков по одиннадцати, плотные, умные, ну – словом сказать, суворовские богатыри, почти в один голос сказали: «Э! Ваше сиятельство, наш отец! Ведь штык-то у нас молодец! По пяти на него безмозглых мало, – по десяти упрячем; и пули дуры не пустим мимо, когда дело до нее дойдет. Дайте только нам добраться до них». «Хорошо, знатно! помилуй Бог, хорошо!» – сказал Александр Васильевич, и обратился к ротному начальнику: «А что, Федор есть у тебя и старые, – крымские, кинбурнские?» «Есть, – отвечал X. и кликнул, – Михайло Огнев!» И Огнев, преклонных лет, честнейший, небольшого роста человек, умница, храбрый, веселый, удалой гренадер, выступил вперед. Быстро взглянул на него батюшка Суворов, и на мгновение закрыл глаза. «Помилуй Бог! я тебя знаю, видал, – не вспомню». «В Кинбурнском сражении, ваше сиятельство!» – отвечал Огнев. «Ах! да, да, вспомнил!.. Помнишь ли, как ты свалил одного, другого и третьего турка?.. подле меня; помнишь ли, как вот тут турецкая пуля пробила мне дырочку, и ты с донским полковником под руки свели меня к морю, вымыли морскою водою рану и перевязали?.. А ты бегал за мною во все сражение!..» «Помню, Ваше сиятельство! помню и вашу ко мне милость!» – отвечал Огнев. «А каков?» – спросил А.В., обращаясь к ротному начальнику. Тут все солдаты, приняв к себе этот вопрос, закричали в один голос: «Знатный, хороший молодец!»

Бой при Крупчицах

Ночью на 6-е сентября [1794 г.], часа за три до света, мы остановились пред местечком Крупчицами. Здесь был дан отдых, и приказано приготовиться к знакомству с поляками. По ту сторону Крупчиц, за пологим болотистым топким местом, расположился корпус лучших польских войск до восемнадцати тысяч человек. Один путь к нему лежал чрез топь по узкой гати; и на этот единственный пункт все батареи его были направлены.

Рассвело. Блеснуло солнце, и все пришло у нас в радостное ожидание. Вдруг, по мановению великого, вся масса пехоты и конницы двинулась. Тут был и Александр Васильевич для личного обозрения местоположения. Суворов указал путь, приказал ни секунды не медля идти чрез топь и бить неприятеля. В одно мгновение бегом развернулся фронт по полкам.

Вдруг с неприятельских батарей открылся чистый ад: картечь, гранаты, ядра летели на нас, как стаи скворцов, а пули обсевали как град. Жарко, убийственно было при этом трудном переходе. Солдаты вязли по колено и выше и с трудом помогали друг другу выдираться из трясины; но это продолжалось только несколько минут. Пехота перебралась, чрез несколько мгновений без выстрела ринулась со штыками на неприятельский фронт. Тут произошла страшная борьба. Все окопанные батареи пред лицом нашим были взяты. Натиск пехоты со штыками и рубка конных смешали все, неприятель не успел даже обратиться в бегство в близстоящие леса. Он строил колонны, каре, храбро, отчаянно защищаясь; но штыки и сабли наши истребляли все. Быстро, насмерть работали русские!..

Суворов лично распоряжался сражением. Быстро разъезжая, он везде был; все воины видели его и все воспламенялись его речами. Свойственным только ему одному взглядом, он, где только замечал малейший застой наших против силы неприятельской, мгновенно являлся тут; несколько его слов, как-то: вперед! коли! руби! бей! не давай опомниться! – вливали в воинов новую силу, удесятеряли храбрость, и неприятель грудами падал на месте. Поистине, воины творили чудеса в его глазах, потому что невыразимо любили его всею душою.

Между тем как собирали раненых и пленных, Александр Васильевич, утомленный, проведший без сна несколько ночей, подъехал к дереву, стоявшему на бугорке, слез с лошади, и, перекрестившись, сказал: «Слава в вышних Богу!» – выпил свою порцию водки и закусил сухарем. Бессменный казак его Иван постлал ему плащ его, и Александр Васильевич, улегшись на приготовленную постель, заснул богатырским сном.

Когда войска расположились по местам на стан, тогда Суворов подъехал к ним, благодарил всех, от начальника до последнего солдата, за молодецкую быстроту и храбрость; говорил речь в каждом полку, речь краткую, огненную, которая проницала всю душу воина и делала всякого непобедимым богатырем. В заключение сказал: «Экзерциция! Субординация! Ученье свет, а не ученье тьма. Дело мастера боится. Вы богатыри! Вы витязи! Вы русские! Какую топь перелетели! Какие крепкие батареи вы взяли! Благодарение Богу… ура!» – и «ура» солдат долго разливалось в воздухе.

Тотчас Суворов сел на лошадь и прямо поехал к раненым своим и полякам. Последних было множество, а лекарей у нас слишком мало, и потому их все еще перевязывали. Суворов проехал к кашеварным местам. Увидев, что пища варится сытная, здоровая, подъехал к корпусу, который стоял в строю, приготовленный по обыкновению к вечерней заре. Во всех полках пели песни, играла музыка, и радость сияла в лице каждого воина. Объехав весь корпус, здороваясь со всеми и приветствуя по-своему каждую роту и эскадрон, Суворов стал посреди войска, слез с лошади, и громко сказал: «К заре!» По пробитии на молитву, он снял с себя каску, и вытянувшись, громко, внятно прочел вслух, вместо «Отче наш», следующую молитву: «Всемогущий Боже! Сподобившися святым Твоим промыслом достигнуть сего часа, за все благодеяния, в сей день от Тебя полученные, приносим благодарное, а за прегрешения наши – кающееся сердце. Молим Тя! Ко сну нас отходящих покрой святым Твоим осенением! Аминь!!» Перекрестившись, надел каску, сел на лошадь, попрощался и галопом поскакал к своей палатке.

Бой при Брест-Литовске

Быстро двинулась вперед колонна наша и все полки. На минуту остановила река Буг. Надобно было переходить ее, и вмиг сумы с патронами каждым привязаны были сзади к шее. Поляки открыли со всей своей линии сильный огонь из пушек, и готовились к отчаянной битве. – «С Богом! вперед!» – скомандовали у нас, и вся колонна наша во всем платье быстро двинулась в воду. Минуты чрез четыре пехота наша была уже на противоположной стороне. Наконец мы добрались до фронта, и закипела штыковая распашная русская молодецкая работа. Не прошло часа, как первая неприятельская линия пала; в то же время вторую линию смешала наша конница и рубила беспощадно насмерть. Так кончилось это знаменитое сражение! В две битвы, в течение пятидесяти четырех часов, уничтожить, истребить дочиста два корпуса, в которых было более тридцати тысяч человек отборного польского войска мог лишь один великий Суворов! И с каким числом русского войска! При Крупчицах было едва ли двенадцать тысяч человек, а при Брест-Литовске гораздо менее десяти тысяч. Век Екатерины Великой был век чудес и славы!..

Расположение войск при Брест-Литовске

Было уже за поддень, как вся тяжелая пехота расположилась на стан возле места побоища, и мы осмотрелись. Когда прошел пыл души солдатской, русской былой: Бог наш милосердый! Что за ужасный вид!.. Поле усеяно было мертвыми поляками, как посевом хлебного зерна. Самые храбрейшие, закаленные в боях солдаты с соболезнованием говорили: «Ну, поработали ж мы! Лучше, чем при Крупчицах, лучше, чем с турками. Да и кто ж виноват? Сами, сами они виноваты!.. Прости нас, Господи Боже наш (крестясь, говорили), а покойникам дай Твое царство небесное!» Это слова наших гренадер, стариков храбрых, честных и богобоязненных.

Половина рот при офицерах пошла рассматривать между убитыми поляками: нет ли из них дышащих жизнью. Многих находили, и на руках сносили к толпам раненых; оказывали всем им всевозможную помощь; заботились с христианским усердием: поили водою, обмывали запекшуюся кровь, давали из ранцев своих сухари и мясо и перевязывали им раны своими платками; многие даже свое чистое белье для этого разрывали. Солдаты знали, что это приятно будет отцу Александру Васильевичу. Да, и по невыразимой к нему нашей любви, и по долгу христианина! Мы хорошо знали долг повиновения и обязанность православного; знали, потому что этому учили начальники и старики-солдаты; читали нарочито составленные слова о должности солдата-христианина, и за тем, чтобы знали, помнили и непременно исполняли, они крепко наблюдали[232].

Собрали и своих тяжело раненых к лекарям; собрали и убитых; уложили рядышком, по полкам и поротно; поставили в головах их ротные святые образа, и грамотные от каждой роты начали читать псалтири. Полковые священники, окончив исповедовать раненых и приобщать их святым Христовым тайнам, расположились при убитых; поставили походные церкви, и начали отправлять панихиды по убитым, служили молебны за избавление от смерти. Многие просили о том священников, и все тут бывшие молились с усердием.

Так целую ночь священники занимались святым, христианским делом. Не на одного человека, не на одну роту или полк, но на всю пехоту нашу напала какая-то тягостная грусть, грусть глубокая, душевная. Нам казался белый свет немилым; никто не мог понять и дать себе отчета, отчего ему трудно, тягостно. Все молчали; ни одного веселого голоса, – и вдруг: вот отец наш Александр Васильевич! – Слово это молнией пронеслось по корпусу; глаза всех обратились на дорогу: в самом деле он, наш родной, скакал к нам и, проезжая шибко близ строя солдат, здоровался с нами, благодарил всех от души за это сражение. Батюшка наш был в поту, в пыли, слишком утомлен; запекшаяся на лице его ручьями пыль показывала его высочайшую и ему одному лишь врожденную деятельность. Грусть нашу он снял с нас своим взглядом, своим словом; ее как будто и не бывало; радостный говор зашумел в стане нашем, и послышались наши разливные, закатистые песни. Все ожило!..

Для наших убитых солдаты наши, по усердию своему, приготовили к свету 9-го числа глубокую могилу. Начальники полков, офицеры и часть солдат с каждого полка с оружием стали близ могилы; отслужено обычное погребальное моление. Все бывшие тут простились с убитыми по-христиански и снесли их в могилу. Священник нашего полка, умный и образованнейший человек, говорил надгробное слово; отдали военную почесть павшим и засыпали землею. Священники соборно отслужили панихиду, и к десяти часам утра все было кончено. К вечеру на этом огромном кургане стояло уже множество деревянных крестов, поставленных каждою ротою и каждым эскадроном, в вечную память павшим.

Рано утром 10-го сентября с каждой роты и эскадрона, при офицерах с штаб-офицерами и полковыми начальниками, отправилось по двадцати человек рядовых, в полном вооружении, к могиле убитых наших. Вскоре прибыл туда и Александр Васильевич. Приказал священникам служить общую панихиду по убиенным. Он молился Господу Богу с усердием, и по окончании священнодействия, говорил речь надгробную; она была в следующих словах: «Мир вам, убитые! Царство Небесное вам, христолюбивые воины, за православную веру, за матушку царицу, за русскую землю павшие! Мир вам! Царство вам Небесное! Богатыри-витязи, вы приняли венец мученический, венец славный! – Молите Бога о нас!» После этого, с каждого полка целого корпуса по одному старику из лучших воинов поднесли общую кутью, и Александр Васильевич, перекрестясь, говорил: «Господи! Помяни рабов Твоих, здесь лежащих!» – Взял ложку кутьи, скушал и сказал: «Помяните, братцы, покойников честно, по-русски». Сел на лошадь, и поскакал в Брест-Литовские лазареты к раненым нашим и полякам…

Начались ученья, исключая [дни церковных] праздников, воскресных дней и субботы, каждый день по два раза. Александр Васильевич всякий раз при котором-нибудь полку находился; сам распоряжался, сам командовал и учил. В неделю раза два-три собирал корпус на ученье. Учил по-своему: пехоту драться против конницы, а конницу против пехоты: учил пехоту ходить на штыки и ими работать, а конницу – рубить; приказывал строить земляные укрепления по правилам фортификации; становил в них пушки и несколько рот пехоты, и ночью брал их штурмом. Во всем этом было главным от него требованием: проворство, молодцеватость и тесно сомкнувшийся фронт. При ученье всегда говорил: «Полк – подвижная крепость: дружно, плечо к плечу! И зубом не возьмешь!»

Накануне праздника или воскресного дня у всенощной, а на другой день у обедни, Александр Васильевич бывал всегда в походной церкви которого-нибудь полка. У всенощной запросто в кителе, в каске, с коротким мечом по поясу, а у обедни, после развода лагерного, в полном мундире, со звездой на груди, с Георгием на шее, со шпагой золотой на бедре, становился возле правого клироса, с певчими пел по нотам, которые держал пред ним иногда регент певчих – офицер; читал апостол, и молился Господу Богу с земными поклонами. «Ты русский! Молись Богу Христу Спасителю! Он тебя помилует», – так, при выходе из церкви, сказал он одному из значительных офицеров иностранного исповедания, когда тот стоял в церкви и только крестился. Он не любил ханжей; но терпеть не мог безбожников и всех вообще воспитанных на французскую стать. Об этих последних говорил: «Воняют! Помилуй Бог, воняют!» А безбожников и на глаза не пускал. К счастью, тогда последователей мутно-пьяной французской философии было мало, и те скрывались, как нетопыри от света.

Штурм Праги

22-го октября [1794 г.] утром рано армия наша двинулась из лагеря при м. Кобылке тремя колоннами. С распущенными знаменами, со звуком труб и музыки и с грохотом барабанов подошла на вид к укрепленной Праге, и часу в одиннадцатом пред полуднем была расположена на показанных местах на пушечный выстрел, от укрепления. Смотря на этот ретраншамент[233], ратники наши говорили: «Видите ль, братцы? Поляки глядят на нас, как молодые сычи из гнезда».

Часа за три пред вечером Александр Васильевич с некоторыми гг. генералами, полковыми начальниками и со свитскими офицерами осматривал неприятельское укрепление и тогда указал места для заложения батарей и точки в неприятельских укреплениях, на которые должно идти штурмом.

С 22-го на 23-е число ночью устроены наши батареи и поставлены все пушки. С раннею зарею, к удивлению и страху поляков, они начали действовать шибко и беспрерывно по неприятельским укреплениям, стрельба продолжалась до глубокой ночи. Сказывали после, что поляки воображали укрепление свое неприступным и полагали, что Александр Васильевич будет вести правильную осаду. Бедняжки! Обманулись.

Днем 23-го числа во всех полках были сплетены плетни – каждый от двух с половиною сажень длины, и от двух с половиною до трех аршин ширины. Пред вечером назначены и отделены избранные охотники с их начальниками и рабочие нести плетни, фашины и лестницы; людям, особенно назначенным для разрушения неприятельских преград, роздан ротный шанцевый инструмент. И так пред сумерками накануне страшного для поляков часа все у нас было готово к штурму. Запылали костры, и собрались воины каждой роты в круг, как одно семейство, поговорить с радостною шуткой о наступающем времени, часе, в который должно испить, кому Бог приведет, чашу смертную.

В семь часов вечера читан был нам полковой приказ. Вот, сколько могу припомнить, точные слова, в нем написанные: «Его сиятельство граф Александр Васильевич Суворов приказал: 1. Взять штурмом Прагский ретраншамент. И для того: 2. На месте полк устроится в колонну поротно.

Охотники с своими начальниками станут впереди колонны; с ними рабочие. Они понесут плетни для закрытия волчьих ям пред вражеским укреплением, фашинник для закидки рва, и лестницы, чтобы лезть из рва чрез вал. Людям с шанцевым инструментом быть под началом особого офицера, и ехать на правом фланге колонны. У рабочих ружья чрез плечо на погонном ремне. С нами егеря, белорусцы и лифляндцы; они у них направо.

3. Когда пойдем, воинам идти в тишине, не говорить ни слова, не стрелять,

4. Подойдя к укреплению, кинуться вперед быстро, по приказу кричать: «Ура!» 5. Подошли ко рву, – ни секунды не медля бросай в него фашинник, спускайся в него, и ставь к валу лестницы; охотники стреляй врага по головам. – Шибко, скоро, пара за парой лезь! – Коротка лестница? штык в вал, – лезь по нем другой, третий. Товарищ товарища обороняй! Став на вал, опрокидывай штыком неприятеля – и мгновенно стройся за валом. 6. Стрельбой не заниматься; без нужды не стрелять; бить и гнать врага штыком; работать быстро, скоро, храбро, по-русски! Держаться своих в средину; от начальников не отставать! – Везде фронт. 7. В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить: безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетков не трогать. 8. Кого из нас убьют, – Царство Небесное, живым – слава! слава! слава!»

Приказ этот, как изволите видеть, немногоречив, но полон гениальной воли Александра Васильевича, и для всех нас был понятен. Нам прочли его раза три; старики ратники говорили: «Мы знаем, что отцу Александру Васильевичу угодно; не в первину нам; и мы усердно исполним святую его волю. Теперь-то нам и послужить Матушке нашей Государыне Царице!.. Ну, гг. поляки! К разделке!! – крутя усы свои, говорили гренадеры, – к разделке, непотребные – за кровь наших, изменнически пролитую в Варшаве на Страстной неделе!.. Пора вас убаюкать!»

Все было весело; все радовались и будто сбирались на пир какой. С такими людьми, ей же ей-ей, смерть была красна. Да о ней, правду сказать, и не думали. Тогда между ратниками была сходная с их богатырскою удалью пословица: смерть – копейка! голова – наживное дело.

Все мы как под венец надели на себя чистое белье и ждали исполнить волю Александра Васильевича. Пред полуночью был поставлен близ огней наших ротный образ святого угодника Божия Николая Чудотворца, и затеплена пред ним свеча в фонаре. Богатырь наш начальник Ф.В Харламов явился в кругу роты, и говорил: «Слышите, дети! Надобно нам, как христианам, как русским, помолиться Господу Богу и его святому угоднику Николаю; попросить у Господа Бога милосердия о победе над врагами и покровительства над нами. Да и помиримся со всеми. Слышьте, друзья мои! Это хорошо будет, это по-нашему, это по-русски; это нужно!» «А мы только хотели просить о том Вас, ваше высокоблагородие, отец наш Ф.В.», – заговорили гренадеры.

И вот вся рота окружила образ св. Николая Чудотворца. Впереди стал наш начальник с офицерами, и он – старик-великан, перекрестясь, сказал громко: «Дети! Господу помолимся!» И ратники говорили, крестясь: «Господи, помилуй нас!» Отец наш начальник опустился на колени, и вся рота за ним тоже сделала. Всякий, воззрев на образ Угодника, тихо про себя творил с душевным умилением Господу Богу молитву и упадал челом своим к земле. Не в одной нашей роте, но в целом полку, да и во всей армии приносимо было Господу Богу Создателю моление.

После молитвы ротный начальник тут же говорил нам: «Слышите, дети! В драке помнить Бога; напрасно неприятеля не убивать; они такие же люди; бить храбро, дружно вооруженного неприятеля и слушать моего голоса. Теперь спать я вам не советую; скоро настанет время идти на пир к друзьям, которые ждут нас со Страстной недели». Отец наш сел на обрубке дерева. Между многими наставлениями он рассказывал нам примеры русского богатырства в былое время, и, между прочим, говорил: чем ближе к врагу, тем лучше. Храбрый впереди, – и жив; трусишку и назади убивают, как собаку; ему, если и жив останется, ни чести, ни места нет. После многих подобных наставлений нам, он приказал старшему сержанту Шульгину принести водку, и, налив рюмку, сказал: «За здоровье ваше, дети!» Выпил и велел поднести по манерочной крышке всем, кто пьет. Так умели начальники возбуждать в воинах дух нравственности, храбрости и любви к себе. Они были истые отцы, и мы были точно, как дети, ими руководимые.

Вдруг взвилась сзади нас ракета, лопнула, и тысяча искр, и сотни звезд, рассыпались и заблистали в темной высоте. Всяк из нас, перекрестясь, сказал в душе своей: «Господи благослови и помилуй!» И колонна в глубокой тишине ускоренным шагом двинулась вперед. Ни зги не было видно.

Вдруг раздался отклик многих неприятельских часовых, за волчьими ямами стоявших, и потом их выстрелы. Как ни старались наши тихо настилать плетнями волчьи ямы, но шорох возбудил внимание неприятеля. Понеслись выстрелы отводных караулов неприятельских; но ответа с нашей стороны не было.

Мы перепорхнули волчьи ямы[234]. Закипели, зажглись ружейные их выстрелы, и загремела артиллерия со всего их укрепления. Нам видна стала ужасная у них тревога и суета. Бедняжки! Они нас не ожидали. К счастью нашему, по гениальному распоряжению Александра Васильевича, мы были уж так близко рва, что их картечи, пули и ядра нам сделали мало вреда.

С нашей стороны не было ни малейшего отзыва на их огонь. Лишь дошли до рва, в то же мгновение брошен в него фашинник, и поставлены к валу лестницы; стрелки рассыпались по краю рва, били пулями по головам неприятеля, и колонна пошла штурмом. Крик наш и наших резервов – ура! – поразил ужасом неприятеля. Начался смертельный бой. Это было светопреставление. Сильно, отчаянно неприятель дрался на валу, но наконец был опрокинут штыками, и, поражаемый от чела до пят, бежал.

Начальник наш Ф. Ф. Буксгевден[235] и богатырь Ф. В. Харламов (тут он командовал уже полком), закричали: «Дети! Вперед!» Голос последнего раздавался, как гром. Мы двинулись, и вся наша армия шибко шла на бой к неприятелю; со словом – ура! все кинулось вперед. В это мгновение по приказанию Александра Васильевича прибыли наши резервы, и с ними и это последнее укрепление скоро и быстро, но не без сильного самоотвержения, взято. Поляки лишились всей надежды, да их и осталось слишком уже мало; они бежали в самую Прагу. Жарко, трудно было нашим в эти смертельные боевые схватки; но быстрота, с какой действовали наши войска, теперь неимоверна, а храбрость наших суворовцев-богатырей почти сверхъестественна.

И так часа за три до полудня все было кончено. Тридцать тысяч неприятельского лучшего войска со страшными своими укреплениями, на коих было до сотни действовавших пушек, не существовало. Повсюду стало тихо – ни одного выстрела.

Прага пылала. Мы осмотрелись. Господи Боже наш! Какой ужасный вид! Все ратники были в крови; все места, где кипел бой, устланы были толпами раненых поляков; куда ни взглянешь, – ровно помост убитых; а ретраншамент с его батареями, с глубокими рвами, с высокими валами и большею частью с двойным тыном (палисадом), – о… это были почти непреодолимые укрепления!.. Воины дивились, каким чудом вся эта преграда была ими взята, и говорили: «Бог, один Он милосердый помог нам взять все это грозное укрепление!.. Да и без Александра Васильевича едва ли бы мы успели это сделать. А с ним при помощи Божией все трын-трава!» Так рассуждали между собою солдаты-герои.

В один из протекших дней было по колоннам благодарственное Господу Богу моление за победу над врагами. Воины молились усердно. Рассказывали, что Александр Васильевич при этом беспрерывно с сердечным умилением клал земные поклоны.

С 25-го октября ни одного дня не проходило, чтобы Александр Васильич не объезжал войска и не говорил с воинами; но в первый раз после сражения, разъезжая по колоннам, благодарил всех с восхищением от души. Речь его была проста, доступна нашей душе, но величественна. Помню только, что он в заключении сказал: «Видите ли братцы? Ученье свет, неученье – тьма! Какие грозные укрепления вы взяли! Это другой Измаил. С любовью к Богу, да с преданностью к матушке-царице, да с послушанием, да с усердием, все возможно! Помилуй Бог! все, все, все!!..»

(Рассказы старого воина о Суворове, с. 1–61)

Воззвание Святейшего Правительствующего Синода (15 июля 1812 г.)

Борьба с нашествием Наполеона потребовала пробуждения самых основ силы народа. Кто мог обратиться к ним лучше родной Православной Церкви?

По благости, дару и власти, данным нам от Бога и Господа нашего Иисуса Христа, его великим и сильным именем взываем ко всем благоверным чадам Российской Церкви.

С того времени, как ослепленный мечтою вольности народ французский ниспроверг престол единодержавия и алтари христианские, мстящая рука Господня видимым образом отяготела сперва над ним, а потом чрез него и вместе с ним над теми народами, которые наиболее отступлению его последовали. За ужасами безначалия следовали ужасы угнетения. Одна брань рождала другую, и самый мир не приносил покоя. Богом спасаемая Церковь и держава Российская доселе была по большей части сострадающею зрительницею чуждых бедствий как бы для того, чтобы тем более утвердилась в уповании на Промысл и тем с большим благоразумием приготовилась встретить годину искушения.

Ныне сия година искушения касается нас, россияне! Властолюбивый, ненасытимый, не хранящий клятв, не уважающий алтарей враг, дыша столь же ядовитою лестью, сколько лютою злобою, покушается на нашу свободу, угрожает домам нашим и на благолепие храмов Божиих еще издалеча простирает хищную руку.

Сего ради взываем к вам, чада Церкви и Отечества! Примите оружие и щит, да сохраните верность и охраните веру отцов наших. Приносите с благодарением Отечеству те блага, которыми Отечеству обязаны. Не щадите временного живота вашего для покоя Церкви, пекущейся о вашем вечном животе и покое. Помяните дни древнего Израиля и лета предков наших, которые о имени Божием с дерзновением повергались в опасности и выходили из них со славою.

Взываем к вам, мужи именитые, стяжавшие власть или право на особенное внимание своих соотечественников: предшествуйте примером вашего мужества и благородной ревности тем, которых очи обращены на вас. Да воздвигнет из вас Господь новых Навинов[236], одолевающих наглость амалика, новых судей[237], спасающих Израиля, новых Маккавеев[238], огорчающих цари многие и возвеселяющих Иакова[239] в делах своих.

Наипаче же взываем к вам, пастыри и служители алтаря! Как Моисей во весь день брани с амаликом не восхотел опустить рук, воздетых к Богу: утвердите и вы руки ваши к молитве дотоле, доколе не оскудеют мышцы борющихся с нами. Внушите сынам силы упование на Господа сил. Вооружайте словом истины простые души, открытые нападениям коварства. Всех научайте словом и делом не дорожить никакою собственностью, кроме веры и отечества. И если кто из сынов левитских[240], еще не определившихся к служению, возревнует ревностью брани: благословляется на сей подвиг от самой церкви…

Церковь, уверенная в неправедных и нехристолюбивых намерениях врага, не престанет от всей кротости своей вопиять ко Господу о венцах победных для доблестных подвижников и о благих нетленных для тех, которые душу свою положат за братию свою. Да будет как было всегда, и утверждением и воинственным знамением россиян, сие пророческое слово: в Боге спасение и слава!

(Отечественная война в письмах современников, с. 54–56)

С. Н. Глинка

Записки о 1812 годе

Справедливость вывода Сергея Николаевича Глинки, офицера в тот достопамятный год, наблюдавшего на трудном пути отступления вглубь России многие примеры жертвенной любви к Отечеству, скоро предстояло познать Наполеону.

Июля 17 [1812 г.] Западная армия вступила в город Поречье. С выходом оттуда полков наших выходили и обыватели, с живою горестью прощаясь с семейными приютами своими. «В это время, – говорит офицер, сообщивший известие в «Русский вестник», – забежал я в дом, где был мой ночлег. И какое зрелище поразило глаза мои! Престарелый мой хозяин стоял на коленях и молился. По сторонам его стояли также на коленях жена его, невестка и пятеро внуков. Углубленный в молитву душевную, он не заметил прихода моего, встал быстро, вынул из киота образ Спасителя, благословил им всех и каждого, отдал образ жене и сказал: «Возьмите все нужное на путь дальний. Бог с вами! Ступайте! А я останусь. Я стар: вам и без меня будет тяжело. Убьют: будь воля Божия!»

Подмосковные отцы-поселяне спешили благословлять в ополчение жертвенное сынов своих и, прощаясь с ними, говорили: «Умирайте, а не сдавайтесь!» Подмосковного села крестьянин Никифор Михайлов трех сынов благословил на дело ратное.

Трудно воевать с душами.

(Мы были дети 1812 года, с. 142–143)

А. С. Шишков

«Аз есмь с вами и никтоже на вы…»

Но никакие жертвы не принесли бы плода, если бы почва народного духа не была удобрена молитвой и не была орошена многотекущей водой божественной благодати.

Может быть, некоторые читатели скажут, что я излишне вооружался против плана отступления; что последовавшие события оправдали его. Нет, милостивые государи! Я и поныне остаюсь в том же против него мнении. Не он спас Россию: он приготовлял ей гибель, которую Бог обратил в ее торжество и славу. Кто мог предвидеть, что Наполеон безрассудно зайдет так далеко; что пожар Москвы омрачит, усыпит его; что праведная месть за сожжение столицы и поругание святых мощей и храмов ее, соединясь с любовью к отечеству, ополчит руку дворян и народа неутолимым гневом и мужеством; что неожиданно позовется к войскам искусный, опытный полководец; и наконец, что зима необычайно лютыми морозами вооружится вместе с пушечными и ружейными огнями истреблять остатки бегущих неприятельских полчищ? – Нет! Не человеческий ум предузнал и вычислил эти последствия; но десница Божия гордые врагов наших мечты и наши более для них, нежели для нас, выгодные предначертания превратила им в пагубу, а нам во спасение. Во всю эту войну она многократно являлась, творя такие чудеса; и надпись на медали[241] справедливо гласит: «Не нам, не нам, – но имени Твоему!»

(России двинулись сыны, с. 135)

Н. Б. Голицын

Офицерские записки

Сравнение разных видов храбрости показывает, что благоразумно поступает тот, кто основывает ее на крепком камне соблюдения заповедей и веры в Бога.

Арьергардные дела с некоторого времени становились упорные: 24-го числа августа в направлении от Колоцкого монастыря к деревне Шевардино большая часть армии князя Багратиона вступила в бой.

То было первое действительно жаркое сражение, в котором случилось участвовать, и я счастливо отделался от такой опасности только контузией в лоб, причиненной пулей, которая пролетела через мою фуражку. Тут я имел случай испытать, как впечатления могут быть различны, смотря по обстоятельствам, в которых мы находимся. Когда по приезде моем в армию я был так неожиданно поражен зрелищем всех раненных, сделавшихся жертвою битвы под Островно, то мне представлялось, как будто бы невозможно возвратиться с поля сражения иначе, как в подобном положении. Но когда я тут испытал на себе, что можно выдержать самый смертоносный огонь и остаться ни убитым, ни тяжело раненным, то я уверился, что уцелею несомненно после всех сражений, в которых доведется впоследствии участвовать.

Счастлив тот, который на войне может в том увериться, потому что он тогда сохраняет все спокойствие и присутствие духа, необходимое на поле сражения. Впрочем, по моему мнению, такая уверенность и надежду на невредимость посреди опасностей может поселиться только в том сердце, которое совершенное передается на волю Божию. Что до меня, то пример оправдал сие правило, ибо мне довелось впоследствии участвовать, по крайней мере, в пятидесяти схватках, битвах и сражениях, и, кроме убитой подо мною лошади в Кацбахском деле[242], я никогда не получил малейшей царапины. Само собою понятно, что я здесь разумею только о тех, которые не отвергли христианское чувство, потому что есть храбрость, которая может быть основана на совсем противоположном образе мыслей. Например, Наполеон, которому никто не откажет в неустрашимости, возражал тем, которые ему советовали не слишком подвергаться опасностям, что то ядро, которое могло бы его убить, еще не вылито, но он верил в судьбу и предопределение.

(Мы были дети 1812 года, ч. 1, с. 145–146)

Н. Е. Митаревский

Рассказы об Отечественной войне 1812 года

Добрая нравственность выступает надежным основанием не только храбрости на поле боя, но и товарищеских отношений между начальниками и подчиненными. «Приятное настроение» последних, о котором пишет артиллерийский офицер Николай Евстафьевич Митаревский, легко переходит в возвышенное состояние духа и желание приносить добровольные жертвы на алтарь отечества, ибо никакой, даже самой суровой требовательностью невозможно сделать из воина героя.

Ночь[243] настала холодноватая, небо то покрывалось облаками, то очищалось. Полагали, что завтрашний день будет решение кровавой задачи и, разумеется, об этом только и толковали. «Не может быть, говорили, чтоб из такого дела все мы вышли живы и невредимы? Кому-нибудь из нас да надо же быть убитым или раненным». Некоторые возражали: «Не может быть, чтобы меня убили, потому что я не хочу быть убитым…». Другой замечал: «Меня только ранят…» Один молодой, красивый подпоручик сказал, указывая в открытую лазейку бивуака: «Смотрите, видите ли вы там, на небе, большую звезду? Когда меня убьют, я желал бы, чтобы душа моя переселилась туда». Этот офицер действительно был убит, но там ли его душа?.. Однако ж по настоящее время, как только взгляну на крайнюю звезду Большой Медведицы, я вспоминаю о своем юном сослуживце. Я доказывал, что в сражении обыкновенно из десяти убивают одного, а ранят двоих; следовательно, из нас шестерых должен быть убитым один или ни одного, а ранен будет кто-нибудь непременно. «И неужели я именно тот десятый, который должен быть убитым?» – говорили иные. Все мы были люди молодые, я же моложе всех. Один только штабс-капитан был старше нас. Этот добрый, благородный человек служил в прусской и турецкой кампаниях и только в двенадцатом году был переведен к нам в роту. Он сказал: «Полно вам рассуждать, молитесь Богу, да спите, а там Его святая воля». И мы, хотя были и не без грешков, однако ж славно заснули, как говорится, сном праведников.

[Августа] 25-го числа, рано утром, слышно было несколько выстрелов на левом фланге, но весь день прошел покойно, по крайней мере, для нас. После обеда мне пришлось ехать на фуражировку; для людей же наших сухарей и говядины было довольно. В это время носили по бивуакам Смоленскую икону Божией Матери.

Молодость, беспрестанное движение на свежем воздухе, веселое общество, душевное спокойствие, какая-то особенная снисходительность высшего начальства к нам, молодым офицерам, что переходило и на низших начальников – все это располагало нас к приятному настроению. В нашем корпусе все, от начальника дивизии генерала Капцевича и начальника артиллерии генерала Костенецкого, до корпусного командира генерала Дохтурова, – были люди благородные и добрейшие. Кто бы мог сказать, хотя про Дохтурова, что он с кроткой, спокойной, доброй физиономией не соединял душу героя? Редкий день нам не случалось его видеть, и во все время только один раз видели его встревоженным, впрочем, от совершенно пустого случая, и один раз сердитым… Если, бывало, начальники иногда и взыскивали, то всегда с какой-то отеческой добротой. Раз вот что случилось. При отступлении от Смоленска, не помню на каком переходе, был чрезвычайно жаркий день и пыль страшная; нельзя было смотреть без жалости на солдат и офицеров, – так лица их были обезображены потом и пылью. Далеко уже за полдень приказано было армии остановиться для отдыха, где кто шел… Впереди была речка и на ней мостик. Человек пять из нас сбросили шпаги и что было лишнего на лафеты и побежали к речке купаться. Бежали, кто кого перегонит. Я подтолкнул кого-то и чуть не сшиб его с ног, а один офицер, считавшийся между нами порядочным шалуном, вскочил на плечи другому офицеру. В это время случайно взглянули мы направо и увидали, что в кустах сидят и смотрят на нас: наш дивизионный генерал Капцевич, дивизионный 24-й дивизии, старик Лихачев, и другие генералы с порядочною свитою адъютантов. Разумеется, мы сконфузились, сняли фуражки и ждали выговора. Лихачев, посмотрев на нас, ласково спросил: «Что, господа, верно купаться?» – «Точно так, ваше превосходительство». Престарелый генерал взволнованным голосом сказал: «С Богом, с Богом, господа!» – а у самого слезы показались на глазах. Вероятно, он подумал о счастливой молодости, которая, несмотря ни на что, не унывает…

Часто проезжали по бивуакам наш дивизионный генерал Капцевич и сам корпусной генерал Дохтуров. Солдаты как были, так и оставались: кто в рубашке, кто на босу ногу; даже начальство требовало, чтобы все оставались спокойными. Случалось, что генералы проезжали во время нашего обеда, или вечернего чая; мы обыкновенно поднимались, в чем были. Почти все они говорили: «Не беспокойтесь, господа, продолжайте ваше занятие». Иногда о чем-нибудь поговорят или спросят, большей частью: «Довольны ли вы? Довольны ли ваши люди?» Эти, по-видимому, вольности нисколько не нарушали порядка и дисциплины, которая строго наблюдалась. Примеры нарушения дисциплины были очень редки.

Да, бывало, промокнешь, прозябнешь, недоешь и недоспишь, но все было нипочем. До настоящего времени я с наслаждением вспоминаю о двенадцатом годе, как о времени счастливом. Мало беспокоились о том, что не сегодня, так завтра убьют или ранят, хотя этого и каждый день ожидали…

Впрочем, такой еще тогда был дух в армии. Про малые раны и контузии говорили – «пустяки»; надо, чтобы порядочно прострелили – это рана; а контузию звали – конфузией, и получить контузию считалось чем-то обидным, а потому о контузиях больше молчали. Для возбуждения же сожаления или сострадания нужно было, чтобы оторвало руку или ногу или, по крайней мере, прострелили с разбитием костей.

(Отечественная война в воспоминаниях современников,

с. 241-243, с. 291)

Ф. Н. Глинка

Канун Бородина

Ни один участник Бородинского сражения не обходит вниманием крестный ход со Смоленской иконой Божией Матери по позициям русских войск. Это говорит о высоком настрое души воинов: кажущийся сегодня малым эпизод не смогли вытеснить из их памяти множество вскоре воспоследовавших страшных и трагических событий.

Недели за три перед кануном великой битвы Бородинской сражались за обладание Смоленска. Осаждающие зажгли город. Пожар, распространяясь все более и более, охватил башни, дома, целые улицы. Наконец, запылали и церкви с их колокольнями. Огненная буря с треском и шумом разливалась в воздухе, раскаляя его. У защитников Смоленска в тесных переулках, под длинными космами огня, не раз волосы на голове трещали; колокола звонили без звонарей и таяли. В это время огня и гибели раздался голос: «Спасайте икону Смоленской Богородицы!» Этот голос скоро сделался всеобщим кличем и навел начальство на распоряжение к спасению иконы. С тех пор Пресвятая Владычица последовала за войском, внимая молитвам готовящихся на славную смерть или умирающих. Русские заняли обратно Смоленск, внесли икону в прежнее место, стали служить молебен, и, когда дошло до слов: «Пребысть же Мариам яко три месяцы и возвратися в дом свой», присутствовавшие перешептывались: было ровно три месяца, как икона вынесена из церкви над вратами в Смоленске и ровно через три месяца возвратилась в дом свой.

Теперь, накануне великого дня Бородинского, главнокомандующий велел пронести ее по всей линии. Это живо напоминало приготовление к битве Куликовской. Духовенство шло в ризах, кадила дымились, свечи теплились, воздух оглашался пением, и святая икона шествовала… Сама собой, по влечению сердца, стотысячная армия падала на колени и припадала челом к земле, которую готова была упоить до сытости своей кровью. Везде творилось крестное знамение, по местам слышалось рыдание. Главнокомандующий, окруженный штабом, встретил икону и поклонился ей до земли…

После дня, слегка пасмурного, и вечера, окропленного холодноватым дождем, после жаркой целодневной перестрелки за право пить воду в Колочи настал темный холодный вечер, настал канун битвы Бородинской. Все ожидали боя решительного. Офицеры надели с вечера чистое белье; солдаты, сберегавшие про случай по белой рубашке, сделали то же.

Рокот барабанов, резкие звуки труб, музыка, песни и крики несвязные (приветный клик войска Наполеону) слышались у французов. Священное молчание царствовало на нашей линии. Я слышал, как квартирьеры громко сзывали к порции: «Водку привезли! Кто хочет, ребята! Ступай к чарке!» Никто не шелохнулся. По местам вырывался глубокий вздох, и слышались слова: «Спасибо за честь! Не к тому изготовились: не такой завтра день!» И с этим многие старики, освещенные догорающими огнями, творили крестное знамение и приговаривали: «Мать Пресвятая Богородица! Помоги постоять нам за землю свою!»

(Мы были дети 1812 года, с. 68–69)

А. С. Норов

Бородинское сражение

Подвиг русских артиллеристов при Бородино запечатлен гибелью их начальника графа Александра Ивановича Кутайсова, отдавшего перед сражением геройский приказ, завещавший его подчиненным жертвовать собой, до последнего помогая пехоте. И герои-пушкари свято исполняли приказ своего 28-летнего генерала.

Вся наша армия походила тогда на армию крестоносцев, а у французов имя Божие едва ли было у кого на устах. Я был послан в этот день для ознакомления с местностью наших парков и ординарцев для принятия приказаний начальника всей артиллерии графа Кутайсова. Вот что велел он мне уже вечером передать моим товарищам: «Подтвердите от меня во всех ротах, чтоб они с позиций не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки; сказать командирам и всем господам офицерам, что, только отважно держась на самом близком картечном выстреле, можно достигнуть того, чтобы неприятелю не уступить ни шагу нашей позиции; артиллерия должна жертвовать собой. Пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечный выстрел выпустите в упор. Если б за всем этим батарея была и взята, хотя можно почти поручиться в противном, то она уже вполне искупила потерю орудий». Эти знаменательные слова графа Кутайсова сделались его духовным завещанием артиллерии, и, конечно, его приказания были на следующий день буквально исполнены.

Мы поздно полегли спать не раздеваясь, не помышляя, что несколько сот жерл неприятельских орудий смотрят уже на нас с противной стороны, ожидая рассвета. Ночь была свежая и ясная. Самый крепкий и приятный сон наш на заре был внезапно прерван ружейными перекатами, и почти вслед за тем заревела артиллерия и слилась в один громовой гул. «Становись!» – раздалось по рядам…

Свист ядер учащался, и мы, то есть новички, отвесили им несколько поклонов, чему подражали и некоторые солдаты; но, видя, что учтивость наша ни к чему не ведет, и получив замечание старых бойцов не кланяться, сделались уже горды.

Разговоры наши заметно были серьезны; всякий чувствовал, что он стоит на рубеже вечности. Я заметил, что даже наши ретивые кони, которые сначала, при свисте ядер, ржали и рвались, вскоре сделались смирны как ягнята.

Не знаю, по чьим распоряжениям нас повели в дело, но я видел подскакавшего к командиру нашей 2-й роты капитану Гогелю офицера Генерального штаба, за которым мы и последовали по направлению к левому флангу. Это было единственное приказание, которое мы получили, и впоследствии действовали уже как знали и умели. Это был тот момент, когда, по взятии неприятелем Семеновских флешей, наша боевая линия под покровительством нашей артиллерии выстраивалась вдоль [Семеновского] оврага. И наша батарея была выдвинута для той же цели. Действие изнеможенной от борьбы пехоты, как нашей, так и французской, на время прекратилось, и начался жестокий артиллерийский поединок.

Место, на которое мы попали, было незавидное; неприятель, вероятно, заметил подошедшую нашу свежую батарею и принялся нас угощать; но зато и мы его не щадили, и можем смело сказать, что действие нашей артиллерии было для него губительнее, чем для нас. Мы беспрестанно замечали взрывы его ящиков. «Это нашим единорогом[244]», – говорил то один, то другой из моих артиллеристов.

Наши солдаты были гораздо веселее под этим сильным огнем, чем в резерве, где нас даром било. Я постоянно сам наводил 12-е орудие. В один момент, когда бомбардир Курочкин посылал заряд, неприятельское ядро ударило ему в самую кисть руки. «Эх, рученька моя, рученька!» – вскликнул он, замахавши ею, а стоявший с банником, поднимая упавший заряд и посылая его в дуло, обрызганное кровью, которое он обтер своим рукавом. «Жаль, твою рученьку, – ответил он, – а вон, посмотри-ка, Усова-то и совсем повалило, да он и то ничего не говорит». Я обернулся и увидел бедного Усова, лежащего у хобота: он был убит, вероятно, тем же ядром, которое оторвало руку у Курочкина. Жаль мне, что я забыл имя бомбардира, вызвавшего, несмотря на трагический повод к тому, улыбку солдат. Командование нашей батареей скоро перешло к штабс-капитану Столыпину; неприятельская граната сильно контузила капитана Гогеля, убив под ним лошадь…

Наполеон, временно утешенный взятием Семеновских флешей, направил в то время Мюрата с кавалерийскими корпусами Нансути и Латур-Мобура порешить с нами… Эта тяжелая туча, грозившая разгромом, разбилась о штыки каре наших гвардейских полков Измайловского и Литовского и была потом разгромлена нашими гвардейскими батареями. Кавалерийская атака была повторена и нашла ту же участь. Явившаяся теперь перед нами кавалерия предприняла третью попытку; отброшенная опять каре наших гвардейских полков, она обернулась на нас. Тогда кирасирский Его Величества полк двинулся для удержания атаки. Наш батарейный командир Столыпин, увидев движение кирасиров, взял на передки, рысью выехал несколько вперед и, переменив фронт, ожидал приближения неприятеля без выстрела. Орудия были заряжены картечью.

Цель Столыпина состояла в том, чтобы подпустить неприятеля на близкое расстояние, сильным огнем расстроить противника и тем подготовить верный успех нашим кирасирам. Неприятель смело шел малой рысью прямо на грозно ожидавшую его батарею; но в то время, когда неприятельская кавалерия была не далее 150 саженей от батареи, на которой уже наносились пальники, кавалерия эта развернулась на две стороны и показала скрытую за нею легкую батарею, снявшуюся уже с передков. Одновременно с обеих сторон разразились выстрелы. Неминуемая сумятица не могла не произойти временно на батарее при столь близкой посылке картечи: несколько людей и лошадей выбыли из строя; но, имея дело с кавалерией, у нас уже были приготовлены картузы для следующего выстрела, и я успел еще послать картечь из моего флангового орудия.

Это был мой последний салют неприятелю… я вдруг почувствовал электрическое сотрясение, упал возле орудия и увидел, что моя левая нога раздроблена вдребезги… Я еще видел, как наши кирасиры понеслись в атаку. Положение неприятельской батареи, конечно, было хуже нашей; выстрелом одного из наших единорогов, заряженного гранатой, взорван был там зарядный ящик; в густом облаке дыма нельзя было различить, что там происходило. Ответных выстрелов с неприятельской батареи уже не было. Наша кавалерия, как я впоследствии узнал, смяла неприятельскую и отбила из ее шести орудий два.

Но я остановлюсь на время, чтобы сказать несколько слов о духе, который тогда оживлял наших солдат. Меня понесли на шинели; мы встретили подбитое орудие, влекомое на раненых хромых лошадях, и меня кое-как уложили на него; при мне остался поддерживавший меня бомбардир Козлов. Медленно подвигались мы, провожаемые ядрами, наконец, достигли желаемого места возле какого-то сарая, перед которым вся лужайка была занята сидевшими и лежавшими ранеными, терпеливо ожидавшими, когда дойдет до них очередь.

Доктора, с засученными рукавами, выпачканные кровью, подбегали то к одному, то к другому; кучи отрезанных членов лежали в разных местах. Я обернулся к Козлову: «Останься, мой друг, при мне, пока прибудут из обоза мои люди». «Я попрошу, ваше благородие, – отвечал он, – чтобы здесь покамест вас поберегли, а мне позвольте вернуться на батарею: людей много бьет, всякий человек теперь там нужен». «Христос с тобою, мой друг, – сказал я ему, – если я останусь жив, ты не останешься без награды». И он получил Георгиевский крест.

(«России двинулись сыны…», с. 336–378)

Ф. Н. Глинка

Последнее уничтожение

Любая война несет смерть. Но сравним согретое общей молитвой погребение павших в сражениях суворовских воинов (см. выше) и сжигание, как мусор, останков наполеоновского воинства, о котором плакали, как о бесполезной жертве только те, кому оно несло гибель и порабощение. Такова разница между успением подвизающихся за отечество и погибелью тех, кто служит собственной или чужой гордыне.

К исходу 1812 года, когда леса и дороги засорены были тысячами замерзлых трупов неприятельских, Москва уже стряхивала пепел с седых кудрей своих, и селения по разоренной (так называли в то время Смоленскую дорогу) дороге начинали люднеть и оправляться. Мужики можайские оправили свои деревенские бани, свои черные беструбные печи, сходили в приходскую церковь, стали печь блины, поминая и родителей, и усопшую братию, зажили, как будто француз и не ходил под Москву!

Но армия французская еще лежала все там же, на Бородинском поле, все также без погребения! По Смоленской и польским дорогам целые войска скелетов тянулись на запад. Правительство озаботилось освободить поля русские от трупов. И вот в одну длинную морозную ночь небо над застывшим полем Бородинским окатилось красным заревом. Жители выползли из своих соломенных нор и отправились на поле Бородинское, где уже работали крестьяне окольных волостей.

Длинные ряды костров трещали на берегах Стонца, Огника и Колочи. Люди с почерневшими от копоти лицами, в грязных лохмотьях, с огромными крючьями, валили без разбора тела убиенных на эти огромные костры. И горели эти тела, и густые облака тучного беловатого дыма носились над полем Бородинским.

На тех кострах горели кости уроженцев счастливых стран, кости потомков древних французских рыцарей, старинных князей, новых графов и генералов новой империи французской, потомков древних феодалов, сильных баронов германских, кости гренадер, егерей и мушкетеров французских и железных людей наполеоновых[245]. И горели, прогорали и разрушались кости вооруженных орд двадцати народов нашествия! Горели кости людей, которых возврата на родину, в благовонные рощи Италии, на цветущие долины Андалузии, так нетерпеливо ожидали отцы и матери в великолепных замках и невесты у брачного алтаря! Вековечные титулы, отличия, порода, знатность – все горело! И ужели не было существа, которое бы уронило слезу любви на эти кости врагов и соплеменников?

Но вот, под заревом пожара небывалого, при блеске костров, являются два лица на поле Бородинском. То была женщина, стройная, величавая, то был отшельник, облаченный в схиму. У нее блестит на груди крест, на нем везде видны символы смерти – изображения черепа и костей Адамовых. Между костров огненных, по берегам молчащего Огника идут они, молчаливые, ночью, под бурею. Она с запасом своих слез; он с фиалом святой воды и кропильницею. И плачет и молится жена, и молится и окропляет водою жизни смиренный отшельник. И вот чьи слезы, чьи благословения, под ризою черной осенней ночи, под бурею, раздувающею костры, напутствуют в дальний, безвестный путь тех потомков древних рыцарей, тех великанов нашего времени, которые по действию исполинской воли чародея пришли со своими войсками, со своими колоннами, чтоб положить кости на русской земле и предать те кости русскому огню, и отдать пепел тех костей на рассеяние ветрам подмосковным. И тот отшельник, схимник соседнего монастыря, и та женщина, вдова генерала Тучкова[246], среди исполнителей обязанности общественной были единственными представителями любви…

И горели кости князей и герцогов, и остатки эскадронов, и обломки оружия с зари вечерней до утренней, и солнце застало поле Бородинское поседевшим от пепла костей человеческих. А чиновники местной полиции, сверяя донесения сельских старост и писарей, выводили итог: «1812-го года, декабря 3-го, всех человеческих и конских трупов на Бородинском поле сожжено: девяносто три тысячи девятьсот девяносто девять».

(Мы были дети 1812 года, с. 128–130)

И. И. Лажечников

Походные записки русского офицера

Все сословия России – крестьяне и мещане, духовенство, дворяне – внесли свою лепту в победу в Отечественной войне 1812 года – победу прежде всего духовную. Памятником подвига их духа пусть будут краткие заметки писателя, очевидца и участника тех событий Ивана Ивановича Лажечникова.

Жестоко обманула французов надежда обрести в русских варваров, привыкших склонять выю под чужое ярмо!

Кровавое зарево обтекало древнюю столицу России; огромные палаты и бедные хижины превращались в развалины; храмы Божии предавались поруганию и толпы иноплеменных бродяг без сострадания, без чести и веры праздновали на пепелищах уничтожение всех добродетелей. Вдруг, среди торжественных восклицаний порока, среди вопля старцев, жен и детей, раздаются громкие, утешительные голоса. «Это голоса свободы!» – говорят угнетенные и стекаются на зов ее.

В Огородниках стоит храм, посвященный имени св. Харитона. Туда собираются они, вооруженные булавами, серпами, ножами и вилами; находят с каждым днем новых товарищей по несчастью; составляют меж собой особенное общество; строят себе шалаши вокруг церкви и клянутся защищать ее от нападения безверных до последнего дыхания. Каждый день приходят они в эту церковь воссылать молитвы к престолу Бога об изгнании врага из Отечества, о ниспослании победы русским воинам, здравия и славы законному государю.

Несколько раз покушаются неприятели уничтожить священнослужение и превратить храм Божий в конюшню; но при первом покушении их герои-нищие вооруженными сотнями стекаются вокруг церкви, ударяют в набат и заставляют самих мнимых победителей удивляться их мужеству и решительности. Некоторые из французских смельчаков пытаются с покрытой головой присутствовать при отправлении богослужения; но поднятые вверх вилы и грозные голоса свободы принуждают гордых пришлецов смириться перед законами слабых и нищих.

Церковь, охраняемая столь мужественными защитниками, доныне уцелела и свидетельствует каждому, что верность царям, вере и коренным добродетелям есть твердейший оплот против неравного могущества и бедствий, на землю посылаемых.

* * *

Священник Рождественского монастыря, известный примерной жизнью своей, не устрашился жестокости иноплеменных. Верный своему государю и правилам совести, во всех молитвах своих возносил он к престолу Бога имя Помазанника Его. Бонапарт, узнав об этом, послал ему грозный приказ исключить это имя из церковных молитв и впредь упоминать в них Наполеона, императора Франции и прочих земель. «Я присягал одному царю русскому», – с твердостью сказал пастырь посланным и продолжал с большим рвением молиться о здравии законного государя. Ему угрожали виселицей на Рождественском бульваре. «Донесите Наполеону, – отвечал он исполнителям приказов его, – донесите ему, что под рукой палача буду еще молиться об Александре. Не страшна смерть тому, кто умирает за царя и веру».

К чести доносителей должно сказать, что они нашли этот ответ геройским, достойным и оставили непоколебимого священника исполнять свой долг.

* * *

Известный духом истинного благородства и твердости смоленский дворянин Энгельгардт (Павел Иванович Энгельгардт. – сост.) не ужаснулся нашествия неприятелей. Соболезнуя о бедствиях родины и желая своим присутствием облегчить горестную участь сограждан, он остался в поместье своем. Положа руку на сердце, взглянув на Небеса, он дал этим Небесам обет: среди многочисленных врагов действовать против них же; окруженный чужеземной властью, он решился укоренять в сердцах народа любовь к законному государю и на пепелищах отчизны своей вознести знамя народной свободы и счастья. «Дела мои, совесть, государь и Бог оправдают мое здесь пребывание!» – сказал он и начал исполнять священный долг свой.

Некоторые крестьяне его, негодуя на примерную строгость, с которой он наказывал их за участие в грабежах французов и за ослушание русских законов, решились идти в Смоленск доносить на своего помещика о лишении им жизни нескольких французов. Вскоре бунтовщики, подстрекаемые наполеоновскими прокламациями, соединились в небольшую разбойничью шайку, набрали в окрестностях нескольких убитых французов и, бросив их в отсутствие помещика под полы его дома, привели из Смоленска французских комиссаров. Энгельгардт был найден виновным в смертоубийстве и вызван в верховный суд в Смоленск.

Восстановитель отечественной свободы Вильгельм Телль[247] не являлся к грозному притеснителю Швейцарии с такой твердостью духа, с какой вступил в среду судей защитник славы государя и сограждан своих. Благородная гордость русского дворянина, уверенность сына Отечества в исполнении своей обязанности, любовь к царю и вере сияли в очах его, управляли всеми его движениями и приводили в смущение собравшийся для приговора ему военный совет.

Не подсудимым казался он, но судьей непоколебимым. Наконец Энгельгардт осужден был к расстрелу. «Ведите меня скорее к месту моего торжества!» – сказал он французскому караулу, выслушав со всем хладнокровием приговор свой. Напрасно прельщали его от имени Бонапарта свободой и прощением; тщетно обещали ему высокие почести и награды, если отречется от законного государя своего и объявит смоленскому народу, что повелитель французов есть настоящий монарх России и помазанник Божий!

«Свобода моя принадлежит Богу и царю русскому! И мог ли Наполеон сделать меня рабом своим? Скажите ему, что я и теперь свободен; скажите ему, что русские дворяне умеют умирать таковыми за государя своего и Отечество!» – так отвечал он и повторил снова требование, чтобы его вели скорее к месту казни.

На месте казни хотели завязать ему глаза платком; но он, сорвав его с негодованием, сказал: «Русский не боится смерти!», перекрестился и ожидал роковой пули с твердостью духа, удивившей самих палачей. Свинец засвистел – Энгельгардта не стало!.. Но царь и Россия его не забудут; сограждане воскресят его в памяти и сердцах своих и передадут его потомству в пример великих жертв любви к Отечеству.

(«России верные сыны…», с. 162–170)

В. Лебедев

Правда русского воина

Духовный подвиг героев 1812 года не раз вдохновлял русских людей, стремившихся во всем походить на своих великих предков. Из книг, выходивших в период 1830-1840 гг., видно, какое значение придавалось во время николаевского царствования воспитанию христианской нравственности в армии. Нерушимый сплав христианских и воинских добродетелей образовал характер будущих защитников Севастополя, изумивших мир своей твердостью, мужеством, стойкостью и терпением.

Военачальник не должен употреблять во зло предоставленной ему власти, но обязан стараться привязывать к себе простого воина ласковым и отеческим с ним обращением и по мере сил развивать его, внушая ему истины добродетелей христианина, ибо простой воин в отношении пользы и защиты отечества стоит в одном ряду с военачальником и так же драгоценен для государя и соотечественников.

Военачальник в необходимых только случаях должен прибегать к мерам строгости, но к жестокости – никогда. Начальником называется не тот, кто смотрит на подчиненных сквозь пальцы и оставляет безнаказанно проступки, – это просто начальник слабый, приносящий вред и себе и другим. Настоящее благоразумие требует, чтобы каждый начальник старался искоренять все пороки, могущие неприметно вкрадываться между воинами, для предупреждения в будущем большого зла.

Начальник должен сохранять в приличном виде свое звание, имея благородный образ мыслей и спокойный вид; он не должен быть горд, самолюбив и своенравен. Эти свойства принадлежат самым слабоумным людям.

Самое необходимое для начальника – честь. Истинная, ничем не омрачаемая честь состоит в добронравном поведении, в благородных поступках, в правильном и здравом суждении, в бескорыстии, в деятельности и воздержанности. Сохраняя честь свою, должно сохранять честь товарища и подчиненного.

(Лебедев В. Правда русского воина, с. 22–25)

А. С. Кислов

Военная нравственность

Долг вождя, как представителя чести и величия армии, неусыпно блюсти за сохранением и приумножением хорошей нравственности, этого неоцененного сокровища во всяком звании. А поскольку органы воли военачальника есть офицеры, то на каждом из последних лежит обязанность не только заботиться беспрерывно о внушении нижним чинам и о поддержании в них строгих военных добродетелей, но и самому быть живым примером чистых, безукоризненных, возвышенных чувств. Офицеру непрестанно иметь в виду высокую свою обязанность постигнуть, изучить и во всех делах и поступках соблюдать непреложные правила нравственности, которую он должен иметь как гражданин вообще и как воин в особенности.

Вернейшая ограда престола и непоколебимого могущества России есть, без сомнения, неослабная ревность сынов ее к святой православной религии предков своих – к этому единственному и неистощимому источнику нашего блаженства, из которого почерпаем мы все добродетели, свойственные евангельскому учению. Воин-христианин с твердым упованием на Господа сил, защитника правых, карателя виновных, безбоязненно идет на брань и смерть; он знает, что жизнь его на земле временная и принадлежит царю и отечеству, и что жертвуя ей для них, он приобретает себе с венцом праведника вечное блаженство, уготованное на Небе поборникам православной Церкви.

Воины! На вас почиет надежда государства. Когда по призыву царя и отечества вы поднимаете оружие на защиту прав их, на вас обращены тогда взоры и помышления всех; от ваших дел зависит честь, слава и благоденствие России. В эту торжественную минуту нашего служения любовь к отечеству должна преобладать в сердцах ваших до восторженности и изгнать всякое чувство личного самолюбия и собственной пользы. Умереть суждено всякому, но не всякому суждено имя свое передать потомству.

Привязать к себе сердца подчиненных, вдохнуть в них любовь, признательность к себе – вот в чем состоит первейшая и святейшая обязанность всякого благородномыслящего начальника. Лучшее средство к тому – обходиться с ними ласково, кротко, снисходительно, справедливо – долг, налагаемый законами Божиими, гражданскими и любовью к ближнему. Тот, кто сумел снискать любовь и доверие подчиненных, обладает легчайшей возможностью, избегая угроз и принуждений, направить их соревнование к выполнению обязанностей и тем вспомоществует их благу, неразлучному с собственным своим возвышением по службе.

Постоянство, терпение, твердость духа и добрая нравственность равно необходимы как солдату, так и офицеру; но долг, воспитание и благородная ревность требуют от последнего гораздо превосходнейших качеств. Офицеру вменяется в обязанность быть учителем, наставником, исправителем и блюстителем нравственной чистоты солдат. Долг начальника, – подавая собой пример благонравия и неослабной ревности к службе, поощрять подчиненных к добру, уметь заставить их полюбить свое звание, сделать их должность приятной и драгоценной, словом, образовать из них полезных сынов отечества.

Тому, кто обрек себя военной службе, необходимо наперед испытать сердце свое, размыслить заранее, найдется ли в нем столько душевной твердости и телесной силы, чтобы свыкнуться с трудами и опасностями; в состоянии ли он, при случае, терпеливо снести голод и жажду, дни провести под дождем и на стуже, ночи без сна. Приучить себя к перенесению всех нужд, лишений и недостатков, которыми усеян тяжкий путь военной службы, можно только при помощи твердой воли.

Врожденное побуждение к стремительной смелости, презирающей всякую опасность до самозабвения, почитается храбростью; твердость же духа, сопровождаемая предусмотрительностью и благоразумной отважностью, именуется мужеством. Первая часто проистекает не от нравственных побуждений, но от физической пылкости характера и нередко зависит от случая и обстоятельств. Последнее же есть действие доброй воли, здравого рассудка и душевной крепости и приобретается склонностью благородных и величественных чувств. Смелость необходима в сражении; твердость же духа – во всех случаях военной жизни. Она есть самонужнейшая для воина добродетель, потому что делает его достойным звания героя…

Ненависть, питаемая к неприятелю, рождает смелость, но ревность к должности, чувство обязанности, сохранение пользы отечества и желание славы проистекают от твердости духа. Мужество почитается доблестью выше храбрости.

Благородное стремление к славе, воспламеняя любовь к отечеству, направляет дух к великим подвигам. Похвальное усилие это, если только основано не на самолюбии, а на бескорыстном и нравственном побуждении народной чести и достоинства, почитается добродетелью.

Звание военного, как подверженное более других опасностям и трудам, имеет неотъемлемое право на предпочтение и преимущества, ценимые выше всякой платы и наград. Чтобы достойно пользоваться таким предпочтением, должно основывать право свое не на одних только качествах неустрашимого и искусного воина, но присоединить к тому добрую нравственность и примерное поведение, свойственные честному человеку. Знатность и чины дают власть, но величия души и нравственного благородства, стяжаемых только личными преимуществами, они дать не в состоянии. Истинная честь обнаруживается в скромности, великодушии, благородстве, уступчивости и учтивом снисхождении.

Справедливость получает начало от внутреннего убеждения совести, следовательно, не может терпеть того, что противно здравому понятию и благосостоянию ближнего: отсюда проистекает благотворная строгость, тогда как напротив, послабление и потачка ведут к совершенному упадку чистой нравственности, рождают неповиновение, своеволие, презрение к своим обязанностям – превращают лучшую армию в малодушную толпу.

Скромность есть признак истинного достоинства; она возвышает цену военных добродетелей, означает недоверчивость к самому себе и желание достигнуть совершенства. Истинное достоинство и превосходство неразлучны со скромностью.

Щадить слабых, прощать врагов и бескорыстно жертвовать собой для спасения ближнего – есть дело великодушия. Великодушие, как источник всех добродетелей, делает человека достойным названия великого. Великодушный подвиг нередко приносит больше славы, чем самые блестящие победы. Воин великодушием привязывает к себе сердца не только сограждан, но и врагов побежденных. Сострадание к человечеству поставляется в числе отличнейших душевных доблестей воина и христианина. Слезы, пролитые героем на могиле павших на поле брани, как признак глубокой чувствительности и скорбного сострадания к человечеству, превыше всякой хвалы, достойны благоговения.

Великодушие, поставляя смертного выше всякой слабости, служит украшением всех добродетелей, ведет его путем чести и добрых дел на стезю человеческого совершенства.

(Кислов А. С. Военная нравственность, с. 9–11, 31-32, 47-48, 64-65, 69-71, 86-89, 94-95, 100, 105-117)

Из манифестов Николая I

Восточная война (1853-1856 гг.), в которой России противостояли первоклассные в военном отношении европейские державы, показала как высокое христианское чувство, одушевлявшее армию и флот и их державного вождя Николая I, бывшего воистину рыцарем на престоле, так и, к несчастью, отсталость нашу не только в вооружении, но и в общественных отношениях, не соответствовавших велению времени. «Не любит Бог гордыни и рабства», – эти слова Ивана Пересветова можно отнести к бичу России XIX в. – крепостному праву, сковывавшему могучую творческую силу народа. Оттого особую роль в деле вдохновения народа на военную брань играло православие.

Россия вызвана на брань: ей остается – возложив упование на Бога – прибегнуть к силе оружия, дабы понудить Порту к соблюдению трактатов и к удовлетворению за те оскорбления, коими отвечала она на самые умеренные наши требования и на законную заботливость нашу[248] о защите на Востоке православной веры, исповедуемой и народом русским.

Мы твердо убеждены, что наши верноподданные соединят с нами теплые мольбы ко Всевышнему, да благословит десница Его оружие, подъятое нами за святое и правое дело, находившее всегда ревностных поборников в наших благочестивых предках. На Тя, Господи, уповахом, да не постыдимся вовеки.

(Манифест от 20 октября[249] 1853 г. об объявлении войны Турции)

Английское и французское правительства вступились за Турцию, и появление соединенных их флотов у Царьграда послужило вящим поощрением ее упорству. Наконец, обе западные державы без предварительного объявления войны ввели свои флоты в Черное море, провозгласив намерение защищать турок и препятствовать нашим военным судам в свободном плавании для обороны берегов наших.

После столь неслыханного между просвещенными государствами образа действия мы отозвали наши посольства из Англии и Франции, прервали всякие политические сношения с этими державами.

И так против России, сражающейся за православие, рядом с врагами христианства становятся Англия и Франция!

Но Россия не изменит Святому своему призванию; если на пределы ее нападут враги, то мы готовы встретить их с твердостью, завещанною нам предками. Мы и ныне не тот ли самый народ русский, о доблестях коего свидетельствуют достопамятные события 1812 года? Да поможет нам Всевышний доказать это на деле! В этом уповании, подвизаясь за угнетенных братьев, исповедующих Веру Христову, единым сердцем всея России воззовем:

«Господь наш! Избавитель наш! Кого убоимся! Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!»

(Манифест от 9 февраля 1854 года)

С самого начала несогласий наших с турецким правительством, мы торжественно возвестили любезным нашим верноподданным, что единое чувство справедливости побуждает нас восстановить нарушенные права православных христиан, подвластных Порте Оттоманской. Мы не искали и не ищем завоеваний, ни преобладающего в Турции влияния сверх того, которое по существующим договорам принадлежит России.

Тогда же встретили мы сперва недоверчивость, а вскоре и тайное противоборство французского и английского правительств, стремившихся превратным толкованием намерений наших ввести Порту в заблуждение. Наконец, сбросив ныне всякую личину, Англия и Франция объявили, что несогласие наше с Турцией есть дело в глазах их второстепенное, но что общая их цель – обессилить Россию, отторгнуть у нее часть ее областей и низвести Отечество наше с той степени могущества, на которую оно возведено Всевышнею Десницею.

Православной ли России опасаться сих угроз! Готовая сокрушить дерзость врагов, уклонится ли она от священной цели, Промыслом Всемогущим ей предназначенной.

Нет!! Россия не забыла Бога! Она ополчилась не за мирские выгоды; она сражается за веру христианскую и защиту единовременных своих братий, терзаемых неистовыми врагами.

Да познает же все христианство, что как мыслит царь русский, так мыслит, так дышит с ним вся русская семья, верный Богу и Единородному Сыну Его Искупителю нашему Иисусу Христу православный русский народ.

За веру и христианство подвизаемся! С нами Бог, никто же на ны!

(Манифест от 11 апреля 1854 года)

Митрополит Филарет (Дроздов)

Речь по окончании напутственного молебна при выступлении в поход 16-й пехотной дивизии (16 января 1854 г.)

Слово царское в России всегда подкреплялось словом лиц духовного звания, как например словом замечательного русского церковного деятеля, богослова и проповедника святителя Филарета – воплощенной истории николаевского царствования.

Дети царя и отца и матери-России, братья воины!

На подвиг призывают вас царь, Отечество и христианство и сопровождает вас молитва Церкви и Отечества…

Если по судьбам Божиим и вам должно будет стать против лица врага, вы будете помышлять, что сражаетесь за благочестивейшего царя, за любезное Отечество, за святую Церковь против нехристиан, против гонителей христианства, против утесняющих народы нам единоверные и частью соплеменные, против оскорбителей святыни поклоняемых мест Рождества, Страданий и Воскресения Христова.

Если когда [и бывает], то в особенности при этих условиях, – благословение и слава побеждающим, благословение и блаженство приносящим в жертву жизнь свою с верою в Бога, с любовью к царю и Отечеству!

Древний крепкий молитвенник за Россию преподобный отец наш Сергий благословил некогда победоносную брань против утеснителей России. Его образ ходил при полках наших при царе Алексее, при Петре Первом и, наконец, при Александре Первом во время великой брани против двунадесяти народов. Образ преподобного Сергия да сопутствует и вам как знамение споспешествующих, охраняющих, сильных пред Богом молитв его за вас.

Возьмите также и имейте с собой военное и победоносное слово царя и пророка Давида: о Бозе спасение и слава (Пс. 61, 8).

(Святитель Филарет, митрополит Московский.

Творения, с. 535–536)

А. П. Жандр

Воспоминания о Корнилове

Великим счастьем для России было то, что на Черноморском флоте нашлись адмиралы, понявшие, что начавшаяся война есть война не просто за обладание малым клочком русской земли – Севастополем, но столкновение цивилизаций, в котором Россия отстаивала свое право на самобытное, прежде всего осмысленное духовное развитие, что, собственно, и называется историей.

Рано утром 13 сентября [1854 г.] войска наши были поставлены на боевые позиции. По распоряжению Владимира Алексеевича, духовенство с образами, хоругвями и крестами совершило крестный ход по южной оборонительной линии; на дистанциях отслужили молебны и окропили войска святой водой. «Пусть прежде напомнят войскам слово Божие, – сказал Корнилов, – а потом я передам им слово царское».

Одетый в блестящую генерал-адъютантскую форму, окруженный многочисленной свитой, Корнилов объезжал войска и говорил им: «Товарищи! Царь надеется, что мы отстоим Севастополь. Отступать нам некуда – позади нас море, впереди неприятель. Будем драться до последнего! Помните же: не верьте отступлению! Пусть музыканты забудут, как играть ретираду, и тот изменник, кто протрубит ретираду. Заколите такого изменника. И если я сам прикажу отступать – заколите и меня!» Повторяя эти достопамятные слова каждому батальону, Владимир Алексеевич разнообразил их, применяясь к характеру людей…

Понятно, как должны были принять такие слова русские воины перед лицом неприятеля. Тот, кто, гладя на их загорелые лица, сиявшие энтузиазмом, вопрошал мыслью будущее, конечно, не мог равнодушно слышать восторженные клики, которыми войска изъявляли свою готовность умереть за родную землю. На Корнилова все стали смотреть как на вдохновенного человека, и действительно в эти славные дни своей жизни Корнилов сделался неизмеримо выше обыкновенного.

(Материалы по истории обороны Севастополя, с. 228–229)

В. Зарубаев

Воспоминания

В эпоху торжества строгого и мелочного устава, отводившего солдату роль незначащего винтика в огромной машине плац-парадной муштры, угашавшего самодеятельность вчерашних суворовских чудо-богатырей, огромная ответственность за поведение подразделения в бою ложилась на офицеров, которые просто обязаны были быть выразителями всего лучшего, что жило в душе народной.

Очень важно постоянное и неусыпное бодрствование офицеров. Но Боже сохрани, чтобы в такие важные минуты, какие бывали в Севастополе, офицеры оставили своих солдат. Слава Богу, случаи эти не встречались. Что возбудило такой изумительно геройский дух в защитниках Севастополя, как не постоянное присутствие офицеров между солдатами: на тех же банкетах[250], те же лишения, те же труды, да еще, пожалуй, более. Солдатам позволялось заснуть; я, как ротный командир, как наседка над своими цыплятами, постоянно должен бодрствовать. Постоянные обращения к солдатам, что вся Россия ждет от нас побед, что Европа смотрит на нас с удивлением, что нам нет отступления – не топиться же нам в бухте, а лучше умереть до единого на банкетах или ломить вперед – электризовали их. Каждый из нас считал священной обязанностью своей каждый день внушать эти мысли; и солдаты охотно слушали.

Как терялись солдаты, не видя перед собой офицера, приведу пример. Стоял я с ротой левее 2-го бастиона. Вечером пришла в ров рота на работу. Через несколько времени выходит из рва сапер и, обращаясь ко мне, как к старожилу, говорит, что рота сбилась в кучу и не работает. Я взял сапера и пошел сам в ров. Рота действительно стояла в куче, ничего не делая. «Что, братцы, боязно?» – сказал я. «Боязно, ваше благородие», – отвечали они жалобно. «Что делать, ребята, стоять в куче хуже; завтра ведь ошельмуют по всей армии в приказе – на всю жизнь пятно – лучше принимайтесь за работу, вот так!» Зашевелились и сработали, что нужно. А полк был во всех отношениях прекрасный, но новички необстрелянные.

(Рукописи о Севастопольской обороне, т. 2, с. 368)

Л. Н. Толстой

Севастополь в декабре

Заметки Льва Николаевича Толстого об обороне Севастополе в декабре 1854 года свидетельствуют о главной силе осажденного города – его защитниках, в которых соединились лучшие черты русского человека.

На Северной [стороне] денная (дневная. – сост.) деятельность понемногу начинает заменять спокойствие ночи: где прошла смена часовых, побрякивая ружьями; где доктор уже спешит к госпиталю; где солдатик вылез из землянки, моет оледенелой водой загорелое лицо и, обратившись на зардевшийся восток, быстро крестясь, молится Богу; где высокая тяжелая маджара[251] на верблюдах со скрипом протащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми она чуть не доверху наложена…

Первое впечатление ваше непременно самое неприятное: странное смешение лагерной и городской жизни, красивого города и грязного бивуака не только не красиво, но кажется отвратительным беспорядком; вам даже покажется, что все перепуганы, суетятся, не знают, что делать. Но вглядитесь ближе в лица этих людей, движущихся вокруг вас, и вы поймете совсем другое.

Напрасно вы будете искать хоть на одном лице следов суетливости, растерянности или даже энтузиазма, готовности к смерти, решимости, – ничего этого нет: вы видите будничных людей, спокойно занятых будничным делом, так что, может быть, вы упрекнете себя в излишней восторженности, усомнитесь немного в справедливости понятия о геройстве защитников Севастополя. Но прежде чем сомневаться, сходите на бастионы, посмотрите защитников Севастополя на самом месте защиты или, лучше, зайдите прямо в этот дом, бывший прежде Севастопольским собранием и на крыльце которого стоят солдаты с носилками, – вы увидите там защитников Севастополя, увидите там ужасные и грустные, великие и забавные, но изумительные, возвышающие душу зрелища.

Только что вы отворили дверь, вид и запах сорока или пятидесяти ампутационных и самых тяжело раненных больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас. Не верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы, – это дурное чувство, – идите вперед, не стыдитесь того, что вы как будто пришли смотреть на страдальцев, не стыдитесь подойти и поговорить с ними: несчастные любят видеть человеческое сочувствующее лицо, любят рассказать про свои страдания и услышать слова любви и участия. Вы проходите посредине постелей и ищете лицо менее строгое и страдающее, к которому вы решитесь подойти, чтобы побеседовать.

– Ты куда ранен? – спрашиваете вы нерешительно и робко у одного старого исхудалого солдата, который, сидя на койке, следит за вами добродушным взглядом и как будто приглашает подойти к себе. Я говорю: «робко спрашиваете», потому что страдания, кроме глубокого сочувствия, внушают почему-то страх оскорбить и высокое уважение к тому, кто переносит их.

– В ногу, – отвечает солдат; но в это самое время вы сами замечаете по складкам одеяла, что у него ноги нет выше колена. – Слава Богу теперь, – прибавляет он, – на выписку хочу.

– Что же, болит у тебя?

– Нет, теперь не болит, ничего; только как будто в икре ноет, когда непогода, а то ничего.

– Как же ты это был ранен?

– На пятом баксионе (бастионе. – сост.), ваше благородие, как первая бандировка (бомбардировка. – сост.) была: навел пушку, стал отходить, этаким манером, к другой амбразуре, как он ударит меня по ноге, ровно как в яму оступился. Глядь, а ноги нет.

– Неужели больно не было в эту первую минуту?

– Ничего; только как горячим чем меня пхнули в ногу.

– Ну, а потом?

– И потом ничего. Оно первое дело, ваше благородие, не думать много: как не думаешь, оно тебе и ничего. Все больше оттого, что думает человек.

Вы начинаете понимать защитников Севастополя; вам становится почему-то совестно за самого себя перед этим человеком. Вам хотелось бы сказать ему слишком много, чтобы выразить ему свое сочувствие и удивление; но вы не находите слов или недовольны теми, которые приходят вам в голову, – и вы молча склоняетесь перед этим молчаливым, бессознательным величием и твердостью духа, этой стыдливостью перед собственным достоинством.

– Ну, дай Бог тебе поскорее поправиться, – говорите вы ему… Теперь, ежели нервы ваши крепки, пройдите в дверь налево: в той комнате делают перевязки и операции. Вы увидите ужасные, потрясающие душу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем ее выражении – в крови, в страданиях, в смерти…

Вы хотите скорее идти на бастионы, именно на четвертый, про который вам так много и так различно рассказывали. Когда кто-нибудь говорит, что он был на четвертом бастионе, он говорит это с особенным удовольствием и гордостью; когда кто говорит: «Я иду на четвертый бастион», – непременно заметны в нем маленькое волнение или слишком большое равнодушие… Здесь увидите вы, может быть, человек пять матросов, играющих в карты под бруствером, и морского офицера, который, заметив в вас нового человека, любопытного, с удовольствием покажет вам свое хозяйство и все, что для вас может быть интересного.

Даже очень может быть, что морской офицер, из тщеславия или просто так, чтобы доставить себе удовольствие, захочет при вас пострелять немного. «Послать комендора и прислугу к пушке», – и человек четырнадцать матросов живо, весело, кто засовывая в карман трубку, кто дожевывая сухарь, постукивая подкованными сапогами по платформе, подойдут к пушке и зарядят ее. Вглядитесь в лица, в осанки и в движения этих людей: в каждой морщине этого загорелого скуластого лица, в каждой мышце, в ширине этих плеч, в толщине этих ног, обутых в громадные сапоги, в каждом движении, спокойном, твердом, неторопливом, видны эти главные черты, составляющие силу русского, – простоты и упрямства; но здесь на каждом лице кажется вам, что опасность, злоба и страдания войны, кроме этих главных признаков, проложили еще следы сознания своего достоинства и высокой мысли и чувства…

«В самую абразуру (амбразуру. – сост.) попало; кажись, убило двух… вон понесли», – услышите вы радостные восклицания. «А вот он рассерчает: сейчас пустит сюда», – скажет кто-нибудь; и действительно, скоро вслед за этим вы увидите впереди себя молнию, дым; часовой, стоящий на бруствере, крикнет: «Пу-у-шка!» И вслед за этим мимо вас взвизгнет ядро, шлепнется в землю и воронкой взбросит вкруг себя брызги грязи и камни. Батарейный командир рассердится за это ядро, прикажет зарядить другое и третье орудия, неприятель тоже станет отвечать нам, и вы испытаете интересные чувства, услышите и увидите интересные вещи. Часовой опять закричит: «Пушка!» – и вы услышите тот же звук и удар, те же брызги, или закричит: «Маркела!» (мортира. – сост.) – и вы услышите равномерное, довольно приятное и такое, с которым с трудом соединяется мысль об ужасном, посвистывание бомбы, услышите приближающееся к вам и ускоряющееся это посвистывание, потом увидите черный шар, удар о землю, ощутительный, звенящий разрыв бомбы; но вместе с этим звуком вас поражает стон человека. Вы подходите к раненому, который, в крови и грязи, имеет какой-то странный нечеловеческий вид, в одно время с носилками. У матроса вырвана часть груди. В первые минуты на набрызганном грязью лице его видны один испуг и какое-то притворное преждевременное выражение страдания, свойственное человеку в таком положении; но в то время как ему приносят носилки, и он сам на здоровый бок ложится на них, вы замечаете, что выражение это сменяется выражением какой-то восторженности и высокой, невысказанной мысли: глаза горят ярче, зубы сжимаются, голова с усилием поднимается выше; и в то время как его поднимают, он останавливает носилки и с трудом, дрожащим голосом говорит товарищам: «Простите, братцы!» – еще хочет сказать что-то, и видно, что хочет сказать что-то трогательное, но повторяет только еще раз: «Простите, братцы!» В это время товарищ-матрос подходит к нему, надевает фуражку на голову, которую подставляет ему раненый, и спокойно, равнодушно, размахивая руками, возвращается к своему орудию.

Итак, вы видели защитников Севастополя на самом месте защиты и идете назад, почему-то не обращая никакого внимания на ядра и пули – идете с спокойным, возвысившимся духом. Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, – это убеждение в невозможности взять Севастополь, и не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу русского народа, – и эту невозможность видели вы не в этом множестве траверсов, брустверов, хитросплетенных траншей, мин и орудий, но видели ее в глазах, речах, приемах, в том, что называется духом защитников Севастополя. То, что они делают, делают они так просто, так малонапряженно и усиленно, что, вы убеждены, они еще могут сделать во сто раз больше… они все могут сделать. Вы понимаете, что чувство, которое заставляет работать их, не есть то чувство мелочности, тщеславия, забывчивости, которое испытывали вы сами, но какое-нибудь другое чувство, более властное, которое сделало из них людей, так же спокойно живущих под ядрами, при ста случайностях смерти вместо одной, которой подвержены все люди, и живущих в этих условиях среди беспрерывного труда, бдения и грязи. Из-за креста, из-за названия, из угрозы не могут принять люди эти ужасные условия: должна быть другая, высокая побудительная причина. И эта причина есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, – любовь к родине. Только теперь рассказы о первых временах осады Севастополя, когда в нем не было укреплений, не было войск, не было физической возможности удержать его и все-таки не было ни малейшего сомнения, что он не отдастся неприятелю, – о временах, когда этот герой, достойный древней Греции, – Корнилов, объезжая войска, говорил: «Умрем, ребята, а не отдадим Севастополя», – и наши русские, неспособные к фразерству, отвечали: «Умрем! ура!» – только теперь рассказы про эти времена перестали быть для вас прекрасным историческим преданием, но сделались достоверностью, фактом. Вы ясно поймете, вообразите себе тех людей, которых вы сейчас видели, теми героями, которые в те тяжелые времена не упали, а возвышались духом и с наслаждением готовились к смерти, не за город, а за родину. Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский…

(Севастопольские рассказы, http://lib.ru/классика)

Е. Р. Корженевский

Воспоминания о Севастополе

Заветы героев севастопольской страды, одним из которых был офицер Тобольского пехотного полка георгиевский кавалер Евгений Романович Корженецкий, повторяют наставления византийского императора Никифора Фоки: молитва, пост, воздержание, упование на Бога, помощь святыни – есть нетленное оружие и броня христианина в сражении.

«Господи! Когда же придет смена! – восклицаешь себе в душе. – Или солнце затмилось бы, чтобы дать на минуту отдохнуть истерзанным нервам»… Но солнце не затмевается и смена не приходит, а долг обязывает во имя своего скромного девиза: терпеть, внутренне бороться, полагаясь на волю Божию!

Да, вера в Промысел Божий есть единственный якорь спасения во всех случаях, какой бы ни казалась неизбежной опасность, какой бы близкой ни казалась смерть.

Сколько раз, как припомнишь теперь, приходилось слагать в памяти те молитвы, которым в самом раннем возрасте обучала мать, и которые, стыдно признаться, казались забытыми… Там, на поле брани, они припоминались и перечитывались со всею точностью…

Молитесь, будущие юные ратоборцы! И Бог, во всем помогая вам, сохранит вам жизнь на благо ваших родных, на пользу общества и государства!

Между нашими солдатами встречались настолько набожные люди, что в продолжении целой осады или пребывания на бастионах, дав себе обет, не употребляли не только водки, но даже мясной и всякой скоромной пищи…

Бомбардирование Севастополя на Святой неделе [1855 г.] было самым продолжительным и разрушительным для 4-го бастиона. С вечера мне далось уже сбегать в городскую церковь помолиться, но едва я успел вернуться на бастион, как французы открыли по нам свое нехристианское поздравление со всех батарей.

Много падало сраженных, рядом стоявших со мной, сам же [я] отделывался контузиями, ушибами, не более, ибо меня охраняло благословение крестной матери моей – довольно объемистый и тяжелый образ Пресвятой Богородицы «Умягчение злых сердец», который, надев однажды, я никогда не снимал с груди. Ныне же храню эту икону как чудотворную!

(Рукописи о Севастопольской обороне, т. 3, с. 36–37, 80)

К. Р. Семякин

Из писем

Герои Севастополя вверяли Богу и Отечеству не только свою жизнь, но и самое дорогое, что есть у человека – жизни своих детей. Тем большее восхищение вызывает жертва человека, облеченного властью, который вполне мог бы пристроить возлюбленных чад к относительно спокойному и безопасному месту. Но не так поступил командир 10-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Константин Романович Семякин, в этом смысле фактически повторивший подвиг генерала Раевского под Салтановкой в 1812 году. Дети командира дивизии встали в первые ряды боровшихся с врагом на бастионах. И нелицемерная вера генерала и горячая молитва их матушки сохранила обоих в огне сражения.

25 октября 1854 г. Полковой священник Азовского полка, когда мы еще шли на позицию, благословил батальоны и, оставшись позади, встал на колени и начал служить молебен, а дьячок читал молитву. Когда дьячок услышал крик «ура», то, закрыв книгу, сказал: «Довольно, батюшка, пора идти туда, дело кончилось и там надо быть: будет там много работы»[252].

Точно, через час он отпел 37 наших тел.

4 декабря. Увидишь преосвященного Иннокентия[253], попроси его благословения и скажи, что я помню его последние слова: «Идите и спасайте место, где Россия приняла крещение». Да, Господь сподобил быть участником великого дела, да поможет Он нам и впредь.

11 января 1855 г. Сколько нам присылают из разных мест образов разной величины – из одного Киева выслано до семи тысяч. Светлейшему, что ни почта, то икона от духовенства. Пожертвованиям нет конца – солдатам белье, чай, сахар, корпии и бинтов огромные массы.

14 марта. Ночь с 10-го на 11-е была ужасная: союзники истощили все усилия, да и наши не только не дали шагу назад сделать, но множество их работ срыли, три мортиры заклепали и разорили батареи – увлекшись молодечеством, так что даже не слушали ни сигналов, ни приказаний начальства, так что начальник вынужден был послать иеромонаха Иоанникия Бахчисарайского с крестом уговорить их. И этот пастырь едва убедил их вернуться, получив при этом две легкие раны, и кроме того отбита была верхняя часть креста, который он держал в руках.

27 марта. Христос воскресе! Ныне первый день великого праздника; пальба неумолкаемая целую ночь и целый день; многие наши в такой день убиты и ранены; видно христианство и утонченная образованность пресловутых европейцев.

8 июня. Милостью Бога, я цел, а много пролетело ядер, осколков и пуль около меня; в особенности один кусочек был не далее четверти аршина от головы. Благодарю Бога за Его милость – это молитвы ваши меня хранят.

23 июня. Ты меня бранишь, что я, наблюдая за работами, сижу на барабане и курю сигару на виду у неприятеля – тебе правду сказали, но не тут только может случиться несчастье: оно везде застигнет, если Всевышнему будет угодно – не прятаться же мне. Пресвятая Заступница хранит меня, но зато я смело могу смотреть в глаза не только начальникам, но и солдатам. Скажи нашим детям, что отец их был в несчастье, но сумел выйти честно из него своей безукоризненной службой и получить две такие награды, каких и во сне не видал[254].

6 июля. Наконец наши молодцы[255] приехали; я их зачислю в пехоту; с Божьей помощью они дослужатся и до офицерского чина. Господь Бог поможет мне поставить их на ноги. Молись, мой друг, и будь покойна: пока я жив, дети наши будут поставлены, как им следует; впрочем, мы должны быть на все готовы, – а там, святая воля Господа, – Он не оставит русских.

7 августа. Наши сыновья в числе охотников[256] ходили сегодня ночью на вылазку и, благодаря Бога, вернулись целы[257], и меня просто восхищает их храбрость. Молись, моя старушка, чтобы нам троим вернуться тебе на радость, тогда ты увидишь своих первенцев уже как воинов, окуренных порохом; они не постыдят нас, и ты возгордишься, имея кроме меня еще двух севастопольцев[258].

31 августа. Утром в 7 часов Севастополь был совершенно очищен и зажжен, а перед тем все бастионы и погреба[259] взорваны. Буря, гром, огонь, взрывы до того ошеломили союзников, что они не осмелились преследовать нас, и так, с благословения Господа, дело небывалое – огромная масса войск на виду втрое сильнейшего неприятеля очистила город, год защищаемый.

4 ноября. 28-го числа [октября] прикатил к нам царь[260] в Бахчисарай и прямо в церковь, где мы его ждали. Царь обошел все полки, о многом спрашивал, был весел, добр и до невыразимости внимателен. Затем три дня ездил царь осматривать войска на позициях, был на кладбище и плакал навзрыд, видя могилы десятков тысяч, павших за царя, веру и Отечество. 31-го царь смотрел мою дивизию – тут ласкам его не было конца, а когда я доложил ему, что во фронте стояло до 100 офицеров и 3737 человек рядовых раненных, то он заставил меня повторить и начал меня целовать, и слезы были на глазах; ездил между солдатами, расспрашивал, вызвал всех офицеров, расспрашивал каждого и благодарил за службу. Поистине было что-то торжественное, когда государь среди солдат и офицеров был гораздо проще, любезнее и добрее каждого из наших корпусных [командиров]. Сегодняшний день я никогда не забуду.

(Рукописи о Севастопольской обороне, т. 3, с. 93–94)

Из приказа главнокомандующего Дунайской армией (12 апреля 1877 г.)

И в Русско-турецкую войну 1877-1878 гг. мотивы России были чисты и благородны: русский солдат шел избавить от страданий, разорения и гибели единоверцев. И не его в том вина, что жертва любви была подзабыта некоторыми неблагодарными потомками спасенных им «братушек»-болгар.

Сотни лет тяготеет иго турецкое над христианами – братьями нашими. Горька их неволя. Все, что дорого человеку – Святая Вера Христова, честное имя, потом и кровью добытое добро – все поругано, осквернено неверными. Не выдержали несчастные, восстали против угнетателей, и вот уже два года льется кровь христианская; города и села выжжены; имущество разграблено; жены и дочери обесчещены; население иных мест поголовно вырезано.

Все представления Монарха нашего и иностранных правительств об улучшении быта христиан остались безуспешными. Мера долготерпения нашего Царя-Освободителя истощилась. Последнее слово Царское сказано. Война Турции объявлена. Нам выпала доля – исполнить волю царскую и святой завет предков наших. Не для завоеваний идем мы, а на защиту поруганных и угнетенных братьев наших и на защиту Веры Христовой. И так: вперед! Дело наше свято и с нами Бог.

Я уверен, что каждый, от генерала и до рядового, исполнит свой долг и не посрамит имени русского. Да будет оно и ныне так грозно, как в былые годы. Да не остановят нас ни преграды, ни труды и лишения, ни стойкость врага.

Приказ М. Д. Скобелева по войскам 16-й пехотной дивизии (№ 335 от 5 октября 1877 г.)

Обратим внимание на веяние духа нового времени: солдату теперь предлагалось размышлять над тем делом, к которому он призван и которое ему предстоит. Молитва уже не только готовит душу к возможной встрече с вечностью; осознанное выполнение своего долга, проистекающее из размышления – плода умственных усилий, – укрепляется молитвой.

Дело, за которое взялся миролюбивейший из монархов, наш августейший государь, дело правое, на котором лежит благословенье Божие. Оно будет славно окончено.

Напоминаю войскам, что скоро и нам может предстоять боевое испытание; прошу всех об этом знать и крепить дух молитвою и размышлением, дабы свято, до конца исполнить, что требует от нас долг, присяга и честь имени русского.

(Скобелев М. Д. Стою за правду и армию, с. 47)

Переправа через Дунай

Генералы Михаил Иванович Драгомиров и Михаил Дмитриевич Скобелев (которого, чтобы отличить от его отца, также воевавшего в действующей армии, еще называли Скобелев 2-й) стали истинными народными героями этой войны, как и простой русский солдат, дух которого они умели так верно понять.

Тут раздается голос Скобелева:

– Ну, Михаил Иванович, поздравляю.

Генерал взглянул на него с удивлением и увидел, как лицо Скобелева горит каким-то особенным выражением, не то радости, не то страсти.

– С чем? – спросил Драгомиров.

– С победой, твои молодцы одолели.

– Где, где ты это видишь?

– Где? На роже у солдата: гляди-ка на эту рожу! А? Такая у него рожа только тогда, когда он супостата одолел, вишь, как прет, любо смотреть.

Генерал Драгомиров подчинился слову Скобелева; взглянул на рожу солдатика, взглянул и постиг дотоле от него сокрытую тайну: читать победу на лице русского солдата.

Ну уж лицо у этого солдатика – картина, эпопея целая: со лба до подбородка точно горит, глаза пылают и в то же время вперяются в движущуюся перед ним массу людей. Неумолимая, несокрушимая, ничем неостановимая сила, наэлектризовав всю его личность, дышит в нем, в его позе и так видно, как стремит его вперед; ни пули, ни штыки, ни ядра, ни почва под ногами, ни крик турок – ничего он не слышит, ничего не видит. Он идет и горит, как огонь, пожирающий сухую солому на поле…

Это не зверь, истребляющий врага, это русский солдат, побеждающий народного врага какой-то роковой силой двух существ: физического и духовного.

(Сборник военных рассказов 1877-1878 гг., ч. 1, с. 14–15)

О переходе Скобелева через Балканы

Рассказами о «белом генерале» М. Д. Скобелеве (1843-1882 гг.) были наполнены фронтовые корреспонденции и солдатские байки той войны. Близость к солдату, простота и доступность, вера в святое призвание воина сформировали его облик как истинно народного вождя.

Весело, с песнями проходили солдаты мимо любимого генерала. По дороге он ласково обращался к людям и вступал в разговор: вспоминал о делах, в которых участвовал полк, о настоящем положении солдата, иногда распространялся о совершенно посторонних вещах, беседовал попросту. Понятно, что подобное отношение производило действие: не старался солдат изо всей мочи тянуться в струнку, не овладевало им чувство неопределенного страха и неловкости, которое в большинстве случаев ощущает подчиненный в присутствии начальства. Нет! В солдате возникало чувство удовольствия от ласкового, радушного слова, которое он умеет ценить. Не стоит прибавлять, что к офицерам Скобелев относился самым сердечным образом, просто и по-товарищески. Да что говорить! Своим обращением он очаровывал окружающих. В записках к своему начальнику штаба подполковнику Куропаткину генерал придерживался самого дружеского, приятельского тона. В конце, вместо обыкновенного какого-нибудь «примите уверение…» или «покорного слуги», он просто писал: «Целую. М. Скобелев»

(Сборник военных рассказов 1877-1878 гг., ч. 2, с. 35)

Приказ Скобелева 2-го по своему отряду при переходе через Балканы

Нам предстоит трудный подвиг, достойный постоянной и испытанной славы русских знамен. Сегодня начнем переходить через Балканы с артиллерией, без дорог, пробивая себе путь в виду неприятеля через глубокие снеговые сугробы. Нас ожидает в горах турецкая армия; она дерзает преградить нам путь. Не забывайте, братцы, что нам вверена честь отечества, что за нас теперь молится сам Царь-Освободитель, а с ним и вся наша Россия. От нас они ждут победы. Да не смущает вас ни многочисленность, ни стойкость, ни злоба врагов. Наше дело святое и с нами Бог!

(Примеры военного красноречия, с. 31–32)

В. М. Гаршин

Из воспоминаний рядового Иванова

Писатель Всеволод Михайлович Гаршин (1855-1888 гг.) участвовал в войне добровольцем-вольноопределяющимся. Благодаря ему, мы имеем возможность взглянуть на события глазами солдата, подъемлющего самые тяжелые труды и платящего самую высокую цену за победу в бою.

Четвертого мая тысяча восемьсот семьдесят седьмого года я приехал в Кишинев и через полчаса узнал, что через город проходит 56-я пехотная дивизия. Так как я приехал с целью поступить в какой-нибудь полк и побывать на войне, то седьмого мая, в четыре часа утра, я уже стоял на улице в серых рядах, выстроившихся перед квартирой полковника 222-го Старобельского пехотного полка. На мне была серая шинель с красными погонами и синими петлицами, кепи с синим околышем; за спиною ранец, на поясе патронные сумки, в руках тяжелая крынковская[261] винтовка.

Музыка грянула: от полковника выносили знамена. Раздалась команда; полк беззвучно сделал на караул. Потом поднялся ужасный крик: скомандовал полковник, за ним батальонные и ротные командиры и взводные унтер-офицеры. Следствием всего этого было запутанное и совершенно непонятное для меня движение серых шинелей, кончившееся тем, что полк вытянулся в длинную колонну и мерно зашагал под звуки полкового оркестра, гремевшего веселый марш. Шагал и я, стараясь попадать в ногу и идти наравне с соседом. Ранец тянул назад, тяжелые сумки – вперед, ружье соскакивало с плеча, воротник серой шинели тер шею; но, несмотря на все эти маленькие неприятности, музыка, стройное, тяжелое движение колонны, раннее свежее утро, вид щетины штыков, загорелых и суровых лиц настраивали душу твердо и спокойно.

Нас влекла неведомая тайная сила: нет силы большей в человеческой жизни. Каждый отдельно ушел бы домой, но вся масса шла, повинуясь не дисциплине, не сознанию правоты дела, не чувству ненависти к неизвестному врагу, не страху наказания, а тому неведомому и бессознательному, что долго еще будет водить человечество на кровавую бойню – самую крупную причину всевозможных людских бед и страданий…

Я плохо помню начало боя. Когда мы вышли на открытое место, на вершину холма, откуда турки могли ясно видеть, как наши роты, выходя из кустов, строились и расходились в цепь, одиноко загремел пушечный выстрел. Это они пустили гранату. Люди дрогнули; глаза всех устремились на уже расплывавшееся, тихо скатывавшееся с холма белое облачко дыма. И в тот же миг приближающийся звонкий, скрежещущий звук снаряда, летевшего, как казалось, над самыми нашими головами, заставил всех пригнуться. Граната, перелетев через нас, ударилась в землю около шедшей позади роты; помню глухой удар ее разрыва и вслед за тем – чей-то жалобный крик. Осколок оторвал ногу фельдфебелю. Я узнал это после; тогда я не мог понять этого крика: ухо слышало его – и только.

Тогда все слилось в том смутном и не выразимом словами чувстве, какое овладевает вступающим в первый раз в огонь. Говорят, что нет никого, кто бы не боялся в бою; всякий нехвастливый и прямой человек на вопрос: страшно ли ему, ответит: страшно. Но не было того физического страха, какой овладевает человеком ночью, в глухом переулке, при встрече с грабителем; было полное, ясное сознание неизбежности и близости смерти. И – дико и странно звучат эти слова – это сознание не останавливало людей, не заставляло их думать о бегстве, а вело вперед. Не проснулись кровожадные инстинкты, не хотелось идти вперед, чтобы убить кого-нибудь, но было неотвратимое побуждение идти вперед во что бы то ни стало, и мысль о том, что нужно делать во время боя, не выразилась бы словами: нужно убить, а скорее: нужно умереть.

Пока мы переходили через поляну, турки успели сделать несколько выстрелов. Нас отделяла от них только последняя большая заросль, медленно поднимавшаяся к деревне. Мы вошли в кусты. Все смолкло.

Шедшие впереди стрелки уже рассыпались цепью и изредка тихо перекликались между собою, чтобы не разойтись. Мы пока держались всей ротой вместе. Глубокое молчание царило в лесу.

И вот раздался первый, негромкий, похожий на удар топора дровосека, ружейный выстрел. Турки наугад начали пускать в нас пули. Они свистели высоко в воздухе разными тонами, с шумом пролетали сквозь кусты, отрывая ветви, но не попадали в людей. Звук рубки леса становился все чаще и наконец слился в однообразную трескотню. Отдельных взвизгов и свиста не стало слышно; свистел и выл весь воздух. Мы торопливо шли вперед, все около меня были целы, и я сам был цел. Это очень удивляло меня.

Вдруг мы вышли из кустов. Дорогу пересекал глубокий овраг с ручейком. Люди отдохнули минуту и напились воды.

Отсюда роты развели в разные стороны, чтобы охватить турок с флангов; нашу роту оставили в резерве в овраге. Стрелки должны были идти прямо и, пройдя через кусты, ворваться в деревню. Турецкие выстрелы трещали по-прежнему часто, без умолку, но гораздо громче.

Выбравшись на другой берег оврага, Венцель[262] выстроил свою роту. Он сказал людям что-то, чего я не слышал.

– Постараемся, постараемся! – раздались голоса стрелков.

Я смотрел на него снизу: он был бледен и, как мне показалось, печален, но довольно спокоен. Венцель улыбнулся, кивнул мне несколько раз головою и скомандовал роте идти в цепь. Кучки по четыре человека расходились вправо и влево, растянулись в длинную цепь и разом исчезли в кустах, кроме одного, который вдруг рванулся всем телом, поднял руки и тяжело рухнул на землю. Двое из наших выскочили из оврага и принесли тело.

Бой разгорался. Из кустов начали показываться идущие и ползущие окровавленные люди; сначала их было мало, но с каждой минутой становилось все больше и больше. Наши помогали им спускаться в овраг, поили водой и укладывали в ожидании санитаров с носилками. Стрелок с раздробленной кистью руки, страшно охая и закатывая глаза, с посиневшим от потери крови и боли лицом, пришел сам и сел у ручья. Ему затянули руку, уложили на шинель; кровь остановилась. Его била лихорадка; губы дрожали, он всхлипывал, нервно и судорожно рыдая.

– Братцы, братцы!.. земляки милые!..

– Много побили?

– Так и валятся.

– Ротный цел?

– Цел пока. Кабы не он, отбили бы. Возьмут. С ним возьмут, – слабым голосом говорил раненый. – Три раза водил, отбивали. В четвертый повел. В буераке сидят; патронов у них – так и сеют, так и сеют… Да нет! – вдруг злобно закричал раненый, привстав и махая больной рукой: – Шалишь! Шалишь, проклятый!..

И он, вращая исступленными глазами, выкрикнул страшное, грубое ругательство и повалился без чувств.

Дым, треск, стоны, бешеное «ура!». Запах крови и пороха. Закутанные дымом странные чужие люди с бледными лицами. Дикая, нечеловеческая свалка. Благодарение Богу за то, что такие минуты помнятся только как в тумане.

Когда мы подоспели, Венцель в пятый раз вел остаток своей роты на турок, засыпавших его свинцом. На этот раз стрелки ворвались в деревню. Немногие из защищавших ее в этом месте турок успели убежать. Вторая стрелковая рота потеряла в два часа боя пятьдесят два человека из ста с небольшим. Наша рота, мало принимавшая участия в деле, – несколько человек.

Мы не остались на отбитой позиции, хотя турки были сбиты повсюду. Когда наш генерал увидел, что из деревни выходят на шоссе батальон за батальоном, двигаются массы кавалерии и тянутся длинные вереницы пушек, он ужаснулся. Очевидно, турки не знали наших сил, скрытых кустами; если бы им было известно, что всего только четырнадцать рот выбили их из глубоких дорог, рытвин и плетней, окружавших деревню, они вернулись бы и раздавили нас. Их было втрое больше.

Вечером мы были уже на старом месте. Тонкий огарок слабо освещал палатку Венцеля. Прижавшись в уголку палатки и опустив голову на какой-то ящик, он глухо рыдал.

Д.

Воспоминания

Сознание близости внезапной смерти и очищающая сила страдания, которые несет с собой война, изменяют человека. Вот и капитан Венцель из рассказа В. М. Гаршина отнюдь не был святым, до боя он был, что называется, скор на руку, вызывая тем ненависть (!) подчиненных, но в его слезах мы видим пробуждение нового, лучшего человека, дремавшего под спудом непростых повседневных служебных забот. Дай Бог, чтобы новые ратоборцы, разглядевшие в себе в огне боев такого человека, не возвращались бы к прежнему, «ветхому Адаму», но, раз познав цену жизни, устрояли ее в Духе и Истине.

Знаете ли, что я вам скажу, господа? Праведных тут совсем нет; дело свое все делали по простоте, а разными вычурными именами таких людей чествуют после… А во время бедствий налицо есть только русский задор, русское добродушие и терпение и русская исполнительность.

Покинув мелкие житейские дрязги, отдавшись военному делу с увлечением, вложив душу в это захватывающее дело, человек силою вещей втягивается в совершенно иной мир. Являются иные понятия о вещах, иной образ мыслей. Есть ли возможность человеку, возвышаемому сознанием, что и он составляет хотя миллионную частицу той силы, которая поднята для совершения великого дела, помышлять о своих мелких страстишках и интересишках? Тогда каждый по-своему носит на себе отпечаток той мысли, которая движет массы на высокий подвиг. Тогда каждый становится прямо на место, ему подобающее, потому что всякий делается стеклянным; всем он виден начистоту и оценен звонкой монетой действительной стоимости.

Это нечто вроде экзамена жизни, который не всякому придется держать. Там обморочить никого нельзя. Там на всяком месте каждый делает посильное свое дело и приносит по-своему пользу. Все искусственное там, на месте, сейчас же видно…

Вот почему тот, кто в обыденной жизни готов шутя подставить ногу ближнему и потом смеяться, когда тот полетит кубарем, и тот, кто хлопочет, не разбирая средств, только о том, чтобы обогнать чем-нибудь других, словом, кто считает себя центром своей маленькой вселенной, всего окружающего, которое, по его мнению, только о нем и радеть должно, в боевой обстановке на глазах у смерти, при виде святых жертв войны, конечно, всегда подаст руку товарищу, снимет для каждого последнюю рубаху, с радостью пожертвует собой для успеха дела, для выручки своих, выкажет силу неслыханную…

И знаете почему? Какое чувство развивается в человеке выше других и очищает его в те самые минуты?.. Смирение. Ну, вот подите! А оно так.

Потом, вернувшись домой, человек опять попадает в свою прежнюю, иногда пошленькую колею и, если [и] изменялся на войне, иногда принимается за старое. Да что же желать? Жизнь человеческая складывается так, что люди становятся смиренными только тогда, когда собираются, чтобы истреблять себе подобных с опасностью для жизни, и делаются свирепыми, когда живут мирно со всеми удобствами, чтобы содействовать всеобщему благоденствию.

Чем же объяснить ту высокую цену боевых воспоминаний, которую придают им участники войны, то сожаление о минувших, даже тяжелых днях? А тем, что при этом они невольно сожалеют о минувших отношениях и чувствах к людям, в которых им хочется верить, которых они всей душой желают знать такими же, какими тогда их все знали…

И невольно каждое воспоминание или рассказ о боевом времени кончишь таким же подходящим словом, как кончил Гоголь свой рассказ о мирной распре между Иваном Ивановичем и Иваном Никифоровичем:

Славное было время, господа!

(Сборник военных рассказов 1877-1878 гг., ч. 3, с. 82–84)

Приказ по войскам действующей армии (27 февраля 1878 г.)

Русско-турецкая война венчала богатый на победы для Отечества XIX век. В этот век сознание значения десницы Божией, поборающей за нас, было еще сильно в русских людях, традиционно стремившихся воздавать славу в победных торжествах прежде всего Богу. И Бог не оставлял наше Отечество, щедро благословляя русское оружие.

Доблестные войска вверенной мне армии! Святое дело, возложенное на вас государем императором, исполнено.

Турция подписала для России мир, по которому миллионы христиан поле векового рабства освобождены из-под мусульманского ига.

Великая цель эта, вековые стремления наших предков достигнуты беспримерной храбростью вашей и тем мужеством и настойчивостью, с которыми боролись вы с врагом, с трудами, лишениями и самой природой.

Вы сделали все, что только в силах человеческих!

Не мне благодарить вас, вас благодарит вся Россия.

Из рода в род пойдет рассказ про подвиги ваши.

Вся Русь с гордостью будет вспоминать о славных сынах своих…

Доблестные войска! Вы достойно отомстили врагу за Севастополь, за десятки тысяч наших павших двадцать пять лет назад русских воинов.

Слава вам, слава нашей матушке России, слава державному отцу ее.

Но не возгордимся мы.

Что значили бы наши силы, наши жертвы, если бы не помощь Всевышнего. В нашем святом деле десницей своей Он вел, Он хранил нас. Его-то мощной силе отнесем успехи наши и скажем: «Не нам, не нам, но имени Твоему».

(Примеры военного красноречия, с. 39–41)

Глава 5. От обезверившейся религиозности к новой духовности

Н. В. Воронович

На войну

Шатание русского царства, прореченное св. прав. Иоанном Кронштадтским было прежде всего шатанием в вере, что ярко показала уже Русско-японская война 1904–1905 гг. Очень, надо сказать, сдержанные описания некоторых представителей русского воинства, оставленные Николаем Владимировичем Вороновичем, помогают понять причины нашего поражения.

Наш командир, подполковник Деггелер, был пожилой, совершенно седой человек, более 25 лет прослуживший в захолустном гарнизоне западного края. Тяжелые условия службы отразились на его характере: он был угрюм, неразговорчив, а подчас – резок и груб. Кроме того, он питал большое пристрастие к спиртным напиткам и почти всю дальнюю дорогу находился под винными парами.

Поручик Митрофанов, добродушный толстяк, был единственным офицером, прослужившим три года в батарее, которого хорошо знали и любили солдаты. Два подпоручика не успели еще освоиться с новизной своего офицерского положения, любовались звездочками на своих погонах и прислушивались к «малиновому» звону шпор.

Из двух прапорщиков запаса налицо был лишь один 40-летний московский купчик Сахаров, принявший заведывание артельным довольствием (продовольствием солдат). Должность эта привлекала прапорщика по двум причинам: во-первых, избавляла его от опасностей строевой службы, во-вторых, давала возможность скопить во время похода изрядную «экономию».

Сахаров оказался большим трусом и нытиком. При всяком удобном и неудобном случае он уверял собеседников, что непременно погибнет в Маньчжурии. Но предстоящие опасности не помешали Сахарову быстро сойтись с угрюмым командиром, с которым он вместе выпивал и сообща заведовал хозяйством батареи, деля с Деггелером «экономические остатки».

Кроме офицеров нашей батареи, с эшелоном ехал младший врач бригады, призванный из запаса доктор Гогин. Доктор оказался очень симпатичным, но проповедовал довольно либеральные для нашего общества идеи, чем сразу вооружил против себя Сахарова.

Прапорщик наш любил похвастать своим патриотизмом, подчеркивая при каждом удобном случае, что, хотя он и мог «при своем капитале» отделаться от мобилизации, но, как добрый патриот, принес себя в жертву отечеству.

Офицеры наши были самых правых убеждений, но, ненавидя Сахарова за вечное нытье и, в особенности, за подозрительные «гешефты» с солдатским продовольствием, все они при столкновениях прапорщика с доктором принимали сторону последнего. Сахаров страшно этим возмущался и шел искать защиты у командира.

Обычно столкновения доктора с Сахаровым начинались рассуждениями о наших военных неудачах. Гогин, перечисляя ошибки высшего командования, предсказывал ожидающий нас в Маньчжурии полный разгром. Сахаров, горячась и размахивая руками, возражал и доказывал, что наши солдаты горят желанием отомстить врагу, поэтому не может быть и речи об окончательном поражении. Наши неудачи он объяснял исключительно неравенством сил.

– Полно вам, прапорщик, поражать перстом супостатов, – говорил доктор: дело совсем не в том, что у японцев на две-три дивизии больше, чем у нас, а в том, что, во-первых, каждый японец знает, за что он воюет, во-вторых, с радостью идет в бой и, в-третьих, верит в своих начальников. А полюбуйтесь-ка на наших «курлябчиков» (так называл фельдфебель призванных из запаса польских крестьян), которые, по-вашему, горят желанием сразиться с супостатом. Да ведь они волками воют в теплушках и проклинают совсем не японского микадо, а скорее нас с вами…

Доктор был прав. Отбывая дневальства в теплушках моего взвода, я наблюдал за настроением наших солдат и видел, как они «рвались в бой». Будучи отцами семейств, они тосковали по оставленным хозяйствам и целыми днями мрачно молчали, покуривая трубки и греясь у печки. Ни смеха, ни песен никогда не доносилось из их теплушек. Но «курлябчики» оказались, однако, более дисциплинированными, чем наши кадровые солдаты.

Последние, люди молодые и в большинстве неженатые, ехали на войну с легким сердцем, все время горланили песни, играли на гармониях, шутили и смеялись, но одновременно – жестоко пьянствовали и почти на каждой большой станции устраивали дебоши. Ежедневно на тех разъездах, на которых наш эшелон простаивал по несколько часов, пропуская вперед пассажирские поезда, фельдфебель выстраивал перед окнами офицерского вагона шеренгу протрезвившихся буянов, осужденных простоять положенное число часов «под шашкой».

Право наложения такого наказания принадлежало по уставу лишь командиру и старшему офицеру, но в нашей батарее большинство поставленных под шашку было наказано прапорщиком Сахаровым, который сам постоянно находился в полупьяном состоянии.

Гогин открыто возмущался этим, но Сахаров отвечал доктору, что он по долгу службы обязан наказывать солдат и что такими наказаниями он «подымает дух батареи».

(Русско-японская война. Воспоминания, с. 11–14)

Подношение кадет

Но были еще в России и чистые сердца, согретые искренней религиозностью.

Кадеты Сибирского кадетского корпуса не остались чуждыми общему подъему духа, всколыхнувшему ныне всю Россию. Отцы большинства кадет корпуса служат в войсках Сибири, и потому кадеты особенно чутко отнеслись к назначению командующим Маньчжурскою армией генерал-адъютанта А. Н. Куропаткина. Нетерпеливое ожидание проезда его через Омск вызвало у них желание видеть его и чем-либо выразить ему волнующие их чувства.

По собственной инициативе они обратились за разрешением поднести генерал-адъютанту А. Н. Куропаткину нательный крестик. Командующий войсками Сибирского военного округа разрешил им сделать это подношение, и они тотчас собрали между собою мелочами небольшую сумму денег и приобрели небольшой крестик, на котором было вырезано: «Спаси и сохрани».

На вокзале, при проезде командующего Маньчжурскою армией, присутствовала и депутация от кадет. Вице-фельдфебель Надаров сказал следующую речь: «Ваше высокопревосходительство. Кадеты Сибирского кадетского корпуса просят вас принять и носить этот освященный нательный крестик. Мы уверены, что молитвы наши с молитвами остальных сынов России охранят вас и благословят на славу обожаемого монарха, родины и на страх врагам».

Приняв от кадет крестик, генерал-адъютант А. Н. Куропаткин сказал: «Приму и буду носить», а затем трижды поцеловал кадета Надарова и поблагодарил остальных кадет за добрые чувства.

(«Разведчик», 1904, № 701)

В. А. Апушкин

Из воспоминаний о русско-японской войне

И таких было еще очень много. Блестящим примером религиозности, чистоты мысли, слова и дела был лучший боевой генерал этой войны Павел Иванович Мищенко (1853-1918 гг.). Строгую воинскую нравственность чинов его отряда не могли смутить никакие зверства врагов – им не воздавали злом, но твердо поражали вооруженной рукой, милуя пленных и раненых.

В 9 час. утра назначены были похороны жертв боя, казаков 4-й сотни. Под горою, за биваком, выстроился в пешем строю развернутым фронтом Читинский полк. Перед фронтом его поставили убогий деревянный столик, взятый из брошенной китайской фанзы. На стол поставили чей-то походный небольшой образок и перед ним затеплили одинокую тонкую восковую свечу. Но самый храм, где должна была совершаться печальная служба отпевание на поле брани убиенных воинов, был величествен и великолепен. Его стенами были горы, их живописью был убор природы, куполами – высившиеся сопки и сводом – небо, голубое, все пронизанное лучами золотого солнца. Пришел священник, пришел сам Мищенко и весь его штаб, раздалась команда – «Шапки долой, на молитву!» – и хор трубачей заиграл «Коль славен…»

Полились торжественные, величаво-спокойные звуки этого гимна. И жизнь всего бивака замерла, пока они лились и уносились в голубое небо, туманя взоры слезами умиление и скорби, волнуя сердце и щемя его неясной болью. Отзвучали они – началась лития. Священник благословил тела, и товарищи-казаки положили их на носилки, украсили их домовины зеленою травою, сорванною на полях Маньчжурии, подняли на плечи и вынесли вперед.

Мы идем: певчие, носилки, священник, генерал со штабом, полк. Чередуясь, музыка играет похоронный марш, певчие поют «вечную память». Мы идем мимо бивака и поднимаемся на крутую, высокую гору, у подножия которой он раскинулся. Там, на вершине, вырыта одна для всех, общая, братская могила. Подошли к ней – и остановились. Священник в последний раз кадит над трупами, последний раз звучит «вечная память» – и их начинают бережно спускать в могилу с носилок. Генерал берет горсть земли и бросает ее в яму.

– Да будет вам маньчжурская земля своею и легкою, – говорит он вполголоса. Его примеру следуют все, кто толпою собрался вокруг могилы, – и комья сухой земли глухо стучат там, внизу, по соломенным гробам-циновкам. Пока над братскою казачьею могилою насыпают холм могильный, Мищенко, стоя перед фронтом полка, держит речь казакам:

– Ребята, – говорит он, – гнусный враг дозволил себе надругаться над трупами наших убитых и раненых. Это подло, но я уверен, что вы не поддадитесь чувству злобы и мести и не станете делать того же над японскими ранеными. Вы будете помнить, что враг, который уже лежит убитый или раненый, не воин, которого надо бить, с которым надо сражаться, a человек, которого надо лечить. И потому платите им за зло добром.

И, сделав паузу и оглянувшись на могильный холм, выраставший за его спиною, генерал закончил свою благородную речь:

– Теперь, когда мы похоронили честно наших несчастных товарищей, скажем – вечная память им, мертвым, и слава живым!

Музыка покрыла слова эти тушем.

– Ведите полк домой, да с хорошим бодрым, веселящим маршем, – скомандовал Мищенко, когда умолкли звуки туша. – На войне горевать, унывать долго не следует… Бодрость духа нужна. Бодрить людей надобно… – говорил он мне, когда мы спускались с горы вниз на бивак, уловив на моем лице выражение некоторого изумления такой быстрой смене настроений.

И Мишенко постоянно бодрит свои войска. Он в постоянной заботе о них и их нужде, и все интересы дела он охватывает со всех сторон и обо всем подумает раньше всех.

Полдень. К палатке собираются офицеры полка на обед. Вокруг начальника отряда, на ковре собралось большое общество, беззаветно работающее с ним в бою, дружно и весело живущее в дни мира, в редкие дни отдыха от боевой страды. Стало шумнее, веселее. Явились песенники из конно-горной батареи, пришел хор музыки. На середину круга вышел хорунжий в черкеске, на газырях которой болтался «солдатский Георгий». Он лихо сплясал «казачка».

Генерал, простой и веселый, подбивавший то на песню, то на пляску, был и тут вождем веселья, кончавшего день, начатый похоронами. Но как всегда он пользуется случаем говорить с войсками, так и тут, заметив, что вокруг его ковра встала стена казаков, пришедших «посмотреть на Мищенку», послушать музыку и песни, – генерал стал поднимать здравицу одну за другою. В них он хвалил казаков забайкальских, оренбургских, хвалил барнаульцев, пограничников, всех благодарил за боевую службу, пил за здоровье хорунжих, сотников и есаулов, говорил об единении духа в армии, о взаимной выручке, о том, что японцы хотя и храбрый народ, но противник не страшный, – и говорил все это простым, ясным и понятным солдату языком. Он шел к солдатскому и казачьему сердцу, волновал его, a когда генерал Толмачев провозгласил здравицу за начальника отряда, десятки рук подняли при несмолкаемом «ура» на воздух любимого вождя-героя и отца-командира.

В этом воине, подумалось мне, живая, очевидно, чуткая, не безразличная к ужасам войны душа человека, но сильная, крепкая сознанием долга…

Направляясь во главе отряда к новому биваку, встретили только что пришедший к нам на подкрепление 7-й сибирский пехотный Красноярский полк. Только что сформированный, не обстрелянный, не успевший еще выработать внутреннюю спайку нижних чинов между собою и с офицерами, он напомнил мне вдруг человека, попавшего в большое, незнакомое ему, но внутренне сплоченное общество, и потому жавшегося к стенке. Надо было ободрить его, познакомить, и генерал Мищенко, как хороший радушный хозяин, как опытный психолог, как вождь, знающий цену нравственного элемента на войне, сейчас же почуял это и, подскакав к полку, приветствовал его радостно, весело, оживленно, как давно ожидаемого, желанного гостя.

– Здравствуйте, молодцы красноярцы! Добро пожаловать! Ваши товарищи, барнаульцы, успели уже поработать и помогли мне отбросить японцев, которые хотели выбить нас отсюда. Враг бежал перед нашим отрядом. Уверен, что и вы не отстанете в общей нашей работе.

– Постараемся, ваше превосходительство! – кричали в ответ красноярцы, и лица их ожили.

– Хочу я вас теперь предупредить вот насчет чего: первое, это – послушание и строгое исполнение требований службы. He забывайте, что мы имеем дело с противником, который все эти места хорошо знает, который хорошо обучен, ловок и хитер. С таким противником ни спать, ни дремать нельзя, всегда надо быть начеку. Это не значит, что его нельзя победить. Надо только свою солдатскую должность исполнять по совести, по присяге, не щадя живота для славы и пользы Царя и Отечества, и покорно переносить все нужды и лишение. Их все мы терпим ради дела. Второе мое слово о том, что к врагу, когда он ранен, безоружен и не может больше вам вредить, надо быть ласковым, жалостливым. Японцы вон третьего дня наших раненых казаков добивали. Это гнусно с их стороны. Но мстить им за это тем же вы не должны. Мы христиане, a они язычники. Наконец, третье мое слово о китайцах, в стране которых нам приходится воевать. Мы жили с ними всегда в ладу, землю у них арендовали, a пришли сюда японцы, начали с нами воевать – и китайцам теперь достается в чужом пиру похмелье. He смейте их обижать. Они народ тихий, миролюбивый и услужливый. He раз они спасали от японцев наших солдат и казаков, отбившихся от своих. Будете с ними хороши, и они будут вам все доставлять: и фураж, и провиант, и живность всякую, и будут всячески служить нам против японцев, которые нарушили наш общий мир. Поняли, братцы?!

– Так точно, ваше превосходительство!.. Поняли!.. Понимаем!.. – раздались из рядов голоса.

– Ну, a к вам, господа офицеры, – продолжал генерал, – моя речь коротка. Вы должны быть примером во всем своим подчиненным и тогда вы можете быть уверены, что за вами солдаты всюду пойдут.

Молчаливый салют обнаженными шашками был ответом офицеров.

– Теперь, начиная совместную боевую службу, крикнем русское ура в честь нашего возлюбленного Государя! – закончил генерал.

И, тысячеголосое, оно долго носилось по долине, передаваемое горным эхом…

* * *

Я вынес из своего пребывание в передовом конном отряде генерала Мищенко самые отрадные, самые бодрящие душу впечатления.

Он вообще не ругался, не сквернословил, – свойство редкое в русском человеке, да еще «власть имеющем»… Ни один казак, ни один рядовой, ни один китаец не слыхал, вероятно, от него ни одного бранного слова. Только таким отношением и можно было снискать ту общую любовь, которою генерал пользовался в отряде и в китайском населении.

Я видел войска, которые и в этой «бесполезной войне», как называли ее некоторые, горели боевым воодушевлением в сознании, что на ратном поле не время спорить о причинах войны; спор идет о чести, достоинстве и славе государства, народа и армии. Я видел войска, верившие в своего вождя, сильные этой верой и потому готовые с ним на всякие жертвы. Я видел офицеров, соперничавших друг с другом в выполнении наиболее трудных поручений, по суворовскому выражению, – «гонявшихся за славой»… Я видел, наконец, настоящее военное товарищество, дружную офицерскую семью.

Это была какая-то «Сечь запорожская», куда направлялись все, кто вообще хотел побывать скорее в деле. Молчаливо спрашивалось только: «В Бога веруешь?» – «Верую». – «Царя чтишь?» – «Чту». – «За отечество умирать согласен?» – «Согласен».

Словом, это была большая, дружная от мала до велика семья, в которой каждый чувствовал себя просто, в которой жилось и дышалось легко и свободно.

* * *

Конный отряд [Мищенко] более всего обязан был желанию драться во что бы то ни стало, которым был проникнут начальник его. Это-то желание и составляет духовную сущность Мищенко, как составляло оно основу и сущность полководческой личности Александра Македонского, Юлия Цезаря, Густава-Адольфа, Петра, Фридриха, Наполеона, Суворова, Скобелева. Все они утолили «жажду схватки» в самой кипени боя: их шлемы, их шляпы были иссечены и прострелены; их мечи, шпаги – иззубрены оружием противника… Все они видели в себе «последний резерв» и бросали его на весы сражения. Одни гибли, как Густав-Адольф; другие платились ранами, как Александр Македонский, Суворов, Скобелев; третьи чудесно выходили целыми из схватки, отделываясь простреленным платьем, как Петр, или убитым конем, как Юлий Цезарь. Но все они заражали своим боевым азартом свои войска и давали им победу.

Оценивая Мищенко с этой именно стороны, я повторяю то, что уже неоднократно было мною сказано в печати: на театре войны с Японией у нас не было другого генерала, который столь же сильно был бы проникнут желанием драться, драться во что бы то ни стало, как Мищенко, который воевал бы так охотно, просто и легко.

(Апушкин В. А. Мищенко)

о. Митрофан

Сребрянский Дневник полкового священника

Великую миссию окормления своей паствы на полях сражений несли военные священники. Дневник о. Митрофана Сребрянского, проделавшего с 52-м Черниговским драгунским полком всю кампанию, рисует трогательные образы бескорыстия, смирения и мужества воинов. И все же незнакомые солдаты, подходя под благословение священника, уже нередко считали необходимым предварить просьбу словами: «Батюшка, я верующий», – из чего можно заключить, что твердая вера уже не была неотъемлемым свойством русского солдата.

23-28 июля 1904 г. Как сильно поднято у всех религиозное чувство!.. Вот в углу вместе с солдатами стоят два генерала и усердно молятся!.. Один почти половину простоял на коленях. Рядом солдат, смотрит на генерала, кладет земные поклоны. Церковь полна: офицеры и солдаты всех родов оружия, запыленные, загорелые; на всех лицах печать какой-то серьезности, немножко грусти; каждый как будто к чему-то великому готовится… И это одинаково у всех – высших и низших. Пошел офицер с тарелкой и посыпалось серебро, бумажки: целый ворох! Каждый клал щедрой рукой, как бы говоря: «Лучше пусть Божьему храму достанется, чем, если убьют, басурманину». Причастников было человек сто солдат; слезы навертывались на глаза, едва не разрыдался. Да, трудно забыть картину: молитва и причащение перед сражением.

12 августа. Пушечная канонада слышна и здесь, в Ляояне, в двадцати четырех верстах от места боя. В 6 часов вечера собрались эскадроны, пришел я и долго беседовал с ними, убеждая всегда помнить, что смерть не есть уничтожение, а только успение, что и за гробом продолжается жизнь и благо тому, кто перейдет ко Господу со спокойной совестию. Посему просил их постараться в трудах, болезнях и сражениях не унывать, а все силы души и тела направить к тому, чтобы честно исполнить долг воина-христианина, просил их также не сквернословить, объяснив им, как это оскорбительно для Бога и людей. Затем начали служить молебен. Пели буквально все. Да, истинно на всяком месте может прославляться имя Господа!.. Солдаты через вахмистров передали, что они очень утешены и постараются служить по совести. Невыразимо отрадное чувство наполнило душу мою: теперь со всеми эскадронами помолился, побеседовал, всех благословил и ясно видел, как утешает и ободряет наша религия.

7 сентября. В 7 часов вечера подается сигнал, и наша команда выстраивается в две шеренги; прихожу я, провозглашаю «Благословен Бог наш», и начинается общая вечерняя молитва, поем все «Царю Небесный», «Отче наш», «Спаси, Господи» и «Достойно»; после этого люди ужинают; перед началом они поют: «Очи всех на Тя, Господи, уповают».

9-11 сентября. Сегодня наш штабной праздник, день святого Феодосия. Проповедь говорил на тему, что святой Феодосий принадлежал к военной семье, и, однако, это не помешало его спасению; посему просил воинов отбросить ложный взгляд, будто на военной службе можно себе позволить много лишнего, греховного, чего никогда бы в гражданской жизни не сделал: Бог-де простит. Разве военная служба привольная, греховная? Нет и нет.

Разве военная служба мешает искренно веровать в Бога, горячо молиться, соблюдать уставы святой Церкви, хранить чистоту помыслов, воздержание в слове, целомудрие, честность, трудолюбие, послушание, уважение к старшим?.. Конечно, нет. Она даже наиболее к этому-то и обязывает да еще прибавляет венец мученичества: «Спасайтесь же!» Нужно только честно и верно служить по присяге, а Бог и царь не забудут…

17 сентября. Я церковь убрал как мог. В углу вбили кол и к нему доску – это жертвенник, покрыл его красною скатертью и салфеточкой, поставил на него иконочку-складень, подношение 36-й дивизии, и свечу. На престол поставил полковую икону, пред нею две свечи в высоких подсвечниках, по сторонам святого антиминса кресты. Вышло так уютно, что не только я, но и решительно все, кто приходил к нам молиться, в восторге. Войдешь в церковку эту и забудешь, что это Китай, Мукден, война… Как будто на мгновение перенесся в родную Россию! Как отрадно было служить! У всех заметно приподнято было настроение духа; воодушевленно пели солдатики!

18 сентября. Вчера вечером и сегодня утром отправился в церковь читать правило. Как тихо и мирно в ней! Полный отдых душевный. Вдруг где-то недалеко раздался ружейный выстрел, и пуля просвистела через бивак между нашей и командирской палаткой. Вернее всего, какой-либо солдат на соседнем биваке чистил ружье, а патрон вынуть забыл. Вот и спас Господь нас. Мы положительно удивляемся, как пуля пролетела весь бивак и никого не задела, а многие солдаты слышали ее свист. Чудо! Вот, подумаешь, сколько раз Господь спасает людей от разных бед, а они и не замечают! Как же справедливы святые отцы, настойчиво требуя от людей «трезвения», внимания ко всему, что творится внутри и вне их существа! Тогда наполовину меньше было бы неверующих!

В 5 часов все приготовил для служения; собрались все наши прежние посетители и соседи; служба началась… Почему-то мне казалось, что так торжественно мы ни разу не служили: все выходило как-то ладно, даже пение! Каждение совершал я вокруг всей церкви; и как сильно действовало тогда на душу пение: «Вся премудростию сотворил еси», «Слава Ти, Господи, сотворившему вся». Дым кадильный несся прямо на небо, и с ним наше общее от души «аллилуйя» (слава Тебе) Господу за все. Я сам читал стихиры, я же держал Евангелие в руках вместо аналоя; солдатики подходят, прикладываются, а рядом поют и поют: «Ты моя крепость, Господи, Ты моя и сила, Ты мой Бог, Ты мое радование…» Ведь эти слова надо здесь выслушать, на войне, когда, быть может, сейчас ничто человеческое уже нам не поможет, а только Сила наша – Бог! А певчие уже поют: «Очисти мя, Спасе, многа бо беззакония моя, из глубины зол возведи, молюся… направи на стезю заповедей Твоих». Господи! Да можно ли слушать все это без умиления? Нагрешили мы и крайнего отвращения Твоего достойны, Господи, но очисти, Спаситель, нашими страданиями грехи дорогого отечества: не ропщем, терпим, смиряемся, благодарим; только прости и воззови «всех и вся» из глубины падения к новой, Тебе угодной, жизни! Взошла луна, осветила своим таинственным светом нашу церковку. И стоит она как «пристань тихая» среди военного моря и зовет всех к себе для подкрепления сил душевных и телесных, для успокоения!

27 сентября. Решаю ехать в эскадроны служить; это тридцать пять верст туда. Приехали. Собрались эскадроны на дворе фанзы, поставили стол, вместо ковра постлали соломы, и обедница началась. Гром пальбы был так велик, что мы старались петь громче. Только начали служить, как пехотные и артиллерийские солдаты, заслушав наше пение, побежали к нам помолиться. Я говорил проповедь на тему, что воинство наше должно надеяться не только на земных начальников, но и на помощь небожителей, святых Божиих людей, из которых первая Взбранная Воевода есть Владычица наша, Богородица, потому не нужно унывать нам, а, мужественно и храбро трудясь на поле брани, молиться Пресвятой Деве и святым, прося их помощи и благословения. После богослужения поздравил георгиевских кавалеров. Господи, в каком положении пришлось быть! Среди грома пальбы проповедовать!

30 сентября. Завтра наш престольный праздник, а мы в походе. Гул пальбы ужасающий: дымки, огни рвущихся снарядов, визг и вой гранат… Ад! В соседнем лесу рвутся снаряды, свистят пули, витает смерть… С невыразимой скорбию смотрю я на вереницы носилок и повозок с ранеными. Двигаемся вперед. Только что отъехали несколько саженей от деревни, вижу: стоит палатка Красного Креста, перевязочный пункт 35-й дивизии, лазарет, куда несут страдальцев. Не выдержала душа моя; Святые Дары со мною: повернул лошадь и поехал к лазарету. Спрашиваю: «Есть ли священник?» Доктор говорит: «Нет, а очень нужен бывает. Вот вчера троих умерших от ран похоронили без отпевания». Я предложил свои услуги. Доктор был очень рад, а сестра милосердия уже бежит ко мне со словами: «Батюшка, пожалуйста, останьтесь, сейчас к нам принесут много раненых!» Господи, какие же муки переживают эти страдальцы и как нужен раненым священник! Сядешь рядом с ним на землю, на солому, а он уже чуть слышно просит благословения, молитв. Несколько раз слезы приступали к горлу! Если Бог благословит, буду теперь насколько могу помогать раненым, посещая лазарет.

1 октября. Добрая наша печальница, великая княгиня Елисавета Феодоровна[263], не забыла нас в этот день и прислала следующую чудную телеграмму: «Особенно горячо помолимся сегодня за всенощной за мой полк пред иконой, которой черниговцы меня благословили при назначении меня шефом. Да покроет Матерь Божия дорогой мой полк честным Своим покровом, избавит его от всякого зла и сохранит невредимым, доблестным на радость всем нам. Сердечный привет чинам полка по случаю полкового праздника; счастлива слышать об успехах моих драгун! Постоянно мои все мысли с вами, Бог помощь! Елисавета». На эту телеграмму командир полка ответил: «Телеграмма Вашего императорского высочества получена во время боя. Да благословит Всевышний Ваше императорское высочество за материнское о нас попечение. Это горячая молитва каждого черниговца, вознесенная Господу на молебствии, отслуженном отцом Митрофаном под грохот ужасной канонады. Потерь почти нет. Полковник Зенкевич». Пальба затихла. Ночь прекратила борьбу. Слава Богу и Пресвятой Деве: сегодня успешно сражались.

7-10 октября. На войне каждый узнает себя… Там, в мирной обстановке, иной, быть может, горел пламенем любви к ближним, имел непреодолимое стремление помогать и сочувствовать страданиям людским, сам во имя долга все невзгоды претерпеть обещался, порицал как изменников и трусов всех, кто не выдерживал ужасов войны и предавался унынию, а теперь, на войне, когда увидел ужасные людские страдания и бедствия лицом к лицу и сам испытал невзгоды, как отнесся ко всему этому? Хватило ли мужества смиренно снести свой крест и другим помочь в том же? Не озлобился? Не потерял терпения? Не предался унынию? Да, на войне каждый узнает себя и познает другого, кто он, без прикрас. Здесь маскировка не может продолжаться долго.

15 октября. Собрались эскадроны, и около 10 часов утра святая литургия началась. Служба прошла замечательно хорошо, особенно пение. В этих эскадронах самые главные певцы наши, и хотя у них теперь ни нот нет, ни спевок не бывает, однако они так складно и вдохновенно пели, что, казалось, ангелы спустились к нам и свое небесное пение соединили с нашим земным, и вышла такая гармония, что слезы невольно исторгались. Быть может, это мне только так казалось? Но нет, посмотрели бы вы, как во время «Херувимской», «Тебе поем», «Отче наш» без всякого приказания все становились на колени прямо в пыль, как усердно клали поклоны, молились! Нет, эту небесную радость чувствовали все! Вместо концерта пели: «Душе моя, душе моя, возстани, что спиши? Конец приближается и имаши смутитися. Воспряни убо, да пощадит тя Христос Бог, везде сый и вся исполняяй!» И всегда до слез трогает эта дивная песнь, а теперь, на войне, когда для многих из нас, здесь молящихся, конец действительно, может быть, весьма близок, она особенно благовременна… Как утешает и ободряет молитва и таинство!

24 октября. После литургии зашел к нам гость, мрачно настроенный. И то и другое надо бы, по его словам, иначе, а мне кажется, что если бы все шло как по маслу, то мы, пожалуй, приписали бы себе самим окончательную победу. Ведь у нас и прежде всегда так было, а в конце концов побеждали. Неудачи к смирению располагают, а смиренным дает Господь благодать. Победим, даст Бог, и рабами гордых язычников не будем; вот братьями быть готовы, если они отбросят свою гордыню. И когда победим, то прежде всего славу силе Божией воздадим, а потом почтим и человеческие подвиги: так-то лучше, гордости поменьше! Испытания – это великий пробный камень твердости в вере и любви ко Господу! Правда останется правдой: армия наша храбрая, терпеливая, не унывающая. Как неверно представляют наше положение в России, сужу по письмам. Пишут, что мы отступили, нас разбили… Неправда то и другое: уступили несколько верст передовых позиций, отбили все атаки японцев и ничего не отдали из крепко занятого нами. Я считаю последние битвы нашей великой нравственной победой. Недаром японцы кричат нам из окопов: «Русские! Долго ли вы еще будете мучить нас?» Это что-то не похоже на победный клик! Ну, а дальше – дальше что Бог даст.

25 декабря. Сегодня выступать в боевой поход, набег на город Инкоу… Скачет генерал Мищенко с конвоем. На весь полк, раздался голос генерала: «Здорово, славные драгуны-черниговцы! С праздником вас поздравляю! Главнокомандующий берег вас это время, а теперь посылает на славную работу во славу царя-батюшки и отчизны. Уверен, что работать будете молодцами!» «Покорнейше благодарим и рады стараться», – энергично загремело в ответ на чисто русскую речь генерала. А он уже несется по фронту с шашкой наголо и с Георгием на груди. Подскакал к моему флангу, вызвал меня перед фронтом, принял благословение и попросил молитв.

1-4 января 1905 г. До чего надоели русские газеты с их руготней! Невыносимо омерзительно. Эй, где вы, Минин и Пожарский? Слышите ли вы, что ваши пламенные речи об алтаре отечества, о духе русском теперь называют избитыми фразами? А тогда тоже были непорядки: русские военачальники, бояре, самые воины тоже не все были на высоте. Однако доблестный Минин, ставши на площади Нижнего Новгорода, не начал публично критиковать происходящее, а сказал одно, что должен каждый сказать во время войны: «Россия бедствует, заложим жен и детей и выручим отечество!» И выручили. Какая же цензура стесняла тогда Минина сказать «правду»? Он был вполне свободен в слове. Просто он истинно любил Россию и жалел, спасал дух россиян.

25 февраля. День начался скорбно; приехал офицер из квартиры генерала Куропаткина и сообщил, что хотя войска наши отбили все атаки японцев и остались на своих позициях, но главнокомандующий решил отступить, так как считает, что армия наша после страшного десятидневного боя сейчас перейти в наступление не может. В 4 часа дня приехал к отряду генерал Мищенко и сообщил, что Мукден сегодня нами без боя очищен.

Итак, опять отступать! Опять после стольких жертв ушла надежда на скорое окончание войны! Господи, доколе забудеши ны? Неужели до конца? Впрочем, не как мы хотим, а как Ты: воля Твоя да будет! Значит, беззакония наши так велики, что правосудие Божие определило еще наказать нас. Смиримся!

12 октября. Служил я вчера всему отряду молебен по случаю заключения мира. Грустный был молебен. Не привыкла русская армия так встречать окончание войны. У многих в глазах были слезы. Никаких торжеств. Молча выслушали манифест и молча потом разошлись с площади, как будто после похорон. Ни музыки, ни кликов «ура». Только я громче обыкновенного произнес многолетие христолюбивому воинству и с полным убеждением в правильности назвал его по-прежнему победоносным, так как и в эту войну русская армия была геройской. Вообще, радостно встретили мир только кой-кто из запасных, офицеры же действительной службы – по большей части очень-очень грустно. Да, даром опозорена армия, сражавшаяся в неимоверно неблагоприятных условиях.

10 февраля 1906 г. Какое неизреченное утешение быть христианином! Ведь христианин выше всех партий, выше всякого рода политиканств. Имея Христа в душе, видя в людях братьев, а в земных дарах – Божие имущество, порученное нам лишь на время, христианин при всяких правительствах будет прекрасным гражданином, деятельным, честным и мирным человеком.

2 июня, город Орел. Милость Божия не покинула нас до конца: в полку за все время не было никаких волнений. С великою любовью встретившие нас несметные толпы народа, свидание с родными, ласковый взор духовных детей и общая благодарственная молитва в родном моем храме заставили сразу забыться от всего прошлого, от пережитых двух годов скорби, трудов, неудач и из глубины сердца сказать: «Слава Богу за все!»

(о. Митрофан Сребрянский. Дневник полкового священника, служащего на Дальнем Востоке)

Н. В. Воронович

Возвращение

Неверующих, не ставивших ни во что священное крестное целование присяги, возвращаясь к воспоминаниям Н. В. Вороновича, в армии было все же немало. Иначе не показывали бы русской армии образец мужества, выдержки и терпения вчерашние каторжники, смело вставшие на защиту рубежей Отечества. Буйство разложившейся солдатни на пути в Россию стало «репетицией» известных революционных эксцессов 1917 года.

Наши случайные попутчики были преимущественно уголовными преступниками. Эти каторжане сражались в дружине генерала Селиванова против японского десанта, высадившегося на острове Сахалине. Они были взяты японцами в плен и высажены ими на русский берег близ Владивостока. За участие в обороне Сахалина каторжники были амнистированы и возвращались на родину.

Вначале мы немного побаивались порученных нашей охране пассажиров, но вскоре увидели, что всякие опасения излишни. Каторжане были очень дисциплинированы. Каждая теплушка имела своего старосту, который ежедневно являлся к начальнику эшелона за приказаниями и которому, в свою очередь, беспрекословно подчинялись избравшие его каторжане. Пробыв долгие годы на каторге, амнистированные с понятным нетерпением стремились как можно скорее попасть домой. Каждая задержка эшелона нервировала их. Если наш поезд стоял на какой-нибудь станции более получаса, к начальнику эшелона тотчас же являлись старосты.

– Ваше благородие, – обращались они к поручику, – разрешите сходить к «забастовщикам». Опять происходит задержка, надо, видать, поторопить их малость.

Так мы довольно скоро доехали до станции «Петровский завод», где положение осложнилось. Железнодорожники категорически отказались пропустить наш эшелон. Их представители пытались вразумить каторжан, объясняя им, что пропуск поезда явится срывом забастовки, и что своими требованиями каторжане идут против всего народа. Однако все эти рассуждения не действовали на каторжан. Они настаивали на своем требовании и угрожали «пустить красного петуха», если оно немедленно не будет исполнено. После долгих споров, уговоров и пререканий нам, наконец, подали паровоз.

Вся линия была забита эшелонами с демобилизованными солдатами сибирских запасных батальонов и запасными старших сроков, возвращавшимися на родину. Эшелоны эти были настроены очень воинственно, не пропускали вперед ни пассажирских, ни санитарных поездов и угрожали железнодорожному персоналу при каждой попытке задержать их поезд.

Наш «каторжный» эшелон оказался гораздо более спокойным и дисциплинированным и железнодорожники, терроризованные запасными, удивлялись тому порядку, который царил в нашем поезде.

Не буду останавливаться на описании того разложения остатков маньчжурской армии, которое мне пришлось наблюдать в пути от Иркутска до Самары. По Сибирской дороге двигался в Россию буйный поток солдатской массы, не признававшей никакого начальства, не терпевшей никаких возражений, привыкшей в Манчжурии грабить «китаев» и продолжавшей теперь, по инерции, грабить своих русских лавочников.

Деморализация, начавшаяся в армии после мукденского поражения, достигла своего апогея. Злоба, накапливавшаяся месяцами, прорвалась наружу в самых уродливых формах. Не желая разбираться в том, кто являются виновниками их 20-месячной страды, запасные вымещали свою злобу на каждом, кто являлся каким либо начальством или носил «ясные погоны».

Начальство, растерявшееся от этого неожиданного бунта столь покорных и послушных до сего «землячков», не умело и не могло успокоить разбушевавшуюся стихию. И потребовались карательные поезда, чтобы остановить этот двигавшийся с востока бурный поток, угрожавший залить Россию кровью и огнем пожаров.

(Русско-японская война. Воспоминания, с. 69–71)

о. Иоанн Кронштадтский

На день славного Покрова Пресвятой Богородицы (1 октября 1905 года)

Военному поражению всегда предшествует поражение духовное – этот урок пастыря надо помнить всем поколениям воинов.

Какое святое, божественное прерадостное зрелище открыл Бог некогда просвещенным святостию жизни сердечным очам двух праведников, увидевших в сводах величественного Влахернского храма, как солнце сияющую Богородицу, Царицу неба и земли с архангельским множеством и с ликами всех святых, молящуюся Богу и простирающую Свой блистающий омофор над множеством молящихся людей! Какая глубокая истина и действительная помощь открылась вскоре после чудесного явления! Ибо град Константина великого, осажденный сарацинами, был избавлен от врагов, не мечом и копьем, а силою Божественною, и враги обратились в бегство, устрашенные небесною силою, оставив весь лагерь свой осажденным.

Но, видно, люди тогда достойны были этого небесного защищения и покрова. Говорю, достойны – потому что, по свидетельству церковной истории, тогда молитва была всеобщая, единодушная, горячая, в присутствии царя и царицы, синклита, народа и двух великих праведников – Андрея и ученика его.

Мы были ныне в не менее тяжелых обстоятельствах военных, но не получили небесной всесильной помощи по грехам нашим тяжким, превзошедшим всякую меру, всякое описание. И мы всюду потерпели поражение или сами добровольно отдались в плен со своими кораблями, людьми и запасами на море и на суше[264], оттого, что не достало у нас веры, мужества, верности долгу, но зато достаточно было уверенности в безнаказанности и оправдании на суде!..

Слава Богу, что в запасе были еще верные войска с их вождями, оставшимися верными долгу. Какая же небесная помощь могла быть подана при нашем безверии, неподготовленности, малодушии, при небрежении государственным достоянием, при существовавшей в некоторых военных людях нравственной и дисциплинарной распущенности, доказанной на деле! Мы били сами себя, и только горячая молитва церкви дала нам мир, не совсем постыдный.

Чтобы заслужить небесную помощь в тяжелых обстоятельствах отечества, нужна твердая вера в божественную помощь – а главное, покаяние в грехах, вызвавших гнев Божий на Россию, – исправление нравов, а не усиление пороков во время самого разгара войны. Праведное небо не может быть в общении с человеческими неправдами.

От Бога отступили мы: и Бог от нас отступил. Отвергли мы волю Божию, живем по своей воле – и скоро увидим, к чему она приведет или привела уже. Если не покаемся и не исправимся, мы будем оставлены Богом. Се, оставляется дом ваш пуст (Мф. 23, 38), говорит Господь. Но, да не будет этого. Еще есть верные и избранные в России праведники, как некогда были в царствующем граде св. Андрей с Епифанием и другие. Аминь.

(Новые грозные слова отца Иоанна Кронштадского. Слово одиннадцатое)

Катехизис русского солдата

После войны были сделаны выводы. И самым нелицеприятным из них стало признание факта, что мужество и верность долгу японского солдата превзошли стойкость русского. Оттого военный катехизис честно акцентировал внимание на негативных чертах национального характера – зная болезнь, легче с ней бороться. Прекрасны и рассуждения автора о значении воина и армии.

Вопрос. Какие отличительные особенности характера русского народа?

Ответ. Положительные: русский народ по природе добродушный, разумный, хлебосольный, доверчивый, религиозный, храбрый. Отрицательные: ленивый, упрямый, грубый, непочтительный. Под влиянием проникающих во все уголки народной массы образования и цивилизации эти неблагоприятные природные стороны характера начинают сглаживаться.

В. Какая из перечисленных особенностей характера самая дурная?

О. Природная лень. Она вполне справедливо называется матерью всех пороков. Ленивый или тунеядец всегда бывает самый порочный. Лень, как заразу, каждый должен в себе искоренять. Государству этот порок причиняет большие беды. История знает много примеров, когда большие государства погибали благодаря раздорам и лени своих подданных. Нужно искать деятельности и работы, а не бегать от них. Порученное же дело надо исполнять не как-нибудь, а самым добросовестным, старательным образом. Только при этом условии явится полный порядок и непобедимая сила.

В. Что солдат должен всегда помнить?

О. Православный русский воин должен быть всегда готов умереть за Царя, за Русь, за Веру. Служба солдата высока и почетна, потому что солдат служит не для своей выгоды, а для пользы всей России, всего государства и целого народа. Офицер служит для отечества и солдат, а солдат – для отечества и офицеров.

В. Почему важно воспитать в себе патриотизм?

О. Потому что во время войны народ сплачивается в одну единодушную массу, забывает свои раздоры и идет на защиту родины. Чем выше патриотизм войск и народа, тем страна сильнее. Истинный патриот должен всегда повиноваться законам своего отечества. Стране необходимы люди возвышенного духа, энергичные, пламенно любящие свою родину.

В. До чего простирается патриотизм народа?

О. При великом патриотизме даже женщины и мальчики берутся за оружие. Армия станет безусловно храброй только тогда, когда она опирается на сильный народный резерв духа. Тогда армия уподобляется Божьей грозе или той лавине, которая стремглав катится на неприятеля и парализует его стойкость. Когда нация перестает заботиться [о воинах], любить [их] и гордиться своими вооруженными силами, то в тот же день перст Провидения неумолимо обрекает эту нацию на падение и гибель.

В. Что такое армия?

О. Армия есть лучшая часть народа, неизменно преданная, связанная клятвой верности и присягой. В армии каждый воин исполнен чувства собственного достоинства и уважения к носимому им званию. В каждом военнослужащем население видит самое лучшее, что есть в России, пышный цвет нашего народа, его силу, славу и гордость.

В. Какую обязанность налагает звание воина?

О. Звание воина высоко и почетно, оно выше всех званий в государстве. Звание воина велико, потому что оно требует громадной силы воли, великой силы любви и крайней силы самоотвержения. Звание воинское священно, потому что оно есть жертва на алтарь отечества, оно есть самопожертвование и высшее служение ближним.

В. Как велика должна быть честность русского солдата?

О. Пусть скорее солнце изменит свой путь, чем русский солдат изменит правде. Воспитайте в себе безусловную честность, не входите ни в какие сделки, не согласующиеся с честностью, не прибегайте ни к каким уловкам в ваших поступках, придерживайтесь во всех случаях строжайшей истины.

В. Что такое военная служба по существу?

О. Военная служба есть школа подготовки воина к войне для защиты отечества от врагов внешних и внутренних.

В. Почему смерть на войне считается почетной?

О. Всякий солдат, правильно понимающий свой долг службы, должен считать величайшим для себя счастьем умереть в бою во славу русского оружия. Церковь и благодарное отечество не забудут его. Первая будет вспоминать его в своих молитвах, а второе позаботится о его семье.

В. Какие духовные качества должны быть развиты в солдате, чтобы он стал непобедимым?

О. Чувство воинского долга и сила воли.

В. Что в человеке сильнее: дух или тело?

О. Дух сильнее тела. Следует помнить, что в человеке заключается частица Божества – «дыхание жизни», которую вдунул Бог при сотворении Адама. Вот эта-то Божественная сила внутри нас может при сильном желании совершать чудеса. Чем слабее тело, тем более оно властвует над нами, и наоборот, чем оно сильнее, тем лучше повинуется. Хороший воин должен быть сильным. Сильный и храбрый всегда пойдет по трупам слабых и трусливых – это несомненная истина.

В. Следует ли бояться смерти?

О. По учению Господа нашего Иисуса Христа, смерти бояться не следует. Истинный христианин встречает смерть не как грозное страшилище, а как вестника мира.

В. Какое духовное состояние должно быть у солдата?

О. Следует забыть все домашние и семейные невзгоды, отдаться одной лишь военной службе и стремиться к самосовершенствованию.

В. В чем заключатся истинный героизм?

О. Кто твердо решил победить или умереть и привел свое решение в исполнение – тот истинный герой. Он знает, что исполнен Божественным дыханием, и что ничто не может навредить ему, так как он составляет часть вечности.

(Шалапутов Н. Е. Катехизис русского солдата, с. 8–65)

Г. И. Шавельский

Воспоминания последнего протопресвитера армии и флота

Покачнувшаяся религиозность русской армии и общества перед Первой мировой войной 1914-1918 гг., которую современники справедливо почитали Великой, была правильно учтена возглавлявшим в этот период военное духовенство о. Георгием Шавельским (1871-1951 гг.). В его указаниях заметно смещение центра тяжести обязанностей военного священства в сторону социального служения Церкви. Эти подходы не утратили актуальности и для окормления современной российской армии.

Восполняя недостаток веры в пасомых, многие пастыри совершили на полях сражений подвиги, которых не требовали их непосредственные пастырские обязанности. И многие «за благочестие кровию венчавшиеся»[265] священники пополнили пантеон воинской славы России, засвидетельствовав, что никогда не скудела Родина богатырями духа.

Если сравнивать состав нижних воинских чинов перед Русско-японской войной и таковой же перед Великой, преимущество окажется на стороне последнего. Солдат 1914 года не утратил прежних исконных качеств русского воина: мужества, самоотвержения, верности долгу, необыкновенной выносливости. Но в солдатской массе теперь стало гораздо больше грамотных, следовательно, более толковых, сметливых, способных разумнее выполнить нужный приказ или поручение. У русского солдата еще недоставало инициативы, самодеятельности, (за это армия заплатила дорогой ценой, очень скоро потеряв массу кадровых офицеров), но это объяснялось и тем, что при тогдашней системе воинского воспитания недостаточно заботились о развитии таких качеств.

Русский офицер был существом особого рода. Рыцарство оставалось его характерною особенностью. Оно проявлялось самым разным образом. Сам нуждающийся, он никогда не уклонялся от помощи другому. В храбрости тоже нельзя было отказать русскому офицеру: он шел всегда впереди, умирая спокойно. Более того: он считал своим долгом беспрерывно проявлять храбрость, часто подвергая свою жизнь риску, без нужды и пользы, иногда погибая без толку. Его девизом было: умру за царя и Родину.

Тут заключался серьезный дефект настроения и идеологии нашего офицерства, которого оно не замечало… Ее ошибочность заключалась в том, что «геройству» тут приписывалось самодовлеющее значение. Государства же тратят колоссальные суммы на содержание армий не для того, чтобы любоваться эффектами подвигов своих воинов, а для реальных целей – защиты и победы.

В настоящее время личный подвиг является лишь одним из многих элементов победы, к каким относятся: наука, искусство, техника, – вообще, степень подготовки воинов и самого серьезного и спокойного отношения их ко всем деталям боя. Воину теперь мало быть храбрым и самоотверженным, – надо быть ему еще научно подготовленным, опытным и во всем предусмотрительным, надо хорошо знать и тонко понимать военное дело. Между тем, часто приходилось наблюдать, что в воине, уверенном, что он достиг высшей воинской доблести – готовности во всякую минуту сложить свою голову, развивались своего рода беспечность и небрежное отношение к реальной обстановке боя, к военному опыту и науке. Идеал геройского подвига вплоть до геройской смерти заслонял у него идеал победы. Это уже было опасно для дела.

С указанной идеологией в значительной степени гармонировала и подготовка наших войск в мирное время. Парадной стороне в этой подготовке уделялось очень много внимания. По ней обычно определяли и доблесть войск и достоинство начальников. Нередко ловкачи и очковтиратели выплывали наверх, а талантливые, но скромные оставались в тени.

В Русско-японскую войну и в последнюю Великую наблюдалось такого рода явление. Среди рядового офицерства, до командира полка, процент офицеров, совершенно отвечающих своему назначению, был достаточно велик. Далее же он все более и более понижался: процент отличных полковых командиров был уже значительно меньше, начальников дивизий и командиров корпусов – еще меньше и т. д.

Объяснение этого печального факта надо искать в постановке службы и отношении к военной науке русского офицера. Русский офицер в школе получал отличную подготовку. Но потом, поступив на службу, он, – это было не абсолютно общим, но весьма обычным явлением, – засыпал. За наукой военной он не следил или интересовался поверхностно. Проверочным испытаниям при повышениях не подвергался. В массе офицерства царил взгляд, что суть военного дела в храбрости, удальстве, готовности доблестно умереть, а все остальное – не столь важно. Еще менее интереса проявляли к науке лица командного состава, от командира полка и выше. Там уже обычно, царило убеждение, что они все знают, и им нечему учиться. А среди командиров полков и бригад иногда встречались полные невежды в военном деле. Военная наука не пользовалась любовью наших военных. В этом со скорбью надо сознаться…

О деятельности военного духовенства на театре военных действий я имел счастье слышать блестящие отзывы от обоих Верховных Главнокомандующих. В конце 1916 года Государь как-то сказал мне:

– От всех, приезжающих ко мне с фронта военных начальников я слышу самые лучшие отзывы о работе военных священников в рядах армии.

Еще решительнее, в присутствии чинов своего штаба, отозвался в 1915 году великий князь Николай Николаевич:

– Мы в ноги должны поклониться военному духовенству за его великолепную работу в армии.

Я дважды слышал от него эти слова.

Такие отзывы были вполне заслужены духовенством. В Великую войну военное духовенство впервые работало дружно, согласно, по самой широкой программе. Священники делили с воинами все тяжести и опасности войны, возбуждали их дух, своим участием согревали уставшие души, будили совесть, предохраняли наших воинов от столь возможного на войне ожесточения и озверения.

Повествование о подвигах военных и морских священников составило бы большую книгу. Упомяну о некоторых из них.

Протоиерей 7-го Финляндского стрелкового полка Сергей Михайлович Соколовский, прозванный французами (вторую половину войны он провел на французском фронте) за свою храбрость «легендарным священником», дважды раненый, во второй раз с потерею кисти правой руки, совершил такой подвиг: полку на австрийском фронте нужно было разрушить неприятельское проволочное заграждение. Было сделано несколько попыток, с большими потерями, но успеха не было. Охотников не находилось на новые попытки. Тогда вызвался о. Сергий.

– Ваше ли это дело, батюшка? – ответил ему командир полка.

– Оставим, г. полковник, этот вопрос, – возразил о. Сергий. Полк должен уничтожить заграждения… Почему же я не могу сделать это? Это же не убийство.

Командир полка дал разрешение. О[тец] Сергий отправился в одну из рот.

– Кто со мной рвать заграждения? – обратился он к солдатам. Вызвалось несколько десятков человек. Он облек их в белые саваны, – дело было зимой, – и, двинувшись под покровом ночи, разрушил заграждения. Георгиевская Дума присудила ему за это орден Георгия 4-й степени.

9-й драгунский Казанский полк должен был двинуться в атаку на австрийцев. Раздалась команда командира полка, но полк не тронулся с места. Жуткая минута! Вдруг вылетел на своей лошаденке скромный и застенчивый полковой священник о. Василий Шпичек и с криком: «За мной, ребята!» понесся вперед. За ним бросилось несколько офицеров, а за ними весь полк. Атака была чрезвычайно стремительной; противник бежал. Полк одержал победу. И о. Василий был награжден Георгием 4-й степени.

16 октября 1914 года геройски погиб священник линейного заградителя «Прут», иеромонах Бугульминского монастыря, 70-летний старец Антоний (Смирнов). Когда «Прут» во время боя начал погружаться в воду, о. Антоний стоял на палубе и осенял Св. Крестом свою паству, в волнах боровшуюся со смертью. Ему предлагали сесть в шлюпку, но он, чтобы не отнять место у ближнего, отказался. После этого он спустился внутрь корабля и, надев ризу, вышел на палубу со Св. Крестом и Евангелием в руках и еще раз благословил своих духовных чад, осенив их Св. Крестом. А затем вновь опустился внутрь корабля. Скоро судно скрылось под водой…

Совсем другого рода был подвиг иеромонаха Н., священника одного из второочередных полков. (Не могу вспомнить ни его имени, ни полка, в котором он служил). В один из воскресных дней 1915 г. на Галицийском фронте, вблизи боевой линии, в брошенной униатской церкви он совершал литургию. Церковь была переполнена воинскими чинами. В храме совершалась бескровная жертва, а вблизи шел бой, лилась человеческая кровь.

Беспрерывно громыхали орудия; снаряды то перелетали через храм, то, не долетая, ложились впереди его. А молящиеся, привыкшие к вздохам пушек и пению снарядов как будто не замечали опасности. Литургия приближалась к концу – пели «Тебе поем»… Священник читал молитвы. Вдруг снаряд попадает в церковь, пробивает крышу и потолок алтаря и, упал около престола с правой стороны. Иеромонах спокойно прервал чтение тайных молитв. «Будь ты проклята, окаянная!» – громко произнес он и при этом перекрестил бомбу, начав после этого также спокойно читать прерванные молитвы. Снаряд не разорвался, а молящиеся, видя спокойствие священника, остались на местах и продолжали молиться. По окончании литургии снаряд был вынесен из храма. Узнав об этом происшествии, Государь наградил мужественного иеромонаха наперсным крестом на Георгиевской ленте.

Священник 58-го Прагского полка Парфений Холодный был удостоен этой награды в начале войны за иного рода подвиг. 58-й пех. Прагский полк действовал тогда в Галиции. О[тец] Парфений с полковым врачом и одним из младших офицеров в двуколке переезжали по мосту реку. Тут они наткнулись на австрийскую засаду, сидевшую под мостом. Выскочив с ружьями наперевес, австрийские солдаты окружили двуколку. О[тец] Парфений не растерялся. Осенив крестом своих врагов, он обратился к ним с увещанием, что не стоит братьям проливать кровь и, помимо того, впереди и позади большие русские отряды, засаде не уйти от гибели и поэтому лучше, не проливая крови, сложить оружие. Речь о. Парфения была понята, так как среди напавших большинство были чехи и угроруссы. Пошептавшись между собой, они начали сдавать оружие, которое было сложено в двуколку. И пленники, конвоируемые офицером и доктором, с о. Парфением были приведены в находившийся невдалеке штаб полка.

Насколько помню, о. Парфений был первым священником, украшенным в Великую войну наперсным крестом на Георгиевской ленте.

Показательны и цифры.

В Русско-японскую войну был убит один священник. Погибших на кораблях в Цусимском и других боях иеромонахов не считаю. Там они разделили общую участь. В эту войну убитых и умерших от ран священников было более 30.

В Русско-японскую войну раненых и контуженных священников не набралось и десяти, в Великую войну их было более 400. Более ста военных священников попали в плен. Пленение священника свидетельствует, что он находился на своем посту, а не пробавлялся в тылу, где не угрожает опасность…

Замечательный подвижник этот русский солдат! Каждый поручик мог вернуться с войны генералом; никому не известный до войны офицер мог сделаться знаменитым полководцем. Для солдата же высшей наградой могло быть остаться живым и здоровым вернуться к семье. И этой возможностью, этой мечтой он должен был жертвовать в каждую минуту своего пребывания на фронте. У офицера на войне одним из стимулов могло служить и честолюбие; у солдата – почти исключительным – совесть. Как же глубока и прочна была солдатская совесть, когда наш дореволюционный солдат бескорыстно, терпеливо и самоотверженно переносил все ужасы войны, прощал окупаемые солдатской кровью многие ошибки старших и покорно умирал за других. Одним из первых дел революции было то, что у солдата засорили его совесть, внушив ему, что нет Судьи человеческой совести, т. е. Бога, что он должен жить для себя, а не для других, помнить о земле и забыть о небе.

(Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота, с. 108–114, 431-435, 561)

Руководящие указания духовенству действующей армии (21 июля 1914 г.)

Все священнослужители должны всегда помнить: 1) что война решает участь народа; 2) что исход войны зависит от воли Божией и от напряжения сил народных. Отсюда долг военного священника: а) непрестанно молиться, чтобы Господь не оставил Своею милостью нашу Родину и армию; б) всячески и словом, и делом содействовать подъему духовных сил воинской части.

В круг обязанностей священника на войне входит: 1) кроме молитвы келейно, совершение богослужений в воскресные и праздничные дни и накануне их. Местом богослужения может служить: церковь, палатка, жилой дом, открытое поле и т. д. только передвижение полка и время боя могут служить достаточными причинами к несовершению богослужений.

2) Совершение торжественных молебнов перед началом боя и панихид об убитых после боя.

3) Во время боя место священника на передовом перевязочном пункте. Но священник должен быть готов во всякую минуту пойти и вперед, где требуется его участие.

4) Священники пользуются всяким случаем, чтобы как можно чаще беседовать с чинами, реагируя как на положительные, так и на отрицательные явления в жизни своей части.

5) Книга – лучший друг и утешение в часы досуга и выздоровления. Полковые священники по возможности позаботятся, чтобы их части не оставались без книг.

6) Вовремя сделанная перевязка нередко спасает жизнь раненому. Всякая лишняя перевязывающая рука дорога на войне. Желательно, чтобы каждый священник умел перевязать раненого.

7) Желательно, чтобы священники извещали родственников убитых чинов о смерти и погребении их. Каждая весточка священника вызовет слезы благодарности у родственников.

8) Каждый священник должен быть готов послужить и чинам другой части, если позволят сделать это его силы.

9) Желательно, чтобы священники организовывали общества помощи семьям убитых.

10) Священники должны оказать своим пасомым пример твердости в вере, стойкости в исполнении долга, трезвости и благоповедения.

Духовенству действующей армии (3 ноября 1914 г.)

Обязанные всегда молиться о мире всего мира и всячески поддерживать и распространять мир между всеми людьми, мы, пастыри, должны тем более оберегать мир и любовь между нашими победоносными воинами, отстраняя все, что может грозить нарушению такого мира, ибо в мире и любви между воинами нашими верный залог могущества и победы для всей нашей армии.

Имея это в виду, усердно прошу духовенство избегать по возможности всяких религиозных споров и обличений иных исповеданий, а равным образом зорко следить, чтобы в походные и госпитальные библиотеки не попадали брошюры и листки с резкими выражениями по адресу католичества, протестантства и др. исповеданий, так как подобные литературные произведения могут оскорблять религиозное чувство принадлежащих к этим исповеданиям и ожесточать их против Православной Церкви, а в воинских частях сеять пагубную для дела вражду.

Подвизающееся на бранном поле духовенство имеет возможность подтверждать величие и правоту Православной Церкви не словом обличения инаковерующих, а делом христианского самоотверженного служения как православным, так и инославным, памятуя, что и последние проливают кровь за Веру, Царя и Отечество и что у нас с ними один Христос, одно евангелие и одно крещение, и не упуская случая, чтобы послужить уврачеванию их духовных и телесных ран.

Духовенству действующей армии (30 мая/1 июня 1916 г. № 2011)

Мы теперь должны разъяснять не столько догматы веры, сколько догматы боевой жизни и боевой работы: учить долгу, разумному труду, самоотверженному служению, предостерегать от позора (сдачи в плен и т. п.), наставлять, ободрять, утешать, поддерживать в воинах веру в нашу правду, в мощь России, в самих себя, в силу молитв русской земли, в помощь Божию.

Чтобы священнику вести такие беседы, не надо собирать нижних чинов по батальонам и даже по ротам; 10-20, собравшихся около палатки или прилегших на пригорке, могут оставить благодарную аудиторию, через которую сказанное священником слово разнесется по всему полку. Надо лишь, чтобы полк уважал своего священника, верил ему, а священник вникал в жизнь полка, разумно откликался на его духовные нужды и запросы.

Надо, чтобы священник находился в живом общении с командным составом части, а последние держали бы его в курсе как печальных, так и радостных явлений. Получив сведения о том или ином событии, священник обязан откликнуться на него: доброе одобрить, худое осудить. Конечно, для того и другого нужна большая осторожность и осмотрительность. Священник должен так поставить дело, чтобы тайному не придать огласки или чтобы обличаемого не довести до озлобления, наконец, чтобы нижних чинов не восстановить против начальства. Тут нужны и благоразумнейшая осторожность и отеческая попечительность. Иногда потребуется погоревать с согрешившим, а затем его и утешить.

Проповедь священника должна сопровождаться его участливым отношением к тем, кому он проповедует. Наибольшей опасности подвергаются и потому наибольшего участия требуют сидящие в окопах. Посещение окопов, возможно частое, – непременная обязанность каждого полкового священника. Посещение окопов 2-3 раза в неделю, а в воскресные дни или в большие праздники с крестом и антидором обязательно для каждого.

Священникам действующих армий

При беспрерывно продолжающейся убыли офицеров полковой священник теперь нередко является в своей части одним из немногих носителей полковых традиций, духовного полкового уклада, наиболее располагающих средствами и временем для нравственного воинского воспитания и поддержания доблестного духа в части.

Вот теперь-то, когда растаяли в боях офицерские полковые семьи, когда воинские части особенно нуждаются в нравственной поддержке, нам, священнослужителям, долг велит помочь нашей доблестной армии в сохранении победоносного духа, воодушевления и твердой решимости, не страшась дальнейших лишений, трудов и опасностей, мужественно поработать до достижения полной победы над дерзким врагом.

Ввиду этого усердно прошу всех священников действующих армии приложить все силы к поддержанию мужественного настроения как в отдельных воинах, так и в целых воинских частях, следя за настроением своих пасомых, рассеивая их сомнения, отражая злые веяния, идущие со стороны, напоминая возможно чаще об огромном значении переживаемого момента и об огромной важности должного исполнения каждым из нас в эту пору своего долга.

(Руководственные указания духовенству действующей армии, с. 3–5, 11-13, 37-38, 44)

А. Н. Толстой

Хождение по мукам

В романе Алексея Николаевича Толстого, в стихотворениях Марины Цветаевой и Александра Вертинского отражаются, как говорил впоследствии М. М. Пришвин, «настроения тыла». Трагедия России заключалась в том, что никакие подвиги на фронте не смогли переломить эти настроения общества, остро ощущавшего и переживавшего конец гуманизма на фоне небывалых дотоле жертв. Сама нравственность русской интеллигенции, по словам того же Пришвина, была «упадочной, продуктом разложения религии»[266]. Экзистенциальная философия образованных классов питала по сути пораженческие настроения в тяжкую годину, потребовавшую напряжения всех духовных сил. И в Русско-японскую и особенно в Великую войну русскому народу не хватило именно веры, той веры, что в свое время питала чудесную стойкость и терпение героев Севастопольской эпопеи, веры, покрывающей неизбежные в любой войне ошибки, жертвы и страдания.

Под крики и ругань, щелканье кнутов и треск осей об оси, в грязи и дожде, двигались сплошной лавиной обозы наступающей[267] русской армии. С боков пути валялись дохлые и издыхающие лошади, торчали кверху колесами опрокинутые телеги. Иногда в этот поток врывался военный автомобиль.

Далее, где прерывался поток экипажей, шли, далеко растянувшись, скользили по грязи солдаты в накинутых на спины мешках и палатках. В нестройной их толпе двигались возы с поклажей, с ружьями, торчащими во все стороны, со скорченными наверху денщиками. Далее опять колыхались возы, понтоны, повозки, городские экипажи с промокшими в них фигурами в офицерских плащах. По полю, перегоняя, проходили небольшие кавалерийские части. Иногда в обозы с треском и железным грохотом врезалась артиллерия. И опять смыкалась река, вливалась в лес, остро пахнущий грибами, прелыми листьями и весь мягко шумящий от дождя.

Верстах в двадцати пяти от этих мест глухо перекатывался по дымному горизонту гром орудий. Туда вливались эти войска и обозы день и ночь. Туда со всей России тянулись поезда, груженные хлебом, людьми и снарядами. Вся страна всколыхнулась от грохота пушек. Наконец настала воля всему, что в запрете и духоте копилось в ней жадного, неутоленного, злого.

Население городов, пресыщенное обезображенной, нечистой жизнью, словно очнулось от душного сна. В грохоте пушек был возбуждающий голос мировой грозы. Стало казаться, что прежняя жизнь невыносима далее. Население со злорадной яростью приветствовало войну.

В деревнях много не спрашивали – с кем война и за что, – не все ли равно. Уж давно злоба и ненависть кровавым туманом застилали глаза. Время страшным делам приспело. Парни и молодые мужики, побросав баб и девок, расторопные и жадные, набивались в товарные вагоны, со свистом и похабными песнями проносились мимо городов. Кончилось старое житье, – Россию, как большой ложкой, начало мешать и мутить, все тронулось, сдвинулось и опьянело хмелем войны.

Доходя до громыхающей на десятки верст полосы боя, обозы и воинские части разливались и таяли. Здесь кончалось все живое и человеческое. Каждому отводилось место в земле, в окопе. Здесь он спал, ел, давил вшей и до одури «хлестал» из винтовки в полосу дождевой мглы.

По ночам по всему горизонту багровыми высокими заревами медленно разливались пожарища, искряные шнуры ракет чертили небо, рассыпались звездами, с настигающим воем налетали снаряды и взрывались столбами огня, дыма и пыли.

Здесь сосало в животе от тошного страха, съеживалась кожа и поджимались пальцы. Близ полночи раздавались сигналы. Пробегали офицеры с перекошенными губами, – руганью, криком, побоями поднимали опухших от сна и сырости солдат. И, спотыкаясь, с матерной бранью и звериным воем бежали нестройные кучки людей по полю, ложились, вскакивали и, оглушенные, обезумевшие, потерявшие память от ужаса и злобы, врывались в окопы врагов.

И потом никогда никто не помнил, что делалось там, в этих окопах. Когда хотели похвастаться геройскими подвигами, – как всажен был штык, как под ударом приклада хрястнула голова, – приходилось врать. От ночного дела оставались трупы.

Наступал новый день, подъезжали кухни. Вялые и прозябшие солдаты ели и курили. Потом разговаривали о дерьме, о бабах и тоже много врали. Искали вшей и спали. Спали целыми днями в этой оголенной, загаженной испражнениями и кровью полосе грохота и смерти.

Больше половины офицерского и солдатского состава было выбито, и все ждали только одного: когда их, полуживых от усталости и обносившихся, отведут в тыл. Но высшее командование стремилось до наступления зимы во что бы то ни стало вторгнуться через Карпаты в Венгрию и опустошить ее. Людей не щадили, – человеческих запасов было много. Казалось, что этим длительным напряжением третий месяц не прекращающегося боя будет сломлено сопротивление отступающих в беспорядке австрийских армий, падут Краков и Вена, и левым крылом русские смогут выйти в незащищенный тыл Германии.

Следуя этому плану, русские войска безостановочно шли на запад, захватывая десятки тысяч пленных, огромные запасы продовольствия, снарядов, оружия и одежды. В прежних войнах лишь часть подобной добычи, лишь одно из этих непрерывных кровавых сражений, где ложились целые корпуса, решило бы участь кампании. И несмотря даже на то, что в первых же битвах погибли регулярные армии, ожесточение только росло. На войну уходили все, от детей до стариков, весь народ. Было что-то в этой войне выше человеческого понимания. Казалось, враг разгромлен, изошел кровью, еще усилие – и будет решительная победа. Усилие совершалось, но на месте растаявших армий врага вырастали новые, с унылым упрямством шли на смерть и гибли.

Все представления о войне как о лихих кавалерийских набегах, необыкновенных маршах и геройских подвигах солдат и офицеров – оказались устарелыми. Знаменитая атака кавалергардов, когда три эскадрона, в пешем строю, прошли без одного выстрела проволочные заграждения, имея во главе командира полка, шагающего под пулеметным огнем с сигарой во рту и, по обычаю, ругающегося по-французски, была сведена к тому, что кавалергарды, потеряв половину состава убитыми и ранеными, взяли две тяжелых пушки, которые оказались заклепанными и охранялись одним пулеметом. Есаул казачьей сотни говорил по этому поводу: «Поручили бы мне, я бы с десятью казаками взял это дерьмо».

С первых же месяцев выяснилось, что доблесть прежнего солдата, огромного, усатого и геройского вида человека, умеющего скакать, рубить и не кланяться пулям, – бесполезна. На главное место на войне были выдвинуты техника и организация тыла. От солдат требовалось упрямо и послушно умирать в тех местах, где указано на карте. Понадобился солдат, умеющий прятаться, зарываться в землю, сливаться с цветом пыли. Сентиментальные постановления Гаагской конференции, – как нравственно и как безнравственно убивать, – были просто разорваны. И вместе с этим клочком бумаги разлетелись последние пережитки никому уже более не нужных моральных законов.

М. Цветаева

«Белое солнце и низкие, низкие тучи…»

Белое солнце и низкие, низкие тучи,

Вдоль огородов – за белой стеною – погост.

И на песке вереницы соломенных чучел

Под перекладинами в человеческий рост.

И, перевесившись через заборные колья,

Вижу: дороги, деревья, солдаты вразброд.

Старая баба – посыпанный крупною солью

Черный ломоть у калитки жует и жует…

Чем прогневили тебя эти серые хаты,

Господи! – и для чего стольким простреливать грудь?

Поезд прошел и завыл, и завыли солдаты,

И запылил, запылил отступающий путь…

Нет, умереть! Никогда не родиться бы лучше,

Чем этот жалобный, жалостный, каторжный вой

О чернобровых красавицах. – Ох, и поют же

Нынче солдаты! О Господи Боже ты мой!

(3 июля 1916 г.)

Так в несколько месяцев война завершила работу целого века. До этого времени еще очень многим казалось, что человеческая жизнь руководится высшими законами добра. И что в конце концов добро должно победить зло, и человечество станет совершенным. Увы, это были пережитки средневековья, они расслабляли волю и тормозили ход цивилизации. Теперь даже закоренелым идеалистам стало ясно, что добро и зло суть понятия чисто философские и человеческий гений – на службе у дурного хозяина…

Все разумные рассуждения тонули в океане крови, льющейся на огромной полосе в три тысячи верст, опоясавшей Европу. Никакой разум не мог объяснить, почему железом, динамитом и голодом человечество упрямо уничтожает само себя. Изливались какие-то вековые гнойники. Переживалось наследие прошлого. Но и это ничего не объясняло. В странах начинался голод. Жизнь повсюду останавливалась. Война начинала казаться лишь первым действием трагедии…

Среди всеобщего уныния и безнадежных ожиданий в начале зимы 16-го года русские войска, прорывая глубокие туннели в снегах, карабкаясь по обледенелым скалам, неожиданно взяли штурмом крепость Эрзерум[268]. Это было в то время, когда англичане терпели военные неудачи в Месопотамии и под Константинополем, когда на западном фронте отвоевание нескольких метров земли, густо политой кровью, уже считалось победой, о которой по всему свету торопливо бормотала Эйфелева башня.

На австрийском фронте русские армии, под командой генерала Брусилова, так же неожиданно перешли в решительное наступление[269]. Произошел международный переполох. Действительно, противно логическому смыслу, после полутора лет войны, разгрома, потери восемнадцати губерний, всеобщего упадка духа, хозяйственного разорения и по литического развала Россия снова устремилась в наступление по всему своему трехтысячеверстному фронту. Поднялась обратная волна свежей и точно неистощенной силы. Сотнями тысяч потянулись пленные в глубь России. Австрии был нанесен смертельный удар, после которого она через два года легко, как глиняный горшок, развалилась на части. Германия тайно предлагала мир. Рубль поднялся. Снова воскресли надежды военным ударом окончить мировую войну. «Русская душа» стала чрезвычайно популярна. Русскими дивизиями грузились океанские пароходы. Орловские, тульские, рязанские мужики распевали «соловья – пташечку» на улицах Салоник, Марселя, Парижа и бешено ходили в штыковые атаки, спасая европейскую цивилизацию.

Все лето шло наступление. Призывались все новые годы запасных. Сорокатрехлетних мужиков брали с поля, с работ. По всем городам формировались пополнения. Число мобилизованных подходило к двадцати четырем миллионам.

В январе [1917 г.], в предупреждение весенней кампании, было подписано наступление на северном фронте. Бой начался под Ригой, студеной ночью. Вместе с открытием артиллерийского огня – поднялась снежная буря. Солдаты двигались в глубоком снегу, среди воя метели и пламени ураганом рвущихся снарядов. Десятки аэропланов, вылетевших в бой на подмогу наступавшим частям, ветром прибивало к земле, и они во мгле снежной бури косили из пулеметов врагов и своих. В последний раз Россия пыталась разорвать сдавившее ее железное кольцо, в последний раз русские мужики, одетые в белые саваны, гонимые полярной вьюгой, дрались за империю, охватившую шестую часть света. Десять дней длился свирепый бой, тысячи жизней легли под сугробами. Наступление было остановлено и замерло. Фронт снова застыл в снегах.

А. Вертинский

То, что я должен сказать

Я не знаю, зачем и кому это нужно,

Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,

Только так беспощадно, так зло и ненужно

Опустили их в Вечный Покой!

Осторожные зрители молча кутались в шубы,

И какая-то женщина с искаженным лицом

Целовала покойника в посиневшие губы

И швырнула в священника обручальным кольцом.

Закидали их елками, замесили их грязью

И пошли по домам – под шумок толковать,

Что пора положить бы уж конец безобразью,

Что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать.

И никто не додумался просто стать на колени

И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране

Даже светлые подвиги – это только ступени

В бесконечные пропасти к недоступной Весне!

(октябрь 1917 г.)

* * *

– Граждане, солдаты отныне свободной русской армии, мне выпала редкая честь поздравить вас со светлым праздником: цепи рабства разбиты. В три дня, без единой капли крови, русский народ совершил величайшую в истории революцию. Коронованный царь Николай отрекся от престола, царские министры арестованы. Ныне вся полнота власти передана народу. Во главе государства стало Временное правительство, для того чтобы в возможно скорейший срок произвести выборы во Всероссийское учредительное собрание на основании прямого, всеобщего, равного и тайного голосования… Отныне – да здравствует Русская революция, да здравствует Учредительное собрание, да здравствует Временное правительство!..

– Урра-а-а! – протяжно заревела тысячеголосая толпа солдат. Николай Иванович Смоковников вынул из кармана замшевого френча большой защитного цвета платок и вытер шею, лицо и бороду. Говорил он, стоя на сколоченной из досок трибуне, куда нужно было взбираться по перекладинам. За его спиной стоял командир батальона, Тетькин, – обветренное, с короткой бородкой, с мясистым носом, лицо его изображало напряженное внимание.

Перед трибуной на ровном поле с черными проталинами и грязными пятнами снега стояли солдаты, тысячи две человек, без оружия, в железных шапках, в распоясанных, мятых шинелях, и слушали, разинув рты, удивительные слова, которые говорил им багровый, как индюк, барин. Вдалеке, в серенькой мгле, торчали обгоревшие трубы деревни. За ней начинались немецкие позиции.

– Солдаты! – вытянув перед собой руку с растопыренными пальцами, продолжал Николай Иванович, и шея его налилась кровью. – Еще вчера вы были нижними чинами, бессловесным стадом, которое царская ставка бросала на убой. Вас не спрашивали, за что вы должны умирать… Вас секли за провинности и расстреливали без суда. Я, назначенный Временным правительством комиссар армий Западного фронта, объявляю вам, – Николай Иванович стиснул пальцы, как бы захватывая узду, – отныне нет больше нижних чинов. Название отменяется. Отныне вы, солдаты, равноправные граждане государства Российского: разницы больше нет между солдатами и командующим армией. Названия – ваше благородие, ваше высокоблагородие, ваше превосходительство – отменяются. Унизительные ответы: «точно так» и «никак нет» отменяются. Отдача чести солдатом какому бы то ни было офицерскому чину отменяется навсегда. Вы можете здороваться за руку с генералом, если вам охота…

– Го-го-го, – весело прокатилось по толпе солдат.

– И, наконец, самое главное: солдаты, прежде война велась царским правительством, нынче она ведется народом – вами. Посему Временное правительство предлагает вам образовать во всех армиях солдатские комитеты – ротные, батальонные, полковые и так далее, вплоть до армейских… Посылайте в комитеты товарищей, которым вы доверяете!.. Отныне солдатский палец будет гулять по военной карте рядом с карандашом главковерха… Солдаты, я поздравляю вас с главнейшим завоеванием революции!..

Криками «ура-а-а» опять зашумело все поле. Из толпы начали кричать:

– А скоро замиряться с немцем станем?

– Мыла сколько выдавать будут на человека?

– Я насчет отпусков. Как сказано?

Чтобы лучше отвечать на вопросы, Николай Иванович слез с трибуны, и его сейчас же окружили возбужденные солдаты. Один из солдат, рыжеватый, радостно-злой, в шинели внакидку поймал Николая Николаевича за ремень френча и, бегая кругом глазами, начал спрашивать:

– Господин военный комиссар, вы нам сладко говорили, мы все сладко слушали… Теперь вы на мой вопрос ответьте.

Солдаты радостно зашумели и сдвинулись теснее. Подполковник Тетькин нахмурился и озабоченно полез с трибуны.

– Я вам поставлю вопрос, – говорил солдат, почти касаясь черным ногтем носа Николая Ивановича. – Получил я из деревни письмо, сдохла у меня дома коровешка, сам я безлошадный, и хозяйка моя с детьми пошла по миру просить у людей куски… Значит, теперь имеете вы право меня расстреливать за дезертирство, я вас спрашиваю?..

– Если личное благополучие вам дороже свободы, – предайте ее, предайте ее, как Иуда, и Россия вам бросит в глаза: вы недостойны быть солдатом революционной армии… Идите домой! – резко крикнул Николай Иванович.

– Да вы на меня не кричите!

– Ты кто такой на нас кричать!..

– Солдаты, – Николай Иванович поднялся на цыпочки, – здесь происходит недоразумение… Первый завет революции, господа, – это верность нашим союзникам… Свободная революционная русская армия со свежей силой должна обрушиться на злейшего врага свободы, на империалистическую Германию…

– А ты сам-то кормил вшей в окопах? – раздался грубый голос.

– Он их сроду и не видал…

– Ты нам про свободу не говори, ты нам про войну говори, – мы три года воюем… Это вам хорошо в тылу брюхо отращивать, а нам знать надо, как войну кончать…

– Солдаты, – воскликнул опять Николай Иванович, – знамя революции поднято, свобода и война до последней победы…

– Вот черт, дурак бестолковый…

– Да мы три года воюем, победы не видали…

– Товарищи, он подкупленный…

Подполковник Тетькин, раздвигая локтем солдат, протискивался к Николаю Ивановичу и видел, как сутулый, огромный, черный артиллерист схватил комиссара за грудь и, тряся, кричал в лицо:

– Зачем ты сюда приехал?.. Говори – зачем к нам приехал? Продавать нас приехал, сукин сын…

Круглый затылок Николая Ивановича уходил в шею, вздернутая борода моталась. Отталкивая солдата, он разорвал ему судорожными пальцами ворот рубахи. Солдат, сморщившись, сдернул с себя железный шлем и с силой ударил им Николая Ивановича несколько раз в голову и лицо…

(Толстой А. Н. Хождение по мукам, т.1)

Р. Болеславский

Дети императора

Последним резервом духа России, как показывают воспоминания поляка на русской службе Рышарда Болеславского, в Великую войну стали ее дети – юнкера и кадеты, в революционную смуту своей жертвенной кровью запечатлевшие верность героическому историческому пути своей родины. Их пример еще раз напоминает, что героями и мучениками становятся только чистые сердцем.

Дом, в котором располагался штаб полка, находился в небольшом дворе. По соседству располагался штаб гарнизона. Солдаты бездельничали – слонялись по двору или грелись на солнышке.

Неожиданно раздался барабанный бой. По улице шла пехотная рота. По тому, как они шли, чеканя шаг, ровными рядами, какой новенькой и аккуратной была их форма, становилось ясно, что рота не имеет отношения к регулярным войскам. Это были кадеты из кадетского корпуса, располагавшегося в двух милях от Чугуева.

Крепкие, здоровые, загорелые. Самому младшему около семнадцати лет. В полной полевой форме. По команде, словно на параде, они четко, что дается путем долгих тренировок, повернули во двор и застыли. Капрал зашел в штаб.

Стоя в дверях, он окинул взглядом комнату. Пробежав глазами по уланам и офицерам, он увидел сидящего у окна полковника и направился прямо к нему. Остановившись в трех шагах, как того требует устав, капрал отдал честь. Полковник встал и ответил на приветствие.

– Господин полковник, капрал Раков, первая рота кадетского корпуса, – отрапортовал он хорошо поставленным голосом.

Полковник протянул руку.

– Отлично, капрал, – пожимая руку, сказал полковник. – Что вас привело к нам?

Краснея и слегка запинаясь, капрал пустился в объяснения. Кадетский корпус имел честь пригласить офицеров польского уланского полка на обед.

Полковник любезно принял приглашение, после чего представил офицеров, сидящих в комнате. Капрал пожимал руки, и в его взгляде сквозило искреннее восхищение этими людьми, недавно вернувшимися с фронта.

После представления мы все вышли во двор. Кадеты вытянулись по стойке «смирно». Полковник медленно прошел вдоль строя, пристально вглядываясь в молодые лица, а затем обратился к кадетам:

– Кадеты, я и офицеры 1-го польского уланского полка почтем за честь принять ваше приглашение. Пользуясь возможностью, хочу сказать вам, что я, старый солдат, испытываю восхищение, глядя на таких молодых людей, как вы. Благодарю вас, кадеты. – И полковник отдал честь.

– Рады стараться, господин полковник! – грянули кадеты.

Тридцать кадетов, словно хорошо отлаженный механизм, начали движение. Красивое зрелище. Фридрих Великий мог бы гордиться этими мальчиками.

Во дворе я увидел солдат из соседних полков, которые угрюмо наблюдали за происходящим. На их лицах не было и следа добродушной терпимости, с которой солдаты регулярной армии в прошлой жизни смотрели на роту красивых молодых кадет.

Вместе со всеми у забора стоял унтер-офицер драгунского полка. Год назад мы воевали в одних траншеях. Почему сейчас он с презрением, к которому примешивалась ненависть, смотрел на этих молодых парней? Разве не он любовался выправкой, не он требовал от подчиненных аккуратности и четкости выполнения команд? Что же произошло с ним теперь?

Он всегда строго следовал инструкциям и уставу, жил и дышал в соответствии с ними. Однако сейчас он мрачно, как-то искоса, смотрел на роту кадет, четко выполняющую команды унтер-офицера. Возможно, он подсознательно чувствовал, что очень скоро от всех этих инструкций, правил и устава не останется камня на камне?

Солдаты, наблюдавшие за кадетами, испытывали, похоже, те же чувства. После ухода роты они стали перешептываться и ехидно пересмеиваться.

Эти люди конечно же не предполагали о приближении роковых событий, но революция началась задолго до того, как ее вожди выдвинули лозунг: «К оружию, товарищи!» Армия оказалась в положении человека, уже зараженного тифом, но все еще не понимающего, что болен; он продолжал жить обычной жизнью, но начинал подозревать, что нечто странное творится вокруг, и уже назавтра впадал в бредовое состояние.

Кадеты, встречавшие нас, выглядели безукоризненно. Стройные, в форме с иголочки, они словно демонстрировали, какими должны быть солдаты и как они стремятся участвовать в войне. Я долго разговаривал с ними и, если бы не внутренний голос, был бы спокоен относительно безопасности императора и империи в целом.

В сердцах этих мальчиков, последних защитников российского императора, жила искренняя любовь к своему отечеству. Ave Cesar! Morituri te salutamus!

Словно зная, что эти дети станут последними, кто сойдет с именем императора в могилу, судьба дала им сердца, наполненные любовью и почитанием своего императора, и, когда пробил последний час, эти дети, не раздумывая, смело взглянули в глаза смерти.

Каждый считал себя спасителем отечества и завоевателем городов. Они двигались с непринужденностью людей, никогда не знавших боли. Им были неведомы сомнения.

Они были плодом императора, устава и войны. Выйдя в мир, в котором не было ни одной из этих составляющих, они оказались столь же беспомощны, как ребенок, потерявший родителей.

Мы вернулись с фронта, и они смотрели на нас с неприкрытым восторгом. Они выложили перед нами все, что у них было. Каждый из наших офицеров стоял в окружении группы кадетов, которые с детской непосредственностью забрасывали их вопросами.

– Сколько у вас наград?

– Вам приходилось участвовать в рукопашной?

Вопросы сыпались как из рога изобилия, но ни один из них не задал вопроса о смерти, о ранениях, о тяготах и мучениях. Ни одного вопроса о причинах войны. Кадеты только и знали, что выкрикивать:

– За здоровье его императорского величества, главнокомандующего армией!

– Ура! Ура! Ура!

Кадеты прекрасно знали, что император не был великим полководцем, – они просто не могли этого не знать. Однако это никак не влияло на чувство любви, которое они испытывали к своему монарху. Эти совсем еще мальчики мысленно общались с живым человеком, помазанником Божьим. Кадеты хранили портреты царской семьи, как обычные мальчики хранят фотографии возлюбленных или родителей. Кто-то всегда носил их с собой. У кого-то они висели над кроватью. Своего рода религиозный обряд, временами переходящий в экстаз. Детский крестовый поход.

(Болеславский Р. Путь улана, http://www.militera.lib.ru)

А. В. Туркул

Баклажки

Известно, что плечом к плечу с офицером и студентом ходили в атаки в наших цепях гимназисты, реалисты, кадеты – дети Добровольческой армии.

Мальчики-добровольцы, о ком я пытаюсь рассказать, может быть, самое нежное, прекрасное и горестное, что есть в образе Белой армии. К таким добровольцам я всегда присматривался с чувством жалости и немого стыда. Никого не было жаль так, как их, и было стыдно за всех взрослых, что такие мальчуганы обречены вместе с нами на кровопролитие и страдание. Кромешная Россия бросила в огонь и детей. Это было как жертвоприношение.

Подростки, дети русской интеллигенции, поголовно всюду отзывались на наш призыв. Я помню, как, например, в Мариуполе к нам в строй пришли почти полностью все старшие классы местных гимназий и училищ. Они убегали к нам от матерей и отцов. Они уходили за нами, когда мы оставляли города. Кадеты пробирались к нам со всей России.

Русское юношество без сомнения отдало Белой армии всю свою любовь, и сама Добровольческая армия есть прекрасный образ русской юности, восставшей за Россию.

Мальчуганы умудрялись протискиваться к нам через все фронты. Сколько раз приходилось опрашивать таких побродяжек, загорелых оборвышей в пыльных, стоптанных башмаках, исхудавших белозубых мальчишек. Они все желали поступить добровольцами, называли своих родных, город, гимназию или корпус, где учились.

– А сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – выпаливает пришедший, хотя сам, что называется, от горшка три вершка. Только головой покачаешь.

Мальчуган, видя, что ему не верят, утрет обезьяньей лапкой грязный пот со щеки, перемнется с ноги на ногу:

– Семнадцать, господин полковник.

– Не ври, не ври.

Так доходило до четырнадцати. Все кадеты, как сговорившись, объявляли, что им по семнадцати.

Конечно, в строю приходилось быть суровым. Но с какой нестерпимой жалостью посмотришь иногда на солдатенка во все четырнадцать лет, который стоит за что-нибудь под винтовкой – сушит штык, как у нас говорилось. Или как внезапно падало сердце, когда заметишь в огне, в самой жаре, побледневшее ребяческое лицо с расширенными глазами. Кажется, ни одна потеря так не била по душе, как неведомый убитый мальчик, раскинувший руки в пыльной траве. Далеко откатилась малиновая дроздовская фуражка[270], легла пропотевшим донышком вверх.

Три взвода в моей роте были офицерские, а четвертый мальчишеский. Все воины четвертого взвода были, собственно говоря, подростками-мальчуганами. Мы их прозвали баклажками, что то же, что фляга, необходимая принадлежность солдатской боевой амуниции. Но в самой баклажке, мирно и весело побрякивающей у солдатского пояса, ничего боевого нет.

Вспоминаю, какие еще пополнения приходили к нам на походе. Одни мальчуганы. Помню, под Бахмутом, у станции Ямы, с эшелоном 1-го батальона пришло до сотни добровольцев. Я уже командовал тогда батальоном и задержал его наступление только для того, чтобы их принять. Смотрю, а из вагонов посыпались как горох самые желторотые молокососы, прямо сказать, птенцы.

Высыпались они из вагонов, построились. Звонкие голоса школьников. Я подошел к ним. Стоят хорошо, но какие у всех детские лица! Я не знаю, как и приветствовать таких бравых бойцов.

– Стрелять вы умеете?

– Так точно, умеем, – звонко и весело ответило все пополнение.

Мне очень не хотелось принимать их в батальон – сущие дети. Я послал их на обучение. Двое суток гоняли мальчуганов с ружейными приемами, но что делать с ними дальше, я не знал. Не хотелось разбивать их по ротам, не хотелось вести детей с собой в бой. Они узнали, вернее, почуяли, что я не хочу их принимать. Они ходили за мной, что называется, по пятам, упрашивали меня, шумели, как галки, все божились, что умеют стрелять и наступать.

Мы все были тогда очень молоды, но была невыносима эта жалость к детству, брошенному в боевой огонь, чтобы быть в нем истерзанным и сожженным.

Не я, так кто-нибудь другой все же должен был взять их с собой. Со стесненным сердцем я приказал разбить их по ротам, а через час под огнем пулеметов и красного бронепоезда мы наступали на станцию Ямы, и я слушал звонкие голоса моих удалых мальчуганов.

Ямы мы взяли. Только один из нас был убит. Это был мальчик из нового пополнения. Я забыл его имя. Над полем горела вечерняя заря. Только что пролетел дождь, был необыкновенно безмятежен и чист светящийся воздух. Тот мальчик в скатанной солдатской шинели, на которой были капли дождя, лежал в колее на дороге. Почему-то он мне очень запомнился. Были полуоткрыты его застывшие глаза, как будто он смотрел на желтое небо.

У него на груди нашли помятый серебряный крестик и клеенчатую черную тетрадь, гимназическую общую тетрадь, мокрую от крови. Это было нечто вроде дневника, вернее, переписанные по гимназическому и кадетскому обычаю стихи, чаще всего Пушкина и Лермонтова…

Я сложил крестом на груди совершенно детские руки, холодные и в каплях дождя.

Тогда, как и теперь, мы все почитали русский народ великим, великодушным, смелым и справедливым. Но какая же справедливость и какое великодушие в том, что вот русский мальчик убит русской же пулей и лежит на колее, в поле? И убит он за то, что хотел защитить свободу и душу русского народа, величие, справедливость, достоинство России.

Сколько сотен тысяч взрослых, больших, должны были бы пойти в огонь за свое отечество, за свой народ, за самих себя вместо того мальчугана. Тогда ребенок не ходил бы с нами в атаки. Но сотни тысяч взрослых, здоровых, больших людей не отозвались, не тронулись, не пошли. Они пресмыкались по тылам, страшась только за свою в те времена еще упитанную человеческую шкуру.

А русский мальчуган пошел в огонь за всех. Он чуял, что у нас правда и честь, что с нами русская святыня. Вся будущая Россия пришла к нам, потому что именно они, добровольцы – эти школьники, гимназисты, кадеты, реалисты – должны были стать творящей Россией, следующей за нами. Вся будущая Россия защищалась под нашими знаменами; она поняла, что советские насильники готовят ей смертельный удар.

Бедняки-офицеры, романтические штабс-капитаны и поручики, и эти мальчики-добровольцы защищали Россию, свободного человека в России и человеческое русское будущее. Потому-то честная русская юность, все русское будущее – все было с нами…

Всем матерям, отдавшим своих сыновей огню, хотел бы я сказать, что их сыновья принесли в огонь святыню духа, что во всей чистоте юности легли они за Россию. Их жертву видит Бог. Я хотел бы сказать матерям, что их сыновья, солдаты без малого в шестнадцать лет, с нежными впадинами на затылках, с мальчишескими тощими плечами, с детскими шеями, повязанными в поход домашними платками, стали священными жертвами за Россию.

Молодая Россия вся вошла с нами в огонь. Необычайна, светла и прекрасна была в огне эта юная Россия. Такой никогда и не было, как та, под боевыми знаменами, с детьми-добровольцами, пронесшаяся в атаках и крови сияющим видением. Та Россия, просиявшая в огне, еще будет. Для всего русского будущего та Россия, бедняков-офицеров и воинов-мальчуганов, еще станет русской святыней.

(Туркул А. В. За Святую Русь, с. 67–87)

Л. Л. Масянов

Крестоносец

«Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3). Детская вера, нерассуждающая и не требующая воздаяния любовь к Богу и Родине призывала под знамена чести не только русских мальчиков Добровольческой армии, но и старых, заслуженных воинов-казаков. Воспоминания офицера Леонтия Лукьяновича Масянова рисуют удивительный образ первого русского «крестоносца» Мокия Алексеевича Кабаева, одного из тех, благодаря которым Уральское казачье войско сохранило верность присяге и храбро сражалось на фронтах Гражданской войны в 1918-1920 гг.

– С ним не страшно… Потому он с крестом и молитвою ходит! Как скажет: «Не бойся, сынок», так тебя ни пуля, ни шрапнель не возьмет. Иди, куды хочешь! Только вот ругаться не велел. Как, говорит, выругаешься, так она и трахнет.

Так говорил молодой казак, сидя у костра. И в голосе казака, и в его фигуре, и в жестах было столько убедительности, что не поверить ему было нельзя. Человек десять казаков, таких же молодых, сидели вокруг огня и с наивным любопытством слушали рассказчика. Я понял, что говорят о старике Кабаеве. О нем в это время писали газеты, говорили в войске, говорили и на фронте. Вот что я знал о Кабаеве. Старик-казак, старообрядец, участвовавший еще в походе Скобелева, он не мог примириться с мыслью, что на его родном Яике[271] будут хозяйничать большевики. Он в них видел врагов веры, слуг антихриста, с ними он решил бороться, но бороться силою веры, силою креста, и к этой борьбе он призывал всех верующих. Он собрал вокруг себя таких же стариков, как и сам, и со своим небольшим отрядом выступил на фронт.

На груди каждого казака этого отряда висел большой восьмиконечный крест, а впереди отряда седой старик вез старинную икону. Это было главное вооружение стариков, и с этим вооружением – с верой и крестом – они делали чудеса. С пением псалмов они шли в атаку на красных, и красные не выдерживали и бежали, или сдавались в плен и после становились лучшими солдатами в наших полках.

Много побед одержали эти крестоносцы, но с каждой победой все меньше и меньше становилось их. Падали они, сраженные пулей и, прославляя Бога, умирали, веря, что исполнили долг свой перед Богом, войском и перед Святынями нашими. И осталось их несколько человек, и решили они разъехаться в разные стороны, по разным полкам и там верою своею поддержать и укрепить слабых. В каждый полк привезли по иконе, и эти иконы вместе со знаменами были в походах, были в боях. И легче стало воевать казакам, и легче умирали они – как будто вместе с иконой передали им крестоносцы и часть веры своей.

Только старик Кабаев не захотел идти в полк. Не хотел он служить одному полку, а хотел служить всему войску. Ездит по широкой степи и слушает, что делается в ней. Как услышит выстрелы, так и едет на них, благословлять бойцов-казаков на святое дело и молитвою помочь им. И всегда его появление вдохновляло их, и смелее они шли в бой, и одерживали победу.

Мне рассказывал один офицер: шли сильные бои, большевики силою, в несколько раз превосходящей нашу, наступали на Уральск. Упорно дрались казаки, но не выдерживали и отходили, отдавая поселок за поселком. Уже паника охватывала полки, и уже многие говорили, что не удержаться нам, отдадим Уральск. Но вот в разгар боя, когда красные густыми цепями повели атаку на поселок Красный, и когда уже некоторые части стали отходить, появился Кабаев. Объезжая полки, благословляя крестом и читая молитвы, говорил:

– Не бойтесь, станичники, не бойтесь, детки. Ничего он не сделает. Снаряды его рваться не будут и не собьет он вас. А завтра мы погоним его.

Ободрились казаки. Отступавшие было части перешли в контратаку, отбив противника. К вечеру поселок остался в руках казаков. Но что особенно поразило всех – это то, что, действительно, перестали рваться снаряды и только со свистом пролетали над нашими рядами и зарывались в мерзлую землю, не оставляя даже следа о себе.

Слухи об этом бое быстро разнеслись по фронту, и имя Кабаева повторялось каждым. Я еще не видел его, представлялся он мне сильным, властным, умеющим владеть людьми и силой воли заставлять их идти на смерть и делать чудеса храбрости; хотелось скорее встретиться с ним и разгадать, в чем же его сила. Но это мне скоро не удалось.

Ранней весной [1919 г.] я с сотней получил задание заранее подойти к поселку Владимирскому и занять позицию перед поселком. Мы выступили. Далеко впереди, на черном фоне оттаявшей степи виднелась какая-то белая фигура. Мы на рысях быстро нагоняли ее. Кто-то из казаков сказал:

– Это Кабаев.

Вспомнил я все слышанное о нем, встал передо мной мощный образ богатыря, и захотелось скорее увидать его, поговорить с ним. Он остановился, повернул коня и шагом поехал навстречу нам.

Когда он подъехал ближе, и я мог ясно разглядеть его, то думал, что казаки ошиблись – так он был не похож на того, каким я его себе рисовал. Его чуть сутуловатая фигура говорила о том, что он сильно устал, и, несмотря на то что он еще бодро сидел в седле, весь вид его не напоминал воина. Его морщинистое серое лицо, окаймленное тоже серой седой бородой, на первый взгляд, не представляло ничего особенного, и только серые глаза были интересны. В них светилась бесконечная доброта, любовь и наивность, но в них не было энергии и решительности вождя. И, глядя в эти глаза, я понял, что только его доброта, любовь и вера заставляли казаков верить ему и идти на смерть. Он подъехал к сотне и тихим голосом сказал:

– Снимите шапки.

Как один, казаки исполнили его приказание. Затем он благословил сотню своим крестом.

– Не бойтесь, детки, Господь с вами, идите и делайте свое дело во имя Его. Ни один волос не упадет с головы вашей, если не будет на то воля Господня.

Повернул коня и рядом со мной, впереди сотни, поехал, напевая псалмы и изредка обращаясь к казакам с краткими ободрительными словами. Мы подвигались все ближе и ближе к поселку. Вот раздался выстрел, со свистом пронеслась граната и разорвалась за сотней, подняв столб воды и черной грязи. За ней другая, третья… Начался обстрел. Мы шли в колонне. Рассыпаться нельзя было. Везде – мокрая, вязкая степь. Кабаев ехал шагом и пел псалмы, и удивительно спокойно шли сзади казаки… А гранаты рвались, рвались со всех сторон. Наконец, мы вышли из обстрела и на несколько минут остановились за прикрытием увала. Кабаев не остался с нами. Он, еще раз сказав нам, чтобы мы не боялись и, пообещав приехать к нам на позицию, шагом поехал в степь.

Выбрав позицию, мы окопались и потом оставили в окопах только караул, отошли к коноводам. Занимаемая нами позиция оказалась единственным удобным подходом к поселку, и красные знали это, а потому, решив нас выбить отсюда, направили всю силу своего огня на наше расположение. После недолгой пристрелки они нащупали нас, и огонь их начал приносить нам ущерб. Уже появились раненые, вывезти которых мы не решались, так как единственная дорога была под сильным пулеметным огнем, и они должны были оставаться под обстрелом.

Подошедшая к полю боя дивизия рассыпалась и стояла вдали, наблюдая за разрывами шрапнелей над нашей сотней. Несколько раз от нее отделялись сотни и старались прорваться к нам, чтобы, накопившись здесь, начать наступление, но каждый раз, как они подходили к дороге, ведущей к нам, их встречали пулеметы и они, неся потери, отходили обратно. Положение наше становилось хуже и хуже. Притихли казаки, и каждый только ждал, что вот-вот придет и его черед, и ему придется лежать раненому тут же, и ждать новой раны.

– Кабаев едет! – услышал я чей-то голос, полный радости.

И действительно, на белом коне, в белом кителе, шагом он ехал по тому месту, которое не могли пройти сотни. Вокруг него, под ногами его лошади, взлетали небольшие кусочки грязи – это пулеметные пули срывали кочки дороги. В это время вся фигура его была удивительно величественна в своем спокойствии и пренебрежении к смерти.

Он медленно подъехал к сотне, слез с коня, осмотрел, не ранен ли он, и отдал его подбежавшему казаку. Казаки сами сняли шапки, а он благословил их, сняв с груди крест и икону, поставил их перед сотней и стал молиться, громко читая молитвы. Все молились с ним, забыв о том, что над головой со свистом и визгом рвутся шрапнели. Спустился к окопам и под свист пуль и взрыв гранат, начал и там свою молитву. Вернулся, перекрестил нас, сел на коня и шагом уехал. Вскоре обстрел стал затихать, а потом и совсем прекратился. С темнотой мы отошли в ближайший поселок и далеко заполночь утомленные казаки вспоминали переживание этого дня и все говорили о Кабаеве. Но, странно, ни один не удивлялся его храбрости и только изредка кто-нибудь говорил:

– Ему что, его убить не может, потому он с крестом ходит! Такова была моя первая встреча с этим героем, о котором я так много слышал.

Второй раз я его видел летом. Я, раненный, ехал по Уралу на санитарной барже. Вечером, когда я сидел с другими больными на палубе, к нам подошел на двух костылях старик, в халате, с непокрытой головой, перевязанной черной лентой. Я узнал Кабаева. Он подошел и сел рядом. Обе ноги его были забинтованы. Я заинтересовался, как он был ранен, и он мне рассказал, как он шел в цепи, наступающей на занятый большевиками Уральск, как около него убили казака, и как он выругал красных – «у, проклятые!» – и сейчас же был ранен в ногу. Но он продолжал идти. Убило второго казака около него, и ему стало страшно; как только почувствовал он страх, так упал раненый в другую ногу.

– Никогда не ругайся, сынок, и не бойся в бою, а иди с молитвою, и Господь сохранит тебя, – закончил он свой рассказ.

(Восточный фронт адмирала Колчака, с. 538–543)

Листовка духовенства 4-й Уфимской стрелковой генерала Корнилова дивизии (май 1919 г.)

Духовенство белой России осознавало, что людям с «засорившейся» совестью, как писал о революционных солдатах о. Георгий Шавельский, в борьбе за душу народа смогут твердо противостать только бойцы, укрепляющие свои силы не отвлеченными рассуждениями о демократических свободах, а полагающие основания своего подвига в вере и верности Отечеству.

ДОРОГОЙ БРАТ СТРЕЛОК!

Ты часто видишь на груди твоего брата георгиевский крестик – это знак твоего отличия, возлагаемый на грудь воина за его особые отличия.

Посмотри, кто изображен в середине этого креста – это св. великомученик Георгий, поражающий копьем страшного змея….

Помни же брат, что св. Георгий был таким же воином, как и ты, что горячая вера в Бога и несомненная надежда на Господа Сил увенчивали его славными победными лаврами и сохраняли его от лютых врагов и страшных мучений.

Веруй и ты, брат, в Бога, молись Ему и призывай Заступницу всех к помощи. Склоняй небеса молитвами своими. Будь христолюбивым воином. Знай, что ты на правом пути, что ты ведешь войну с врагами веры своей, с гонителями Церкви православной, с страшными осквернителями святынь твоих, с людьми, гордо вызвавшими самого Господа-Творца в бой, с людьми, некогда предавшими Господа Христа за 30 сребренников, а теперь прельстивших наших братьев, русских, большим жалованьем, с людьми, приверженцами апокалипсического красного дракона – слугами Антихриста.

Но ты, брат, русский стрелок, будь тверд. Не за деньги идешь ты по тернистому и кровавому пути гражданской войны, не земного рая ты ищешь в конце ее, а мирного и честного труда, плоды которого ты снова будешь собирать в свои житницы, а не отдавать их кучке нерусских людей, отвыкших от тяжелых забот о насущном хлебе и издавших целые книги законов о том, как лучше разделить чужое добро. Не помощник им в этом деле св. Георгий, не с крестом в груди, а с кровавой масонской звездой и с злобой в сердце – эти люди продолжают разрушать вековые порядки и святыни нашей Родины.

Брат, брат, но ведь ты любишь своего Господа. Ведь горит еще в тебе вера в Него, а раз так, то ты вполне должен осознавать, что для тебя значит Бог, Вера и Отечество.

Иди же, иди на защиту Веры и Родины своей. Защищай смело и безбоязненно. Пусть образ и подвиги св. Георгия воодушевляют тебя в великом и святом ратном деле.

Итак, христолюбивый воин, брат, с Богом на врага Веры и Родины. Помоги тебе Бог заслужить на память о великих ратных делах крест св. великомученика Георгия.

(Из коллекции Российской Национальной библиотеки, ФБЛ п-2/208)

Из приказа командующего Восточной группой армий (№ 5 от 15 июня 1919 г.)

Немногие вожди Белого движения смогли проникнуть в природу Гражданской войны так, как генерал Михаил Константинович Дитерихс (1874-1937 гг.), решительно придавший борьбе с большевиками в Сибири характер Крестового похода.

Призываю всех объединиться в борьбе против общего врага. НАПОМИНАЮ, ЧТО МЫ ВЕДЕМ НЕ ПОЛИТИЧЕСКУЮ БОРЬБУ, А РЕЛИГИОЗНУЮ. Не какие-либо политические платформы или кастовые, классовые начала заставляют нас проливать кровь наших отцов, братьев и сыновей. Мы боремся за поруганную и попранную веру наших отцов и дедов с кучкою пришлых людей, чуждых вере в Бога, не признающих религии и соблазнивших наших братьев высокими словами свободы, а на деле создавших палочное, полицейское рабство. Мы боремся за воссоздание Единой Великой России могучей верой своих предков, и борьбу эту будем вести с неослабной энергией.

(Генерал Дитерихс, с. 259–260)

Положение о дружинах Святого Креста

К новым крестоносцам предъявлялись прежде всего духовные требования, в ряду которых не последнее место занимала чистота слова, без которой немыслима и чистота рук и помыслов. Это полезно вспомнить сегодня, когда нередко приходится слышать, что грубое сквернословие командира понятнее солдату и способно-де быстрее подвигнуть его к действию. Заблуждения эти очевидны.

1. Дружина Святого Креста есть воинская добровольческая часть, рота, батальон, борющаяся с большевиками, как с богоотступниками, за веру и родину.

2. Каждый вступающий в дружину Святого Креста, кроме обычной присяги, дает перед Крестом и Евангелием обет верности Христу и друг другу, и в знак служения делу Христову, налагает поверх платья восьмиконечный крест.

Примечание. Крест носится только в строю.

3. Подчиняясь обычной воинской дисциплине, дружина Святого Креста, кроме того, следует особым правилам, исключающим пьянство, нечестивость, сквернословие, распущенность, притеснение мирных жителей и так далее.

4. Нарушающие обет и правила подвергаются, кроме обычных дисциплинарных взысканий, исключению из дружин Св. Креста, а в особо тяжких случаях и отлучению от церкви, как предатели дела Христова.

5. Каждая дружина Св. Креста, будучи воинской частью, есть в то же время и религиозное братство, имеющее своего Небесного Покровителя, имя которого носит (например, дружина Св. Гермогена, Св. Александра Невского, Св. Сергия Радонежского и так далее) и свои особые правила или братский устав, а все дружинники образуют единое братство Св. Креста.

6. Все дружинники именуются братьями.

Примечание 1. При обращении солдат к офицерам допустимо слово «брат» присоединять к чину, например, «брат поручик», «брат капитан» и так далее. Примечание 2. Женщины, несущие службу при дружинах Св. Креста, именуются «сестрами».

7. При соблюдении всей строгости воинской дисциплины между командным составом и солдатами дружины Св. Креста устанавливается на время похода полное равенство в пище, в удобстве, средствах передвижения и так далее.

8. В дружину Св. Креста могут поступать лица всех христианских исповеданий.

Примечание. При дружинах Св. Креста могут существовать и нехристианские отряды (например, мусульмане), сражающиеся за веру в единого Бога, подчиняющиеся своим уставам.

9. Дружины Св. Креста могут быть всех родов оружия, а равно могут быть соединяемы в более крупные части (дивизии, корпуса).

10. В случае недостаточной численности для образования самостоятельной части (полка, дивизии и так далее), дружины Святого Креста входят в состав других действующих полков, предпочтительно добровольческих, в виде отдельных рот или отдельных батальонов, но никоим образом не распределяются между ротами полка.

(Из коллекции Российской Национальной библиотеки, ФБЛ п-3/138)

Присяга дружинника

Я, брат дружины Святого Креста, обязуюсь и клянусь перед Святым Крестом и Евангелием быть верным Господу Христу, Святой Церкви и друг другу, быть трезвым, честным, совершенно не произносить бранных слов, не быть жестоким с врагом, к своим всей душой браторасположенным. Аминь.

(Генерал Дитерихс, с. 331)

Из грамоты Приамурского земского собора

На маленьком клочке русской земли в 1922 году закончила свой путь прежняя русская правда. Потребовались страшные испытания, чтобы народ понял, что ненависть любого рода, классовая ли, национальная ли, есть приобщение делу врага рода человеческого, что всякая ненависть побеждается только любовью и верой, которую в назидание потомкам изобильно явили русские люди Приамурского (ныне Приморского) края и их пламенный воевода – Михаил Константинович Дитерихс.

Люди русской земли, родные по вере, по крови, по преданности национальным историческим заветам!

К вам обращает Приамурский земский собор свое слово!

Мужайтесь! Собирайтесь с силами и духовно сплачивайтесь вокруг единого вождя, которого Господь Бог пошлет много прегрешившему перед Ним и забывшему заповеди Его в буйном и алчном своеволии русскому народу.

Пусть, как и сотни лет, будет «едино стадо и един Пастырь!» Тогда, и только тогда наступят на земле нашей мир и порядок, а с ними утишатся и исчезнут наши нестроения, голод, мор, нищета и немощь народная.

Все, что в силах наших, мы – русские люди Приамурской земли, – творим и будем творить, чтобы помочь вам, томящимся в неволе такой, которой еще не знал мир. Порабощение древнего Египта евреями, сказание о коем хранит Библия, было ничто в сравнении с нынешним порабощением России.

Но крепитесь и ждите: Велик Бог земли русской и не иссякла милость Его к ней!

И по вере нашей и вашей, по молитвам бесчисленного сонма убиенных и замученных за веру Христову и за верность и преданность Святой Руси, живы еще, будут и умножаться мужи, исполненные русской национальной чести, силы и разума; придут они к вам и явятся между вами самими, чтобы вместе с вами вернуть Народу свободу, спасти Землю Русскую и восстановить державу Российскую в ее прежнем величии и славе.

Вы – невольники на службе преступной, нерусской советской власти, делающей воистину Иудино дело губительства и предательства России, – красноармейцы и советские служащие!

Вы, которые не по доброй воле, а под страхом смерти и в тисках голода, служите и трудитесь под ярмом иноплеменников и их приспешников-богоотступников и отщепенцев России!

Выслушайте слово Земского Собора, выслушайте голос дальнего свободного края Русской Земли!

Вы – не враги наши, а наши русские несчастные братья, друзья и близкие. Ни слова упрека, ни мысли осуждения у нас нет к вам.

Мы несем к вам не меч и разорение, не месть и распри о том – кто и у кого служил и работал в русскую разруху, а братскую любовь, согласие и посильную помощь.

Мы ныне зовем вас на дружную работу для общего святого и великого дела освобождения, возрождения и спасения нашей Родины – единой, великой России.

(Генерал Дитерихс, с. 375–377)

Указ правителя Приамурского земского края (№ 65 от 17 октября 1922 г.)

Силы Земской Приамурской Рати сломлены. Двенадцать тяжелых дней борьбы одними кадрами бессмертных героев Сибири и Ледяного похода без пополнения, без патронов решили участь Приамурского земского края. Скоро его уже не станет. Он как тело умрет. Но только как тело.

В духовном отношении, в значении ярко вспыхнувшей в пределах его русской нравственно-религиозной идеологии, он никогда не умрет в истории возрождения великой Святой Руси.

Семя брошено. Оно сейчас упало еще на мало подготовленную почву; но грядущая буря ужасов коммунистической власти разнесет это семя по широкой ниве земли русской и при помощи безграничной милости Божией принесет свои плодотворные результаты.

Я горячо верю, что Россия вновь возродится в Россию Христа, Россия помазанника Божия, но что теперь мы были недостойны еще этой милости Всевышнего Творца.

(Генерал Дитерихс, с. 486)

1941 год

М. М. Пришвин

Дневники войны

В эпических событиях Великой Отечественной войны русский писатель Михаил Михайлович Пришвин (1873-1954 гг.) духовным взором увидел Голгофу народа, отринувшего жертву Христовой любви и тем принявшего на свои плечи тяжкий крест Его страданий. Потребовались почти четыре года крестного пути, чтоб хотя бы отчасти избыть соблазн революционного богоотступничества и грех братоубийственного гражданского противостояния, и величайшее перерождение в крови и муках народной души, чтобы вожди снова ощутили себя людьми, а массы – народом.

22 июня. Первое было, это пришло ясное сознание войны, как суда народа. Не забыть, что в ночь накануне войны Ляля[272] видела сон и рассказала его мне. Видела она на небе бриллиантовый крест и Пресвятую Богородицу, и все в том значении, что наступил конец чему-то и открывается завеса в иной мир.

27 июня. Все счеты забыты, идейные, политические и всякие, не по идеям живешь… Вот это самое, накопляясь в народе, и возбуждает общую всему народу силу, называемую патриотизмом.

29-30 июня. Свой дом – это лозунг фашистов, а у нас «свой» значит «наш». Наше «свой» означает земное основание лестницы вечности Да, я вечность чувствую: она есть. Но земная жизнь наша, очень короткая, для того только и существует, чтобы успеть установить лестницу в вечность.

5 июля. Весь народ поднялся. Плачьте, женщины! Лейте слезы, как можете: ни одна слеза ваша не пропадет даром. Я знаю по себе самому: именно эти слезы рождали во мне мужество. И как? А как дождь, этот небесный плач, поднимает силу земли, так в человеческой душе женские слезы…

11 июля. Мудрость жизни состоит в том, чтобы, сохранив во всей силе свое детское «жить хочется», приучить себя к мысли о необходимости расставания со всем, чем обладаешь, и даже с собственной жизнью.

28 июля. В том-то и состоит обман жизни: кому хочется жить, тот иллюзию считает действительностью, а самую сущность жизни, страдание, понимает как случай, неудачу или даже просто как проходящий сон. Пора наконец понять, что радость, преображающая мир, исходит не от мира сего и что все прекрасное, вся доброта земная появляется нам на земле, когда мы на землю смотрим не по земному.

20 августа. Сытых и самодовольных вовсе не видно, и заметно очень, что средний человек стал лучше.

29 августа. Людей хороших гораздо больше, чем нам об этом говорят и чем мы сами об этом думаем тайно: мы боимся это сказать себе вслух, как боимся оставлять неприкрытым для общего глаза свое тело.

24 октября. В уголке за моим столом икона Богородицы, Спасителя и еще Лялины маленькие иконки и монашеский наперсный крест. Смотрю на иконки и чувствую всю родину свою, какую никогда не отнимет от меня никакой враг.

25 октября. Теперь стало ясно, что московская паника[273] не случайная: паника обнаруживает слабость сознания долга, а слабость эта уничтожается репрессией (вот почему политруки).

3 ноября. Есть и у большевиков какая-то правда, и вот отчего ненавидящие их при задержке наступления немцев смущаются больше, чем следует: они смущаются возможности той правды, которую они в злобе своей пропускают…

19 ноября. Теперь даже один наступающий день нужно считать как все время. Никто и никак теперь не может сказать, будет ли за этой жизнью какая-нибудь другая благополучная. Да если бы оно и пришло то благополучие, то все равно эти дни Суда всего нашего народа, всей нашей культуры и всех нас будут значительней тех будущих дней…

2 декабря. Я в жизни своей постоянно вижу чудеса, т. е. жизненный поток для меня есть поток чудес. Единственное, что я принял за чудо в общем понимании – это был день на Невском, когда свергли царя.

Но это чудо оказалось обманом, и не радоваться надо было тогда, а плакать перед ужасом наступающих бедствий для людей, оставленных Богом.

12 декабря. Сейчас идет война всего земного шара, потому что в беде, постигнувшей нас, весь мир виноват. В этом и есть историческая задача большевиков – вскрыть язвы всего мира и нужду в спасении сделать всеобщей.

Ф. М. Смольников

Из фронтового дневника

«Дух дышит, где хочет», – вот что вспоминается при чтении скупых заметок советского офицера Федора Михайловича Смольникова. Отвергнув Бога, мы неминуемо отвергли и то, что веками животворило русский дух и питало русскую доблесть.

16.10.41 г. Москву окружает противник. Страшное время надвигается. Дух пехотинца нашего весьма невысок. Бабы нас, наверное, коромыслами будут бить скоро.

4.12.41 г. Матушка Русь, Русь святая, когда ж воспрянешь своим духом? Неужто не видишь, у самого сердца топчется ворог?

15.4.42 г. На юге, видимо наступили жаркие дни. Льется кровь. Гитлер рвется к нефти. Я не верю в его успех. Вот так же, как не верил во взятие Москвы. Не чуда ждал я тогда, а верил в силу народа. Русского народа. Правда, мы много проиграли – когда 23 года занимались развитием интернационального чувства: родина это вся земля. Я помню, как ругали тех, кто вспоминал историю русского народа. Я сам был бит в 23 и 24 году за разговоры о Суворове, Кутузове, Минине и Пожарском, о Петре Великом и т. д. Это же народное, русское, оно так крепко живет! Мы бы вот теперь, еще в начале войны больше сделали и тем больше в период наступления. А вот не сделали. Дух-то все-таки не в том расцвете, как было у наших стариков. Его надо было беречь и выпестывать, а не прививать абстракцию. Сейчас расплачиваемся кровью.

21.8.42 г. Защитники Родины! Язык на шарнирах. Все прошлые собрания до войны развратили их и не сделали солдатами… После операции наверное будет партсобрание, оно будет «разбирать» недостатки, оно будет говорить: стыдно, позор, коммунисту так не подобает и т. д. и т. п. Избитые, замызганные слова. Эх, Россия-матушка!

9.9.42 г. На книгу Суворова («Наука побеждать». – сост.) обратили внимание только тогда, когда Политуправление прислало оную с указанием: «надо прочесть и сделать реферат». Никто раньше не читал… Знамя Суворова мы поднимаем только в эту войну. До войны мы о Суворове не вспоминали. Наш солдат его не знал. Теперь горько расплачиваемся.

(Смольников Ф. М. ВОЮЕМ! Дневник фронтовика, с. 44, 59, 79, 106, 112, 115)

Директива Ставки ВГК о создании заградительных отрядов (№ 001919 от 12 сентября 1941 года)

Кризис живого, объединяющего нравственного чувства наряду с общей растерянностью и неумением воевать в первый, самый трудный период войны стал причиной низкой боевой устойчивости частей Красной Армии. Исправить это пытались репрессиями, но проверенное в годы гражданской войны средство плохо срабатывало в войну отечественную, когда Красной Армии противостояла не горсточка офицеров, кадет, юнкеров и студентов, а мощнейшая армия Европы. Вот когда сказались развратившие армию политические репрессии 1930-х годов: даже командиры и комиссары лишились голоса и присутствия духа.

Опыт борьбы с немецким фашизмом показал, что в наших стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом же нажиме со стороны противника бросают оружие, начинают кричать: «Нас окружили!» и увлекают за собой остальных бойцов. В результате подобных действий этих элементов дивизия обращается в бегство, бросает материальную часть и потом одиночками начинает выходить из леса. Подобные явления имеют место на всех фронтах. Если бы командиры и комиссары таких дивизий были на высоте своей задачи, паникерские и враждебные элементы не могли бы взять верх в дивизии. Но беда в том, что твердых и устойчивых командиров и комиссаров у нас не так много.

В целях предупреждения указанных выше нежелательных явлений на фронте Ставка Верховного главнокомандования приказывает:

1. В каждой стрелковой дивизии иметь заградительный отряд из надежных бойцов, численностью не более батальона (в расчете по 1 роте на стрелковый полк), подчиненный командиру дивизии и имеющий в своем распоряжении кроме обычного вооружения средства передвижения в виде грузовиков и несколько танков или бронемашин.

2. Задачами заградительного отряда считать прямую помощь комсоставу в поддержании и установлении твердой дисциплины в дивизии, приостановку бегства одержимых паникой военнослужащих, не останавливаясь перед применением оружия, ликвидацию инициаторов паники и бегства, поддержку честных и боевых элементов дивизии, не подверженных панике, но увлекаемых общим бегством.

(Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне, с. 85–86)

Приказ Народного Комиссара Обороны СССР (№ 0391 от 4 октября 1941 г.)

Никакими репрессиями, страхом и грубостью невозможно воспитать из солдата бойца, воина. Все эти средства свидетельствуют скорее о педагогической беспомощности командира. Способность к подвигу самостоятельно вырастает из глубины сердца, к которому командиру необходимо уметь найти путь, не уповая всецело на должностные полномочия, воздействуя, как говорили до революции, «обаянием» своей личности, т. е. морально-нравственным авторитетом.

За последнее время наблюдаются частые случаи незаконных репрессий и грубейшего превышения власти со стороны отдельных командиров и комиссаров по отношению к своим подчиненным…

Подобные нетерпимые в Красной Армии факты извращения дисциплинарной практики, превышения предоставленных прав и власти, самосудов и рукоприкладства объясняются тем, что:

а) метод убеждения неправильно отодвинули на задний план, а метод репрессий в отношении подчиненных занял первое место;

б) повседневная воспитательная работа в частях в ряде случаев подменяется руганью, репрессиями и рукоприкладством;

в) заброшен метод разъяснений и беседы командиров, комиссаров, политработников с красноармейцами и разъяснение непонятных для красноармейцев вопросов зачастую подменяется окриком, бранью и грубостью;

г) отдельные командиры и политработники в сложных условиях боя теряются, впадают в панику и собственную растерянность прикрывают применением оружия без всяких на то оснований;

д) забыта истина, что применение репрессий является крайней мерой, допустимой лишь в случаях прямого неповиновения и открытого сопротивления в условиях боевой обстановки или в случаях злостного нарушения дисциплины и порядка лицами, сознательно идущими на срыв приказов командования.

Командиры, комиссары и политработники обязаны помнить, что без правильного сочетания метода убеждения с методом принуждения немыслимо насаждение советской воинской дисциплины и укрепление политико-морального состояния войск…

Необоснованные репрессии, незаконные расстрелы, самоуправство и рукоприкладство со стороны командиров и комиссаров являются проявлением безволия и безрукости, нередко ведут к обратным результатам, способствуют падению воинской дисциплины и политико-морального состояния войск и могут толкнуть нестойких бойцов к перебежкам на сторону противника.

Приказываю:

1. Восстановить в правах воспитательную работу, широко использовать метод убеждения, не подменять повседневную разъяснительную работу администрированием и репрессиями.

2. Всем командирам, политработникам и начальникам повседневно беседовать с красноармейцами, разъясняя им необходимость железной воинской дисциплины, честного выполнения своего воинского долга, военной присяги и приказов командира и начальника. В беседах разъяснять также, что над нашей Родиной нависла серьезная угроза, что для разгрома врага нужны величайшее самопожертвование, непоколебимая стойкость в бою, презрение к смерти и беспощадная борьба с трусами, дезертирами, членовредителями, провокаторами и изменниками Родины.

3. Широко разъяснять начальствующему составу, что самосуды, рукоприкладство и площадная брань, унижающая звание воина Красной Армии, ведут не к укреплению, а к подрыву дисциплины и авторитета командира и политработника.

4. Самым решительным образом, вплоть до предания виновных суду военного трибунала, бороться со всеми явлениями незаконных репрессий, рукоприкладства и самосудов.

(Приказы народного комиссара обороны СССР, с. 108–109)

А. Бек

Волоколамское шоссе

Писатель Александр Бек устами героя своей повести Баурджана Момыш-улы – в битве под Москвой командира батальона знаменитой 316-й панфиловской дивизии – отмечает, что в тех тяжелейших боях, когда сжималась готовая распрямиться пружина народного сопротивления, природная «жажда жизни» народа, как писал о ней Пришвин, выступала могущественным источником его силы.

Дордия держал речь, заглядывая изредка в бумажку. Это были правильные слова, это были святые истины. Я услышал, что германский фашизм вероломно напал на нашу Родину, что враг угрожает Москве, что Родина требует от нас, если нужно, умереть, но не пропустить врага, что мы, бойцы Красной Армии, обязаны сражаться, не жалея самого драгоценного – жизни.

Я посмотрел на бойцов. Они сидели, прижавшись друг к другу, опустив головы или глядя в пространство, угрюмые, усталые.

Эх, политрук Дордия, что-то плохо тебя слушают…

Быть может, завтра, послезавтра ему придется с колотящимся сердцем под огнем перебегать из окопа в окоп, когда рядом с грохотом будет вздыматься земля. И там, а не под тихим небом беседовать с бойцами. Впоследствии я видел его в такие часы – у него была и своя улыбка, и свои, не записанные на бумажку слова.

Но в тот день, переживая, как и все, что-то для него бесконечно важное, он не мог или не умел донести это чувство до сердца бойцов. Он повторял: «Родина требует», «Родина приказывает»… Когда он произносил: «стоять насмерть», «умрем, но не отступим», по тону чувствовалось, что он выражает свои думы, созревшую в нем решимость, но…

Зачем говоришь готовыми фразами, политрук Дордия? Ведь не только сталь, но и слова, даже самые святые, срабатываются, «пробуксовывают», как шестерня со стершимися зубьями, если ты не дал им свежей нарезки. И зачем ты все время твердишь «умереть, умереть»? Это ли теперь надо сказать? Ты, наверное, думаешь: в этом жестокая правда войны – правда, которую надо увидеть, не отворачивая взора, надо принять и внушить.

Я подождал, пока Дордия кончит. Потом поднял одного красноармейца:

– Ты знаешь, что такое Родина?

– Знаю, товарищ комбат.

– Ну, отвечай…

– Это наш Советский Союз, наша территория.

– Садись. Спросил другого:

– А ты как ответишь?

– Родина – это… это где я родился… Ну, как бы выразиться… местность…

– Садись. А ты?

– Родина? Это наше Советское правительство… Эта… Ну, взять, скажем, Москву… Мы ее вот сейчас отстаиваем. Я там не был… Я ее не видел, но это Родина…

– Значит, Родины ты не видел? Он молчит.

– Так что же такое Родина? Стали просить:

– Разъясните!

– Хорошо, разъясню… Ты жить хочешь?

– Хочу.

– Кто жить не хочет, поднимите руки.

Ни одна рука не поднялась. Но головы уже не были понурены – бойцы заинтересовались. В эти дни они много раз слышали: «смерть», а я говорил о жизни.

– Все хотят жить? Хорошо. Спрашиваю красноармейца:

– Женат?

– Да.

– Хочешь вернуться домой, обнять жену, обнять детей?

– Сейчас не до дому… надо воевать.

– Ну а после войны? Хочешь?

– Кто не захочет…

– Нет, ты не хочешь!

– Как не хочу?

– От тебя зависит – вернуться или не вернуться. Это в твоих руках. Хочешь остаться в живых? Значит, ты должен убить того, кто стремится убить тебя. А что ты сделал для того, чтобы сохранить жизнь в бою и вернуться после войны домой? Из винтовки отлично стреляешь?

– Нет.

– Ну вот… Значит, не убьешь немца. Он тебя убьет. Не вернешься домой живым. Перебегаешь хорошо?

– Да так себе.

– Ползаешь хорошо?

– Нет.

– Ну вот… Подстрелит тебя немец. Чего же ты говоришь, что хочешь жить? Гранату хорошо бросаешь? Маскируешься хорошо? Окапываешься хорошо?

– Окапываюсь хорошо.

– Врешь! С ленцой окапываешься. Сколько раз я заставлял тебя накат раскидывать?

– Один раз.

– И после этого ты заявляешь, что хочешь жить? Нет, ты не хочешь жить! Верно, товарищи? Не хочет он жить?

Я уже вижу улыбки, – у иных уже чуть отлегло от сердца. Но красноармеец говорит:

– Хочу, товарищ комбат.

– Хотеть мало… желание надо подкреплять делами. А ты словами говоришь, что хочешь жить, а делами в могилу лезешь. А я оттуда тебя крючком вытаскиваю.

Пронесся смех, первый смех от души, услышанный мною за последние два дня. Я продолжал:

– Когда я расшвыриваю жидкий накат в твоем окопе, я делаю это для тебя. Ведь там не мне сидеть. Когда я ругаю тебя за грязную винтовку, я делаю это для тебя. Ведь не мне из нее стрелять. Все, что от тебя требуют, все, что тебе приказывают, делается для тебя. Теперь понял, что такое Родина?

– Нет, товарищ комбат.

– Родина – это ты! Убей того, кто хочет убить тебя! Кому это надо? Тебе, твоей жене, твоему отцу и матери, твоим детям!

Бойцы слушали. Рядом присел политрук Дордия, он смотрел на меня, запрокинув голову, изредка помаргивая, когда на ресницы садились пушинки снега. Иногда на его лице появлялась невольная улыбка.

Говоря, я обращался и к нему. Я желал, чтобы и он, политрук Дордия, готовивший себя, как и все, к первому бою, уверился: жестокая правда войны не в слове «умри», а в слове «убей».

Я не употреблял термина «инстинкт», но взывал к нему, к могучему инстинкту сохранения жизни. Я стремился возбудить и напрячь его для победы в бою.

– Враг идет убить и тебя и меня, – продолжал я. – Я учу тебя, я требую: убей его, сумей убить, потому что и я хочу жить. И каждый из нас велит тебе, каждый приказывает: убей – мы хотим жить! И ты требуешь от товарища – обязан требовать, если действительно хочешь жить, – убей! Родина – это ты. Родина – это мы, наши семьи, наши матери, наши жены и дети. Родина – это наш народ. Может быть, тебя все-таки настигнет пуля, но сначала убей! Истреби, сколько сможешь! Этим сохранишь в живых его, и его, и его (я указывал пальцем на бойцов) – товарищей по окопу и винтовке! Я, ваш командир, хочу исполнить веление наших жен и матерей, веление нашего народа. Хочу вести в бой не умирать, а жить! Понятно? Все!

1942 год

М. М. Пришвин

Дневники войны

Как ни ужасен был 41-й год, но следующий 1942 год ознаменовался еще более тяжелыми утратами. Их груз ложился на сердце женщины: жены и матери. И мы видим, что вопль материнский, обращенный к заступничеству вечных наших молитвенников, защитников и покровителей, дошел до Неба. На фронте и в тылу мы видим постепенное вызревание нового чувства, новой любви – любви к своему народу, как коллективному носителю идеи движения к нравственному совершенству, пусть и не всеми еще осознаваемому как религиозное, но несомненно питающемуся ее корнями, имеющему высокую духовную природу.

26 января. Если человек, желая сделать людям добро, отказывается от Бога и заявляет, что Бога нет, то он неминуемо сам становится в положение Бога. И сделавшись Богом из человека, человеко-богом, он как человек неминуемо должен страдать, принимать все страданья, как будто настоящий Бог не пострадал за грехи наши.

27 февраля. Ужас войны не в этой физической смерти, иногда даже героической и радостной, а в том, как страдают в тылу те, кто их любит.

3 марта. К нам вечером приходил сержант, рассказывал о войне, начиная с бегства по Белоруссии, кончая нынешним наступлением. Очевидно, народный дух уложился в рамки необходимости и теперь его уже не сломить.

6 марта. На всю деревню голосит бабушка Аграфена: «Ой, жизнь моя Ванюшка!» Ванюшку убили. «Ой, жизнь моя, Николаюшка!» Николаюшку чахоточного сегодня угнали. «Ой, катися слеза по лицу моему!» Слушаю я этот вопль, и даже меня в мои годы подмывает злоба на немца, и тянет она включиться в массу, идущую на врага…

8 марта. Удивляюсь, слушая о Ленинграде. Молитва смертельная. В церквях ленинградских когда молятся, то кричат, вот какая молитва!

9 марта. С детства мы говорим «народ», как что-то священное, и много перевидели подвижников и мучеников за народное дело, за его землю и волю. Только теперь начинаю понимать, что этот народ не есть какой-то видимый народ, а сокровенный в нас самих огонь, и что это не только мужики или рабочие, и даже не только русские люди, как Пушкин, Достоевский, Толстой, а общий огонь, свидетельствующий о человеке, продолжающем начатое без него творчество мира. Только и чувствуя, и зная в себе самом этот огонь, можно теперь жить и надеяться.

19 апреля. Наше время требует проповеди той же радости жизни, как социализм, с той разницей, что носителем этой радости становится не аморфная человечина, а личность, рождаемая Христом в человеке и продолжающая свое развитие в Духе: творческая личность.

13 мая. В Москве оптимизм. Это личное сознание, что немецким способом, прямым и насильственным, нельзя удержать в руках весь мир и привести к одному знаменателю.

27 июля. Время требует от писателя прославления вражды, возбуждения ненависти к врагам. А мы в это время взялись за любовь, поставили задачу себе сказать о любви такое, чего о ней еще не сказал ни один поэт и художник. И мы уверены в том, и знаем, что наше время придет, как все знают, что, рано ли, поздно ли, война кончится.

13 августа. Мне тогда представилась вся наша революция необходимостью насилия над обществом, одряхлевшим в мечте о жизни, основанной на едином законе любви, переделанном в благодушие. Так ясно тогда казалось, что стоит покрепче нажать, поскорее прогнать всех через разумно устроенную мясорубку, и выйдет настоящий человек, настоящая жизнь. Тогда массы побежали в мясорубку, а единицы, верующие в то, что Царство Божие внутри нас и нет никакого выхода на стороне, погибли. И они должны были погибнуть, как мученики.

12 ноября. Целый народ, миллионы немцев поднимаются над миром во всей ограниченности своего духа, потому что господство само по себе есть ограничение духа.

26 ноября. Разве эта война не есть демонстрация немецкого Ratio против Логоса?[274] Разве и вся эта германская культура не есть в этом смысле постепенное падение? И вся цивилизация?

25 декабря. То, что я себя понимаю как «русского», и мне хорошо бывает, когда мой читатель говорит: «какой вы русский!» – сущность этой хорошей русскости таится в православии: оттуда всякими кривыми и прямыми и несознаваемыми путями прошло в мою душу то русское, хорошее.

М. А. Шолохов

Они сражались за Родину

В эпизоде романа Михаила Александровича Шолохова отразилась вся трагическая дихотомия духовности советского человека, в трудные времена обращавшегося к впитанной с молоком матери молитве и вере в Бога, но уже стыдившегося ее, как признака слабости и «отсталости». К сожалению, в отличие от наших предков, мы постепенно отвыкали благодарить Господа за его благодеяния: вот и персонаж романа солдат Иван Звягинцев, переживший артобстрел, больше думал, что он скажет своему другу Петру Лопахину, чем испытывал благодарность за спасение.

Сотни снарядов и мин, со свистом и воем вспарывая горячий воздух, летели из-за высот, рвались возле окопов, вздымая брызжущие осколками черные фонтаны земли и дыма, вдоль и поперек перепахивая и без того сплошь усеянную воронками извилистую линию обороны. Разрывы следовали один за другим с непостижимой быстротой, а когда сливались, над дрожавшей от обстрела землей вставал протяжный, тяжко колеблющийся, всеподавляющий гул.

Давно уже не был Звягинцев под таким сосредоточенным и плотным огнем, давно не испытывал столь отчаянного, тупо сверлящего сердце страха… Так часто и густо ложились поблизости мины и снаряды, такой неумолчный и все нарастающий бушевал вокруг грохот, что Звягинцев, вначале кое-как крепившийся, под конец утратил и редко покидавшее его мужество и надежду уцелеть в этом аду…

Бессонные ночи, предельная усталость и напряжение шестичасового боя, очевидно, сделали свое дело, и когда слева, неподалеку от окопа, разорвался крупнокалиберный снаряд, а потом, прорезав шум боя, прозвучал короткий, неистовый крик раненого соседа, – внутри у Звягинцева вдруг словно что-то надломилось. Он резко вздрогнул, прижался к передней стенке окопа грудью, плечами, всем своим крупным телом и, сжав кулаки так, что онемели кончики пальцев, широко раскрыл глаза. Ему казалось, что от громовых ударов вся земля под ним ходит ходуном и колотится, будто в лихорадке, и он, сам охваченный безудержной дрожью, все плотнее прижимался к такой же дрожавшей от разрывов земле, ища и не находя у нее защиты, безнадежно утеряв в эти минуты былую уверенность в том, что уж кого-кого, а его, Ивана Звягинцева, родная земля непременно укроет и оборонит от смерти…

Только на миг мелькнула у него четко оформившаяся мысль: «Надо бы окоп поглубже отрыть», – а потом уже не было ни связных мыслей, ни чувств, ничего, кроме жадно сосавшего сердце страха. Мокрый от пота, оглохший от свирепого грохота, Звягинцев закрыл глаза, безвольно уронил между колен большие руки, опустил низко голову и, с трудом проглотив слюну, ставшую почему-то горькой, как желчь, беззвучно шевеля побелевшими губами, начал молиться.

В далеком детстве, еще когда учился в сельской церковно-приходской школе, по праздникам ходил маленький Ваня Звягинцев с матерью в церковь, наизусть знал всякие молитвы, но с той поры в течение долгих лет никогда никакими просьбами не беспокоил бога, перезабыл все до одной молитвы – и теперь молился на свой лад, коротко и настойчиво шепча одно и то же: «Господи, спаси! Не дай меня в трату, Господи!..»

Прошло несколько томительных, нескончаемо долгих минут. Огонь не утихал… Звягинцев рывком поднял голову, снова сжал кулаки до хруста в суставах, глядя припухшими, яростно сверкающими глазами в стенку окопа, с которой при каждом разрыве неслышно, но щедро осыпалась земля, стал громко выкрикивать ругательства. Он ругался так, что на этот раз, если бы слышал, ему мог бы позавидовать и сам Лопахин. Но и это не принесло облегчения. Он умолк. Постепенно им овладело гнетущее безразличие… Сдвинув с подбородка мокрый от пота и скользкий ремень, Звягинцев снял каску, прижался небритой, пепельно-серой щекою к стенке окопа, устало, отрешенно подумал: «Скорей бы убили, что ли…»

А кругом все бешено гремело и клокотало в дыму, в пыли, в желтых вспышках разрывов. Артиллерийская подготовка длилась немногим более получаса, но Звягинцев за это время будто бы вторую жизнь прожил. Под конец у него несколько раз являлось сумасшедшее желание: выскочить из окопа и бежать туда, к высотам, навстречу двигавшейся на окопы сплошной, черной стене разрывов, и только большим напряжением воли он удерживал себя от этого бессмысленного поступка.

Когда немецкая артиллерия перенесла огонь в глубину обороны и гулкие удары рвущихся снарядов зачастили по горящему хутору и еще дальше, где-то по мелкорослому и редкому дубняку луговой поймы, – Звягинцев, осунувшийся и постаревший за эти злосчастные полчаса, механическим движением надел каску, вытер рукавом запыленные затвор и прицельную рамку винтовки, выглянул из окопа.

Вдали, перевалив через высотки, под прикрытием танков, густыми цепями двигалась немецкая пехота. Звягинцев услышал смягченный расстоянием гул моторов, разноголосый рев идущих в атаку немецких солдат и как-то незаметно для самого себя поборол подступившее к горлу удушье, весь подобрался. Хотя сердце его все еще продолжало биться учащенно и неровно, но от недавней беспомощной растерянности не осталось и следа. Мягко ныряющие на ухабах танки, орущие, подстегивающие себя криком немцы – это была опасность зримая, с которой можно было бороться, нечто такое, к чему Звягинцев уже привык. Здесь в конце концов кое-что зависело и от него, Ивана Звягинцева; по крайней мере он мог теперь защищаться, а не сидеть сложа руки и не ждать в бессильном отчаянии, когда какой-нибудь одуревший от жары, невидимый немец-наводчик прямо в окопе накроет его шалым снарядом…

Звягинцев глотнул из фляги теплой, пахнущей илом воды и окончательно пришел в себя: впервые почувствовал, что смертельно хочет курить, пожалел о том, что теперь уже не успеет свернуть папироску и затянуться хотя бы несколько раз. Вспомнив только что пережитый им страх и то, как молился, он с сожалением, словно о ком-то постороннем, подумал: «Ведь вот до чего довели человека, сволочи!» А потом представил язвительную улыбочку Лопахина и тут же предусмотрительно решил: «Об этом случае надо приправить молчок – не дай бог рассказать Петру, он же проходу тогда не даст, поедом съест! Оно, конечно, мне, как беспартийному, вся эта религия вроде бы и не воспрещается, а все-таки не очень… не так, чтобы очень фигуристо у меня получилось…»

Он испытывал какое-то внутреннее неудобство и стыд, вспоминая пережитое, но искать весомых самооправданий у него не было ни времени, ни охоты, и он мысленно отмахнулся от всего этого, конфузливо покряхтел, со злостью сказал про себя: «Эка беда-то какая, что помолился немножко, да и помолился-то самую малость… Небось нужда заставит, еще и не такое коленце выкинешь! Смерть-то, она – не родная тетка, она, стерва, всем одинаково страшна – и партийному, и беспартийному, и всякому иному прочему человеку…»

О. А. Рябов

Из военного дневника отца

Война поколебала прежде незыблемые устои советского государства. В коммунистическую партию на передовой принимали уже не благодаря знанию ее устава и программы или социальному происхождению, а по тому, как человек служил Родине, насколько ответственно он исполнял свой солдатский долг перед народом.

28.11.42 г. Теперь я коммунист! Два месяца назад… меня разыскал политрук со словами: «Нам, Рябов, надо серьезно поговорить. Пойдем погуляем!»

Мы отошли к лесу и по дороге он сказал, чтобы я написал заявление с просьбой принять меня в партию, на что я ответил: «У меня отец арестован как враг народа».

Мой собеседник жестко парировал: «Это там на гражданке пускай разбираются, а здесь идет война, и ты, Рябов, нужен партии! Понимаешь, всех людей можно разделить, независимо от происхождения, образования, положения в обществе, на тех, кто считает, что им все должны и тех, кто считает, что сами всем должны: должны помогать, должны руководить, должны нести ответственность. Должны служить Родине! И это самое главное! Институт дворянства уничтожен, и это правильно: дворянство выродилось и перестало должным образом служить Отечеству, что являлось его основной обязанностью. На фронтах империалистической войны трудно было найти столбовых дворян. Но во все времена на Руси существовала надсоциальная и надклассовая прослойка народа, глубоко преданного Родине. Сейчас эти люди в коммунистической партии».

Его слова убедили меня: наш дед был дворянин, а папа – член ВКП(б) с 1907 года.

$$!(Четыре с лишним года. Военный дневник, с. 93–94)

Из дневника Федора Никонова

Строки не вернувшегося с войны солдата показывают, что заветы предков постепенно припоминались, обретали новое звучание на полях сражений.

4. XI. 1942 г. Кончится война, пройдут годы, и мы сами себе не будем верить, сколько поизмесили грязи, а что уж говорить о потомках. Они и представления не будут иметь, что такое солдатская жизнь на войне. Они, поди, будут думать, что тут сплошные героические подвиги (как и я когда-то думал), а солдатский подвиг еще с суворовских времен состоит в преодолении невзгод на войне, а атака – это завершение подвига. Если ты не скис еще до атаки, если у тебя бодрый дух, ты и в атаке победишь, у тебя хватит сил. Солдат, как правило, погибает еще до боя, вернее, обрекает себя еще до первого выстрела. У меня, наверно, хороший характер, я не падал духом даже в самые трудные дни сорок первого.

(Говорят мертвые и живые, с. 80)

1943 год

М. М. Пришвин

Дневники войны

Год, как говорят историки, коренного перелома в войне ознаменовался и завершением перестройки народного сознания. Родина перестала восприниматься в расколотом революцией и гражданской войной обществе с позиции идеи монархической или социалистической, сложившись в мощный символ духовно-почвенной связи, в то, «что в любом испытании у нас никому не отнять». Нельзя не признать, что великая идея родины у значительной части советского населения заменила религиозную идею, которой питалось российское общественное сознание до 1917 года.

16 января. Прошлую кампанию немцы, наступая на Москву, убедились, что прямая не есть кратчайшее расстояние между Москвой и Берлином. В нынешнюю кампанию, 42-го года, они убедились под Сталинградом, что и кривая не есть истинный путь.

5 февраля. «Война учит всех», – пришло мне в голову, когда я снимал за картошку[275] двух мальчишек по 15 лет. У одного были на груди стрелковые ордена[276], и я не знал, как мне с ними быть, потому что в комнате стена мешала отодвинуть аппарат, чтобы могли выйти ордена.

– Что делать, – сказал я, – если снять ордена, то обрежется сверху голова, волосы почти до самого лба, а сохранить голову – срежем ордена.

– Режь голову! – ответил мальчик.

А сколько я их видел таких, идет на войну ярым контрой (контрреволюционером. – сост.), бахвалится, собирается в лес убежать на дезертирское положение, а попал на войну – и там стал героем.

8 февраля. Прошлый год весь народ, как невеста, ждал жениха и в немце видел героя-освободителя. Но жених явился с самыми грубыми требованиями, и разгневанная невеста погнала его, хлопая говеной метлой по заднице. Правда, что же другого осталось русскому человеку: дом разорен и нет ничего, и мечты больше нет: гнать, гнать!

20 февраля. О наших потерях больше не думают. Тут не в одной победе, тут и в оправдании потерь достижением победы и близости конца. Нет! Тут что-то нажилось нами в процессе разрушения: особое чувство народного бессмертия, как-то так стало на душе, что не в этом дело, не в числе убитых, что убить всех до конца невозможно.

28 февраля. Тем-то и силен русский человек, что он не резко очерчен: глядеть прямо – человек как человек, а по краям расплывается так, что и не поймешь, где именно кончается этот и начинается другой человек, и в этом вся сила: один выбыл, соседи сливаются, и опять сила…

Из этого все и происходит, что нет у тебя ничего, подлежащего счету, мере, охране. И вот этот нигилизм у себя для единства коллектива самое-самое добро. И это «добро» пересилило даже «добро» немцев: у нас это глубже, проще, правдивей и сильней, их коллективизм деланный, а наш природный.

– За что ты сражаешься? – спрашивает Рузвельт американского солдата.

– За баптистскую церковь в моем переулке, – отвечает солдат.

– За что ты? – спрашивает русского.

У него нет ничего, и оттого он ясно ответит:

– За родину.

10 марта. На глазах наших совершаются чудеса: у русского все отнимают, и в то же время в душе его, может быть, впервые отчетливо, ощутимо складывается родина, из ничего сила берется, и последние из последних гонят первейших воинов – немцев, и множество чудесного, непонятного осуществляется и становится видимым.

9 июня. Самое грубое и необходимое дело в природе есть убийство. Но люди придумали в обход возмездия за убийство и необходимости жертвы организацию: соединяются два человека, один не убивает, а только приказывает убить и тем освобождает себя сначала от физической грубости дела и от страха возмездия, потому что ведь и не он сам приказал, он только передал чей-то приказ по назначению. И кто убивает – физически грубый человек – палач или раб, он тоже теперь не убийца: он выполнил приказ. Так благодаря организации человек, как лично ответственное существо, делается безликим, и так человеком создается вторая природа, в которой, как и в первой, становится можно убивать. Общая (тотальная) война есть последствие личной безответственности в убийстве. Задача писателя после этой войны довести это по мере сил до более широкого сознания.

22 октября. Любовь – это история личности. Война – история общества.

5 ноября. Подмена любви верой в знание привела к подмене личного усилия переменой внешних условий существования. Вследствие этого стремление познать себя подменялось техникой, и машина сделалась идолом, противопоставленным личности. Люди, утратив понимание личных отношений, отдались во власть идолов: так произошла подмена культуры, как связи между людьми, цивилизацией, связью вещей. И так вера в знание, поднимающая личность человека ввысь (самолет), стала орудием смерти личности.

10 ноября. Забота о всех дело государства и общества. Забота о каждом (личности) – дело религии.

Приказ наркома обороны (№ 053 от 24 января 1943 г.

Уже не страхом репрессии двигали в бой солдат политработники; они взяли на себя, как до них в Великую войну военное духовенство, социальное служение воинству. Забота о труженике-солдате отражала признание государством его великой роли спасителя Отечества.

Видимо, некоторые командиры и политработники до сих пор не поняли простой истины, что боеспособность и политико-моральное состояние войск в значительной мере зависит от того, как накормлены, одеты и обуты бойцы, где и как организован их отдых.

Видимо, некоторые командиры и политработники до сих пор не поняли того, что повседневная забота о быте и нуждах бойцов является важнейшей составной частью всей партийно-политической работы в Красной Армии, что без этой работы агитация и пропаганда обесцениваются, превращаются в пустозвонство и болтовню.

Приказываю:

1. Политработники Красной Армии должны твердо усвоить, что у них нет более важных обязанностей, кроме политического воспитания и заботы об удовлетворении материально-бытовых нужд и культурных запросов бойцов.

2. Строжайше следить за тем, чтобы до бойцов доходило все продовольствие, положенное по установленным нормам, чтобы доброкачественно приготовленная и горячая пища своевременно доставлялась бойцам в окопы, дзоты, блиндажи и землянки.

3. Систематически проверять, все ли бойцы, особенно на передовых позициях, имеют зимнее обмундирование и подогнано ли оно по росту, все ли бойцы имеют исправную и теплую обувь, как утеплены ДЗОТы[277], землянки и блиндажи, как организована стрижка и бритье, мытье в бане, смена белья, имеются ли места, где бойцы могли бы обсушиться и привести в порядок обмундирование и обувь.

Добиться того, чтобы бойцы имели у себя иголку, нитки, запасные крючки и пуговицы. Для более сложной починки создать в подразделениях хозяйственные уголки, где красноармейцы могли бы найти починочный материал, дратву, шило и т. п.

4. Принять все меры к тому, чтобы предупредить простудные заболевания и обмораживание. Постоянно проверять готовность санитарных учреждений и частей к эвакуации раненых из района боевых действий и оказанию им немедленной медицинской помощи. Следить за тем, чтобы медсанбаты и госпитали были всегда обеспечены топливом.

5. Неустанно следить за тем, чтобы командиры и политработники повседневно заботились о материально-бытовых условиях жизни бойцов, чтобы они большую часть времени проводили вместе с бойцами в траншеях, окопах, блиндажах и землянках… Командиры и политработники должны понять, что они не имеют морального права принимать пищу сами до тех пор, пока не будут накормлены бойцы их подразделений.

6. В воспитательной работе с командно-начальствующим составом широко популяризировать примеры заботы о своих подчиненных великих русских полководцев Суворова и Кутузова…

(Русский архив: Великая Отечественная, т. 13, с. 37)

Листовка-обращение к войскам перед началом Орловской наступательной операции

Новым, точнее, основательно забытым языком, языком Суворова и Кутузова заговорили советские командиры и политработники, и победа, как встарь, распростерла над нашими войсками свои легкие крыла.

Доблестные воины! Победоносное шествие Красной Армии севернее и восточнее Орла, сметая все на своем пути, устремляется вперед. Немецкие бандиты, утопая в собственной черной крови, огрызаясь, как раненый зверь, отступают. Гитлеровцы делают попытки вывести свои войска из-под нашего удара.

Не выйдет!

Нам приказано – неотступно преследовать заклятого врага, не давая ему ни отдыха, ни пощады. Не выпустим фашистов из орловского мешка, задушим, уничтожим их!

Доблестные пехотинцы и артиллеристы, минометчики и танкисты!

Гоните фашистскую погань, не давайте ей возможности оторваться от нас, перехватывайте путь отхода врага, разобщайте и бейте противника порознь.

Проявляйте умение, военную хитрость и смекалку – расчленяйте, окружайте и истребляйте фашистские полчища.

Преследуйте обессилевшего врага с полным напряжением сил. Равняйтесь по тем, кто идет впереди! Помните заветы русского полководца СУВОРОВА: «Если сказано: вперед! так я не знаю, что такое усталость».

ПОМНИ: бегущий враг устает больше, чем ты – наступающий воин. Оттеснен враг – неудача, отрезан, окружен, истреблен – УДАЧА. Чем сильнее наши удары, тем быстрее враг теряет устойчивость и сдается в плен. Фашистский зверь будет продолжать сопротивление, и недооценка его сил, зазнайство принесут нам только вред.

(Курская битва. Хроника, факты, люди, с. 128–129)

1944 год

М. М. Пришвин

Дневники войны

В 1944 году победы стали уже привычным делом, но не стали привычным и обыденным потери. Душа народная (по природе своей – христианка, по Тертуллиану) не ожесточилась при виде океана пролитой крови, но сохранила способность к сопереживанию. Как прежде христианская нравственность питалась подвигом жертвенной любви Спасителя, так теперь новая советская нравственность находила основание в подвиге жертвенной любви коллективного существа, называемого народом. Эта жертва, утучнившая бедные пажити родины телами и пролитой кровью павших и замученных, постепенно приобретала характер святыни, сообщая понятию Родины сакральный смысл. «Ведь земля – это наша душа», – так выразил это впоследствии В. Высоцкий. Патриотизм советского человека, таким образом, обретал черты религиозные, на десятилетия вперед обеспечивая прочное основания бытию советского общества. Именно поэтому значительная часть русской интеллигенции, до того отстраненно относившаяся к советскому государству, почувствовав новую правду его жизни, правду, взрощенную на бескорыстной народной жертве, стала деятельным соработником патриотической идеи, заменив верностью ей прежнюю свою обезверившуюся религиозность. Сам М. М. Пришвин задумывался в этот период, а не вступить ли ему в партию.

28 января. Едва ли возможна какая-либо на земле жизнь без греха, потому что грех есть бродило сознания. Но это вовсе не значит, что каждый из нас для продвижения по пути сознания должен непременно совершить грех. Напротив, каждый, сознавая ужасный грех человека в прошлом, должен строить свою личную жизнь, обходя всякий грех, по возможности даже и безгрешно. И тем более так должен поступать художник слова и еще во время войны, как всем очевидного греха всего человечества. Именно не из греха и всякого соотношения к греху должен художник являть теперь слово.

2 февраля. Если в законе, охраняющем жизнь людей от разложения, появится слабость, тогда народ встает во имя правды и этот народно-стихийный страшный суд без участия Бога любви, во имя одной лишь правды и есть революция.

27 февраля. Война как испытание всей любви: столько слов наговорили о любви, что теперь уже ничего не понять, но война – это проверка словам.

9 мая. На электричке ехал в вагоне, вошли слепые, один играл на гармошке, другой пел о том, как на Западном фронте геройской смертью погиб молодой человек, и как дома плакала его мать. Все женщины в вагоне плакали, видно было насквозь, как много в стране страданий и горя, так много, что, глядя на плачущих, даешь себе обет как можно осторожней обращаться с людьми на улице, в трамваях: почти каждая женщина – сосуд страданий и горя.

16 июня.

– Рузвельт все-таки в молитве своей[278] не упомянул Христа.

– Довольно и Бога…

– Нет, не довольно, боги же бывают разные, и Гитлер тоже ведет именем Бога. Только в Христе истина.

13 июля. Всем хочется быть героем, попробует и останется ни с чем. Бывало, в юности едешь домой героем: чего-чего о себе не надумаешь и везешь показать домой. А когда приехал, всего-то тебя рассмотрят, и тебе самому станет стыдно за свой надуманный героизм, за свою позу. Среди родных, просто любящих людей ты проверяешь себя и сбрасываешь все лишнее. В наше время героических требований к личности Чехов, яркий представитель нашего русского родного дома, каждому претенденту на героя может служить проверкой: действительно ли ты цвет или пустоцвет.

27 августа. Побеждает ведь все-таки прежний, слежавшийся, как торф, русский человек: его вынули из болота, подсушили, и он загорелся.

31 августа. Победа нарастает не по дням, а по минутам. И вместе с тем начинает колыхаться туман, в котором жили мы, ослепленные и придавленные. Как будто везли нас 27 лет в запломбированном вагоне с закрытыми окнами, и вот теперь наконец после победы мы выходим и оглядываемся. Оказывается, все вообще наши начальники так же, как и мы, ехали не по своей воле, и еще больше! В конце концов никто не знал, куда мы несемся.

16 октября. В том именно героизм, что чем меньше остается жизни, тем больше требуется силы сознания в борьбе со смертью за жизнь и так вплоть до решимости свободно, охотно и радостно жизнь свою отдать и тем самым утвердить волю Божью над смертью («Смертию смерть поправ»).

15 ноября. Русский народ крестили водой в Днепре, и с тех пор русский народ воспитывался идеями православной церкви. Ныне крестили народ не водой, а огнем.

Н. Старшинов

«Ракет зеленые огни…»

Ракет зеленые огни

По бледным лицам полоснули.

Пониже голову пригни

И, как шальной, не лезь под пули.

Приказ: «Вперед!»

Команда: «Встать!»

Опять товарища бужу я.

А кто-то звал родную мать,

А кто-то вспоминал – чужую.

Когда, нарушив забытье,

Орудия заголосили,

Никто не крикнул: «За Россию!..»

А шли и гибли

За нее.

(1944 г.)

П. Г. Григоренко

Случай

Точка зрения на проявление воли Божией генерала Петра Григорьевича Григоренко была весьма характерна для новой советской духовности. Во многом она повторяется в мировоззрении современного российского общества.

Когда головной из нашей колонны вышел на очередную поляну, на опушку обрушился минометный налет. Когда я очнулся, лицо было мокрое. Дотронулся – кровь. Мне сделали перевязку. Когда уже собирались трогаться, я вдруг вспомнил: «А где моя каска?». Ординарец бросился искать. Через некоторое время подошел и каким-то странно сниженным голосом сказал: вы посмотрите!» Я взглянул. Он держал в руках мою каску, в которую воткнулся, проломив ее, и застрял осколок мины величиной с ладонь.

Помолчав, [он] сказал: «А ведь это Бог вас надоумил, Петр Григорьевич, насчет касок. Это по его внушению вы так горячо стояли за них. Что с вами сейчас было бы, если бы вы не вняли голосу Божьему?»

Таков этот случай. Случай, а не предначертание. Вряд ли можно согласиться, что Бог со мной в игрушки играл: введешь каски – спасешь жизнь свою. Не введешь – на тебя готова мина и осколок для твоей головы.

Не так просто проявляется воля Божья. Война, как, впрочем, и вся жизнь, движется не только промыслом Божьим, но и столкновением многих воль и зависимыми от нас случайностями. На войне жизни и смерти множеств сосредоточены на небольших пространствах, и случайности здесь, ввиду их множественной схожести и повторяемости, часто выглядят как предопределение, как судьба, как промысел Божий. Отнюдь не отрицая последнего, я против того, чтобы сводить все к этому, даже тогда, когда смерть выглядит чудом. Каждый раз, видя чудо спасения или чудо смерти, я вспоминаю слова отца Владимира: «Бог тебе не нянька. Он дал тебе разум и тем оградил тебя от несчастий».

Подтверждение тому я видел неоднократно. И в каждом чуде видно проявление чуда Божьего, разума человеческого или же случая.

Значение разума, хладнокровия, боевого опыта, предусмотрительности – в общем, личных качеств – для выживания на войне трудно переоценить, но элемент мистики в боевой обстановке – вера в судьбу, в Провидение – не оставляет даже людей, которые заявляют себя убежденными безбожниками. Не избежал этого и я сам. Мною владело чувство, что на войне я не погибну. Это убеждение было настолько сильным, что даже в самых опасных ситуациях страх за жизнь не появлялся. События, ставившие жизнь мою на грань смерти, укрепили эту веру. В этих событиях я видел руку Провидения, хотя тогда был членом партии и искренне считал себя атеистом.

(Григоренко П. Г. В подполье можно встретить только крыс…, с. 244–245, 282)

1945 год

М. М. Пришвин

Дневники войны

Как можно заметить, революция осознавалась, болезненно переживалась и изживалась русской интеллигенцией, да и всем народом, достаточно долго. Главным результатом Великой Отечественной войны в духовном плане стало возникновение новой, по сути религиозной идеи патриотизма, обеспечившей своей жертвенной отстраненностью от вульгарного социалистического материализма смысл бытия советскому народу. Сама же революция безвозвратно отходила в область политической мифологии.

Но отзвучали победные залпы – и религиозную основу из этой идеи принялись безжалостно изгонять, заменяя Бога привычным поклонением гению человека.

5 января. История человечества начинается жертвоприношением Богу барана и приходит к жертве себя самого Богу за други своя. Какое же это движение вперед человека. Так можно ли унывать даже во время такой войны.

7 января. Машина не заводилась. Проверил: искра хорошая. И нажимая на ручку еще и еще, думал о себе как писателе: тоже, чувствую, искра есть, и еще какая. А знаю тоже, что и горючее, народ мой, читатель существует, но далеко: искра моя до той среды не достает.

И сколько есть сейчас даже святых людей, и тоже искрят, но среды возле них нет – и оттого они только искрят, но не святые. А вот был святой Серафим.

1 февраля. Я одно время мечтал, что мы придем в Германию и покажем себя как джентльмены. Кто мог бы после немецкого погрома России настроить армию русскую на великодушие и милосердие. Разве Сталин. И вот теперь только видишь, как сам он связан, назовем это хоть «волей народа», или потребностью – самой живой – послать жене своей немецкие туфли. Так и разрешено теперь, это и значит, разрешено грабить.

2 февраля. Помню, как шел я оврагами, чтобы только не заметили и не убили[279]. И встречается мне лично сочувствующий мне «беднейший из крестьян» и, жалея меня, утешает:

– Не горюй, друг мой, не сердись, а понимай, что хорошо пожил, – пожил и будет: другой и дня такого не проживет, как ты жил годами.

Вот то самое чувство неминучего тогда охватило меня, и в свете этого чувства смешной и жалкой показалась жизнь людей, построенная на каком-то праве на личное благополучие. Вся масса немецкого простака шла в Россию за кусочком этого земного лучшего при глупейшем сознании, что если ему в руки попадет это лучшее, то от этого всем будет лучше. И они жгли, стреляли, душили славян, воображая, что вся эта казнь имеет целью лучшее для всех в мире людей. Гитлер вовлек немецкого простака в эту человеческую трагедию.

5 февраля. Любить врага – это значит бороться тем, что враждебно в нем Богу, или просто: любить врага, значит бороться с его бесом. Так это можно теперь отнести и к войне с немцами: мы боремся с бесом Гитлера (любя немецкий народ).

14 февраля. Есть две основные власти, это власть мысли (логоса) и власть бытия. Степень преобладания той или другой силы определяет характер исторической эпохи, А то, что мы называем культурой – это, вероятно, есть сумма редких моментов согласия власти мысли с властью бытия. Сейчас еще теплится Мысль возле страдающих, но если новая эпоха принесет освобождение от голода и страха, то человек обратится в скотину. Мы этого, однако, не думаем, потому что «праведников» (то есть личностей) достаточно в обществе, чтобы в решительный момент сила Мысли удержала Бытие от разрушения.

10 марта. В отношении смерти люди бывают бесстрашны – это те, кому терять нечего и некого. А то есть, кто боится смерти, как животное боли и потерь нажитого. А то есть страх не за себя, а за ближнего. И вот это единственный страх, который непреодолим и является целебным источником жизни.

22 марта. Мы, русские, в истории одинаково все танцевали от печки – Европы, а вот теперь эта печка, этот моральный кодекс не существует. Будем ли мы танцевать от другой печки (Америки?) или же, наученные, будем танцевать свободно от себя, а не от печки?

26 марта. Теперь, когда немцы обманули, тут уже Америка не купит нас консервами. На каждой улице теперь мальчишки гоняют и гремят консервными банками. Нет, теперь уж больше не обманешь, не купишь. Русский народ впервые понял себя: не на стороне спасение, а в себе.

14 апреля. Разве не была женщина русская всегда рабой мужа, и все-таки могла она рожать детей и готовить будущее, создавшее свободу и величие женщины. Так и церковь, будучи во временном подчинении государству, почему она не может готовить своих детей к великому их будущему духовному.

6 мая. Когда из церкви послышалось «Христос воскресе!» и весь народ подхватил – это была радость! Нет, не только одним холодным расчетом была создан победа: корни победы надо искать здесь, в этой радости сомкнутых дыханий. Знаю, что не Христос вел людей на войну, и радости от войны никому не было, но опять-таки не один расчет и внешний порядок определяли победу. И когда теперь всякий простолюдин, введенный собеседником в раздумье о жизни, говорит: – Нет, что-то есть! – это «нет» он обращает к безбожникам и к самому себе, не веровавшему в победу. А это «что-то» есть Бог… Так наступает время, когда наше «нет» сменяется «есть». С нами Бог!

9 мая. День победы и всенародного торжества.

10 мая. Борис Дмитриевич приходил и рассказывал нам, что последние дни он ежедневно писал сыну на фронт, чтобы сын, может быть, в эти свои последние дни каждый день имел связь с отцом. И когда узнал, что кончилась война и сын останется жив, он бросился бежать к людям и разделять с ними свою радость. Екатерина Яковлевна, жена его, однако, заплакала.

– Чего ты? – спросил он.

– Да что Дима (убитый сын) не с нами.

15 мая. В 4 вечера начался Пленум ССП[280]. Слушали доклад о современной литературе. Доклад был цинично спокойной передачей духа ЦК. В отношении религии были приведены слова Ленина о том, что заигрывание с боженькой всегда приводит к мерзости.

21 мая. Чувство истинной победы мы не испытали, напротив, тревога все больше ощущается и «Христос воскресе» уходит все дальше и дальше в будущее.

4 ноября. Кто не видал смерть на войне, тот увидит ее непременно в старости, вот, как я теперь вижу. Люди как будто уходят куда-то, и так явно видишь, что там, куда они уходят, настоящая жизнь, а это был какой-то необходимый для всех обман.

(Пришвин М. М. Дневники)

Н. П. Коротков

Из фронтового дневника

В новых условиях традиционные религии, до войны традиционно же преследовавшиеся большевиками, уже не представляли угрозы советскому строю, наоборот, освящая своим авторитетом честное исполнение воинами и тружениками тыла патриотического долга, они работали на новую советскую духовность. Это очень точно почувствовал артиллерист Николай Петрович Коротков. В сущности, борьба гитлеровской Германии и советской России была отражением столетий противостояния «умового» Запада и духовного Востока. В первый период войны нацистская квазирелигия сражалась с безбожным советским материализмом, и последний оказался на грани краха, но как только дух Востока оживотворила новая патриотическая религиозная идея, гитлеризм и его предтеча германизм был обречен.

И как возвышала патриотическая идея своих новых «крестоносцев»! Как выросла личность за годы войны! К сожалению, поколению фронтовиков еще предстояло убедиться в справедливости наблюдения ветерана Русско-турецкой войны 1877-1878 гг., скрывшего свое имя за инициалом «Д.» (см. главу 4). Герои Великой Отечественной возвращались к мирной жизни, выплескивая свою тоску по чистоте и правде фронтового братства на страницы мемуаров и художественных произведений.

5 июня 1944 г. Меняются времена, а вместе с ними меняются и люди. Читаю «Известия», письмо курултая духовенства Закавказья к И. В. Сталину: «…Мы обращаемся к Вам, посланному Богом мудрому главе… Мы молимся Великому Аллаху о даровании Вам доброго здоровья и долгих лет жизни. Аминь».

Для нас, привыкших по стереотипу смотреть на религию, как на орудие рабского повиновения, все это кажется странным. Кто бы из нас мог подумать, ну, скажем, в 41-м году, о том, чтобы духовенство обратилось к лидеру коммунистов с такими словами, чтобы эти слова напечатала газета «Известия»? Я думаю, религию давно надо было поставить не только на службу Родине, но и коммунизму, потому что эти два понятия в условиях войны неотделимы друг от друга. Нельзя разрушать и отнимать у народа то, что является духовной частью его истории и культуры.

1 декабря 1944 г. Война – это не только героизм в наступлении. К ужасной обстановке тоже привыкаешь, она становится повседневным бытом, в котором как-то создаешь наиболее благоприятные условия, для фронтовиков – вполне терпимые, для человека, только что из тыла – ужасные.

Зря мы не дорожили мирной жизнью, не ценили, иногда понапрасну растранжиривали ее… Мы жили, – говорить нечего, – небогато. Но ведь только в войну мы познали, что значит кусочек хлеба. Над смыслом жизни я задумался, когда сама жизнь была положена на весы: быть ей или не быть, – когда началась война.

Мы все сцементированы. Чем? Единством цели. Мне один пехотный лейтенант рассказал такую историю. Два его солдата, подвыпив, подняли между собой спор до хрипоты, схватили друг друга за воротники, затеяли драку. Из-за леса внезапно показалось до роты немцев. «Автоматчики!» – крикнул лейтенант. Драчуны сразу же схватили свое личное оружие и, стоя рядом у бруствера окопа, изготовились к отражению атаки, потихоньку сговариваясь, кто к какую группу будет стрелять… А после боя обедать из одного котелка стали… и опять заспорили…

Мне кажется, в 41-м, да и в 42-м даже, мужество рассматривалось как самопожертвование. Вот и погибали миллионы… Я считаю это ошибочной точкой зрения. Еще Суворов учил, что воевать надо не числом, а уменьем. Я скажу так: воевать надо умом, а не безрассудной храбростью. Людей надо беречь, а то воевать будет некому.

18 апреля 1945 г. По нашему мнению, ворвавшись к нам в 41-м году они уже были профессиональными убийцами, научившись уничтожать других еще в Западной Европе, превратив войну в главное для себя дело. Убийство, уничтожение всех человеческих ценностей вошло в плоть и кровь целой армии. Гитлер приучил солдат и офицеров к разбою, который стал их повседневным, обыденным делом, – без сожаления, без содрогания. Становится жутко от мысли о том, как могла разложиться человеческая личность в масштабах целой армии! Врага уничтожаем и мы, если он не сдается. Разница же в том, что мы вынуждены это делать, чтобы защитить Родину, они же убивают по привычке, по выработанному стереотипу разбоя. Нам убивать даже бандитов морально трудно, им – легко. У нас – жалость, немцы давно ее потеряли. Для нас воевать в этой войне – честь, для них – исторический позор. Нас никто и никогда не учил убивать людей, мы разрушаем гитлеровскую военную машину, имея ясное понятие, зачем это делается, а именно – ради идеи освобождения Родины и народов Европы от фашистской тирании.

14 мая 1945 г. На войне мы все были ближе друг к другу. Тогда бригада была, как тесный круг друзей. Теперь же каждый подумывает план своего перехода в мирную жизнь. Мимо на легковой машине проносится майор Гинзбург и по незамечающим меня глазам, по неподвижной голове я понял, что он, поравнявшись со мной, не остановит машину, не протянет руку и не заговорит по-дружески, как бывало на фронте: «Здорово, Коротков»… Все знают, что в ближайшее время он поедет в Москву, в военную академию.

(Коротков Н. П. Превратности сороковых, с. 123–156)

В. А. Господ

Не по законам аэродинамики

«Иисус Христос вчера и днесь тойже, и во веки» (Евр. 13:8) и чудеса его верным его никогда не оскудевали, не оскудели и не оскудеют. Вертолетчику Владимиру Алексеевичу Господу в этом судила убедиться служба в Афганистане. И в наш век техники и технологий, кажущихся нам умными и могущественными, не стоит забывать, что они – такая же немощь в очах Божиих, в которой его сила может совершаться так же, как и в бренной плоти воинов христовых за века ратоборства христолюбивого воинства.

Когда я отправился в Афганистан, то, как и подавляющее большинство своих товарищей, в Бога не верил. Мама в детстве крестила меня втайне от отца. Он у меня никогда не был рьяным коммунистом, но атеистом был всегда. Он и сейчас атеист. Маму частенько ругал, когда она куличи пекла и яйца красила на Пасху. И нас с братом за это дело гонял. Но когда я уезжал в Афган, его мама, Дарья Ивановна, дала мне маленькую иконку Николая Угодника и сказала: «Когда тебе будет тяжело, он тебе поможет. Ты его попроси: «Николай Угодник, Божий помощник, спаси и помоги!». А я и понятия не имел, что есть какой-то Николай Угодник. Ведь, как и папа, я тоже был коммунистом. Я ей: «Бабуля, да ты что?.. Я ведь секретарь партийного бюро, практически представитель ЦК КПСС в нашей эскадрилье! А если у меня эту икону там увидят?». Она: «Ничего, Вова, пригодится. Зашей ее куда-нибудь в воротничок». Я и зашил иконку в воротник комбинезона, как она просила.

Очень долго я не вспоминал об этой иконке. Однажды, почти сразу после моего назначения командиром звена, нам ставят задачу на высадку десанта из тридцати шести бойцов. Звено у меня было усиленное, из шести вертолетов. Очень важно было правильно вертолеты распределить. Все в эскадрилье были в курсе, какие вертолеты сильные, а какие слабые. Они только с виду все одинаковые. На самом деле какой-то вертолет более старый, у какого-то двигатели послабее. Я говорю: «Я иду на вертолете…». И все ждут, что я скажу: возьму себе самый сильный или самый слабый. Я знал, что если я возьму самый сильный, ребята скажут: «Ну ты, командир, обнаглел!.. У тебя же первая обязанность – забота о подчиненных!». И я, чтобы показать эту заботу, говорю: «Беру себе шестнадцатый борт». Это был самый слабый вертолет. Все оценили мой поступок: «Молодец!». Говорю: «Десантников делим поровну, по шесть человек на каждый борт». Вообще МИ-8 может взять двадцать четыре десантника. Но высадка производилась на высоте две тысячи пятьсот метров. И мы подсчитали, что на этой высоте при такой температуре воздуха мы сможем взять на борт только по шесть бойцов.

Десантники загрузились, мы вырулили на полосу. И тут один борт у нас отказывает. Летчик мне: «Я заруливаю». Отвечаю: «Заруливай». Он заруливает на стоянку. А у меня в вертолете сидит командир роты, старший этого десанта. Я ему: «У нас один борт выпал, летим без шести бойцов». Он мне: «Командир, да ты что?.. Ты меня без ножа режешь! У меня же каждый номер расписан. Мы-то думали, что вы высадите семьдесят человек, а нас и так всего тридцать шесть! Распредели этих шестерых по оставшимся бортам». Я: «Да мы не потянем!..». Он: «Нет, без этих шести я не могу, вообще не полечу». Я ставлю своим задачу взять еще по одному бойцу. Вертолетов пять, десантников шесть. Один остается. Я-то знаю, у кого самый мощный борт. Говорю ему: «Четыреста сорок первый, шестого возьми себе». Но вслух про то, что у кого-то самый сильный борт, у нас не принято было говорить. Он отвечает: «Командир, это что? Такая вот забота о подчиненных? Ты командир, ты и бери себе лишнего». Я: «Хорошо, отправляй его ко мне». И получилось, что у всех по семь человек, а у меня на самом слабом вертолете – восемь.

Мы пошли на высадку десанта. Подходим к вершине горы, там маленькое плато. «Духи» поняли, что мы собираемся высаживать десант, и начали по нам работать. Я захожу первый, подгашиваю скорость и… вертолет начинает проваливаться, не тянет. Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и ухожу на повторный круг. Говорю: «У меня не тянет. Заходите, высаживайте». Все четверо зашли и сели с первого раза.

Я делаю повторный заход – опять не тянет, еще один заход – все равно не тянет… А у нас такой порядок: мы все вместе пришли, все вместе должны уйти. Не может быть, чтобы они ушли, а я один остался. А тут еще идет активное противодействие с земли, «духи» бьют. Мои мне говорят: «Четыреста тридцать девятый, ну когда ты наконец-то сядешь?..». Отвечаю: «Мужики, сейчас сяду». И тут я понял, что сесть я не смогу, потому что это против всех законов аэродинамики. По идее, я должен был дать команду: «Четыреста тридцать девять, посадку произвести не могу. Вертолет перегружен, ухожу на точку». И мы все уходим, оставив на горе десант без командира. Теперь представьте себе: все мои подчиненные сели, а я, только что назначенный командир звена, один не сел. И я возвращаюсь в Кундуз с командиром десанта на борту. Тут я понял, что не уйду, потому что просто этого не переживу. Ведь надо будет на аэродроме прямо у вертолета пускать себе пулю в лоб от позора. Еще я понял, что и сесть я тоже не могу.

Вот тут я и вспомнил бабушку. Взялся рукой за воротник, где была зашита иконка, и сказал: «Николай Угодник, Божий помощник, спаси и помоги!». К тому времени я выполнял уже то ли четвертый, то ли пятый заход (еще удивлялся, как это до сих пор меня не сшибли!). И неожиданно у вертолета появилась какая-то дополнительная аэродинамическая сила – Божественная. Я сел, мы высадили десант, и он выполнил задачу. Именно тогда в Бога я и поверил. И лично для меня стала очевидной простая истина: среди тех, кто был на войне, атеистов нет.

Потом я двенадцать лет командовал вертолетным полком. И все двенадцать лет я на первых занятиях по аэродинамике говорил молодым летчикам: «Есть законы аэродинамики. Но есть еще высшие, Божьи, законы. Хотите верьте, хотите – нет. Но только они объясняют те ситуации, когда при абсолютной безнадежности с точки зрения физики человек все равно выходит из безвыходного положения».

(Из смерти в жизнь, т.1, с. 61–63, 66)

Н. М. Коняев

Мать православного героя

Примерами чудесного спасения на войне вера утверждается по снисхождению Божию к немощи нашей. Но как быть, когда смерть все же постигает верующего, да еще смерть в страшном обличье? В этом случае мученическая кончина служит спасению души воина, а с ней и сотен и тысяч душ, соприкоснувшихся с его подвигом, спасению чести Родины. Простой русский солдат Евгений Родионов, повторивший подвиг веры аморийских мучеников, подвиг князя Семена Пожарского, подвиг тысяч страдальцев за Христа явил в наше время подвиг величайшей любви к Богу, своей маме, всем нам. Безоружный, истерзанный, один среди волчьей бандитской стаи он, по благодати Божией, обрел духовные силы противостать их ненависти и – победил. Это ли не пример величайшего чуда Божия, явленного нашей тогда униженной, раздираемой корыстными интересами, потерявшей прежние нравственные ориентиры стране. А вслед за духовной победой одного солдата не замедлила прийти и победа военная, победа общая, «одна на всех», победа, одержанная теми, кто надевал крестики, привезенные на позиции мамой Евгения, кто под бронежилетом носил пояс «живый в помощи», кого благословлял и за кого молился будущий патриарх.

– Мне говорят, что я – мать святого, а я была просто матерью солдата, – говорит Любовь Васильевна Родионова, рассказывая о своем сыне, почитание которого как мученика за веру началось в Русской Православной Церкви…

«Здесь лежит русский солдат Евгений Родионов, – начертано на кресте, установленном на его могиле, – защищавший Отечество и не отрекшийся от Христа, казненный под Бамутом 23 мая 1996 года».

Проста и обыкновенна короткая биография Евгения Родионова.

Родился он 23 мая 1977 года. Рос он крепким и здоровым ребенком. В школе учился хорошо, когда закончил девятый класс, пошел работать на мебельную фабрику.

Тогда, в 1994 году, Родионовы переехали в двухкомнатную квартиру. Все в этой квартире очень обычно, и комната Евгения тоже ничем не отличается от комнат его сверстников. Стол, шкаф, на полу гантели… Окно выходит на пустырек с прудом, за пустырем – спортзал, в котором любил бывать Евгений… Из этой квартиры, из этой комнаты и ушел Евгений, когда ему исполнилось восемнадцать лет и его призвали в армию.

Было это 25 июня 1995 года…

– Идти в армию Женя не хотел, – рассказывает Любовь Васильевна. – Но долг – это все. И он, и все его друзья как-то очень отчетливо понимали, что есть вещи, которые хочешь не хочешь, а делать надо. Ни о каком увиливании от армии у них и разговоров не было.

Простился с матерью и уехал. 13 января 1996 года его командировали в воинскую часть Назранского погранотряда. Застава находилась в селе Галашки в Ингушетии.

13 февраля 1996 года молодых, необстрелянных солдат послали дежурить на контрольно-регистрационный пункт, в двухстах метрах от части. Этот КРП находился на дороге, по которой боевики перевозили из Ингушетии оружие и боеприпасы, но досматривать разрешалось далеко не все машины.

Ежедневно без досмотра через блокпост проезжал медицинский «уазик», который солдаты прозвали «таблеткой»… В ту ночь «уазик» остановился сам. Из него высыпалось пятнадцать хорошо вооруженных боевиков. Несколько мгновений, и четверо наших солдат были захвачены в плен…

Вот имена наших ребят – Александр Железнов, Андрей Трусов, Евгений Родионов и Игорь Яковлев. Ни одному из четверых не суждено было вернуться из чеченского плена.

– Когда я с мамой Саши Железнова приехала, чтобы забрать трупы наших сыновей… – рассказывает Любовь Васильевна, – чеченцы рассказывали, что они предлагали нашим мальчикам написать письма с просьбой прислать денег, приехать… А кто мог собрать такие деньги? Откуда такие деньги нам найти? У Нины Железновой не было денег даже на дорогу в Чечню… Она с Нижегородской области, с поселка Вачино… Чего с нее брать? У них в семье и на хлеб-то не всегда есть… Это здесь, в Подмосковье, еще более или менее живут, но и мне таких денег не собрать было бы… Ребята отказались. Женя тоже… Он сказал, что у меня больное сердце и денег у нас нет…

Когда мальчики сказали, что их родители не смогут найти таких денег, для них начался ад. Их избивали, морили голодом и снова избивали.

Гуманизм, как известно, перенял все идеалы христианства, но при этом резко ограничил пространство, отведенное в нашей жизни для Бога. Атеистический гуманизм, который насаждался советской школой, и вообще решил обойтись даже без упоминания Высших Сил.

И пока наше общество сохраняло стабильность и определенную сытость, подобный гуманизм способен был поддерживать общественную нравственность, но нелепо ожидать, что его бумажные конструкции способны понести тяжесть хаоса и безвременья. Основанные на этом советско-атеистическом гуманизме ссылки на особую ментальность горных народов нелепы…

Евгений Родионов – преодоление кризиса гуманизма. Его судьба указывает путь, на котором может быть преодолен этот кризис. Путь этот единственный. Это путь возвращения нашего мира, в котором не оставлено было места Богу, к Богу…

Сто дней плена…

С 13 февраля по 23 мая…

Любовь Васильевна перебирает события короткой жизни сына и как бы пытается различить то, что отличало Евгения от других сверстников.

Она рассказывает о чувстве опасности, которое не покидало ее долгое время после того, как родился Евгений. Потом все забылось, и вспомнилось через девятнадцать лет.

Она рассказывает, что хотя и рос мальчик здоровым и крепким, но он долго не начинал ходить, и, забеспокоившись, Любовь Васильевна решила его крестить. Через месяц после этого Евгений пошел, пошел твердо, уверенно, не спеша.

Очень скоро Любовь Васильевна обнаружила, что, при всей тихости, незаметности, сын обладает достаточно твердым характером.

В одиннадцать лет он вернулся с летних каникул с крестиком на шее.

– Женя, что это? – спросила Любовь Васильевна.

– Это крестик. Я ходил с бабушкой в церковь перед школой, так что причастился, исповедался, и это мне дали.

– Женя, сними, ты что, над тобой будут смеяться. Сын промолчал, но крестика не снял.

Не снял он креста и тогда, когда его истязали озверевшие чеченские бандиты.

Иногда, когда заходит разговор о новом мученике за Христа воине Евгении, приходится слышать: может быть, разумнее было бы пойти на компромисс?

Эти рассуждения свидетельствуют только о болезни, поразившей наше общество, о том духовном опустошении, которое вызывает она в людях, когда самые главные вопросы национальной жизни – смысла ее – оказываются неосмысленными, ненужными.

Во-первых, ничего бы не достиг Евгений Родионов, совершив предательство.

Ну, а во-вторых – и это самое главное! – совершенный подвиг никогда не бывает напрасным… Может быть, никто – ни генералы, ни подразделения прекрасно обученного спецназа не сделали на этой войне для России больше, чем солдат Евгений Родионов…

Он не предал никого. И это самое простое и самое необходимое, что нужно понять нам. Мы не можем предавать Родину. Это как самая главная буква азбуки, без которой нам не записать ничего… И этому Евгений Родионов и учит всех нас…

Он переступил и через свой страх, и через свои обиды и одержал победу, которая дается труднее всего… Он одержал победу, которую должен одержать в себе каждый человек, если желает спасения и своей Родины, и своего собственного…

Девятнадцатилетний Евгений Родионов прошел через немыслимые мучения, но не отрекся от православной веры, а утвердил ее своей мученической кончиной. Он доказал, что еще живо православие, что еще и сейчас, после стольких десятилетий свирепого атеизма, после стольких лет безудержного демократического разврата, способна Россия, как и в прежние времена, рождать исповедников и мучеников за Христа, и значит, она непобедима…

Страшными кругами чеченского ада прошла мать Евгения Родионова в поисках могилы сына. Только 21 сентября Любовь Васильевна узнала, что ее сын убит.

При свете фар раскопали могилу и стали извлекать тела… На краю этой могилы-воронки Любовь Васильевна сказала, что если не будет крестика на солдате, то это не он. Он никогда не снимал крестика…

И вот из ямы раздался крик: «Крестик!» Когда подняли из воронки обезглавленное тело Евгения, увидели крестик, который прижимал к груди мертвыми руками Евгений…

Этот Крест Евгения Родионова хранится теперь в Церкви в Пыжах…

21 ноября, на день Архангела Михаила, тело Евгения Родионова было предано земле на поселковом кладбище.

Любовь Васильевна снова побывала в Бамуте, в пионерлагере, где в подвале сидел Евгений Родионов. Посадила рябинки на том месте, где убили ребят. Поставила изгородь…

Что еще могла сделать мать?

– Я точно знаю, что Женя меня любил… – говорит она. – Без этой его любви мне стало холодно, пусто и одиноко…

Сейчас Любовь Васильевна работает сторожем, перешла в сторожа, поскольку эта работа дает возможность накопить дней для поездок… Неделями, день за днем, собирает Любовь Васильевна подарки для ребят, воюющих в Чечне, а потом везет их на далекие пограничные заставы…

– Когда приезжаешь туда, там говорят: «Встречайте вертолет, мама Женина едет, подарки везет…» Меня там никто и не знает по имени-отчеству – только как маму Жени Родионова.

Мне говорят, что я – мать святого. А я была матерью солдата… Мне хочется жить, чтобы Жене за меня не было стыдно… Мне хочется, чтобы, когда попаду туда, Женя меня встретил…

А для этого что надо? Надо делать, надо любить, а не рассуждать о любви…

Я к чудесам, Николай Михайлович, отношусь очень осторожно…

У меня своеобразное общение с Женей… Накануне его дня рождения я просила: «Дай мне знать, как тебе там…» И вот 23 мая в этом году знак – такие кресты белые встали на небе… Их даже фотографировали… И все почему-то так возрадовались… И эту радугу триста человек у нас на кладбище наблюдало… Сорок минут… Когда Жене было двадцать лет, такая же радуга была.

Я вот что заметила… Он сейчас столько людей соединяет… Вот мне написали, что на Байконуре создали православную общину Евгения Родионова, на Алтае на погранзаставе освятили Свято-Евгеньевский храм… У меня такое ощущение, что там, где людям трудно, там и Женя…

Уже прощаясь, я спросил у Любови Васильевны про крестики, о которых писали в журнале.

– Тысячами туда крестики вожу… – сказала Любовь Васильевна.

– И что, столько солдат крестится?..

– Ну, я ведь не крещу… Мы просто раздаем крестики. Спрашиваешь, может, кто-то крещен, но потерял крестик, или вообще не носит почему-то… Вот таким и даем… Но солдаты, – Любовь Васильевна улыбнулась, – почему-то хотят, чтобы я сама им крестики на шею надела.

– И много вы крестов надели?

– Я же говорю, тысячи…

(Наш современник, № 4, 2003)

капитан 1-го ранга В.

Питерская рота

Суровые и скорбные слова офицера, возглавившего во время Второй чеченской войны (1999-2009 гг.) сводную роту морской пехоты Балтийского флота, иллюстрируют духовный выбор, перед которым оказались десятки тысяч наших современников и который еще неизбежно предстоит сделать сотням тысяч соотечественников, оказывающимся перед необходимостью взять в руки оружие и исполнить свой воинский и гражданский долг.

Когда стало понятно, что нам предстоит война не в городе, а в горах, в Балтийской бригаде почему-то витали настроения, что погибших больше не будет – мол, это не Грозный января 1995 года. Было какое-то ложное представление, что предстоит победоносная прогулка по горам. Но для меня это была не первая война, и я предчувствовал, как все на самом деле будет. И потом мы действительно узнали, сколько человек в горах погибли при артиллерийских обстрелах, сколько – при расстрелах колонн. Я очень надеялся, что никто не погибнет. Думал: «Ну, раненые, наверное, будут…». И твердо решил, что перед отправкой обязательно отведу роту в церковь. А в роте многие были некрещеные. Среди них – Серега Стобецкий. И я, вспоминая, как мое крещение изменило мою жизнь, очень хотел, чтобы и он крестился.

Сам крестился я поздно. Тогда я вернулся из очень страшной командировки. Распалась страна. У меня самого распалась семья. Непонятно было, что вообще делать дальше. Я оказался в жизненном тупике… И хорошо помню, как после крещения душа у меня успокоилась, все стало на свои места, и стало понятно, как мне жить дальше. А когда потом я служил в Кронштадте, то несколько раз посылал матросов помогать настоятелю Кронштадтского собора Владимирской иконы Божией Матери расчищать мусор. Собор в то время стоял в руинах – его ведь два раза взрывали. И тут матросы стали приносить мне царские золотые червонцы, которые они находили под развалинами. Спрашивают: «Что с ними делать?». Представьте себе: люди находят золото, много золота… Но ни у кого и в мыслях не было взять его себе. И я решил отдать эти червонцы настоятелю церкви.

И именно в эту церковь потом я пришел крестить сына. В это время там был священником отец Святослав, бывший «афганец». Говорю: «Хочу крестить ребенка. Но сам я маловерующий, молитв не знаю…». И помню его речь дословно: «Серега, ты под водой был? Ты на войне был? Значит, ты в Бога веришь. Свободен!». И для меня этот момент стал переломным, я окончательно повернулся к Церкви.

Поэтому перед отправкой я стал просить Серегу Стобецкого креститься. А он твердо ответил: «Я креститься не буду». У меня было предчувствие (и не только у меня), что он не вернется. Я даже вообще не хотел брать его на войну, но побоялся сказать ему об этом – знал, что он все равно поедет. Поэтому я за него переживал и очень хотел, чтобы он крестился. Но тут ничего нельзя делать насильно.

Через местных священников я обратился к тогда еще митрополиту Смоленскому и Калининградскому Кириллу с просьбой приехать в Балтийск. И, что самое удивительное, владыка Кирилл оставил все свои срочные дела и специально приехал в Балтийск благословить нас на войну. Как раз шла Светлая Седмица после Пасхи. Когда я разговаривал с Владыкой, он меня спросил: «Вы когда отправляетесь?». Отвечаю: «Через день-два. Но в роте есть некрещеные». И человек двадцать мальчишек, которые были некрещеные и захотели принять Крещение, владыка Кирилл крестил лично. Причем у парней не было денег даже на крестики, о чем я Владыке и сказал. Он ответил: «Не переживай, все для вас здесь бесплатно». Утром почти вся рота (не было с нами только тех, кто нес службу в карауле и в нарядах) стояла на литургии в соборе в центре Балтийска. Литургию возглавил митрополит Кирилл. Потом я построил роту у собора. Вышел владыка Кирилл и окропил бойцов святой водой. Еще помню, как спросил митрополита Кирилла: «Мы идем воевать. Наверное, это греховное дело?». А он ответил: «Если за Родину – то нет». В церкви нам дали иконки Георгия Победоносца и Божьей Матери и крестики, которые надели практически все, у кого их не было. С этими иконками и крестиками через несколько дней мы и поехали на войну.

Когда нас провожали, командующий Балтийским флотом адмирал Егоров приказал накрыть стол. На аэродроме «Чкаловск» рота построилась, бойцам выдали жетоны. Подполковник Артамонов, заместитель комбрига, отвел меня в сторонку и говорит: «Серега, вернись, пожалуйста. Коньяк будешь?». Я: «Да нет, не надо. Лучше – когда вернусь». А когда я уже пошел к самолету, то скорее почувствовал, чем увидел, как адмирал Егоров меня перекрестил…

Я благодарен судьбе, что она свела меня с теми, с кем я оказался на войне. Особенно жаль мне Сергея Стобецкого. Хотя я был уже капитаном, а он – только молодым лейтенантом, я многому учился у него. И плюс ко всему он вел себя как настоящий офицер. И я иногда себя ловил на мысли: «А был ли я в его возрасте таким же?». Помню, когда к нам пришли десантники, ко мне подошел их лейтенант и спросил: «А где Стобецкий?». Оказывается, они в училище были в одном взводе. Я показал ему тело, а он сказал: «Из нашего взвода из двадцати четырех человек в живых на сегодняшний день осталось только трое». Это был выпуск Рязанского воздушно-десантного училища 1994 года…

(Из смерти в жизнь, т. 1, с. 221–243, 278)

И. С. Задорожный

Преодоление

Герой России майор спецназа МВД Игорь Сергеевич Задорожный, потеряв на этой войне обе ноги и правую руку, обрел тем не менее главное – веру и истинную жизнь во Христе.

Очень смутно помню, как меня занесли в реанимацию. Осталось в памяти, что лежу на каталке, и с меня срезают остатки маскировочного халата. Доктор определил у меня группу крови, сказал, чтобы я ее запомнил. Тут пришли хирурги и говорят: «Пошевели пальцами на раненой руке и на оставшейся ноге…». Одна нога после взрыва оставалась на месте, но серьезно пострадала от взрыва: на ней была сорвана коленная чашечка и перебиты нервные окончания. Поэтому пальцами ног я пошевелить не смог. А правая рука вообще вся почернела и не двигалась. Хирурги говорят: «Все понятно…». Я тоже понял, что именно им понятно, попросил оставить хотя бы что-нибудь – или руку, или ногу. Успокоили: «Хорошо, хорошо…». Дали наркоз… Первый раз я очнулся, но даже глаз не мог открыть. Мне показалось, что я вроде и не дышу. Потом пришел в себя уже окончательно и задышал. Почему-то запомнилось, что в окно било яркое солнце. Тут же стал вырывать трубки, которые засовывают в нос и в рот, чтобы человек не задохнулся, но сейчас они мне уже дышать мешали. Подбежал доктор и помог мне трубки эти вытащить. И тут же передо мной в полный рост встал главный вопрос: что же будет теперь, как же я буду жить дальше?

Мыслей разных было очень много… Но я с ними справился таким образом: обо всем остальном, я решил, подумаю потом. А сейчас главное – надо учиться жить заново. И я стал этой мысли придерживаться: думать о том, что именно необходимо делать здесь и сейчас. Если бы не эта мысль (может, мне Господь ее дал), то можно было бы отравиться, застрелиться, утопиться… Но я уже принял решение бороться. К тому моменту я был крещеный, но маловерующий. В командировках постоянно носил на теле пояс «Живый в помощи» (пояс, на который нанесен текст 90-го псалма. – сост.). Я не могу вспомнить, откуда у меня этот пояс, кто мне его дал. Но когда меня стали готовить к операции, докторов попросил: «Не снимайте его с меня, не срезайте!..». Сначала кто-то попытался возмущаться, но в конце концов пояс этот не тронули. И только через несколько месяцев я попытался этот пояс развязать. Получилось с большим трудом – он весь слипся от крови…

В моей жизни произошло два главных события: после ранения я пришел к Богу, и у меня родился сын, которому сейчас пять лет. Так что инвалидом я себя не считаю.

(Из смерти в жизнь, т. 1, с. 294–296)

о. Дмитрий (Василенков)

Засада

И вновь плечом к плечу с солдатом и офицером на военных путях и перепутьях становится военный священник.

Накануне поездки в воскресенье 28 июня [2009 г.] мы с настоятелем храма святого благоверного князя Димитрия Донского в Ханкале, отслужили литургию и молебен, причастились святых Христовых Тайн. На следующий день перед выездом мы помолились, я благословил дорогу. Мы сели в «газель», впереди в «уазике» разместился майор с двумя солдатами. Всего в двух машинах нас было девять человек. Когда мы тронулись в путь, я завел с солдатами разговор. Это были молодые контрактники лет по двадцать, почти мальчишки. Как раз мы проехали село, в котором на улицах не было ни души. Я помню, что, по рассказам людей бывалых, это очень нехороший признак: если на улицах никого нет, и село словно вымерло, то дальше могут начаться неприятности. Ребята восприняли мои слова совершенно серьезно: после пустого села все стали смотреть по сторонам внимательней. До этой поездки у меня у самого было тревожное настроение.

Дорога там гравийная, и камни постоянно стучат по днищу машины: дынь-дынь-дынь… И вдруг я обратил внимание, что они стали стучать почему-то со всех сторон и очень быстро, как будто посыпался горох. А когда полетели искры, стало ясно, что по нам стреляют и не просто стреляют, а попадают… По инструкции, при начале обстрела надо увеличивать скорость и продолжать движение. Но наша «газель» вильнула и остановилась у обочины. Только через несколько минут стало ясно, почему: наш водитель объехал подбитый «уазик» и тормознул на обочине метрах в двадцати от него. Тем самым он пресек возможность превратить обе машины в одну мишень. Мгновенно мы все высыпались из машины и прыгнули в кювет. Я сразу стал молиться: «Господи, помоги! Укрепи ребят! Святой княже Александр Невский, помоги! Пресвятая Богородица, защити!». Огляделись: оказалось, что «уазик» выведен из строя, он ехать не может. И тут можно с уверенностью говорить о чуде Божием: боевики сделали по «уазику» и «газели» три выстрела из гранатомета (потом эти три пустых тубуса от гранатометов РПГ-26 нашли в кустах), но все три гранаты, хотя боевики стреляли с пятидесяти метров, прошли мимо!.. Если бы эти гранаты попали точно в «уазик» или «газель», то в живых там бы вряд ли кто-то остался.

Когда мы выкатились из машины в кювет, мне запомнилось внутреннее ощущение нереальности происходящего. Свистят пули, с резким звуком попадают в борта «газели»… Но страха почему-то у меня не было. Я еще успел в самом начале бойцам сказать: «Ребята, Господь с нами! Надо отбиваться». И я, думаю, Господь нас укрепил. Стрелять почти мгновенно начали абсолютно все. Причем цель они видели. Ведь до боевиков было всего метров восемьдесят. И еще мы «духов» хорошо слышали – они очень громко орали: «Аллах акбар!».

Потом бойцы долго вспоминали, что с самого начал боя я запрещал им ругаться матом. Причем костерил я их за это очень громко и непрерывно: «Не материтесь, не попадете никуда!». Мне как священнику стрелять нельзя. Поэтому я собрал пустые магазины и набивал их патронами.

Я думаю, что план у боевиков был такой: тремя выстрелами из гранатометов они останавливают машины, а выстрелом снайпера из крупнокалиберной винтовки убивают командира. (Входное отверстие от пули калибра 12,7 мм на обшивке газели было как раз напротив командирского места, где сидел я. Мне повезло: эта пуля оставила в металле брони «газели» глубокую выемку и дала трещины с внутренней стороны). После этого боевики обстреливают подбитые машины и идут добивать оставшихся. Но, во-первых, гранаты пролетели мимо. Пуля калибра 12,7 [мм] броню газели не пробила. В результате практически все успели выскочить из машин, заняли оборону и открыли ответный огонь. Короче говоря, засада у бандитов не удалась.

По опыту не всегда подобные засады заканчивались так, как у нас. После нас подразделение местной милиции попало в примерно такую же ситуацию. Граната влетела внутрь машины и разорвалась. В результате уже в первые минуты боя погибли восемь человек. Но мы помолились перед выездом, молились и во время боя. Поэтому все пошло совсем по-другому: у боевиков не получилась ни одна задумка. Это и есть проявление Божьего благословения на то дело, которое мы делаем. Я сам видел, как достойно в бою повели себя наши молодые солдаты и офицеры. Не было ни одного, кто бы не справился с собой, растерялся или струсил. Воевали все до единого. И это при том, что для всех это был первый бой. Лично я считаю, что мы одержали главную моральную победу над врагами тем, что им не удалось сорвать наши планы.

И вот что интересно: почти сразу после боя все иконки и крестики православные, которые у нас были с собой, бойцы разобрали буквально за считанные минуты. То есть остановить нас и не дать сделать то, что мы должны были сделать, врагу не удалось. Это главный итог. Во время самого боя я, как это ни странно звучит, ощутил состояние мира в душе. Не было никакого борения, никаких терзаний душевных, а присутствовала уверенность, что с Божией помощью мы обязательно отобьемся. И еще у меня было твердое ощущение, что я делаю именно то, что я обязательно должен сделать. Все мы должны пойти за Христом и жить по правде Христовой. И если мы будем жить именно так, то сколько бы врагов против нас ни ополчились, и как бы сильны они ни были, мы обязательно выстоим. Выстоим, потому что не в силе Бог, а в правде.

(Из смерти в жизнь, т. 1, с. 313–322)

Заключение

Как можно убедиться из материалов, приведенных в хрестоматии, православие успешно решало задачи подготовки души воина к исполнению ратного долга и сплочения российского общества перед лицом военной угрозы вплоть до начала ХХ века. Духовный кризис, поразивший в этот период сначала образованное общество, а затем и широкие народные массы, был следствием постепенной подмены на протяжении почти двух предшествующих столетий религиозных ценностей идеями гуманизма, которые при всей своей внешней привлекательности оказались бессильны оправдать все более тяжелые жертвы, которые армия и народ вынуждены были приносить на алтарь отечества. К тому же гуманистические ценности были слишком идеальными, не имеющими связи с практической моралью масс.

Кризис гуманизма после трех лет разрушительной и кровопролитной войны вылился в 1917 г. в полное, казалось, торжество социальных ценностей грубого материализма, укладывавшихся в известный большевистский лозунг «грабь награбленное». Следует признать, что соблазн построения земного царства справедливости на четверть века трагически разделил страну на два непримиримых лагеря, когда зыбкий и призрачный социальный мир поддерживался, по существу, только жесточайшим страхом перманентных репрессий.

Но этот «малый» страх закономерно спасовал перед «большим» страхом, внушенным отлично организованной, вооруженной и вымуштрованной гитлеровской армадой, ибо смерть, которую она несла, была, во-первых, зримой и массовой, а во-вторых, неотвратимой. Смерть теперь не приходила незаметно за отдельными «врагами народа» под покровом ночи, и от нее невозможно было спастись социальной мимикрией, доведенной в советском обществе до такой степени совершенства, что даже сами вожди обманывались порой насчет его единства.

Страх есть оружие диавола, который изгоняется, по слову Спасителя, только молитвой и постом. Потребовалась сугубая молитва Церкви и всеобщий голодный пост народа, вопиявшего в бесчисленных осиротевших деревнях, в холодных ленинградских храмах, чтобы этот страх, по милосердию Божию, стал понемногу избываться вместе с грехом богоотступничества.

Естественную «жажду жизни», заключенную в социальном инстинкте самосохранения, необходимо было подкрепить, придать войне характер подвига не во имя защиты только завоеваний социализма (как показали первые месяцы войны, это вызывало энтузиазм далеко не у всех советских граждан), но и за то, что веками составляло основу национально-государственной идентичности этноса. В этих условиях патриотическая, по своему содержанию религиозная, идея заменила в народном сознании жертву Богочеловека за народ жертвой народом за Человека, за его душу и личность. Эта жертва оказалась способной до определенной степени консолидировать общество, что обеспечило преодоление страха перед личной смертью и, в конечном счете, победу над страшным врагом. Совершенно естественно, что традиционные религии в этих условиях оказались для советского государства ценными союзниками в деле подготовки сознания населения к необходимости жертвы «за други своя».

Но после того как «майскими короткими ночами, отгремев, закончились бои», закончился и краткий период относительно мирного сосуществования советской власти с религиями. Выйдя из пламени войны очистившимися, обновленными нравственной патриотической жертвой миллионов и до определенной степени переродившимися, партии и советскому государству показалось зазорным и небезопасным делить власть над умами и душами с Церковью.

Однако грозный опыт первых месяцев войны, показавший слабость утопических материалистических идеалов «страны победившего социализма» перед черной нацистской квазирелигией, одурманившей головы немцев, не прошел даром для советских идеологов. Мощный патриотический подъем духа, вызванный обращением к изучению исторического наследия России, воскрешением ее культурных и религиозных ценностей, наконец, колоссальным значением Победы надо было умело использовать, поставить на службу власти. Масштабные задачи восстановления разрушенного войной также настоятельно требовали напряжения всех сил народа.

В этих условиях советский патриотизм начал постепенно обретать черты квазирелигии (в терминах П. Тиллиха), призванной обеспечить единство народов, слагавших Советский Союз, и мобилизацию всех сил в мирном труде и в случае военной угрозы.

Яростные хрущевские гонения на Православную Церковь и другие религии в конце 1950-х – начале 1960-х гг. можно объяснить, с одной стороны, местью организациям, в годы войны вольно или невольно способствовавшим сакрализации личности И. В. Сталина, а с другой – превентивным ударом по возможным конкурентам официально утверждавшейся квазирелигиозной концепции патриотизма, который уже избавлялся от русскости, давшей неприглядные рецидивы махрового шовинизма в известных послевоенных процессах «врачей-убийц», «безродных космополитов» и проч., решительно склоняясь в сторону советскости. В обретшей законченные формы патриотической духовности брежневской империи борьба с религией также не прекращалась ни на день, только велась она в соответствии с духом времени «тихой сапой».

В патриотической квазирелигии наличествовали все элементы религии настоящей: была народная жертва «телом и кровью» во имя спасения грядущих поколений; было свое «священное писание» и «священное предание» в виде произведений художественной и мемуарной литературы; герои и мученики, реальные и вымышленные; таинства, к которым можно отнести вступление в партию перед боем – аналог исповеди и причастия; наконец, самое главное – вера в продолжение жизни за гранью физической смерти – в памяти народной.

Именно советский патриотизм, а не социализм можно рассматривать в качестве квазирелигии во второй половине ХХ в., определявшей основной содержание духовности советского человека. Социализм, кроме «ветхозаветных» «Как закалялась сталь» Н. Островского и «Поднятой целины» М. Шолохова – произведений весьма ограниченной художественной ценности – почти не имел серьезной поддержки в школьном курсе литературы. «Новозаветный» цикл произведений на тему Великой Отечественной войны был значительно богаче, талантливей и ярче, а главное – искренней и правдивей, благодаря искренности и истинности переживаний их авторов, – как правило, непосредственных участников изображаемых ими событий.

Советская школа только на словах стремилась воспитывать строителей коммунизма, который без улыбки уже в 1970-х воспринимался, наверно, только октябрятами, но с формированием советского патриота она справлялась блестяще. И в этом процессе изучение наследия Великой Отечественной войны занимало почетное место. Показательно признание офицера В. Еремеева, в Афганистане командира отряда специального назначения: «Мы ощущали себя сыновьями фронтовиков Великой Отечественной. Именно это было основой настроя практически для всех офицеров – 99,9 %» [70, с. 302]. И это свидетельство не единично.

Печально, однако, что мы, в отличие от наших благочестивых предков, располагали на аверсах медалей, отлитых в честь наших побед, не достопамятные слова «Не нам, не нам, но имени Твоему…», а изречения человеческие, забывая воздавать славу Источнику и Подателю всяческих благ.

Время еще раз показало, что тот, кто строит не на камне любви Христовой жертвы – строит на песке. Показательно, что после мгновенного крушения системы социализма рухнула и система воспитания советского патриотизма, и обнаружился отчетливый дефицит какого бы то ни было патриотизма в нашей стране в печальной памяти 1990-е годы.

Какой же вывод отсюда следует? В безусловно необходимом патриотическом воспитании воинов армии и флота надо исходить из вечных категорий: воздавая кесарю кесарево, не забывать, что сперва необходимо все же воздавать Богу. Христолюбивое российское воинство должно воспитываться в любви к Богу и его заповедям; в осознании жертвы своего служения прежде всего Богу, а потом уже людям божиим; в уповании награды за это неленостное служение сначала от Бога, а потом уже от государства.

И самому государству необходимо постоянно преодолевать соблазн подмены духовно-нравственного воспитания, которое правильнее будет называть религиозно-нравственным, насаждением патриотической квазирелигии по образцу советской. Привлекательность эксплуатации квазирелигий заключается в том, что они, в отличие от истинных религий, не устанавливают никаких отношений человека с Богом, они как бы заигрывают с Ним, и тем допускают возможность манипулирования ими в интересах власть предержащих.

Конечно, попросту говоря, в этом случае ответственности меньше как для «пастырей», так и для «паствы». Но в том и дело, что квазирелигии приносят чересчур скороспелые плоды, которые нередко набивают оскомину своей ложной духовностью, очевидной нацеленностью на сиюминутный результат. Квазирелигия – это простой элемент системы государственного управления, в то время как истинная религия взращивает личность, ведет человека к духовному и нравственному совершенству, и только благодаря этому развивается и обновляется общество и государство.

Задача православного воина и полкового священника состоит в том, чтобы, не забывая о воинском и социальном служении ближним, воспитывать свою душу и души своих пасомых прежде всего в любви к Небесному нашему общему Отечеству и через нее – к отечеству земному, полагаясь на помощь в воинских трудах святых наших сродников, подвигом своим засвидетельствовавших эту любовь.

Список литературы

1. Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией Императорской академии наук. Т. IV (1645–1700 гг.). – СПб., 1836.

2. Амвросий Медиоланский. Две книги о покаянии. Кн.2. – М., 1884.

3. Анекдоты и предания о Петре Великом первом императоре земли Русской и его любви к государству. – Москва, 1873.

4. Анекдоты князя Италийского, графа Суворова-Рымникского. Изданы Е. Фуксом. – Санкт-Петербург, 1827 г.

5. Апушкин В. А. Мищенко: Из воспоминаний о Русско-Японской войне. – СПб.: В. Березовский, 1908.

6. Бабулин И. Б. Князь Семен Пожарский и Конотопская битва. – СПб.: Общество памяти игумении Таисии, 2009. – 168 с.

7. Болеславский Р. Путь улана. Воспоминания польского офицера 1916-1918. – М.: Центрполиграф, 2008.

8. Воинские повести Древней Руси. – Л.: Лениздат, 1985. – 495 с.

9. Восточный фронт адмирала Колчака. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2004. – 651 с.

10. Галицкий С. Г. Из смерти в жизнь. – СПб.: Изд-во «Град духовный», 2011.

11. Гаршин В. М. Сочинения: Рассказы. Очерки. Статьи. Письма. – М.: Сов. Россия, 1984. – 432 с.

12. Генерал Дитерихс. – М.: Посев, 2004. – 640 с.

13. Говорят мертвые и живые: Солдатские дневники, письма и воспоминания. – Барнаул: Алт. кн. изд-во, 1985. – 656 с.

14. Григоренко П. Г. В подполье можно встретить только крыс… – М.: «Звенья», 1997.

15. Два византийских военных трактата конца X века. – Алетейя, СПб, 2002. – 412 с.

16. Древнерусские повести. – Тула: Приок. кн. изд-во, 1987. – 480 с.

17. Дубровин Н. Ф. Отечественная война в письмах современников. – М., 2006. – 671 с.

18. Исторические песни. Баллады. – М.: Современник, 1986. – 622 с.

19. Кекавмен. Советы и рассказы Кекавмена: Сочинение византийского полководца XI в. – М.: Наука, 1972. – 743 с.

20. Кислов А. С. Военная нравственность. – СПб., 1838.

21. Книга Правил святых Апостолов, Святых Соборов, Вселенских и Поместных, и Святых Отцов. – М., 1893.

22. Коротков Н. П. Превратности сороковых. Дневник. – Воронеж, 2004. – 160 с.

23. Курская битва. Хроника, факты, люди: В 2-х кн. Кн.2. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. – 383 с.

24. Лебедев В. Правда русского воина. – СПб., 1835.

25. Лебедев К. А. Примеры военного красноречия минувших войн и войны 1877 и 1878 годов. – СПб., 1878.

26. Лев VI Мудрый. Тактика Льва. – СПб.: Алетейя, 2012. – 368 с.

27. Маврикий. Тактика и стратегия. – СПб., 1903.

28. Материалы по истории обороны Севастополя, и для биографии Владимира Алексеевича Корнилова, собранные и объясненные капитан-лейтенантом А. Жандром, бывшим его флаг-офицером. – СПб., 1859.

29. Мы были дети 1812 года. – Воронеж, Центрально-Черноземное книжное издательство, 1989.

30. Мышлаевский А. З. Петр Великий. Военные законы и инструкции (изданные до 1715 года). – СПб.:, 1894.

31. О. Митрофан Сребрянский. Дневник полкового священника, служащего на Дальнем Востоке. – М.: Изд-во «Отчий дом», 1996. – 352 с.

32. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 2. Кн. 2. Начало: 1 сентября – 31 декабря 1941 г. – М., 2000.

33. Отечественная война 1812 г. в воспоминаниях современников. – М., 2011. – 342 с.

34. Охлябинин С. Д. Повседневная жизнь Русской армии во времена суворовских войн. – М.: Мол. гвардия, 2004. – 347 с.

35. Памятники византийской литературы IV–XI веков. – М.: «Наука», 1968.

36. Памятники византийской литературы IX–XIV веков. – М.: «Наука», 1969.

37. Памятники литературы Древней Руси. XIV- середина XV века. – М.: Худож. лит., 1981. – 606 с.

38. Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI века. – М.: Худож. лит., 1986. – 640с.

39. Памятники литературы Древней Руси. Конец XV – первая половина XVI века. – М.: Худож. лит., 1984. – 768 с.

40. Памятники литературы Древней Руси: XII век. – М.: Худож. лит., 1980. – 704 с.

41. Памятники литературы Древней Руси: XVII век. Кн.1. – М.: Худож. лит., 1988. – 704 с.

42. Памятники литературы Древней Руси: Середина XVI века. – М.: Худож. лит., 1985. – 638 с.

43. Пришвин М. М. Дневники. 1940-1941. – М.: РОССПЭН, 2012. – 880 с.

44. Пришвин М. М. Дневники. 1942-1943. – М.: РОССПЭН, 2012. – 812 с.

45. Пришвин М. М. Дневники. 1944-1945. – М.: Новый Хронограф, 2013. – 944 с.

46. Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. – М.: Наука. 1993.

47. России двинулись сыны: записки об Отечественной войне 1812 года ее участников и очевидцев. – М.: Современник, 1988. – 638 с.

48. Российское законодательство X–XX вв.: в 9 т. Т.4.– М., Юридическая литература, 1986.

49. Россия героическая: Рассказы русских летописей и воинские повести XIV–XVI веков. – М.: Мол. гвардия, 1988. – 191 с.

50. Руководственные указания духовенству действующей армии. – М., 1916.

51. Рукописи о севастопольской обороне, собранные государем наследником цесаревичем. В 3-х тт. – СПб., 1876.

52. Русский архив: Великая Отечественная: Приказы народного комиссара обороны СССР 22 июня 1941 г. – 1942 г. Т. 13 (2–2). М., 1997.

53. Русский архив: Великая Отечественная: Приказы народного комиссара обороны СССР (1943-1945 гг.) Т. 13 (2-3). – М.: ТЕРРА, 1997. – 456 с.

54. Рябов О. А. Четыре с лишним года. Военный дневник. – М.: Астрель, 2012. – 320 с.

55. Сборник военных рассказов 1877-1878 гг. – СПб., 1880.

56. Святитель Василий Великий. Примите слово мое: Сб. писем. – М.: Изд. Сретенского монастыря, 2005. – 384 с.

57. Святитель Филарет Московский. Творения. Слова и речи. Т. V. – М., 2007.

58. Сказание о Борисе и Глебе // Библиотека литературы Древней Руси / Под ред. Д. С. Лихачева. – СПб., 1997. – Т. 1: XI–XII века.

59. Скобелев М. Д. Стою за правду и армию! – М.: Эксмо, 2012. – 480 с.

60. Смольников Ф. М. ВОЮЕМ! Дневник фронтовика. Письма с фронта. – М.: «Классика плюс», 2000.

61. Творения иже во святых отца нашего Василия Великого Архиепископа Кесарии Каппадокийской. Ч.3. – М., 1846.

62. Творения святаго Григория Нисского. Ч. VIII. – М., 1872.

63. Творения святого отца нашего Иоанна Златоуста, архиепископа Константинопольского. Т.2, кн.2. – СПб., 1896.

64. Тихомиров М. Н. Русское летописание. – М.: Наука, 1979. – 384 с.

65. Труды императорского военно-исторического общества. Том 3. Документы Северной войны. Полтавский период (ноябрь 1708-июль 1709 гг.). – СПб., 1909.

66. Туркул А. В. За Святую Русь. – М., 1997.

67. Феофилакт Симокатта. История. – М.: Арктос: Вика-Пресс, 1996. – 268 с.

68. Шавельский Г. И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. – М.: Изд-во Крутицкого подворья, 2010.

69. Шалапутин Н. Е. Катехизис русского солдата. – М., 1913.

70. «Мастер-класс» Афганской войны. «В бою все одной крови». – М.: Яуза: Эксмо, 2012. – 320 с.

71. «России верные сыны…»: Отечественная война 1812 года в русской литературе первой половины XIX века: В 2-х т. – Л.: Худож. лит., 1988.

72. «Чудо архангела Михаила»: Документы о походе Новгородского полка на Брест и битве при Верховичах. 1655 г. // Исторический архив. – № 3. – 2005.

Примечания

1

Отвращайтесь от общения с врагами Божиими.

2

Любите ваших личных врагов.

3

Строка из песни Б. Ш. Окуджавы «Песенка солдата» (1960-1961 гг.).

4

Имеется в виду раздача денег римским воинам от имени императоров (в описываемое время правили Септимий Север и Каракалла), укреплявшая связь верховной власти с армией, от которой она в последние века существования Римской империи сильно зависела. На церемонии воины должны были представать увенчанными лавровыми венками.

5

Трибун – командная должность в легионе.

6

Скорее всего, имеется в виду префект лагеря – комендант легионного лагеря.

7

Отсутствие гонений на христиан.

8

Священника.

9

Тертуллиан, судя по всему, сгущает краски. Римская военная присяга не требовала отречения от близких, представляя собой клятву взаимной верности римскому государству, командованию легиона и товарищам.

10

Тертуллиан имеет в виду, что для Бога воин и мирный житель равны в соблюдении заповедей.

11

Отрицанием венка обязанности воина-христианина, конечно, не ограничивались. Речь идет об отказе от исполнения любых языческих обрядов.

12

Имеется в виду терновый венец, который был возложен на главу Христа римскими воинами.

13

Иессей – отец царя Давида, от которого произошел по плоти Иисус Христос.

14

Числ. 31:19

15

Римляне имели обычай кремировать мертвецов, захоранивая прах в погребальных урнах.

16

Публий Корнелий Сципион Эмилиан Африканский Младший (185-129 гг. до н. э.) – римский полководец, взявший Карфаген.

17

Карфаген был разрушен в ходе Третьей Пунической войны в 146 г. до н. э.

18

Марк Порций Катон Старший (234-149 гг. до н. э.) – римский политик, прославившийся фразой, которой он неизменно венчал свои выступления: «Карфаген должен быть разрушен!»

19

Виргилий, Энеида, VIII, 326-327.

20

Пунические войны – серия войн (264-146 гг. до н. э.), получивших свое название из-за латинского имени финикийцев-карфагенян – пунийцев (пунов) (лат. poeni или punioit), – между Римом и Карфагеном.

21

Марк Туллий Цицерон (106-43 гг. до н. э.) – величайший римский оратор.

22

Константин Великий (272-337 гг.) – римский император, провозгласивший христианство в качестве официальной религии.

23

В древности в зимнее время занятий с войсками не проводилось.

24

Военачальник Агрикола.

25

Марк Аврелий Валерий Максенций (278-312 гг.) – сын императора Галерия, узурпировавший власть в Риме в 306-312 гг.

26

Флавий Галерий Валерий Лициний (ок. 263-325 гг.) – римский император (правил в 308-324 гг.), ставленник Галерия.

27

Максенций по языческому обычаю был весьма склонен прибегать к гаданиям, нередко ужасного свойства.

28

Констанций I Хлор (греч. χλωρός – бледный) – римский император (правил в 305-306 гг.).

29

Галерий, соправитель Констанция Хлора, и его ставленник Флавий Север безуспешно пытались подавить мятеж Максенция.

30

Василевс (др.-греч. βασιλεύς) – титул римских и византийских императоров.

31

«Царской тканью» Евсевий называет шелк, стоивший в его время баснословно дорого.

32

Имеется в виду эпизод сражения у Мульвиева моста в 312 г.

33

Наплавной мост.

34

При Лицинии во время гонений на христиан в 320 г. пострадали 40 мучеников севастийских.

35

Тагма – кавалерийский отряд, насчитывавший до 200 воинов.

36

Имеются в виду знамена, несущие изображение креста, по образцу, описанному выше.

37

Распространенное выражение, означавшее «обернуться спиной к врагу».

38

Смысл выражения неясен. Возможно, воины Лициния, чтобы не сдаваться на милость победителя, предпочитали покончить жизнь самоубийством, закалывая друг друга.

39

Имеется в виду вне ограды военного лагеря.

40

«Моисей же взял и поставил себе шатер вне стана, вдали от стана, и назвал его скиниею собрания…»

41

Лициний, как повествует об этом Евсевий, винил в своем поражении старых богов и изобретал себе новых, еще в большем количестве.

42

Банда, тагма – названия подразделений византийской армии.

43

Стратиг – военачальник, главнокомандующий византийским войском.

44

Архонт – высшее должностное лицо, властитель.

45

Фема – округ, элемент военно-административного деления территории империи. Деление на фемы возникло в VII веке.

46

Кантаторы – специально отобранные, обладающие красноречием рядовые воины и архонты, вдохновлявшие войско перед битвой своими речами.

47

Стратиоты – воины, набиравшиеся из свободных крестьян, обязанные служить в ополчении фемы. За свою службу стратиоты получали от государства в наследственное владение земельные наделы.

48

Имеется в виду, что к серьезным боям и генеральному сражению можно приступать только после не менее трех успешных небольших стычек с неприятелем (засады, внезапные нападения), которые вселяют в воинов уверенность в своих силах и привычку побеждать.

49

Мим – комедийный актер народного театра, лицедей.

50

Эпизод, описанный историком Прокопием Кесарийским, сопровождавшим Велизария в походах, относится к 540 году.

51

Плененный Велизарием в Италии король остготов (правил в 536-540 гг.).

52

Плененный Велизарием в Северной Африке король вандалов (правил в 530-534 гг.).

53

В битве участвовали арабские войска династии Гассанидов (на стороне византийцев) и Лахмидов (на стороне персов).

54

Исавры – считавшееся воинственным племя, населявшее гористые области юга Малой Азии. В данном случае историк подчеркивает, что исавры в войске Велизария не были должным образом обучены военному делу.

55

T.е. около 21-22 июня 533 г.

56

Патриарх Константинополя Епифаний (занимал кафедру в 520-535 гг.).

57

Авидос (Абидос) – город на берегу Геллеспонта (Дарданелл).

58

Река Тибр в окрестностях Рима.

59

Неаполитанец, игравший роль посла в переговорах между Велизарием и гражданами Неаполя.

60

Хосров I – шахиншах, правивший с 531 по 579 гг. При нем государство Сасанидов достигло наивысшего могущества.

61

В 496 г. при короле Хлодвиге I франки приняли христианство.

62

Алеманны (от герм. alle manner – все люди) – союз германских племен, в конце V в. располагавшихся на территории современной южной Германии и западной Австрии. В описываемое время алеманны были язычниками.

63

Современное название реки – Волтурио.

64

Герулы – древнегерманское племя, нередко воевавшее в качестве федератов (наемников) в византийском войске.

65

Сражение при Марафоне (490 г. до н. э.) произошло между персидскими войсками царя Дария I (правил в 522-486 гг. до н. э.), возглавлявшимися сатрапами Датисом и Артаферном, и греческим войском под руководством стратега Мильтиада, в котором преобладали афиняне.

66

Поход персидского царя Ксеркса (правил в 486-465 гг. до н. э.) в Грецию состоялся в 480 г. до н. э.

67

Персидская армия потерпела моральное поражение от греков в битве у Фермопил (480 г. до н. э.) и в сражении при Платеях (479 г. до н. э.). Флот персов был разбит в сражении у м. Саламин в 480 г. до н. э.

68

Сицилийская экспедиция афинских полководцев Никия и Демосфена (415-413 гг. до н. э.) в ходе Пелопоннесской войны (431-404 гг. до н. э.) закончилась полной катастрофой.

69

Барбитон – музыкальный многострунный инструмент, похожий на лиру.

70

Адамант – устаревшее название алмаза.

71

Греческий герой Кинегир в сражении при Марафоне погиб, пытаясь задержать готовящийся к спуску персидский корабль.

72

В Византийской империи титул кесаря занимал второе место после царского и давался почти всегда родственникам императора.

73

Чин главнокомандующего в персидском войске.

74

Таксиарх (ближайший помощник стратега, командовавший отдельными частями войска) Виталий командовал в сражении правым флангом византийского войска.

75

Командир подразделения в византийском войске.

76

Спартанский царь, прославившийся в битве при Фермопилах (480 г. до н. э.).

77

Очевидно, один из афинских стратегов, голосовавших за то, чтобы вступить в сражение с персами при Марафоне (490 г. до н. э.), чей голос оказался решающим.

78

Греческий герой, прославившийся в сражении при Марафоне.

79

Акритами назывались воины, получавшие земельный надел на беспокойных границах империи, которые за это были обязаны пограничной службой. В чем-то акриты напоминали наших казаков.

80

Отсюда и прозвище богатыря «дигенис», что значит «двоерожденный».

81

Святой великомученик Георгий Победоносец.

82

Святой великомученик Дмитрий Солунский.

83

Святые великомученики Феодор Стратилат и Феодор Тирон.

84

Здесь, беззаконный мучитель.

85

Усечь – отрубить голову.

86

Речь идет о г. Амории, из которого происходил византийский император Феофил, правивший в то время (829-842 гг.).

87

Амерамнун (Ἀμερουμνῆς – араб. Amir mumini – досл. «эмир благоверных») – титул арабских эмиров.

88

Осада началась 1 августа 838 года.

89

Имеется в виду иконоборческая ересь, которой придерживался император Феофил.

90

Имя Воидица происходит от греч. Βοιλον – «бычок». Воидица не случайно направляет врагов в место, где находится изображение бычка.

91

Кентинарий – весовая мера в Византии, примерно равная 32 кг.

92

Агаряне – в Библии (1Пар. 5:10, Пс. 82:7, Вар. 3:23) так называются потомки Измаила, сына Агари, служанки Сарры, жены Авраама – измаильтяне или арабы. Распространенное в Средневековье нарицательное имя врагов христианской веры, нечестивых иноплеменников.

93

5 марта 845 года.

94

Константин состоял в должности нотария (письмоводителя) при патрикии (один из высших титулов в империи) Константине Вавуцике.

95

Город Самарра был резиденцией халифов.

96

Протоспафарий (одно из высших византийских званий – начальник телоханителей царя) Феодор Кратер был прежде поступления на службу священником.

97

Патрикий намекает на значение имени Феодора Кратера (от греч. кρατερος – сильный).

98

Доместик схол – в описываемое время так называлась должность главнокомандующий византийской армией.

99

Правители пограничного с Византией арабского г. Тарса пользовались большой самостоятельностью и доставляли немало хлопот Византийской империи.

100

Сеннахерим – ассирийский царь (правил в 704-680 гг. до н. э.), сын Салманассара, разрушившего царство Израильское (IV Цар. XVIII, 13-19, Ис. XXXVI, 1-37). Здесь упоминается как символ жестокого завоевателя.

101

Т.е. лишил монашества.

102

Рогнеда – полоцкая княжна, взятая князем в жены до принятия им крещения.

103

Князь Ярослав Мудрый (978-1054 гг.).

104

Матерью Бориса и Глеба была византийская царевна Анна – родная сестра императора Василия II Болгаробойцы (958-1025 гг.).

105

Село под Киевом, где располагалась летняя резиденция великого князя.

106

Здесь описаны отголоски древних погребальных обрядов славян: чтобы вынести покойника, особенно знатного, разбирали часть стены дома; к месту погребения его везли в санях или несли на руках, положив в ладью.

107

Путьша – по мнению историка В. Н. Татищева, посадник в Вышгороде – городе, расположенном неподалеку от Киева.

108

Альта – река в Киевской области, правый приток Трубежа, притока Днепра.

109

Гривна – золотая пластина, носившаяся на шее.

110

Река Смядынь, приток Днепра.

111

Убийцы похоронили Глеба в простом гробу, выдолбленном из двух дубовых колод.

112

Князь Новгород-Северский.

113

Ковуи – кочевое племя тюркского происхождения, бывшее вассалами черниговских князей.

114

Имеется в виду солнечное затмение 1 мая 1185 г.

115

Сальница – небольшая речка, левый приток р. Северский Донец.

116

Имеются в виду становища половецкие.

117

Сюурлий – по мнению ряда исследователей, р. Голая Долина, протекающая в районе г. Славянска Донецкой области.

118

Санчакбей (санджак-бей) – правитель и командующий войсками санджака – округа в османской Турции. «Повесть о разорении Рязани Батыем» сохранилась в списках, датируемых началом XVI века. Таким образом, «санчакбеи» являются позднейшей вставкой, не имевшей связи с описываемым в повести историческим периодом.

119

Великий князь Ярослав Всеволодович (1191-1246 гг.) – сын князя Всеволода Большое Гнездо (1154-1212 гг.), брат Юрия Всеволодовича.

120

Нижний Новгород.

121

Князь Юрий Всеволодович занимал великокняжеский стол в 1212-1216 гг. и в 1218-1238 гг.

122

Святой благоверный князь Александр Невский (1221-1263 гг.).

123

Веспасиан – римский император (правил в 69-79 гг.).

124

Иотапата – крепость в Галилее, прославившаяся стойкостью защитников в ходе 47-дневной осады римскими войсками в 67 г.

125

По мнению историков, в походе мог принимать участие Биргер Магнуссон (ок. 1216-1266 гг.), зять короля Эрика Шепелявого. Впоследствии Биргер стал ярлом (с 1248 г.) и регентом (с 1250 г.) Шведского королевства. Основал Стокгольм.

126

Имеется в виду с последователями латинской веры.

127

Судно скандинавских народов в XII–XIV веках. Имело 1 или 2 мачты с прямыми парусами и 15-20 пар весел. Вмещало до 100 человек.

128

1242 г.

129

Амалик – внук Исава (Быт. 36:11-12). Происходившие от него амалекитяне жестоко враждовали с евреями при переселении последних в Палестину (Чис. 13:45; 1 Цар. 15:2; 1 Цар. 27:8). Широко распространенное в средневековье нарицательное имя богопротивного, нечестивого народа.

130

Иерихон – первый город, взятый войском Иисуса Навина при завоевании евреями земли обетованной. Стены осажденного города пали после семидневного обхождения вокруг его с Ковчегом Завета при трубных звуках еврейских священников.

131

Современное название – г. Раквере, Эстония.

132

Предположительно, одна из рек, впадающих в Чудское озеро.

133

Учан – судно средних размеров.

134

Командор – чин в рыцарском ордене, член генерального капитула.

135

Речь идет о Дигенисе Акрите (см. гл. 2).

136

Иезекия (Езекия) – благочестивый царь иудейский. Во время его правления при осаде Иерусалима ассирийским царем Сеннахеримом произошло чудо, о котором в Библии сказано так: «…пошел Ангел Господень и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч» (4 Цар. 19:35). После этого ассирийцы ушли, ограничившись взятием заложников и огромной дани.

137

Полоцкий князь Андрей и брянский князь Дмитрий Ольгердовичи, принявшие православие, поддержали великого князя Дмитрия Ивановича, в отличие от их брата Ягайло, выступавшего союзником Мамая.

138

Автор сказания, говоря о войске Мамая, смешивает названия всех исконных врагов Руси: половцев, печенегов, татар, подчеркивая судьбоносное значение битвы как итога противостояния Руси с Дикой Степью.

139

Яловец – флажок, крепившийся к навершию шлема.

140

Т.е. язычники, питающиеся сырой пищей – распространенная в средневековье инвектива в отношении монголо-татар. Слово «поганые» (от лат. pagani – язычник) было простой констатацией факта иноверия. Монгольские воины, в длительных переходах не имея возможности готовить пищу, клали тонко порезанное мясо под потники на спины своих коней. Мясо и просаливалось от конского пота и перепревало, становясь пригодным в пищу, без полноценной термической обработки. Такой обычай и послужил образованию второго члена инвективы о «сыроядцах».

141

На Руси счет часов начинался от восхода солнца. Второй час дня по современному времяисчислению приблизительно соответствует семи часам утра.

142

Богородичная просфора.

143

Т.е. восемь часов утра.

144

Можно заметить, что русские воины точно следуют заветам «Стратегики» византийского императора Никифора II Фоки о молитве перед боем.

145

Река Красивая Меча, правый приток Дона.

146

Полдень.

147

Час пополудни по современному времяисчислению.

148

Василий I Дмитриевич (1371-1425 гг.) – старший сын князя Дмитрия Ивановича Донского.

149

Москва была взята войсками ордынского хана Тохтамыша в 1382 г.

150

Темир Аксак – прозвище Тимура (Тамерлана) (1336-1405 гг.) – тюркского завоевателя, основавшего империю со столицей в г. Самарканде.

151

Имеется в виду чудо избавления Константинополя от осады аварами – союзниками персидского царя Хосрова – в 626 г., когда после крестного хода по стенам с Влахернской иконой Божией Матери враги отступили.

152

Сретенский монастырь в Москве, давший название одной из городских улиц – Сретенка.

153

Владимирская икона Божией Матери была принесена в Константинополь из Иерусалима в V в., а оттуда в XII в. – на Русь. Авторство святого евангелиста Луки надо понимать в том смысле, что икона является списком с оригинала, писанного его рукой.

154

Ахмат – хан Большой Орды (правил в 1471-1481 гг.).

155

Улан – член ханской семьи, знатный сановник.

156

Казимир IV (1427-1492 гг.) – великий князь литовский с 1440 г., король польский с 1480 г.

157

Менгли I Гирей (1445-1515 гг.) – крымский хан, в описываемое время союзник Ивана III.

158

Софья Палеолог (1455-1503 гг.) – племянница последнего императора Византии Константина XI, жена Ивана III.

159

Войско великого князя Василия II Васильевича (1415-1462 гг.) потерпело поражение от татар в битве под Суздалем в 1445 г.

160

Дмитрий Иванович Донской вынужден был оставить Москву во время внезапного нашествия хана Тохтамыша в 1382 г., чтобы собрать войско.

161

Ногаи – тюркоязычный народ.

162

Сигизмунд I (1467-1548 гг.) – великий князь литовский и король польский с 1506 г., сын Казимира IV.

163

Василий III Иванович (1479-1533 гг.) – великий князь московский. Сын Ивана III, отец Ивана Грозного. В грамоте императора Священной Римской империи Максимилианом I впервые был назван «императором русов».

164

Катки – бочки, набитыми камнями, скатываемые с валов или сбрасываемые со стен крепости.

165

Петр IV Рареш (1487-1546 гг.) – молдавский господарь, сын Штефана III Великого (1429-1504 гг.) – защитника Православия, покровителя афонского монашества.

166

Мехмед I (1387-1421 гг.) – османский султан, известный как справедливый и образованный правитель.

167

Тулоносцы – стрелки из лука.

168

Фряги – итальянцы.

169

Прясло – участок крепостной стены между двумя башнями.

170

Стефан Баторий (1533-1586 гг.) – король польский и великий князь литовский с 1576 г.

171

Всеволод Мстиславич (ок. 1095-1138 гг.) – князь новгородский и псковский, в крещении Гавриил. Построил в Пскове главный городской храм во имя Святой Троицы.

172

Градоемцы – специалисты по взятию крепостей.

173

Сажень – русская мера длины, равная приблизительно 2,16 м. Как можно судить, разрушения оборонительных сооружений Пскова были весьма значительны.

174

Охаб – внутренняя стена крепости, примыкавшая к воротам или наугольной башне и образовывавшая вместе с внешней стеной род коридора, который был ловушкой для неприятеля.

175

Туры – прикрытие для осадных орудий, выполнявшееся из плетеных из прутьев цилиндрических конструкций высотой, как правило, около человеческого роста, насыпавшихся землей.

176

Забаррикадировавшись в подкопе, герои пожертвовали собой, чтобы осаждающие не успели погасить фитили, ведущие к пороховым минам.

177

Князь М. В. Скопин-Шуйский (1586-1610 гг.) национальный герой времен польско-литовской интервенции, организовавший освободительный поход на Москву, осажденную войсками Лжедмитрия II.

178

Азов был взят казаками в 1637 г. в период правления султана Мурада IV (1612-1640 гг.).

179

Русское правительство, не желая ввязываться в войну с могущественной Османской империей, демонстрировало, что взятие Азова – частный почин казаков.

180

Зипун – русская верхняя одежда. Фразеологизм «ходить за зипунами» означал у казаков походы за военной добычей. Упоминания о кровавых зипунах может означать прозрачный намек на то, что они казаками прежде были взяты в бою как трофеи.

181

Греческих.

182

Под украиной в данном случае понимается пограничная полоса с укреплениями и городами-крепостями, отделявшая Русское государство от южных степей.

183

Ибрагим I (1615-1648 гг.) – турецкий султан, наследовавший своему брату Мураду IV.

184

Азов при турках был одним из центров работорговли захваченными в набегах русскими людьми.

185

В 1654-1655 гг. Новгородский полк был укомплектован дворянской и казачьей конницей из уездов Великого Новгорода, Пскова, Великих Лук и Торопца, а также городовыми стрельцами и включал поселенные солдатские полки Заонежских погостов и Сомерской волости (всего до 10 тыс. чел.).

186

Урусов Семен Андреевич (ок. 1610-1657 гг.) – князь, главный воевода Новгородского полка, с которым совершил поход под Брест.

187

Здесь и далее в переводе С. Э. Зверева.

188

Сапега Павел Ян (1609-1665 гг.) – воевода витебский. Вел бои с войском С. А. Урусова 13-17 ноября 1655 г., затем активно участвовал в польско-шведской войне 1655-1660 гг.

189

Мартын Кормихель (Мунго Кармайкл?) – шотландец на русской службе, командир солдатского полка, сформированного из жителей Заонежья.

190

Барятинский Юрий Никитич (ок. 1610-1682 гг.) – князь, стольник, возглавлял передовой полк в походе под Брест.

191

Слушка Адам Зигмунт (1628-1674 гг.) – хорунжий, в ноябре 1655 г. с полком в 1000 чел. присоединившийся к войскам П. Я. Сапеги.

192

Татарские разведчики.

193

В действительности, за рекой Сосновкой.

194

В ту пору.

195

Он слывет большим боярином.

196

Окарачь – падение на колени. Гибель богатырского коня – частый сюжетный ход.

197

Шишимора (кикимора) – злой дух, обитающий в жилище человека, приносящий ущерб и мелкие неприятности.

198

Чембур шекловый (чумбур шелковый) – длинный повод, за который привязывают или на котором водят лошадь.

199

Отдельно от тела.

200

Луб (лыко) – свежий слой древесной коры. Разрезанный на длинные полосы луб мог употребляться для опояски и вместо ремней снаряжения. В данном случае лубом казаки связывают части разрубленного тела князя.

201

Домовище – гроб. В действительности тело князя найдено не было. Тем более он не мог быть отпет в Конотопе, который русские войска не взяли.

202

Члены тела вместе срастались.

203

Фенрих – воинский чин, эквивалентный прапорщику.

204

Консилия – военный совет.

205

Расторопному.

206

Напрасно.

207

Наказание, именуемое впоследствии постановкой «под ружье»: стояние на протяжении определенного времени с оружием в строевой стойке.

208

Профос – должностное лицо, исполнявшее полицейские обязанности в полку и занимавшееся телесными наказаниями солдат.

209

Гевальдигер – офицер, заведовавший полицейской службой в войсках.

210

Шереметев Борис Петрович (1652-1719 гг.) – первый русский генерал-фельдмаршал, граф.

211

Дивизии в описываемое время не имели штатной структуры; состав дивизий, еще напоминавших старомосковские полки, определялся необходимостью.

212

Согласно исследованиям современных историков М. М. Голицын командовал под Полтавой не дивизией, а гвардейской бригадой, однако по званию он пишется то генерал-поручиком, то генерал-лейтенантом, то даже генерал-майором (!). Мы сохраняем звание, приведенное в «Дневнике военных действий Полтавской битвы». Во время изображаемых событий было довольно трудно уследить за сменой командования, так что такого рода ошибки – это «ошибки очевидца».

213

Здесь видна аллюзия к чуду пророка Даниила (Дан. 6:16) и намек на символ шведского королевства – льва, изображаемого на воинских знаменах.

214

Сражение при Лесной 28 сентября (9 октября) 1708 г. со шведскими войсками генерала А. Л. Левенгаупта.

215

Дискреция – в данном случае сдача в плен без прямого приказа шведского короля, по решению упомянутого генерал-майора Розена.

216

Русская армия.

217

На правом фланге шведской армии располагались 1-й и гренадерский батальоны лейб-гвардии.

218

Скоропадский Иван Ильич (1646-1722 гг.) – гетман, возглавлявший оставшихся верными Петру I малороссийских казаков, преемник гетмана Мазепы. Казаки в решающей фазе сражения не участвовали, находясь за фронтом на флангах русских войск.

219

Если потребуется вступить в сражение в линии войск.

220

Имеется в виду пророк Моисей, умоливший Господа не уничтожать полностью еврейский народ, соблазненный Кореем, которого с сообщниками за бунт против власти Моисея поглотила разверзшаяся земля (Чис. 16:1-40).

221

Т.е. сам А. Д. Меншиков.

222

Как видим, Петр обходился со своими пленниками суровее, нежели описано в поэме А. С. Пушкина «Полтава». Царю, конечно, не подобало принимать шпаги от шведских генералов, такую честь он мог оказать только «своему брату» королю Карлу. Повелев принимать оружие у родовитых шведских дворян «худородному» А. Д. Меншикову, а не, скажем, представителю древнего боярского рода Б. П. Шереметеву, Петр лишний раз подчеркнул свое величие и торжество своих преобразований.

223

Под анекдотом в XVIII в. понимали короткий рассказ о замечательном событии.

224

Т.е. собственно Индии (или, по Г. Рейналю, вообще Востока) и Америки, которую Колумб первоначально принял за Индию. Книга аббата Г. Рейналя «История обеих Индий» в 1805-1811 гг. была переведена в России.

225

Строевых солдат.

226

Сражение при Нови (1799 г.).

227

Умение заметить.

228

В то время, когда солдаты ели кашу за ужином.

229

«Петь по-кочетиному кукареку? Это странно! – говорили когда-то мне гг. новопросветленные, – русская молодость. – Проказничать Суворову главнокомандующему, потом фельдмаршалу, потом генералиссимусу?!.. Чудно!» – «Точно, мм. гг. (милостивые государи. – сост.), по-видимому странно и чудно! – отвечал я им. – Однако ж он пел, и не раз пел. Но в каких случаях, и для чего так делал? Вот этого-то вы и не изволите знать, а ларчик просто открывался. Угодно, я вам скажу, как тогда, и после того значительные люди, с высоким умом, судили и понимали эту странность Суворова. В наших полках были размещены солдаты из польских войск. Было несколько и офицеров, которые по собственному желанию вступили в русскую службу из тех же войск. Не могли ли они передать своим соотечественникам, а нашим неприятелям время выступления? Могли быть и шпионы. А выиграть у неприятеля и один час времени, в военном отношении, значит уже слишком много. Надобно иметь и то в виду, что внезапность и быстрота были первым и единственным правилом Суворова. Теперь понятно ли вашим, мм. гг., высшим взглядам, что Суворов этим, для вас странным «кукареку», по-своему скрыл время движения полков. Петухи обыкновенно поют пред полночью и пред светом. Теперь понятна военная странность?..» (прим. авт.)

230

Время сказать о нашем богатыре-любимце и отце рядовых ратников, любимце Александра Васильевича. Федор Васильевич Харламов из дворян; вступил в военную службу, помнится, во время царствования Елизаветы Петровны. В 1775 году был уже поручиком. В этот год или 1776 года в Крыму Александр Васильевич узнал богатыря, полюбил его как древле русского душою и духом, и с тех пор до самой смерти Харламова любил его истинно, сердечно. В 1789 году Харламов служил в нашем полку капитаном. В 1792 году был произведен за отличие в сражениях с поляками, в секунд-майоры, и получил орден св. Георгия 4-го класса. В 1794 году за отличие в сражениях произведен: за Крупчицы в премьер-майоры, за Брест – в подполковники, а за Прагу награжден золотою шпагою. Редкие тогда награды!! – В 1799 году за отличие в сражении при Нови в Италии, государем императором Павлом Первым произведен в генерал-майоры с назначением батальонным шефом лейб-гвардии Измайловского полка. После этого должно было ему отправиться к месту назначения в С.-Петербург. Харламов явился к Александру Васильевичу и сказал: «Слышь ты (это была его поговорка), друг и отец наш Александр Васильевич, дела здесь еще не кончены, а я не совсем-то хорошо еще подрался с безбожными французишками. И куда я годен буду в гвардии? Слышь, друг и отец! Сделай милость, оставь меня здесь. Попроси о том царя-государя, а я послужу ему по-старому». Александр Васильевич знал, что Харламов мог заменить ему тысячу воинов, и, любя его, оставил в армии и сделал о том представление. Государь император уважил просьбу, и Харламов был прикомандирован к нашему полку. В сражении при м. Урзерне, в Швейцарии, 13-го сентября [1799 г.] он был ранен двумя пулями, но преследовал и опрокидывал в штыки неприятеля. Картечный выстрел сразил витязя. Он сильно был ранен в правое плечо, и после того перенесен в местечко, и сдан тамошнему пастору. Горько было ратникам расстаться с ним; и как ни тверд был Федор Васильевич, но прослезился и сказал: «Дети! Прощайте, и служите Богу и Царю по-прежнему». – От сильной боли долее он не мог говорить, и мы оставили его навеки, оставили с сокрушенным сердцем и слезами. Федор Васильевич Харламов оправился было, и была надежда на выздоровление, но при переезде во Францию раны его расстроились, и он помер в г. Нанси. Федор Васильевич был истинный христианин; строг, но справедлив со своими подчиненными; любил их, как отец детей; любим был высшими начальниками; в сражениях был храбр и неутомим. Во всю мою долговременную службу я не видал ему подобного, да и не слыхал. Рост имел – два аршина 12½ вершков (приблизительно 198 см. – сост.); плотен и, как тополь, строен. Лицо имел, несмотря на семидесятилетний свой возраст, благообразное, мужественное, и силу непомерную. Мир праху твоему, истинно русский дворянин-воин, сын отечества и верноподданнейший слуга царскому престолу!! Любимец и отец ратников! – Мир праху твоему!!.. (прим. авт.)

231

Суворов обращался соответственно к солдатам Белорусского егерского корпуса, Херсонского гренадерского, Азовского и Елецкого мушкетерских полков.

232

При определении на службу новичка первый вопрос ему был от ротного или эскадронного начальника: знает ли он молитвы Господу Богу, как то: «Царю Небесный»; «Святый Боже»; «Пресвятая Троица»; «Отче наш» и «Верую». Вторым вопросом было, был ли он у исповеди и св. причастия? Несмотря на то, знает ли он, или не знает, учили, толковали о важности молитв, исповеди и св. причастия; для этого были у нас записки. Затем учили военно-нравственному катехизису. Вот несколько первоначальных слов из него: «Будь благочестив, уповай на Бога, молись Ему усердно, да имей надежду на Государыню Матушку Царицу». «Люби Бога всей душой; Он сотворил нас, и все добро от Него». «Чти и люби сердечно Матушку Государыню: она у нас на земле по Боге первая владычица». «Слепо повинуйся начальникам; не рассуждай о том, что велено, а исполняй». Такие наставления, влитые в душу новичка, производили истинных русских воинов. Добавьте к этому катехизис отца Александра Васильевича и неусыпный присмотр стариков воинов за недобронравными, и вы вполне поймете всю нравственную силу былой царской службы (прим. авт.).

233

Укрепление.

234

Другой участник штурма вспоминал: «Нам всего страннее было, как это мы на приступе не попали в волчьи ямы? А в волчьей яме был вбит кол, а на нем заостренный железный стержень. Днем-то нам трудно было ходить между ямами, а уж как мы спаслись от этого ночью, одному Богу известно. Благодарить Господа милосердного, Бог нас защитил!..» (Охлябинин С. Д. Повседневная жизнь Русской армии во времена суворовских войн. М.: Мол. гвардия, 2004. С. 306).

235

Буксгевден Федор Федорович (1750-1811 гг.) – при штурме Праги возглавлял 4-ю штурмовую колонну русских войск.

236

Иисус Навин – предводитель еврейского народа в период завоевания земли обетованной, преемник пророка Моисея.

237

Судьи – лица, управлявшие еврейским народом в период от Иисуса Навина до воцарения первого царя Саула. Книга Судей Библии упоминает о 12 судьях.

238

Имеются в виду, скорее всего, семь братьев Маккавеев, прославившихся стойкостью во время гонений на евреев сирийского царя Антиоха Епифана в 166 г. до н. э. Их история описана во Второй книге Маккавейской (6:18-7:42).

239

Иаков – праотец, именуемый еще Израиль (Быт., 25, 27-50); символ богоизбранности. В данном случае под Иаковом подразумевается Русская Церковь и российская держава, противостоящая нашествию двунадесяти языков.

240

Т.е. из лиц духовного сословия.

241

Медаль «В память Отечественной войны 1812 года» на лицевой стороне имела лучезарное «Всевидящее око» и внизу дату – «1812 год»; на оборотной стороне надпись: «Не нам, не нам, а имени Твоему». Медалью, носившейся на голубой ленте ордена Андрея Первозванного, награждались все участники войны.

242

Сражение на р. Кацбах (1813 г.).

243

Ночь перед Бородинским сражением.

244

Единорог – тип орудия в русской армии (изобретен в 1757 г.), получивший название благодаря мифическому зверю, изображенному на гербе графа П. И. Шувалова (1711-1762 гг.), тогдашнего генерал-фельдцейхмейстера русской армии.

245

Прозвище французских кирасир.

246

Тучкова Маргарита Михайловна (1780-1852 гг.) – вдова генерала А. А. Тучкова, павшего на Бородинском поле; впоследствии игуменья Мария, основательница Спасо-Бородинского монастыря.

247

Вильгельм Телль – легендарный народный герой Швейцарии, отказавшийся поклониться шляпе австрийского герцога, повешенной наместником германского императора на площади г. Альтдорфа; наместник в наказание заставил Телля сбить стрелой яблоко с головы его сына. Справившийся с этим заданием Телль признался, что в случае неудачи, он убил бы наместника следующей стрелой.

248

Формальным поводом к войне сначала с Турцией, а потом и Англией и Францией стало дело о передаче турецкой администрацией ключей от иерусалимского храма Воскресения Христова от православного духовенства католическому.

249

Даты приведены по старому стилю.

250

Банкет – дополнительная насыпь или ступень с внутренней стороны бруствера для размещения на ней стрелков.

251

Татарская повозка.

252

Речь идет о сражении под Балаклавой 13 (25) октября, в которой русским войскам сопутствовал частный успех.

253

Святитель Иннокентий (Борисов), архиепископ Херсонский и Таврический (1800-1857 гг.) – знаменитый проповедник, лично посещавший осажденный Севастополь.

254

Орден св. Георгия 3-й степени и чин генерал-лейтенанта.

255

Сыновья К. Р. Семякина Константин (18 лет) и Роман (17 лет).

256

Добровольцев.

257

Генерал не написал, что старший его сын на вылазке был ранен штыком в бок, но остался в строю.

258

Сыновья вернулись к матери живыми и здоровыми, увенчанные георгиевскими крестами.

259

Пороховые погреба.

260

Александр II.

261

Винтовка системы чешского изобретателя С. Крнка (или «крынка», на солдатском жаргоне), состоявшая на вооружении русской армии в войну 1877-1878 гг.

262

Командир стрелковой роты полка.

263

Великая княгиня была шефом 52-го Черниговского драгунского полка.

264

Речь идет о сдаче крепости Порт-Артур.

265

Слова, написанные на кресте, установленном над могилой павших на Полтавском поле Петром Первым.

266

Пришвин М. М. Дневники. 1940-1941. М.: РОССПЭН, 2012. С. 691.

267

Речь идет о стратегическом наступлении русской армии лета-осени 1914 г.

268

Турецкая крепость Эрзерум была взята войсками генерала Н. Н. Юденича 16 февраля 1916 г.

269

Имеется в виду Луцкий или Брусиловский прорыв 22 мая – 31 июля (по старому стилю) 1916 г.

270

Головные уборы чинов стрелковой генерала Дроздовского дивизии имели белые околыши и малиновый верх.

271

Так до 1775 г. называлась река Урал, давшая название области Уральского казачьего войска.

272

Жена писателя.

273

Бегство ответственных работников и части интеллигенции из Москвы 15-17 октября 1941 г. при сообщении о прорыве немцами фронта и слухах о том, что столицу сдают.

274

Имеется в виду противопоставление сухой рациональной мысли, мысли творческой, духовной, животворящей.

275

М. М. Пришвин, чтобы прокормить семью, занимался фотосъемкой деревенских жителей.

276

Скорее всего, речь идет о значках за отличную стрельбу, типа «Ворошиловский стрелок».

277

Дзот – дерево-земляная огневая точка.

278

Имеется в виду молитва президента Ф. Рузвельта в радиообращении 6 июня 1944 г. перед началом операции «Оверлорд».

279

Речь идет о происшествии, относящемся к периоду революции и Гражданской войны.

280

Союза советских писателей.

Content

сост. С. Э. Зверев, Е. Ю. Голубева
«За други своя…». Хрестоматия православного воина. Книга о воинской нравственности

От составителей

Глава 1. Сим победиши

Тертуллиан. О венце воина

Толкования на избранные места Священного Писания

Святые отцы о войне, воинах и военной службе

Аврелий Августин О граде Божьем

Похвальное слово святым сорока мученикам

Евсевий Кесарийский (Памфил) О Константине Великом

Глава 2. В служении христианскому братству

Псевдо-Маврикий Стратегикон

Лев VI Мудрый Тактика

Никифор II Фока Стратегика

De velitatione bellica (О боевом сопровождении)

Кекавмен Стратегикон

Византийский Суворов

Уроки Велизария

Нечестие наказуемо

Сила слова

Христолюбивое воинство

Дигенис Акрит

42 аморийских мученика

Молитва воина

Никифор II Фока: воин-монах

Глава 3. «И было все то за грехи наши…»

Сказание и страдание и похвала святым мученикам Борису и Глебу

Владимир Мономах Поучение

Летопись о походе князя Игоря (из Ипатьевской летописи)

Повесть о разорении Рязани Батыем

Летописные повести о монголо-татарском нашествии (из Лаврентьевской летописи)

Повесть о житии и о храбрости благоверного и великого князя Александра Невского

Сказание о благоверном князе Довмонте и храбрости его

Сказание о Мамаевом побоище

Повесть о приходе Темир-Аксака

Повесть о стоянии на реке Угре

Повесть об обороне Опочки

Иван Пересветов Большая челобитная

Казанская история

Повесть о прихождении Стефана Батория на град Псков

Авраамий Палицын Приход под Троицкий Сергиев монастырь панов польских и литовских

Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков

«Чудо архангела Михаила»: документы о походе Новгородского полка

Подвиг князя Семена Романовича Пожарского

Песня о гибели Семена Пожарского

Глава 4. «Не нам, не нам, но имени твоему…»

Артикул воинский (26 апреля 1715 года)

Артикул краткий (А. Д. Меншикова для употребления в кавалерии)

Дневник военных действий Полтавской битвы

Анекдоты и предания о Петре Великом

Е. Б. Фукс Анекдоты А. В. Суворова

Я. М. Старков Рассказы старого воина о Суворове

Воззвание Святейшего Правительствующего Синода (15 июля 1812 г.)

С. Н. Глинка Записки о 1812 годе

А. С. Шишков «Аз есмь с вами и никтоже на вы…»

Н. Б. Голицын Офицерские записки

Н. Е. Митаревский Рассказы об Отечественной войне 1812 года

Ф. Н. Глинка Канун Бородина

А. С. Норов Бородинское сражение

Ф. Н. Глинка Последнее уничтожение

И. И. Лажечников Походные записки русского офицера

В. Лебедев Правда русского воина

А. С. Кислов Военная нравственность

Из манифестов Николая I

Митрополит Филарет (Дроздов) Речь по окончании напутственного молебна при выступлении в поход 16-й пехотной дивизии (16 января 1854 г.)

А. П. Жандр Воспоминания о Корнилове

В. Зарубаев Воспоминания

Л. Н. Толстой Севастополь в декабре

Е. Р. Корженевский Воспоминания о Севастополе

К. Р. Семякин Из писем

Из приказа главнокомандующего Дунайской армией (12 апреля 1877 г.)

Приказ М. Д. Скобелева по войскам 16-й пехотной дивизии (№ 335 от 5 октября 1877 г.)

Переправа через Дунай

О переходе Скобелева через Балканы

Приказ Скобелева 2-го по своему отряду при переходе через Балканы

В. М. Гаршин Из воспоминаний рядового Иванова

Д. Воспоминания

Приказ по войскам действующей армии (27 февраля 1878 г.)

Глава 5. От обезверившейся религиозности к новой духовности

Н. В. Воронович На войну

Подношение кадет

В. А. Апушкин Из воспоминаний о русско-японской войне

о. Митрофан Сребрянский Дневник полкового священника

Н. В. Воронович Возвращение

о. Иоанн Кронштадтский На день славного Покрова Пресвятой Богородицы (1 октября 1905 года)

Катехизис русского солдата

Г. И. Шавельский Воспоминания последнего протопресвитера армии и флота

Руководящие указания духовенству действующей армии (21 июля 1914 г.)

А. Н. Толстой Хождение по мукам

М. Цветаева «Белое солнце и низкие, низкие тучи…»

А. Вертинский То, что я должен сказать

Р. Болеславский Дети императора

А. В. Туркул Баклажки

Л. Л. Масянов Крестоносец

Листовка духовенства 4-й Уфимской стрелковой генерала Корнилова дивизии (май 1919 г.)

Из приказа командующего Восточной группой армий (№ 5 от 15 июня 1919 г.)

Положение о дружинах Святого Креста

Из грамоты Приамурского земского собора

1941 год

1942 год

1943 год

1944 год

1945 год

Заключение

Список литературы

Примечания