Томас Клири

Японское искусство войны. Постижение стратегии

© Thomas Cleary, 1984

© Котенко Р. В., перевод, 2000

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Вступление

Используй гнев, чтобы вызвать в рядах врага беспорядок;

Изобрази смирение, чтобы сделать его высокомерным.

Утоми его быстрым передвижением;

Заставь его разделить силы.

Атакуй, когда он не подготовлен;

Передвигайся, когда он того не ожидает.

Будь неуловимым, вплоть до бесформенности;

Будь неведомым, вплоть до беззвучности;

Так сможешь стать властителем судьбы врага.

Сунь-цзы, «Искусство войны»

Непостижимый Восток: мистификация и искусство войны. Бусидо и поведение японцев

Во время одного очередного кризиса в торговых отношениях между США и Японией известный критик пожаловался члену Конгресса на японский подход к международным делам. Критик утверждал, что, заявляя о том, что ее неправильно понимают, Япония не предпринимает ничего для того, чтобы ее поняли. Конгрессмен лишь иронично улыбнулся в ответ: «В этом вся Япония!»

О непостижимом и загадочном Востоке слышал, наверное, каждый. Конечно, можно говорить, что японцы непостижимы потому, например, что любая восточная культура по природе своей трудна для понимания иностранцев. Однако гораздо реже ставится вопрос об изначально намеренном, а потом и подсознательном использовании загадок и мистификаций, составляющих древнее искусство войны.

Все попытки Запада воспользоваться преимуществами японского национального достояния в различных его формах, от экономической мощи до дзэн-буддизма, рушились или сильно искажались этими самыми загадочностью и мистификацией, причем таким образом, что скрытая логика загадочности и мистификации оставалась неведомой. Покрывало таинственности можно опустить для того, чтобы утаить секрет, но главным-то секретом может на поверку оказаться то, что тайна сама по себе есть оружие, искусство войны.

Утагава Куниёси. Обоси Рикия Ёсиканэ. XIX в.

Утагава Куниёси. Хаяно Кампэй Цунэё в виде привидения, делающий выпад копьем. XIX в.

Покров таинственности как раз и является одним из видов искусства войны, пронизывающего политическую, культурную и социальную жизнь японцев. Для тех, кто пытается постичь японское сознание и японскую цивилизацию – а в числе таковых может оказаться любой, кто живет в современном мире, – практически нет способа проникнуть в суть военных принципов и военной культуры, на протяжении многих столетий в значительной степени определявших жизнь Японии и продолжающих делать это вплоть до сего дня. Японская цивилизация настолько тесно связана с бусидо, что некоторые черты ее, да и вся ментальность остаются глубоко сокрытыми в потайных пластах человеческой души и коллективного бессознательного всей нации.

Меч является одним из трех главных символов синто, древней японской религии, равно как и одним из символов императорской власти, утвердившейся в Японии после столетий межрасовых и межплеменных войн. Меч стал душой воинов-самураев, в ходе японской истории постепенно расширивших свое влияние за пределы отдельных областей и провинций и превратившихся в ведущую политическую силу Японии на восемь столетий.

Даже в социальной и культурной сферах жизни сегодняшней Японии просматривается неизгладимый след самурайского бусидо, Пути воина. Это касается не только образования и изящных искусств, но и характерных особенностей и стереотипов поведения, формирующих специфику политических, профессиональных и личных взаимоотношений. Такие хорошо известные черты, как скрытность и осторожность в официальном поведении, равно как и внешнее смирение при внутреннем высокомерии, глубоко укоренены в древних стратегиях традиционного японского искусства войны. Таким образом, чтобы по-настоящему понять Японию и японцев, необходимо постичь культуру стратегии, выкованную японским искусством войны.

Военная история Японии

Завоевание. Внутренние войны. Воинственность и формирование самурайского сословия

Легенды о происхождении императорского дома Японии повествуют о двух этапах завоевания. Первый ознаменовался захватом и уничтожением японцами других народов, населявших острова, которым в будущем суждено будет стать Японскими. На втором этапе, который частично наслаивался на первый, шла борьба уже между японскими кланами, в ходе которой одни взяли верх над другими.

С ростом численности японцев и расширением территории их обитания они подчиняли или истребляли небольшие народы, а также сражались друг с другом. Своим появлением в качестве нации японцы обязаны нескольким волнам эмиграции из Северной Азии. Первые волны ее, как с самого Корейского полуострова, так и через него, относятся еще к доисторическим временам. Китайская и корейская культуры и производственные технологии сыграли огромную роль в становлении японской нации в доисторические времена, а уже во времена исторические миграция продолжилась, подталкиваемая войнами, завоеваниями и строительством империи, обогащавшими и возвышавшими ведущие японские кланы.

К IV столетию христианской эры десятки японских племенных образований группировались вокруг могущественных кланов шаманов, охотников и воинов, ремесленников и земледельцев. С ростом числа племен возросшая взаимная конкуренция, а также возобновившаяся миграция с материка привели к возникновению мощного альянса кланов, стремившихся положить конец беспрестанным войнам и образовать единое государство по китайской модели. Устранив ряд непосредственных соперников на пути к власти, входившие в союз кланы посадили представителей клана священнослужителей-жрецов на трон и утвердили иерархию племенной знати, дабы вожди племен и правители небольших государств могли найти каждый свое место в предполагаемой системе единого правления. Затем мифология древних племен была сведена воедино и отредактирована так, чтобы отражать политическую иерархию кланов под властью императорского дома.

Однако новая централизованная власть была не в силах утвердить абсолютное гос-подство над всеми кланами Японии, особенно над теми, что находились в отдаленных районах страны. Официальный документ, изданный спустя более века после образования империи, фиксирует ограниченный характер центральной власти и продолжающееся противостояние и борьбу между различными территориями. Императорский двор, следуя устоявшейся традиции обучения воинской элиты внутри кланов, не монополизировал власть над армией, и потому сильные кланы смогли сохранить значительную степень независимости.

После того как в VIII столетии столицей страны стал Хэйан, древний город Киото, постепенное разделение элиты на придворную образованную аристократию и аристократию военную ускорилось. Семьи, игравшие ведущую роль во влиятельных кланах и владевшие обширными земельными поместьями, собирались в столице и покровительствовали развитию изящной и романтической городской культуры. Тем временем жившие на окраинах страны воинские дома продолжали расширять границы своих земель, а ведущие воинские семьи в провинциях управляли поместьями находившейся в столице знати и поддерживали в них порядок.

После исчезновения иноплеменных обитателей островов и установления имперского государства с централизованной бюрократией представители военной элиты Японии сохраняли свое значение в обществе; они занимали посты губернаторов провинций и управляющих землями и слугами вместо наслаждавшихся столичной жизнью земле-владельцев. Они же по-прежнему составляли военную опору власти аристократии в целом, равно как и различных территорий и кланов.

Однако даже после формирования социальной и культурной иерархии императорского клана и его сильных союзников вооруженные конфликты в стране продолжались, причем содержание и движущие причины их стали куда более сложными. Особенно способствовали межклановым войнам взаимные территориальные претензии, явившиеся следствием распространенной среди высших слоев общества практики полигамии, и традиционное социальное неравенство права наследования.

Утагава Куниёси. Воин в соломенном дождевике. 1848

В конце концов, императорская семья попала в зависимость от богатейшего клана Фудзивара, поставлявшего первых жен японским императорам. Сама императорская семья тоже делилась по линиям поколений, причем до такой степени, что удалившиеся от дел императоры, уходившие в буддийское отшельничество, зачастую пользовались в местах своего уединения властью большей, чем их преемники, сидевшие на троне. Благодаря обширным связям с представителями знати всех рангов некоторые буддийские монастыри также стали влиятельными держателями земли и являли собой «государство в государстве», со своими поместьями, слугами, производством, монетными учреждениями, управлением и вооруженными силами.

Внутреннее рассредоточение власти и отсутствие сильной централизующей составляющей усиливали столкновение региональных интересов, которое достигло своего апогея в X–XI столетиях. Провинциальные воинские элиты требовали все большей и большей части доходов с земель, отнимая тем самым у столичной аристократии – номинального владельца земель – все больше власти и богатства. Подобная политическая ситуация также способствовала росту соперничества между военными кланами.

К 1100 году большая часть Японии за окрестностями Хэйана (Киото) находилась под контролем местных военных семей, и следующее столетие стало свидетелем практически непрекращающихся гражданских войн. В 1185 году самый могущественный военный клан установил централизованное военное правительство – первый из трех сёгунатов, которым в грядущих столетиях предстояло определять политическую, социальную и культурную жизнь Японии.

Присутствие в японской истории сильного военного начала, несомненно, привнесло во многие важные составляющие японской мысли и общественной жизни, далеко выходящие за изначальный контекст искусства войны, определенные черты, характерные для военного сословия. Сотни лет самураи не только были властителями политических судеб нации, но и считались главной гордостью национального самосознания. Воинские мораль и дух оказывали на общество такое же мощное влияние, как и реальная власть воинов.

Автор неизвестен. Воин-лучник. XIX в.

В течение нескольких столетий после того, как из Китая в Японию пришла великая культура танской династии, усилившая национальные амбиции японцев, императорский двор и придворная аристократия, владевшая огромными земельными поместьями по всей стране, вели роскошную жизнь в пределах Киото и его ближайших окрестностей. Тем временем управлявшие землями и поддерживавшие в них порядок представители местных воинских элит год от года требовали все большей компенсации за службу, в результате чего за прошедшие столетия значительная часть доходов с земли, да и прав на саму землю, перешла в руки самураев. К концу XII столетия была официально признана центральная ставка сёгуна – верховного полководца. Так возникло новое правительство со своей столицей в восточной Японии.

В XIII веке новые военные властители Японии опять обратили свой взор на Китай. Теперь их внимание привлекли дзэн-буддизм и неоконфуцианство, к тому времени уже прочно утвердившиеся в Поднебесной в качестве ведущих направлений мысли. И центральная, и местные военные власти покровительствовали прибывавшим из Китая дзэнским наставникам – как японским паломникам, возвращавшимся на родину после изучения религии в Китае, так и китайским иммигрантам, искавшим спасения от монгольских захватчиков. Покровительство это ознаменовало собой начало новой эпохи в жизни японской цивилизации, эпохи, при которой лидерство и в политической, и в культурной жизни вместо старой аристократии захватили самураи. В течение последующих столетий они всячески поддерживали идеи дзэн-буддизма и неоконфуцианства, чем оказали неизгладимое влияние на развитие бусидо и японской этики.

В конце XIII века монгольские правители Китая дважды пытались вторгнуться в Японию. Моментально позабыв о внутренних распрях, воины Японии отразили нападение монгольского флота. Вторая же экспедиция монголов стала жертвой сильнейшего урагана, камикадзе, «божественного ветра», который, по поверьям, защитил священную землю Ямато. События эти оставили глубокий след в душах самураев и подорвали военный порядок в стране. Как и в древней, еще племенной Японии, в Японии феодальной традиционной наградой за победу являлась захваченная земля; но поражение монголов не принесло никаких территорий, которыми можно было бы вознаградить за службу воинов.

В результате возникшее недовольство усилило существовавшие внутри военной феодальной машины трения, что в конце концов привело к крушению правящей династии сёгунов в XIV столетии. Ее место занял новый сёгунат, который в императорской столице Киото провозгласил другой военный клан и его союзники. Второй сёгунат так и не достиг той степени политического и военного могущества, которое имел в период своего расцвета его предшественник, зато он пошел гораздо дальше первого в практике покровительства дзэн-буддизму и связанным с ним изящным искусствам. По настоянию одного из ведущих дзэнских наставников сёгуны Киото восстановили контакты с Китаем.

Однако политическая раздробленность, характерная для той эпохи, по-прежнему сеяла семена раздоров между местными правителями. Слабость землевладельцев и растущие амбиции вассалов постоянно разжигали войны между самураями различных рангов. Последняя треть XV века и практически весь век XVI наблюдали непрекращавшуюся гражданскую войну. Японские историки говорят о перипетиях той эпохи гэ коку дзё, «низшие превосходят высших», поскольку древние воинские дома и альянсы военных кланов подвергались ожесточенным нападкам и свергались более «голодными» самураями, занимавшими низшие ступени иерархии.

Несмотря на бесконечные смуты этого времени, получившего название эпохи Воюющих царств, отдельные даймё брали на себя инициативу ведения внешней торговли. За столетия войн и правления самураев Япония разработала лучшую, как считалось, в Азии технологию производства мечей и в огромных количествах экспортировала великолепные стальные лезвия в минский Китай, в котором тоже полыхал огонь внутренней войны. Японские грабители и пираты (вако) пользовались дурной славой у жителей побережья Китая и Юго-Восточной Азии, где вдоль важнейших торговых маршрутов были основаны японские колонии.

Европейцы впервые появились в Японии к концу эпохи Воюющих царств, когда и многие западные страны, и Япония находились в преддверии нового этапа своей истории. Могущественный военачальник Ода Нобунага вскоре разглядел политические и военные преимущества, которые ему сулит приветливое отношение к христианству и западным технологиям. В ходе безжалостной борьбы с противниками, в том числе и богатыми, и сильными буддийскими школами Тэндай, Синсю и Нитирэна, Ода Нобунага в конце XVI века объединил большую часть раздробленной Японии.

Японский воин. Фото. XIX в.

После гибели Нобунага от рук одного из прежних союзников его дело продолжил Тоётоми Хидэёси, который взял под свой контроль земли Ода и попытался расширить сферу своего влияния. Получив от европейцев определенное количество оружия, Хидэёси дистанцировался от них и начал проводить собственную политику за овладение страной. Сосредоточив в своих руках достаточную, как он полагал, для достижения его целей власть, Хидэёси попытался захватить Филиппины и Корею. Однако предприятие его закончилось полным фиаско, и его политический и военный преемник Токугава Иэясу полностью отказался от колониальной политики, равно как и от западной культуры, практически отвергнув весь спектр европейских религиозных, социальных, технических, политических и экономических идей и практик.

Изоляционистской политике, инициированной Токугава Иэясу, суждено было продолжаться два с половиной столетия и возыметь глубокий эффект на развитие страны на всех уровнях, от внутренней социальной структуры до внешних отношений. Если бы, начиная с XVI века, Япония проводила открытую политику во взаимоотношениях с Западом, облик не только самой Японии, но и всей Восточной Азии был бы совершенно иным. Если же говорить о военной истории, то, привлеки Хидэёси на службу европейских наемников и сотрудничай он активнее с европейскими поселенцами, его азиатская экспансия могла бы пойти куда успешнее. По-видимому, главной причиной, воспрепятствовавшей превращению Японии в крупнейшую колониальную державу Азии за два столетия до появления там европейцев, явилась внутренняя раздробленность страны.

Япония, имеющая в качестве союзника одну или более европейских держав в период ее объединения Ода Нобунага, Тоётоми Хидэёси и Токугава, четыре столетия назад могла бы разговаривать с Азией (да и Европой) на языке совершенно другом, чем тот, что был характерен для изолированной и отсталой в техническом отношении страны. Это, в свою очередь, повлияло бы и на развитие Московского государства в XV–XVI веках, коренным образом изменив лицо Евразии.

Погружение Японии в изоляционизм в начале XVII столетия, видимо, не было обусловлено только островным положением страны, отсутствием прозорливости у ее лидеров или неудачей авантюрных предприятий в Азии. Японцы не были уверены в том, что смогут сдержать экспансию западных держав, которые, считали они, домогаются японских земель и богатств. По-видимому, они пребывали в уверенности, что правители страны стоят перед перспективой прямого столкновения с Западом, равно как и перед возможностью начала борьбы за добычу между западными странами на территории самой Японии.

Со стратегической точки зрения, воины Японии могли бы попытаться защитить страну, вытеснив европейских союзников главным образом в Китай и другие страны Восточной Азии, но, скорее всего, европейцы хотели находиться повсюду, что должно было показаться Токугава неприемлемым.

Вышла Япония из изоляции спустя двести пятьдесят лет, под упорным давлением американцев, которые хотели торговать и недвусмысленно заявили о готовности добиться своего при помощи пушек. После недолгого «медового месяца» в отношениях с цивилизацией Запада, времени нищеты для большинства японцев и в связи с приспосабливанием статичной социальной структуры к новым условиям, открывшихся возможностей для некоторых, военные вновь прибрали к рукам контроль над политикой Японии и вновь, как и Хидэёси за три столетия до них, начали подражать западному империализму.

Во время войны с Китаем в 1894–1895 годах Япония оккупировала Тайвань, Пескадорские острова и полуостров Ляодун в Маньчжурии. Это вызвало недовольство западных держав, которые, объединившись, заставили японцев вернуть Ляодун. Десятилетия спустя, перед началом Второй мировой войны, японские ораторы и политические памфлетисты все еще негодовали от злобы по поводу нанесенного оскорбления. Они чувствовали, что Японию произвольно выключили из «современной жизни», которую сам же Запад и навязывает и которая в то время, на уровне международной политики, очевидно, подра-зумевала борьбу за власть над старой Азией.

Утагава Куниёси. Обоси Юраносукэ Ёсио, сидящий на раскладном стуле, держа в руках барабан с палочкой и поддерживая плечом копье. XIX в.

В 1902 году Япония заключила союз с Англией, повысивший ее престиж в глазах Запада. Еще более увеличился он после того, как в войне 1904–1905 годов Япония нанесла поражение России. Одно время Россия вызывала серьезные беспокойства в Западной Европе как соперница за влияние и концессии в Нейтральной, Южной и Западной Азии, от Турции и Армении до Афганистана, Индии и Тибета.

Порадовавшись тому, что Россия получила пощечину, Запад, безусловно, беспокоился, а не станет ли Япония еще более достойным соперником, если ее военная мощь будет продолжать расти такими темпами. Американский президент Теодор Рузвельт поспешил вмешаться с мирными инициативами, чтобы положить конец русско-японской войне, и Япония получила признание в качестве мировой державы. К 1910 году Япония смогла даже аннексировать Корею.

В 1914 году Япония официально объявила войну Германии и напала на германские концессии в северо-западном Китае. В следующем году Япония предъявила китайскому правительству меморандум из 21 требования, в котором, кроме всего прочего, требовала: передачи ей в пользование земель, прежде находившихся в зоне особого интереса Германии; предоставления ей для колонизации и добычи полезных ископаемых Маньчжурии и Монголии; передачи под контроль японцев главных угольных шахт Китая; запрещения дальнейших уступок земли другим державам; управления военными, коммерческими и финансовыми делами Китая.

Откровенная смелость подобных заявлений сама по себе достаточно красноречиво характеризует ситуацию того времени. Мировые державы воспрепятствовали попытке Японии прибрать к рукам контроль над политикой Китая, но остальные японские требования Китай принял. В 1917 году Япония выдвинула еще более жесткие требования и в 1918 году вырвала второй договор. После окончания Первой мировой войны Японии, по секретному соглашению с союзниками, были переданы германские концессии на северо-востоке Китая.

По завершении войны японский экспансионизм на время перешел из военной в экономическую и дипломатическую сферы. В 1922 году японские оккупационные войска были изгнаны из Сибири, где они находились с 1918 года. Произошедшее в 1923 году в столичной префектуре землетрясение окончательно опустошило экономику страны, и без того уже серьезно подорванную обильным оттоком денег из национальной промышленности в область импорта. Всеобщая урбанизация жизни, сопровождавшаяся ростом потребительских расходов, усугублялась еще и массовым наплывом в города безземельных крестьян, которые были не в состоянии платить чрезмерную ренту за пользование наделами.

Мировая паника 1929 года и последовавшая за ней Великая депрессия нанесли по нестабильной Японии сокрушительный удар. Города переполняли безработные жители сельских районов, бежавшие от ужасающей нищеты, а сознание людей разрывалось ввиду явного противоречия между традиционными идеалами бережливости и духом потребительства и соперничества, неотъемлемого от вестернизации. Теперь определенные японские политические и военные круги вновь повернулись к экспансионизму, национализму и идеям строгой дисциплины.

Утагава Куниёси. Накамура Кансукэ Тадатоки, отражающий летящие в него связки дров, упирается ногой в блок из древесного угля. XIX в.

Экспансионизм рассматривался как возможность ослабить социальную и экономическую напряженность, вызванную невиданным ростом безработицы. Национализм виделся как лекарство от опьяненного восхищения западными вещами, от того, что уже вызвало серьезные экономические проблемы в рамках сложившейся системы. Национализм в извращенной, псевдосинтоистской форме использовался и для оправдания японской колониальной экспансии. Суровая дисциплина, в основе своей – гражданская форма милитаризма, иногда подававшаяся в обличье дзэн-буддизма либо дзэнских боевых искусств, – призвана была противостоять влиянию западного демократического свободомыслия, считавшегося также в реакционных кругах Японии прямой угрозой социальным и экономическим устоям японского общества.

В 1931 году крайнее крыло японских военных спровоцировало инцидент в Маньчжурии, и «в ответ» на провокацию японская армия быстро оккупировала ее. Отняв Маньчжурию у Китая, Япония провозгласила создание марионеточного государства Маньчжоу-го. Оно стало главным японским форпостом в Азии, видевшейся как Зона Великого Азиатского процветания при лидирующей роли Японии. В 30-е годы Япония продолжала наступление на Китай и окончательно превратилась в полицейское государство для своих граждан и агрессивную колониальную державу для населения других стран.

В конце концов, загнанная в угол попытками США и Великобритании ограничить доступ к важнейшим сырьевым запасам, необходимым для военных нужд, Япония не выдержала и совершила фатальную ошибку, бросив вызов сразу всем своим противникам. Такой же промах, прямо противоречащий классическим принципам искусства войны, оказался гибельным и для союзницы Японии – Германии, которая в то время обладала самым лучшим вооружением в мире и вполне могла захватить практически всю Европу, не напади она столь поспешно на Советский Союз.

После безоговорочной капитуляции странам-союзницам в 1945 году Япония была вынуждена открыть миру тайну своих ужасающих экспериментов с химическим и бактериологическим оружием, проводившихся на территории Маньчжурии, и конституционным образом навсегда отказаться от ведения войны. Одновременно от своей божественности публично отказался японский император и была разрушена организационная структура государственной религии синто. Однако, несмотря на все это, Япония сохранила собственные вооруженные силы, а в период войны в Корее под патронажем бывших врагов восстановила свои связанные с созданием вооружений производственные мощности.

Хотя сокрушительное поражение 1945 года разрушило японскую империю и, казалось бы, должно было навсегда покончить с угрозой японского милитаризма, национально-расовые чувства, лежавшие в основе японского военного фанатизма, никоим образом не исчезли. Так, еще в 1960 году из печати вышла книга, заявленная как исследование дзэн-буддизма и синто, но на деле говорившая о японской божественной миссии руководства миром. А на протяжении 1980-х годов японская пресса время от времени поднимала вопрос о том, действительно ли капитулировала Япония и отказался ли на самом деле японский император от своей божественности.

Ныне Япония быстрыми шагами приближается к мировому первенству в технологиях, имеющих военное применение. Решив по какой-то причине, что Япония вечно будет отождествлять собственные интересы с интересами ее теперешних союзников, Соединенные Штаты в последние годы стали подталкивать Японию к тому, чтобы она вкладывала больше средств в вооружения и тем самым ослабила бы свой экономический потенциал. Если учитывать опасность подобного давления, вполне импонирующего самосознанию японцев, благоразумие подобной политики можно поставить под сомнение, поскольку США могут оказаться в угрожающей зависимости от японских технологий даже в вопросах собственной национальной обороны.

Другие азиатские народы, гораздо раньше в этом столетии испытавшие на себе, что такое японский милитаризм, прекрасно осознают опасность военного возрождения Японии и уже выражали свою озабоченность по поводу проявляемых в дипломатической, экономической, образовательной и военной сферах признаков крайнего национализма. В этом отношении страны Запада, и особенно Соединенные Штаты, кажутся либо слишком самонадеянными, либо слишком наивными, не понимая до конца, что попытки решить экономические проблемы путем усиления роли военной промышленности чреваты угрозами, противостоять которым, как показала история, одной дипломатии будет уже не под силу.

Дзэн в истории Японии

Дзэн в японской политике. Политика в японском дзэн-буддизме

На протяжении большей части японской истории политика и религия тесно переплетались. Дзэн является одной из школ японского буддизма, которая возникла одновременно с упадком придворной аристократии и созданием структуры централизованной власти военной элитой. Это единственная из буддийских школ, к тому времени только-только пришедшая в страну из Китая, что лишь возвысило ее в глазах последователей-самураев.

Первые сёгуны покровительствовали дзэн-буддизму отчасти затем, чтобы совершить определенную «культурную революцию» и тем самым утвердить престиж и легитимность воинов в качестве лидеров гражданского общества. Вот почему дзэн стал неотъемлемо связываться с военным сословием и даже получил название «религии самураев».

Однако дзэн был не единственной буддийской школой, привлекавшей приверженцев из числа воинов, и, естественно, профессиональные воины были ничуть не более искусными последователями религии в сравнении с выходцами из любых других слоев общества. Тем не менее, в японском дзэн-буддизме четко просматриваются черты самурайского влияния; справедливо и обратное – влияние дзэн на военное сословие Японии также было неизгладимым. В конце концов, оба этих влияния оказались трудноразделимыми, поскольку и первое, и второе воздействовали на политическую и культурную жизнь нации.

Пришедший в Японию дзэн-буддизм, наряду с собственными учением и практиками, принес с собой и неоконфуцианство. Первые дзэнские наставники стремились с помощью неоконфуцианства, являвшего собой синтез древнего конфуцианского социального идеализма и буддийского мистицизма, посеять в сознании новой военной элиты семена общечеловеческих ценностей.

Поначалу дзэн также породил жадную устремленность к чистой духовности, и попытки военного сословия приспособить дзэн для собственных нужд начались, видимо, лишь спустя несколько поколений. Однако со времен второго сёгуната уже просматривается четкое различие между дзэн-буддизмом духа и дзэн-буддизмом власти. Лакуна между политизированным институциональным дзэн и дзэн духовным на протяжении средневековья увеличивалась, и ко времени образования третьего сёгуната в начале XVII столетия от последнего уже почти ничего не осталось.

Появлению в конце XII – начале XIII веков новых буддийских школ способствовали снижение влияния придворной аристократии, покровительствовавшей существовавшим прежде церквам, и упадок в среде тогдашних высших священнослужителей. Первые дзэнские наставники были высокообразованными монахами классических школ, и их глубоко возмущали обмирщение и политизация институционального буддизма той эпохи, справиться с которыми они в условиях существовавшего положения вещей не находили возможным.

Некоторые из монахов отправлялись в поисках ответа на волновавшие их вопросы в Китай, где они нашли чань (дзэн) – направление буддизма, абсолютно отличное от тех, которые в то время были известны в Японии. И хотя чаньские школы процветали в Китае и столетиями ранее, когда группы японских пилигримов прибывали в Поднебесную в поисках знаний и культуры, которые могли бы способствовать развитию японской цивилизации, но тогда практически все чаньские школы почему-то остались незамеченными. Однако к XIII столетию чань-буддизм уже настолько глубоко проник в самое сокровенное китайской цивилизации, а чаньские учителя и школы за столетия непрерывных трудов обрели такой высокий авторитет, что чань стал главной буддийской школой в Китае.

Однако к тому времени, как японцы начали искренне перенимать учение, ведущие китайские наставники уже считали, что чань умирает. Насчитывавший в Китае шестисотлетнюю историю, чань-буддизм страдал от обычных зол институционализации, возникающих тогда, когда религия либо организация начинает усиленно домогаться собственности и богатства. Потерял чань и первоначальную чистоту метода; его эффективность и действенность замутняли невероятно усилившиеся запутанность и формализация.

Феликс Беато. Портрет Кобото Сантаро. 1863

Первые японские дзэнские монахи были хорошо знакомы с классическим буддийским учением и лично наблюдали на примере своих собственных церквей институциональное вырождение в еще худших формах. Это, бе-зусловно, вдохновляло их на изучение чань, и большинство их в течение пяти-шести лет вернулись домой. Поскольку в Китае в то время было неспокойно, японские пилигримы, как правило, не имели возможности много путешествовать и потому не встретились со многими китайскими наставниками. С другой стороны, благоприятному утверждению дзэн в Японии способствовали и китайские монахи, бежавшие от преследований монгольской династии Юань.

Если верить историкам, в средневековой Японии было двадцать семь или даже более дзэнских школ, большинство которых впоследствии соединились со школой Риндзай (кит. Линьцзи). Дзэнские ученики, как правило, не были привязаны к какой-то одной школе и обычно учились в нескольких. Так самоидентичность отдельных школ нарушалась, и спустя три-четыре поколения после появления дзэн в Японии сохранилось лишь несколько изначальных линий преемственности.

Второй сёгунат, сменивший первый в XIV столетии, оказывал покровительство дзэн-буддизму в области Киото, используя его практики не только в религиозных целях, но и в качестве основания образования и культуры в целом. На протяжении этого периода развивались и обретали изысканное совершенство дзэнские ученость, поэзия, живопись, церемониал и парковое искусство. Кроме того, по совету ведущих дзэнских наставников той поры, второй сёгунат возобновил отношения с Китаем.

Интерес к китайской культуре достиг в ту пору такого уровня, что в путешествия в монастыри Поднебесной отправлялись группы по пятьдесят пилигримов. Влияние дзэн на японскую культуру было огромным. Правительство сёгуната утвердило двойную иерархию элитных дзэнских монастырей, которые возглавляли институты, находившиеся в ставках первого и второго сёгунатов: Камакура и Киото соответственно. Светское образование представителей высших рангов военного сословия находилось преимущественно в ведении ученых дзэнских монахов столицы.

Школы эти особенно славились поэзией, искусством и ученостью, но в свете изначальной дзэнской устремленности к пробуждению пребывание на службе у высших классов общества монастырской элиты не могло не считаться упадком и духовным вырождением. Последователи духовного дзэн-буддизма старались избегать престижных монастырей и предпочитали учиться у наставников, ведших незаметный образ жизни в провинции. В последующем дзэнские адепты очень редко прибегали к поэзии, созданной в элитных дзэнских институтах, известных как Годзан, «Пять гор». Традиции светской поэзии «Пяти гор» и учености продолжали знатоки неоконфуцианства, которые в конце концов отошли от дзэнской церкви, а традиция дзэнской поэзии, призванной иметь скорее практическое, чем изящное значение, возобновилась впоследствии в движении за возрождение дзэн.

Утагава Куниёси. Мужчина, разглядывающий через лупу знаменитого фехтовальщика Миямото Мусаси. XIX в.

К концу XV столетия, вследствие разложения своих институтов, дзэн-буддизм оказался практически мертв в духовном плане, если не в социальном и политическом. Выдающийся дзэнский монах XV века, одна из любимых фигур народного фольклора Иккю писал, что все дзэнские школы утратили печать дхармы и представляют собой пустые имена, лишенные какой-либо реальности. Считающийся одним из величайших дзэнских художников в истории Японии, Иккю был язвительным критиком, наделенным к тому же великолепным чувством юмора. В его популярных сочинениях прослеживается уникальная связь с народной культурой, и со временем он превратился в фольклорного персонажа, героя бесчисленных историй о человеческой мудрости и находчивости.

Знаменит Иккю и тем, что не расставался с деревянным мечом, утверждая, что дзэн в его время не обладает даже «разящим мечом» глубокого проникновения, не говоря уже о «дарующем жизнь мече» объективного сострадания. По преданию, он уничтожил также инка сёмэй, традиционную печать подтверждения, выданную ему его наставником. По другой истории, Иккю избавился от нее даже дважды, заявив, что в нынешнюю эпоху, когда исчезло подлинное пробуждение и множатся только фальшивые дзэнские наставники, она утратила свое значение. Он писал, что если прежде люди, желавшие обрести пробуждение, шли в монастыри, то теперь ищущие пробуждения монастыри покидают.

Записи подлинных дзэнских наставников XVI века немногочисленны: от них до нас дошло лишь несколько фрагментов и историй. Монахи-интеллектуалы занимались в столице искусством, литературой, образованием и поэзией, но дзэнская практика стала настолько формализованной, что едва ли кто-либо из них обретал истинное пробуждение. Если не считать подвижнической деятельности небольшого числа последователей за пределами крупных городских центров, то дзэн-буддизм в значительной степени превратился в культурное движение.

Ситуация в дзэн-буддизме поменялась радикальным образом в XVII столетии, с отказом от изящного и интеллектуализированного дзэн средневековья и созданием новых, жизнеспособных школ дзэнского учения. Гражданские войны закончились, и в стране воцарился великий мир сёгуната Токугава, что позволило дзэнским ученикам много путешествовать, изучать и вновь составлять узор из рассыпавшейся мозаики средневековых дзэнских практик. Возникло также, параллельно с движением за резюмирование сущности дзэнской практики для популярного применения, и течение, выступавшее за возобновление изучения классических китайских чаньских сочинений. Нередко в деятельности обоих принимали участие одни и те же наставники. Именно они, большинство которых по-прежнему избегали столь долго бывших средоточием упадка элитных монастырских институтов, преуспели в осуществлении дела великого возрождения дзэн-буддизма.

Процесс этот достиг апогея около середины XVIII столетия, после чего пошел на убыль. Одним из препятствий к дальнейшему развитию дзэн-буддизма явилась политика правительства, предпринявшего целый ряд мер, призванных резко ограничить подвижничество и влияние дзэн-буддизма. Все монастыри, мужские и женские, а также храмы, даже в самых удаленных провинциях, включались в иерархическую структуру, на вершине которой стоял один из центральных монастырей, в свою очередь находившийся под присмотром сёгуната.

Провинциальные храмы тоже напрямую подчинялись правительственной машине, являясь неким эквивалентом нынешних городских муниципалитетов и гражданских контор. В ведении многих местных храмов находилось также начальное образование, но программа сводилась преимущественно к трактовке неоконфуцианства, причем в утвержденной властями редакции. Мирянам запретили проповедовать учение Будды, даже в том случае, если их компетентность признавалась церковными кругами. Каждая буддийская школа должна была представить на утверждение властей основные положения своего учения, после провозглашения которых догматами уже запрещались всяческие нововведения.

Утагава Куниёси. Окадзима Ясуэмон Цунэтацу, защищающийся с помощью деревянного каркаса от жаровни. XIX в.

Буддизм всегда считался таящим угрозу для государства, если только не был частью механизма осуществления власти последнего. Попытки сёгуната Токугава заранее загнать дзэн в узкие рамки и ограничить его возможности имели место еще в XVII столетии, когда возрождение дзэн только начиналось. Но потом был найден определенный «компромисс» – и явная внешняя угроза для дзэн сменилась в XVIII веке привязыванием его к статичным формам.

Согласно дзэнской литературе по практикованию, характерными симптомами привязывания к формам являются очарованность вторичными феноменами и неспособность пробиться к подлинному творческому началу. Это рассматривается как привычка сознания, обычно функционирующая как на индивидуальном, так и на коллективном уровне человеческой истории, которую необходимо заново преодолевать каждому поколению. Когда после многократных попыток лишить адептов, поколение за поколением, вдохновения и загнать их в круг предписанных и ограниченных догм и систем, дзэн-буддизм стал запутанным, сложным и неестественным, он вновь оказался формализованным. Официальный дзэн являл собой жалкую пародию на изначальное гибкое дзэнское учение, инициировавшее возрождение дзэн-буддизма в XVII столетии.

В середине XIX века, с падением третьего сёгуната, восстановлением императорской власти и окончанием полной самоизоляции Японии, продолжавшейся все позднее средневековье, дзэн-буддизм подвергся новому давлению. В самой Японии на буддизм, как на иноземную религию, нападали официальные синтоистские круги, под руководством императора. Антииностранную и антибуддийскую политику идеологически оформляли представители крайнего ксенофобского академического движения «Кокугаку», «Патриотическое учение», возникшего еще в предыдущем столетии и пользовавшегося теперь большой популярностью. Многие буддийские храмы были конфискованы и превращены в синтоистские святилища.

Из-за границы буддизму угрожали агрессивные христианские миссионеры, пытавшиеся связать западные технические знания, к которым открыто стремилась Япония, с христианством в западном понимании. Поскольку метод христианских миссионеров отчасти строился на критике и разоблачении местной религии, которую призвано было заместить христианство, многие из первых западных исследователей буддизма тоже начинали с этого, что в большой степени влияло на их концепции.

Утагава Куниёси. Сугэноя Саннодхё Масатоси падает, пытаясь перерубить мечом кисти кусудама, опутавшие его. XIX в.

Японские буддисты по-разному отвечали на вызов европейцев. Одни еще глубже погружались в сокровенную суть буддийских сутр, чтобы защитить свою веру от западной клеветы. Другие становились йогинами, поборниками дисциплины или мастерами боевых искусств. Третьи, однако, пытались подражать методам западных ученых и с их помощью старались анализировать свои классические сочинения и свою историю, становясь, таким образом, профессиональными интеллектуалами и представителями академической науки в западном понимании.

Все эти тенденции прослеживаются в Японии и поныне, однако йогическое, дисциплинарное и боевое направления дзэн и буддизма в целом вызывают больший интерес, нежели традиционное или академическое. После падения третьего сёгуната и окончания эпохи государственного покровительства буддизму адепты учения стали уделять больше внимания завоеванию поддержки и понимания со стороны населения. Одним из выдающихся зачинателей этого движения был весьма необычный дзэнский монах по имени Нантэмбо (1839–1925), выросший еще в феодальную эпоху и в последующем привлекший множество сторонников из числа аристократии и военной элиты.

Нантэмбо сотрясал мир Риндзай-дзэн своими яростными нападками на сложившуюся практику наследования священных постов, выступая за создание новой, общей и единой для всех системы «квалификации» для наставников Риндзай-дзэн. Однако, не сумев убедить власти в необходимости введения подобной системы, Нантэмбо в конце концов забросил надежду изменить монастырскую структуру дзэн-буддизма. Считая сложившуюся систему монастырского дзэн-буддизма глубоко порочной и в политическом, и в нравственном плане, Нантэмбо отдавал все свои силы развитию мирского дзэн-буддизма. Он разработал особую технику, позволявшую довольно быстро достигать сосредоточения и прорыва, чем вызвал волну энтузиазма у людей. Его интенсивные курсы медитации обрели огромную популярность среди элиты общества, представители которой традиционно покровительствовали Риндзай-дзэн либо занимались изящными искусствами, издревле ассоциировавшимися с этой школой.

Самурай на коленях перед государственным чиновником, или дайме. Фото. 1877

Хотя всего лишь несколько учеников Нантэмбо полностью постигли учение наставника, у него были тысячи последователей-мирян, а влияние его неуклонно росло благодаря обширной переписке, которую он вел, личному общению и коллективным беседам, на которых люди все вместе занимались интенсивной медитацией, тем самым углубляя тот первоначальный опыт, который они получали во время кратких встреч с наставником. Сам Нантэмбо говорил, что под его руководством не менее шестисот человек обрели опыт пробуждения начальной ступени дзэн, среди которых были весьма известные в политических и военных кругах лица.

Поскольку методика Нантэмбо, использовавшаяся в «молниеносных программах», распространялась, таким образом, вне целостного контекста учения, адепты дзэн последующих поколений часто не обращали внимания на опасности, таящиеся в подобном методе. Воинственная мощь стиля обучения Нантэмбо и других дзэнских монахов старой формации, воспитанных еще во времена феодальной Японии, находила понимание не только у представителей военных и полицейских кругов, занимавшихся в школах жестких боевых искусств, но и у гражданских лиц, использовавших методы дзигоку («ад») для обучения учеников и служащих корпораций.

Методика Нантэмбо получила дальнейшее развитие благодаря одному из его бывших учеников, мирянину, которого сам Нантэмбо признал прошедшим все уровни обучения, но который со временем покинул наставника, заявив, что у того «нет глаз». Хотя обычно слова эти обозначают слепоту либо невежество, они могут иметь и другое значение. Так, порой выражение это подразумевает невежество наивное, в смысле отсутствия понимания. Может оно относиться и к невежеству культивируемому, такому, которое рождается из привязанности к тотемам.

Термин этот является также классическим названием одной из «дзэнских болезней», вызванной чрезмерными занятиями медитацией с целью «остановки сознания». На самом высоком уровне, однако, слова эти могут означать, что дзэнский наставник «ушел в нирвану». В последней связи интересно отметить, что Нантэмбо был одним из тех редких поздних дзэнских наставников, кто устроил собственные похороны еще до своей смерти – в древности на подобных церемониях некоторыми воинами и священнослужителями приносились человеческие жертвы.

Утагава Куниёси. Онодэра Дзюнай Хидэтомо, присев с мечом в руке, пристально вглядывается вдаль. XIX в.

Мы можем только гадать, что именно подразумевал продвинувшийся ученик, оставивший своего наставника и отправившийся к другому учителю, говоря, что у Нантэмбо «нет глаз». Однако, как бы мы ни интерпретировали его слова, ясно, что он принес в новую школу как минимум некоторые из техник Нантэмбо, которые распространились в ней еще шире, особенно среди адептов-мирян.

Некоторые наставники также использовали нечто подобное в своих попытках популяризировать дзэн на Западе, полагая, что быстрота и драматичность первоначального эффекта смогут заинтересовать и вдохновить европейцев, не готовых к более глубокому и возвышенному восприятию. Некоторые элементы такой техники нашли свое место и в современной западной культуре, благодаря хоть и незначительному, но все-таки ощутимому влиянию японской дзэнской традиции.

Отрицательные стороны переоценки и излишнего использования «сверхинтенсивных» методов вновь проявились уже в настоящее время; они остаются в числе важнейших проблем, с которыми сталкиваются нынешние дзэнские школы и системы обучения в тех движениях, на которые они повлияли. На западе уже появились параллельные либо производные техники, распространение которых находит финансовую поддержку как у японских, так и у западных организаций и которые используются как в религиозной, так и в мирской среде. Эти остатки некогда боевых стилей дзэн-буддизма настолько тесно взаимосвязаны со стилем дзигоку («ад»), в котором некогда обучали как солдат, так и гражданских лиц, что представляется необходимым объективное рассмотрение их истоков в бусидо, если, конечно, мы хотим взвешенно и непредвзято изучить вопрос об отношениях западной и японской культур, в сфере ли религии, образования или индустрии.

Бусидо и боевые искусства

Характер профессионального воина. Коммерциализация боевых искусств. Организация тренировки воина. Дзэнская психология в практическом применении. Защита и неуязвимость. Время и успех. Вступление на Путь

В своей знаменитой «Книге пяти колец» фехтовальщик Миямото Мусаси говорит об искусстве войны как об одном из традиционных Путей японской культуры, изучать и практиковать которое надлежит как политическим лидерам, так и профессиональным воинам:

«Искусства войны – это наука самураев. Практиковать эти искусства должны в особенности великие стратеги, но и простые воины обязаны знать их. Ныне нет воинов, правильно понимающих науку боевых искусств».

Незадолго до рождения Мусаси Япония, после столетия гражданских войн, была более или менее объединена. Однако и в его время войны, как внутренние, так и внешние, оставались главной темой в жизни страны. Умер Мусаси вскоре после окончательного подавления сопротивления третьему сёгунату, свидетелем становления которого он стал. Свою книгу о стратегии Мусаси писал уже на склоне лет. Не совсем ясно: когда он говорит о том, что воины его времени не обладают подлинным пониманием боевых искусств, считает ли он причиной такого нарушения традиции время военное или время мирное.

Очевидно, тем не менее, что Мусаси воспринимал путь воина как некий особый призыв. Как и в любом другом случае, искусство мастера в огромной степени зависит от близости практикующего к Пути. Сравнивая искусство войны с другими, Мусаси убежден, что оно требует специальных качеств:

«Люди, практикующие путь, к которому они склоняются, предпочитают различное. Так, учение Будды есть путь сострадания и помощи другим. Конфуцианство есть путь культуры, врачевание есть путь избавления от болезней. Поэты учат пути поэзии, прочие отдаются пути гадания, стрельбы из лука и многим другим искусствам и ремеслам. Лишь немногие встают на путь войны».

Уверение Мусаси, что лишь немногие любят боевые искусства, ярко контрастирует с их нынешней популярностью как в Азии, так и на Западе. Однако во времена Мусаси Путь воина был не увлечением, а стилем всей жизни. Жизнь воина означала неисчислимые трудности и испытания, которым вскоре суждено было исчезнуть, даже из мира японских самураев.

Одной из черт, сближающих путь Мусаси с китайскими классическими философскими представлениями о Пути воина, является внимание к равновесию в практическом обучении как изящным, так и боевым искусствам. «Прежде всего, – говорит он, – путь воина означает овладение как боевыми, так и изящными искусствами». В Древнем Китае, еще в ту пору, когда в войнах участвовали практически только представители аристократических домов, одно и то же слово ши имело значение и «воин», и «ученый». Воспитание людей такого типа считалось одной из главнейших задач культуры как таковой.

В последующем и ученые по-прежнему занимались боевыми искусствами, и воины изучали искусства изящные. Эту практику переняли высшие круги военного сословия Японии, где гражданская и военная элита общества отождествлялись в большей степени и на протяжении более долгого времени, нежели в Китае. Однако, несмотря на то что Мусаси в целом следовал традиции высокообразованного воина, знающего «и теорию, и практику», понятно, что вследствие своего личного опыта он уделял гораздо большее внимание боевым искусствам.

«Даже будучи невежественными в изящных искусствах, воины должны, в первую очередь, совершенствовать искусство стратегии при любой возможности… В Китае и Японии те, кто овладевал этой наукой, становились легендарными мастерами. Воины обязаны изучать эти искусства».

Одной из главных черт Пути воина, отличающих его от Пути изящного, является вечное присутствие смерти. Существует расхожее мнение, что японские самураи любили дзэн-буддизм отчасти и потому, что он учил их спокойно смотреть в лицо смерти. Мусаси, который тоже усиленно занимался дзэн, отвергает такое обоснование:

«Люди обычно утверждают, что все, о чем думает воин, – так это о том, чтобы привыкнуть к ежесекундной возможности смерти. Однако если уж говорить о смерти, то воины вовсе не единственные, кто умирает. Все сословия знают о своем долге, все стыдятся пренебречь им и все понимают, что смерть неотвратима. В этом отношении между различными сословиями нет никакой разницы».

Утагава Куниёси. Ято Ёмосити Нориканэ с копьем в руке, пьющий из фарфоровой чаши. XIX в.

С точки зрения передачи духа культуры или транскультурной коммуникации следует отметить, что данный пассаж из «Книги пяти колец» Мусаси неоднозначно толкуется переводчиками, в том смысле, что между предназначением воина и предназначением людей других сословий проводится глубокое различие. Принимая во внимание центральную значимость смерти как для буддийского учения, так и для бусидо, остановимся на данном вопросе подробнее.

Двое переводчиков утверждают, что Мусаси имел в виду следующее: люди иных, помимо воинского, сословий, предпочитают смерть жизни только тогда, когда долг или страх навлечь на себя позор заставляют их поступать так. С точки зрения грамматики такое прочтение возможно, но Мусаси явно имеет в виду не это. Один переводчик вообще меняет смысл последней строки на противоположный: что якобы Путь воина и пути других сословий совершенно различны. Представляется, что подобные прочтения сложились под влиянием тех самых предубеждений, которые Мусаси как раз и отвергает.

В оригинале Мусаси перечисляет: монахи и монахини, крестьяне и «даже те, кто ниже их», то есть ремесленники, торговцы, отбросы общества и неприкасаемые. При жизни Мусаси древняя японская сословная система была в высшей степени статичной и указом властей превратилась в фактически кастовую. Большинство людей появлялось на свет с предуготованным для них родом занятий, у них не оставалось никакого другого выбора, как принять его; этот род занятий становился их долгом и основанием их существования. Единственной альтернативой была смерть.

Но в мире Мусаси существовало несколько градаций смерти. Была смерть социальная, была смерть физическая. Некоторые, пережив смерть социальную, добровольно выбирали смерть физическую, и такой выбор всегда почитался, если он был должным образом оформлен. С другой стороны, люди, утратившие предназначенный им путь, могли бежать и заняться презираемыми профессиями неприкасаемых, например, стать лудильщиками, коробейниками, могильщиками, сапожниками и т. д. Они также могли вступить в мир париев, мир проституток, сводниц, аферистов и актеров. Впрочем, не был закрыт для них и путь в монастырь.

Примечательным фактом японского общества XVII столетия является то, что всем людям, вне зависимости от рода их занятий, вовсе не обязательно было связывать смерть с долгом или совестью, чтобы понять ее неизбежность. Простые крестьяне так же часто смотрели в лицо смерти, как и воины, за исключением разве что тех воинов – представителей высшего сословия, для кого боевые искусства были приятным времяпрепровождением. Политика сёгуната заключалась в том, чтобы держать людей в неведении относительно своей судьбы, и буддизм, говоривший об исчезновении смерти, был властям совершенно не нужен.

Крестьяне, составлявшие в то время четыре пятых населения страны, платили такие высокие подати, что все время находились на грани голодной смерти. Нередко грозила им и бурэй-ути («смерть за дерзость») – когда рядом с ними проходил самурай. Поэтому, кем бы ни был человек, воином или крестьянином, не столько традиционная буддийская культура напоминала людям о смерти, сколько близость смерти в каждодневной жизни пробуждала их интерес к буддизму.

Вот почему Мусаси отвергает банальную для того времени идею о том, что сознание неминуемой смерти есть главное, что отличает Путь воина от других. Он выдвигает другое отличие – всепоглощающую необходимость побеждать. Но даже если принять во внимание ограниченность духа соперничества в обществе во времена Мусаси, он, пожалуй, скорее наивен, полагая необходимость побеждать в особенности присущей воинам, наивен в такой же степени, в какой он полагал таковыми мнения других. Однако узость его мышления в этом отношении вряд ли можно поставить ему в вину, ибо она явилась следствием той кастовой системы, в которой он жил.

Мусаси, выражая свое мировоззрение, мировоззрение самурая феодальной Японии, так описывает Путь воина:

«Путь практикования боевых искусств всегда основан на превосходстве над остальными. Побеждая ли в индивидуальном поединке, или одерживая победу над несколькими противниками, воин думает только об интересах своего господина, о своих собственных интересах, об обретении славы и рангов. Путь боевых искусств позволяет получить все это».

Но перечисленное Мусаси в равной степени справедливо и для всех профессий его времени, а тем более это справедливо для настоящего времени. Ведь нынешняя популярность сочинений Мусаси и других японских воинов свидетельствует об их применимости к другим сферам жизни. Да Мусаси и сам повсюду в своей книге вносит поправки в этот свой тезис. Что же касается самих боевых искусств, то начало той формальной стилизации и отрешенности, что характеризуют их в наши дни, было положено еще тогда, когда Мусаси писал свой знаменитый трактат после окончания последней из войн за лидерство. Понимая это, Мусаси предупреждает об опасности дилетантизма на Пути воина, подчеркивая необходимость умения применить свое искусство. Путь должен быть полезен не только в поединке, говорит он, но и в каждый миг повседневной жизни.

«Несомненно, есть люди, которые полагают, что практикование боевых искусств не принесет пользы, когда встанет реальная необходимость. Насчет этого можно сказать: подлинный путь боевых искусств заключается в таком их практиковании, чтобы они были полезны в любое время, и в таком им обучении, чтобы они были полезны во всем».

В связи с этим Мусаси сетует на коммерциализацию боевых искусств, что приводит к их фрагментации, распространению непрактичных изысканных движений, нацеленных не столько на эффективность в поединке, сколько на показное мастерство:

«Ныне люди, живущие преподаванием боевых искусств, являются лишь мастерами меча, и не более. Только в последнее время синтоистские священнослужители из разных областей путешествуют по провинциям и учат людей различным приемам игры с мечом, заявляя о том, что они получены от духов».

Практика приписывания искусств и наук древним или даже божественным прецедентам хорошо известна на Востоке. Например, боевое искусство, известное как тайцзицюань («Кулак Великого предела»), по одной легенде, показал во сне его зачинателю дух. Отметим, что Мусаси связывает здесь популяризированное боевое искусство с синтоизмом, а не с дзэн-буддизмом. Далее Мусаси говорит об «искусстве выгоды», абстрактном средоточии сути искусства войны:

«С древних времен “искусство выгоды” было неотделимо от традиционных искусств и ремесел; если мы говорим об искусстве преимущества, то его не следует сводить только к искусству меча. Более того, искусство меча едва ли можно постичь, если думать только о том, как победить с помощью меча».

Кацукава Сюнсё. Оноэ Тамизо в роли самурая. Ок. 1775

«Искусство выгоды» – термин более глубокий, нежели «боевые искусства», поскольку он включает в себя науку стратегии в целом. Здесь практический смысл боевых искусств несколько отходит от вкладываемого в них в дзэнском обучении, поскольку речь идет не столько о находчивости, сколько о личной выгоде. Мусаси говорит и об отчуждении всех искусств от их образовательного предназначения вследствие их коммерциализации:

«Когда я смотрю на людей, я вижу, как они превращают искусства в товар. Они даже себя считают товаром и изобретают инструменты, повышающие их цену. Такое отношение подобно тому, как если цветы сравнить с семенами: цветов гораздо больше, чем семян, и внешней красоты в них больше, чем реальности. В боевых искусствах в особенности много показного мастерства и “товара на продажу”. В результате получается, как кто-то сказал, что “дилетантские боевые искусства приводят к тяжелым ранениям”».

Вот почему Мусаси настаивает на безуп-речном овладении техникой основ воинского искусства, ибо в профессии воина это необходимо в большей степени, чем в какой-либо другой. Для воина это означает знание оружия, но увещевания Мусаси на сей счет похожи, скорее, на метафору:

«Путь боевых искусств требует от воина создания различного оружия и понимания свойств этого оружия. Того, кто родился в самурайском доме, но не учится пользоваться оружием и не понимает стратегических преимуществ каждого вида оружия, нельзя назвать образованным человеком».

Расширяя этот общий принцип и проводя сравнения с плотником, Мусаси говорит о необходимости освоения всех деталей и тонкостей, требуемых для полного овладения любым делом. Правило это лежит в основе древнего принципа ученичества, в процессе которого молодой человек постепенно осваивал дело. Этот же принцип во второй половине XX столетия широко применялся и в японских корпорациях и, безусловно, является одним из важнейших факторов, обус-ловивших хорошо известные всем успехи как в технической, так и в общественной сферах японского бизнеса и промышленности. Мусаси пишет:

«Я скажу о пути плотника с тем, чтобы прояснить путь боевых искусств. Речь идет о главном плотнике, который строит дома. Об аристократах, самурайских семьях и школах искусств говорят, используя понятия традиции, стиля и “дома”, поэтому, поскольку мы говорим “дом”, я в качестве символа использовал мастерство плотника».

Вооруженный самурай в доспехах. 1860

Традиция использования образа главного плотника для раскрытия сути руководства и лидерства восходит еще к древним даосским сочинениям. Особенно показателен этот образ в политических главах трактата «Хуайнань-цзы», «Философ из Хуайнани», одного из важнейших текстов даосизма. Хотя сочинение это и не входило в число широко изучаемых в Японии, Мусаси, будучи знакомым с дзэн-буддизмом, вполне мог читать его. Хорошее знание даосизма в числе всего прочего отличало знаменитого дзэнского наставника Такуана, старшего современника Мусаси, учителя сёгуна и известного фехтовальщика Ягю Мунэнори.

В любом случае идеи об управлении и организации, которые приводит Мусаси, стали традиционными вследствие того высокого почитания, что окружало их источник, особенно в культуре, находившейся под влиянием дзэн-буддизма. В «Книге пяти колец» Мусаси, говоря о боевых искусствах, прибегает к классическому сравнению, тем самым оставляя символический потенциал собственного мастерства практически безграничным:

«Слово “плотник” пишется иероглифами, означающими “великое умение”. Поскольку боевые искусства – тоже великое умение, можно использовать образ плотника. Желающий постичь дух боевых искусств должен размышлять над этой книгой; пусть учитель будет иголкой, а ученик – ниткой. Под руководством учителя ученик должен неустанно тренироваться.

Поскольку старший плотник организует работу и управляет ремесленниками, он обязан понимать общее устройство дома, внимательно следить за соблюдением гармонии в деталях и за согласованностью работы тех, кто ему подчиняется.

Старший плотник, знающий, как строятся всевозможные дома, нанимает на работу людей. В этом отношении старший плотник подобен полководцу.

При возведении дома важно уметь выбрать древесину; хорошие бревна, прямые и без сучков используются для фронтальных колонн; бревна с сучками, но прямые и крепкие используются для задних колонн; бревна не слишком прочные, но внешне вполне пригодные и без сучков используются для внутренних опор; а бревна кривые и сучковатые, но при этом прочные можно продуманно использовать повсюду, в зависимости от того, что будет внутри дома. Тогда здание простоит долго. Даже кривые, сучковатые и непрочные бревна можно использовать для возведения лесов, а потом пустить на дрова.

Старший плотник управляет работой строителей, он знает уровень их способностей и дает им соответствующие задания. Даже тупым и неумелым можно найти подсобную работу в соответствии с их способностями. Если старший плотник проявляет проницательность в распределении работ, дом строится успешно. Мастерство и быстрота, осторожность во всем, знание целого, умение различать способности и характеры, искусство вызывать уважение и доверие, понимание того, что нельзя делать, – все эти качества отличают старшего плотника. Боевые искусства во многом подобны этому».

Даосское сочинение «Хуайнань-цзы» видит социальное равенство в полном задействовании людей в соответствии с их индивидуальными способностями. При управлении совершенномудрого, согласно древнему сочинению по искусству управления, «нет потерянных людей и нет утраченных вещей». В этом заключается искусство умелого политика, равно как и искусство хорошего воина. Далее Мусаси говорит о подмастерьях:

«Подобно воинам, рядовые работники точат свои инструменты; они делают разные полезные приспособления и носят их в плотницких ящиках. Следуя указаниям старшего плотника, они выполняют всю необходимую работу, удостоверяясь, что все размеры выдержаны правильно и что работа сделана должным образом. Вот в чем заключается правило для подмастерьев.

Утагава Куниёси. Окано Гинъэмон Канэхидэ, держащий в правой руке меч, а в левой – фонарь. XIX в.

Когда они постигли все тонкости плотницкого ремесла, они сами становятся старшими плотниками.

Для плотника необходимо, чтобы его инструмент был острым и наточенным. Плотник должен уметь пользоваться всеми своими инструментами, чтобы обрабатывать самые разные предметы. Искусство воина во многом похоже на искусство плотника».

Как говорит сам Мусаси, так же обстоит дело не только с воинами, но и с любым другим человеком в нашем постоянно меняющемся мире, где мастерство и способность приспосабливаться к обстоятельствам являются необходимым условием выживания. И хотя внешние составляющие обучения воина зависят от взаимоотношения многих факторов, его внутреннее измерение определяется характером взаимодействия знания и постигающего. Выверенное равновесие внешнего и внутреннего всегда считалось одним из главных показателей высшего уровня мастерства; именно искусству приведения к гармонии внутреннего и внешнего уделялось такое значительное внимание в дзэнских школах.

Старший современник Мусаси Ягю Мунэнори, тоже глубоко интересовавшийся дзэн-буддизмом, в своем сочинении «Переходящая в роду книга об искусстве меча» много говорит о дзэнском отношении к знанию, основывая свои доводы на том, что он слышал от дзэнского наставника Такуана:

«Занимающегося любым искусством нельзя назвать мастером до тех пор, пока он не отбросил привязанности к своему умению.

Монах спросил одного древнего святого: “Что такое Путь?”

“Обычное сознание есть Путь”, – ответил святой.

Этот принцип применим ко всем искусствам. Здесь исчезают все болезни сознания, здесь обретаешь обычное сознание и избавляешься от болезней, даже находясь в их средоточии».

Утагава Куниёси. Сэндзаки Ягоро Нориясу, бегущий с копьем в руке. XIX в.

Как поясняет в последующем Ягю, «болезнь» означает привязанность и фиксацию внимания, что считается неприемлемым и не соответствующим дзэнскому идеалу, ибо приводит к подавлению спонтанной чуткости и утрате свободы действия. Поэтому Ягю превозносит такой уровень мастерства, при котором достигается «обычное» в дзэнском смысле слова, то есть естественное, лишенное сознавания «я» искусство:

«Если говорить о практическом применении, представь, что ты стреляешь из лука и думаешь, что стреляешь в то время, когда стреляешь; в таком случае цель будет непостоянной и неустойчивой. Если, держа в руках меч, сознаешь, что держишь меч, нападение будет невзвешенным. Если, держа в руке кисть, сознаешь, что пишешь, кисть твоя будет неустойчивой. Даже играя на лютне, если сознаешь, что играешь, мелодия расстроится.

Когда лучник забывает о сознавании стрельбы из лука, когда при стрельбе сознание его – обычное, словно он ничем не занят, лук его будет устойчив. Когда держишь в руках меч или скачешь верхом, не “держишь меч” и не “скачешь на лошади”. Равно как и не “пишешь кистью” и не “играешь на лютне”. Когда делаешь все, сохраняя обычное состояние сознания, все течет плавно и легко.

Что бы ты ни делал, это – твой Путь. Если ты привязан к нему или думаешь, что только это значимо для тебя, то это уже не Путь. Только будучи лишенным в своем сердце всего, пребываешь на Пути. Что бы ты ни делал, если сердце твое пусто, все происходит легко».

Дзэнская пословица гласит: «Если зафиксируешь сознание на чем-либо, оно тут же исчезнет». Это означает, что непосредственная реальность сама по себе есть пробуждение, о чем неустанно напоминает дзэн. Но концептуальное различение «вот это» уничтожает непосредственный опыт, вновь и вновь настраивая механизм фиксации. Вот почему в качестве символа основания дзэнского сознания так часто используется образ зеркала, мгновенно отражающего вещи и не удерживающего их. Ягю продолжает:

«Это подобно тому, как все ясно отражается в зеркале вследствие бесформенной чистоты его отражающей способности. Сердце причастных Пути подобно зеркалу, оно пусто и чисто; ты не-сознаешь, но при этом свершаешь все. Таково “обычное сознание”. Тот, кто свершает все, сохраняя обычное сознание, зовется мастером.

Что бы ты ни делал, если сохраняешь идею о том, чтобы сделать, и целеустремленную концентрацию, движения твои будут нескоординированными. Один раз сделаешь отменно, но потом, когда подумаешь, что сделано хорошо, потерпишь неудачу. Может быть, даже сделаешь хорошо дважды, а потом опять будет провал. Если же начнешь радоваться тому, что дважды получилось хорошо и только один раз плохо, в следующий раз обязательно потерпишь неудачу. Если, делая что-либо, думаешь о том, чтобы сделать хорошо, постоянства не будет.

Если же непредумышленно собираешь воедино искусство и практику, мысли о быстро растущем мастерстве спокойно исчезают, и тогда, что бы ты ни делал, ты спонтанно освободишься от мыслей. Теперь не знаешь даже самого себя, твое тело, ноги и руки действуют, но сознание не-сознает; ты ничего не упускаешь и попадаешь десять раз из десяти. Но даже теперь, если допустишь мысль об этом в свое сознание, проиграешь. Только когда не фиксируешь сознание, будешь побеждать каждый раз. Однако не фиксировать сознание не значит вовсе не-сознавать; речь идет об обычном сознании».

Пояснения дзэнского наставника Такуана к парадоксальному взаимоотношению между тренировкой и спонтанностью Ягю Мунэнори впоследствии сделал частью собственной семейной традиции боевых искусств. Дзэнский наставник писал мастеру:

«Необходимо понять, что, когда в обучении прошел весь путь от новичка до состояния совершенной мудрости, необходимо вновь вернуться к началу.

Позвольте объяснить это применительно к боевому искусству. Начинающий ничего не знает ни о стойке, ни о положении меча, поэтому сознание его ни за что не цепляется. Если кто-то нападет на него, он будет просто сражаться, не думая ни о чем.

Затем, когда человек научается различным стойкам, тому, как держать меч, на что обращать внимание и так далее, сознание его уже прикреплено к различным вещам; поэтому, когда он собирается нанести удар, он уже запутался.

Самурай. Уэно Хикома. XIX в.

Но когда практикуешь боевые искусства день за днем, месяц за месяцем, и стойка, и игра с мечом уже не требуют концентрации сознания, человек подобен новичку, не умеющему и не знающему ничего.

Именно об этом говорится, что начало и конец суть одно и то же, подобно тому, как “один” и “десять” становятся соседями, когда сосчитал от одного до десяти. Это также подобно тому, как самая верхняя и самая нижняя ноты гаммы становятся рядом.

Подобно тому, как верхняя и нижняя нота напоминают друг друга, будды, поскольку они есть самые совершенные из человеческих созданий, похожи на тех, кто ничего не знает ни о Будде, ни о его учении, и не обладают никакими из тех внешних атрибутов, коими люди обычно их наделяют.

Поэтому клеши неразумных привязанностей в начале и совершенная мудрость в конце становятся одним. Мыслящая составляющая сознания исчезает, и человек обретает состояние, в котором не ведает беспокойства и тревог.

Совершенно невежественные люди не блещут умом, очевидно, оттого, что у них его просто-напросто нет. Однако и самый утонченный ум тоже не показывает себя, ибо он уже сокрыт. Только обладание ложным знанием заставляет человека кичиться им – нелепое зрелище».

Даосская поговорка гласит: «Умный торговец прячет свое добро, словно у него и нет его». Даосские и дзэнские каноны говорят также и о «смягчении света для обретения гармонии с миром». Выставление напоказ своего ума считается не только неприличным, но и непродуктивным. Китайский наставник, живший при династии Сун, говорил так: «Не обладающие подлинной добродетелью внутри, но любящие блистать своим остроумием вовне подобны ярко раскрашенным дырявым лодкам – если посадить в них кукол и вытащить на берег, то все будет в порядке, но если их выпустить в реки и озера, под власть ветра и волн, разве они не окажутся в опасности?»

Цукиока Ёситоси. Атакующий воин. XIX в.

Практике «сокрытия света» с тем, чтобы ничем не отличаться от других, буддийские и даосские адепты после обретения пробуждения следовали намеренно; они были уверены, что тем самым смогут достичь более высокого уровня по сравнению с тем, какой был бы доступен для них, позволь они окружающим восхищаться глубиной своего понимания. Это гораздо более высокая степень скромности, чем та, что предписывалась ученикам, для которых считалось просто непозволительным пускать пыль в глаза, ибо это закрывает путь к пробуждению. Фушань, один из великих чаньских наставников Китая, говорил: «Тот, кто, еще не обретя истинный Путь, хвалится своими знаниями и блещет красноречием, стремясь остротой языка и искусством говорить снискать себе славу, похож на флигель дома, выкрашенный киноварью. Киноварь только усиливает запах».

В семейной книге традиций боевого искусства Ягю развивает учение дзэнского наставника Такуана:

«Когда сознание становится пустым, все дела свершаются легко. Поэтому искусство дзэн следует изучать для того, чтобы очищать сознание от накопленных привычек. Вначале ты ничего не знаешь, в голове у тебя даже нет никаких вопросов. Потом, когда начинаешь учиться, в сознании что-то появляется, и ты цепляешься за это. Свершать что-либо становится труднее.

Когда же все, постигнутое тобой, полностью уходит из сознания, и практика тоже исчезает, тогда, каким бы искусством ты ни занимался, техника усваивается легко, и при этом ты ничуть не задумываешься над тем, чем уже овладел, но и не утрачиваешь этого. Вот в чем заключается естественная гармония, обретя которую, уже не сознаешь, что делаешь именно так».

Обучение практически всем традиционным японским искусствам было принято начинать с неукоснительного следования устоявшимся стандартным нормам и ритуалам. Предполагалось, что это заставит обучающегося интуитивно «почувствовать» суть данного искусства, без какого бы то ни было рационализирования и проецирования на собственные действия субъективных идей. Однако суровая дисциплина ставила своей целью не превратить ученика в автомат, но подготовить почву для пробуждения сокрытых способностей сознания, которые могут открыться только тогда, когда необходимость в формальных внешних основаниях исчезнет.

Таким образом, ученик шел к высшей свободе и естественности не произвольно, но постепенно, той тропой, которой уже много раз ходили его предшественники. Адепты, сумевшие выйти за границы формальной системы, естественным образом открывали все необходимые техники и движения, даже ничего не услышав о них из уст учителя.

Дзэнский наставник Такуан подводит итог своим рассуждениям о свободной естественности и реальном практиковании в терминах принципа и действия.

«Есть практика принципа и практика действия. Принцип тот же, что был упомянут выше: когда овладел мастерством, уже ни с чем не борешься. Овладевший мастерством встал на путь не-сознания. Однако, если не практикуешь действия, в сознании будет один голый принцип, и ты ничего не сможешь с ним поделать».

В буддийской терминологии слово «принцип» часто является синонимом к «пустоте», «запредельному», что в дзэнской психологии означает интеллектуальную свободу человека. Необходимость практиковать «действие» означает проявление вовне внутренней свободы, что является более высоким уровнем дзэнского мастерства. Принцип подразумевает также и теорию, которая неэффективна без практического применения.

Воин Мусаси тоже следует дзэнскому учению о незамутненной ясности и текучести сознания как основе самого искусства обучения, которое применимо как к боевым искусствам и бусидо, так и к любому другому искусству или пути. В «Книге огня» своего сочинения он высказывает мысли, сходные с идеями Такуана и Ягю, разве что с добавлением технических деталей.

«Ваша духовная ориентация в ходе изу-чения боевых искусств должна быть такой же, как и в повседневной жизни. Как в бою, так и в обычной жизни вы должны быть спокойны, но в то же время исполнены решимости. В каждой ситуации действуйте без напряжения, но и не опрометчиво. Ваш дух должен быть уравновешенным и беспристрастным. Даже когда ваш дух пребывает в покое, не позволяйте своему телу расслабляться, а когда ваше тело расслабляется, не позволяйте духу терять бдительность. Не позволяйте духу попадать под влияние тела, а телу – под влияние духа. Не позволяйте себе падать духом, но и не будьте слишком воодушевлены. Возбужденный дух слаб. Поверженный дух тоже слаб. Не позволяйте врагу видеть ваш дух.

Малые люди должны хорошо знать дух больших людей, а большие люди должны знать дух малых людей. К какому бы типу людей вы ни принадлежали, не позволяйте своему телу вводить вас в заблуждение. Когда дух ваш открыт и не стеснен, смотрите на вещи возвышенно. Вам следует развивать в себе решительность и мудрость. Приобретайте опыт, учитесь судить о справедливости в делах людей, различайте добро и зло, изучайте пути различных искусств. Если никто не может вас обмануть, значит, вы постигли мудрость боевых искусств.

Боевые искусства отличаются от других вещей. На поле битвы, даже если вас потеснили, вы должны оставаться верными принципам и действовать настойчиво».

Утагава Куниёси. Ядзама Дзюдзиро Мотооки изображен сразу после того, как с Моронао было покончено. Именно Мотооки обнаружил Моронао и, казнив врага, засвистел в свисток, собирая воинов, рассыпавшихся по всему особняку. XIX в.

Как свидетельствуют сочинения-завещания Ягю и Мусаси, воины обучались дзэнскому искусству опустошения сознания по нескольким причинам: во-первых, чтобы постичь тайну самого обучения; во-вторых, чтобы научиться действовать спонтанно и эффективно при любых обстоятельствах, без всяких сомнений, колебания и страха; в-третьих, чтобы научиться независимому восприятию реальности, на которое не оказывают влияния внешние факторы; наконец, в-четвертых, чтобы знать и понимать вещи еще прежде, чем они случатся, дабы сделаться неуловимыми для врагов и стать хозяевами своей судьбы.

Последнее определяется как искусство отточенного различения запутанной сети причинно-следственных связей, которое обретается через снятие завесы ментальных привязанностей. Дзэнские наставники при помощи подобных практик предсказывали, как ученики будут реагировать на те или иные идеи или данные им упражнения. Стратеги же и воины определяли благодаря им возможное поведение противника в заданных условиях в конкретный момент времени. Мастер меча Ягю так пишет об этом:

«Избавляться от привязанностей нужно для того, чтобы уловить намерения противника. Если привязанности сохраняются, они собьют тебя, не позволят увидеть подлинное. Если не сможешь вовремя разглядеть, неминуемо потерпишь поражение.

“Привязанности” суть болезни сознания; это означает, что сознание “прикреплено” к той или иной вещи. Сознание не должно быть ни к чему привязано, по крайней мере в течение того времени, которое требуется для нанесения удара. Это называется “забыть о сознании, не забывая о нем”.

Сознание и сердце должны быть нацелены на фундаментальное. Только если взор исходит из сознания и сердца, глаза твои смогут ухватить противника. Поэтому видение глазами следует за видением сердца и сознания. Когда же увидят твои глаза, после этого ты должен видеть телом, руками и ногами.

Привязанность есть болезнь, заключающаяся в том, что не можешь отделаться от навязчивых мыслей о чем-либо. Быть одержимым мыслью о применении боевых искусств есть болезнь. Быть одержимым мыслью о том, что нужно показать, чем владеешь, есть болезнь. Думать только о том, чтобы напасть, – болезнь, и думать только о том, чтобы выжидать, – тоже болезнь. Думать только о том, чтобы избавиться от болезни, – тоже болезнь. Когда сознание сосредоточено на чем-либо, все это – болезнь.

Поскольку все болезни находятся в сознании, необходимо избавиться от них и привести сознание к гармонии».

Утагава Куниёси. Токуда Садаэмон Юкитака в соломенной накидке, завязывающий тесемки на соломенной шляпе. XIX в.

Вновь рассуждения фехтовальщика Ягю перекликаются с учением дзэнского наставника Такуана, который для пояснения своих мыслей прибегал к образам из буддийской иконографии. Так, при помощи образа Властелина Недвижимого Света, традиционно символизирующего воина-защитника буддийского учения, Такуан поясняет значение невозмутимого дзэнского сознания. Он также использует образ Тысячерукого Бодхисаттвы, олицетворяющего безграничное сострадание, чьи «тысяча рук» есть практические навыки, необходимые для служения людям и освобождения их из плена заблуждений. Такуан интерпретирует этот символ как воплощение гибкости и приспосабливаемости человека, обладающего свободным сознанием. В письме к фехтовальщику Ягю дзэнский наставник говорит, как именно эти хорошо знакомые образы иллюстрируют практические навыки и умения, необходимые воину:

«Буддийский образ Властелина Недвижимого Света олицетворяет такое состояние, при котором собранное воедино сознание не движется, что значит не изменяться и не выходить из равновесия. Не изменяться и не выходить из себя значит не фиксировать сознание.

Различать вещи с первого взгляда и не фиксировать на них сознание – значит “быть недвижимым”. Ведь если сознание привязывается к вещам, появляются различающие мысли, которые двигаются различными путями. Если положить конец различающим мыслям, то даже если цепляющееся за вещи сознание движется, сам остаешься недвижимым.

Предположим, на тебя один за одним нападают десять человек. Если после отражения первого удара сознание не задерживается на полученном впечатлении, но переходит с одного на другого, оставляя каждого сразу после того, как ты справился с ним, сможешь справиться с десятью противниками. Хотя сознание работает десять раз – по одному на каждого противника, если оно ни на ком не задерживается и переключается поочередно на каждого, сможешь взять верх.

Опять-таки, если сознание сосредоточено только на одном из противников, сможешь отразить его удар, но когда нападет второй, ничего не сможешь противопоставить ему.

Другой буддийский образ – тысячерукий Бодхисаттва. Если сознание его будет сосредоточено на одной руке, держащей один инструмент, то остальные девятьсот девяносто девять будут бездействовать. Только потому, что сознание не зафиксировано, все руки делают свое дело.

Почему у Бодхисаттвы тысяча рук на одном теле? Для того, чтобы показать людям: когда недвижимая мудрость открыта, то даже если у тебя тысяча рук, ни одна не будет лишней.

Если смотришь на один-единственный лист дерева, остальных листьев не видишь. Если же просто смотришь на дерево и не фиксируешь зрение на одном листе, то сможешь увидеть все листья, какие только есть на дереве. Если сознание сосредоточено на одном листе, остальных не видишь; если не концентрируешь внимание на одном, видишь сотни и тысячи листьев. Тот, кто постиг это, является тысячеруким и тысячеглазым Бодхисаттвой».

Автор неизвестен. Портрет воина

Знаменитую историю, связанную с практическим воплощением этих принципов, рассказывают о дзэнском наставнике конца XVII столетия, известном как Сёдзю Родзин, «Почтенный Старик, обладающий правильным пониманием». Сёдзю не слишком известен, однако влияние, оказанное им на дзэн-буддизм конца феодальной эпохи, было достаточно велико.

Если верить биографам, Сёдзю Родзин был внебрачным сыном одного самурая. В возрасте тринадцати лет, после встречи с дзэнским наставником, он обрел первоначальный опыт понимания. Через несколько лет, после одного случая, когда он на какое-то время потерял сознание, он пережил то, что в дзэн называется «смертью и последующим возрождением». Потом он странствовал в поисках учителя, который бы подтвердил его понимание.

В конце концов судьба свела его с дзэнским наставником Бунаном, у которого он учился в течение восемнадцати лет, вплоть до кончины наставника. Однако, даже обретя столь глубокий опыт, Сёдзю, как он сам говорил о себе, еще не достиг целостности в «правильном понимании». Это произошло, лишь когда наставнику уже исполнилось пятьдесят пять. Поскольку Сёдзю придавал столь высокое значение правильному пониманию, ясному видению незамутненного сознания, он даже свою хижину называл «Хижиной правильного понимания» и под этим же именем вошел в народный фольклор.

Очень и очень немногие адепты дзэн находили путь к вратам хижины Сёдзю, который уже прослыл одним из величайших учителей Японии и был прямым наследником древней линии наставников. Однако самураи нередко обращались к нему за советом. Однажды в присутствии наставников несколько воинов практиковали сосредоточение, занимаясь фехтованием. Когда они сделали небольшой перерыв, один из воинов сказал наставнику: «Что касается принципов, то тут ваше понимание, безусловно, превосходит наше; однако если говорить о реальности, то здесь мы превосходим вас».

Не желая упускать возможности подтвердить на практике правоту и истинность своего учения, почтенный дзэнский наставник вызвал самурая на поединок.

Самурай, похвалявшийся своим мастерством, вручил наставнику деревянный меч, но Сёдзю отказался, заявив, что буддийский монах не может брать в руки оружие, даже деревянное. И показал всем свой веер с металлическими ребрами, который, по его словам, мог послужить для защиты. «Попробуйте-ка попасть в меня», – повторял наставник, побуждая самураев напасть.

Утагава Куниёси. Орибэ Яхэй Канамару, согнувшись, держит в руках копье и шлем. XIX в.

Отклонить вызов воины не могли. Взяв тренировочные мечи, они разом со всех сторон напали на Сёдзю. Но удивление их только росло, а силы убывали, когда они увидели, как наставник демонстрирует редкое искусство защиты от длинного меча с помощью кинжала. Своим веером Сёдзю искусно парировал все их удары; казалось, веер просто притягивался к мечам точно так же, как железо стремится к магниту.

Растратив силы, самураи вынуждены были признать, что при желании наставник запросто может воплотить принципы своего учения на практике. Один из воинов спросил, как ему это удается. «Очень просто, – ответил дзэнский наставник. – Когда ваше восприятие не замутнено, вы не пропустите ни одного удара даже из десяти тысяч».

Мастер Ягю говорил о двух уровнях в практике излечения сознания от болезней, которое позволило бы обрести ту степень чистоты, что помогла бы действовать четко и взвешенно при любой ситуации. Вот как описывает он в своей книге первый уровень:

«На первом уровне мыслишь, но при этом не имеешь мыслей, фиксируешь сознание, но при этом не привязываешься: это означает, что думаешь о том, как избавиться от болезни. Если сознание думает о том, как избавиться от болезни, это значит, что оно занято мыслью.

Болезнь означает навязчивые мысли. Мысль о том, как избавиться от болезни – это тоже мысль. Тем самым используешь мысль, чтобы избавиться от мыслей. Когда же действительно избавляешься от мыслей, это называется “не иметь мыслей”. Вот почему говорится о мысли “неимения мыслей”.

Когда появляется мысль об избавлении от болезни, которая остается в мысли, сама мысль об устранении и те мысли, которые надлежит устранить, превращаются в ничто. Это подразумевают, когда говорят, что “клин клином вышибают”.

Когда болезнь исчезла, исчезает и мысль об избавлении от болезней, поэтому и говорят о “мысли не-мысли”.

Думать об избавлении от болезней – значит быть привязанным к болезням, но если используешь саму эту привязанность, чтобы избавиться от них, исчезнет и сама привязанность, поэтому и говорят о “привязанности не-привязанностей”».

Как говорил китайский наставник Байчжан, пока в дзэн-буддизме сохраняются осознанные практики и понимание, учение не завершено. Учение может быть постигнуто полностью только после того, как совершен выход за пределы практики и навыков. Ваньсун, поздний китайский наставник, выразил это в пословице: «Легко продвигаться с каждым новым шагом; трудно освободиться от каждого состояния сознания». В духе дзэнского учения японский мастер Ягю говорит о втором, более высоком уровне, который характеризуется естественной свободой и спонтанностью.

«На более высоком уровне освобождение от болезни означает вообще отсутствие мысли об освобождении. Думать об освобождении уже есть болезнь. Позволить болезни быть и при этом жить в средоточии болезни – значит освободиться от нее.

Об освобождении от болезни думают тогда, когда болезнь еще присутствует в сознании. Поэтому болезнь не уходит, и во всем, что ты делаешь и о чем ты думаешь, есть привязанность, так что в этом нет никакой ценности. Изучающий искусства не может считаться мастером до тех пор, пока он не освободился от привязанности к своему искусству».

В «Дао дэ цзине», даосском сочинении, изучавшемся в школе Такуана, сказано, что великий мудрец кажется глупцом. И хотя внешне это может выражаться в смирении, как его обычно понимают, в эзотерической традиции внешняя «кротость» является защитным приемом, средством сохранения сознания от зла самовозвеличивания, что на языке буддизма называется «болезнью», препятствующей сознанию постигать вещи объективно.

Обычно считается, что беспристрастность дзэнского взгляда на вещи является целью практики и сама по себе составляет суть того самого освобождения, о котором говорит буддизм. Однако дзэнские наставники прямо указывают, что это не так: беспристрастность, строго говоря, есть лишь средство для обретения «сверхпонимания» и «сверхвозможности». Дзэнская литература наполнена критикой в адрес тех, кто останавливается, удобства ради, на уровне беспристрастности и не использует ее для конструктивного самосовершенствования.

Мусаси ясно указывает на то, что очищение сознания, являющееся начальной целью дзэнской практики, лишь открывает путь к совершенному овладению боевым искусством. В своей «Книге пяти колец» Мусаси подчеркивает огромное значение проникающего различения для обретения объективного понимания механизма взаимозависимости времени и успеха не только в бусидо, но и для любых других занятий:

«Ритм есть во всем, но ритм боевых искусств особенно трудно освоить без практикования… Взлеты и падения на любом пути имеют свои ритмы… Тщательно различай ритм подъема и упадка во всех вещах… Чтобы победить в поединке, необходимо знать ритм противника и при этом самому прибегнуть к неожиданному ритму, дав ритму мудрости породить ритм не-формы».

Специфика бусидо не позволила воинам, практикующим боевые искусства, превратиться в «чистых» последователей дзэн, хотя дзэн, безусловно, оказал влияние на формирование тех характерных черт и приемов, которые отличают японское искусство войны. По-видимому, пристрастие Мусаси к боевым искусствам сказалось на глубине его дзэнского понимания; впрочем, тому могли быть и иные причины, связанные с личным опытом знаменитого мастера.

Тем не менее, Мусаси предпринял попытку создать теоретический и практический базис для оформления личности воина в манере, характерной для поздней неоконфуцианской школы, находившейся под влиянием дзэн-буддизма. Стремление это просматривается в его собственных духовных поисках, а задачи, которые он, безусловно, ставил перед самим собой, отражены во введении в его знаменитую книгу по стратегии и боевым искусствам, где он говорит о принципах духовного воспитания воина:

1. Думать о правильном и истинном.

2. Осуществлять учение на практике.

3. Изучать различные искусства.

4. Изучать различные ремесла.

5. Улавливать во всем как положительные, так и отрицательные стороны.

6. Постигать искусство точного видения.

7. Различать то, что неочевидно.

8. Быть внимательным даже в мелочах.

9. Не делать ничего бесполезного.

Путь дзэнского воина

Теория и практика. Искусство и зрелость. Фиксация и свобода. Буддизм и повседневная жизнь. Искусственный дзэн. Владение собой. Трансцендентальная этика. Жизнь воина. Надменность и отчаяние. Понимание и время. Сознание и действие

На протяжении всего бурного японского средневековья дзэн-буддизмом занимались люди самых различных занятий и профессий, жаждавшие постичь сущность своего Пути. Некоторые из дзэнских наставников происходили из самурайской среды, другие были представителями интеллектуальных кругов, крестьянами, ремесленниками, торговцами, лекарями, предсказателями, бродягами и даже париями. А кто-то из них за свою жизнь успел перепробовать все эти занятия.

Когда около 1600 года затянувшийся период Воюющих царств подошел к концу, в Японии возникло движение, представители которого начали собирать и систематизировать осколки самых разных наук и искусств, порожденных этой беспокойной, но вместе с тем блестящей эпохой. Наши нынешние представления о традиционных искусствах и науках в значительной степени основываются именно на этих реконструированных и систематизированных версиях древнего знания.

Ягю Мунэнори и Миямото Мусаси, два выдающихся воина, жили в переломную эпоху истории японской цивилизации. Как видно из их сочинений, они ратовали за использование древних методов образования и обучения, стремясь приспособить их к реалиям новой исторической эпохи. Особенность их роли как воинов заключалась в том, что при их жизни войн как таковых уже не случалось, а недавние отважные рыцари должны были выполнять в государстве административные и полицейские функции.

В таких условиях потребность опасности как необходимая составляющая самосовершенствования воина вполне могла стать угрозой для жизни общества. Для таких воинов, как Мусаси, эта потребность превратилась в неутолимую поглощенность поединком, что в конечном счете, видимо, и не дало ему возможности полностью постичь суть дзэн. Нам сложно судить, отдавал ли себе самому Мусаси в конце своей жизни отчет в том, изучал ли он дзэн для того, чтобы овладеть искусством войны, или же он изучал искусство войны, чтобы проникнуть в сокровенную сущность дзэн-буддизма. Говорят, что он умер от язвы, появлению которой способствовали долгие годы фанатичной самоотрешенности.

Жизнь и борьба Мусаси-одиночки, без сомнения, явились важнейшим фактором, определившим характер его мыслей и сочинений по военному искусству, которые отличают особенное внимание к стратегическим тонкостям и методике. Подтверждают эту особенность и его замечания относительно обучения, простые, но вместе с тем глубокие, сочетающие буддийские и конфуцианские принципы знания в легко запоминаемой и усвояемой манере, замечания, подобные самим канонам, приносящим плоды лишь по размышлении и прошествии времени.

Одной из причин интереса Мусаси к базовому образованию стало, по его собственным словам, то, что «в этой науке особенно легко, из-за чуть-чуть неправильного понимания, сбиться с пути или исказить его». Ягю тоже подчеркивал значимость обучения, но вместе с тем указывал на два момента: во-первых, что оно выполняет лишь подготовительные функции на пути воина, а во-вторых, что его следует отличать от просто умствования:

«Обучение – это врата, но не дом. Если видишь ворота, не думай, что это и есть дом. Чтобы попасть в дом, находящийся за воротами, необходимо пройти сквозь них.

Поскольку обучение – это ворота, то, читая книги, не думай, что это и есть путь. Подобное неправильное понимание оставило многих людей вне пути, как бы много они ни занимались и как бы много слов они ни знали».

Точно так же подходит к обучению и дзэн-буддизм, который судит о качестве обучения по принесенной им пользе, а не по внешним признакам. Изначальное буддийское учение говорит в том же духе обо всех типах знания, традиционного и священного. Одно из главных устремлений дзэн-буддизма – свергнуть интеллектуальное знание с его пьедестала высшей ценности. Согласно «Сутре цветочной гирлянды», тексту, веками почитавшемуся дзэнскими наставниками: «Тот, кто учится, но не применяет свои знания, подобен человеку, не имеющему в кармане ни гроша, который считает богатства других. Тот, кто не практикует, подобен стоящему на шумной улице и произносящему красивые речи, в которых, однако, нет никакой внутренней добродетели».

Утагава Куниёси. Киура Окаэмон Садаюки делает выпад, двумя руками сжимая рукоять меча. XIX в.

Со временем дзэнский подход заимствовали и другие школы, которые становились более универсальными и прагматичными под влиянием дзэн-буддизма, возникшего вначале в Китае и вобравшего в себя сущностные положения всех буддийских школ того времени. В их число, естественно, входят и так называемые «внешние» учения, которые буддийские миссионеры видоизменяли и включали в свое. Пример тому – замечание дзэнского наставника Такуана, который, скорее, объединяет различные школы знания общей целью, нежели различает их по внешним культурным признакам и особенностям. Цель эту он, в свою очередь, отождествляет с сущностью дзэн.

«Хотя пути синто, поэзии и конфуцианства различны, все они говорят об очищении вселенского сознания. Вполне естественно полагать, что в мире этом есть люди, не знающие сознания. Понимающие сознание встречаются редко. Но даже если кто-то ясно понимает, гораздо труднее воплотить знание на практике. Даже если человек говорит о вселенском сознании, это не значит, что он понимает.

Хотя и учение Будды, и учение Конфуция говорят о сознании, сознание без поведения и поступков не может быть понято ясно – если не практикуешь учение, значит, на самом деле не знаешь его. Пока люди не начнут серьезно задумываться об истоках сознания и воплощать его на практике, они не понимают сознания, сознание неведомо им».

Здесь необходимо отметить, что синтоизм, поэзия и конфуцианство, приводимые наставником Такуана в качестве примера, выступают не в своей первоначальной форме, но уже в том облике, который они приобрели под воздействием дзэн-буддизма. Таким образом, речь идет не только о субъективном восприятии Такуаном различных путей, но и о конкретных реалиях их исторического развития.

Феликс Беато. Самурай Йокогама. Фото. XIX в.

Уже за пять столетий до того конфуцианство ассимилировалось с дзэн-буддизмом в Китае, а в средневековой Японии дзэн оказал огромное влияние на поэзию и некоторые школы синто (которые с самого начала были тесно взаимосвязаны). На протяжении XVII столетия, когда жили Такуан, Ягю и Мусаси, для дзэнских наставников было вполне обычным говорить о буддизме, конфуцианстве и синтоизме как в основе своей идентичных по духу.

Конечно, и в теории, и на практике против такого обобщения можно привести множество контраргументов, но воин и адепт дзэн Ягю Мунэнори проповедовал в этом отношении еще более унитарную концепцию, чем его учитель Такуан. Говоря о знании, Ягю утверждает, что высшее единство заключается в синтезе сущности и всеобщности, и здесь он следует, скорее, основному учению «Сутры цветочной гирлянды», чем той сектантской линии дзэн-буддизма, которая обретет зримое выражение в будущем столетии. Поскольку речь идет вовсе не о неопределимом и недифференцируемом единстве, Ягю, с одной стороны, считает границу между мыслью и действием только внешней, но никак не сущностной, а с другой, признает общие отличия универсальности от «гиперспециализации», или сектантства, и подлинности от подражания. В своей книге по боевым искусствам он пишет:

«Хорошо владеющие каким-нибудь одним ремеслом или искусством зовутся мастерами своего пути, но это нельзя назвать полным знанием.

Существует также подражательный дзэн-буддизм. Многие люди говорят похожие вещи, которые на самом деле не есть правильный путь. Поэтому последователи дзэн вовсе не похожи друг на друга.

Есть те, кто проповедует, что сознание пусто, но тех, кто бы ясно понимал это, встретишь нечасто.

Пустота сознания невидима для глаз, но не следует думать, что она – ничто: когда пустота сознания движется, свершается все. Все движения рук и ног, какими бы разнообразными и искусными они ни были, исходят от этой пустоты, от этого сознания.

Очень трудно постичь сознание, читая книги или слушая разговоры. Люди, с незапамятных времен говорившие и писавшие об этом, просто писали и говорили стандартными фразами; тех же, кто обрел путь непосредственно от сознания к сознанию, очень мало.

Состояние полной отрешенности означает одновременное отстранение от всех привязанностей. Привязанности – это привязанности сознания. Это означает собрать все привязанности сознания воедино и с легким сердцем отказаться сразу от всех.

Вообще-то привязанность означает фиксацию сознания. В учении Будды это называется привязанностью и считается в высшей степени нежелаемым. Если сознание фиксируется на чем-либо и не освобождается, не сможешь увидеть то, что необходимо увидеть, и проиграешь».

Таким образом, постигающий дзэн-буддизм и дзэнские искусства должен различать последователей разного уровня. Среди них есть те, кто полностью овладел учением, есть мастера, овладевшие дзэн в степени, достаточной для обретения совершенства в своих занятиях; есть знающие, владеющие только одним искусством, ведущим к порогу дзэн; есть дилетанты, подражающие, развлечения ради, внешним манерам подлинных наставников; наконец, есть шарлатаны, подражающие наставникам с тем, чтобы обрести выгоду. В принципе их можно отличить по различному уровню фиксации внимания и сосредоточенности, с которой они живут, но это возможно лишь в том случае, если пытающийся оценить их свободен от предрассудков. Вот почему интерес дзэн к объективному знанию находил отражение и в интересе к самому процессу обучения и образования.

Судзуки Сёсан, современник Мусаси и Ягю, воин, ставший адептом дзэн-буддизма, пошел еще дальше первых двух. В отличие от них, он не был просто мастером индивидуального поединка, но в молодые годы сам принимал участие в военных действиях. Как и многие воины-победители, с наступлением мира Сёсан отложил оружие, и даже самые страстные из его дзэнских сочинений напрочь лишены того воинственного фанатизма и запаха крови, что отличают книгу Мусаси, непримиримого и отчаянного воина.

Сочинение Сёсана не менее резкое и язвительное, чем «Книга пяти колец» Мусаси, даже на уровне земных реалий; но бывший командир Сёсан демонстрирует куда более чистое и ясное понимание дзэн-буддизма и других учений, чем Мусаси, чья страсть к поединкам доходила до абсурда. Как и многие другие самураи, вынужденные, с воцарением мира, отказаться от своей основной профессии, Сёсан занимался в том числе и врачеванием и даже с успехом возродил древнюю методику духовного исцеления. Несмотря на весь возвышенный идеализм, подход Сёсана к вопросу обучения отличают глубокая проницательность и внимание к конкретным нуждам каждого человека, равно как и понимание общей социальной и политической обстановки эпохи.

Утагава Куниёси. Фува Кацуемон Масатанэ, разглядывающий лезвие своего меча. XIX в.

Сёсан опровергал мнение, что дзэнское пробуждение является чем-то вроде панацеи от всех бед и что дзэнская практика – это некий вид воспитания, применяемого к человеку извне. В этом он следовал классическому учению дзэн-буддизма, утверждавшему, что постепенное преображение человека должно идти изнутри, дабы проникнуть в самое средоточие его сознания и поведения. Учителя древности говорили, что, пока внутренние изменения не будут по-настоящему эффективны, все внешние практики окажут на индивида обратное воздействие и приведут к формированию таких опасных качеств, как надменность и нечувствительность.

Один из первых дзэнских принципов обу-чения сформулирован в пословице: «Любуясь луной на небе, теряешь жемчужину в своих руках». А китайская поговорка гласит: «Поторопись – и не доберешься до цели». Догэн, один из ранних дзэнских наставников Японии, огромный вклад которого в японскую национальную литературу долгое время не признавали, человек, даровавший вдохновение Судзуки Сёсану, выразил этот принцип в своем стихотворении:

Выкопай пруд,

Не дожидаясь луны.

Когда пруд выкопан,

Луна появится сама.

Сёсан следовал многим принципам Догэна и также говорил о том, что буддийское учение можно практиковать в каждый конкретный момент и для этого вовсе не обязательно иметь какие-то далекоидущие устремления:

«Ныне люди полагают, что если не обрел пробуждения, то учение Будды бесполезно. Это не так. Учение Будды означает правильное использование сознания, так что оно обладает безусловной и моментальной полезностью. Буддийская практика – это использование своего сознания так, насколько это возможно. Когда сознание становится сильнее, оно постепенно становится и более полезным».

Утагава Кунисада. Актер Каварасаки Гонджуро в роли Даншичи Куроби. 1863

Кроме того, Сёсан много говорил и о негативных последствиях преувеличения и нетерпения, как в повседневных делах, так и в сфере постижения духа. «Тех, кто из-за этого мира попал в ад, может спасти учение Будды, но что спасет тех, кто попал в ад из-за учения Будды?» Поэтому Сёсан всячески подчеркивал первостепенную важность правильного направления в практиковании:

«Начинающие ученики должны неустанно заботиться о подлинности и искренности своих устремлений. Нельзя заставлять себя заниматься каким-либо учением, если нет подлинной искренности. Если будешь бездумно прилагать усилия и подвергать себя лишениям, то просто растратишь силы и уменьшишь сокрытые возможности, и без всякого смысла.

Когда психологическое состояние неправильное, сосредоточение только ухудшит его. Сосредоточение – это средство раскрытия возможностей, поэтому очень важно остерегаться истощения.

Ныне бесчисленное множество людей истощили свои силы, стали больными или сошли с ума только из-за того, что неправильно практиковали сосредоточение и занимались подражанием дзэн. Необходимо просто совершенствовать свою волю и стать неподдельным».

Предупреждение Сёсана разительно контрастирует с уверениями так называемых «популяризаторов», заявляющих, что медитация хороша для любого человека и в любое время. И ныне мы нередко сталкиваемся с разного рода психическими и физическими болезнями, о которых упоминал Сёсан и которые порождены бездумными занятиями «духовными техниками» при отсутствии необходимой подготовки.

На Западе в качестве причины подобных явлений часто называют различия между культурами, но дело в том, что те же проблемы существуют и на Востоке, о чем можно судить хотя бы по замечаниям Сёсана. Порой ученики теряют разум и в японских дзэнских школах, особенно в тех, где под усиленным давлением они формально занимаются теми или иными практиками, забывая о классических предостережениях, подобных тем, что упоминал Сёсан. Вообще рассказов о разного рода помутнении рассудка среди повествований о японских монахах последних нескольких столетий – трудного времени для традиционализированного дзэн-буддизма в целом – достаточно много. Способствовало тому появление множества изолированных буддийских сект и школ, в которых фиксированные виды практики сохранялись в изоляции от целостного контекста буддийского учения.

Свои мысли Судзуки Сёсан, в типичной буддийской манере, выражал в разных плоскостях, в зависимости от конкретных проблем и менталитета различных слоев населения. Хотя все большее и большее число детей из семей ремесленников, крестьян и торговцев, благодаря деятельности местных школ, в которых преподавали буддийские монахи, учились читать и писать, во времена Сёсана, да и еще в течение целых столетий после его смерти, воинское сословие по-прежнему оставалось самым образованным в Японии. Вот почему в его беседах и сочинениях, адресованных специально воинскому сословию, содержатся самые сокровенные мысли и советы по поводу образования и человеческого самосовершенствования. Эти сочинения Судзуки Сёсана, опять-таки в классическом буддийском стиле, представляют собой богатейшую кладезь размышлений, полезность которых очевидна и ценность которых только увеличивается по мере углубления понимания и опыта:

«Будь непоколебим и неси ответственность за себя самого. Даже самые благоразумные люди будут скрывать свои ошибки, если они заботятся только о мнении окружающих и внешнем проявлении. Так, даже самые традиционные и консервативные люди не свободны от ошибок внутри себя. Остерегайся своего сознания и неси ответственность за себя».

Мы видим здесь яркий контраст со сложившимся представлением о японской морали, в основе своей ориентированной на другого. Обычно чувство стыда считается одним из главных механизмов, регулирующих поведение японцев в социуме, но в данном случае Сёсан показывает недостаточную силу чувства стыда по сравнению с сознанием, с которым оно изначально связывалось в буддийской психотерапии. Западная христианская и традиционная мораль, как правило, сопоставляются на основе различий между чувствами вины и стыда. Соединяя стыд и сознание, традиционная буддийская психология включает в континуум сознания и социальные, и личные нравственные мотивы. Сёсан показывает также, как внутренний человеческий опыт существования напрямую оказывает воздействие и на внешний опыт взаимоотношений между людьми. Тот тип дзэнской интроспекции и самосознания, о котором говорит Сёсан, является поэтому не некой формой самоувлеченности, уводящей человека от внешней реальности, а, несомненно, дает возможность исследовать основания повседневной социальной психологии и истоков, определяющих поведение человека в обществе.

Утагава Куниёси. Ёсида Садаэмон Канэсада, разрубающий летящие вражеские стрелы. XIX в.

«Понимай себя и знай себя. Вне зависимости от того, сколь многому ты научился и как много ты знаешь, если ты не знаешь себя самого, ты не знаешь ничего. Поистине, если не знаешь себя самого, не сможешь вообще знать что-либо.

Люди, не знающие себя, осуждают других с точки зрения невежественного “я”. Они считают хорошим все, с чем соглашаются, и ненавидят то, что расходится с их взглядами. Все вызывает у них раздражение, они сами обрекают себя на страдания и испытывают постоянное беспокойство из-за собственных предрассудков.

Если знаешь, что не каждый будет соглашаться с тобой, знай также, что и ты сам не будешь соглашаться со всеми подряд. Тот, кто не имеет предрассудков внутри себя, не отвергает людей, поэтому и люди не отвергают его».

Буддийская философия и психология основываются на признании логической и эмпирической относительности субъекта и объекта. Таким образом, объективность достигается через аналитическую критику вкупе с внутренней самодисциплиной, призванной минимизировать воздействие субъективного начала, дабы вырваться за пределы обманчивых склонностей и привычек. Как говорил дзэнский наставник Догэн: «Постижение учения Будды есть постижение себя самого. Постичь себя самого – значит забыть себя. Забыть себя – значит быть пробужденным всем множеством вещей».

Утагава Куниёси. Сакагаки Гэндзо Масаката, восседающий с копьем в руке на сломанном постаменте. XIX в.

В контексте дзэнского учения постижение себя самого означает не только исследование собственного реального «я», но и познание субъективных склонностей «я» неподлинного. Под «забыванием себя самого» подразу-мевается выход за пределы тех обманчивых границ, что устанавливает неподлинное «я». Быть пробужденным всеми вещами означает непосредственное переживание жизни такой, как она есть, лишенной каких бы то ни было мифов, создаваемых предрассудками и умозаключениями неподлинного «я» относительно того, какой она должна была бы быть.

Далее Сёсан описывает специфику отстраненного, но при этом интенционального самоанализа. В буддийской практике это означает преодоление ненужных ограничений, накладываемых на способности и деятельность сознания слепым блужданием:

«Самосовершенствование требует максимальной целеустремленности. Наши обусловленные чувства и представления подобны разбойникам, крадущим наше изначальное сознание. Причина появления этих разбойников – слабость нашего сознания. Поэтому необходимо концентрировать всю свою энергию на том, чтобы неотступно следить за своим сознанием. Люди неверно понимают смысл дзэнского термина “не-мыслить” и, неправильно используя его, превращаются в невежественных болванов. Это огромная ошибка. Необходимо быть предельно собранным».

Неправильное понимание термина «не-мыслить», о котором говорит Сёсан, было, видимо, настоящим бичом дзэн-буддизма на протяжении всей его истории, с глубокой древности и до наших дней. И порой вовсе не находилось никого, подобного Сёсану, кто бы указал, что это на самом деле есть не дзэн, но искажение его, ошибочно принимаемое за подлинное учение. Не слишком хорошо знающие дзэн-буддизм люди оказывались разделенными на два лагеря, и понимание представителей каждого из двух лагерей, принимали ли они дзэн или отвергали его, едва ли можно назвать адекватным.

Иногда непонимание достигало такой степени, что мерилом дзэнского учения считался иррационализм – об этом говорили не только противники, но и сторонники учения. И множество бессвязных и непоследовательных суждений таких современных «популяризаторов» дзэн-буддизма, как Судзуки и Юнг, только подтверждает, что подобные идеи распространены и в наши дни.

Быть может, несколько менее речисты по сравнению с «иррационалистами» квиетисты, которых также за всю долгую историю дзэн было немало и которые завоевали ему репутацию учения в лучшем случае «внеобщественного», а в худшем – «паразитического». Судзуки Сёсан находился в первых рядах тех, кто всеми силами старался развенчать столь негативный образ, показывая и доказывая, что дзэнское сознание есть не лишенное содержания, потустороннее или иррациональное, но, напротив, в высшей степени практичное и применимое в повседневной жизни.

«Буддийская практика означает устранение препятствий, создаваемых историей, и тем самым – спасение от страданий. Сознание есть сокровищница, которая, будучи используемой, приносит физический и духовный мир и счастье людям всех сословий и занятий.

Буддийская практика означает отказ от невежественных, загрязненных представлений; сознание становится чистым и свободным, обращая страдание в счастье, а зло – в добро. Такое сознание – истинная драгоценность, имеющая неоценимое значение во всех поступках и благих делах.

Буддийская практика означает устранение путаницы и невежества с тем, чтобы выйти за пределы жадности, ненависти и заблуждений. Буддийское сознание – это сокровищница духовного здоровья, которая кладет конец психическим привязанностям».

Дзэн-буддизм, будучи весьма далеким от иррациональности, прямо указывает на иррациональность жизни, над которой властвуют инстинкты и эмоции. Один из первых шагов в буддийской практике – критическое отношение к последствиям предубеждений и понимание того, насколько это делает человека уязвимым перед неконтролируемыми силами и внутри, и вовне.

«Глупцы отказываются от своей жизни ради желаний. И хотя своими неуемными желаниями они доставляют себе неисчислимые страдания, как духовные, так и физические, они никогда не удовлетворены и никогда не отказываются от них».

Буддизм учит пути освобождения от предубеждений и достижению свободы через «забывание я», если пользоваться терминологией наставника Догэна. Это, однако, не означает, что отсутствует знание «я»; это означает лишь, что знание не ограничивается каким бы то ни было «я». Пробуждение, которое обретали будды, охватывает знание всех «я», в том числе и реальных, и возможных, и даже «я» – «я». Сюда, как естественно ожидать, входит то, что обычно воспринимается в качестве «я» других, что означает: индивидуальное понимание «я» других есть также понимание «я» – «я». Таким образом, Сёсан различает практические качества и различные уровни «памятования о я» и «забывания я».

Кацукава Сюнсё. Актеры в роли самураев. 1765

Сёсан поясняет, что «забыть» – не значит действовать импульсивно либо иррацио-нально или бездумно относиться к жизни. В равной степени он предупреждает также об опасности слишком неправильного понимания техники «не-мысли». Идеал Сёсана – гармония умеренной практики «забывания я» и сознательной практики «постижения я». Так человек сможет избежать крайностей, то есть излишнего внимания к «я» и излишне беззаботного отношения к «я».

«Забудь себя, но при этом не забывай себя. Когда людей переполняют амбиции и алчность, они заняты только собой и забывают даже о своих родственниках. С другой стороны, гоняясь за тем, что им нравится, они забывают о себе и теряют совесть, поэтому они не понимают того, что делают, и не заботятся даже о возможно ужасных последствиях своих поступков. Отсюда – в высшей степени недостойное поведение, так что не забывай себя».

Следуя традиционному учению дзэн-буддизма, Сёсан говорит далее, что эгоизм не ограничивается тем, что обычно думают о себялюбивом или безнравственном поведении, он загрязняет также те поступки, которые, как правило, считаются хорошими и добродетельными.

«Есть испорченное добро, и есть неиспорченное добро. То, что делается на основе понимания “я”, называется неиспорченным добром. То, что делается ради себя самого, в надежде на выгоду, называется испорченным добром».

Древние дзэнские наставники действительно говорили, что ориентированная на «я» добродетель может быть даже хуже ориентированного на «я» порока. Почтительность не навлекает на себя осуждения со стороны традиционного общества, поскольку облачена в приемлемые для функционирования в обществе условности; поэтому даже легкомысленный человек не подвергается никакому «общественному давлению» с требованием пересмотреть свое поведение. При таких условиях гораздо легче остаться при своих взглядах, которые закосневают в самовоспроизводящемся круге рационализирования и самооправдания.

Утагава Куниёси. Отака Гэнго Тадао изображен в боевой позе во время поединка с Кобаяси Хэйхатиро, вассалом Кира Ёсинака (Моронао). XIX в.

Поэтому гибкость и незакомплексованность считаются существенными условиями обретения такого понимания перспективы, которое бы позволило оценить как намерения, так и последствия поступков, совершаются ли они в мирской или сакральной сфере, оценить объективно, в их целостном контексте. Мастера боевых искусств говорят о необходимости отстраненности для совершенного овладения искусством, и, в известной степени, для воина, потерпевшего поражение в сражении, могло не оставаться никакого другого выхода, кроме этой самой отстраненности, которая могла стать его последней победой над самим собой. Сёсану, как подлинному буддийскому монаху, ведомы реалии смерти, но он распространяет принцип гибкости, в том числе и на позитивное будущее жизни.

«В том, чтобы не стоять на месте, есть добродетель. Люди зацикливаются на одном или другом и в результате не понимают ни того, что было прежде, ни того, что будет позже. Вот почему они лишены добродетели. И в своей собственной жизни, и в своем восприятии других они, стремясь к маленькой выгоде, зачастую теряют куда большее. Однако они не ведают этого. Поэтому, если хочешь отказаться от малого ради великого, раскрой, в чем твои пристрастия, и откажись от них».

Даже если не говорить о безусловной обязательности «понимания смерти» для профессионального воина, буддисты часто напоминали о непостоянстве сущего и неизбежности смерти, считая это одним из наиболее простых и эффективных методов освобождения сознания от привязанности к вещам. Таково одно из базовых упражнений начальной буддийской практики, которое использовалось в самых разных школах и о котором говорит множество сутр.

Первые исследователи буддизма на Западе почему-то зацикливались на этом конкретном виде практики и рассматривали его вне огромной буддийской традиции. Неудивительно поэтому, что постоянное упоминание о смерти приводило их в благоговейный ужас и они рисовали буддизм религией в высшей степени пессимистической. Однако практика эта отнюдь не является «нездоровой», как уверяли некоторые эмоциональные западные критики. На самом деле она дает возможность практикующему более полно ощутить саму жизнь, стать свободнее и действовать эффективнее. Кроме того, она воспитывает спокойное и безмятежное отношение к болезням и смерти.

В любом случае практика эта – лишь часть куда более обширного учения, и тот культ смерти, который был характерен для профессиональных воинов Японии на протяжении столетий внутренних войн в период средневековья, не должен считаться мерилом буддийского сознания. Есть что-то весьма и весьма позитивное в этом понимании бренности своего существования, не проявляющееся ни в зловещем стоицизме воина на поле брани, ни в задумчивом созерцании поэта в саду. Сёсан поясняет, как склонность к забыванию или игнорированию мимолетности сущего влияет на мироощущение человека и характер его жизни:

«Когда люди забывают о неминуемости смерти и действуют так, словно они думают, что будут жить вечно, они не в состоянии полностью принять и по-настоящему использовать утекающие месяцы и годы. Пока они будут жить таким образом, поступки их будут основаны на алчности, гневе и лжи, они будут отворачиваться от своего общественного и сыновнего долга, они не будут понимать смысла человеческой доброты и обязательств, они будут клеветать и льстить, будут пренебрегать своим домом и трудом ради бесполезных утех и развлечений».

Дзэн Сёсана глубоко укоренен в реалиях земной жизни. У него просто не было времени на пустую «духовность», оторванную от нужд повседневного существования. Даже такие экстраординарные явления, как высокий интеллект и лучшие качества души, Сёсан поставил на службу общественным интересам – образованию и медицине. Его сочинение «О повседневной жизни воина» являет собой синтез социального и буддийского учений, и оно не только предназначено для воинов, но призвано дать образец правильной и достойной жизни для человека любого сословия.

Утагава Куниёси. Каида Ядаэмон Томонобу с мечом в руке защищается от стрел с помощью кото (музыкального инструмента) в шелковом чехле. XIX в.

«Самурай спросил: “Говорят, что буддийские и общественные принципы подобны двум колесам колесницы. Но даже если бы учения Будды не существовало, в мире не было бы ничего отсутствующего. Почему же два вида принципов сравниваются с двумя колесами колесницы?”

Сёсан ответил: “Буддийские принципы и общественные принципы не существуют обособленно”. Как гласит буддийская пословица: “Если можешь достойно войти в мир, значит, ты уже полностью за пределами мира”».

Смысл этой пословицы заключается в том, что действенная жизнь снимает смятение и замешательство и тем самым освобождает духовную энергию от растрачивания ее попусту на бесполезное. В отличие от этого, преждевременные незрелые попытки «выйти за пределы мира» исключительно посредством предполагаемых «духовных» упражнений могут привести к небрежному отношению к повседневным и долгосрочным делам, что только усиливает обыденные устремления. Это, в свою очередь, ограничивает свободу сознания, мешает двигаться вперед и добавляет к неудовлетворенности мирскими вещами еще и духовные тревоги. В результате человек не уделяет должного внимания ни мирской, ни духовной стороне своей жизни, и то внимание, которое должно быть отдано одной, на самом деле отдается другой, и наоборот.

Часть проблемы, связанной с образом иррациональности в дзэн-буддизме, идет от самого определения рациональности, с которого начинает интерпретатор. Если считать рациональным, либо продуктом рационального мышления, нынешний альянс военного искусства и науки, то не будет ничего удивительного в том, что кто-нибудь из представителей современной Японии, вроде доктора Судзуки, захочет сломать подобный союз или хотя бы замедлить его прогрессирующий рост, расхваливая иррациональность перед интеллектуалами и много рассуждая о дзэнских рассказах, подобранных по принципу «чем непонятней, тем лучше».

Даже такой ученый и психолог, как К. Г. Юнг, признается в своей неспособности распознать символический смысл дзэнских историй, собранный доктором Судзуки в книге, к которой сам же Юнг в 1939 году написал предисловие. Загадочность и непостижимость стали неотъемлемыми и главными чертами сложившегося на Западе популярного образа дзэн-буддизма. Вопросом же о том, что, быть может, такой образ не совсем соответствует действительности, даже не задавались. Еще менее думали о возможности того, что таинственность имела, скорее, стратегический, нежели сущностный характер.

Теперь, когда подобный образ поведения сполна проявил себя в международной политике и коммерции, когда сам дзэн-буддизм стал более коммерциализированным и политизированным, к соответствующим аспектам учения возник интерес более академический. Однако, несмотря на множество концепций и дискуссий, по-прежнему едва ли можно отыскать труд, который бы отличал подлинно глубокий подход к предмету.

Что найдет обычный человек, заинтересовавшийся данным вопросом, так это, скорее всего, исследования по конкретным учениям, сектам или школам, книги, описывающие личный опыт тех, кто практиковал некоторые дзэнские упражнения, или же академические тома по каким-нибудь реликтам прошлого. Действительно, во многих интерпретациях дзэн-буддизма просматриваются элементы иррациональности, в значительной степени основанные на личных привязанностях, которые сами последователи дзэн-буддизма называют «следами».

Два японских самурая. Фото. 1877

В отличие от «приверженцев» иррационального или поверхностного дзэн-буддизма, подаривших нам множество коммерциализированных и пропагандистских версий учения, «приверженцев», которые, судя по их упоминанию в библиографических справках по дзэн-буддизму, есть повсюду и которые всегда были и будут существовать рядом с истиной, Сёсан проповедует буддизм, основанный на разуме, начиная со вступительного замечания, что «буддийские и общественные принципы есть не что иное, как воплощение подлинной искренности, которая делает мысль точной, а действие – справедливым».

Подход Сёсана выражает классический принцип «недвойственности», как он понимается в буддийской философии. Сёсан мог бы совершенно искренне сказать, что добродетели общественные и добродетели буддийские суть одно, но при этом существуют различия в том, как одни и те же добродетели понимаются и воплощаются на практике на разных уровнях сознания.

«Существуют различные уровни искренности. Искренность в обществе означает: не искажать разум, быть преданным долгу и справедливости, уделять должное внимание всем своим обязанностям, быть в гармонии с другими, быть честным и лишенным эгоизма. Вот путь проникновения от поверхности вглубь».

Хорошо известно буддийское положение о том, что социальная этика является своеобразным «подготовительным этапом» к высшему духовному совершенству, достигаемому в ходе практики. Это ничуть не умаляет ее достоинства и ценности, но помещает ее в более широкий, в сравнении с религиозной догматикой, контекст. Одним из великих достоинств всеобъемлющего буддийского миросозерцания является то, что оно не дает человеку закосневать в нравственном отношении, оставаясь самодовольным или циничным. Это подтверждает и Сёсан, описывая более глубокий уровень искренности в классическом буддийском метафизическом стиле:

«Искренность в учении Будды заключается в том, чтобы понять, что все созданные вещи в конечном счете являются иллюзорным обманом, и использовать свое изначальное духовное тело в его естественном, спонтанном состоянии».

Здесь становится очевидной трудность восприятия дзэн-буддизма обывательским сознанием. Перспектива умения использовать «духовное тело в самом себе» может относиться к обычному интересу в обладании преимуществами любого рода, но в обществе до сих пор глубоко укоренено сопротивление идее о том, что все обусловленные и структурированные виды опыта и институты в конечном счете иллюзорны. Для обыденного сознания идея эта кажется разрушительной, но Сёсан показывает, как она работает в целостном буддийском контексте, открывая врата к освобождению сокрытого в каждом творческого потенциала.

Утагава Куниёси. Катаока Дэнгоэмон Такафуса в окровавленной головной повязке, опирающийся на свое обагренное кровью копье. XIX в.

В буддийском смысле предельная ирреальность земных вещей не означает, что они незначимы или что ими можно пренебречь; это означает, что вещи уступчивы и могут быть видоизменены. Поэтому понимание пустоты означает не бегство из мира, но, скорее, способность к изменениям, обнаруживание потенциала к росту. Далее Сёсан описывает те изменения и тот рост, на которые нацеливается дзэн-буддизм и путь к которым пролегает через излечение от «ментальных болезней», приковывающих человека к животному состоянию. Здесь становится очевидной тесная взаимосвязь между освобождением индивидуальным и коллективным.

«Обычные люди смертельно больны, а будды – искусные лекари. Обычные люди должны прежде всего избавиться от своих болезней. Неустойчивое и непробудившееся сознание заражено болезнями иллюзии и замешательства, болезнями алчности и неправильного понимания, болезнями трусости и несправедливости. В сознании, отравленном ядом жадности, ненависти и заблуждений, появляется восемьдесят четыре тысячи видов духовных болезней. Следовать учению Будды – значит избавляться от такого сознания. Разве есть здесь какое-то отличие от принципа жизни среди людей?»

Буддийское учение об объективной нереальности или пустоте обусловленных феноменов всегда становилось главной мишенью антибуддийских нападок как на Западе, так и на Востоке, со стороны тех, кто неправильно понимал его как форму нигилизма или квиетизма. Хотя действительно некоторые не слишком сдержанные последователи дзэн-буддизма, исповедовавшие эскапистские настроения, придерживались в значительной степени нигилистического взгляда на пустоту, однако ортодоксальная буддийская традиция всегда резко отвергала подобные взгляды, считая их извращением учения. Как говорил Нагарджуна, индийский духовный предшественник дзэн-буддизма, один из величайших метафизиков пустоты: «Пробужденные утверждали, что пустота – это отстранение от всех взглядов, но они также говорили, что тех, кто делает взглядом саму пустоту, спасти невозможно».

Сёсан ясно показывает, что понимание пустоты не есть цель дзэн-буддизма. Оно есть лишь средство, позволяющее отказаться от пристрастных взглядов и нежелательных психических комплексов, укорененных в иллюзиях относительно природы реальности. Он противопоставляет свободу, обретенную через практическое применение пустоты, путам зависимости, являющимся следствием привязанности к внешнему.

Утагава Куниёси. Тиба Сабурохэй Мицутада стоит, держа в руках шлем с капюшоном и копье. XIX в.

«Зная принцип изначальной пустоты, постигшие Путь используют разум и справедливость в качестве кузнечного горна, на котором каждый день выковывается сознание. Они освобождаются от нечистоты, чтобы превратить ее в чистый, незамутненный, не знающий преград меч-сознание, который отсекает корни алчности и эгоизма и покоряет все мысли так, что следующие по Пути пребывают на вершине всего, безначальные и бесконечные, не тревожимые ничем.

Но обычные люди принимают иллюзорное за реальное, они создают образы на основе предубеждений, вызванных привязанностью к внешнему, и отсюда проистекают алчные, гневные и неправильные мысли. Они порождают всевозможные психические влечения и утрачивают изначальное сознание, разум их помрачен и рассеян и сдается на милость любым возникающим мыслям. В итоге они страдают от сознания, которое приносит им только вред. Они лишены душевного спокойствия, они мрачны и удручены, жизнь их бесцельна, они не понимают себя, а вместо того фиксируют свое внимание на вещах. Таково сознание обычного человека».

В основе различия между обычными людьми и пробужденными, проводимого дзэн-буддизмом, лежат не формальные достижения, но уровень сознания, определяющий характер повседневной жизни. Сознание обычного человека, утверждает Сёсан, поверхностно, оно зафиксировано на внешнем и привязано к вещам. Таким образом, речь идет об утрате либо об отчуждении от автономии «изначального сознания», которое дзэн-буддизм отождествляет с «природой Будды».

Главное, к чему стремится дзэн, – это возвращение к опыту изначального сознания. С этой точки зрения вполне возможно видение сквозь обман привязанности к поверхностным явлениям. Сёсан описывает практические качества изначального сознания в том виде, в каком оно переживается в дзэн-буддизме, с упором на психологическую свободу и безопасность, обретаемые через проникающую способность постижения и автономию:

«Следует знать различные имена изначального сознания. Оно называется неразрушимой истинной сущностью либо недвижимым духовным телом. Оно не гонится за вещами, не ведает страха и тревог, не беспокоится и не исчезает. Невозмутимое и неизменное, оно властвует надо всем. Тех, кто проник в него и может использовать, называют великими и сильными, людьми со стальными сердцами и волей, обретшими Путь. Таких людей не сбивают с толку разные мысли, они свободно используют все вещи, события и ситуации».

Из-за постоянной склонности поверхностного сознания к внешнему, для освобождения энергии сознания от пут требуется особая дисциплина, которой, однако, человека невозможно заставить следовать извне, но которая должна проистекать изнутри. При отсутствии соответствующей внутренней силы внешняя дисциплина сама становится привязанностью, принадлежностью «я» и ведет к разного рода культам и сентиментальной религиозности, столь часто встречающимся в самопровозглашенных «общинах духа». Жизненный опыт самого Сёсана позволял ему избегать такой надуманной дисциплины; поэтому он так твердо говорит о необходимости внутренней силы и независимой воли:

«Поэтому практикующие Путь будд должны прежде всего обладать мужеством и целеустремленностью; в противном случае преуспеть будет трудно. Обладающему робким сердцем вступить на Путь будд невозможно. Если не ограждать себя и не отдавать все силы самосовершенствованию, человек будет страдать от привязанностей сознания.

Те, кто с твердым сердцем и непоколебимым сознанием выходит за пределы вещей, зовутся людьми Пути. Те же, чьи мысли привязаны к внешнему и кто поэтому пребывает в океане страданий и полагается на милость событий, зовутся обычными людьми».

Позиция Сёсана представляется вполне характерной для воина, и он действительно говорит об использовании такого опыта в обучении военному искусству и искусству поединка – там, где речь идет о жизни и смерти, дзэнская психология незаменима. Тем не менее он различает «мужество» свободного и непредвзятого дзэнского сознания и «мужество» самурая, неотъемлемыми составляющими которого являются сила и жестокость:

Автор неизвестен. Самурай на коне в доспехах и шлеме. XIX в.

«Тому, кто воспитывает в себе жажду крови с запятнанным сознанием, в один момент, быть может, и достанет силы прорваться сквозь железную стену; но обязательно придет время, когда жажда крови иссякнет и настроение изменится. Непоколебимое же сердце недвижимо и неизменно. Если воин совершенствует его, то почему бы ему не достичь такого уровня сознания?

Если сознание несвободно, то даже тот, кто обладает безмерной доблестью, в конце концов обнаружит, что в тот момент, когда он встречается со смертью и вслед за ней является и уничтожающий демон непостоянства, обычная сила исчезает, мужество и отвага иссякают, и собраться духом уже невозможно».

Последователи дзэн-буддизма, практиковавшие искусства тех или иных школ, на которых оказывали влияние реалии жизни японских самураев или которые были ориентированы на них, далеко не всегда улавливали и помнили об этом отличии между животной свирепостью воина, разящего своих врагов, и «духовной свирепостью» дзэнского воина, прорывающегося сквозь иллюзии. И поныне в некоторых монастырях школы Риндзай-дзэн можно прочитать или услышать бесчисленное множество историй о физической и духовной силе, как если бы сила эта была показателем уровня овладения практикой школы.

Нередко этот аспект самурайского характера связывался с тем же самым внешним механизмом самомнения, которое омрачает обыденное сознание. В результате человек не только не выходит за пределы «я», но в своей практике еще больше возвеличивает его и привязывается к нему. Поэтому Сёсан ясно указывает, что совершенствование нравственной составляющей в буддийском смысле должно быть прежде всего нацелено на рассеивание иллюзий, созданных самомнением.

«Главным источником страдания является мысль о “я”. Вот почему необходимо знать об этом. Необходимо действовать, зная об этой причине и обладая сознанием, исполненным мужества. Только справедливость сможет искоренить мысль о “я”.

Лишенные разума люди не понимают источника страдания и счастья; люди, не обладающие справедливостью, не могут разорвать путы жизни и смерти. Этому необходимо уделить внимание».

Утагава Куниёси. Курахаси Дзэнсукэ Такэюки с сорванным со стены свитком, висящим на лезвии меча. XIX в.

Как и в своей интерпретации «искренности», здесь Сёсан вновь демонстрирует буддийский подход к «разуму» и «справедливости», подход более глубокий по сравнению с общепринятыми конфуцианскими дефинициями. Ко времени Сёсана неоконфуцианство в своем академическом виде уже официально утвердилось в качестве государственной ортодоксии, но неоконфуцианство страдало от одной традиционной болезни – тенденции уходить в сферы чисто интеллектуальные, забывая о практических аспектах своих принципов. По этой причине большинство ученых-конфуцианцев, не участвовавших в политической жизни, склонялось к неортодоксальным версиям неоконфуцианства, в которых содержалось немало прагматических элементов буддизма.

Соединяя дзэн с неоконфуцианством, Сёсан заканчивает свое сочинение о повседневной жизни воина обсуждением вопроса о путях и способах развития силы характера, которую он полагал высокозначимой и для социальной, и для духовной жизни. Он противопоставляет «возвышенное сознание», как он его называет, сознание, поднимающееся над реалиями жизни, и «депрессивное сознание», отягощенное этими реалиями и побежденное ими.

«В сознании обычного человека есть “возвышенные” качества, превосходящие вещи, и “упадочные качества”, побежденные вещами. Использование первых – это путь к пробуждению; использование вторых – это путь в темницу. Собирая воедино силы своего духа с тем, чтобы освободиться, человек должен и днем, и ночью пестовать “возвышенные” качества.

Вот какие возвышенные качества превосходят вещи посредством мужественного сознания: памятование о жизни и смерти, благодарность за благословение, целе-устремленность в самосовершенствовании, почтительность к течению времени, понимание закона причины и следствия, благоразумное отношение к себе самому, самозабвение, самокритика, почтительность, гуманность и справедливость, внимание к речам пробужденных, доброта, сострадание, прямота и искренность, размышление над тем, что является самым важным.

В основе этих качеств – мужественное и непоколебимое сознание. Обладая таким сознанием, человек отсекает всевозможные привязанности и поднимается над вещами. Обладающий возвышенным сознанием не испытает больших страданий даже тогда, когда неожиданно встретится лицом к лицу со смертью.

Когда подобное состояние неизменно, цитадель сердца в безопасности, а сила добродетели ничем не связана и независима. Какие бы затруднения ни возникали, они не принесут твердому сердцу никакого вреда; когда энергия их иссякнет, они утратят свою силу и исчезнут. Разве воин не должен обладать твердым сердцем?

Если же сознание слабое, а мысли привязаны к внешнему, затруднения будут все сильнее и сильнее захватывать тебя, они будут поражать твою природу, смущать сознание, и ты утратишь контроль за самим собой.

Есть также упадочные качества, побежденные вещами: небрежность, невнимательность, неучтивость, безразличие к последствиям, равнодушное отношение к непостоянному и нереальному, стремление к славе и выгоде, роскошь, сомнение и недоверие, вздорный нрав, робость, безжалостная скаредность и алчность, зависть и ревность, неблагодарность, раболепие, пренебрежение к жизни и смерти».

В отличие от Судзуки Сёсана, который подробно разъясняет взаимоотношения дзэн-буддизма и бусидо, наставления дзэнского наставника Такуана мастеру меча Ягю Мунэнори вращаются вокруг центрального принципа гибкости. Многие положения Сёсана можно также интерпретировать как пример применения этого принципа на практике, и даже возвышенные письма Такуана являют собой образец практической мудрости, заимствованной из этого простого, казалось бы, правила. Отличительной чертой, составляющей одновременно и красоту сочинения Такуана, является его постоянное возвращение к фундаментальному, что вообще характерно для дзэн-буддизма.

Первое из писем наставника Такуана к Ягю, включенное в собрание под названием «Тайное писание о непоколебимой мудрости», озаглавлено «О бедственном положении тех, кто пребывает в неведении». Здесь вводится тема дзэнского восприятия во время поединка, олицетворяющего конфронтацию, соперничество и борьбу между людьми.

«Говоря языком боевого искусства, рассмотрим такую ситуацию. Вы внезапно замечаете меч, занесенный над вами. Если вы задумаетесь о том, что произойдет, когда этот меч вонзится в вас, ваше сознание остановится на приближающемся мече, ваши движения будут скованы, и противник одолеет вас. Это называется “остановкой сознания”.

Утагава Куниёси. Аихара Эсукэ Мунэфуса, перепрыгивающий через ширму. XIX в.

Предположим теперь, что вы видите меч, движущийся в вашем направлении, но ваше сознание не задерживается на нем, а следует за движением меча. Вы не думаете о том, как сразить противника. В вашем сознании вообще отсутствуют какие-либо мысли и суждения. Если в тот миг, когда противник замахивается мечом, ваше сознание ничто не сковывает, вы сможете быстро подскочить к противнику и выхватить меч у него из рук. В этом случае вы не только овладеете мечом, который чуть было не сразил вас; вы сможете убить с его помощью противника.

О том, кто действует так, дзэнское учение говорит: “Он перехватил копье и пронзил им нападающего”. Копье – это тоже оружие. Суть здесь в том, что меч, который вы отнимаете у врага, становится мечом, который сражает его. Вот какой меч в вашей традиции называется “не-меч”.

Что бы вы ни осознавали – нападение противника или ваш выпад в его сторону, движение человека, наносящего удар, или меч, занесенный над вами, положение вашего тела или ход поединка – если сознание ваше хоть как-то задержалось на этом, ваши движения будут скованы, а значит, противник может победить.

Когда вы видите перед собой противника, он может приковать к себе ваше внимание, и тогда сознание ваше зафиксируется на нем. Не следует также фокусировать сознание на себе. Воин сознательно следит за своим телом только в самом начале обу-чения, изучая новые движения.

Внимание может оказаться прикованным к мечу, и тогда сознание ваше остановится. Если вы следите за ритмом поединка, это также может сковать сознание. Если вы замечаете движения своего меча, сознание может привязаться к ним. Стоит лишь сознанию остановиться на чем-нибудь одном, как вы утрачиваете ловкость и становитесь пустой ракушкой. Подумав, вы обязательно припомните такие случаи».

Феликс Беато. Самурай с поднятым мечом. 1863

Хотя строки эти были написаны для мастера боевых искусств и потому наполнены воинской спецификой, по аналогии, характерной для дзэн-буддизма, можно распространить заявленные принципы и на другие сферы жизни. Так, согласно буддийской традиции, природа обыденной реальности интерактивна, а не статична; поэтому образ поединка олицетворяет динамические взаимоотношения человека с постоянно меняющейся ситуацией, на которую воздействуют внешние условия, особенно те, что напрямую связаны с характером и сутью профессиональной деятельности человека. Метод «не-меча», в котором воин, завладев оружием противника, обращает поражение в победу, символизирует предельную находчивость последователя дзэнского учения; это же можно считать и неплохой метафорой для процесса модернизации Японии на протяжении последнего столетия.

В двух других письмах: «Промежуток, куда и волоску не протиснуться» и «Непосредственность искры и камня» Такуан разъясняет языком дзэн-буддизма необходимость гибкости и подвижности в действии. Так, спонтанную реакцию он называет «незамедлительной», но не отождествляет ее с быстротой и скоростью. Не быстрота действия, но «незамедлительность внимания» делает ее возможной, пишет дзэнский наставник, подразумевая свободу сознания:

«Когда вы хлопаете в ладоши и в следующее мгновение произносите громкое восклицание, в промежуток между хлопком и восклицанием не войдет даже волосок. Это не означает, что вы должны хлопнуть в ладоши, затем подумать о том, что пришло время произнести восклицание, а затем крикнуть. Если вы сделаете так, между хлопком и криком будет очень большой промежуток. Поэтому вы должны хлопнуть, и в это самое мгновение, без малейшего промедления, издать звук.

Подобно этому, если сознание останавливается на мече, которым противник вот-вот нанесет удар, возникнет большой промежуток, и вы не сумеете правильно среагировать на удар. Но если в промежутке между ударом меча и вашим ответным действием не помещается даже волосок, меч вашего противника станет вашим собственным…

Иногда говорят о непосредственности искры и камня. При этом имеют в виду следующее. Стоит вам только ударить камнем о камень, как появляется искра. Поскольку она появляется, когда камнем ударяют о камень, между ударом и возникновением искры нет ни промежутка, ни размежевания. Это может служить еще одним примером отсутствия промежутка, в котором останавливается сознание.

Было бы ошибкой считать эту непосредственность просто быстротой следования одного движения за другим. Скорее, это означает, что внимание не задерживается на вещах. Смысл такого сравнения в том, что даже при наличии быстроты следования движений сознание не должно останавливаться. Стоит только сознанию остановиться, и противник тут же воспользуется этим. Но даже если человек мысленно готовит себя к быстрому действию и при случае старается действовать стремительно, его сознание будет сковано этой предварительной подготовкой».

В течение столетий в дзэнских кругах просматривалась характерная тенденция отождествлять скорость с естественностью вследствие того, что первая считалась имитацией либо же заменой второй. Именно об этой иллюзии и говорит здесь наставник Такуан. Такие же представления и поныне распространены в тех дзэнских школах, в которых высоко ценится «церемониальный диалог». Утверждению подобного впечатления на Западе в немалой степени способствовал популяризатор дзэн-буддизма Судзуки, по прочтении которого часто складывалось впечатление, что мастерство дзэн зависит от быстроты ума, вплоть до того, что любое бессмысленное суждение или действие может считаться пригодным постольку, поскольку оно возникает так быстро, что представляется спонтанным.

В результате попросту исчезает различие между автоматическими реакциями (как то: делать или говорить все, что взбредет в голову в данный момент времени) и точным и глубоким по содержанию ответом гибкого сознания, на совершенствование которого и был изначально нацелен подлинный дзэн-буддизм. Убежденность же Судзуки в иррациональном характере дзэнского пробуждения, как ни странно, тоже защитила его неверную концепцию от критического рассмотрения в контексте даже того дзэнского учения, которое предстало перед Западом в его сочинениях.

Утагава Куниёси. Юкугава Сампэй Мурэнори, разрубающий переносную лампу. XIX в.

В отличие от него, наставник Такуан указывает, что сама идея о быстроте как естественности становится, в свою очередь, фиксацией сознания. Но именно об этом говорит западная литература по дзэн-буддизму, следующая концепции Судзуки. Очарованность остроумием китайский чаньский наставник Дахуэй осуждал еще за пять столетий до Такуана, но в японских дзэнских школах, ориентированных на военное сословие, культ быстроты, видимо, утвердился вновь, вследствие озабоченности практической стороной ее применения в боевых искусствах.

Тем не менее, подлинные естественность и спонтанность, проистекающие из непосредственного открытого и цельного знания (а не от обусловленного образа), высоко ценились не только воинами, практиковавшими дзэн, но и всеми теми, кто стремился использовать дзэнский опыт в конкретных жизненных ситуациях. В письме «Где должно пребывать сознание» наставник Такуан перечисляет те случаи, в которых сознание воина невольно останавливается и привязывается. Далее он показывает, как дзэнское сознание выходит за пределы этих фиксаций, даже самых абстрактных. Сюда относится и весьма широко распространенная среди последователей учения привязанность – излишняя концентрация на йогических техниках, которым и монахи, и воины уделяли пристальное внимание.

«Если направить внимание на движение противника, сознание будет сковано движениями противника.

Если направить внимание на стойку противника, сознание будет сковано положением тела противника.

Если направить внимание на меч противника, сознание будет сковано этим мечом.

Если направить сознание на мысль о том, как предотвратить атаку противника, сознание будет сковано этими мыслями.

Если направить внимание на намерение сразить противника мечом, сознание будет сковано этим намерением.

Это означает, что не существует такого места, в которое можно было бы направить внимание так, чтобы сознание не оказалось скованным.

Утагава Куниёси. Томимори Сукээмон Масаката замахивается мечом, в то время как в него летит жаровня с углями. XIX в.

Некто сказал: “Как бы я ни направлял свое сознание, внимание оказывается прикованным к тому месту, где находится сознание, и я упускаю из вида своего противника. Поэтому я фиксирую сознание в точке тандэн и не даю ему блуждать.

Это позволяет мне быстро реагировать на непредсказуемые действия противника”.

Это разумно. Но с буддийской точки зрения фиксировать сознание ниже пупка и не давать ему блуждать – это низший, а не высший уровень понимания. Это уровень начинающих. Можно сказать также, что это уровень серьезности.

Если вы решите поместить свое сознание ниже пупка и не позволите ему блуждать, ваше сознание окажется скованным мыслями об этой точке. Вы не сможете двигаться вперед, потому что будете чувствовать себя связанными по рукам и ногам».

Широко распространившаяся в Японии традиция рассматривать в качестве жизненно важного центра нижнюю область живота (хара) пришла в страну около 800 года. Она являлась частью медитативной практики буддийской школы Тэндай, примерно в то же время достигшей Японии. Причем школа Тэндай (кит. Тяньтай) считала ее древним лечебным упражнением. Однако, скорее всего, ее эффективность в достижении духовного постоянства (дзёрики) оказалась наиболее привлекательной для воинов. И хотя ныне она, как средство культивирования концентрации (дзэндзё), обычно ассоциируется с дзэн-буддизмом (изначально близко связанным со школой Тэндай), в наставлениях по медитации японских наставников классического периода едва ли можно отыскать хоть какие-нибудь ее следы.

Японский дзэнский наставник XVIII столетия, возродивший практику концентрации на хара, приписывал ее даосским лечебным упражнениям. Сам он пользовался ею для лечения психических и физических болезней, поразивших его после слишком интенсивного занятия коанами; однако среди последователей его школы она, видимо, стала основным методом сосредоточения. Практикующие такой вид дзэн-буддизма сказали бы, что они размышляют над коанами либо дзэнскими историями «в своем животе». За последние полтора столетия эта школа обрела огромную популярность среди высших сословий японского общества, и потому обманчиво легкая техника «концентрации на животе» быстро, не вызывая особых вопросов, проникла и в западные дзэнские школы.

Тем не менее, скорее вследствие бусидо, чем собственно дзэн-буддизма, практика эта распространилась среди японцев настолько, что такие выражения, как хара га дэкитэ иру и хара га суваттэ иру используются в разговорной речи и обозначают уравновешенного, собранного и невозмутимого человека. Слова эти могут быть свидетельством зрелости как таковой, но могут говорить и о безмятежности и выдержанности перед лицом смерти. В любом случае манера их использования весьма типична для бусидо последних двух столетий.

Согласно «Дао дэ цзину», «Путь, который может быть поименован, не есть постоянный путь». Приняв в свою ткань медитацию-хара, дзэн-буддизм адаптировал лишь небольшую часть куда более объемной даосской традиции. В последующем японские последователи дзэн и бусидо склонялись, видимо, к тому, чтобы сделать ее постоянным положением сознания тела. Некоторые китайские даосы так и поступали, но, в отличие от современных японских сочинений по дзэн-буддизму, китайские даосские сочинения переполнены предупреждениями об опасностях, таящихся в этой практике, особенно для женщин.

В основе большинства предостережений лежат опасения насчет возможного вреда, который влечет за собой переусердствование. Наставник, возродивший лидирующую ныне по степени культурного влияния школу Риндзай-дзэн, использовал даосские техники для лечения весьма серьезных болезненных симптомов, которые, как предполагалось, были вызваны излишней медитацией над коанами. Даосы также говорят, что их практики могут возыметь вредный эффект, если их использовать бездумно и без ограничений. И тем не менее, со времени возрождения Риндзай-дзэн были такие последователи, которые явно злоупотребляли и медитацией над коанами, и хара-медитацией.

Это, согласно и даосской, и буддийской традициям, не только иррационально само по себе, но и делает иррациональным того, кто долгое время практикует такие типы сосредоточения. Концепция «алогичного» дзэн-буддизма доктора Судзуки вполне может быть отражением не только его собственного понимания классических сочинений или попытки применить «искусство хитрости», но и вполне искренней убежденности, основанной на личном опыте и наблюдении за в высшей степени затейливой и усложненной практикой медитации, распространившейся в Японии на рубеже XIX–XX столетий.

Утагава Кунисада. Исикава Гоэмон – легендарный японский ниндзя в бою. XIX в.

Как утверждают даосские источники, и классические, и современные, одна из опасностей, таящихся в фокусировании внимания на нижней части живота, заключается в том, что оно достаточно быстро дает результаты на уровне спокойствия и концентрации, но не ведет к подлинному пробуждению. По-видимому, именно соблазн легкости и удобства послужил одной из главных причин его распространения в популяризированных дзэнских и даосских направлениях.

Концентрация, лишенная мудрости, – вообще одна из характерных для японского дзэн-буддизма болезней, особенно в тех дзэнских школах, что находились под влиянием бусидо и неоконфуцианства. Такуан был одним из немногих дзэнских наставников, указывавших на негативный потенциал, заложенный в столь упрощенном положении сознания-тела. Указывая на то, что сосредоточение на хара в качестве элементарной техники не следует практиковать постоянно, Такуан отмечает, что более высокая дзэнская техника «не-привязывания» освобождает не только сознание, но и тело.

«Если вы не направляете сознание никуда, оно войдет в тело и распространится по всем его членам. При этом, когда сознание войдет в вашу руку, рука будет действовать правильно. Когда оно войдет в вашу ногу, нога будет действовать правильно. Когда оно войдет в ваши глаза, они будут правильно исполнять свои функции.

Если вы помещаете сознание в какое-то одно место, в результате оно оказывается скованным и утрачивает подвижность. Если вы просто думаете о чем-то, сознание окажется скованным вашими мыслями. Поэтому отстранитесь от мыслей и рассуждений, забудьте о своем теле и не фиксируйте сознание ни на чем. В этом случае, когда сознание посетит ваше тело, оно будет работать безупречно и выполнять свои функции без промедления.

Направление внимания в какое-то одно место называется “падением в однообразие”. Считается, что однообразие – это привязанность к одному месту. Привязанность к чему-то одному, что бы это ни было, есть падение в однообразие. Следующие Пути презирают привязанность.

Утагава Куниёси. Исоаи Дзюроэмон Масахиса, делающий выпад нагината. XIX в.

Если человек не думает: “Куда я должен направить внимание?”, сознание его свободно распространяется по всему телу и беспрепятственно движется в любом направлении. Если человек ни на чем не фиксирует сознание, а позволяет ему перемещаться свободно, разве такой человек не поступает идеально, позволяя сознанию реагировать на каждое движение противника?»

Далее Такуан подробно разрабатывает тему духовной свободы и духовной зависимости в контексте традиционных представлений практической психологии дзэн-буддизма. Свободное и гибкое сознание, которым он пытается наделить воина, предстает теперь «изначальным», или «правильным», сознанием, «несознающим сознанием». А фиксирующее сознание, от которого следует отказаться, он называет «ошибочным», «смущенным» или «сознающим сознанием». Разъясняя практическую сторону, Такуан подводит итог своим предыдущим размышлениям о физической свободе, проистекающей из свободы духовной:

«Правильное сознание не остается ни в одном месте. Это сознание, которое охватывает все тело и личность. Смущенное сознание сосредоточивается в одном месте и застывает.

Когда правильное сознание застывает и оказывается в каком-то одном месте, его можно назвать смущенным сознанием. Когда правильное сознание потеряно, везде чувствуется нехватка его естественных функций. Поэтому очень важно не терять правильного сознания.

Не задерживающееся на одном месте правильное сознание подобно воде. Смущенное же сознание подобно льду, которым не вымыть ни голову, ни руки. Когда лед тает, он становится водой и обретает текучесть. Воду можно использовать для мытья рук, ног и других частей тела.

Если сознание застывает в одном месте и пребывает в одной вещи, оно подобно замерзшей воде. Его нельзя свободно использовать. Если же сознание оттаивает и растекается по всему телу, как вода, его можно направить в любое место и в любом направлении. Вот что такое правильное сознание».

Не будет преувеличением сказать, что пробуждению этого «правильного» сознания в дзэн-буддизме уделяется первостепенное внимание. Самураи рассматривали также естественное состояние правильного сознания как некий центр равновесия, из которого рождается спонтанное действие, которому не препятствуют никакие идеи «я». Ягю Мунэнори в своем сочинении по боевым искусствам также рассуждает о правильном и ошибочном сознании, наполняя несколько абстрактное учение дзэнского наставника Такуана конкретным содержанием:

«Ложное сознание – это страсть и эгоизм. Когда появляется ложное сознание, изначальное сознание исчезает и становится ложным сознаванием, поэтому обнаруживается только плохое.

Когда мы говорим ложь, утверждая при этом, что лжи нет, то это уже само по себе ложное сознание, и лживость его уже очевидна. Если сердце правдивое, люди в конце концов поймут это и без всяких объяснений. Изначальное сознание не нуждается ни в разъяснениях, ни в оправданиях.

Ложное сознание – это болезнь, прячущаяся в изначальном сознании. Избавиться от ложного сознания – значит излечиться от болезни. Когда болезнь побеждена, сознание выздоравливает. Здоровое сознание и называется изначальным, или основным.

Если пребываешь в гармонии с изначальным сознанием, сможешь в совершенстве овладеть боевыми искусствами. Принцип этот применим также ко всему, что бы ты ни делал».

Дзэнские наставники и мастера боевых искусств, следовавшие дзэнскому учению, неустанно повторяли, что сущностное состояние сознания и вытекающие из него поступки, характерные для их деятельности, могут, тем не менее, оказаться полезными и в любых других делах и занятиях. Они вовсе не считали, что «готовят» сознание для всевозможных произвольных ситуаций, в которых может оказаться практикующий, но, скорее, воспитывали умение раскрывать сокрытый в каждом естественный потенциал, что позволило бы гибко реагировать на любую ситуацию. Наставник Такуан развивает также буддийскую концепцию «сознавания» и «не-сознавания», которая контрастирует с характерной для так называемого «ошибочного» и «изначального» сознания позицией. Он показывает различие между «сознаванием» как избытком мышления и «не-сознаванием» как ничем не отягощаемым знанием. Подобно Судзуки Сёсану, предупреждавшему об опасности неправильного понимания «не-мысли», Такуан характеризует также «не-сознавание» в позитивном смысле, как гибкость и свободу, а «отсутствие мысли» в негативном, как бессмыслицу или невежество.

Утагава Куниёси. Ведьма и скелет. XIX в.

«Сознающее сознание – то же самое, что и ошибочное сознание, это “существующее сознание”. Оно всегда сознает в одном направлении, на какую бы вещь оно ни было направлено. Когда у сознающего сознания появляется предмет, возникают различения и рассуждения. Так рождается сознающее сознание.

Не-сознание – то же самое, что и изначальное сознание. Оно не застывает и не фиксирует себя в каком-то одном месте. Сознание называется не-сознанием, если ему чуждо сознавание, если оно объемлет тело и простирается по всему внутреннему и внешнему миру.

Не-сознание не пребывает нигде. Оно не имеет ничего общего ни с деревом, ни с камнем. Когда сознание не останавливается ни на чем, говорят, что это не-сознание. Когда же оно останавливается, значит, в нем что-то есть. Если же в сознании ничего нет, это и есть не-сознание. Такое сознание называют также “не-сознание-не мысль”.

Когда не-сознание развито, сознание не останавливается ни на чем и не нуждается ни в чем. Оно существует в себе самом и подобно воде, переливающейся через край. Оно всегда возникает в нужный момент.

Сознание, устремляющееся к чему-то одному и пребывающее в одном месте, не может действовать свободно. Так, колеса повозки вращаются оттого, что они не закреплены жестко. Если бы они были зажаты, повозка не смогла бы катиться. Сознание также не может действовать, оказавшись скованным в какой-то конкретной ситуации. Если в сознании постоянно вертится какая-то одна мысль, вы не сможете глубоко проникнуть в то, что говорит вам другой человек. Так происходит оттого, что сознание останавливается на ваших собственных мыслях.

Если сознание устремляется в направлении мыслей, вы не слышите, сколько бы вы ни вслушивались, и не видите, сколько бы вы ни всматривались. А все потому, что в вашем сознании что-то есть. В нем пребывают мысли. Когда вы устраните то, что в нем пребывает, ваше сознание станет не-сознанием. При необходимости оно проявит себя, причем самым естественным образом.

Тайсо Ёситоси. Самурай с яростным лицом. 1869

Сознание, озабоченное тем, чтобы не останавливаться ни на чем и не быть заполненным мыслями, окажется заполненным уже потому только, что озабочено этим. Если же человек не озабочен, мысли сами по себе исчезнут, и сознание его превратится в не-сознание.

Если человек относится к своему сознанию с учетом этого, через некоторое время сознание его естественным образом станет таким. Если же человек попытается обрести не-сознание за один день, ему это никогда не удастся сделать».

Старое стихотворение гласит:

Мыслить «я не буду мыслить» –

Всего лишь еще одна мысль.

Не лучше ли вообще не мыслить

О том, чтобы не мыслить?

Разъясняя знаменитое положение буддийских сутр о необходимости пробуждения сознания, которое нигде не пребывает, Такуан применяет этот принцип ко всем искусствам. Одна из самых популярных дзэнских легенд повествует о том, как неграмотный дровосек, услышав эту фразу, сразу же обрел пробуждение. В последующем дровосек этот стал одним из величайших китайских наставников, а история его увековечена в качестве примера того, какие необъятные возможности сокрыты в обыкновенном сознании. И пассаж из буддийских сутр, и традиционные дзэнские ассоциации являют собой прекрасное оформление тех идей, которые Такуан стремится донести до воина Ягю.

«Пробудить сознание, которое нигде не пребывает.

Что бы человек ни делал, но если он при этом лелеет мысли, сознание его останавливается на этих мыслях. Поэтому человек должен стремиться к тому, чтобы пробудить сознание, которое нигде не пребывает.

Если сознание не пробуждено, рука не движется вперед. Но если сознание, которое обычно где-то пребывает, пробуждается так, что оно нигде не пребывает, человека, обладающего таким сознанием, называют достигшим совершенства на Пути.

Сознание привязанности возникает вследствие остановки сознания. Так действует цикл перевоплощений. Остановка сознания – это бремя жизни и смерти.

Когда человек любуется весенними вишнями или осенними листьями, важно, чтобы сознание его не останавливалось на объектах, и тогда сознание пробудится».

Наконец, Такуан проясняет и различие между «серьезностью», упомянутой выше в качестве начальной практики, и дзэнской практикой «не-привязанности ни к чему». Этот момент часто сбивает с толку европейцев, ибо японцы обычно практикуют «серьезность» гораздо охотнее, чем «не-привязанность», и человек другой культуры может легко упустить различие. Такуан говорит:

«Если вы принимаете “серьезность” за концентрацию на чем-то одном или за цельность внимания, “неотвлеченность”, вы по-прежнему фиксируете сознание в одном месте. Необходимо не позволять сознанию обращаться на того, кого вы собираетесь убить, даже если из этого следует, что вы не первым обнажите меч.

Слова “концентрация на одном, без отвлечений” (неоконфуцианство) и “целе-устремленность, необеспокоенность” (буддийская школа Чистой Земли) означают одно и то же. Однако сознание “серьезности” – не самая главная цель в учении Будды. Это метод обучения и практикования контроля над сознанием и дисциплины сознания. Когда практикуете это в течение долгих лет, сознание свободно идет туда, куда вы его посылаете.

Состояние “не-привязанности ни к чему” более высокое; оно – высший уровень. На уровне сознания “серьезности” вы намеренно препятствуете своему сознанию двигаться куда-либо, полагая, что, если вы “отпустите” его, оно утратит дисциплину. Поэтому вы все время бдительно стережете сознание. Но эта практика – всего лишь временная, она позволяет избежать рассеивания сознания. Если вы будете всегда пребывать в таком состоянии, значит, вы подавлены».

С этой точки зрения, те последователи дзэн-буддизма или дзэнских искусств, которые потрясают других своей самоотверженной преданностью «практике» на протяжении всей жизни, могут, на самом деле, оказаться самыми неудачливыми из всех. Быть может, поэтому-то воин Миямото Мусаси так и не постиг глубин дзэнского учения. Хотя, с другой стороны, мучения его вполне могли быть и хитрой уловкой, и тогда Мусаси-учитель явился бы нам мастером стратегии не только в бусидо, но и в буддийском смысле.

Стратегия самурая

Этика войны. Первый момент. Энергия, чувство и настроение. Стратегия в социальных и профессиональных взаимоотношениях. Проявление и намерение. Средства. Стратегическая таинственность. Гибкость в бусидо. Первый удар, второй удар. Разоружение противника. Наука побеждать

В своем изучении стратегии воины Японии опирались на те или иные дзэнские принципы, но все-таки большей частью разработка метода боевых искусств выходила за рамки чистого дзэн-буддизма. Особенно это касается тактических построений Миямото Мусаси – тактика его, будучи правильно и эффективно использованной, обладала безусловной мощью. Его приемы зачастую кажутся обладающими сущностью дзэн, но не глазами дзэн; впрочем, это не так уж необычно даже для дзэнских наставников Японии.

Если главная цель стратегии Мусаси – победа над противником, которую он называет ядром бусидо, то Ягю Мунэнори в большей степени уделяет внимание этическим основаниям боевого искусства, а кроме того, идет дальше и распространяет практическую применимость стратегического мышления воина на политическую и гражданскую сферы. В своем сочинении о семейной традиции искусства меча он пишет:

«Когда страна пребывает в мире, рассмотрение вопроса о выборе чиновников и безопасности государства – это тоже военное искусство. Когда чиновники преследуют своекорыстные интересы и тем самым угнетают простой народ, это, прежде всего, начало конца государства. Внимательно наблюдать за всем этим, планировать стратегию так, чтобы корыстные интересы чиновников не привели государство к гибели, подобно наблюдению за противником во время поединка, с тем чтобы увидеть его движение еще прежде того, как он двинется».

В то время как Мусаси говорит о боевых искусствах как способе сделать карьеру и практикует их как науку и жизненный путь, подход к этой проблеме Ягю в большей степени ориентирован на этику. Различие выступает не слишком отчетливо, если бусидо – неписанный кодекс самурая – вольно соединять с дзэн-буддизмом или если рассматривать такого откровенного дуэлянта, как Мусаси, в качестве живого воплощения дзэнского духа. В отличие от неутолимого желания Мусаси побеждать, концепция нравственной необходимости Ягю Мунэнори значительно ближе сокровенной сути буддизма:

«Неверно полагать, будто боевые искусства придуманы только для того, чтобы убивать людей. Они предназначены не для того, чтобы убивать людей, но для того, чтобы уничтожать зло. Даровать жизнь многим людям, убив зло одного человека, – в этом заключается подлинная стратегема.

В старину говорили: “Меч есть орудие неблагоприятного знамения, оно противно Пути Неба. Путь Неба заключается в том, чтобы использовать его только тогда, когда это неизбежно”.

Меч является орудием зла потому, что Путь Неба есть Путь, дарующий жизнь всем существам, поэтому то, что используется для убийства, есть орудие зла. Вот почему то, что противоречит Пути Неба, достойно презрения.

Однако говорится и о том, что использовать оружие, когда это неизбежно, – тоже соответствует Пути Неба. Что это означает? Хотя с весенними ветрами начинают расцветать цветы и зеленеть травы, с осенними заморозками листья всегда опадают, а деревья – засыхают. Это – принцип природы.

Так происходит потому, что представляется справедливым покончить с тем, что уже завершено. Люди могут воспользоваться ситуацией, чтобы творить зло, но когда зло завершено, на него нападают. Вот почему сказано, что использование оружия в том случае, когда это неизбежно, тоже соответствует Пути Неба.

Может случиться так, что мириады людей будут страдать из-за зла, творимого одним человеком. В таком случае убийство одного спасает мириады. Разве это не есть тот самый случай, о котором сказано: “Меч, который убивает, есть меч, который дарует жизнь?”»

Доктрина убийства одного тирана ради избавления множества людей от угнетения присутствует в учении конфуцианца Мэн-цзы, буддийской «Сутры Великой смерти» и предшественников буддийской школы Тэндай. В Японии, однако, ей не уделяли слишком большого внимания, причем даже самураи, которые могли бы с ее помощью и найти «нравственное оправдание» своему делу, и обосновать свой приход к власти в стране в результате победы над старой аристократией.

Утагава Куниёси. Тэраока Хэйэмон Нобуюки изображен с деревянным ведром и черпаком. Он заливает водой угли в жаровне. XIX в.

В этом отношении буддийская политическая мысль Японии отличается от китайской; в Китае, как известно из истории, происходило куда больше народных восстаний, вдохновляемых буддийскими сектами. Однако, по-видимому, различие это объясняется не столько спецификой буддийского учения в каждой из двух стран, сколько разной политической философией. Если в Китае легитимность восстания против тирании была четко обозначена уже в сочинениях классической философии, политическая мысль Японии, на которую в огромной степени повлиял синтоизм, рисовала правящий класс как по природе своей превосходящий крестьянство, и потому его социальные и политические привилегии в сравнении с последним казались непререкаемыми.

В данной связи стоит отметить, что в сочинении Ягю Мунэнори буддийская этика ставится выше авторитарной концепции преданности господину, которую бусидо почерпнуло из государственной идеологии, представлявшей собой синтез учения синто и официального конфуцианства. Хотя сам Ягю Мунэнори был учителем сёгуна, его собственный учитель – дзэнский наставник Такуан – не уставал осуждать его и увещевать о таящейся в этом опасности. Ягю, в свою очередь, продемонстрировал подлинно дзэнский характер в своем критическом отношении к системе и практике государственного управления. В основе его боевого искусства лежала непокорность перед бренной властью, как это часто бывало у других воинов-самураев. Несмотря на то что этические идеи Ягю формировались в условиях жестко иерархичных взаимоотношений, характерных для японской государственной машины, а быть может, именно поэтому они обращены прежде всего к объективности.

«Правителей окружают вероломные предатели, которые в присутствии вышестоящих выказывают себя справедливыми, но при этом свирепо взирают на своих подчиненных. Пока они не получат взятку, они представляют хороших людей плохими, и в результате невинные страдают, в то время как виновные торжествуют. Видеть возможность всего этого даже важнее, чем раскрыть тайный заговор.

Государство – это государство правителя, а народ – это народ правителя. Служащие непосредственно правителю являются точно такими же подданными правителя, как и те, кто служит в удалении. Насколько разделены они? Они подобны рукам и ногам на службе правителя. Разве ноги чем-то отличны от рук только потому, что более удалены? Раз и те, и другие ненавидят боль и стремятся к одному и тому же, что можно назвать ближним, а что дальним?

Утагава Куниёси. Урамацу Хандаю Таканао сбит с ног тяжестью засыпанной снегом ветки, которую сам же срубил невзначай, разминки ради. XIX в.

Поэтому люди возненавидят даже честного правителя, если ближние к правителю угнетают дальних и заставляют страдать невинных.

Рядом с правителем всего несколько человек, быть может, пять или десять. Большинство же людей удалено от него. Когда множество людей ненавидит правителя, они будут выражать свои чувства. Если же те, кто находится рядом с правителем, будут преследовать личные интересы, не будут действовать с учетом интересов правителя и, таким образом, будут нести службу так, что народ его возненавидит, когда придет время, ближние к правителю первыми же и нападут на него.

Здесь дело в том, что творят находящиеся рядом с правителем, а вовсе не в его ошибке. Желательно, чтобы правитель видел возможность такого положения дел и поступал так, чтобы удаленные от него не оказались лишенными его благодеяний».

Здесь Ягю рекомендует тактику, хорошо известную и используемую в тех случаях, когда отсутствует надежный механизм, который давал бы возможность обращаться с вопросами к правителю. Вместо того чтобы подвергнуть критике правителя, Ягю клеймит за недостатки в управлении государством его советников. В Японии авторитет власти был настолько высок, что у ее кормила вполне могли стоять слабые люди, при этом нисколько не компрометируя саму власть. Таким образом, придворные, окружавшие правителя, могли быть главной движущей силой управления и при этом избегать личной ответственности при внешнем единодушии, осененном благословением обладающей непререкаемым авторитетом царственной особы.

Таким образом, Ягю косвенным образом признает ограниченность реальной власти правителя как индивидуума, но это лишь усиливает осознание им необходимости для правителя видеть то, что на самом деле происходит и внутри кабинета советников, и вне его. Поэтому Ягю и говорит так убедительно о том, что следует глубоко понимать не только стратегию поединка, но и, что гораздо существеннее, стратегию государственных дел:

«Точно видеть потенциальную возможность – в этом заключается искусство войны. Не забывать о хаосе, даже когда государство в мире, – в этом заключается искусство войны. Видеть положение дел в государстве, знать, где произойдет разрыв, и лечить болезнь еще до того, как она проявит себя, – в этом тоже заключается искусство войны».

Идеальное искусство предвидения событий еще до того, как они произойдут, заключается в умении совладать с ними еще до того, как для этого необходимо будет затратить значительные усилия. Эта доктрина пришла из даосизма через дзэн-буддизм, и применима она не только к индивидуальному поединку, но и к любым другим делам. Поскольку всепроникающая гибкость и способность изменяться являются самым необходимым, один из дзэнских наставников классической эпохи сказал даже: «Я не говорю о том, что вы делаете день за днем; единственное, что беспокоит меня, – так это чтобы видение ваше было правильным». Ягю тоже подчеркивает первостепенную значимость правильного восприятия и показывает, каким образом оно применимо в человеческих взаимоотношениях как в военное, так и в мирное время.

«Движение начинается еще до того, как противник двинулся. Первый росток движения – это энергия, или чувство, сокрытое в груди. Динамика движения – это энергия, чувство или настроение. Правильно оценивать энергию, чувство и настроение противника и действовать соответственно – вот что называется началом движения.

Дверные петли находятся внутри двери. Различать невидимые действия, спрятанные внутри, и влиять на них – вот что называется боевым искусством в начале движения.

В жизни и в отношениях на службе, поскольку действие человека следует за развивающейся ситуацией, отношение его такое же, как и в поединке воинов, даже если нет конфликта. Внимание к динамике ситуации, даже если она складывается при участии многих – это тоже боевое искусство.

Если вы не в состоянии уловить динамику ситуации, может случиться так, что вы долго будете оставаться не у дел или без всяких на то причин попадете в беду. Когда люди произносят речи, не улавливая при этом состояние других, когда они вступают в споры и в результате платят за это своими жизнями – все это зависит от того, видят они или не видят динамику ситуации и состояние других людей.

Даже для того, чтобы обставить комнату так, чтобы все вещи находились на своих местах, необходимо понимать динамику ситуации, и в этом есть нечто от боевого искусства».

Кусакабэ Кимбэй либо Раймунд фон Штильфридом. Самураи в доспехах. XIX в.

В целом Ягю рассматривает боевые искусства, в том числе и стратегию, с более абстрактной, или теоретической, нежели Мусаси, точки зрения. Мусаси уделяет значительное внимание специфическим движениям и маневрам воина во время поединка, в то время как Ягю гораздо более глубоко разбирает философские и психологические аспекты стратегии. В своих рассуждениях о «видимости и намерении», то есть стратегии, – буквально это означает «внешнее и внутреннее», «поверхностное и глубинное» – Ягю ясно показывает нам то, что ныне считается отличительным признаком поведения японцев в бизнесе:

«Видимость и намерение – фундаментальные составляющие боевого искусства. Видимость и намерение подразумевают стратегическое использование уловок и хитростей, использование обманчивого для обретения того, что реально.

С помощью видимости и намерения, искусно примененных, безусловно, можно заманить человека в ловушку, даже в том случае, если он чувствует, что за осязаемой видимостью скрывается маскируемое намерение. Если вы прибегаете к хитрости и противник попадается на нее, вы сможете победить его, заставив действовать так, как вам выгодно.

Что же касается тех случаев, когда противник не попадается на хитрость, то, если вы видите это, вы вполне можете прибегнуть к другой. И тогда, даже если противник не клюнул на первоначальную уловку, в итоге он обязательно окажется в безвыходном положении.

В учении Будды это называется “подходящим средством”. Даже если истина спрятана внутри, в то время как вовне используется стратегия, когда в конце концов вы покажете истину, обман и притворство тоже станут истиной».

Утагава Куниёси. Усиода Масанодзё Таканори, затягивающий обшлаг кольчуги. XIX в.

Разумеется, рассуждения Ягю о взаимоотношении средств и истины в буддизме на самом деле не согласуются с учением сутр, но они характерны для в значительной степени формализированной японской буддийской церкви. Конечная идентификация средств и цели, присутствующая в рассуждениях Ягю, лежала в основе формирования всевозможных культов, которые сохраняли свой внешний ритуальный облик еще долгое время после того, как их изначальный смысл был утрачен.

Монументальное сочинение «Цзунцзинлу» – панбуддийская энциклопедия, которой первые дзэнские наставники Японии пользовались еще за три столетия до Ягю, так разъясняет классический буддийский подход к данной теме: «Можешь следовать подходящим разъяснениям вплоть до привязывания к временному, вплоть до нанесения вреда истинному. Но если обретешь учение целиком и непосредственно, тогда сможешь понять истинное и обнаружить временное. Если цепляешься за преходящее, учение и восприятие разделены». Трудно избежать ощущения, что даже воины, изучавшие дзэн-буддизм, такие как Мусаси или Ягю, никогда не отказывались от своей привязанности к тому пути, которому они следовали в повседневной жизни.

Это не значит, что в упрощенном понимании дзэн-буддизма Ягю Мунэнори было что-то дурное. Японцы говорят: «Усо мо хобэн» («Даже ложь есть средство»), но это может относиться к любой индивидуальной цели и вовсе не иметь никакого отношения к буддизму или к идее «подходящих средств» для обретения пробуждения. Ягю сам показывает, как в психологическом и этическом смысле обман становится истинным, когда он проводит параллель между бусидо и магической религией синто:

«В сущности учения есть то, что называется тайной духов. Тайна эта охраняется всеми силами, дабы вера людей укреплялась. Когда человек исполнен веры, она приносит благо и ему самому, и другим людям.

В бусидо это называется стратегией. Хотя стратегия – обман, если обман используется для того, чтобы победить, не принося при этом вреда людям, он в конце концов становится истиной».

Первый шаг на пути овладения стратегией, который, по мнению Ягю, должен сделать воин, заключается в практиковании дзэнского учения о непривязанности. Уже мудрецы древности говорили, что фиксация сознания на чем-либо делает людей уязвимыми. В «Искусстве войны» Сунь-цзы говорится: «Нападай, когда уверен, что враг будет обороняться». Поэтому воин, изучающий дзэн, практикует искусство не-привязанности, чтобы избежать захваченности чем-либо. Следуя своему учителю, дзэнскому наставнику Такуану, Ягю поясняет:

«Дух – это властелин сознания. Дух пребывает внутри и использует сознание вовне. Сознание управляет энергией. Используя энергию, сознание, служащее духу, выходит вовне. Когда сознание пребывает в одном месте, эффективность действия утрачивается. Поэтому необходимо, чтобы сознание не фиксировалось на чем-либо одном.

Когда хозяин дома по ошибке посылает своего слугу куда-нибудь, то, если слуга останется там и не вернется домой, он более не будет полезен. Если сознание цепляется за какую-то вещь и не возвращается к изначальному состоянию, все умение и мастерство сойдет на нет.

Поэтому практика “не-привязанности сознания” необходима во всем, а не только в боевых искусствах».

В наставлениях Ягю Мунэнори о необходимости сохранения равновесия и естественности как в физическом, так и в психологическом плане, безусловно просматривается и влияние даосизма. Сочинение его наполнено метафорами и даосской, и дзэнской традиций:

«Действовать нужно не слишком поспешно и не слишком медленно. Любое действие следует совершать спокойно и как бы непреднамеренно.

Уйти слишком далеко или не дойти до цели – неверно; следуйте середине. Если вы двигаетесь слишком быстро, это значит, что вы испуганы или суетитесь; если вы двигаетесь слишком медленно, это значит, что вы проявляете робость.

Самое наилучшее – если вы вовсе ничем не обеспокоены.

Утагава Куниёси. Хаями Содзаэмон Мипутака, пьющий воду из металлического чайника. XIX в.

Обычно человек мигает, если что-то промелькнет у него перед глазами. Это естественно, и то, что вы мигаете, не означает, что вы чем-то обеспокоены. К тому же, если что-то два или три раза промелькнет у вас перед глазами и вы при этом не мигаете, это означает, что вы обеспокоены.

Намеренно не давать глазу мигнуть естественным образом – значит пребывать в состоянии куда более смятенном, чем то, при котором вы мигаете.

Недвижущееся и невозмутимое сознание есть обычное сознание. Если что-то попадает вам в глаз, вы мигаете. Таково состояние не-обеспокоенности. Самое главное – не терять обычного состояния сознания. Пытаться не двигаться – значит уже двинуться. Движение же есть принцип не-движения.

Правильно действовать в обычной манере и с обычным состоянием сознания. Тогда ни вовне, ни внутри вы не потревожены».

В данном случае Ягю говорит, видимо, о поединке, но «действие» может относиться и к любому другому намеренному поступку. В этом смысле состояние сознания, при котором предпринимается действие, критически важно для исхода всего дела. Далее Ягю описывает предельные состояния внимания, необходимые в стратегии. Он использует два ключевых понятия: «первый принцип» и «первый меч». Сокровенный смысл этих слов передает сущностный настрой бусидо:

«“Первый принцип” – коренное понятие в боевом искусстве. Если говорить о военном искусстве в целом, то оно означает “быть независимым, насколько это возможно”. Очень важно, как человек ведет себя в трудном положении. “Первый принцип” означает, что сознание человека незамутнено, что он предельно внимателен и уверен в том, что не попадет в ловушку.

“Первый меч” – коренное понятие для умения различать начало движения противника. Выражение “решающий первый меч” означает: умение видеть и понимать, что пытается предпринять противник, есть “первый меч” предельного высшего смысла.

Понимая восприятие начала движения противника как “первый меч”, необходимо понимать и то, что оружие в руках противника – это “второй меч”».

Ягю подчеркивает одну особенность: глубокое видение «первого меча» развивается не посредством «тренировки глаз». Оно есть непосредственное проникновение дзэнского сознания в суть вещей.

Уэно Хикома. Самурай. XIX в.

«Видеть глазами – это восприятие; видеть сердцем и сознанием – это наблюдение в смысле созерцания-в-сознании».

Опять-таки первый момент наступательной стратегии Ягю Мунэнори есть также момент оборонительный: важно не дать противнику возможности «прочитать» свое собственное сознание так, как ты читаешь сознание его самого. Это сродни искусству жонглера – отвлечение внимания становится ключевым фактором и для оборонительного нападения, и для наступательной защиты. И вновь в поисках подходящего сравнения Ягю Мунэнори обращается к дзэнской терминологии:

«В дзэн есть выражение “бить по траве, чтобы отпугнуть змею”. Испугать или удивить человека – это точно такой же метод, как и бить наугад по траве, в которой прячется змея.

Сделать что-то неожиданное и тем самым удивить противника – это тоже проявление вовне, скрывающее истинное намерение, это тоже боевое искусство.

Когда противник испуган и внимание его отвлечено, пройдет какой-то промежуток времени, прежде чем он среагирует. Чтобы отвлечь внимание противника, используются даже самые обычные жесты.

Бросить свой меч – это тоже искусство. Если ты в совершенстве овладел искусством не-меча, ты никогда не будешь без меча. Меч противника станет твоим мечом. Вот что значит действовать, опережая время».

Эта стратегия широко используется во всевозможных японских, да и вообще восточных боевых единоборствах. Истоки ее восходят к даосскому и буддийскому учениям; она же используется и в так называемом «искусстве хитрости», коим пронизано такое классическое сочинение по стратегии, как «Искусство войны» Сунь-цзы. Сегодня стратегия эта применяется не только в боевых искусствах, но и вообще в любого рода действиях и отношениях.

Европейцы, не знакомые с ней, часто не могут отличить поверхностного от глубинного и даже ошибочно принимают внешнее проявление за истинное намерение. А европейцы, пытающиеся практиковать дзэн, в этом отношении сталкиваются с двойными трудностями, поскольку им еще приходится различать приемы, характерные вообще для японского социума, и приемы собственно дзэнские.

Последняя из упомянутых Ягю Мунэнори стратегий – техника «не-меча» – является, быть может, вершиной достижения бусидо, поскольку именно она позволяет человеку применять дзэн в повседневной жизни. Теоретически техника «не-меча» означает умение защищаться без оружия, в том смысле, что человек использует оружие врага против самого же врага. Это техника не только фехтования, но и споров, переговоров и прочих форм соперничества. Здесь Ягю Мунэнори вновь показывает свою приверженность дзэнским идеалам. Он различает технические аспекты искусства «не-меча» и изначальную цель, тем самым устанавливая рациональный способ дифференциации неизбежной необходимости и эгоистичной агрессии и в отношении к окружающему миру, и в действии как таковом.

«Техника “не-меча” не обязательно означает, что вы овладели мечом противника. Не означает она также и того, что вы продемонстрировали свою готовность схватиться за меч, чтобы спасти репутацию. Техника “не-меча” есть искусство, позволяющее избежать смерти, даже если у вас нет меча.

Изначальное намерение не имеет ничего общего с проявлением готовности выхватить меч.

Не имеет техника “не-меча” ничего общего и с тем, чтобы настойчиво пытаться завладеть тем, что намеренно не дают вам в руки. Не препятствовать противнику удержать меч – это тоже искусство “не-меча”. Ведь тот, кто думает только о том, как бы не потерять свой меч, забывает о том, что перед ним противник, и стремится только не утратить свое оружие. Поэтому он не в состоянии убить противника.

Техника “не-меча” не есть искусство захвата оружия у противника. Ее главная цель – свободно использовать все подходящие средства. Если, будучи невооруженным, человек может отнять меч у противника и сделать меч своим собственным, то разве есть что-нибудь, что не принесло бы ему пользу?»

Утагава Куниёси. Онодэра Тоэмон Хидэтомэ затягивает шнурок своей сандалии, поставив ногу на опрокинутый столик для игры в го. XIX в.

Именно искусство «не-меча» помогло Японии в течение столетия войти в число самых развитых в экономическом отношении держав, несмотря на небольшую территорию и практически полное отсутствие ресурсов, за исключением трудолюбия и таланта ее народа. Сущность искусства «не меча», идет ли речь об индивидуальных качествах воина, необходимых для победы в поединке, или о деятельности целого государства или функционировании культуры, заключается в том, чтобы обратить талант и изобретательность в видимое богатство. Миямото Мусаси в своей «Книге пяти колец» точно так же говорит о перенесении мировоззрения бусидо в сферу поистине вселенской борьбы за выживание и превосходство:

«Важно с самого начала запечатлеть эти принципы в своем сердце и настойчиво следовать Пути стратегии. Если вы не привыкли обозревать и делать обобщения, вам будет трудно овладеть стратегией. Если в ходе изучения вы постигнете эту стратегию, вы никогда не потерпите поражение, даже если будете сражаться с двадцатью или тридцатью нападающими.

Важнее всего с самого начала нацелить себя на стратегию и неуклонно следовать Пути. Тогда вы сможете побеждать во всех поединках, иногда даже не прикасаясь к оружию. После многих тренировок вы сможете легко управлять своим телом и побеждать противника его силой. Затем вы достигнете уровня, когда вы сможете побеждать десять человек своим духом. Достигнув этого уровня, разве вы не станете неуязвимыми?

В крупномасштабной стратегии совершенный человек может руководить подчиненными, поступая при этом наилучшим образом. Он может управлять страной, командовать многими людьми и при этом сохранять положение предводителя. Если существует Путь, на котором человек всегда побеждает, совершенствуется и приобретает славу безупречного воина, то это – Путь стратегии».

Хотя Мусаси и признавал универсальную применимость искусства воина, сам он, будучи в первую очередь самураем и стратегом, уделял преимущественное внимание поединку как наиболее острой и напряженной форме противостояния и соперничества. Причем основные его принципы перекликаются в большей степени с принципами Сунь-цзы, чем с дзэн-буддизмом. В «Книге Воды» Мусаси подробно описывает классические принципы сохранения равновесия, применимые и при маневрировании большой армией:

Автор неизвестен. Самурай с луком и стрелами. XIX в.

«Даже когда дух пребывает в покое, не позволяйте своему телу расслабляться, а когда ваше тело расслабляется, не позволяйте духу терять бдительность. Не позволяйте духу подпадать под влияние тела, а телу – под влияние духа. Не позволяйте себе падать духом, но и не будьте слишком воодушевлены. Возбужденный дух слаб, поверженный дух тоже слаб. Не позволяйте врагу видеть ваш дух».

Следуя философии «Искусства войны», Мусаси говорит о первостепенной важности знания противника и умения правильно и адекватно реагировать на него:

«Оценивать ум и стратегию каждого противника, знать сильные и слабые стороны противника, использовать знание и добродетель боевого искусства с тем, чтобы превзойти всех остальных, – вот что я называю мастерством в стратегии.

Если говорить о крупномасштабной стратегии, то видеть ситуацию – значит видеть взлеты и падения противника, знать сердца тех, кто следует за ним, уметь улавливать подходящий момент и распознавать состояние врага, наконец, уметь воспользоваться решающим моментом, чтобы эффективно использовать свои силы с тем, чтобы победить врага, опираясь на принципы искусства войны, сражаясь с осознанием цели.

Когда вам противостоит один противник, необходимо распознавать его действия, проникать в его характер, видеть его силу и слабости, делать то, чего противник не ожидает, знать взлеты и падения противника, постичь его ритм, дабы овладеть всем этим.

Если ваши знания значительны, конкретные условия будут очевидными. Если вы овладели искусством стратегии, вы найдете множество способов, как одолеть противника путем тщательной оценки его сознания. Это требует сосредоточенной и упорной тренировки».

Один из фундаментальных принципов узнавания противника – подвергнуть его проверке. Именно так японцы постоянно поступают с незнакомцами. Если незнакомец – европеец, то он, скорее всего, не поймет, что его проверяют, и может принять внешнее согласие за подлинное намерение. Когда человек оказывается в ситуации соперничества, можно одновременно устроить проверку, вести битву на истощение и применять технику «не-меча». Мусаси говорит:

«Что касается нападения, позвольте противнику двинуться вперед и сделать что-нибудь бесполезное, не давая ему при этом сделать что-либо полезное. Это важная составляющая искусства стратегии.

Если вы сознательно попытаетесь разрушить замыслы противника, вы уже опоздали. Прежде всего разрушьте самое первое побуждение противника что-то предпринять, тем самым сбив его с толку, – в этом заключается истинное мастерство стратегии. Манипулировать противником таким образом есть совершенное искусство, которое обретается путем длительных тренировок».

В тот момент, когда воин собрал свою энергию, а противник совершил ошибку и предоставляет хорошую возможность для нанесения удара, можно принять решение о действии. И хотя в сфере традиционных боевых искусств этот момент очевиден, в более сложных сферах ситуация не столь ясна, и несведущий сторонний наблюдатель может быть введен в заблуждение и сбит с толку. Видимо, не будет ошибкой сказать, что все японские воины, сознававшие свое мастерство, стремились совершенствовать такое проявление силы. Мусаси же говорит о нем предельно просто:

«В поединке можно одержать победу одним разящим ударом, если быть полностью преданным цели. Искусство стратегии невозможно постичь, не обладая должными знаниями. Если вы сможете совершенствовать это чувство преданности цели, воплощающееся в одном-единственном разящем ударе, вы овладеете искусством и будете побеждать всегда, когда захотите».

Японцы, каким бы видом деятельности они ни занимались, традиционно культивировали предельную концентрацию. Что касается Мусаси, то в его случае всепоглощающая преданность бусидо и боевым искусствам позволяла ему применять на практике самые утонченные техники искусства стратегии.

Утагава Куниёси. Обоси Сэйдзаэмон Нобукиё с мечом в руках преследует убегающего врага. XIX в.

По-видимому, всецелая преданность Мусаси бусидо отрицательно сказалась на всем остальном: его отношении к женщинам, миру, дзэн-буддизму. Но в любом случае в его «Книге пяти колец» нашли отражение не только нравственные и интеллектуальные ценности. Какими бы соображениями ни пользовался Мусаси при написании книги, ее, несомненно, отличает дзэнский подход, а значит, и объективность, как любое другое дзэнское сочинение.

Знание тактики и стратегии может быть использовано как в оборонительных, так и в агрессивных целях. Ведь знание это позволяет разрешить конфликт как посредством его смягчения и избежания, так и посредством победы в нем. С дзэнской точки зрения, один из основных моментов в искусстве стратегии – как и в любом другом искусстве – это знать, когда его стоит применять, а когда – нет.

Согласно буддийской концепции «искусности в средствах», посредством которой человек может использовать мудрость сообразно сложившейся ситуации, это справедливо и для любого вида знания. А особенно для такого, которое имеет дело с экстраординарной ситуацией, как, например, боевое искусство.

Классическое сочинение Миямото Мусаси по стратегии и боевым искусствам представляет собой великолепный свод практических советов и предостережений, позволяющих понять многие явления, в том числе и определенные формы власти. Подход Мусаси к конкретным ситуациям предельно четкий и ясный; кажется, что автор словно подталкивает читателя к самостоятельному применению абстрактных принципов к текущим событиям.

Приводимые ниже фрагменты «Книги Огня» прекрасно иллюстрируют философию победы Мусаси, или же «искусство хитрости», отличающее бусидо от дзэн-буддизма. Стратегию Мусаси можно считать аморальной как таковую, ибо она учит искусству убивать, но в буддийском смысле она безнравственна еще и потому, что служит демону победы и поражения. Быть может, поэтому ни один исследователь дзэн-буддизма так и не сделал ее более доступным пониманию, чем сам автор.

Освобождение от четырех рук

Принцип «освобождения от четырех рук» используется, когда вы и враг сражаетесь в равной степени решительно, и трудно понять, на чьей стороне преимущество. В этом случае вы должны отказаться от используемого подхода и победить другими методами.

Кусакабэ Кимбэй. Самурай. XIX в.

Если «дух четырех рук» проявился в крупномасштабной стратегии, самое главное – не сдаваться. Отбросьте этот дух и побеждайте с помощью тактики, применения которой враг не ожидает.

В одиночном поединке верно то же самое. Обнаружив себя в ситуации «четырех рук», вы должны победить врага, внося неожиданные изменения в свои действия и применяя необычные техники, которые подходят для данного мгновения. В таких случаях вы обязаны уметь принимать решения.

Перемещение тени

«Перемещение тени» используется, когда вы не видите духа противника.

В крупномасштабной стратегии, когда вы не видите расположения противника, сделайте вид, что собираетесь решительно атаковать, и таким образом определите его силы. В этом случае, если вам удалось выяснить его возможности, вы победите его, быстро изменив тактику.

В поединке с одним противником, если враг держит длинный меч сзади или сбоку, вы не можете разгадать его намерений. В этом случае изобразите атаку, и враг покажет вам свой длинный меч, полагая, что увидел ваш дух. Извлекая преимущество из увиденного, теперь вы в состоянии уверенно победить его. Действуя небрежно, вы можете выбиться из ритма. Тщательно рассмотрите этот вопрос.

Подавление тени

«Подавление тени» используется, когда вы видите атакующий дух врага.

В крупномасштабной стратегии, когда враг начинает атаку, если вы покажете ему, что готовы дать мощный отпор, он придет в замешательство. Затем измените свой дух и побеждайте врага, полагаясь на дух Пустоты.

Если речь идет об одиночном поединке, расстройте планы противника удачным выбором времени атаки, а затем одолейте его сочетанием быстроты и техники. Вы должны практиковать это ежедневно.

Внушение

Обо многих вещах говорят, что они передаются или что их можно внушить. Сонливость внушается. Зевота внушается. Ощущение быстроты или медленности течения событий также можно внушить.

В крупномасштабной стратегии, если враг проявляет активность или признаки суеты, не обращайте на это внимания. Будьте невозмутимы. Это произведет впечатление на врага, и он тоже расслабится. Когда вы увидите, что ваш дух расслабления передался врагу, вы можете победить его неожиданной атакой, приводя в действие дух Пустоты. В поединке с одним противником вы можете победить, расслабляя тело и дух, а затем, улучив момент, когда враг расслабился, застать его врасплох молниеносной и мощной атакой.

То, что называют словами «вызвать у противника опьянение», подобно внушению. Вы также можете поразить противника, навеяв на него скуку, беспечность, слабость. Следует внимательно изучить этот вопрос.

Потеря равновесия

Вызвать потерю равновесия может многое. Одна из возможных причин – опасность, другая – трудности, третья – удивление. Вы должны изучить это.

В крупномасштабной стратегии важно заставить врага потерять равновесие. Атакуйте его без предупреждения там, где он не ожидает, и пока его дух пребывает в нерешительности, воспользуйтесь своим преимуществом, захватите инициативу и победите его.

В ходе одиночного поединка вначале действуйте медленно, а затем неожиданно атакуйте. Не давая противнику опомниться, вы должны воспользоваться этим для победы. Почувствуйте это.

Испуг

Чтобы испугать противника, нужно сделать что-то неожиданное.

В крупномасштабной стратегии вы можете испугать врага не только своим видом, но и криками, созданием иллюзии силы или угрозой напасть с фланга без предупреждения. Вы можете победить, извлекая максимум преимуществ из скованных движений противника.

В поединке один на один вы также должны стремиться застать противника врасплох и победить его, испугав своим движением, мечом или голосом. Исследуйте эту возможность.

Впитывание

Когда вы сцепились с противником и понимаете, что не можете продвигаться дальше, вы должны «впитать» его и стать с ним одним целым. После чего, не переставая сражаться, вы можете победить его с помощью подходящего метода.

Утагава Куниёси. Хаяно Басукэ Цунэнари в поисках спрятавшегося хозяина особняка протыкает копьем плетеный лакированный сундук. XIX в.

В битвах с большим числом воинов, а также в схватках с несколькими противниками иногда вы можете завоевать победу, используя в качестве преимущества свое знание о том, как нужно «впитывать» врага. Отдаляясь от врага, вы зачастую лишаетесь возможности победить его. Хорошо исследуйте это.

Удары по флангам

Иногда бывает трудно справиться с большой силой, выступая против нее открыто. В таких случаях вы должны наносить удары по флангам. В крупномасштабной стратегии удары по флангам могут принести преимущество. Если фланги подмяты, наступление армии будет подорвано. Чтобы победить врага, вы должны продолжать атаковать даже после того, как фланги уже пали.

В поединке один на один легко победить, когда противник выбивается из ритма. Это случается тогда, когда вы ослабляете его, поражая «фланги». Очень важно знать, как это сделать правильно. Вы должны глубоко исследовать этот вопрос.

Повергнуть в замешательство

Повергнуть в замешательство означает лишить противника решимости.

В крупномасштабной стратегии, чтобы на поле боя сбить с толку противника, мы можем использовать верные нам войска. Наблюдая за духом неприятеля, а затем действуя решительно, мы можем заставить его задуматься: «Откуда? Почему так быстро? Когда они успели?» Наши шансы на победу возрастают, когда врагу навязан ритм, возмущающий его дух.

Утагава Куниёси. Ядзама Синроку Мицукадзэ со знаменем, на котором написано его посмертное имя, Сякусо Тэйсинси. XIX в.

В одиночном поединке вы можете повергнуть противника в замешательство, атакуя его с помощью различных техник. Например, изобразите выпад или удар или сделайте вид, что вы собираетесь сцепиться с ним врукопашную, а когда он окажется в замешательстве, вы сможете победить его. Это один из главных принципов ведения боя. Вы должны изучить его глубоко.

Атака напролом

Смысл этого приема в том, чтобы сломить противника, считая его слабым.

В крупномасштабной стратегии, если вы видите, что у врага мало людей, или если вы видите, что у врага много людей, но его дух слаб и беспорядочен, вы можете «натянуть ему шляпу на глаза», перейдя в решительное наступление. Если вы наносите легкий удар, враг может быстро прийти в себя. Вы должны уметь наносить удар так, чтобы второй уже больше не понадобился.

В поединке один на один, если противник менее опытный, если его ритм беспорядочный или если он уклоняется от атаки и играет на отступление, вы должны нанести ему прямой удар, не заботясь о его присутствии и впоследствии не давая ему возможности даже отдышаться. Очень важно нанести удар неожиданно. При этом главное – ни на миг не позволить противнику занять устойчивое положение. Вы должны глубоко исследовать это.

Море против горы, гора против моря

Дух «горы и моря» означает, что во время сражения не следует повторять один и тот же прием несколько раз. Иногда невозможно избежать второго применения одного и того же приема, но не пытайтесь делать это в третий раз. Если вы атакуете и не достигаете желаемого результата, едва ли вы добьетесь успеха, прибегнув к той же самой тактике снова. Если вы попытались использовать технику, которая в прошлом показалась неудачной, и снова не преуспели, вы должны изменить метод наступления.

Если дух врага подобен горе, атакуйте его, словно море. Если дух его подобен морю, атакуйте его, словно гора. Вы должны глубоко изучить это.

Проникновение в глубину

В сражении с врагом, даже если вы видите, что можете легко победить его с помощью своего искусства, помните, что враг может понести лишь поверхностное поражение. Если при этом дух его не померк, внутри он становится непобедимым. С помощью принципа «проникновения в глубину» мы сокрушаем сокровенный дух врага, сбивая его с толку быстрыми изменениями своего сознания. Такая возможность предоставляется часто.

Проникновение в глубину может означать удар длинным мечом или воздействие телом и духом. Этот прием не следует понимать как иносказание.

Только когда мы сокрушили врага в глубине, мы можем позволить своему духу расслабиться. В противном случае мы должны сохранять твердость духа. Если враг держит свой дух высоко, победить его трудно. Вы должны научиться проникать в глубины духа для успеха в крупномасштабной стратегии и стратегии одиночного поединка.

Обновление духа

Обновление духа должно происходить всякий раз, когда в ходе борьбы с противником мы не видим близкого конца поединка, и наш дух падает. В этом случае мы должны отказаться от своих усилий и подойти к ситуации с другой стороны, изменяя ритм поединка.

С этой целью, не прекращая поединка и не производя никаких изменений, мы должны обновить свой дух и победить, используя иную технику.

Умение обновить дух заслуживает рассмотрения также и в приложении к крупномасштабной стратегии. Тщательно исследуйте этот вопрос.

Крысиная голова, бычья шея

Принцип «крысиная голова, бычья шея» означает, что в ходе поединка оба противника часто увлекаются второстепенными деталями и приводят свой дух в замешательство. Но мы всегда должны мыслить о Пути стратегии как о крысиной голове и бычьей шее. Уделяя внимание деталям, мы должны уметь видеть большое и превращать малое в большое.

Это один из основных принципов стратегии. Необходимо, чтобы воин следовал ему и в повседневной жизни. Вы не должны отступать от него ни в крупномасштабной стратегии, ни в поединке один на один.

Командир знает войска

Принцип «командир знает войска» проявляется на моем Пути стратегии на всех уровнях.

Следуя мудрой заповеди, считайте вражескую армию частью своих войск. Относясь к врагу таким образом, вы можете легко перемещать и преследовать его по своему желанию. Вы становитесь полководцем, а враг – вашей армией. Вы обязаны овладеть этим принципом.

Тело словно скала

Когда вы овладели путем стратегии, вы можете внезапно сделать свое тело подобным скале, и тогда десять тысяч вещей не смогут прикоснуться к вам. Устное предание гласит, что в этом случае вас невозможно будет сдвинуть с места. Вот что означает принцип «тело словно скала».

Тридцать шесть стратегем

Классические основы искусства противоборства. Истоки искусства войны

Хотя произведения таких знатоков боевого искусства, как Миямото Мусаси и Ягю Мунэнори, пользуются большой популярностью в современной Японии, даже в Стране восходящего солнца безусловное первенство отдается традиционному китайскому «искусству хитрости». Один из парадоксов японской истории состоит в том, что искусство это всегда успешно применялось практически во всех сферах, за исключением военной. Можно было бы сказать, что «наука хитрости» сама по себе предопределила подобную ситуацию, если бы не тот факт, что это случилось только в одной стране – Японии.

Хотя на военное сословие Японии безусловное влияние оказал дзэн-буддизм, в основе стратегии их поведения лежит китайское искусство войны. Выше мы пытались подойти к рассмотрению бусидо с позиций двух выдающихся представителей Пути воина. И, как мы помним, оба они говорили о первостепенной значимости обучения, обучения не в качестве какого-то хобби или игры интеллекта, но постижения искусства жизни. Для воина это прежде всего означает искусство жизни в трудной ситуации, искусство выживания в хаосе. Вот почему мы обращались к дзэн-буддизму, учению, позволявшему практикующему его обрести нерушимое внутреннее спокойствие и хладнокровие – а именно к этому и стремились воины. В дзэн-буддизме есть различные учения и упражнения для людей разных характеров и способностей, хотя «высший» дзэн, если так можно выразиться, в принципе не признает подобной градации. Поскольку в течение столетий пребывания у власти военного сословия самураи, по определению, должны были являть собой образец для всех остальных слоев общества, определенные аспекты их кодекса и культуры, в том числе «искусство хитрости» и дзэнское учение, приспособленное для их нужд, оказывали глубокое влияние на японский социум.

Поскольку военное правление продолжалось очень долго, баланс между дзэн-буддизмом и искусством хитрости в бусидо стал, видимо, решительно склоняться в сторону последнего. Причем тенденция эта оказалась столь далекоидущей, что дзэн-буддизм в Японии принял формы, отмеченные сильным влиянием искусства войны как такового. Вот почему нам необходимо теперь повернуться от темы «самурайского дзэн-буддизма» к чистой стратегии.

Не может быть никаких сомнений, что, вследствие ли традиций политической и военной психологии и стратегии, или же благодаря «воинскому дзэн-буддизму» и искусствам, на которые он оказал безусловное влияние, древнекитайская философия и наука войны по-прежнему присутствуют и в культуре, и в поведении японцев. Одно из самых популярных классических описаний традиционного «искусства хитрости» содержится в знаменитых «Тридцати шести стратегемах».

Автор «Тридцати шести стратегем» неизвестен, несмотря на всю славу книги. Стратегемы выражены в мнемонических фразах, большая часть которых превратилась в пословицы и стала неотъемлемой частью всей китайской культуры. Ниже мы приводим тридцать шесть стратегем с кратким разъяснением их смысла.

1. Пересечь океан при свете дня

Это означает создать внешнюю оболочку, которая постепенно становится привычной и хорошо знакомой. Когда же противник привыкнет к ситуации, стратег может незаметно совершить маневр.

2. Окружить одно государство, чтобы спасти другое

Когда сильная сторона собирается разделаться со слабой, третья тоже вполне может урвать себе кусок, напав на агрессора якобы для защиты слабого и тем самым снискав себе доброе имя. Потом же она может с выгодой для себя присоединить к себе слабого, тем самым избежав позора и осуждения в качестве «открытого агрессора».

3. Убить чужим мечом

Когда во время конфликта одна сторона проигрывает, она может поспособствовать тому, чтобы в битву вступили ее союзники, тем самым нанеся врагу удар и вместе с тем сохранив собственные силы.

4. В покое ожидать уставшего врага

Смысл стратегемы в том, чтобы заставить противника тратить силы, сохраняя при этом свои. Стратег истощает силы врага, вынуждая его ловить журавля в небе или совершать длительный переход. При этом сам стратег остается на месте.

Утагава Куниёси. Масэ Магосиро Масатапу, разбивающий деревянным молотом глиняную пожарную бочку. XIX в.

5. Броситься в огонь, чтобы захватить добычу

Смысл стратегемы – использовать чужую беду с выгодой для себя.

6. Совершать ложный маневр на востоке, нападать на западе

Нужно распространить ложную информацию о своих намерениях, тем самым заставив противника сосредоточить силы на одном направлении и оголить другое, сделав последнее уязвимым для нападения.

7. Получить что-то из ничего

Необходимо заставить противника сделать ложное умозаключение и убедить его в том, что оно соответствует действительности. В частности, создать впечатление, что ты обладаешь чем-то, хотя на самом деле не обладаешь, и тем самым показаться противнику сильным и несокрушимым, добившись для себя безопасности.

8. Совершать переход в темноте

Создав у противника иллюзию перемещения в каком-то месте, стратег проникает на его территорию в другом, в то время как силы противника сосредоточены на ложном направлении.

9. Наблюдать огонь с противоположного берега реки

Спокойно ждать, пока внутренние распри подточат силы врага.

10. Скрывать за улыбкой меч

Стратег заискивает перед противником и льстит ему, тем самым вызывая в нем доверие. Тем самым, заставив противника поверить, он тайно нападает на него.

11. Одно дерево гибнет вместо другого

Отдельные жертвы могут привести к достижению великой цели.

12. Запросто получить овцу

Стратег использует любую предоставившуюся ему возможность и не упускает ни малейшей выгоды. В основе стратегемы – притча о нищем путнике, которому на дороге попалось стадо овец. Когда он пробрался сквозь стадо, у него в руках уже была овца. Он вел себя так спокойно и естественно, что показалось, будто он с самого начала вел овцу на базар. Пастух так ничего и не заметил.

Утагава Куниёси. Рорихакуто Тёдзюн. XIX в.

13. Бить по траве, чтобы отпугнуть змею

Когда противник скрытен и о силах и возможностях его догадаться невозможно, стратег предпринимает отвлекающий маневр, чтобы посмотреть, как противник будет реагировать. Эту стратегему упоминает Ягю Мунэнори, отмечая, что она используется в дзэн-буддизме. Изначальная цель ряда дзэнских высказываний и историй – проверить человека, чтобы выяснить, каков он на самом деле.

14. Взять труп, чтобы вернуть душу

Стратег не пользуется тем, чем пользуются другие, но задействует то, что другие обходят вниманием. Это может означать использование того, чем другие по каким-то причинам пренебрегают, или нахождение применения вещам, которые до того считались ненужными и игнорировались.

15. Заставить тигра покинуть горы

Стратег не вступает необдуманно на территорию могущественного противника, но хитростью заставляет его покинуть укрепленное место.

16. Если хочешь поймать пленника, сначала дай ему свободу

Если идти по пятам за бегущим противником, он в отчаянии может остановиться и дать отпор. С другой стороны, если позволить ему бежать, он рассеется и растратит силы. Тогда его можно взять в плен, не вступая снова в сражение.

17. Выбросить черепицу, чтобы завладеть яшмой

Стратег показывает противнику что-то, обладающее мнимой ценностью, чтобы заставить его сделать нечто действительно значимое.

18. Чтобы расправиться с разбойниками, поймай их главаря

Когда стратегу противостоит множество врагов, он направляет все свои силы против их предводителя.

19. Вытащить хворост из-под котла

Если нет возможности победить противника в открытом сражении, его можно одолеть, подточив его ресурсы и заставив утратить боевой дух.

20. Мутить воду, чтобы поймать рыбу

Стратег с выгодой использует неразбериху и сумятицу, чтобы добиться своей цели. В особенности имеется в виду искусство извлечения выгоды из хаоса и смуты, чтобы набрать сторонников из числа изгоев и обиженных.

21. Золотая цикада сбрасывает кожу

Стратег скрывается за ложными и обманными маневрами. Внешне не претерпевает изменений, подобно сброшенной коже цикады, в то время как подлинное действие распространяется повсюду.

22. Закрыть ворота, чтобы поймать разбойников

Смысл стратегемы в том, чтобы схватить грабителя, не дав ему уйти, не позволив скрыться в логове с тем, что он украл. Если же разбойнику все-таки удалось бежать, не стоит преследовать его, ибо тогда можно стать жертвой хитрости врага, направленной на то, чтобы подорвать твои силы.

23. Создавать союз с дальним, нападать на ближнего

Стратег, видя, что он более уязвим для ближнего врага, чем для дальнего, защищается, выводя ближнего врага из равновесия и лишая его возможности маневрировать путем заключения соглашений с теми, кто его окружает.

24. Попросить у соседа разрешения пройти и напасть на него

Стратег пользуется помощью какой-либо стороны, чтобы расправиться с общим врагом. Затем, когда общий враг повержен, стратег использует средства против тех, у кого он их позаимствовал.

25. Украсть столбы, чтобы заменить опоры

Стратег старается переманить на свою сторону лучших людей из числа союзников и врагов.

Феликс Беато. Портрет посланников княжества Сацумо. 1863

26. Указывать на одного, а бранить другого

Стратег осуждает косвенным образом, тем самым оставаясь в безопасности, но добиваясь цели.

27. Изобразить тупость, оставаясь самим собой

Иногда может быть полезно прикинуться глупым и невежественным, избегая при этом лишних разговоров.

28. Позволить залезть на крышу, после чего убрать лестницу

Стратег заманивает противника ложной перспективой выгоды и победы туда, откуда нет выгоды.

29. Заставить дерево цвести

Стратег обманывает противника, рисуя перед ним воздушные замки.

30. Превратить гостя в хозяина

Речь идет о ситуации, когда кто-то из бывших клиентов или помощников прибирает к рукам дело.

31. Стратегемы красивой женщины

При случае стратег пользуется женскими чарами, чтобы повлиять на первых лиц в лагере противника.

32. Стратегема пустого замка

Стратег показывает слабость, хотя на самом деле он силен. Противник, в зависимости от своей реакции, может быть побежден тремя способами. Если он станет самодовольным и самонадеянным, силы его ослабеют. Если он решит дать сражение, он будет разгромлен. Наконец, он может решить, что его заманивают в ловушку, и побежит.

33. Стратегема «двойных шпионов»

Стратег склоняет на свою сторону людей из лагеря противника и заставляет работать на себя.

34. Стратегема нанесения ран самому себе

Идельно подходит для тайных шпионов. Шпион изображает, что стал жертвой своих же хозяев, тем самым завоевывая сначала сочувствие, а потом и доверие врага.

35. Стратегема связанных звеньев

При встрече с превосходящим противником стратег избегает открытого противостояния и не ограничивается только одной линией стратегии; он составляет различные планы, идущие в разных направлениях, но связанные общей нитью.

36. Самое лучшее – бежать

Когда стратег сталкивается со значительно более сильным противником, он не сражается, но сдается, идет на компромисс или бежит. Сдача в плен – это полное поражение, компромисс – частичное поражение, а бегство не есть поражение. Пока ты не потерпел поражения, у тебя есть шанс победить.

Бусидо и христианство. Два типа морали

Дзэн, общество и нравственность. Псевдохристианский империализм и японская ксенофобия

Два аспекта японской культуры традиционно вызывали не слишком благоприятные комментарии европейцев – это стиль мышления и этика японцев. Большая часть весьма эмоциональных суждений по данному поводу сводится, видимо, к тому, что японцев, в дополнение к позаимствованному у других культур, отличает свойственный только им одним образ мышления и поведения.

Все, чье мышление, вера и поведение отличаются от японских и кто в этом отношении не в состоянии понять их, часто писали, что японцы или неразумны, или безнравственны. Но поскольку нечто подобное каждый говорит о каждом в случае возникновения разногласий, это само по себе нельзя считать таким уж уникальным феноменом.

Если же вести речь о Японии, то что уж действительно почти уникально, так это тот пыл, с которым делаются подобные утверждения. Склонные к таким настроениям авторы, идет ли речь о миссионерах, коммерсантах или политиках, безусловно, никогда не смогут внушить японцам то, что они сами понимают под «разумным» или «нравственным». В итоге некоторые японцы уже научились говорить европейцам, когда это соответствует их интересам, что, дескать, действительно, мы по природе люди неразумные и безнравственные.

Было бы странно, если бы подобная тактика действительно работала. Однако она не покажется такой уж необычной, если воспринимать ее в контексте «искусства выгоды», которое вступает в ход уже после того, как нравственная составляющая конкретной ситуации определена, и потому само по себе не имеет этического содержания за исключением цели – получения того, что считается правильным в данный момент времени.

По этому вопросу существует обширная литература и на японском, и на европейских языках. Что касается последней, то она появилась относительно недавно и может быть понятной даже тем, кто не слишком хорошо разбирается в данном предмете. Что, на наш взгляд, может оказаться полезным здесь для целей настоящей книги, так это несколько слов о религиозных корнях японского бусидо и том материале, который доступен сегодняшнему японцу, желающему следовать этим корням. Причем корни эти вовсе не обязательно представляют собой сущность «японской культуры» как таковой. Несомненно лишь, что они могут проявлять себя как в отдельных людях, так и в целых организациях, политических акциях и моделях поведения.

Как сказано в классическом даосском сочинении «Дао дэ цзин», «знающий не говорит, а говорящий не знает». Утверждать, что те или иные идеи и практики «повсеместно доступны», вовсе не значит, что японцы в целом активно используют их в какой-то более или менее единообразной пропорции. В каждой из древних традиций существует широкий спектр количественных и качественных расхождений; справедливо это и для бусидо и его проявлений в японской культуре. Есть немало противоречий между самими древними учениями, равно как и между религиозными принципами и обычаями.

Опять-таки философские идеи особенно подвержены разнообразным интерпретациям и различному применению и потому вносят дополнительные, далеко выходящие за сферу первоначального предназначения, оттенки в широкий спектр влияния, оказываемого религиями на общество. Поэтому принимать обобщения и устоявшиеся клише относительно японской культуры за чистую монету таило бы в себе опасность обречь себя на поражение в том самом «искусстве хитрости», причем на самом элементарном уровне.

Разумеется, мифы о трудности японского языка и непостижимости японского мышления более всего способствовали формированию такой ситуации. Однако, если хотя бы самые простые факты о языке и культуре стали общеизвестными, было бы очевидно, что не только эти самые мифы могут быть научно опровергнуты, но и что само их создание и насаждение по сути представляют собой стратегемы, входящие в число тех самых тридцати шести, что были приведены выше.

Утагава Куниёси. Орибэ Ясубэй Такэцунэ, держащий в руках ночную одежду Моронао. XIX в.

Казалось бы, можно спросить, отчего Запад столь медленно воспринимает японскую мысль, особенно в сравнении с теми прекрасно известными рвением и готовностью, с какой японцы перенимали западные ценности. Несомненно, были те, кто видел и понимал оба мира, и западный, и японский, но на массовом уровне восприятие обоих путей чаще всего оставалось фрагментарным и пристрастным. Внешний образ таинственности и даже карикатурности также является составной частью «искусства хитрости», воплощенного в стратегемах, но использовали его не только японцы.

Истоки японской этики восходят к синтоизму, национальной религии японцев. Общеизвестными следственными качествами являются такие элементы японской культуры, как любовь к чистоте и аккуратности в доме, семейные ритуалы, вера в духов, благословение и проклятие, меч как высший символ и другие фетиши, авторитаризм, чувство причастности к роду и даже расизм и национализм. Синтоизм, несмотря на широко распространенное мнение, не есть форма поклонения природе, хотя взаимоотношения человека с природой и играют определенную роль в этой религии. Некоторые элементы религии синто по-прежнему оказывают огромное влияние на японцев на уровне подсознания, однако никакое синтоистское поклонение природе не воспрепятствовало японцам грабить природные недра и загрязнять окружающую среду как у себя дома, так и в других странах, точно так же, как это делали индустриальные христианские державы.

Одной из отличительных черт синтоистской практики, всегда подчеркиваемых, является ее явная направленность на обретения блага в этом мире. Люди возносят молитвы, чтобы отвести от себя беду и привлечь счастье, хоть человеческое, хоть божественное. Обычно считается, что японская аристократия с такой страстностью обратилась к тантрическому буддизму потому, что наличие в нем этого элемента легко позволяло ассимилировать привычные синтоистские идеи. Первые дзэнские наставники пытались отвлечь соплеменников от материалистической ориентации, свойственной исконной японской религии, но еще в XIV столетии один известный дзэнский наставник жаловался на то, что учение гибнет, ибо монахи возносят молитвы за успех и благополучие своих покровителей-самураев.

Утагава Куниёси. Урамацу Кихэй Хидэнао изображен в одной из комнат особняка, где на специальной подставке развешаны женские кимоно. XIX в.

Первым японским наставником, много писавшим о добре и зле, стал Догэн Дзэндзи (1200–1253), весьма плодовитый автор и один из советников Ходзё Токиё-ри, знаменитого регента первого сёгуната. Догэн был одним из самых ярких представителей круга непреклонных дзэнских наставников, отвергавших широко распространившееся в Японии отношение к буддийскому учению как к средству достижения социального, политического и материального могущества; из-за своих взглядов он вынужден был покинуть столичную область. В одной из девяносто пяти глав своего монументального труда «Сёбогэндзо», которая называется «Не делай зла», Догэн говорит об относительности устоявшейся этики:

«Между злом в этом мире и злом в других мирах есть сходство и есть отличия; между предшествовавшими временами и будущими временами также будут сходства и будут различия».

Христианская мысль обычно склоняется к абсолютизации конкретных проявлений добра и зла как законов Бога; мысль буддийская говорит об относительном характере добра и зла. Считается, что именно это является одной из причин «гибкости» японской этики, когда речь идет о следовании ей в конкретных жизненных ситуациях, особенно если сравнивать ее с западными представлениями о нравственности, основанными на христианских догматах.

Догэн, будучи буддистом, пишет, что добро и зло определяются условиями, в том числе временем, местом и конкретными людьми. Если следовать такой философии, то добро и зло зависят от контекста ситуации в целом, а следовательно, само их наличие и отличительные характеристики связаны с индивидуальными различиями субъективного и объективного планов.

Поэтому, хотя для своего времени Догэн писал об этике достаточно много, в его метафизических рассуждениях об истоках нравственности на первое место выступает главный принцип – принцип относительности. Несомненно, его главным философским достижением в этой области явилось искусное возведение здания человеческого поведения по плану учения школы Хуаянь. Один из самых интересных примеров – в главе «Сёбогэндзо», называющейся «Действие целого»:

«Жизнь подобна лодке: ставишь ли ты парус, пользуешься ли рулем или шестом, лодка несет тебя, и без лодки ты – ничто. Когда плывешь в лодке, тем самым заставляешь лодку быть лодкой.

Следует поразмыслить над этим. Ведь в тот момент, когда ты находишься в лодке, она является для тебя всем миром. Даже небо, вода и берег становятся для лодки лишь обстоятельствами, внешними обстоятельствами, которые не есть лодка.

Поэтому сама жизнь есть причина, заставляющая нас жить; она делает нас такими, какие мы есть.

Когда плывешь в лодке, сознание и тело, объект и субъект – все есть действие лодки. Вся земля и весь космос есть действие лодки. Мы, которые есть жизнь, жизнь, которая есть мы, – все это одно и то же».

Хотя придерживаться подобного мировоззрения японцам было, наверное, как минимум так же трудно, как и другим обладающим высоким самосознанием цивилизациям, глубокие и универсальные понятия этической относительности, самоограничения и всеобщей взаимозависимости по-прежнему являются неотъемлемой частью повседневной жизни японцев. Так, одной из целей, заявленных системой образования в постиндустриальной Японии, является воспитание «интернационального человека» – здесь мы воочию видим использование древней буддийской концепции для нужд современного мира.

Подлинным учебником по японской мысли является сочинение под названием «Цурэдзурэгуса», в котором со всей ясностью представлены уже знакомые нам принципы, определяющие чувства и настроения японцев. Проникнутое буддийскими, даосскими и конфуцианскими, равно как и исконными японскими идеями, сочинение это написано простым японским языком и потому пользуется ныне популярностью большей, чем какое бы то ни было другое классическое сочинение или текст религиозной школы. Порой в нем непосредственно просматриваются те японские представления и нормы поведения, которые так знакомы тем, кто волею судеб сталкивается с нынешними японцами. Впрочем, иногда, озвучивая даосские, буддийские или конфуцианские идеи, автор «Цурэдзурэгуса» в высшей степени критично относится к собственно японским обычаям. Сочинение это художественное и явно предназначенное для широкой публики, а потому позицию писателя выявить более легко, чем в случае классических дзэнских произведений.

Сунсай Тосимаса. Борец сумо Асасио Таро. Между 1868 и 1900

Хорошо известно, что на Востоке семья является традиционным средоточием цивилизации и всех ее институтов. Именно в семье человек усваивает те взгляды и идеи, которые в последующем будут определять его взаимоотношения с обществом и которые сохраняют преемственность самого общества. Если в христианской традиции заповедь «почитай отца своего и мать свою» вкладывается в уста самого Бога, японцы воспринимают семейные узы как вполне рациональный долг, неотъемлемый от самой природы общества. Автор «Цурэдзурэгуса» иллюстрирует это чувство глубинной взаимосвязи между жизнью в семье и состоянием общества в целом:

«Даже люди, кажущиеся невежественными, порой произносят верные слова. Как-то один грозный и неустрашимый воин из пограничной области спросил своего спутника: “У тебя есть дети?” “Нет”, – ответил тот. “В таком случае ты не понимаешь жизни. Внутри тебя, должно быть, царит ужасный холод. Только тот, кто имеет детей, может полностью познать жизнь”.

Слова его, несомненно, справедливы. Если сердце воина закрыто для человеческой любви, то как в нем может проявиться сострадание? Даже те, у кого полностью отсутствует чувство долга по отношению к родителям, познают то, что те чувствуют, когда у них появляются собственные дети.

Люди, покидающие мир, чтобы стать отшельниками, свободными от земных тягостей, совершают ошибку, когда смотрят свысока на тех, кто связан мирскими узами и желаниями и культивирует человеческие отношения. Если взглянуть на это глазами тех, кто связан мирскими узами, то подчас их положение в высшей степени достойно сожаления – ради своих родителей, жен и детей они порой забывают даже о чувстве стыда и бывают вынуждены красть.

Поэтому вместо того, чтобы ловить грабителей и карать за преступления, лучше было бы управлять людьми так, чтобы они не голодали и не страдали от холода.

Когда люди постоянно лишены средств к существованию, сознание их беспокойно. Когда они находятся в отчаянном положении, они идут на кражу. Пока людьми не управляют должным образом, пока они страдают от голода и холода, конца преступлениям не будет».

Утагава Куниёси. Ята Гороэмон Сукэтакэ, бегущий среди обломков сёдзи и рассыпанных цветов. XIX в.

Многие этические идеи, оказавшие и продолжающие оказывать глубокое влияние на сознание японцев, в большей или меньшей степени относятся не к изолированным поступкам как таковым, но к взаимоотношениям. Автор «Цурэдзурэгуса» придает огромное значение эмоциональному источнику нравственного чувства и приходит к заключению, что при спорах о путях рациональной организации общества необходимо, чтобы признание значимости человеческих чувств стало неотъемлемой частью логической аргументации.

В современной Японии при расследовании уголовных дел огромное внимание уделяется поиску смягчающих обстоятельств. Когда способность предвидеть возможные последствия поступка ослаблена, например вследствие алкогольного опьянения или крайне отчаянного положения, это учитывается в качестве существенных факторов, повлиявших на течение событий. Поэтому, несмотря на строгие и даже суровые законы, японская судебная система проявляет, до определенной степени, человеческое понимание и сочувствие, о котором говорят классические сочинения.

Отдельные моменты социальной критики в «Цурэдзурэгуса» справедливы и для дня сегодняшнего в не меньшей степени, чем для того времени, когда было написано сочинение. Одним их очевидных парадоксов японского общества является то, что практически все японцы считают себя принадлежащими к среднему классу, но при этом сознание их, если так можно выразиться, «глубоко сословное». Причем влияние его настолько значительно, что порой оно становится невыносимой удавкой даже для того, кто по доброй воле принимает его. Хотя это можно счесть пережитком прежних времен, наличие такого мировоззрения и последствия его действия вполне реальны и осязаемы.

Автор «Цурэдзурэгуса» показывает поверхностный характер подобной «заботы о социальном статусе» в сравнении с теми изначальными ценностями, на которых она основана:

«Каждый желает оставить после себя неувядаемую славу, но даже если люди имеют высокий ранг и положение, это вовсе не обязательно означает, что они превосходят других. Даже последние бездари и невежи могут получить высокую должность и жить в роскоши, если они появились на свет в богатом доме и им сопутствовала удача. Было множество прекрасных людей, обладавших и добродетелями, и мудростью, но низкого происхождения, которым счастье в жизни так и не улыбнулось.

Навязчивое желание получить высокую должность настолько же бессмысленно, насколько и навязчивое стремление к богатству. Хотя в высшей степени желательно остаться в памяти потомков человеком, исполненным мудрости и блага, если мы внимательно посмотрим на это, то обнаружим, что любовь к репутации на самом деле проистекает от наслаждения славой. Но ни те, кто восхваляет, ни те, кто осуждает, не остаются в этом мире навечно, и слушающие их речи также вскоре уйдут. Так чьим же суждениям о себе следует придавать значение?

Далее, восхваление есть корень осуждения. В том, чтобы оставить после смерти доброе имя, нет никакой выгоды. Так что желание славы столь же бессмысленно, сколь и желание высокого положения».

В противоположность устремлениям амбициозных представителей японской аристократии и военного сословия (которые в этом ничем не отличались от аристократии и военных любой другой страны мира), простых японцев часто превозносят за добродетель скромности. Истоки ее также можно усмотреть в мистике синто, ведь простое и честное сердце становится священным обиталищем духа. В буддийском учении это положение получает более рациональную обработку, становясь своеобразным психологическим приемом, способствующим «более правильному» проживанию жизни. В некоторых пассажах «Цурэдзурэгуса» основания скромности и умеренности рассматриваются с точки зрения, в которой соединяются чувства и разум, простота даосизма и утонченность буддизма.

«Самое лучшее – не пытаться узнать все обо всем. Совершенные люди, даже зная что-то, не объявляют об этом во всеуслышание. Только невежда говорит так, словно ему известно абсолютно все. Даже если человек проявил выдающиеся способности в чем-либо, не стоит думать о себе как о производящем глубокое впечатление на окружающих. Лучше всего не говорить слишком много о том, что знаешь, и не рассуждать об этом до тех пор, пока кто-нибудь не спросит.

Японские борцы сумо в момент боя. XIX в.

Когда невежественные люди оценивают других людей и полагают, что знают то, что известно другим, они не могут быть правыми. Например, если человек, не обладающий большим умом, но хорошо играющий в шахматы, видит умного человека, с шахматами не знакомого, он считает, что этот человек не столь остроумен, как он. А когда он видит человека, искушенного во всех искусствах, кроме шахмат, он полагает себя лучше его. Это большая ошибка».

Выше, говоря о пути дзэнского воина, мы отмечали, что «отношение серьезности» являлось одним из психологических упражнений неоконфуцианства, системы образования, оказавшей за столетия ортодоксии при правлении самураев огромное влияние на сознание японцев. Система эта явилась одним из важнейших факторов в формировании нравственного самосознания японцев, в соответствии с которым о человеке надлежит судить не столько по содержанию его действий, сколько по тому состоянию «серьезности», по глубине преданности и концентрации, проявляющимся в действии. Вновь автор «Цурэдзурэгуса» размышляет об основных причинах, лежащих в основе такого отношения, отличающего японцев:

«В любом деле знатоки превосходят несведущих, даже если знаток не обладает такими талантами и способностями, какими обладает несведущий. Это происходит потому, что знатоки всегда относятся к своему искусству серьезно, а несведущие занимаются им ради развлечения.

Это относится не только к искусствам. Успех во всех делах зависит от целеустремленной серьезности, а в основе неудачи лежат капризы и прихоти».

Логическое распространение подобного отношения на практические дела ярко проявляется в так называемом ТКК, Тотальном контроле за качеством, способствовавшем взлету японской индустрии на недосягаемые высоты. Обоснование ТКК содержится уже в «Цурэдзурэгуса», где подробно и недву-смысленно указывается на необходимость постепенного доведения до совершенства искусства в любой области:

Кацукава Сюнсё. Актер в роли самурая. XVIII в.

«Однажды ученик, постигавший искусство стрельбы из лука, встал перед мишенью с двумя стрелами. Наставник сказал ему: “Начинающие не должны держать две стрелы, ибо, рассчитывая на вторую, проявишь беззаботность по отношению к первой. Каждый раз твердо реши для себя, что сможешь поразить цель одной-единственной стрелой, и не беспокойся о том, преуспеешь или нет”.

С двумя только стрелами и в присутствии учителя разве человек будет беззаботен? Он может и не сознавать, что сознание его ослабевает, но от учителя это не ускользнет.

Совет учителя применим к любому делу. Когда люди практикуют какое-либо искусство, они всегда думают, что у них будет возможность попробовать еще раз, поэтому они и не сознают, что в этот момент сознание их ослабевает. Ведь невероятно трудно действовать в непосредственной данности настоящего».

Хотя исторические корни и генезис многих конкретных аспектов японской культуры более-менее ясны и понятны, в целом реальные ситуации применения элементов традиционной психологии и культуры современными японцами невероятно сложны и разнообразны, поскольку каждый элемент имеет собственную историю, как правило, достаточно долгую и запутанную столетиями постоянных изменений в характере и способах его функционирования в жизни общества и отдельных его членов.

Одним из самых острых этических вопросов, возникших в ходе встречи японского бусидо и западного христианства, – это вопрос об отношении к убийству. Хорошо известно, что буддизм, равно как и христианство, гневно осуждает отнятие жизни у другого, с той лишь разницей, что буддизм, в отличие от более антропоцентричного христианского учения, распространяет такое отношение на все живые существа.

Тем не менее, и в буддизме, и в даосизме, и в конфуцианстве есть зафиксированные в канонических сочинениях основания, позволяющие пожертвовать жизнью одного человека ради спасения многих – речь идет о жестоком тиране. В христианстве есть собственная версия «священной войны», хотя детали ее могут оказаться различными в зависимости от теологического обоснования. В тантрическом буддизме есть даже особые заклинания, цель которых – помочь избавиться от злого деспота; некоторые китайские переводчики танской династии исключали их из своих переводов, но японские тантристы так или иначе сохраняли их, хотя они и редко ассоциируются со справедливостью. Хотя единственными войнами в старой Японии, «вдохновленными» буддийскими учениями, были народные восстания, перед глазами сегодняшних обывателей в телевизионных сериалах по-прежнему предстают порочные даймё, на службе у которых находятся кровожадные убийцы – приверженцы тантрического буддизма.

XII и XIII столетия стали свидетелями нескольких весьма значительных реформаторских движений в японском буддизме. Речь идет о возникновении дзэнской школы, школы Синсю и Нитирэна. Одной из ярких особенностей ранних дзэн-буддизма и Синсю было отвергание стремления к материальному, позаимствованного японским буддизмом у синтоизма. Учитель Государства Мусо Сосэки, живший в XIV столетии, один из наиболее выдающихся представителей дзэн-буддизма всех времен, являлся, быть может, самым непримиримым критиком «молитвы о выгоде». Советник одного из основателей второго сёгуната, Мусо отвергал также принцип оправдания вместо справедливости при ведении справедливой войны. Так, в своем знаменитом «Мутю мондо», по-прежнему одном из самых читаемых сочинений по дзэн-буддизму, Мусо говорит брату сёгуна:

«То, что сейчас люди взирают на вас как на своего военачальника, есть всецело результат прошлых добродетелей. Тем не менее, по-прежнему есть такие, кто противостоит вам, и лишь немногие из ваших вассалов без всякой корысти следуют за вами. Когда я вижу это, мне представляется, что в вашем прошлом все-таки недоставало благих причин. Поэтому как можно говорить, что ныне вы совершаете слишком много хороших дел?

Если вы сравните свои преступные деяния со своими добродетелями, чего, как вы полагаете, окажется больше? А скольких людей уничтожили вы как врагов? Куда отправиться уцелевшим семьям и слугам? И среди преступлений ваших не только гибель врагов, но и гибель ваших союзников».

Утагава Куниёси. Ядзама Кихэй Мицунобу несет шлем и капюшон на острие алебарды нагината. XIX в.

Даже если отвлечься от всего остального, нельзя не восхититься мужеством Мусо, говорившего такое воину – а ведь перед ним был брат самого сёгуна. Несмотря на свой высокий ранг Учителя Государства, вряд ли он мог быть уверен, что неудовольствие сёгуната прямым или косвенным образом не повлечет за собой гибель или ссылку. Если верить буддийской «Сутре цветочной гирлянды», одному из главных классических источников дзэнской мысли, подобное мужество проявляет только тот, кто пребывает в состоянии пробуждения, известного как «бесконечная радость».

Несомненно, были и такие военные и политические советники, кого ни в коей степени не устраивали благочестивые и милосердные действия новых властей. В истории Азии подобное происходило не так уж редко. Многие известные военачальники и создатели империй и в Индии, и в Китае, становились ревностными буддистами в стремлении искупить свои грехи, накопленные за годы кровопролития. И результаты бывали разные.

Нечто похожее по-прежнему происходит в корпоративных войнах и прочих сферах, где правят противостояние и конфликты. Если говорить о международной политике и экономике, значительно возросшую за последние годы японскую помощь другим странам зачастую интерпретируют именно в этом плане.

Пожалуй, ничто не свидетельствует в большей степени о глубоких идеологических расхождениях между Японией и Западом, чем тот факт, что, несмотря на более чем столетнюю миссионерскую деятельность, очень немногие японцы приняли христианство. Если бы в конце XVI – начале XVII столетий сёгуны не выступили против христианства и не подавили бы его, ситуация могла бы быть совершенно иной.

Но сёгуны, осознавшие, какие на самом деле политические и экономические цели преследуют европейцы под прикрытием христианских миссий, видимо, не имели другого выбора, кроме как отвергнуть их инициативы. Одним из наиболее необычных и вместе с тем информативных документов в этом плане является трактат, написанный уже неоднократно упоминавшимся нами Судзуки Сёсаном по повелению сёгуна. Сёсан ставил своей целью опровергнуть христианскую доктрину ввиду непрекращавшейся волны мятежей и протестов со стороны японских христиан.

Утагава Куниёси. Масэ Тюдаю Масааки, целящийся из лука. XIX в.

Это во многих отношениях примечательное сочинение, отличающееся от большинства других «антиевропейских» высоким уровнем обоснованности суждений, не только полемическое по своему характеру и, кстати, не более непримиримое по духу, чем критика упадка буддийского учения тем же автором. В нем выражается удивление поверхностностью христианской доктрины в сравнении с обширностью и глубиной буддийской мысли, бесстыдством и слепым фанатизмом миссионеров, осуждаются их жадность и непримиримость как в духовной, так и в материальной сфере. Это сочинение, одно из самых ранних по внешним связям феодальной Японии, представляет собой огромную ценность не только как религиозный трактат, но и как политический документ. Некоторые его фрагменты представлены ниже. Они дают нам поистине бесценные сведения о том, как японцы и португальцы воспринимали друг друга, и показывают реакцию японцев на давление извне.

1. «Если верить тому, что я слышал о христианском учении, то у них есть великий Будда, которого они называют Богом, он – единственный Будда, властитель мира и господин над всем. Он – создатель мира и всех существ. Этот Будда явился в мир в какой-то далекой стране около шестнадцати столетий тому назад, чтобы спасти людей. Имя его было Иисус Христос. Люди же других земель, не зная об этом, почитают не обладающих никакими достоинствами Будду-Амитабху и Гаутама-Будду, что есть вершина глупости.

Опровержение: если Бог, властитель мира, сотворил все земли и всех существ, то почему он прежде пренебрегал бесчисленными народами и не являлся им?

С тех пор как открылись земля и небо, будды прошлого, настоящего и будущего вновь и вновь приходили в мир, чтобы спасти живые существа. Как вы думаете, сколько сотен миллионов лет это длится? Какие же есть основания утверждать, что Бог за все это время ни разу не появлялся в других землях и только недавно пришел в какую-то далекую страну?

Если Бог – властитель мира, то он, несомненно, не слишком усерден, если он позволяет, чтобы множество созданных им народов попадали под власть низших будд и давали им возможность распространять свои учения о спасении живых существ с тех самых пор, как возникли земля и небо. Поистине, этот Бог – недалекий Будда.

Далее, они утверждают, что Иисус Христос пришел в этот мир и был распят обычными людьми из низшего мира. И это властитель мира? Разве может быть что-либо более непоследовательное?

Христианам неведомо пробужденное состояние истинной таковости изначального понимания. В своем невежестве они избрали только одного будду и поклоняются ему. То, что они преступным образом явились в нашу страну и распространяют дьявольские учения и ложные принципы, не избежит небесной кары.

Есть немало невежественных людей, которые не в состоянии быть просто последовательными и которые, в слепом поклонении этому учению, отказываются от своих жизней. Разве это не позор для государства? Невозможно осмелиться даже предположить, как это повлияет на образ нашей страны в глазах соседей».

Хотя иногда буддизм и называют японской религией, по сути своей – это учение подлинно интернациональное. Заметное отличие японского буддизма от европейского христианства заключается в том, что первый не связан с жизнью исторического Гаутамы столь же прочными эмоциональными узами, как последнее – с рождением Христа. В буддизме Махаяны явление живого будды не считается столь же уникальным историческим событием, как явление Христа в глазах христианской церкви. Скорее явление Будды есть бесконечная, вездесущная возможность, становящаяся реальностью в зависимости от конкретных условий. Будда воспринимался как отражение, или отражающий, вечных истин, стремиться к которым может каждый. Позицию дзэн-буддизма в этом отношении ярко олицетворяет знаменитое высказывание одного китайского наставника, который заявил, что постигает учение из того же источника, что и будды.

Утагава Куниёси. Портрет добродетельного самурая. 1852

Одной из родственных исторических черт буддизма и христианства было то, что и то и другое учение порвали с родовыми традициями тех культур, в которых они возникли, – индуизма и иудаизма соответственно. Не будучи привязанными к государству и семье, буддизм и христианство уже в древности обрели универсальную доктрину, разрывавшую расовые, национальные и культурные ограничения. Отметим, однако, что привычка перекраивать все на свой лад столь сильна в человеке, что и в японском буддизме, и в европейском христианстве вокруг различных патриархов, евангелий, церквей, школ и сект действительно возникли новые формы «псевдонационализма».

В то время, когда Судзуки Сёсан писал свой антихристианский трактат, псевдонациональные элементы в буддизме и христианстве были особенно сильны вследствие своей тесной взаимосвязи с политическими, экономическими и географическими условиями. Христианских миссионеров подозревали в поддержке европейских колониальных целей; и даже миссионеры, занимавшиеся исключительно проповедью Евангелия, зачастую нисколько не интересовались буддийским учением за пределами того, что могло послужить их интересам. Несомненно, что причиной нежелания японских военных властей видеть на своей земле слишком много иностранцев и их посланников стала не только прихоть.

Что же касается буддистов, то они, как правило, приветствовали дружественные и сердечные отношения между самыми разными школами и сектами, в том числе и теми, что слились с синтоизмом. Некоторые из них проповедовали учения и практики, настолько же отличающиеся внешне от буддизма, насколько последний отличался, скажем, от христианства. Однако буддийская концепция целесообразности служила достаточным основанием для того, чтобы принять в тело учения их всех. Поэтому буддисты были просто поражены и ошеломлены агрессивностью и догматизмом европейских христианских миссионеров, особенно в свете того, что их учение, как они его воспринимали – о местном божестве, претендующем на то, что оно правит всем миром, – на самом деле казалось им чрезвычайно поверхностным и неглубоким.

Это не значит, конечно, что интеллектуальный уровень иезуитов позволял им обращать в свою веру лишь париев, крестьян и торговцев. Просто японцев они, видимо, считали тогда, в начале XVII столетия, невежественными язычниками, пребывающими во мраке средневековья, с которыми нет смысла обсуждать «Сумму теологии». Их собственное же знание буддийского учения никоим образом не позволяло им одержать верх в диспутах с дзэнскими наставниками. В конечном счете духовные и политические аспекты взаимоотношений двух культур слишком зависели от субъективного и объективного опыта каждой из сторон.

Утагава Куниёси. Сумино Дзюхэйдзи Цугуфуса изображен в спальне Моронао, куда он ворвался раньше других воинов. XIX в.

Что касается лидеров Японии, то для них достаточно было понять, что перед ними люди, ничуть не лучшие всех прочих, явившиеся с историями о том, что японцы должны отдаться под их власть во имя Бога, их Бога, который тоже был ничем не лучше, чем какой бы то ни было другой. Обида японцев отчасти сравнима с обидой и негодованием тех народов, которых позднее японские милитаристы, вдохновляемые синтоизмом, пытались убедить, что они должны позволить японцам решать за них их проблемы. Ведь воинственные приверженцы синто заявили, что именно японцам, наследникам богини солнца Аматэрасу, возведенной в ранг высшего божества, надлежит править миром.

Транскультурное мировоззрение буддизма не позволяло примириться с этим. Судзуки Сёсан, вполне осознавая свой патриотический долг опровергнуть христианскую доктрину, тем не менее, пользуясь случаем, рассуждает и о буддийской доктрине. Сопоставив наднациональное величие буддийской доктрины спасения с в высшей степени политизированной агрессивной позицией христианства, он обращается к непостижимой возвышенности невыразимого дзэнского учения, столь разительно отличающейся от строгой доктринальности христианства. Вначале он сравнивает представления буддизма Махаяны и христианства о космосе, а потом с дзэнских позиций разоблачает и саму психологию догматизма:

«2. Главная цель, с которой будды прошлого, настоящего и будущего приходят в этот мир, заключается в том, чтобы вести живые существа к пробуждению. Вот почему говорят, что они “указывают непосредственно на человеческое сознание, чтобы люди могли узреть его сущность и пробудиться”.

Когда Гаутама пришел в этот мир, то через двенадцать лет напряженных и мучительных исканий и практики, в восьмой день последнего месяца года, взглянув на утреннюю звезду, он постиг подлинную сущность всех вещей. После чего он покинул горы.

Потом, когда Будда произнес все проповеди, на которых основаны сутры, он поднял цветок над головой, желая показать его всем собравшимся. Все молчали. И только святой Кашьяпа улыбнулся в ответ. Тогда Будда сказал: “Я обладаю сокровищницей очей истины и непостижимым сознанием нирваны. Подлинная сущность неопределима; непостижимые учения не основываются на словах, но передаются помимо их. Это я вверяю Кашьяпе”.

После Кашьяпы учение передавалось от одного преемника к другому, пока оно в конце концов не пришло в Японию, где по-прежнему сохраняется принцип передачи его от сознания к сознанию.

С другой стороны, то, чему учат христиане, имеет в своей основе только рельность существования, что лишь увеличивает мысли, тревоги и чувственные эмоции, якобы ведущие их к “создателю вселенной”. На самом деле их учение лишь усиливает силу привычек, заставляя людей вращаться в колесе земных забот и при этом пребывать в уверенности, что здесь и пролегает путь к пробуждению.

Явиться в нашу страну и пытаться противопоставить нашим учениям столь бестолковые и пустые идеи и взгляды – все равно что воробью пытаться сравниться размахом крыльев с фениксом или светлячку рассказывать луне о том, что такое свет».

Приведенный выше фрагмент начинается с традиционной дзэнской легенды об установлении незримой и неизмеримой связи между Буддой и одним из его главных учеников, святым Кашьяпой Старшим. Легенда выражает буддийское учение о том, что сформулированные доктрины есть лишь приемы, призванные вызвать особое восприятие, приемы, которые не следует возносить в ранг абсолютных истин. Каждый знает, что субъективные впечатления и чувства невозможно адекватно выразить в словах; этому же следует и дзэнское учение, настаивающее, что опыт и переживание чистого сознания невозможно постичь, даже ознакомившись с описаниями его этапов или результатов; его можно верифицировать только непосредственным опытом.

Т. Энами. Японский воин в старых доспехах. 1902

Хотя эта тема особенно подчеркивается именно в дзэн-буддизме, как «безмолвном учении», она не является исключительной прерогативой дзэн, но присуща всей буддийской скриптуральной традиции. Дзэнские наставники неустанно напоминали об этом, чтобы противостоять психологическим и политическим привязанностям к внешним верованиям и догмам, фиксациям сознания, скрывающим от людей подлинную сущность форм, и тем чувствам, которые идут вразрез с изначальными целями буддийского учения. Учение становится политизированным именно вследствие таких чувств, поскольку борьба различных школ и сект не может происходить без установления взаимосвязи территориальных и собственнических интересов с догмами, верованиями и ритуалами.

Дзэн-буддизм говорил о первостепенной важности передачи невыразимого «от сознания к сознанию», а не формального наследования учения. Однако это не имеет ничего общего с «духовной телепатией», как обычно представляют. В китайской дзэнской традиции передача учения «от сознания к сознанию» уподобляется двум зеркалам, отражающим друг друга, между которыми нет никакого предмета. Есть также классический дзэнский метод, известный как «встреча двух сознаний в особой сфере», которая может быть абстрактной или конкретной, но всегда символической. Однако эта практика в конце концов также стала жертвой той самой затейливости и усложненности, что отличала и доктринальные подходы.

Выражение «передача сознания через сознание» (и син дэн син) благодаря дзэн-буддизму вошло в обиходный язык: в различных искусствах так стали называть содержание, выходящее за пределы формальных структур, доступное пониманию и входящее в жизнь только через опыт сознания. Иногда оно также используется в более «вульгарном» смысле – когда речь идет о совпадении восприятия или мыслей разных людей, совпадении более точном, чем можно было бы ожидать. Изначальный же «дзэнский» смысл выражения вполне конкретен и определенен: передача дзэн от сознания к сознанию посредством объективного опыта.

Позицию христианства, против которой выступает здесь дзэнский наставник, отличает фиксация на предположении о реальности существования, причем не только в смысле содержания догмата, но и в смысле побудительного мотива догматического мышления. Буддийская метафизика не ограничивается простым разделением существования и не-существования, или реальности и не-реальности, поэтому Судзуки Сёсан не просто критикует христианский реализм с собственных философских позиций. Буддизм имеет дело с психологическими последствиями метафизических понятий, выливающихся в сформированные жизненные привычки и отношения, и критика Сёсаном наивного реализма европейского материалистического сознания направлена не только против христианства. Традиционно примерно в том же духе ставились под сомнение и положения иных азиатских философий, таких, как, например, конфуцианство.

Утагава Куниёси. Три популярных актера: Гокуин Тиэмон, Ясуно Хэйбэй и Хотэй Итиэмон. XIX в.

По иронии, объяснение Судзуки Сёсаном побудительного мотива «создания Создателя» для того, чтобы справиться с тревогами, порождаемыми сознанием, по сути очень походит на позицию одного из самых известных защитников христианства XX столетия – швейцарского психоаналитика Карла Юнга. Однако, хотя Юнг и заявлял о своем несогласии с самонадеянным авторитаризмом в религии, он не сделал из собственной психологической аргументации вывода о том, что метафизические положения могут меняться точно так же, как и привычно ассоциируемые с ними психические факты.

В отличие от Юнга, дзэнский наставник Судзуки Сёсан ярко показывает, насколько отличны по своей глубинности открытое сознание буддийских наставников и закрытое догматическое сознание христианских миссионеров. Образы воробья и феникса, светлячка и луны принадлежат даосской традиции – посредством таких метафор даосы издревле критиковали приземленных, нацеленных на материальное конфуцианских политических мыслителей с их строго фиксированными системами и понятиями. Даосы придерживались гораздо более широких взглядов, нежели ригористичные и самоуверенные конфуцианцы. Именно поэтому дзэнские наставники, наследники даосской мысли, легко усматривали те же самые интеллектуальные и духовные пробелы в доктринальном христианстве, как оно проповедовалось миссионерами.

В следующей главе Сёсан вновь прибегает к традиционному буддийскому обоснованию, но на этот раз с целью защиты исконной японской религии:

«3. Я слышал, что они говорят, будто неправильно почитать божеств (ками), и что мы делаем это только потому, что не знаем Бога.

Опровержение: Япония – божественная страна. Появиться на свет в божественной стране и не почитать божеств было бы в высшей степени непочтительным.

Говорят, что приведение духа к гармонии с окружающим миром формирует близость, а полное пробуждение во всех отношениях способствует спасению живых существ. Поэтому в прежние времена (будды) в виде божеств приходили в эту страну, чтобы смягчить сердца людей и указать им на подлинный Путь.

Различие между божествами и Буддой такое же, как между волнами и водой. Пробужденное состояние истинной таковости фундаментального понимания приходит в сознание людей, чтобы освободить их. Поэтому почтительное отношение к божествам есть также выражение благодарности этому пробужденному состоянию.

Например, если вы почитаете правителя государства, само собой разумеется, что вы почитаете также и всю иерархию в управлении и обществе. И все это – из-за почтения к тому единственному, находящемуся на вершине. Разве на самом деле не учат христиане тому, что вполне естественно почитать находящегося на вершине и ни во что не ставить всех, кто стоит ниже?»

Один из первых японских буддийских наставников и величайший деятель культуры Кукай неоднократно говорил, что собственные японские божества воплощают собой космические истины, олицетворяемые буддами. Исконные японские божества вошли в тело буддийской религии в качестве защитников, покровителей и даже пробужденных существ, проявлений космических принципов. Эта идея находит свое развитие и в «Сутре цветочной гирлянды», которую Кукай привез в Японию из Китая. Такому же синкретическому подходу буддисты следовали и в других странах Азии, при общении с другими народами и культурами.

В данном случае Судзуки Сёсан, в классическом дзэнском стиле, объясняет значимость божеств с психологической точки зрения, а именно – какое влияние оказывает почитание этих божеств на умы верующих.

Опыт буддийского пробуждения и почтительного отношения к высшему Судзуки Сёсан окружает синтоистско-конфуцианским ореолом, что вполне естественно, поскольку речь идет о политическом противостоянии с другой идеологией, и рисует его в качестве основания социального порядка. Этот момент мог быть непонятен христианским миссионерам скорее в теологическом, нежели политическом плане, но Сёсан был убежден, что утверждение проповедуемого миссионерами монотеизма подорвет японские общественные устои, поскольку в христианстве абсолютизируется один источник власти и авторитета и не признаются промежуточные. Для сознания, привыкшего к иерархии, это равнозначно хаосу; несомненно, что Сёсан и понятия не имел, что у христиан есть свои культы святых и утверждаемые королями и аристократией, претендующими на звание «помазанников божьих», соответствующие идеи и институты.

Утагава Куниёси. Токуда Магодаю Сигэмори, притаившийся за высокой ширмой с изображением птицы. XIX в.

Следующая глава сочинения Сёсана также «синтоистская» – идея божества экстраполируется в ней на естественный миропорядок. В ней также четко просматривается даосское влияние, опосредованное неоконфуцианством и дзэн-буддизмом. Характерное для синтоизма почтительное отношение к окружающему миру основано на чувстве благодарности в равной степени как за мир энергии и материи, так и к нему самому; для западной же христианской традиции более характерна благодарность за материальный мир, но не к нему как таковому.

Вследствие односторонности христианской позиции европейцы не мучались проблемами совести, по максимуму эксплуатируя природу, до тех пор, пока нанесенный ей урон не стал столь очевиден, что стал угрожать самому существованию человека и тем самым активировал инстинкт самосохранения – то самое чувство, на котором основана самая духовная суть синтоизма. Хотя Сёсан видел западную техническую мысль лишь в самой начальной и еще достаточно примитивной форме, он, тем не менее, сумел уловить коренящееся в западной психологии противоречие.

«4. Я слышал, что они говорят, будто японское поклонение луне и солнцу неправильно, что это лишь источники света, озаряющие мир, и что мы почитаем их потому, что не знаем Бога.

Утагава Куниёси. Коно Мусасино ками Моронао в полном церемониальном облачении, убегающий в страхе. XIX в.

Опровержение: тело человека составлено из элементов, воплощающих пассивную и активную энергии. Солнце – это воплощение активного начала, луна – воплощение пассивного начала. Как может жить тело без активной и пассивной энергий? Поскольку они есть исток нас самих, нашей почтительности всегда будет недостаточно. Тот, кто полагает, что пассивное и активное начало бесполезны, пусть не пользуется ни водой, ни огнем.

Едва ли в силах человека воздать должное солнцу и луне за их небесные благословения. У человека два глаза, дарующих ему свет, так разве в нем не воплощены добродетели солнца и луны? Раз христиане говорят, что почитать солнце и луну бессмысленно, так почему бы им в таком случае не закрыть навечно глаза? Они просто не ведают, что такое правильное обоснование. Поистине, они глупы».

Под влиянием западного материалистического духа японская индустрия тоже нанесла урон и разрушения окружающей среде, как в местном, так и в планетарном масштабе, тем самым утратив дух синто, который так ярко выражен Судзуки Сёсаном. Именно поэтому рационализированный синтоизм дзэнского наставника Сёсана, каким бы простодушным и наивным он ни казался, имеет сегодня значение для будущего мировой культуры не меньшее, чем в XVII столетии, когда было написано это сочинение. Европейцы тогда только вступали на путь передовых промышленных технологий, и впереди шли те, кто более не верил, что окружающий мир наполнен божествами и духами, коих следует почитать и благодарить. Древний языческий мир представлял теперь царство неодушевленной материи и силы, которые следует покорять и продавать любым способом, чтобы извлекать наибольшую прибыль.

В оказавшейся открытой западному влиянию Японии XIX столетия, когда после вековой политики закрытости, проводившейся сёгунатом Токугава, вновь возобновились и политические отношения с другими странами, и миссионерская деятельность, рационализм и технический прогресс обычно ассоциировались именно с христианством, но христианство, представшее перед японцами XVII столетия, гораздо охотнее рассуждало о сверхъестественных, чем механических, чудесах.

Возможно, иезуиты полагали, что синтоистской японской душе именно это покажется привлекательным, но для Сёсана, по крайней мере, наличие многих схожих чудесных историй в японской традиции явилось еще одним аргументом против христианства. Буддизм уже давно придал сверхъестественному статус относительной истины, не дополняя его той воображаемой связью с истиной абсолютной, которую склонен устанавливать наивный разум, сталкиваясь с тем, что нельзя объяснить, но и невозможно отрицать. Отвечая на христианские предания о чудесах, Сёсан говорит:

«5. Я слышал, что христиане, как правило, почитают чудеса и приписывают их величию Бога. На самом деле они придумывают всевозможные хитрости и уловки, чтобы дурачить людей.

Если бы чудеса стоило ценить, то следовало бы и почитать правителя обманщиков. Лисицы и барсуки в этой стране тоже творят чудеса.

Говорят, что, когда бог Индра сражался с царем титанов, титан потерпел поражение и спрятался со своими 84 000 последователей в отверстии в корне лотосового цветка. Что же, такие чудеса христиане тоже почитают?

Шесть психических сил – это ясное видение, ясный слух, соединение с другим сознанием, знание о прошлых жизнях, свободное сознание и знание о конце психической зависимости. Первыми пятью обладают искусные гипнотизеры и неосвобождающие учения. Однако сила знания о конце психической зависимости недоступна ни искусным гипнотизерам, ни неосвобождающим учениям; это – просветленное знание, где заканчиваются все психические привязанности.

Поэтому в шести силах будд нет ничего чудесного. Вот почему сказано, что в учении Будды нет чудес. Не знающие эти принципы могут быть одурачены искусными гипнотизерами и неосвобождающими учениями.

Шесть сил пробужденного – это беспрепятственное видение форм, беспрепятственное слышание звуков, беспрепятственное ощущение запахов, беспрепятственное различение вкусов, беспрепятственное осязание вещей и пребывание в мире феноменов без прикосновения к чему-либо, подобно отражению зеркала.

Актер в самурайских доспехах. Судзуки Синъити. XIX в.

Когда сознание едино с космосом, человека называют свободным обладателем шести сил, следующим Пути. В сутрах сказано: “Лучше отдать одному-единственному, не-сознающему и следующему Пути, чем всем буддам прошлого, настоящего и будущего”. Практикующие учение Будды изучают этот Путь. Чудеса им ни к чему».

Хотя некоторые дзэнские наставники действительно обладали сверхъестественными способностями, такими, как, например, предвидение или умение читать чужие мысли, они, как правило, скрывали их, дабы не пробудить в людях чувства зависти и страха. Описание Сёсаном шести сил пробужденного заимствовано из «Записей Риндзай» («Записи бесед Линьцзи»), классического китайского сочинения, очень популярного в японских дзэнских школах. Самураи, практиковавшие дзэн-буддизм, особенно почитали школы Риндзай, так что эта книга об основателе школы пользовалась непререкаемым авторитетом в японской традиции.

Подобный подход к «сверхъестественным силам» делает ненужным даже вопрос о каком бы то ни было обосновании того, существуют они или нет, и по двум причинам. Во-первых, он имплицитно подразумевает, что сознание само по себе есть непостижимое чудо; если попытаться довести анализ до логического конца, мы все равно не поймем, как мы сознаем, но тем не менее сознаем. Во-вторых, в основе дзэнского подхода к сверхъестественному лежит более важный момент – чистота и объективность сознания, необходимые для трезвой оценки и самого вопроса, и его практической ценности для человеческой жизни.

Один аспект синтоистской и буддийской мысли вплоть до недавнего времени казался европейцам «пограничным» между естественным и сверхъестественным, или рациональным и иррациональным. Речь идет об изначальном ощущении родственной близости человека, с одной стороны, и животных и растений – с другой. Это напоминает христианам о язычестве и колдовстве, которым церковь противостояла всей мощью своей организации и в Европе, и в колониях Нового Света.

Утагава Куниёси. Амакасу Оми-но-ками. XIX в.

Для буддистов же Дальнего Востока христианские представления о том, что среди всех живых существ только человек обладает душой, кажутся невероятно субъективными, пристрастными и безосновательными. Подобный вывод был бы логичным при допущении, что в естественном мире вовсе нет живого духа, но для того, кто не принимает такого допущения, он представляется абсурдным. В последнее время растущее на Западе понимание опасности экологического кризиса возвысило в глазах европейцев синтоистско-буддийскую концепцию единства и гармонии всего живого, по крайней мере в плане признания ее психологического воздействия на взаимоотношения человека с его технологиями к жизни в целом.

Дзэнский наставник Судзуки Сёсан четко показывает различие японского и европейского мироощущения. Христианская доктрина постулирует глубокое различие между душой человека и душой животного. Однако Сёсан идет дальше. Он ставит под сомнение христианское учение о вечности человеческой души. Какой смысл создавать вечные души, если они могут оказаться злыми и тем самым обреченными на вечное страдание? Идея сострадания настолько глубоко вошла в ткань буддийского учения, что христианская концепция представляется буддисту жестокой и беспощадной. Сёсан сравнивает христианские представления о душе с индуистскими, которые он считает превосходящими христианство, но уступающими буддизму.

«6. Я слышал, что христиане говорят, будто животные не обладают подлинной душой, поэтому их души умирают вместе с телом. Человеческие же существа обладают истинной душой, созданной Творцом, поэтому, даже когда их тела умирают, души не погибают: в зависимости от того, творил человек добро или зло в этой жизни, душа предается наслаждению или же обрекается на муки и страдания. Для тех, кто творил добро, он создал мир нескончаемого наслаждения, называемый Раем, и посылает туда их души. Для тех же, кто творил зло, он создал мир страдания, называемый Адом, и отправляет их души туда и подвергает их мучениям.

Если он создал души людей и животных различными, то почему же он также сотворил зло в человеческих душах и почему он бросает их в Ад? Если это действительно так, то получается, что проклятие – всецело во власти Творца.

Когда Гаутама пришел в этот мир, в далекой Индии процветали учения и философия, не открывающие путь к освобождению. Школы накопили огромные знания и проповедовали всевозможные взгляды. Речи некоторых школ, быть может, и напоминали то, что говорил Будда, но, поскольку взор их был замутнен, они оставались пустыми разговорами.

Учение санхья говорило о двадцати пяти реальностях, под которые подпадало все существующее в мире. Первая реальность называлась “неведомой реальностью”. Хотя она существовала еще прежде земли и неба, прежде добра и зла, хотя она недоступна ни чувственным ощущениям, ни восприятию, ни познаванию и потому на самом деле не может быть даже поименована, тем не менее она зовется “неведомой”. Неведомая реальность вечна, ее не затрагивают ни рождение, ни существование, ни изменения, ни исчезновение.

Двадцать пятая реальность называется “реальностью духовного «я»”. Так именуется сознание смертного человека, которое можно назвать также духом или душой. Учение школы говорит, что оно вечно.

Между этими двумя вечными реальностями располагаются еще двадцать три другие реальности, которые являют собой воплощение изменений мира, таких, как добро и зло, счастье и несчастье. Это называется “смешанными феноменами”».

Когда духовное «я» производит различные феномены, неведомая реальность изменяется, чтобы формы их проявились, поэтому все изменения в строении мира на самом деле производятся возникающими в духовном «я» чувственными ощущениями. Если духовное «я» не порождает чувств и возвращается в неведомую реальность, взаимные изменения сложных феноменов навсегда прекращаются, и спонтанно реализуется блаженство несозданного. Учение школы говорит, что, даже если физическое тело приходит в упадок и умирает, духовное «я» не погибает, подобно тому, как хозяин дома покидает его, когда дом сгорел дотла.

Учителя, придерживавшиеся подобных взглядов, проповедовали различные системы обоснования, но когда, в конце концов, они встретились с Буддой, все они непосредственно постигли собственную сущность и стали его учениками. Эти христиане не достигли даже уровня неосвободившихся индусов, но при этом пребывают в уверенности, что их учение истинно. Поистине, они подобны лягушкам, живущим в колодце (которые не знают, насколько на самом деле необъятно небо).

Идея о вознаграждении и наказании в последующей жизни не была, конечно, чужда японским буддистам. Что было глубоко противно им, так это идея о полной окончательности вознаграждения или наказания. Христианская модель линейного времени, в соответствии с которой у души есть только один-единственный шанс в земной жизни – или она обретает вечное спасение, или получает вечное проклятие, – резко контрастировала с буддийской цикличной моделью, позволявшей рассматривать человеческую судьбу с трансперсональной и трансродовой точки зрения.

Утагава Куниёси. Энъя Ханган Такасада в полном церемониальном облачении, застыл в угрожающей позе. XIX в.

Буддийский подход предполагает наличие у сбившейся с пути истинного души гораздо большего количества возможностей обрести спасение, чем то, что, видимо, предлагала религия «кнута и пряника» португальских миссионеров. Вот почему Судзуки Сёсан вновь обвиняет в конце христиан в узколобом фанатизме, прибегая к хорошо известному даосскому образу лягушки, живущей в колодце и полагающей, что небо на самом деле таково, каким оно открывается со дна.

В заключительной части своего сочинения Судзуки Сёсан доходит и до политических причин той яростной полемики, которая развернулась между европейцами-христианами и японцами-буддистами и синтоистами. Миссионеры предстают в его изображении обманщиками и разрушителями устоев, но не меньше достается и их японским последователям, поддерживающим и вдохновляющим чужеродное учение. Японских христианских мучеников Сёсан осуждает в том же духе, что и современные японцы, когда они говорят о ком-либо дамасарэта хо га варуи, «обманутые были неправы». В данном случае подразумеваются люди, которых попросту одурачили, то есть заставили бесцельно гоняться за высокими идеалами. В результате они не только теряли самих себя, но и, преследуя свои ложные цели, причиняли беды и страдания другим (мэйваку о какэта).

«7. Христианские учителя и иже с ними, в последнее время прибывающие в нашу страну, не страшатся Пути Неба; утверждая собственного Творца мира, они разрушили святилища синто и буддийские храмы, они дурачат людей всевозможными пустыми разговорами. Все это есть часть их плана, посредством которого португальцы хотят прибрать к рукам Японию.

Наши собственные ложные учителя были все заодно, они называли себя “Ирмао-падре” и привлекали к себе многих последователей. Они говорили, что будды нашей страны не есть будды, что солнце и луна – всего лишь падшая природа и что они не источают божественный свет. Преступления их были очень серьезны и не могли избегнуть кары Неба, кары будд, кары духов и кары людей. Всех их повесили.

Чувство вины за это наполняет сердца многих из тех, кто следовал за ними. Я не знаю, сколько тысяч их погибло. Однако все это случилось не по указу властей, но по самому провидению. Они узурпировали Путь Неба, произносили ложные речи и тащили в ад бесчисленное множество людей. В итоге своими злыми, порочными и беспринципными деяниями они привели самих себя к гибели.

Если бы эти учителя на самом деле источали божественный свет, то убийство даже одного из них означало бы нанесение смертельного оскорбления Пути Неба. В нашей стране было казнено бесчисленное множество христиан, и какое проклятие за этим последовало? Сколько бы раз они ни приходили сюда, пока существует Путь Неба, они, без сомнения, будут всякий раз уничтожать самих себя. Необходимо понять это».

Хотя здесь Судзуки Сёсан, несмотря на свою приверженность буддийскому учению, негодует в истинно синтоистском духе, это отчасти можно объяснить тем, что по сути сочинение его есть реакция на иностранное вторжение, а не просто выражение спонтанной ксенофобии. Действительно, в глазах сёгуната европейская угроза выглядела столь значительной, что после того, как в XVII столетии Сёсан написал свой антихристианский трактат, Япония оказалась на двести с лишним лет практически полностью закрытой для Европы – и в духовном, и в экономическом, и в политическом плане. Ощущение обмана со стороны агрессивных западных держав сохранилось в Японии и в XIX веке, когда страна вновь открыла себя внешнему миру по настоянию Соединенных Штатов, пригрозивших в случае необходимости начать торговые отношения при помощи оружия.

Принимая всю условность подобного сравнения, можно все-таки сказать, что в некоторых отношениях взаимодействие Японии с Западом ненамного ушло вперед по сравнению с периодом столетней, или даже трехсотлетней давности. Ярким примером тому является тот факт, что обе стороны постоянно рассматривают себя как «противостоящие друг другу». А отсюда и формирование определенного стиля и типа взаимоотношений. С буддийской точки зрения, едва ли разумно рассуждать в конвенциональной плоскости международной конкуренции и борьбы, когда на самом деле проблема вовсе не в каком-то конкретном народе или системе, но в невежестве, алчности и агрессивности, одинаковых повсюду. Надеемся, что понимание этого откроет, быть может, единственно возможный путь в будущее между Сциллой подрывающих доверие эмоций, проистекающих из западных антияпонских настроений, и Харибдой таких же антизападных чувств в Японии.

Кризис дзэн?

Невежество и ложный след. Искусственный эзотеризм. Отличие бусидо от буддизма. Взаимоотношения с синто. Воинственность в японском обществе и психологии японцев

Дзэн-буддизм и японские боевые искусства безусловно связывает общий исторический опыт, однако столь же несомненно, что их духовное родство никогда не было полным. Попытка использовать существовавшие исторические связи для того, чтобы вплести буддийское учение в ткань боевых искусств как таковых, вполне можно считать одним из ярких проявлений классического искусства стратегического обмана. Это может показаться странным, но в современной Японии, где, казалось бы, общепризнанно влияние дзэн-буддизма на культуру страны и даже формирование национального характера, так и не появилось практически ни одного критического исследования дзэн-буддизма.

Обзор академических и религиозных сочинений на эту тему сразу же открывает перед нами простой факт: аутентичная информация по данному вопросу в высшей степени ограниченна и фрагментарна. Более того, огромные пробелы существуют не только в классической литературе, но даже там, где речь идет о современном дзэн-буддизме, несмотря на то что источники легко доступны, а языковой барьер, безусловно, не столь велик, как в случае с классическими сочинениями. Некоторые причины такой ситуации лежат на поверхности – дело в узости как религиозного, так и академического подходов.

Политические, или социальные, причины столь избирательного подхода к изучению дзэн-буддизма также весьма разные – от спе-цифических интересов конкретных групп людей до невольных штампов в системе общественного образования. В любом случае, о языковых и познавательных барьерах говорить не приходится просто потому, что средний европеец не обладает уровнем, достаточным для восприятия дзэн-буддизма, Японии или японского языка; точно так же и средний японец вряд ли способен адекватно постичь христианство, Запад или западные языки.

В последнее время стало признаком хорошего тона воздавать должное хотя бы за какую-то степень базовых знаний, но представляется необходимым исследовать и такой вопрос: преследует ли подобная вежливость цель избежать столкновения с невежеством как таковым, признавая его широкую распространенность и чуть ли не всемогущество, или все-таки противостоять ему? С буддийской точки зрения, эта проблема универсальна и неотъемлема от всех аспектов жизни культуры, нации и даже конкретного человека. Вот почему именно разоблачая главные причины бед, а не тех, кто пал их жертвами, вне пределов политики, как она обычно понимается, и развивался изначальный дзэнский метод социального критицизма.

Дзэн-буддизм в своем исконном смысле означал выход за пределы ограниченных привычек, причем выход настолько кардинальный, что совершивший его полностью менял то сознание, с которым он появился на свет. В этом смысле в конечном счете не имеет никакого значения, идет ли речь о культуре японской или немецкой, английской или американской, или какой бы то ни было другой. Главный вопрос, который ставит дзэн, остается неизменным: почему мы чувствуем необходимость автоматически цепляться за все эти предполагаемые ограничения, накладываемые на мышление? Такова была суть дзэнской проблематики, всегда, везде и сегодня, когда необходимость глобального видения вещей является очевидной как никогда, значимость ее ничуть не померкла.

История распространения на Западе знаний о дзэн-буддизме в частности и японской культуре вообще представляет собой тему, важность которой выходит далеко за пределы привычных рамок духовной и религиозной истории, и, в первую очередь, вследствие той политической и экономической ситуации, которая сложилась в современном мире. Вопрос этот в какой-то степени изучался, но без учета всех фактов, необходимых для критического анализа, в котором бы учитывалось, что было передано, а что нет, что было передано адекватно, а что подверглось значительным искажениям.

Тайсо Ёситоси. Самурай в дверях. 1869

Связь между дзэн-буддизмом и бусидо, отрицать наличие которой, конечно, невозможно, стала считаться настолько самой собой разумеющейся, что ее приписали не только истории, но и самой природе обоих духовных явлений. Различия же между ними далеко не всегда оговариваются в книгах по восточным боевым искусствам, а в противостоящих им сочинениях по восточным изящным искусствам зачастую рисуется их взаимо-связь с буддийскими положениями, но никак не исторические и идеологические особенности их развития. Между тем исследование соответствующей первичной литературы не оставляет никаких сомнений в том, что и в духовном, и в прагматическом плане бусидо отличалось от буддизма, пусть даже некоторые его мастера знали что-то о буддизме и использовали знания в боевых искусствах.

То, что воины и стратеги оказали влияние на характер японского дзэн-буддизма, отчасти объясняет тот ореол таинственности, что окутывает дзэн. Здесь мы имеем дело с той же самой хитростью, частью «искусства выгоды», нередко использовавшегося для облечения небуддийских и даже чуждых буддизму элементов бусидо в буддийские одежды. На уловку эту по незнанию попадались многие японцы, не говоря уже о европейцах.

Аспекты японской культуры, обычно менее всего вызывающие симпатии среднего европейца, как правило, коренятся не в буддизме, а в синтоизме; последний же зачастую способствует и разделению в мышлении всех людей на японцев и не-японцев. Поэтому критический подход к вопросу о дзэнском влиянии на японскую культуру и западную цивилизацию требует особого внимания к «синтоистским элементам» мышления японцев, элементам, не имеющим ничего общего с дзэн-буддизмом, но при этом зачастую воспринимающимся в качестве его неотъемлемой части.

Основные синтоистские «болезни», в течение долгих столетий поражавшие дзэн-буддизм, следующие: фетишизм, включая ритуализм и привязанность к изысканному; преданность конкретным людям, живым и мертвым; священное церемониальное возлияние сакэ в синтоистском культе; иерархичность и авторитаризм; тенденция к восприятию физического тела как реальности; расизм и местное сектантство.

Еще одна черта, присутствующая в современном японском дзэн-буддизме, но отсутствующая и в буддизме, и в синтоизме, – это женоненавистничество, свойственное и всей японской культуре в целом, – в последнем случае ее можно объяснить восьмисотлетним правлением военного сословия. Здесь, несомненно, сыграли свою роль официальное конфуцианство и милитаризм, но никак не буддизм и не синтоизм. Но явление это зачастую столь тесно ассоциируется с дзэн-буддизмом, что для понимания аутентичного учения в его классическом духовном смысле исследователь обязан забыть о нем.

Утагава Куниёси. Вада Хейта Таненага убивает гигантского змея. Ок. 1834–1835

В связи с этим стоит заметить, что милитаристский дух оказал воздействие также и на эмоциональную, и на сексуальную жизнь японцев – иногда это тоже связывают с ригористичностью дзэн-буддизма. В действительности же все дело здесь в мировоззрении воинов-самураев, «реформировавших» дзэн-буддизм в угоду своим целям. Даже в сегодняшних насквозь пронизанных эротикой средствах массовой информации сексуальные отношения могут изображаться почти как изнасилование; а любовь обычно предстает полностью несовместимой с долгом.

Все эти моменты, обычно смущающие европейцев и зачастую определяющие их взгляд на психологию японцев, не имеют ничего общего с духом буддийского учения и есть не что иное, как пережитки восьми столетий самурайского правления. Японская литература классического периода ясно свидетельствует, что до того, как в XII веке к власти в стране пришло военное сословие, чувственные переживания играли в их жизни куда большую роль. Одним из первых актов военного правительства Японии стало запрещение тантры, одного из направлений буддизма, в котором в качестве средства пробуждения сокрытых сил сознания использовались апеллировавшие к чувствам живопись, музыка и эротические церемонии.

Некоторые истоки отчужденности двух полов, которую, как правило, отмечают все, кто пишет о Японии, связаны с суровыми действиями военных властей, начавшимися еще восемь столетий тому назад: это одновременно и стимулировавшаяся, и подавляемая сексуальность – одно из скрытых последствий жестоких войн и проявление данного феномена в садомазохизме. Сходные явления можно усмотреть во всех других обществах, находившихся или находящихся на «милитаристском» этапе своего развития.

Неудивительно поэтому, что в «И цзине», классическом китайском сочинении, на протяжении тысячелетий считавшемся на Востоке одним из главных и лучших руководств по искусству государственного управления, содержатся предостережения о недопустимости узурпации гражданской власти военными. Негативные последствия восьмисотлетнего самурайского правления в Японии в достаточной степени подтверждают истинность и глубину пророчеств бесценной книги.

Милитаризм настолько извратил дзэн-буддизм, равно как и японскую культуру в целом, что совсем сбил с толку некоторых исследователей, считающих различные проявления японского мазохизма не только имеющими какую-то связь с дзэн-буддизмом, но даже следствием дзэнской «практики» и «пробуждения». Более того, сами японцы сегодня подвержены возможности обмана со стороны ложного и извращенного дзэн-буддизма в не меньшей степени, чем европейцы, в результате чего те или иные противоборствующие элементы современного дзэн-буддизма обычно воспринимаются не такими, какие они есть на самом деле. Игнорирование подобных конфликтов ложится тяжким бременем на нынешний дзэн-буддизм – он начисто лишен и ясности, и здравости, и оптимизма, и, что, быть может, самое худшее, он, по всей видимости, уже не оказывает значительного влияния на культуру.

Институциональный дзэн-буддизм в сегодняшней Японии часто называют мертвым даже сами монахи и дзэнские писатели, не говоря уже о критиках из других социальных кругов. Различные аспекты такой инертности открыто признаются в дзэнской литературе, но фундаментальные проблемы обнажаются нечасто; не слишком искренне обсуждаются они и в дзэн-буддизме, предназначенном «для иностранцев». Полная коммерциализация дзэн-буддизма на Западе плюс эксплуатация интереса европейцев к дзэн или дзэнским искусствам в целях повышения международного престижа Японии – все это отнюдь не способствует получению беспристрастной информации и появлению объективных и взвешенных оценок.

Именно поэтому в западном отношении к Японии по-прежнему преобладает либо некритическое восхищение всем и вся, либо такое же некритическое отвергание. Несомненный интерес к дзэн-буддизму и японской культуре в целом, существующий сегодня на Западе, мог бы сыграть положительную роль в изменении подобного положения дел в лучшую сторону. Но увы – трансцендентальные и культурные составляющие такого интереса едва ли находят должное различение и не дополняются необходимыми разъяснениями относительно сущностного смысла дзэн-буддизма и тех исторических институтов, которые возникали в разное время с целью изучения и поддержки учения.

Утагава Куниёси. Ёсида Тюдзаэмон Канэсукэ, сидящий на складном стуле, подает веером сигнал к наступлению. XIX в.

Одним из аспектов японской культуры, на который оказали сильное влияние отдельные элементы бусидо и дзэн-буддизма и который требует безусловного критического анализа со стороны западных исследователей, является дзигоку («ад») – методика обучения, используемая в системе образования и подготовки персонала в компаниях и корпорациях. Поскольку европейцы чаще всего сталкиваются именно с теми, кто прошел такую подготовку, и поскольку сейчас даже предпринимаются попытки распространить ее на Западе, методика эта, безусловно, требует внимательного изучения.

Случившееся несколько лет назад самоубийство одного из самых почитаемых в Японии дзэнских наставников, занимавшего пост настоятеля и духовного учителя в монастыре школы Риндзай-дзэн, традиционно считающемся одним из лучших в стране, произвело настоящий переполох. Выдвигались различные версии причин, побудивших наставника совершить такой поступок, в том числе и плохое здоровье. Однако в книге, написанной этим наставником и называющейся «Такуан иси но сатори», «Пробуждение камня, используемого как гнет для засолки», содержатся весьма негативные оценки современного состояния дзэн-буддизма и японской жизни в целом.

Среди них – отрицательная оценка настоятелем использования дзэнских методов для воспитания сильного и напористого человека, который смог бы состояться в мире бизнеса, – эту практику он называет фудзакэта, что буквально означает «смешная», а в более широком значении – «пустое времяпрепровождение» или «игра». На Западе и академический, и популярный интерес к дзэн-буддизму также страдают ограниченностью и недальновидностью. Учение оказалось попросту возведенным в культ, что обусловило формирование о нем фрагментарных и искаженных представлений.

Как только наступает очередной виток антияпонских настроений в западных странах, сразу же возникает популярный японский миф о том, что европейцы были бы более терпимыми и снисходительными к Японии, если бы они понимали японскую культуру. Запад не может позволить себе оказаться мистифицированным японской тайной или использовать информацию в качестве оружия в «искусстве хитрости», как называет его Мусаси. Находятся такие, кто превозносит все японское и, видимо, считает, что Западу следует подражать Японии; есть и те, кто изначально очерняет и клеймит Японию, считая ее, очевидно, угрозой для мира. И те и другие, безусловно, стали жертвами «искусства войны» и увеличивают количество жертв в той степени, в какой распространяется их влияние.

Утагава Куниёси. Самоубийство Морозуми Масакийо. XIX в.

Одной из главных проблем, с которой сталкиваются и Япония, и Запад, является тесная взаимосвязь между особыми интересами и распространяемыми информацией и знанием. Поистине, это улица с двусторонним движением, поскольку националистическое мировоззрение и политические цели всегда действуют сообща, препятствуя адекватному пониманию вопроса. Подлинным врагом каждой из сторон является незнание, объяснимое или преднамеренное.

Одна из отличительных особенностей невежества – слепые предрассудки. Вот почему, оценивая субъективные реакции на восприятие вещей, необходимо остерегаться их. Что касается боевых искусств, воинственного духа и их воздействия на человеческое общество, то для классической традиции первостепенную важность имеет вопрос об их применимости и функционировании. За долгий период мира в правление сёгуната Токугава, начавшегося в XVII столетии и продолжавшегося два с половиной столетия до тех пор, пока в середине XIX века американские «черные корабли» не пригрозили применить силу, если им не будет позволено проникнуть в Японию, японские боевые искусства так или иначе трансформировались в оздоровляющие и «изящные» практики.

В течение первого столетия Великого мира развитие множества соперничающих школ боевых искусств по сути позволяло мужчинам относительно безопасно для других членов общества выплескивать свою агрессию и амбиции, оставшиеся в наследство от кровавой Сэгоку дзидай, эры Воюющих царств, сто лет которой видели практически не прекращавшиеся битвы и сражения. Более того, хотя агрессивность и воинственные амбиции тем самым перешли из государственной и социальной сферы к частным лицам, древние дзэнские элементы бусидо также способствовали тому, что верные самурайскому духу воины изучали, в целях самосовершенствования, буддийскую философию, а иногда и буддийскую этику. Если прибегнуть к тантрической идиоме, то такое использование «инструментов злого предзнаменования» для достижения благородной цели называется «извлечь шип с помощью шипа».

В сегодняшнем американском обществе восточные боевые искусства играют до некоторой степени похожую роль. Несомненно, что мы имеем дело с одной из их наиболее рационализированных адаптаций, подобной той, что имела место в Японии XVII столетия. Однако уже в следующем, XVIII веке количество недовольных среди лишившихся традиционного рода занятий выросло настолько, что вновь вспыхнуло пламя смут. Военная доблесть опять, как и прежде, находила воплощение в зачастую бессмысленных преступлениях, и зачастую, якобы во имя бусидо, легко стиралась грань между рыцарским соревнованием и политическим мятежом.

XIX столетие, ставшее свидетелем выхода Японии из изоляции от внешнего мира, принесло в бусидо, равно как и в дзэн-буддизм, диаметрально противоположные течения. С одной стороны, благодаря возобновившимся контактам с Китаем некоторые японские первопроходцы проявили интерес к даосским боевым искусствам и на их основе создали новые, более мирные виды японского «искусства войны без оружия». С другой стороны, конфронтация с агрессивным и обладавшим новейшими военными технологиями Западом заставила наиболее воинственных представителей бусидо обратиться к поистине спартанским методам тренировки, целью которых было создание такого человека, сознание и тело которого являли бы собой грозное оружие.

Люди, интересующиеся духовными традициями дзэн-буддизма, как правило, благосклонно относятся к «мягким» боевым искусствам. «Жесткие» же в почете у полиции, сил самообороны и в системе образования дзироку, готовящей людей, могущих выстоять в индустриальной войне и бизнесе. Конечно, между этими двумя крайними подходами есть множество промежуточных, соединяющих в себе элементы и того и другого. Однако именно в крайностях наиболее ярко проявляются особенности, специфические функции и побочные эффекты бусидо.

Очень часто приходится сталкиваться с концепциями отдельных элементов бусидо, насквозь пронизанными предрассудками. Но невозможно понять целое, не поняв его частей, равно как и невозможно понять части, не воспринимая их при этом в качестве фрагментов целого.

Мать с ребенком на спине. Фото. 1877

Тайсо Ёситоси. Самурай, разрубающий летящие вражеские стрелы. 1869

Заключение

Итак, мы убеждены, что для правильного понимания особенностей японской психологии и поведения необходимо оценить воздействие, оказанное на них столетиями правления военного сословия. Влияние это оставило заметный след в экономической, политической, социальной и образовательной сферах жизни страны. В течение многих столетий самурайское сословие считалось не только политической, но и нравственной элитой, и его мироощущение не могло исчезнуть без последствий.

На начальном этапе развития Японии война была уделом аристократических кланов. Представители этих кланов считали самих себя потомками одной из трех линий – прямыми наследниками либо божеств, либо древних императоров Японии, либо китайской и корейской аристократии. Императорский клан, безусловно, относил себя к первой категории; члены его полагали себя прямыми потомками богов. Клан этот ассоциировался с богиней солнца, которая и превратилась в главное божество синтоистского пантеона, когда клан вместе с союзными ему объединениями пришел к власти в стране. Мифология его легла в основу государственного синтоистского культа – национальной японской религии в императорской версии.

Самые влиятельные и могущественные из японских кланов поддерживали контакты с Китаем и Кореей, у которых они заимствовали технологии изготовления оружия, что в конце концов и позволило им подняться на вершины власти. В соответствии с их мифологией, меч являлся одним из символов императорской семьи, принадлежавшей к клану потомков богини солнца, а процесс создания меча традиционно окружался синтоистским ореолом. Культ меча, со временем превратившийся в своего рода «фетишизм в бусидо», как раз и свидетельствует о том влиянии, которое оказывал на психологию самураев древний синтоистский культ.

Но территориальные конфликты продолжались и после того, как около 600 года клан богини солнца и его союзники основали по китайской модели японское государство. Шла война не на жизнь, а на смерть с другими народами, населявшими острова. Беспрестанные пограничные конфликты и соперничество между самими японскими кланами способствовали образованию особой воинской касты, происходившей от старой аристократии, но обладавшей своей собственной историей и наследием. В новом сословии появились свои управляющие, полководцы, полицейские, которых для надзора за своими разбросанными по стране поместьями нанимала на службу придворная знать. С течением времени они стали требовать для себя все больших и больших прав, и вот в 1185 году возникло первое централизованное военное правительство. Так началось правление сёгуната Минамото.

С 1185 по 1868 год японская политическая и общественная жизнь находилась под контролем трех военных режимов. Второй и третий сёгунаты правили, скорее, во имя императора, чем во имя сёгуна. Первые два сёгуната покровительствовали дзэн-буддизму, порвав тем самым со старыми буддийскими школами, находившимися под властью прежней аристократии. Третий сёгунат превозносил конфуцианство и предпринимал попытки разделить и подавить буддийское учение. Четвертый военный режим в конце XIX – начале XX века открыто преследовал буддизм, отдавая предпочтение воинственному синтоизму. Пятый во второй четверти XX столетия принудил буддийские церкви вступить в союз с государственным синтоизмом.

Дзэн-буддийские элементы вошли в японский самурайский кодекс в эпоху, когда дзэн, поддерживаемый сёгунами, распространился в среде воинов. Первые дзэнские наставники познакомили самураев и с неоконфуцианством, но только к XVII столетию, когда неоконфуцианство утвердилось в качестве государственной ортодоксии, оно стало преобладающей духовной силой в бусидо.

В правление последнего сёгуната все японские традиции были кодифицированы. Исключением осталось только бусидо – в этот период многие главы кланов оставляли в качестве духовного завещания своим потомкам «домашние наставления», но они так и не были унифицированы и систематизированы. В различных интерпретациях бусидо просматриваются синтоистские, буддийские, даосские, конфуцианские, легистские и милитаристские корни, однако никто и никогда не определял степени их наличия в «абстрактном бусидо», за исключением того уровня, когда смысл и значение конкретных фактов становились очевидными для всех в свете той или иной исторической ситуации. Возможно, это есть следствие «конкурентного» характера искусства войны как такового, преднамеренной неясности «искусства хитрости», в котором все определяется практической выгодой времени и места.

В настоящей книге мы предприняли попытку исследовать взаимоотношения между дзэн-буддизмом и самурайским культом бусидо в сочинениях четырех выдающихся авторов, двух дзэнских наставников и двух великих мастеров боевых искусств.

Популярная идея о том, что дзэн якобы привнес духовное зерно в боевые искусства, подвергается нами критическому анализу с тем, чтобы уяснить, в чем заключается близость, а в чем различие между этими двумя явлениями японской культуры. Взаимосвязь их рассматривается с двух точек зрения: в плане влияния дзэн-буддизма на бусидо и в плане влияния японского милитаризма на развитие дзэн-буддизма.

Четыре автора, сочинения которых подробно анализируются нами, исповедуют запоминающиеся и различные подходы к дзэн-буддизму и боевым искусствам. Дзэнский наставник Такуан разъясняет сущность дзэнского понимания в той степени, в какой оно применимо в бусидо. Мастер меча Ягю Мунэнори привносит в боевые искусства дзэнскую этику и дзэнскую психологию. Дзэнский наставник Судзуки Сёсан являет собой образец воинского духа в практиковании дзэн-буддизма. А знаменитый фехтовальщик Миямото Мусаси демонстрирует нам свою воинственную стратегию, использующую дзэнские техники, но начисто лишенную буддийской этики.

В сочинении Такуана о недвижимой мудрости отсутствуют рассуждения непосредственно об этике. Ягю говорит о необходимости истинного дзэнского подхода к боевым искусствам, но ставит последние на службу политическим интересам. В случае Судзуки Сёсана мы имеем дело с воплощением психологии воина в дзэнском искусстве владения собой и самосовершенствования; его сочинение наполнено как техническими, так и этическими идеалами, и в этом отношении его подход более глубокий, чем у Такуана и Ягю. Позиция Мусаси, в отличие от более просвещенных знатоков дзэн-буддизма, не столь ясна; быть может, он и хотел с помощью бусидо научиться управлять самим собой, но похоже, что бусидо одержало верх над ним. Мусаси демонстрирует нам воинственный дух, не покоряющийся ни дзэнскому пробуждению, ни общественной морали, но подчиненный только одной цели – доведению до совершенства искусства как такового, высшая цель которого – победа в поединке. Едва ли при этом покажется удивительным, что стратегия Мусаси по своей беспощадности превосходит методы других, при этом в своем понимании буддизма он, безусловно, уступает им. Однако его преданность идее, дисциплина и даже список одержанных побед сами по себе достойны восхищения.

Ни один из этих подходов не может претендовать на отражение всей полноты японской культуры и психологии в той степени, в какой они проявляются в сферах, где на них в течение столетий оказывали влияние дзэн-буддизм и воинственность. Все они присутствуют в различных пропорциях, соединяясь подчас в каком-то одном индивиде. Смущение и непонимание зачастую проистекают оттого, что различные аспекты дзэн-буддизма и боевых искусств в разной степени их соединения не находят должного различения.

В каждом из многих аспектов японской культуры есть внутреннее (ура) и внешнее (омотэ). При любых контактах, как политических, так и общественных и коммерческих, одинаково важно учитывать как сущностные, так и внешние моменты. Любое наиболее доступное поверхностному взгляду направление японской культуры, будь то дзэн, боевые искусства или что-либо еще, почти наверняка будет отмечено налетом коммерциализации и/или политизации и вовсе не обязательно будет самой тонкой и аутентичной его формой. По внешнему проявлению нельзя делать окончательных выводов о внутреннем содержании, хотя с такими «фасадами» суждено сталкиваться каждому, кто в той или иной степени имеет отношение к Японии и ее культуре. Являясь своеобразной формой стратегического маневра, коммерциализированные и политизированные внешние формы культуры относятся к тому типу поведения, в основе которого лежит «искусство хитрости» и у истоков которого стояли мастера японских боевых искусств.

Подмена аутентичных сведений и критического анализа излишними обобщениями и клише сама по себе есть один из методов «искусства войны». И использование ее с целью сталкивания друг с другом различных народов и культур тоже есть искусство войны, скрывающее противостояние совсем другого рода. Только опираясь на безличностное и беспристрастное понимание, которое и проповедовал изначальный буддизм – учение в высшей степени внекультурное и вненациональное? – а никак не на поверхностное «национальное», путающее явленное с сокрытым, можно увидеть и постичь единственное фундаментальное противостояние между теми, кто эксплуатирует человеческое невежество, и теми, кто стремится к знанию.

Тайсо Ёситоси. Самурай, выбегающий вперед. 1869

Content

Томас Клири
Японское искусство войны. Постижение стратегии

Вступление

Военная история Японии

Дзэн в истории Японии

Бусидо и боевые искусства

Путь дзэнского воина

Стратегия самурая

Тридцать шесть стратегем

Бусидо и христианство. Два типа морали

Кризис дзэн?

Заключение