Вадим Пугач

Заговор букв

© Пугач В., текст, 2017

© «Геликон Плюс», макет, 2017

* * *

Поэзия или правда?

1

Лучшая книга всех времен и народов – «Приключения Незнайки и его друзей» Николая Носова. В ней и двух ее продолжениях содержится максимальная информация о культуре человечества. Когда Незнайку его друзья упрекают в том, что в написанных им стихах говорится неправда, он отвечает: «А зачем правду писать? Она и так есть». Вернее этого о литературе никто ничего не сказал.

2

Юлия Кристева дает замечательно ясное определение отличия художественной речи от нехудожественной. Выходит, что в нехудожественной (обычной) речи высказывание может быть или истинным, или ложным. А в поэтической оно может быть, даже обязательно будет и истинным, и ложным одновременно. Прочитав Кристеву, обращаю внимание на витрину магазина на Большом проспекте Петроградской стороны (место указываю, чтобы было правдоподобнее). Там – популярное нынче рекламное уравнение: 1+1=1. По всему выходит, это самое что ни на есть поэтическое высказывание. Безгранична поэзия, да и только…

3

Как справиться с парадоксом, что поэзия должна лгать, но не фальшивить? Если музыкант исполняет нечто мимо нот, ему скажут, что он фальшивит, но сказать, что он солгал, никто не сможет, и в первую голову потому, что сама мелодия – это всегда ложь, искусственная конструкция из звуков, подобранных вопреки правде. Получается, что фальшь музыканта – это преступление против искусной лжи композитора, а ложь композитора – это неправда, скроенная по лживым законам гармонии. А как же музыка сфер? Может быть, это порождение страстной мечты человека о том, что истина не может быть негармоничной? Математики и физики часто пишут о том, что формула, отражающая истину, всегда изящна, то есть имеет отношение к гармонии, которую мы определили как ложь. Похоже, мы готовы искать истину только в той лжи, о правилах которой договорились друг с другом за спиной Творца.

4

В реплике Чацкого, обращенной к Репетилову («Ври, да знай же меру…»), есть много верного. Чацкий признает право Репетилова на ложь, но ложь должна быть «складной», существует мера (хочется сказать – высшая мера), которой ее можно и нужно мерить. Эта мера и есть договоренность людей о гармонии, своего рода основной закон, конституция искусства. Репетилов грешен не тем, что врет, а тем, что врет неискусно[1].

5

Требуя от поэта правды, мы поступаем безнравственно, потому что хотим, чтобы он перестал быть поэтом. Любая так называемая правда в поэзии, например «окопная», – только хорошо организованное искусство.

6

Правда однократна и не сохраняема. Если мы говорим, что ничего не выдумываем, это значит, что мы отказываемся от мысли. Правда может только состояться, но не может быть произнесена. То, что «мысль изреченная есть ложь», знали давным-давно. Впрочем, романтики и Тютчев вкладывали в это несколько другой смысл. Все это значит, что не только искусство, но и любая оформленная в речи деятельность человека не может быть правдой.

7

Что же мы путаем в художественных произведениях с правдой? Видимо, за правду мы принимаем силу воздействия искусства на нас. Но почему? Да потому что происходит «узнавание», почти по Аристотелю. Узнавание себя. Узнавание архетипа. Или иллюзия узнавания.

8

У меня в библиотеке есть оставшийся от кого-то из родственников том Уайльда старого, еще марксовского, издания. На титульном листе карандашом написан небольшой текст. Это список продуктов и товаров, которые хозяин тома должен был купить (я тоже перед походом в магазин составляю такие списки). Вот он: студень, лук, чеснок, масло, мыло, сухари, сельди. От этого набора шибает реальностью 40–50-х годов – самой настоящей правдой. Забавно, что эта правда коснулась именно Уайльда. Ведь это он, пытаясь сделать из жизни произведение искусства, вытеснял правду с помощью вымысла. И сам оказался несколько потеснен ею.

9

Похоже, первой существенной рефлексией человечества стала система Платона, которая представляет собой проекцию символического мышления на вселенную. Идеи Платона – то же самое, что образы-знаки в наших головах. Поэтому искусство, то есть принципиальная неправда, сидит в нас крепко, куда крепче, чем правда, которую без искусства мы все равно не воспринимаем.

10

Не только в литературе, но и в идеологии мы идем тем же путем поэзии и неправды. Знаменитые ритмизованные формулы «Свобода, равенство, братство» или «Самодержавие, православие, народность» – это чистый способ поэтического воздействия на массы. Вторая формула вообще – сознательная рифма к первой, наш ответ чемберленам всех времен. Свобода отменяется самодержавием, братство – православием, пошлое буржуазное равенство перед законом – народностью, подразумевающей доверие государю и друг другу. Жить по совести, а не по закону – разве это не мечта? Закон ведь для бессовестных писан… И та и другая формулы – чудовищное вранье, но что так действовало и действует на людей, как они?

11

По городу расклеены предвыборные плакаты. Текст на плакате будущего депутата от компартии: «Настоящая Иванова». Коммунисты, видимо, обладают сакральным знанием, как отличать настоящих Ивановых от поддельных. Становится понятно, почему их главная газета называлась (называется?) «Правда».

12

Интересно, что научную истину никогда не называли правдой. Юрисдикция – другое дело. Там все зависит от того, как договоримся. Скажем, по «Русской правде» убийца должен заплатить штраф, а сейчас его, пожалуй, посадят в тюрьму. То есть правда – это то, что мы о ней думаем, а истина – то, что есть. Правда (!), в ХХ веке выяснили, что и истина относительна, то есть зависит от того, кто ее обнаруживает. А устаревшая истина – это неправда. Остается только подобрать глагол: она становится неправдой или считается ею?

13

Предлагаю любую конспирологическую теорию считать заведомой ложью только из-за того, что конспирологи пытаются рассказать нам о том, что было на самом деле. Посмотрели бы в Евангелие от Иоанна – хороший текст, ей-богу, – там сказано, что на самом деле было слово. А мы уже выяснили, что слово правдой не бывает…[2]

14

«Тьмы низких истин нам дороже…» – и так далее. Это как раз про правду, которая никого не делает счастливее и лучше.

15

В «Мастере и Маргарите» Бегемот с подачи зрительного зала наказывает Жоржа Бенгальского за вранье. Маргарита же, напротив, вознаграждена в конце романа именно за правду, хотя это правда и не ее, а мастера. Его восклицание о том, как он все угадал, говорит нам о странной вещи: слово и истина у Булгакова совпадают. Совпадали они и у прототипа Иешуа. Он был сразу и Словом, и Истиной. Вероятно, в этом и кроется корень обаяния христианства.

16

Так сложилось, что мне нравится читать и анализировать тексты, преимущественно художественные. В каком-то смысле я даже сделал себе из этого профессию. Но чего искать в текстах – поэзии или правды? Поскольку речь идет о словах, то правда в них может быть только иллюзией. Опасность иного понимания словесного искусства хорошо показана в романе Орхана Памука «Новая жизнь». Тогда поэзии? Но ее все воспринимают по-разному. Это очевидно. А кому интересны очевидные вещи?

До сих пор в школьной практике часто задают позорный вопрос: что хотел сказать автор? Лев Толстой когда-то уже достойно ответил на него. Художественный текст не может быть редуцирован, он представляет собой единое высказывание, которое нельзя свести к убогой басенной морали, заранее заданной автором.

Не более смысла имеет и постмодернистский подход, который можно сформулировать аналогичным вопросом (и тоже позорным): что хочет видеть в тексте читатель? Что делать, в наш потребительский век необходимо уважать права клиента…

Мы как бы забываем о главном герое – тексте. Между тем он живет своей жизнью и умирает своей смертью. Возможно ли существование текста без автора и читателя, возможны ли собственные интересы, цели, смыслы текста? Кто кем управляет: человек текстом или текст человеком? Какую роль в любовном треугольнике «автор – текст – читатель» играет среднее звено? И с чего я вдруг назвал его средним? Разве «автор» и «читатель» не суть всего лишь постоянные эпитеты человека, пишущего и читающего текст, то есть человека культуры? Так кто же тут главный?

Размышления, которые составили эту книгу, во многом порождены уважением к тексту. Точнее – любовью. Потому что о каком без любовного треугольника сюжете можно говорить?

Часть I

Русские поэты в диалоге с читателем

Нет нужды доказывать, что любая речь, в том числе и поэтическая, если это не монолог психически больного, является частью диалога. Например, М. М. Бахтиным об архаической лирике сказано следующее: «Лирика – это видение и слышание себя изнутри эмоциональными глазами и в эмоциональном голосе другого: я слышу себя в другом, с другими и для других…» (Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 149). Можно было бы предположить, что стремление неархаического автора вступить в диалог с читателем – своего рода тоска по архаическому синкретизму, единству в хоре, а не только эгоистическое желание славы. Так же, как, по мысли М. М. Бахтина, разомкнуто в прошлое и будущее литературное произведение, разомкнуто и авторское сознание. Это означает, что существует своего рода поле «писательских» ориентаций. И если сам поэт существует во вполне определенном времени, то своего собеседника он воспринимает в двух планах: синхроническом и диахроническом. Как правило, поэты обращаются сразу и к современникам, и к потомкам, хотя степень обращенности зависит от эпохи, окружения и личности поэта. Например, в полной зависимости от эпохи находятся представления о ходе времени и назначении поэзии. В древности (в эпоху синкретизма) лирика, точнее, то, что мы сейчас называем лирикой, могла быть обращена вовсе не к потомкам, а к предкам или богам и иметь вполне утилитарное назначение. Степень утилитарности тоже зависит от эпохи.

Последние три века, в которые и развивается новейшая русская поэзия, сформировалось устойчивое представление о ее адресатах. Разнообразные обращения к вечности тоже имеют в виду ту вечность, которая впереди. Да и само представление о том, что «впереди», а что «позади», стало возможным тогда, когда историю стали понимать как более или менее линейный процесс.

В такой системе учителя литературы оказываются своего рода почтальонами, обязанными донести письма из прошлого. Но свою культуртрегерскую роль они могут сыграть только в том случае, если сами владеют языком, на котором эти письма написаны.

Но обратимся к поэтам: как они представляли себе того, с кем вступают в диалог?

В XVIII веке аудитория у поэтов была невелика. Можно сказать, что творчество Ломоносова и Державина обращено преимущественно даже не к группе современников, а к единственному современнику – императрице. Львиная доля всего, написанного Ломоносовым, адресована Елизавете Петровне, общая обращенность творчества Державина к Екатерине II несомненна. Дело, разумеется, не в личных симпатиях поэтов, а в том, что диалог поэта с современниками неизбежно превращался в XVIII столетии в диалог с властью. Власть (Петр – Елизавета – Екатерина) означала культуру и просвещение, можно сказать – насаждала культуру и просвещение, и если поэзия европейского типа (то есть не архаическая лирика) и была востребована, то именно властью. В последней из своих «официальных» од Ломоносов обращался к музе так:

Среди торжественного звуку

О ревности моей уверь,

Что ныне, чтя, Петрову внуку

Пою, как пел Петрову дщерь.

Ломоносову интересна не личность (набор восхваляемых качеств Елизаветы и Екатерины примерно одинаков), а функция. Имя Петра, аллегорически обозначающее новое просвещение, объединяет императриц, они обе и рассматриваются как продолжатели курса Петра. Даже в переводе «Памятника» Горация, обращение к которому станет программным для русских поэтов, есть строка, определяющая границы поэтического влияния. После мощного самоутверждения:

Я знак бессмертия себе воздвигнул

Превыше пирамид и крепче меди,

Что бурный Аквилон сотреть не может,

Ни множество веков, ни едка древность… –

он ставит пределы собственной славе:

Я буду возрастать повсюду славой,

Пока великий Рим владеет светом.

Слава поэта ограничена властью империи (в прямой пропорции). Упадок империи привел бы к забвению поэта, так как он, как и император, является лишь определенной функцией. Есть основания думать, что Ломоносов и вправду так считал. В «Предисловии о пользе книг церковных в российском языке» (см. Ломоносов М. В. Избранная проза. М., 1980.) он пишет: «Ею (Елизаветой. – В. П.) ободренные в России словесные науки не дадут никогда притти в упадок российскому слову. Станут читать самые отдаленные веки великие дела Петрова и Елисаветина веку и, равно как мы, чувствовать сердечные движения». Как мы видим, долговечность поэзии обеспечена важностью «великих дел», которые она отражает и воспевает. Синхронический адресат Ломоносова – власть и ее сторонники, диахронический – те, кому дороги «великие дела» его века.

Державин, оставаясь в этой же государственной парадигме, несколько смещает центр тяжести в сторону личности. Безличностный классицизм Ломоносова размывается прежде всего с точки зрения стиля, но стиль – следствие иных мировоззренческих ориентаций. Державин мог высказать, казалось бы, противоположные вещи:

Бессмертны музами Периклы…

(«На выздоровление Мецената»)

И:

Как солнце, как луну поставлю

Твой образ будущим векам;

Превознесу тебя, прославлю;

Тобой бессмертен буду сам.

(«Видение мурзы»)

Думается, все же это не противоречие, а некое диалектическое единство. Диалог поэта и власти (и только он) создает возможность другого диалога: оба участника благодаря друг другу находят выход из времени в вечность, прорываются к потомкам. Не считал ли Державин первый диалог средством для достижения цели, то есть второго? Интересно, что после смерти Екатерины он уже не обращается ни к Павлу, ни к Александру, хотя имперский патриотизм и европоцентризм того и другого заставляют видеть и в них продолжателей линии Петра.

Державинский «Памятник» тоже значительно более ломоносовского перевода ориентирован на личность, хотя поставленные Ломоносовым рубежи союза поэта и власти Державин не переходит.

И слава возрастет моя, не увядая,

Доколь славянов род вселенна будет чтить.

(«Памятник»)

В идейном плане это все та же имперская мысль, что и у Ломоносова. Надо полагать, что, когда «вселенна» перестанет «чтить» «славянов род», то личной славе и, естественно, диалогу поэта с потомками придет конец. Но все же о Державине мы узнаём больше, чем о Ломоносове из его перевода:

…Первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить,

В сердечной простоте беседовать о боге

И истину царям с улыбкой говорить.

Державин дает авторскую характеристику творчества, отмечая стилистические особенности («забавный русский слог») и содержание («добродетели Фелицы» и т. д.), но нельзя не заметить, что цель «истину царям с улыбкой говорить» может поставить перед собой только тот поэт, который главнейшим делом жизни считает диалог с властью, даже если и относится к нему с изрядной долей иронии. Интересно, что здесь есть и следы другого диалога, точнее, антидиалога:

О муза! возгордись заслугой справедливой,

И презрит кто тебя, сама тех презирай…

В этом можно увидеть не только обращение исключительно к союзникам, к тем, кто «чтит» «славянов род», не только ограниченность поэтической славы политической актуальностью, но и своеобразное утверждение самостояния музы, которое впоследствии развил Пушкин.

Два последних стихотворения Державина (чрезвычайно странное по ритмике стихотворение «Полигимнии» и знаменитое «Река времен…») также заключают две противоположные мысли. То он заклинает:

И очаровательна мечта

Всю душу мою наполняет

Пеньем твоим (речь о Полигимнии. – В. П.) песен моих –

Буду я, буду бессмертен!

(«Полигимнии»)

То разочаровывается окончательно:

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

(«Река времен в своем стремленьи…»)

Ясно, что Державин ощущал колоссальную потребность в диалоге с потомками, но нисколько не был уверен, особенно перед смертью, в возможности такого диалога.

XIX век ознаменовался конфликтом культуры и власти. С одной стороны, власть стремительно теряет культурный потенциал, беднеет идеями и сама начинает относиться к культуре, в том числе к поэзии, как к своему естественному неприятелю; с другой стороны, поэзия становится автономной и диалогу «поэт – власть» предпочитает диалог «поэт – общество». Последними попытками художественно значительного диалога с властью стали пушкинские ода «Вольность» и «Стансы». В «Вольности» юный Пушкин обращается как к третейскому судье к закону, да и в «Стансах» он еще не расстался с просвещенческими иллюзиями. Советуя Николаю «во всем быть пращуру подобным», он возвращается к образу Петра. Петр вызвал к жизни в России культуру европейского типа, и идеалом властителя в глазах ее носителей является именно он. «Роман» культуры с властью завершается, как и начинался, Петром. Возможности диалога поэзии и власти на этом исчерпываются.

В программном «Разговоре книгопродавца с поэтом» Пушкин фиксирует уже произошедший переход от диалога с властью к диалогу с обществом (пока речь идет о «писательских» ориентациях синхронического плана). В стихотворении сталкиваются две речевые стихии: разговорная речь книгопродавца и возвышенная речь поэта. «Стишки», «присесть», «приятнейшая», «назначьте цену», «рубли», «пук наличных ассигнаций» – «всех этих слов» на языке поэта нет. Мы видим другие слова: «надежды», «вдохновение» и т. д. Поэт, находящийся в своей (в том числе языковой) стихии «делиться не был… готов с толпою пламенным восторгом». Пушкин произносит два ключевых слова, которыми романтический поэт называет общество: «толпа» и «чернь». Отношения с толпой и чернью и есть отношения с современниками, то есть синхронический диалог с обществом. Пушкин формулирует такую ультраромантическую позицию:

Блажен, кто молча был поэт…

Поэт пытается эмансипироваться не только от власти, но и от общества. Впрочем, такое решение отдает утопией, так как поэзия все равно диалогична, как любая речь, а общество так или иначе приспосабливает ее к своим эстетическим нуждам:

Лорд Байрон был того же мненья,

Жуковский то же говорил;

Но свет узнал и раскупил

Их сладкозвучные творенья.

Кроме того, поэт не так уж бескорыстен:

И я, средь бури жизни шумной,

Искал вниманья красоты.

Глаза прелестные читали

Меня с улыбкою любви;

Уста волшебные шептали

Мне звуки сладкие мои…

Такое светское назначение поэзии как дамского развлечения осознается с карамзинских времен. Огрубляя и схематизируя, можно сказать следующее: поэт-классицист пишет, чтобы поучать «сильных мира сего» (воспитательная функция поэзии, ориентация на диалог с властью); поэт-сентименталист пишет, чтобы развлекать дам (эстетическая функция, ориентация на диалог с обществом); поэт-романтик отправляет свой поэтический культ в одиночку (поэзии возвращается религиозная функция, ориентация на диалог с богом); и только книгопродавец понимает, что поэтический продукт не может не отчуждаться от производителя и не выполнять самые разнообразные общественные функции («…от вашей лиры Предвижу много я добра…»). В результате книгопродавец не только убеждает поэта, но и заставляет его перейти на прозу: то ли потому, что тот не считает возможным в стихах договариваться о продаже рукописи, то ли потому, что он в практичности превзошел даже книготорговца, говорящего чеканным четырехстопным ямбом. Поэт, разумеется, не найдет свободы, которой ищет, но он неминуемо вступит в контакт с обществом. Несомненно, Пушкина нельзя отождествлять с поэтом, над которым он иронизирует еще больше, чем над книгопродавцем. Особенно ироничным кажется «внезапный» переход на прозу.

Можно ли говорить о единой линии в пушкинском взгляде на адресата своих стихов? В «Пророке» это известный императив:

Глаголом жги сердца людей.

В стихотворении «Поэт» образ поэта раздвоен. Л. Я. Гинзбург называет его «человеком двойного бытия» (Гинзбург Л. Я. О лирике. Л., 1974. С. 187). С одной стороны, мы видим, что поэт – человек толпы («В заботах суетного света он малодушно погружен…»), с другой – он напоминает героя «Пророка», во всяком случае, существуют параллели:

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

И:

Перстами легкими, как сон,

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, –

И их наполнил шум и звон…

Впрочем, это не со-, а противоположение. В «Пророке» персты серафима легки, как сон. В «Поэте» «душа вкушает хладный сон» до того, как раздастся «божественный глагол». Сны эти явно разной природы, различны качественно и образы орла и орлицы. Образ «испуганной орлицы» прекрасно истолкован В. Вацуро (Пушкин в школе: пособие для учителей, студентов, учащихся ст. кл. / Сост. В. Я. Коровина. М., 1999. С. 45), так что это дает ключ к пониманию параллелей: в «Пророке» герой – объект, а в «Поэте» он превращается в субъект действия. Один сон привлекает к богу, другой отвлекает от него. «Испуганная орлица» – объект (ее испугали, что передано через страдательное причастие), а «пробудившийся орел» – субъект (причастие здесь действительное).

И пророк, и поэт получают сверху «божественный глагол», но пророк должен передать его людям (адресат поэзии – человечество, общество), а в «Поэте» речь об этом вообще не заходит. Наоборот, герой уходит от людей, «бежит», и многоточие в конце не дает возможности определить, как он поступит с «божественным глаголом».

В стихотворении «Поэт и толпа» мы вновь видим поэта, отказывающегося протянуть руку современникам. Пушкин не жалеет бранных слов по адресу толпы: «народ непосвященный», «чернь тупая», «бессмысленный народ», «рабы безумные». И хотя автор прячется за образ поэта и самые резкие выражения произносит от его имени, но дистанция между ним и героем не так велика, как в «Разговоре книгопродавца с поэтом». К поэту он нигде не относится иронически, к народу (толпе) – везде с раздражением. Похоже, знаменитая концовка стихотворения говорит о том, что Пушкин через головы современников предпочитает обращаться к вечности. То же мы видим и в сонете «Поэту». Через все стихи проходит образ религиозного, жреческого служения.

Не надо думать, что предпочтение современникам вечности автоматически означает предпочтение им потомков. Но создается ощущение, что акценты оказались несколько переставлены: если в «Пророке» герой – передатчик «глагола» от бога к людям, а в «Поэте» конечный адресат не назван, то в сонете «Поэту» самоценное жреческое служение – возможность передать «глагол» не от бога поэту, а от поэта богу. Поворотный пункт – в «Поэте и толпе»:

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

Вдохновение – это то, что «вдыхается» богом в человека, молитва – слово, обращенное к богу. Возникает представление о диалектике отношений поэта и вечности. Неужели земной адресат совсем выпадает из этого круга? В «Памятнике» мы видим, что это не так. Поэт все-таки служит обществу и, таким образом, адресуется к нему, но все мотивы предыдущих стихотворений сохраняются и как бы суммируются. Предел же бессмертия хоть и не обозначен конкретным сроком, но поставлен жестко:

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Следы диалога с властью еще видны в строке о «милости к падшим», но поэзия эмансипировалась от власти, поэтому Пушкин гордится не своим отношением к великому царствованию, как Ломоносов или Державин, и даже не противостоянием ему (Александрийский столп, как неоднократно указывалось, отнюдь не Александровская колонна, суффикс свидетельствует об этом достаточно ясно), а своим отношением к искусству, причем искусству этическому, гуманистическому. Отношения с богом и толпой, о которых речь в последней строфе, – те же диалектические отношения временного и вечного. Адресат, таким образом, не современная поэту чернь, а народ в целом (в диахроническом аспекте), но срок годности «посылки» ограничен существованием искусства, вечность которого не утверждается.

Довольно часто обращался к интересующей нас теме, особенно в последний период творчества, Лермонтов. Казалось бы, он отталкивался от Пушкина – даже как от прототипа героя «Смерти поэта», но направленность его мысли иная. Пушкина в этом стихотворении Лермонтов воспринимает как поэта-романтика, как Ленского. Ирония Пушкина по отношению к Ленскому Лермонтовым не учитывается, конфликт между романтическим поэтом и светской чернью заостряется до предела. Интересно стилевое движение в «Смерти поэта»: до появления образа Ленского практически нет формул-штампов школы «гармонической точности» (на 33 строки только одна – «Увял торжественный венок» – могла бы быть употреблена, скажем, Батюшковым, а «приговор судьбы» – скорее языковая метафора, чем поэтическая), образы триады «поэт – общество – убийца» соотносятся скорее в реалистическом, чем в романтическом плане.

Дантес в стихотворении – образ типический, это не романтический злодей. Если сопоставить пары «Дантес – Пушкин» и «Онегин – Ленский» (при том, что они, конечно, неравноценны), то убийца из «Смерти поэта» воплощает сниженные черты Онегина; в какой-то степени он более реалистичен как персонаж, чем Онегин. Я частично не согласен с Е. Г. Эткиндом, когда он пишет о противопоставленности лексики фрагментов о Пушкине и Дантесе (Эткинд Е. Г. Материя стиха. СПб., 1998. С. 175). Эти фрагменты не так уж противопоставлены. Они разделены пробелом, но объединены четырехстопным ямбом, а если проанализировать возникающие образы, то они вовсе не так условны, как не условны и не традиционны формулировки «позор мелочных обид» или «пустых похвал ненужный хор». Можно говорить о том, что Лермонтов возвышает образ Пушкина по сравнению с образом Дантеса, но и Пушкин здесь не романтический герой. Он не только противопоставлен обществу, но и включен в него. Пушкин начала стихотворения напоминает героя из стихотворения «Поэт», разобранного выше. Как к поэту к нему относятся слова «поникнув гордой головой», «смелый дар», «дивный гений», «торжественный венок». Как к человеку – «невольник чести». Впрочем, Ленский для Лермонтова выше такого Пушкина. Обращение к образу Ленского, воспринимаемого апологетически, означает поворот к романтическому стилю, и тут-то мы вступаем в область языка Жуковского – Батюшкова – Ленского – раннего Пушкина. Тут есть и «мирные неги», и «дружба простодушная» и «завистливый и душный свет» (противопоставление «плохого» города и «хорошей» деревни, идущее еще от Руссо – см. Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. СПб., 2001. С. 108), и «пламенные страсти». Но уже через несколько строк от романтического мифа (воспринятого романтиками от сентименталиста Руссо) Лермонтов переходит к мифу религиозному; «венок» превращается в «венец терновый». Возникает своеобразная лестница, по которой возносится образ поэта: 1) образ, близкий к реалистическому; 2) романтический образ Ленского; 3) образ Христа. Вывод напрашивается следующий: Лермонтов резко противопоставляет поэта светской черни, современники не в состоянии оценить его, как в свое время Христа. Поэт обращен непосредственно к вечности, к богу, ведь он и сам уподоблен ему.

С Пушкина Лермонтов переносит ту же схему на себя («Не смейся над моей пророческой тоскою…»):

Пускай толпа растопчет мой венец:

Венец певца, венец терновый!..

Пускай! я им не дорожил.

В строчке «Давно пора мне мир увидеть новый» поэт дает понять, что если и есть достойный диалога адресат, то по ту сторону жизни. Бог ли это, демон, вечность – мы не знаем. Само стихотворение обращено к возлюбленной, которая, похоже, принадлежит к толпе и вряд ли может быть достойным собеседником. Ю. М. Лотман пишет следующее (Там же, с. 164): «Романтическая схема любви – схема невозможности контакта: любовь всегда выступает как обман, непонимание, измена». Это же можно перенести и на отношения с читателем. Кстати, романтизм – не единственная система, где рвутся связи между художником и его адресатом. О сходном явлении в авангарде пишет М. Эпштейн (Эпштейн М. Н. Вера и образ. Религиозное бессознательное в русской культуре ХХ века. СПб., 1994. С. 42): «Классические ценности “понимания” и “наслаждения”, исходящие из установки на овладение предметом, постижение и присвоение его смысла, слияние с его содержанием, – все это уступает в авангарде место изначальной разорванности зрителя и произведения». Авангард в этом смысле оказывается родственным романтизму. Вот что находим мы в стихотворении «Гляжу на будущность с боязнью»:

Я в мире не оставлю брата…

Какое колоссальное различие со строчками Баратынского:

И как нашел я друга в поколеньи,

Читателя найду в потомстве я.

Баратынский принижает свой дар; Лермонтов не скрывает своей исключительности, наоборот, постоянно афиширует уровень притязаний. Как у настоящего романтического богоборца, у него единственный достойный адресат (он же соперник) – Бог. Власть и общество, в поэзии Лермонтова зачастую воспринимаемые как единый, заслуживающий презрения объект, не годятся в собеседники. В потомство он не верит. Все это и дало повод Д. С. Мережковскому в очерке «Поэт сверхчеловечества» (см. Мережковский Д. С. Избранное. Кишинев, 1989), как и обывательскому сознанию, мифологизировать образ Лермонтова, приравнять его к созданному им Демону.

Нет необходимости анализировать многократно (в том числе Л. Я. Гинзбург, Ю. М. Лотманом, Е. Г. Эткиндом) проанализированные стихи, например «Думу», но кое-что, исходя из ограниченности нашей задачи, можно отметить. Например:

Мечты поэзии, создания искусства

Восторгом сладостным наш ум не шевелят…

И:

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

Потомок оскорбит презрительным стихом.

Поражает необычный взгляд. Лермонтов как будто отказался от роли поэта и сблизился с толпой; и его «оскорбит» потомок, но оскорбит стихом, то есть в роли поэта оказывается не автор, а потомок. Такой диалог с потомством – зеркально перевернутое стихотворение Баратынского, которое уже цитировалось. Впрочем, такая перевернутость все же не есть отсутствие диалога. Это антидиалог, если пользоваться лотмановской терминологией.

Специально назначению поэта посвящено стихотворение «Поэт». Назначение подразумевает целесообразность и наличие адресата деятельности.

В наш век изнеженный не так ли ты, поэт,

Свое утратил назначенье,

На злато променяв ту власть, которой свет

Внимал в немом благоговенье?

В плохое, профанное время (таким временем считает свое время любой романтик) назначение поэта утрачено; произошло это потому, что поэт пошел на неромантический компромисс (см. пушкинский «Разговор книгопродавца с поэтом»). Пушкин не без иронии, но разделяет вдохновение и его продукт в гениальной издевательской формуле:

Не продается вдохновенье,

Но можно рукопись продать.

Лермонтов же связывает их. Уже в конце ХХ века поэт В. Лейкин повторяет, по сути, лермонтовскую мысль, но в пушкинской ироничной формулировке:

…Вдохновенье

Не продается без певца.

Не вполне ясно в лермонтовском «Поэте» значение слова «свет». Если это мир, то бывшая «власть» поэта вызывает тоску по великому прошлому – по отношению к «нынешнему» жалкому положению. Если же имеется в виду конкретное русское общество XIX века, то это слово работает иначе. Именно в это время происходит переход русских литераторов в «разряд профессионалов». Это еще считалось по инерции постыдным. Пушкин боролся за высокие гонорары; Лермонтов, желая быть поэтом по преимуществу, презирал саму возможность торговых отношений в литературе.

Бывало, мерный звук твоих могучих слов

Воспламенял бойца для битвы,

Он нужен был толпе, как чаша для пиров,

Как фимиам в часы молитвы.

Высокое общественное назначение поэзии очевидно; но оно отнесено в сакральное прошлое, в мифологическое время новгородских вольностей. Сравнение «Твой стих, как божий дух, носился над толпой» выдержано в том же стиле, что и прежние сопоставления поэта с богом. Лермонтов соединяет в своей позиции, казалось бы, несоединимое. Его «я» здесь то же, что и в «Думе». Он и принадлежит поколению и своему веку, и осуждает их. Он восстает против пошлого общества и продажного поэта, но он же не дистанцируется от этого общества. Как и в «Герое нашего времени», возникает синтез романтического и реалистического подходов. Герой вписывается в среду, но его романтическое сознание эту среду не принимает. Не потому ли Лермонтову так дорог был образ Ленского, что этот герой, вписываясь в определенную среду и обуславливаясь ею, так и не вышел за пределы романтического сознания?

Одно из самых поразительных стихотворений на интересующую нас тему – «Не верь себе». Лермонтов снова становится на сторону толпы, называя ее при этом «чернью простодушной». Поэзия – ничто по сравнению с жизнью. В сущности, поэту нечего сказать толпе, незачем выступать перед ней со своим игрушечным страданием. Учитывая, что это стихотворение – диалог с самим собой («мечтатель молодой» – тот же Лермонтов или Ленский), надо отметить (что сделано и у Е. Г. Эткинда) раздвоенность, особое сочетание (соположение) романтического и реалистического подходов. На современного искушенного читателя, о котором Лермонтов вовсе и не помышлял (так же, как и о вовсе не искушенных школьниках), производит впечатление как раз соединение самого очевидного романтизма с многосторонним и глубоким знанием жизни.

Стихотворение «Как часто, пестрою толпою окружен…» дает нам более простую картину: здесь возможен выход на диалог с обществом, но это отношения обличителя и обличаемого. Интереснее в этом смысле стихотворение «Журналист, читатель и писатель», о котором у Ю. М. Лотмана есть отдельная работа – «Поэтическая декларация Лермонтова» (см. Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. СПб., 2001.). Невозможно не согласиться с ним, что герои, за которыми стоит автор, – это читатель и писатель. Журналист – представитель толпы, черни. Писатель и читатель иронизируют, а журналист – объект иронии. Вопрос «о чем писать?», дважды заданный писателем, имеет только первый раз прямое значение, когда писатель иронизирует над кругом романтических тем. Главный же его монолог посвящен не вопросу «о чем?», а скорее вопросу «для кого?».

Но эти странные творенья

Читает дома он один.

Писатель – свой единственный читатель? Но ведь и у Пушкина возникает иногда нечто подобное. Впрочем, Лермонтов пока говорит о «светлых» произведениях. О «темных» же сказано следующее:

К чему толпы неблагодарной

Мне злость и ненависть навлечь,

Чтоб бранью назвали коварной

Мою пророческую речь?

Писатель замыкается. Пушкин в стихотворении с похожим названием приводил поэта к обществу. Лермонтов изолирует его, а виноватым в этом считает само общество. В «Пророке», одном из последних стихотворений Лермонтова, это положение зафиксировано снова. Пушкин вел пророка к людям – Лермонтов уводил его от людей. Создается ощущение, что Лермонтов последовательно противостоит Пушкину, представляя специфическую романтическую реакцию на его творчество. Л. Я. Гинзбург видит другую причину такой позиции, более глубокую: «Поэт должен бояться вдохновения не потому… что его не поймет тупая толпа, но потому, что и поэт может предъявить черни только нечто имеющее сомнительную ценность… Поэт – выразитель опустошенного поколения – так же беспомощен и трагичен, как толпа» (Гинзбург Л. Я. О лирике. Л., 1974. С. 171). Осваивая открытия Пушкина, как считает Л. Я. Гинзбург, Лермонтов в конце жизни выходил к каким-то совершенно новым, реалистическим горизонтам, и диалог между писателем и читателем приобретал у него иное качество и иную глубину.

В отличие от своего младшего современника Лермонтова, Ф. И. Тютчев не так уж много размышлял в стихах об их адресате. Но он и не стремился стать поэтом по преимуществу; его отношение к своему творчеству – вполне допушкинское, любительское. Перефразируя слова Блока, можно сказать, что Тютчев «любил землю и небо больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и небе». Но и он высказался на интересующую нас тему. Например, очень любопытно стихотворение 1840 года «Живым сочувствием привета…», в котором повторяются некоторые пушкинские мотивы, но проблематика абсолютно иная. Вот характеристика поэта:

Всю жизнь в толпе людей затерян,

Порой доступен их страстям,

Поэт, я знаю, суеверен,

Но редко служит он властям.

Перед кумирами земными

Проходит он, главу склонив,

Или стоит он перед ними

Смущен и гордо-боязлив…

В пушкинском «Поэте», который перефразирован Тютчевым, есть две, разделенные пробелом, части. В одной о поэте сказано:

…Меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

В другой:

К ногам народного кумира

Не клонит гордой головы…

Тютчевский поэт не то чтобы полностью остается «ничтожным», но образ его даже более реалистичен, чем образ пушкинского поэта. Он не противопоставлен толпе, он «затерян» в ней, но это никак не мешает его независимости – не полной, нет. Он «порой доступен… страстям», «редко служит… властям», то есть в какой-то степени зависит и от людей, и от страстей, общих с другими, и от власти. Он и оставаясь поэтом столь же незначителен и незаметен, как пушкинский поэт до того, как «Божественный глагол / До слуха чуткого коснется». К тому же «кумиры земные» Тютчева – совсем не «народный кумир» Пушкина. Тютчева занимает не коллизия «поэт – общество», а коллизия «поэт – женщины». Именно они – его земные кумиры. И не «божественного глагола» ждет он, а ждет и опасается «живого слова», сорвавшегося с «их уст». Что это – скрытая полемика с Пушкиным или бездумное эпигонское использование пушкинских оборотов? Хочется думать, что полемика – о роли и личности поэта. Поэт Тютчева не общается с богами, он смиренен и в минуту вдохновения, да и вдохновение его – не вполне божественной природы. Впрочем, последние строки говорят о таком смирении, которое «паче гордости»:

Пускай любить он не умеет –

Боготворить умеет он!

Похоже, тютчевский поэт не столько творится богом, как у Пушкина, сколько сам творит богов. В этом его «маленькое» отличие от обычных людей. Собственно, это стихотворение говорит не столько о том, что думает Тютчев об адресате поэзии и ее назначении, сколько о том, что Тютчев об этом совсем почти не думает, а занят своими личными отношениями со светскими женщинами, например.

В этом же русле находятся и еще два текста 60-х годов. Например, такие четыре строки:

Когда сочувственно на наше слово

Одна душа отозвалась –

Не нужно нам возмездия иного,

Довольно с нас, довольно с нас…

Это не похоже на лермонтовские притязания, когда поэтическое слово сравнивается с «колоколом на башне вечевой». Это максимальная «интимизация» поэтического воздействия. Более того, две последние строки, возможно, помимо авторского желания, придают миниатюре некоторую двусмысленность. Если поэтическое слово, в принципе не имевшее адресата (предположим, что в данном случае Тютчев имеет в виду ультраромантическую модель поэта, не рассчитывающего на сочувствие вообще), случайно находит отклик, то это – мучительное и избыточное возмездие, а повторяющиеся слова «довольно с нас» означают мольбу под пыткой. Если же в слово «возмездие», означающее обычно справедливую кару, вкладывается здесь ситуативное значение награды (мзды), то стихотворение приобретает другой смысл: поэт настолько ощущает свою незначительность, потерянность, что любое сочувственное движение воспринимается как слишком большая награда. У В. И. Даля (Даль В. И. Словарь живого великорусского языка. Т. I. М., 1998. С. 228) даны оба значения разом, и в контексте двух других стихотворений на эту тему можно решить, что Тютчев вкладывает второй смысл, хотя и первый иронически-романтический вариант исключать нельзя.

Стихотворение, посвященное М. Погодину, не претендует быть поэтическим шедевром, и, возможно, ирония второй строфы – обычное светское кокетство, а не выставленная напоказ авторская мысль. Тютчев так до конца жизни и не реализовался в обществе как поэт, не только не добился славы, о которой по праву могли говорить Пушкин и Лермонтов (или Бенедиктов?), но даже мало-мальской известности. С одной стороны, он и не стремился к этому, с другой – вряд ли втайне не мечтал о славе.

В наш век стихи живут два-три мгновенья,

Родились утром, к вечеру умрут…

О чем же хлопотать? Рука забвенья

Как раз свершит свой корректурный труд.

Образ «руки забвенья» менее грандиозен и более антропоморфен, чем державинский образ «пропасти забвенья», время выступает в роли своеобразного «корректора», мешающего диалогу поэта с кем бы то ни было. И еще четыре строки на эту тему, на этот раз – знаменитые, часто цитируемые:

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется, –

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать…

Это сказано уже всерьез, по-тютчевски, голосом пророка, на роль которого Тютчев претендовал только в качестве политического мыслителя, а не поэта. Крах своих политических пророчеств ему суждено было пережить, поэтическую же славу он при жизни не увидел.

В этом четверостишии, где «сочувствие» однозначно сравнено с благодатью, Тютчев высказывается полностью: да, ему необходимо сочувствие, диалог с читателем, он жаждет его как благодати, но дается оно как вдохновение, откровение, то есть не зависит от нашей воли. Тютчев осознает ограниченность поэта, зато божья воля безгранична, и маленький камешек (есть у него стихотворение об упавшем камне), пущенный слабой рукой, может просто упасть, а может породить лавину. Возможно, поэтическое воздействие Тютчева в ХХ веке и оказалось столь мощным, слава его столь несоразмерна прижизненному признанию, что он сам стеснялся претендовать на нечто подобное и считал поэзию частным, вполне интимным делом.

Чрезвычайно своеобразным оказался путь к читателю Н. А. Некрасова, фигуры, во многом противоположной, но во многом и соотносимой с Тютчевым (Скатов Н. Н. Некрасов. М., 1994. С. 135–147). Отвергнутый читателем-эстетом при жизни и принятый восторженно читателем-демократом, поэт ориентировался преимущественно на тех, на кого оказывал наиболее мощное воздействие, то есть в сильной степени учитывал современную ему читательскую конъюнктуру. Во второй половине ХХ века, когда воспитанный в духе некрасовской эстетики читатель почти иссяк, великий поэт попал в число нелюбимых, неинтересных, навязываемых школой авторов. Судьба «советского» классика сильно (и несправедливо) испортила ему репутацию в читательской среде. Виновен ли в этом сам поэт? Как он представлял себе своего читателя?

В стихотворении 1852 года «Блажен незлобивый поэт…» Некрасов еще вполне в духе Лермонтова и с сохранением лермонтовского словаря решает проблему соотношения поэта «мести и печали» и его читателей. Поэта «преследуют хулы» и «дикие крики озлобленья», «каждый звук его речей / Плодит ему врагов суровых», толпа его отвергает, но он не представляет иного адресата: пожалуй, любовь к «толпе» и желание добра ей ведет его перо, да и концовка стихотворения выдает мечту поэта если не о прижизненном признании, то о немедленном посмертном:

Со всех сторон его клянут

И, только труп его увидя,

Как много сделал он, поймут,

И как любил он – ненавидя!

В сущности, от лермонтовского антидиалога это очень далеко, так как поэт согласен заплатить за диалог даже смертью. У Пушкина любовь и презрение не пересекались, у Лермонтова «странная любовь» тоже существует параллельно с ненавистью. У Некрасова они сливаются в одно чувство, по крайней мере в этих стихах – в чувство к одному объекту, читателю-современнику.

Интересно стихотворение 1855 года «Праздник жизни – молодости годы…». Здесь мы видим противопоставление двух образов поэта: один из них – «баловень свободы», «друг лени» (это не поэт пушкинского типа, а условно-стандартный романтический образ из элегий и посланий авторов «школы гармонической точности»), другой – живой лирический герой Некрасова. «Рифмованные звуки» этого второго поэта «волнуют мягкие сердца», то есть не совсем остаются без отклика и сочувствия. Впрочем, Некрасов огорчен такой ограниченностью своего воздействия:

Но не льщусь, чтоб в памяти народной

Уцелело что-нибудь из них…

Нет в тебе поэзии свободной,

Мой суровый, неуклюжий стих!

Поэт не рассчитывает на «народную память» (какой контраст с пушкинским «Памятником»!), но смирение это не лишено лукавства. Некрасовские стихи, по его собственному мнению, творятся не искусством, а являются самой жизнью. «Живая кровь», «мстительное чувство», «любовь» – все это понятия из круга жизни, а не творчества. С точки зрения поклонников «чистого искусства», это очень дурно. Но по Н. Г. Чернышевскому, который именно в эти годы пишет свою диссертацию, жизнь неизмеримо выше искусства. Немудрено, что в Некрасове Чернышевский находит единомышленника. Последние строфы стихотворения:

Нет в тебе поэзии свободной,

Мой суровый, неуклюжий стих!

Нет в тебе творящего искусства…

Но кипит в тебе живая кровь,

Торжествует мстительное чувство,

Догорая, теплится любовь, –

Та любовь, что добрых прославляет,

Что клеймит злодея и глупца

И венком терновым наделяет

Беззащитного певца… –

представляют странный симбиоз изумительного поэтического искусства (чего стоит пронзительно урезанная, как жизнь поэта, последняя строфа) с прямолинейной классицистской дидактикой и трогательным чувством к самому себе – «беззащитному певцу» с «венком терновым».

Вообще в творчестве Некрасова, как лирическом, так и эпическом, то и дело возникает мифологема о певце-жертве (см. стихотворение Лермонтова «Смерть поэта»). Себя он все время оценивает в сравнении с этой мифологической фигурой. Но там, где «терновый венок» и жертва, обязательно должно быть воскресение, вознесение и миллионы адептов. Таким образом, поэзия в представлении Некрасова – своего рода религия. Такой поэт обязательно будет «оспоривать глупца» («клеймить») и бескорыстно жертвовать собой. Поэзия – это делание, а не только говорение.

Довольно четко Некрасов формулирует то, как он понимает, что такое «публика», в стихотворении «Чуть-чуть не говоря…» (интересно мнение Чернышевского о том, что Некрасов «был одушевляем на работу желанием быть полезен русскому обществу; потому и нужна ему была для работы надежда, что произведение будет скоро напечатано…» – см. Чернышевский Н. Г. Собр. соч. в 5 томах. М., 1974. Т. III. С. 481):

Увы! писать для публики, для света –

Удел не русского поэта…

Для кого же? Свои стихи Некрасов адресует «друзьям по тяжкому труду» – соратникам, единомышленникам. Но у этого, казалось бы, такого «лобового» стихотворения вовсе не прямолинейная концовка. Вот что связывает поэта и его читателей:

…Не правда ли, отрадно

Несчастному несчастие в другом?

Кто болен сам, тот весело и жадно

Внимает вести о больном…

Не похоже, чтобы речь здесь шла о единомышленниках. Она всего лишь о товарищах по несчастью, о неудачниках и аутсайдерах, больных и бедных, кому боли и беды обыденной жизни небезразличны. Личное и общественное в сознании Некрасова неуловимо перемешиваются, одно может легко подменять другое.

В хрестоматийном «Поэте и гражданине» Некрасов говорит о публике не так много, как Пушкин и Лермонтов в стихотворениях с аналогичными названиями. Собственно, публика как таковая упомянута всего дважды, причем как Гражданином, так и Поэтом в уничижительном тоне («ленивцы» и «мальчишки»). Некрасов основное внимание уделяет роли поэта, хотя эта роль видится ему менее важной, чем роль гражданина. Некрасов спорит с Пушкиным и с этой точки зрения (точнее, с пушкинским стихотворением «Поэт и толпа»), и с точки зрения стилистики (здесь мишень – «Разговор книгопродавца с поэтом»). Если у Пушкина книгопродавец предпочитает низкую, прозаическую лексику, а поэт в своей речи возвышен (хотя бы и пародийно), то у Некрасова носитель высокой лексики и высокого строя мыслей и чувств – Гражданин. Речи Поэта нарочито снижены, только в конце стихотворения Поэт выходит на достаточно высокий речевой поток, хотя и он постоянно перебивается снижающими словами и оборотами. И ни единого следа иронии по отношению к Гражданину как носителю высокого начала найти нельзя, если не считать реплик Поэта, обозначающих иронию персонажа, а не автора. В любом случае Некрасов противопоставляет Пушкину не некий оригинальный взгляд, а мнение, выросшее из позиции А. Н. Радищева и особенно К. Ф. Рылеева (см. стихотворения Рылеева «Гражданин» и др. – Рылеев К. Ф. Полное собрание стихотворений. Л., 1971). И хотя, как уже было сказано, вопрос об адресате вроде бы не находится в центре обсуждения, но обойти его нельзя. «Чистый» поэт пишет для услаждения ушей «ленивцев», тогда как поэт-гражданин все-таки «жжет глаголом сердца людей». То есть адресат поэта – общество, его разные слои. Может быть, оригинальная мысль Некрасова и сводится к тому, что общество-публика-свет не мыслится единым организмом, а разделяется на слои. Кому-то еще можно «прожечь» сердце, кто-то к бедам отчизны уже невосприимчив навсегда. В этом смысле очень показательна реплика рассказчика в «Железной дороге», когда он обращается (?) к генералу:

Я говорю не для вас, а для Вани…

Та же мысль проводится и в «Песне Еремушке».

Воздействие поэта ценно постольку, поскольку обладатели мягких сердец, прожженных глаголом поэта, начинают действовать, улучшая жизнь. Поэзия служит жизни, иначе она бесполезна и даже постыдна – такова точка зрения Некрасова, а также его единомышленников в этом вопросе Чернышевского и Добролюбова. Дает Некрасов и отличный от пушкинского образ воздействия поэта на читателя:

Стихи мои! Свидетели живые

За мир пролитых слез!

Родитесь вы в минуты роковые

Душевных гроз

И бьетесь о сердца людские,

Как волны об утес.

Волна, бьющаяся об утес, – это не менее поэтично, чем глагол, прожигающий сердце, но само воздействие не столь радикально и требует большего времени.

В стихотворении «Умру я скоро. Жалкое наследство…» Некрасов снова говорит о том, что «песнь» его «до народа не дошла», оценивает сделанное им как «малый труд», корит себя за «колеблющийся шаг» и т. д. Обращается он при этом к родине. Родина – понятие отвлеченное, поэтически-условное. Конечно, можно читать стихи деревьям, как предлагал Н. А. Заболоцкий, но это не будет означать, что деревья стихи воспримут. Народ, которому Некрасов «посвятил лиру», – понятие более конкретное. Но до тех слоев общества, которые в XIX веке назывались народом, поэзия Некрасова, по его многочисленным признаниям и жалобам, не дошла. Следует ли из этого (будем исходить из эстетики Чернышевского – Некрасова), что поэт писал зря, в никуда? Вовсе нет. У него есть прекрасный показатель полезности / бесполезности, есть цель, по отношению к которой поэзия – средство. Эта цель – народное счастье, которое он мыслил как освобождение и просвещение, в революционно-демократическом духе. В этом смысле распространение стихов Некрасова не повлекло немедленного изменения положения народа, но, по его мнению, способствовало этому через посредство сочувствующих, «мягких сердец».

Нечто подобное было предложено при создании теории соцреализма. У писателя-соцреалиста всегда было четкое представление о том, что хорошо и что плохо. Хорошо то, что способствует мировой революции и построению коммунизма как окончательной цели, плохо то, что замедляет эти неизбежные процессы. Писатели получили в свои руки универсальную шкалу оценки людей и событий. В этом смысле Некрасов – настоящий предшественник соцреализма, и советская власть недаром симпатизировала ему.

Раздумья Некрасова на тему «поэт и народ» вылились в очень ясное по мысли стихотворение «Элегия» 1874 года. Народ, которому Некрасов «посвятил лиру», не является в пределах некрасовского исторического времени его адресатом. Адресат – друзья (юноши) и враги (толпа). Это такой мир, в котором «юноши» героически борются с «толпой» за счастье народа, а поэзия Некрасова им по возможности помогает. Такой схематичный мир – прекрасная модель для воспитания «советского человека». Слишком, видимо, невысоко оценивавший и роль поэзии, и собственную роль в поэзии Некрасов (отсюда – постоянно заниженная самооценка) сводил все к «союзу» между поэтом и «честными сердцами» («О Муза! Я у двери гроба…»). Гипертрофированная установка на воспитание, риторика, дидактика душили в Некрасове поэтическое, сужали его возможности. Со смертью политических идей умирает и риторика, и Некрасов внезапно обретает не ту аудиторию, на которую рассчитывал. Сегодня Некрасов – поэт эстетов, знатоков, элиты, тех, кто видит в Некрасове великого поэта-реалиста, а не революционного оратора. Часть же творчества Некрасова пришлась по душе тому самому народу, который поэт едва ли числил среди своих адресатов. От этого несовпадения авторских и читательских установок возникают сложности в преподавании некрасовского творчества в постсоветскую эпоху.

Из авторов ХХ века в целях ограничения рассматриваемого материала имеет смысл остановиться на четырех поэтах и взять в качестве образцов авторской рефлексии не стихотворные тексты, а программные статьи. Логика отбора авторов такова: по одному от каждого из ведущих направлений Серебряного века и один поэт второй половины века.

Для А. А. Блока такой программной статьей является «О назначении поэта» (см. Блок А. А. Собр. соч. в 6 томах. Т. IV, 1982.). Ее можно, с одной стороны, назвать итоговой, с другой – нигде более Блок в таком концентрированном виде (что ясно и из названия) не высказывался о роли поэта в мире. Предмет статьи – Пушкин, но у Блока речь больше идет о поэта вообще, а о Пушкине – как символе поэта.

Попробуем выделить то, что думал Блок об адресате поэтического творчества. Уже во втором абзаце мы встречаем следующее высказывание: «…праздничное и триумфальное шествие поэта… слишком часто нарушалось мрачным вмешательством людей, для которых печной горшок дороже бога».

Люди (вполне в духе стихотворения «Поэт и толпа», которое и цитирует Блок) представляются помехой, а не адресатом. Правда, это только те люди, «для которых печной горшок дороже бога». Но далее речь идет уже о людях вообще: «Люди могут отворачиваться от поэта и от его дела… То или иное отношение людей к поэзии в конце концов безразлично». Итак, «поэт – величина неизменная», а поэзия автономна в своем отношении к обществу. Значит ли это, что поэт в обществе не играет никакой роли? Никоим образом. Просто он действует на уровне более крупных структур, чем общество. Эти структуры – мировой хаос (если его можно назвать структурой) и космос. Общество тоже находится внутри процесса, но представляет собой частный случай. Деятельность поэта носит более общий характер; он ближе к началам и причинам, чем общество: «Поэт – сын гармонии; и ему дана какая-то роль в мировой культуре. Три дела возложены на него…» (Там же, с. 414).

Конечно, трудно представить себе мировую культуру вне общества. Но таковы взгляды Блока на устройство вселенной: существование культуры он выводит непосредственно из мирового хаоса, из нечеловеческого мира, а существование человечества не воспринимает обособленно от существования вселенной (что, кстати, неоспоримо). Каким же образом деятельность поэта увеличивает количество гармонии в вечной борьбе родственных хаоса и космоса? Оказывается, через людей же, через «человеческие сердца». Любопытно наблюдать, как в романтическом отвращении к людям Блок едва ли не совпадает с позднейшими формулировками А. А. Фадеева (то есть Фадеев нашел, что и у кого заимствовать – см. Фадеев А. А. Разгром. Л., 1981): «отбор в грудах человеческого “шлака”» и «отбор человеческого материала», производимый революцией (см. Фадеев о «Разгроме») звучат подозрительно похоже.

Поэт не только сын, но и орудие гармонии. «Нельзя сопротивляться могуществу гармонии, внесенной в мир поэтом; борьба с нею превышает и личные и соединенные человеческие силы». Похоже, те, кто не приумножает гармонию, неминуемо поставлен в ряды тех, кто разрушает ее, хотя это безнадежное занятие. Блок разводит понятия «чернь» и «народ». К народу, хотя бы он и разрушал гармонию, претензий быть не может: ведь он сам есть часть хаоса, гармонию порождающего.

Тут надо уточнить: все-таки трудно представить человека, стоящего вообще вне культуры, чисто стихийного. Но для Блока гармония воплощена только в «высокой» культуре, а народная культура, так широко отраженная в «Двенадцати», трактуется им как стихийное начало, хотя в статье сделаны некоторые реверансы в ее сторону. Главные претензии Блок предъявляет к черни – предателям идей культуры и гармонии, тем, кто борется против гармонии сознательно. Надо признать, что власть в России с рубежа XVIII–XIX веков и по настоящее время внесла немалую лепту в разрушение культуры. Антикультурная роль власти в русском обществе еще должна быть детально исследована не на эмоционально-публицистическом, а на научном уровне.

Блоковское представление о поэте как орудии гармонии, противостоящем негармоническому обществу людей, накладывается на стихотворение Пушкина «Поэт», и отделение поэта от человеческого мира трактуется как первая стадия постижения гармонии. Коль скоро ее можно услышать «внутри», то все внешние обстоятельства (в том числе обычная человеческая жизнь) – помеха, которую надо устранить. Далее все кажется логичным. «Второе требование Аполлона заключается в том, чтобы поднятый из глубины и чужеродный внешнему миру звук был заключен в прочную и осязательную форму слова; звуки и слова должны образовать единую гармонию». С точки зрения психологии творчества, это все совершенно точно (см. Альтман Я. Психофизиологический анализ поэтического вдохновения. СПб., 2002), но, с точки зрения социальной, слово, в том числе поэтическое, немыслимо вне общества. Другой вопрос, что поэтическое слово, в отличие от пошлого «человеческого» слова, вносит в мир людей гармонию: «Наступает очередь для третьего дела поэта: принятые в душу и приведенные в гармонию звуки надлежит внести в мир». В этот момент и начинается борьба людей (черни, то есть, по Блоку, чиновников, власти – тут он очень четок в социальных характеристиках) против искусства. Формой борьбы может быть, например, цензура, хотя провидец Блок предполагает возможность наличия у власти иных способов мешать поэту в его деле гармонизации мира.

Итак, суммируем представления Блока о роли поэта и адресате его творчества: поэт «работает» на гармонизацию мира, через слово воздействуя на людей, но воздействие это – не конечная цель, а опять-таки средство гармонизации мира в целом.

У О. Э. Мандельштама есть статья, специально посвященная вопросам диалога между автором и читателем – «О собеседнике». Имея в виду мысль, противоположную мысли Блока (статья Мандельштама, впрочем, написана значительно раньше – в 1913 году), он тоже обращается к стихотворению Пушкина «Поэт», цитируемому уже во втором абзаце (Мандельштам О. Э. Собр. соч. в 4 томах. М., 1991. Т. II. С. 233), но делает иные выводы. Мандельштам не допускает, что диалог с читателем – средство, а не цель. Для него целью поэтической речи является именно установление контакта с адресатом. Тут есть определенный эстетический парадокс. Стихи Блока воспринимаются легче и значительно более широким кругом, чем стихи Мандельштама. При относительном герметизме обоих авторов Блок неизмеримо ближе к массовой культуре, чем Мандельштам (оттого-то Блоку легче попадать в поле читательских ориентаций подростков). Может быть, потому и настойчив так в поисках адресата Мандельштам, что ему как поэту это психологически необходимо. И он перебирает вероятные варианты адресатов поэтического творчества. Бог для поэта – адресат невозможный (разве для «птички»), разговор с богом – «честь, о которой не смеет мечтать самый гениальный поэт». Символистский поэтический эгоцентризм (прежде всего Бальмонта) Мандельштам отрицает. Любопытно сопоставить это отрицание с блоковским утверждением самоценности «неизменной» поэзии. Акмеист 1913 года ищет выхода в мир: «У каждого человека есть друзья. Почему бы поэту не обращаться к друзьям, к естественно близким ему людям?» Сравнивая поэтическую речь с посланием терпящего крушение мореплавателя, Мандельштам пишет: «Письмо, запечатанное в бутылке, адресовано тому, кто найдет ее. Нашел я. Значит, я и есть таинственный адресат». Поэт настаивает на том, что адресат не может быть определенным, поэзия – открытый диалог, в который может вступить каждый. И действительно, пример Ф. Вийона более чем убедителен: ограниченный своей эпохой школяр с преступными наклонностями вряд ли рассчитывал стать одним из самых популярных поэтов всех времен и народов. Видимо, есть какая-то психологическая особенность у поэзии (шире – у искусства), что адресатом ее всегда является все человечество, причем в диахроническом аспекте. «Обращение к конкретному собеседнику обескрыливает стих».

Русские поэты, определявшие свое назначение, сознательно или бессознательно примеривались не к определенному будущему, а к будущему вообще. Можно сказать, что такое будущее начинается с момента написания текста, когда автор становится его первым читателем и, в сущности, вступает в диалог с собой. Если с этой точки зрения посмотреть на все, написанное ранее, становится ясно, что от Ломоносова и Державина, не мысливших себя вне системы «поэт – государство», до Блока, считающего государство главным разрушителем гармонии, все так или иначе, ограничивая воздействие поэзии на внешний мир (то есть человечество) разными факторами вследствие различия мировоззрений, обращались в действительности не к тому, к кому предполагали обратиться. Пушкин ограничивает существование «нерукотворного» памятника существованием поэзии, не оговаривая, может ли человечество без поэзии оставаться собой; Баратынский обращается к очень неопределенному «читателю в потомстве» – и оказывается более прав, чем Некрасов или, как мы далее увидим, Маяковский, которые капитально ошиблись с адресатом своего творчества. Если дело обстоит так, то функция поэта сводится к запечатыванию текста в бутылку, а функция учителя – к тому, чтобы текст из бутылки был прочитан, если он этого достоин. Результат же чтения непредсказуем (вспомним мудрого Тютчева и его «Нам не дано предугадать…»). Вот этого-то неопределенного читателя будущего с непредсказуемой реакцией, возникающей на стыке двух сознаний – его и поэта, – и называет Мандельштам «провиденциальным собеседником», к нему-то и обращена поэзия в целом. Существование такого собеседника обязательно, так как иначе поэзия как явление лишена всякого смысла, чего Мандельштам не допускает.

Мы видим, насколько акмеист (к Мандельштаму 1913 года вполне можно применить это несколько туманное определение) отличается по взглядам от символиста, которым к 1921 году Блок так и не перестал быть: если для Блока поэзия – абсолют, а читатель – средство распространения гармонии в мире, то для Мандельштама поэзия сама является средством связи, организующим человечество во времени, то есть способом диахронического диалога.

Наиболее привлекающая внимание, принципиальная статья В. В. Маяковского («Как делать стихи?» 1926 года), по которой больше, чем по ранним коллективным манифестам, можно судить о его взглядах на роль поэта в мире, посвящена технологии творчества. Кстати, если сравнивать описание творческого процесса в статье Маяковского и мемуарах Н. Я. Мандельштам, видно, насколько сходно (несмотря на то что Маяковский и Мандельштам – антиподы) представляли они себе этот процесс, насколько едины были в самой технологии творчества. Но наш предмет сейчас не эта технология, а то, как понимали поэты назначение своего творчества и смысл контакта с читателем.

Маяковский пишет и об этом. Вот, например, такой пассаж: «Положения, требующие формулирования, требующие правил (речь идет о правилах создания стихов. – В. П.), – выдвигает жизнь. Способы формулировки, цель правил определяется классом, требованиями нашей борьбы» (Маяковский В. В. Собр. соч. в 12 томах. М., 1978. Т. XI).

Опустим сверхреволюционный жаргон 20-х годов и вычленим мысль, которая, видимо, сводится к следующему: жизнь диктует форму и содержание литературных произведений, так как литература нужна для обслуживания разнообразных потребностей жизни. Надо сказать, что еще в «Облаке в штанах» эта точка зрения была сформулирована предельно четко, а задолго до «Облака…» ее же провозгласил Н. Г. Чернышевский в своей диссертации. Таким образом, запрос на поэтический язык, уже – на поэтическое произведение поступает непосредственно из жизни. Если сводить все к классовой борьбе, ассоциируя себя с одним из классов, то выйдет, что поэт получает запрос из очень определенной среды. Нельзя не заметить, насколько такой взгляд отличается от взгляда Мандельштама (и при этом насколько он чужд блоковскому взгляду на вопрос). Мандельштам видел перед собой «провиденциального собеседника». Для Маяковского собеседником был сегодняшний пролетарий. Как мы увидим в дальнейшем, адресат конкретного произведения еще точней. В этом смысле во вступлении к поэме «Во весь голос» обращающийся к абстрактным потомкам Маяковский, к счастью, противоречит собственным установкам. В статье же он безукоризненно логичен: «Мало того, чтоб давались образцы нового стиха, правила действия словом на толпы революции, – надо, чтоб расчет этого действия строился на максимальную помощь своему классу».

Можно сказать, что Маяковский предлагает новой власти универсальный способ оболванивания масс, своего рода социальный гипноз. Именно таким образом и использовался в советское время Маяковский, именно поэтому появилась в конце концов страшная книга Ю. Карабчиевского «Воскресение Маяковского», именно поэтому лишился Маяковский своих читателей, когда А. Ахматова и М. Цветаева их приобрели. «Новое время – новые песни», – сказал бы один из поэтических предшественников Маяковского – Н. А. Некрасов. Но нет ничего более неверного, чем превращение вчерашнего классика в своего рода отрицательный пример. Если учитель подает Маяковского так, это значит, что он принял условия борьбы, предложенные Маяковским. Поэт с политической точки зрения нам не враг и не друг, потому что политика и поэзия – совсем разные области. То, что он сужает свою задачу социальным заказом и пытается обслуживать политику поэзией, не значит, что его творчество этим исчерпывается. Да и с понятием социального заказа не все просто. Обмолвка Маяковского о том, что социальный заказ не равен фактическому, очень интересна. Маяковский не развивает эту мысль, но ясно, что речь идет о том, что запрос власти или какого-нибудь печатного органа, зависящего от власти, может расходиться с реальным запросом публики. Впрочем, в 20-е годы это могло быть не так очевидно, как в 70-е.

Есть у Маяковского и еще одна фраза, говорящая об отнюдь не примитивном представлении о поэзии как придатке политики. Так, перечисляя данные, «необходимые для начала поэтической работы», он называет следующие: «Наличие задачи в обществе, разрешение которой мыслимо только поэтическим произведением». Итак, хотя поэзия и служанка политики, но политике без поэзии не обойтись. Видимо, соцзаказ, даже по Маяковскому, имеет чисто эстетический характер.

Центр статьи – рассказ о том, как писалось стихотворение «С. Есенину». Вот как определяет Маяковский соцзаказ: «Сразу стало ясно, скольких колеблющихся этот сильный стих… подведет под петлю и револьвер». Речь идет о последнем стихотворении Есенина. Маяковский собирается «агитировать за жизнь» сомневающихся. Как мы видим, это чрезвычайно точный адресат (действительно, не считать же адресатом покойного Есенина). Маяковский оказался точен в определении синхронического адресата и – в противовес собственным соображениям – художественно точен в обращении к «провиденциальному собеседнику», потому что трагические судьбы обоих поэтов, их личное и эстетическое противостояние для нас – провиденциальных собеседников – рождают такие новые смыслы, о которых Маяковский думать не мог. При этом десятки, а то и сотни стихотворений и поэм Маяковского, которые он создавал согласно своей теории соцзаказа, навсегда утратили поэтический смысл, потому что они не обращены к нам – провиденциальным собеседникам.

Подводя промежуточные итоги, нельзя не заметить, что позиции представителей трех наиболее влиятельных течений Серебряного века выстраиваются в определенную «периодическую систему»: символист Блок абсолютизирует поэзию за счет читателя; акмеист Мандельштам понимает поэзию как средство, обеспечивающее диалог поэта и читателя; футурист Маяковский делает целью воздействие на современного ему читателя-пролетария, а поэзию приравнивает к производству. Такая неожиданная систематичность должна натолкнуть на мысль, что она не случайна, что капитальные отличия между Блоком – Мандельштамом – Маяковским лежат не только в области художественных идей, но и в области отношения к поэзии, определения ее роли и адресата. Возможно, художественные принципы поэта зависят от того, как он видит диалог между собой и читателем.

Вторая половина ХХ века дает огромный рефлективный материал на тему диалога поэта и читателя. Бурные обстоятельства этого диалога в 60-е и сужение, почти прекращение его в 90-е годы[3] настоятельно требуют установления закономерностей и каких-то обобщений, которые не могут входить в задачи данной работы. И если сводить материал до минимума, то в сухом остатке окажется Нобелевская лекция И. Бродского (см. Бродский И. А. Стихотворения. Таллинн, 1991.), единственного из поэтов последнего полувека, которого уже сейчас (впрочем, это было ясно и 20-30 лет назад) можно назвать великим.

В высказываниях Бродского сфокусировалось многое из того, о чем говорили непримиримые оппоненты А. Блок, О. Мандельштам и В. Маяковский.

Разговор о диалоге «писатель – читатель» Бродский начинает сразу после вступления: «Произведение искусства, литература в особенности и стихотворение в частности, обращается к человеку тет-а-тет, вступая с ним в прямые, без посредников, отношения». Бродский, как и Мандельштам в статье «О собеседнике», не уточняет портрет читателя, не ставит никаких условий для возможного диалога. Он дает лишь формулу общения человека с литературой. То, что было обязательным для Ломоносова и Державина (общность «человек – государство»), им, человеком ХХ века, отвергается, а литература и государство воспринимаются как антиподы: «Негодование, ирония или безразличие, выражаемые литературой зачастую по отношению к государству, есть, по существу, реакция бесконечного… по отношению ко временному». Формулы ломоносовского и державинского памятников выворачиваются наизнанку, зато с той же очевидностью обнаруживается близость к позиции Блока в статье «О назначении поэта». Для поэтов XVIII века государство – и непосредственный адресат, и своего рода посредник между поэтом и потомками. Для Блока и Бродского чиновники, государство (что одно и то же) – досадная помеха на пути к диалогу с читателем. И дело тут не в каком-нибудь романтическом анархизме Блока и Бродского, а в том, что оба поэта предпочитают вечное временному, то есть действуют в сфере, где государство как временное явление можно не учитывать: «Обладающее собственной генеалогией, динамикой, логикой и будущим, искусство не синонимично, но, в лучшем случае, параллельно истории, и способом его существования является создание всякий раз новой эстетической реальности».

Функции литературы (поэзии) Бродский видит в том, что «она помогает человеку уточнить время его существования» в потоке вечности, самоопределиться, прояснить для самого себя свою индивидуальность. Шекспир писал об искусстве как о «зеркале перед природой» (Шекспир В. Собр. соч. в 8 томах. М., 1960. Т. VI), Уайльд утверждал, что в литературном произведении не отражается ничего, кроме его автора (Уайльд О. Избранное. М., 1986). Бродский нас подводит к другому образу. Литературное произведение не зеркало, а инструмент совершенствования читателя: «Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее – хотя, возможно, и не счастливее». Более того, инструмент этот обладает, по Бродскому, свойством универсальности: «Искусство… в частности литература, не побочный продукт видового развития, а ровно наоборот. Если тем, что отличает нас от прочих представителей животного царства, является речь, то литература и в частности поэзия, будучи высшей формой словесности, представляет собой… нашу видовую цель».

Таким образом, те ограничения, которые налагал на воздействие своей музы на читателя Пушкин, снимаются. Сама постановка вопроса о том, что когда-нибудь не будет ни одного «пиита», становится неуместной. Поэзия как вечность оказывается не только в прошлом для читателя, но и постоянно – в будущем по отношению к нему.

Может показаться, что Бродский переоценивает воспитательную функцию искусства, которую, впрочем, уместней было бы назвать формирующей. Но мысль его несколько иная. Проследим за логикой его высказываний: «Роман или стихотворение – не монолог, но разговор писателя с читателем – разговор… крайне частный, исключающий всех остальных… И в момент этого разговора писатель равен читателю, как, впрочем, и наоборот… Равенство это – равенство сознания, и оно остается с человеком на всю жизнь в виде памяти… и рано или поздно… определяет поведение индивидуума». Художественная реальность произведения существует в сознании писателя в момент творчества и в сознании читателя в момент восприятия, то есть чтения. Получается так, что вне этих сознаний художественного произведения нет (или оно существует только в потенции). Если музыка звучит в момент исполнения, то для литературы такое исполнение – «разговор писателя с читателем», что прямо противоречит Блоку и очень близко к воззрениям Мандельштама. И уже прозвучавшее произведение как бы заполняет сознание читателя, самыми непредсказуемыми путями формируя у него картину мира. Именно в художественных образах воспринятая картина мира способствует гуманизации человека, буквально – подчеркивает и обостряет в нем специфически человеческие черты.

Бродский столько говорит в своей Нобелевской лекции о политике, противопоставляя ей позицию «частного человека», что противоположность взглядов его и Маяковского не вызывает сомнений. Замечательно то, что Бродский считает литературу (правда, прежде всего – классическую) прививкой от социального гипноза, а Маяковский как раз предполагал сделать литературу орудием в руках политиков. Но сходятся Маяковский и Бродский совсем не в этом. И тот и другой очень заинтересованы в массовом читателе. Маяковский – для расширения зоны гипнотического воздействия и распространения пролетарской идеологии, а Бродский – для очеловечивания и спасения для культуры и в культуре наибольшего количества людей. Маяковский легко забывал о «единице» ради миллионов. Бродский, говоря о социальных катаклизмах, пишет: «В настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор».

Впрочем, дело не в том, чтобы обнаружить, как именно фокусируются и преломляются во взглядах Бродского взгляды его предшественников. Эпохальная роль Бродского, может быть, в том и состоит, что, вобрав три века существования (или более) русской поэзии в свое творчество, он образовал мощный поэтический узел и не завершил традицию, а продемонстрировал ее принципиальную незавершаемость.

«Поэт… есть средство существования языка». Читатель оказывается средством существования поэта. Целью в таком случае становится поэзия (литература, искусство, культура) как единственно возможная форма существования человечества.

Это очень стройная система, но в ней не хватает одной фигуры, без которой легко обходится в своих построениях Бродский, а именно того, кто все это должен объяснять не-читателям и превращать их в читателей. Мы не оспариваем всеобщность этой системы, но должны понимать, что кризис книжной культуры, в условиях которого существует сейчас цивилизация, может быть преодолен, и история неоднократно показывала нам примеры преодоления подобных кризисов, но ни один подобный кризис не преодолевается без усилий учителя литературы. И любые темные века в истории человечества прерываются тем, кто терпеливо передает подросткам ценности, содержащиеся в древних и новых текстах.

Поэзия и философия в оде М. В. Ломоносова «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния»[4]

Уже первобытные люди связывали явления природы с высшими силами, так что в повороте темы ничего неожиданного нет. Надо, впрочем, отметить языческое отношение Ломоносова к богу: он воспринимает его с точки зрения мощи и красоты, аспект морали остается вне его внимания, по крайней мере, в этом стихотворении. Особое внимание к мощи подчеркнуто в названии двойным употреблением корня «вел» (от велий – большой). С одной стороны – «величество» Бога, с другой – «великое» северное сияние.

Из того, о чем еще можно сказать сразу, – выбор одних мужских рифм, довольно редкий и у Ломоносова, и вообще в поэзии XVIII века. Ломоносов считал мужскую рифму более энергичной и звучной, чем женская, иначе говоря, более эстетически полноценной. Его предшественники-силлабисты мужской рифмы практически не знали. Можно предположить, что отчасти выбор рифмы связан с необычностью явления, вдохновившего Ломоносова, отчасти – с силой эмоции, движущей его вдохновение.

Лицо свое скрывает день,

Поля покрыла мрачна ночь,

Взошла на горы черна тень,

Лучи от нас склонились прочь.

Открылась бездна, звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна.

В первой строфе ведущих приемов два: тотальное олицетворение природных сил и явлений и противопоставление во вселенском масштабе света и тьмы. Олицетворяются день (с ним это происходит буквально, так как он скрывает свое «лицо»), ночь, тень, лучи и бездна, главным образом с помощью метафорических глаголов. День и ночь, тень и лучи образуют пары противоположностей, хотя по содержанию действий они скорее сотрудничают, чем борются. Бездна должна была бы стать апофеозом тьмы (именно с тьмой она устойчиво ассоциируется), но превращается в собственную противоположность, так как «звезд полна». И это обстоятельство меняет «темный» знак бездны на светлый, даже подчеркнутое Ломоносовым значение слова «бездна» (отсутствие дна) приобретает оптимистический оттенок[5]. Это не та бездна, в которую безнадежно проваливаются, а снятие любых границ и ограничений. Свет и свобода рождаются в самом сердце тьмы – таков итог первой строфы, в том числе итог фонетический, когда доминирующий в первых строках глухой «ч» (встречается 5 раз) сменяется в двух последних звенящим сочетанием «з-д-н». Но в этой великолепной картине пока не учтен человек, единственный наблюдатель, без которого вся эстетика вселенной бессмысленна. Именно ему и посвящена строфа вторая.

Песчинка, как в морских волнах,

Как мала искра в вечном льде,

Как в сильном вихре тонкий прах,

В свирепом как перо огне.

Так я, в сей бездне углублен,

Теряюсь, мысльми утомлен!

И вновь мы видим образный ряд противопоставлений. Человек, сравниваемый с ничтожными малостями – песчинкой, искрой, пылью, пером, – противопоставлен могучим стихиям[6] (собственно, человеку здесь противопоставлены четыре античных первоэлемента – вода, земля, воздух и огонь, так как, например, Аристотель считал лед землей). Но у физически ничтожного человека есть гигантское преимущество перед стихиями: хотя он в них и «теряется», но теряется, «мысльми утомлен». Где-то совсем рядом – паскалевский образ «мыслящего тростника». Природа демонстрирует свою мощь, но оценить эту мощь некому, кроме человека. И Ломоносов обращается к опыту человеческих размышлений о божественной природе (и в смысле равновеликости природы и бога, и в смысле божественной тварности природы).

Уста премудрых нам гласят:

Там разных множество светов,

Несчетны солнца там горят,

Народы там и круг веков:

Для общей славы божества

Там равна сила естества.

Лирический герой несколько дистанцируется от «премудрых». Более того, иронизирует над ними. Конечно, не надо видеть в этой иронии ничего постмодернистского, но и представлять Ломоносова сверхсерьезным классицистом, чуждым иронии, тоже не стоит. Оставим за ищущим и не знающим готовых ответов разумом право усомниться в непререкаемых истинах «премудрых», тем более что иное понимание стихотворения несправедливо обеднит его содержание.

Итак, Ломоносов, как бы цитируя «премудрых», излагает версию множественности миров при отсутствии во Вселенной значимого центра. (Эта гипотеза, заметим между делом, должна быть мила сердцам современных последователей Ж. Деррида и любителям децентрализованного сетевого взаимодействия.) Природа распределяет свои силы равномерно между равноправными мирами. Более того, «слава божества» обеспечивается именно этим бесперебойным распределением естественных сил. Из этого могут следовать две непохожие мысли. Во-первых, Вселенная – дурная бесконечность (см. вольтеровский «Микромегас»), наполненная лишенными осмысленной иерархии мирами. Во-вторых, единственный и непререкаемый закон Вселенной – закон природы, сотворенной Богом. Все сверхъестественное (скажем, чудо) не может идти от Бога, потому что так он противоречил бы сам себе. Впрочем, чтобы прийти к этому, надо уже несколько домысливать Ломоносова, что не вполне корректно. Однако следующая строфа обнаруживает сомнения героя именно в мысли № 2:

Но где ж, натура, твой закон?

С полночных стран встает заря!

Не солнце ль ставит там свой трон?

Не льдисты ль мещут огнь моря?

Се хладный пламень нас покрыл!

Се в ночь на землю день вступил!

Поэтическая риторика третьей-четвертой строчек не может служить достаточным объяснением чуда. Ломоносов констатирует, что происходит нечто сверхъестественное и «премудрые» не могут убедительно истолковать его, исходя из знания законов природы. И все-таки он обращается к ним – ученым пророкам, знатокам природы, жрецам науки:

О вы, которых быстрый зрак

Пронзает в книгу вечных прав,

Которым малый вещи знак

Являет естества устав,

Вам путь известен всех планет, –

Скажите, что нас так мятет?

Пушкинскому пророку для понимания сущности мира потребовался серафим. Ломоносову было бы достаточно знания научного, полученного не через откровение, а вследствие опыта, но современные ему носители знания с их многочисленными теориями не могут утолить его жажду истины. Две следующие строфы то в форме вопроса, то в форме утверждения перечисляют известные Ломоносову теории, объясняющие загадочное явление северного сияния. Эти строфы несколько выходят за пределы поэзии и, в сущности, являются тем, что с некоторым опозданием хотел создавать в ХХ веке Валерий Брюсов, – поэзией научной. Строфа же последняя, заканчивающаяся четырьмя вопросами, вновь возвращает нас к поэзии собственно, но к поэзии натурфилософской и даже теологической:

Сомнений полон ваш ответ

О том, что окрест ближних мест.

Скажите ж, коль пространен свет?

И что малейших дале звезд?

Несведом тварей вам конец?

Скажите ж, коль велик творец?

Первые две строки – почти презрительная реплика в адрес «премудрых», не могущих объяснить законы даже того, что находится в зоне, достижимой для человека. Тем более трудно дать ответы на вопросы «мыслящего тростника» о пределах Вселенной и величии творца, установившего эти пределы. Пафос и трагикомедия человеческого познания – тема этих стихов. Особенно трагикомично то, что эти вопросы, особенно последний, на которые «премудрые» заведомо не в состоянии ответить, направлены именно к ним – то ли по инерции речи, то ли с горькой иронией, в любом случае – с мучительным ощущением несоразмерности вопросов и адресата.

Три ласточки

Одно из самых интересных занятий, которые я знаю, – следить за трансформациями сходных образов и мотивов у разных авторов. Иногда возникает впечатление, что и вправду образ выбирает посредников (именно так понимает смысл творчества К. Г. Юнг), чтобы воплотиться в тексте. Такова в русской поэзии история образа ласточки, которую мы проследим по трем эпизодам.

Начнем со стихотворения «Ласточка» Г. Р. Державина.

О домовитая ласточка!

О милосизая птичка!

Грудь красно-бела, касаточка,

Летняя гостья, певичка!

Ты часто по кровлям щебечешь;

Над гнездышком сидя, поешь;

Крылышками движешь, трепещешь,

Колокольчиком в горлышке бьешь.

Ты часто по воздуху вьешься,

В нем смелые круги даешь;

Иль стелешься долу, несешься,

Иль в небе, простряся, плывешь.

Ты часто во зеркале водном

Под рдяной играешь зарей,

На зыбком лазуре бездонном

Тенью мелькаешь твоей.

Ты часто, как молния, реешь

Мгновенно туды и сюды;

Сама за собой не успеешь

Невидимы видеть следы;

Но видишь там всю ты вселенну,

Как будто с высот на ковре:

Там башню, как жар позлащенну,

В чешуйчатом флот там сребре;

Там рощи в одежде зеленой,

Там нивы в венце золотом,

Там холм, синий лес отдаленный;

Там мошки толкутся столпом,

Там гнутся с утеса в понт воды,

Там ластятся струи к брегам.

Всю прелесть ты видишь природы,

Зришь лета роскошного храм;

Но видишь и бури ты черны,

И осени скучной приход,

И прячешься в бездны подземны,

Хладея зимою, как лед.

Во мраке лежишь бездыханна;

Но только лишь придет весна,

И роза вздохнет лишь румяна,

Встаешь ты от смертного сна;

Встанешь, откроешь зеницы –

И новый луч жизни ты пьешь;

Сизы расправя косицы,

Ты новое солнце поешь.

Душа моя! Гостья ты мира!

Не ты ли перната сия?

Воспой же бессмертие, лира!

Восстану, восстану и я;

Восстану – и в бездне эфира

Увижу ль тебя я, Пленира?

Простодушная державинская ласточка, столь же легко меняющая направление полета, как Державин меняет размер, остается такой только до шестого четверостишия (строфического деления в стихотворении нет). То, что автор вытворяет с размером, достойно удивления. Первые четыре строки мы имеем дело с дактилем, который затем сменяется амфибрахием, но ненадолго. Седьмая строка сконструирована из дактиля и амфибрахия, восьмая – из анапеста и амфибрахия, что на слух далеко выламывается из всякого регулярного силлабо-тонического размера. И только затем Державин возвращается на рельсы правильного амфибрахия, с которых уже не сворачивает до самого конца. Мы далеки от того, чтобы видеть в переменах ритма прямую передачу зигзагообразного полета, но какое-то отношение к истине эта гипотеза имеет, тем более что полет ласточки Державин открыто сравнивает с молнией, которая до земли тоже долетает, как известно, зигзагом.

Строка «Но видишь ты всю там вселенну…» переключает стихотворение из плана нехитрой зарисовки в план философский. Жизнерадостная птичка, познав все, пройдя через смерть, возвращается в мир. И только после единственного пробела выясняется, что все это аллегория. Ласточка – душа, которая воскресает для соединения с возлюбленной, хотя полной уверенности в этом воссоединении за порогом жизни у Державина нет: стихотворение завершается вопросом, обращенным к покойной возлюбленной.

Кажется, что в стихотворении А. А. Фета «Ласточки» говорится о другом. Но чем в большей степени о другом в нем говорится, тем более явно проступают соответствия между этими двумя текстами.

Природы праздный соглядатай,

Люблю, забывши все кругом,

Следить за ласточкой стрельчатой

Над вечереющим прудом.

Вот понеслась и зачертила –

И страшно, чтобы гладь стекла

Стихией чуждой не схватила

Молниевидного крыла.

И снова то же дерзновенье,

И та же темная струя, –

Не таково ли вдохновенье

И человеческого я?

Не так ли я, сосуд скудельный,

Дерзаю на запретный путь,

Стихии чуждой, запредельной,

Стремясь хоть каплю зачерпнуть?

Едва ли существует универсальный подход к анализу текста, как стихотворного, так и прозаического. Взгляд читателя-аналитика должен сразу выделять ведущий формальный прием, объясняя содержательность которого, мы и приближаемся к истинному художественному смыслу стихотворения. Такой прием здесь – «ускоренные» за счет пиррихиев строки. Составим схему количества ударений по строфам:

3 – 4 – 3 – 2

2 – 4 – 3 – 2

3 – 3 – 2 – 2

4 – 3 – 3 – 3

Размер, который выбирает Фет, – четырехстопный ямб, но все четыре схемных ударения он использует только в трех строчках из шестнадцати. Пять раз Фет пропускает по два ударения, что совершенно нехарактерно для XIX века, зато вполне характерно для ХХ, особенно для Б. Пастернака. В половине случаев Фет использует строку с одним пропуском ударения, почти всегда предпочитая пиррихий на третьей стопе. Таким образом, если норма для Фета – три ударения, то можно сделать предположение, что изменение их количества в большую или меньшую сторону значимо. И действительно, «тяжелые» строки создают образ лирического героя («Люблю, забывши все кругом…», «Не так ли я, сосуд скудельный…») с его земной малоподвижной природой и образ плотной «чуждой стихии» («И страшно, чтобы гладь стекла…»), противоположной полету ласточки. «Легкие», ускоренно произносимые строки (известно, что ударный гласный в полтора раза дольше безударного) создают образ стремительного полета ласточки:

…Над вечереющим прудом…

…Вот понеслась и зачертила…

…Молниевидного крыла… –

и сопоставляемого с ним вдохновения:

Не таково ли вдохновенье

И человеческого я?

Мы видим, что ласточка Фета, как и державинская, остается ласточкой только две с половиной строфы. Дальше идет сравнение. За ласточкой возникает довольно сложный образ вдохновения.

Мы не можем провести однозначные параллели «тяжелый» человек – «тяжелая» (это не термин) вода и «легкая» ласточка – «легкое» вдохновение, потому что у человека и «чуждой стихии» разные причины тяжести. Один ограничен своим земным жребием и праздностью, а другая чужда, страшна и «запредельна». Все это, как и внезапное философствование Фета, скорее напоминает Тютчева. И действительно, в этих стихах Фет как будто следует тютчевским интонациям. Правда, Тютчев не назвал бы запредельную стихию чуждой и поискал бы природу вдохновения внутри, в глубинах подсознания. Фет пишет о другом – о смертельной опасности творчества, и это делает его средним звеном цепи, связывающей Державина и третьего поэта, о котором речь впереди, – Мандельштама. Человек не творец, а соглядатай, наблюдатель, но вдохновение (то, что вдохнули, то есть нечто постороннее по отношению к нему) заставляет его вступить на путь творчества, чреватый многими опасностями и не обещающий побед.

Структура стихотворения Фета кажется рациональной, как у Державина, но образная система уже просчитывается с трудом. Впрочем, ведь и Державин свои ритмические ходы находит исключительно интуитивно.

Перейдем теперь к О. Э. Мандельштаму и его «Ласточке».

Я слово позабыл, что я хотел сказать.

Слепая ласточка в чертог теней вернется,

На крыльях срезанных, с прозрачными играть,

В беспамятстве ночная песнь поется.

Не слышно птиц. Бессмертник не цветет.

Прозрачны гривы табуна ночного.

В сухой реке пустой челнок плывет.

Среди кузнечиков беспамятствует слово.

И медленно растет, как бы шатер иль храм,

То вдруг прокинется безумной Антигоной,

То мертвой ласточкой бросается к ногам

С стигийской нежностью и веткою зеленой.

О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,

И выпуклую радость узнаванья.

Я так боюсь рыданья Аонид,

Тумана, звона и зиянья.

А смертным власть дана любить и узнавать,

Для них и звук в персты прольется,

Но я забыл, что я хочу сказать,

И мысль бесплотная в чертог теней вернется.

Все не о том прозрачная твердит,

Все ласточка, подружка, Антигона…

А на губах, как черный лед, горит

Стигийского воспоминанье звона.

Стихотворение Мандельштама строится на иррациональных образах. Но попробуем проследовать за мандельштамовской ласточкой. Куда она нас приведет?

Мандельштам не начинает, как Державин или Фет, с образа ласточки. Он сразу называет главного героя стихотворения – слово. Он опускает вопрос, который считали необходимым задавать Державин («Не ты ли перната сия?») и Фет («Не таково ли вдохновенье И человеческого я?»). В первой строфе странно все. Слово превращается в ласточку, возвращающуюся в небытие (значит, и вылетевшую из небытия). В ассоциативном поле активно «пасутся» образы греческой культуры: «чертог теней» и «прозрачные» – тени, надо полагать, – напоминают об Аиде, ласточка со срезанными крыльями – это обескрыленное слово, которое, как мы знаем, у Гомера всегда бывает крылатым. В сущности, потусторонние греческие образы – это та же «стихия чуждая, запредельная», что-то, что глубже сознания, но симптоматично, что это не просто стихия, а стихия культуры. Греческие тени беспамятны, пока не напьются жертвенной крови; поэт Мандельштам создает стихотворение о том, как он, поэт Мандельштам, создает стихотворение, пытаясь оживить вынырнувшее из глубин культурного подсознания слово-ласточку. Во второй строфе мы видим мертвый пейзаж, и все попытки «выудить» слово безуспешны. Пустой челнок не обеспечивает сообщения с потусторонним миром, да и река пересохла (или замерзла?). Слово неподвластно памяти, им невозможно управлять, и оно принимает различные образы по каким-то своим, неизвестным человеку законам.

И медленно растет, как бы шатер иль храм,

То вдруг прокинется безумной Антигоной,

То мертвой ласточкой бросается к ногам

С стигийской нежностью и веткою зеленой.

Антигона, Стикс (стигийская нежность – тоже странный, необъяснимый образ) ассоциативно связаны прежде всего со смертью. Антигона гибнет, потому что пытается похоронить брата; Стикс – одна из рек в Аиде, да и ласточка – мертвая. И только слово «прокинется» (очнется) и зеленая ветка в какой-то степени взывают к жизни. Что делать поэту, чтобы ласточка ожила?

О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,

И выпуклую радость узнаванья.

Я так боюсь рыданья Аонид,

Тумана, звона и зиянья.

В этой строфе поразительно все: и «зрячие пальцы», за которыми встает образ ослепившего себя Эдипа (Л. Я. Гинзбург в своих записных книжках трактует этот образ иначе), и его отношение к Антигоне, и пластичность эпитета в сочетании «выпуклая радость узнаванья», и фонетика последних слов строфы. Из воспоминаний Ирины Одоевцевой о том, как писалось это стихотворение (она якобы была свидетельницей творческого процесса), мы знаем, что Мандельштам не помнил, кто такие Аониды (это всего лишь музы), но безошибочное поэтическое чутье требовало именно этого слова, ведь речь идет о тайнах творчества, о технологии вылавливания слова, которое чуть мелькнуло и исчезло, затеяв с поэтом игру в прятки. Он ищет его вслепую – на слух, ощупью, и мы физически слышим в «этом трагическом, рыдающем «ао»» отзвук того, что нельзя назвать прямо.

А смертным власть дана любить и узнавать,

Для них и звук в персты прольется…

Вот оно – еще чуть-чуть, и можно будет зафиксировать поэтическое ощущение на бумаге, увидеть воочию каплю «запредельной» стихии.

Но я забыл, что я хочу сказать…

Образ упущен, слово не вернулось. Результат – мимолетное ощущение вдохновения, не воплощенное в образы. Не воплощенное? А чем же считать эту «ночную песнь», которая, по словам Одоевцевой, не только поется, но и слушается в беспамятстве?

Титаническая попытка Мандельштама поймать ускользающее слово, превращенная в стихотворение, очень напоминает прустовские поиски в романе «В сторону Свана». Ласточка Мандельштама становится аналогом знаменитого кусочка бисквита, размоченного в чае. Опора на активную работу подсознания, большее доверие к нему, установление контактов с ним – вот методика творчества в ХХ веке.

Во всех трех стихотворениях образ ласточки включает самую что ни на есть архетипическую черту – «междумирность» ласточки, связь ее с потусторонним миром, мотив смерти и воскресения. Но каждый из поэтов воплощает с помощью архетипического образа свой сюжет. Или образ ласточки воплощает себя через тексты, а поэты – это медиумы, проводники голоса коллективного бессознательного с более или менее чутким слухом?

Деталь в поэтическом языке В. А. Жуковского (по стихотворениям «Вечер» и «Море»)

Анализируя стихотворение «Вечер», мы обнаруживаем, что уже в первых двух строках Жуковский говорит принципиальные вещи:

Ручей, виющийся по светлому песку.

Как тихая твоя гармония приятна!

Нам предлагают два чисто сентименталистских тезиса:

1) природа гармонична;

2) человеку гармония природы «приятна», то есть служит его эстетическому наслаждению.

Слово «виющийся» создает звуковой план зрительного образа. Мы «слышим» изгиб ручья, который можно только видеть. Так возникает сочетание, созвучие (что и есть гармония) между творчеством и природой. Вдобавок уже в первой строфе появляется условный образ «Музы благодатной» и начинает выстраиваться конструкция «природа – человек – творчество».

Жуковский находит золотую середину между условностью и конкретикой. Его пейзаж в «Вечере» не настолько условен, чтобы его нельзя было увидеть, и не настолько конкретен, чтобы допустить в него непоэтические, по мнению автора, детали. В течение трех строф он создает картину «пленительного заката», где частью пейзажа становятся стада, рыбаки, оратаи, постройки («град»). Люди составляют единое целое с природой, во всяком случае, автор воспринимает людей и природу как гармоническое единство. Но с наступлением ночи «человеческие» образы становятся все менее значимыми, хотя и не исчезают совсем. Впрочем, ни на минуту Жуковский не дает забыть о лирическом герое, который, наслаждаясь пейзажем, «внимает», «слышит», «сидит задумавшись». Пейзаж для сентименталиста – повод погрузиться в размышления, хотя эти размышления и не могут еще вылиться в индивидуальную форму, а сводятся к определенным формулам, что, с дидактической точки зрения, очень удобно: освоить такой поэтический язык не слишком сложно, а его относительная предсказуемость создает ощущение понимания (пока не так уж важно, насколько это ощущение истинно).

В пейзаже Жуковского условно-античные «зефир» и «филомела» в «сладостном новом стиле» русского сентиментализма сочетаются с вполне национальными петелом и ивой. Надо отметить, что «сладостность» стиля обеспечивается не только игрой образов, но прежде всего звуковым оформлением:

Чуть слышно над ручьем колышется тростник;

Глас петела вдали уснувши будит селы;

В траве коростеля я слышу дикий крик,

В лесу стенанье филомелы.

Если выделить сочетания «л» с гласными звуками, мы наглядно увидим средство, с помощью которого стих превращен Жуковским в сплошные переливы звука. Не случайно П. И. Чайковский выбирает фрагмент из «Вечера» для дуэта Лизы и Полины в опере «Пиковая дама»: такой стих сам по себе – почти чистая музыка.

Настроение умиротворения первой половины элегии начинает меняться в одиннадцатой строфе:

Луны ущербный лик встает из-за холмов…

О тихое небес задумчивых светило,

Как зыблется твой блеск на сумраке лесов!

Как бледно брег ты озарило!

Кажется, что умиротворение еще господствует, но некоторые слова («ущербный», «зыблется», «бледно») несут уже другой эмоциональный заряд, и двенадцатая строфа переводит тихое наслаждение вечером в план меланхолического раздумья:

К протекшим временам лечу воспоминаньем…

О дней моих весна, как быстро скрылась ты

С твоим блаженством и страданьем!

Жуковский избегает однозначности противопоставления безоблачной юности и меланхолической зрелости, объединяя «блаженство» и «страданье». Сопоставление времен дня и года с возрастом человека также не носит линейного характера. Обычно с весной ассоциируется утро (в применении к человеческой жизни), здесь же воспоминания о весне-юности рождаются из созерцания вечера. Впрочем, что, как не вечер, может натолкнуть на рассуждение об утратах? И хотя Жуковский, казалось бы, говорит об утратах своих, личных (образы покойного А. Тургенева и сошедшего с ума С. Родзянко встают за строчками стихотворения), но размышления сентименталиста и романтика неизбежно отливаются в слишком общую форму, где слово не равно предмету, а лишь служит единицей определенного лексического ряда. Образ «весны дней» никак не противоречит образу «Вакховых пиров при шуме зимних вьюг», потому что ни весна, ни зима не являются весной и зимой буквально: это всего лишь клише. Именно из таких клише и состоит вся вторая половина стихотворения. Здесь Жуковский не подражатель, а законодатель, наряду с Карамзиным и Батюшковым. Собственно, Жуковский так и мыслит свою роль в жизни:

Мне рок судил: брести неведомой стезей…

Пиитический восторг, казалось бы, вновь изменяет настроение стихотворения, но ненадолго: оно заканчивается, как и должна заканчиваться «унылая элегия» «школы гармонической точности», – мыслью о собственной смерти.

Мысль Жуковского представляется такой: природа и человек сливаются с творчеством и для творчества, и даже смерть есть акт творчества и часть общей гармонии. Сейчас он оплакивает смерть друзей и ушедшую юность, но оплакивание и есть «мечта», а это уже творчество.

Пожалуй, ту же мысль раскрывает и гораздо более позднее стихотворение «Море».

В элегии «Море» мы вновь видим субъективный пейзаж («Стою очарован…»). Море и небо олицетворены, им присущи человеческие качества. Жуковский создает своего рода миф, так как все причинно-следственные связи нарушены, хотя наблюдения очень точны.

Стихотворение и построено так, как создается миф. Попытка объяснить «психологические» мотивы поведения стихии, если мы допускаем наличие в ней «психики», означена вопросом:

Иль тянет тебя из земныя неволи

Далекое светлое небо к себе?..

Эта почти случайная догадка подтверждается множеством доказательств и превращается в целую историю отношений моря и неба.

Интересен выбор стиха для элегии – четырехстопного амфибрахия без рифмы. Амфибрахий с его трехсложной структурой и ударением на втором слоге вполне соответствует предмету, напоминая волну, гребень которой – посередине. Отсутствие рифмы достаточно неожиданно: море и небо, казалось бы, непременно должны рифмоваться, причем рифмы здесь были бы желательны парные. Отказ от рифмы создает противоречие между содержанием и формой. Но именно благодаря этому противоречию возникает необходимое напряжение, появляются дополнительные смыслы. Гармония между морем и небом включает тревожность как обязательный элемент, начиная с «тревожной думы» и заканчивая «смятеньем». Море нуждается в небе и неразрывно с ним, но вечно не уверено в их союзе.

Мы видим здесь опоэтизированную природу, ее напряженную, тревожную гармонию. Где же место человека и его творчества? Но ведь весь миф – творчество человека, так как природа вне человеческого восприятия не является поэтичной.

Имеет смысл сравнить элегию «Море» со стихотворением Н. А. Заболоцкого «Я не ищу гармонии в природе…»:

Когда огромный мир противоречий

Насытится бесплодною игрой, –

Как бы прообраз боли человечьей

Из бездны вод встает передо мной.

И в этот час печальная природа

Лежит вокруг, вздыхая тяжело,

И не мила ей дикая свобода,

Где от добра неотделимо зло.

Природа, в понимании Заболоцкого, не является самодостаточной, она тянется к человеческому миру как к цели и смыслу своего существования. Заболоцкому присуща своего рода гордыня человека, возомнившего себя центром вселенной, а человеческие ценности – главнейшими ценностями в мире. У Жуковского все гораздо мягче. Жуковский, в отличие от Заболоцкого, как раз «ищет гармонию в природе», но поиски его дают неожиданный итог: гармония есть результат взаимодействия природы и человеческого творчества. Человеку необходима природа как импульс, посыл к творчеству, а природе необходимо творчество человека как действие по осмыслению ее существования.

Такой анализ дает ощущение понятности поэтической детали. Сама по себе деталь (например, отказ поэта от рифмы) едва ли доставит юному читателю эстетическое удовольствие, но то, что он понял ее значимость, удовольствие доставить вполне может.

Необходимо обратить внимание и на то, что стихотворения Жуковского включены в достаточно широкий культурный контекст (сентиментализм, «школа гармонической точности», поэзия ХХ века) не только в целом, но и на уровне приема. Представление о поэзии как процессе, а не как собрании текстов, в определенной мере влияют на структуризацию полей читательских ориентаций.[7]

Сонет А. С. Пушкина «Мадонна»: между благоговением и кощунством

Рассмотрение сонета «Мадонна» уместно в ряду других любовных стихотворений Пушкина в качестве завершения ряда (например, «Сожженное письмо», «Я помню чудное мгновенье…», «Признание», «Я вас любил…»). Это стихотворение едва ли может всерьез поразить современного юного читателя, так как построено на культурных пластах, не очень ему понятных. С этих-то пластов и нужно начинать.

Во-первых, обращаем внимание на название. Мадонной итальянцы называют Марию, мать Христа. В православной традиции, к которой все-таки относится Пушкин, ее называют иначе – Богоматерь или Богородица. Касается это, соответственно, и живописного жанра, о котором идет речь в стихотворении. Если мы назовем русскую икону «Мадонна с младенцем», а картину, скажем, Рафаэля «Сикстинская богородица», то это будет грубейшей терминологической ошибкой и катастрофическим нарушением стиля. Таким образом, Пушкин названием, как и формой сонета (на это обращаем внимание во-вторых), как бы переключается из плана русской культуры в план культуры европейской, у́же – католической, еще уже – итальянского Возрождения. Форма сонета взята им у Петрарки (итальянский сонет с двумя катренами со сквозной рифмовкой и двумя терцетами), причем в своих немногочисленных сонетах Пушкин предпочитает именно эту форму. Правда, традиционная опоясывающе-смежная рифмовка в первом катрене сменяется перекрестной во втором, но это вполне допустимая вольность по сравнению с тем, во что сонет превращает Шекспир. Несколько нарушена и традиционная композиция сонета, так как первый терцет не отделен жестко от второго катрена, а вся развязка сконцентрирована в последнем трехстишии. Скорее можно говорить о том, что последние три строки противопоставлены остальным одиннадцати, в то время как классический сонет подразумевает оппозицию «катрены – терцеты».

Итак, выяснив, что Пушкин целенаправленно обращается к итальянской культуре, проверим, отражается ли это в плане содержания. По первым строкам видно, что это так:

Не множеством картин старинных мастеров

Украсить я всегда желал свою обитель…

Старинные мастера – это, разумеется, итальянские художники, авторы многочисленных мадонн. Но стихотворение начинается с отрицания, что сразу закладывает противоречие между формой высказывания и лирической позицией автора. Согласно теории противочувствия Л. С. Выготского и идеям Е. Г. Эткинда о внутренней конфликтности любого художественного произведения, ничего другого и не стоило ожидать. Жилище поэта названо обителью (то есть монастырем), и смиренное, почти монашеское отношение к жилищу и образу жизни противопоставлено светской демонстрации богатства и образованности. Насквозь культурный текст построен на некотором отталкивании от культуры:

Не множеством картин старинных мастеров

Украсить я всегда желал свою обитель,

Чтоб суеверно им дивился посетитель,

Внимая важному сужденью знатоков.

В простом углу моем, средь медленных трудов,

Одной картины я желал быть вечно зритель,

Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,

Пречистая и наш божественный спаситель –

Она с величием, он с разумом в очах –

Взирали, кроткие, во славе и в лучах,

Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.

Множеству картин противопоставляется одна (это подчеркивается повторением), публичной жизни с приемом посетителей – простой угол и лирический герой в качестве единственного зрителя, суеверию праздных зевак – истинная вера, иронии по отношению к знатокам – апология монашеского смиренномудрия. «Пречистая и наш божественный спаситель» в полной мере наделяются чертами христианнейшего идеала, когда величие и разум воплощаются в кротости и смирении, а слава и лучи не имеют никакого отношения к славе земной и лучам солнечным. Искусство тут отступает перед верой, холст сравнивается с облаками, то есть картина рассматривается не как произведение искусства, а как предмет культа. Кстати, на описываемой картине Пречистая смотрит вовсе не с облаков (как, например, в «Сикстинской мадонне» – Пушкин как бы рисует произведение, противоположное знаменитому полотну Рафаэля), а находится на земле, под пальмою. Поэт в первом терцете соединяет почти елейный тон, для него вообще-то не слишком характерный, с клубком лексически конфликтующих слов (величие и слава – с одной стороны и кротость и скромность – «одни, без ангелов, под пальмою» – с другой). Но настоящий сюрприз приготовлен во втором терцете:

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

Это семантический взрыв. Место иконы занимает живая женщина; жена героя называется Мадонной, что довольно рискованно с любой точки зрения – что католической, что православной (кто же тогда сам герой?); все напускное смирение пошло прахом, потому что оказалось, что оно вовсе не религиозного характера. Употреблено немыслимое сочетание «чистейшая прелесть» (прелесть, по крайней мере, в тогдашнем значении, могла быть только бесовской). И в довершение всего земная Мадонна оказывается «почище» небесной. В слове «Пречистая» приставка несет значение превосходной степени, слово «чистейшая» – само по себе форма превосходной степени, а употребленное дважды призвано провозгласить первенство земной Мадонны. Религиозная тема, преодолевающая и отрицающая тему светской культуры, сама преодолевается и отрицается мощным звучанием темы любовной. Пожалуй, трудно представить более дерзкое утверждение гуманизма.

Центральная идея зрелого пушкинского творчества – самостояние человека – выводит сонет «Мадонна» за пределы только любовной лирики, и, заканчивая разбор, надо сделать вывод о некорректности школярского тематического подхода к лирике. Мы можем числить это стихотворение по ведомству любовной тематики, но должны ясно осознавать условность этого ограничения.

Две бездны (по четырем стихотворениям Ф. И. Тютчева)

Тютчева вдохновляли, по большому счету, три вещи: философия, политика и женщины. Благодаря общению молодого дипломата Тютчева с немецким философом Шеллингом возникла великая философская лирика: интерференция натурфилософии и гения русского поэта дала замечательный художественный результат. Обратимся к нескольким образцам этого результата.

1

Сны

Как океан объемлет шар земной,

Земная жизнь кругом объята снами…

Настанет ночь – и звучными волнами

Стихия бьет о берег свой.

То глас ее: он нудит нас и просит…

Уж в пристани волшебный ожил челн;

Прилив растет и быстро нас уносит

В неизмеримость темных волн.

Небесный свод, горящий славой звездной,

Таинственно глядит из глубины, –

И мы плывем, пылающею бездной

Со всех сторон окружены.

Стихотворение начинается с двойного сравнения (со- и противопоставления): океан – сны; земной шар – земная жизнь. Океан «объемлет» – он действует, он субъект; земная жизнь «объята» – с ней действуют, она объект. Пространственный параметр первой строки сменяется временным параметром второй. Сравнение нужно для организации зрительного ряда, который бы объединил то, что в принципе невыразимо. Поэты вообще постоянно борются с трудностями перевода «внутренней» речи во «внешнюю». Вспомним строки Тютчева из другого стихотворения:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поэтому и приходится находить зрительный образ времени, звука и т. д. И хотя главное в стихотворении, что вполне очевидно, сны, но речь все время идет о волнах, челне, звездах и тому подобном: Тютчев до конца стихотворения не выпускает нас из этого образного ряда.

Укороченная четвертая строка кажется противоречивой. Она создает конфликт, но не эмоциональный (слово «бьет» требует укороченности, иначе строка звучала бы фальшиво), а смысловой, так как на уровне ритма четвертая строка – не прилив, а отлив. Конфликтность заложена и в звуке: первые три неторопливо-убаюкивающие строки содержат по нарастающей соответственно 5, 6, 8 сонорных звуков («й» можно не считать, так как он не производит впечатления плавности), а четвертая – ни одного, наоборот, два «б» («бьет о берег») создают ощущение удара.

Сочетание «берег океана» для нас привычно, но правомерна ли метафора «земная жизнь – берег сна»?

Стихия бьет о берег свой.

Слово «берег» в таком случае означает границу. Сон, по Тютчеву, есть область неподвластной человеку стихии, которая, несомненно, опасна и чревата гибелью. Вообще для Тютчева именно моменты контакта со «стихией чуждой, запредельной» служат источником вдохновения. Стихия сна хоть и властная, но не самая грубая, поэтому

То глас ее: он нудит нас и просит…

Сон вкрадчив; он не только «нудит», но и «просит», правда, нет возможности отказаться, и просьба становится пустой формальностью, так как в сущности это приказ.

Уж в пристани волшебный ожил челн;

Прилив растет и быстро нас уносит

В неизмеримость темных волн.

Развернутое сравнение становится все более иррациональным, зрительный ряд, о котором шла речь в начале разбора, начинает жить сам по себе. «Челн» действительно ожил, на то он и «волшебный», зажил самостоятельно, потому что вряд ли мы найдем соответствующий ему предмет в «земной жизни». «Раскрывая символ, мы идем на риск», – писал О. Уайльд в предисловии к «Портрету Дориана Грея». В данном случае попытка раскрытия символа не кажется оправданной, но может сделать стихотворение более плоским. Кроме того, и сам образ содержит определенное противоречие, аналогичное ритмическому противоречию, отмеченному в первой строфе, и являющееся его продолжением. Прилив, конечно, поднял бы «челн», но не унес бы его. От противоречия спасла бы запятая после слова «растет», но ее нет.

Впрочем, то, о чем пишет Тютчев, действует не по законам физики. Тем более что образ противоречит не только сам себе, но и вновь – ритму. С одной стороны, укороченная строка передает быстрое, почти воровское движение волны, с другой – с короткой строкой плохо сочетается слово «неизмеримость». Было бы логичней поменять местами слова, если мы оставляем алгоритм первой строфы, и перенести сочетание «быстро уносит» в короткую четвертую строку, а «неизмеримость» – в более длинную третью. Но поэт не делает этого, напротив, он сгущает противоречия, чтобы объединить их в последней строфе:

Небесный свод, горящий славой звездной,

Таинственно глядит из глубины, –

И мы плывем, пылающею бездной

Со всех сторон окружены.

Не зря звучало слово «кругом» в первой строфе. Глубина космоса и глубина океана, отражающихся друг в друге, образуют сферу, в центре которой – человек.

Но ведь это только то, с чем сравнивается настоящий предмет стихотворения. Это внешний, зрительный образ. Сны же «окружают» человека изнутри. Противоречивость этого сочетания, кажется, вполне соответствует противоречивости стихотворения в целом. Речь идет о какой-то внутренней бездне, открывающейся нам через сны, бездне подсознания, которую Тютчев и впоследствии не однажды сравнит с бездной космоса. Или хаоса. Иногда трудно определить, где один, а где другой, особенно если оба отражаются друг в друге.

2

* * *

О чем ты воешь, ветр ночной?

О чем так сетуешь безумно?..

Что значит странный голос твой,

То глухо-жалобный, то шумно?

Понятным сердцу языком

Твердишь о непонятной муке –

И роешь, и взрываешь в нем

Порой неистовые звуки!..

О! страшных песен сих не пой

Про древний хаос, про родимый!

Как жадно мир души ночной

Внимает повести любимой!

Из смертной рвется он груди,

Он с беспредельным жаждет слиться!..

О! бурь заснувших не буди –

Под ними хаос шевелится!..

Вопрос «О чем ты воешь?» Тютчев обращает к ветру. Можно ли перевести на язык понятий, язык содержания вой ветра? Если воспринять этот вой как музыку, то да, но только в плане эмоций. Всегда можно определить, весела или печальна музыка, хотя вербального содержания у нее и нет. Вопрос об эмоции решается уже в первой строке, остается только найти подтверждающее слово («воешь»). Этот глагол не оставляет сомнения в том, какого рода эмоция ветра. Речь идет о тоске. Но «вой ветра» – это фразеологизм. Во фразеологизме переносное значение всегда приглушено, то есть мы не воспринимаем его как переносное, привыкли к нему. Но Тютчев его подчеркивает во второй строке («О чем так сетуешь…»). Собственно, уже и глагол «выть» воспринимается как действие одушевленного предмета (ветер веет, а воет волк), но глагол «сетовать» точно не может быть отнесен к неодушевленному предмету. Олицетворение – один из любимейших приемов Тютчева.

Удостоверившись, что ветер одушевлен, возможно, даже одухотворен, мы обращаем внимание на то, что сетует он «безумно». Это слово может иметь два значения: буквальное, то есть «без ума» (хотя и с душой), и переносное, выражающее степень отчаяния. Теперь уже не только значение воя ветра, но и значение тютчевского стихотворения начинает двоиться, организуется своего рода смысловой хаос. Но двоение значений слов не мешает нам воспринимать эмоцию, определять ее общий смысл и интенсивность. Оттенки эмоции нам ясны («глухо», «шумно»), язык ее «понятен сердцу» (то есть не уму), но природа ее остается загадкой: «понятным сердцу языком твердишь о непонятной муке».

Два глагола (роешь, взрываешь) определяют характер действия языка ветра на сердце лирического героя, являющегося человеком вообще, а не поэтом Тютчевым. Местоимение «я» в стихотворении вообще отсутствует, в философских стихах Тютчева ему нет места. Едва ли мы сможем определить значение второго глагола (все-таки от «рыть» или «рвать»?). Мы подошли к бездне, где наступает языковой хаос, где растут первоначальные значения корней. И чем менее ясным становится тютчевский текст, тем более ясным становится предмет песни ветра – это и есть хаос.

Сочетание «древний хаос» говорит о докосмическом начале мира, рождает ассоциации с древними мифами и Библией. Но сочетание «родимый хаос» снова ставит в тупик. Если «родимый» – прилагательное, обозначающее «родной», то кому он родной? Видимо, человеку. Но прилагательное образовано от страдательного причастия, означающее «порождаемый», и тогда уместнее спросить – кем? Кто творец хаоса? О чьей «ночной» душе говорит Тютчев? Идет ли речь о ночной стороне человеческой души или о ночной душе мира? Все смешивается, в том числе и на уровне жанров («страшные песни», «повесть любимая»). Можно сказать, что в пределах одной строфы эмоция становится историей, повествованием.

Нетрудно определить, к чему относится местоимение «он» («Из смертной рвется он груди»). Речь может идти только о «мире ночной души». «Мир» означает все-таки некий лад, гармонию, устройство, порядок. И это «мир» рвется навстречу хаосу, беспредельному, они родственны. Единение мира и хаоса, человека и природы возможно, потому что их связывает происхождение мира из хаоса и общая иррациональная основа. Во многом отталкиваясь от идей своего старшего друга и учителя Ф. Шеллинга, Тютчев предваряет учение З. Фрейда об иррациональной природе подсознания. Последние строки стихотворения свидетельствуют о том, что два хаоса – внутри человека и вне его – готовы соединиться.

3

День и ночь

На мир таинственный духов,

Над этой бездной безымянной,

Покров наброшен златотканый

Высокой волею богов.

День – сей блистательный покров –

День, земнородных оживленье,

Души болящей исцеленье,

Друг человеков и богов!

Но меркнет день – настала ночь;

Пришла – и, с мира рокового

Ткань благодатную покрова

Сорвав, отбрасывает прочь…

И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ей и нами –

Вот отчего нам ночь страшна!

Это стихотворение выстроено автором значительно более очевидно, рационально, поэтому его разбор сравнительно нетруден. После того как определены характеристики дня («покров златотканый», «блистательный покров», «земнородных оживленье», «души болящей исцеленье», «друг человеков и богов», «ткань благодатная покрова») и ночи («мир таинственный духов», «бездна безымянная», «мир роковой», «бездна с страхами и мглами»), проясняется дуалистическая картина мира в исполнении Тютчева: с одной стороны – люди и светлые боги, с другой – таинственные безымянные духи, противопоставленные человеческому миру. Впрочем, ночь дважды названа «миром» и дважды – «бездной», что несколько усложняет картину противопоставления космоса и хаоса. В ночи есть свой порядок, лад, мир, только он чужд и непонятен человеку и враждебен богам. К тому же день занимает гораздо меньшее место во вселенной Тютчева, чем ночь. Он оказывается только фасадом, иллюзией, призраком гармонии. Удобный, понятный, рациональный порядок богов и людей – только кусок ткани над бездной, где заправляют непостижимые духи.

Чтобы показать смену дня ночью, Тютчев прибегает к такому приему, как перенос, растягивая предложение на три строки (с десятой по двенадцатую). Предложение скользит по строкам, как бы имитируя сползание покрова с бездны. Ужас ночи не в том, что она чужая (другие стихотворения как раз свидетельствуют о том, что именно ночь глубоко родственна человеку), а в том, что «нет преград», в том, что происходит встреча двух бездн – в природе и человеке. Иррациональная природа человека и мира – вот тютчевская правда, тютчевское тайное знание. Не случайно он близок Достоевскому, а позже «своим» его считали символисты. Положительный, разумный XIX век вряд ли мог по достоинству оценить открытия Тютчева.

4

* * *

Святая ночь на небосклон взошла,

И день отрадный, день любезный,

Как золотой покров, она свила,

Покров, накинутый над бездной.

И, как виденье, внешний мир ушел…

И человек, как сирота бездомный,

Стоит теперь и немощен и гол,

Лицом к лицу пред пропастию темной.

На самого себя покинут он –

Упразднен ум, и мысль осиротела –

В душе своей, как в бездне, погружен,

И нет извне опоры, ни предела…

И чудится давно минувшим сном

Ему теперь все светлое, живое…

И в чуждом, неразгаданном ночном

Он узнает наследье родовое.

Стихотворение является, видимо, вариацией на тему более раннего – «День и ночь», во всяком случае, образы повторяются, хотя акценты несколько смещены.

Уже эпитет «святая» к слову «ночь» говорит о большей ее ценности сравнительно с днем, всего лишь «отрадным» и «любезным». Ночь вообще неизмеримо больше: она, как и в предыдущем стихотворении, относится к дню как бездна к покрову. В сущности, ночь – это все, день – мираж, декорация.

Вообще «внешний мир», наблюдаемый нами днем, сродни «виденью». Если возвращаться к значению корня, мы можем понять слово «виденье» как то, что мы видим, но метафорическое значение (призрак) говорит о сомнительности видимого. Ночь же, бездна, противопоставленная внешнему миру, не может толковаться иначе, как мир внутренний, непризрачный, настоящий. Реальный облик мира видится автором как «пропасть темная». Получается так, что, снимая покров с бездны, ночь снимает его и с человека и он «и немощен и гол».

На самого себя покинут он –

Упразднен ум, и мысль осиротела –

В душе своей, как в бездне, погружен,

И нет извне опоры, ни предела…

Яснее высказаться невозможно. Все, что касается «умной» стороны человека, уходит вместе с «покровом» дня, остается одна «безумная» сторона – душа, которая прямо сравнивается с бездной. Ум человека хорош днем; ночью действуют другие, не человеческие законы, точнее, не те законы, которые понятны человеческому рацио. День служил опорой уму; человек склонен постигать умом конечные вещи, а бесконечность ночи лишает ум опоры. Отсутствие опоры подчеркнуто пунктуацией: трижды Тютчев прибегает к такому знаку препинания, как многоточие, и все три раза речь идет о потере дневного видения мира:

И, как виденье, внешний мир ушел…

И нет извне опоры, ни предела…

И чудится давно минувшим сном

Ему теперь все светлое, живое…

Вместо ясной дневной тропы перед человеком оказываются только многоточия, уводящие в ночную пропасть. В последнем примере лишний раз подчеркнута эфемерность дня, который не только сон, но «чудится… сном», то есть сон в квадрате.

Создав такой, казалось бы, неразрешимый конфликт между человеком и ночью, Тютчев в двух последних строках объединяет их. В отдельно взятом тексте эти строки звучат неожиданно, в контексте же всего творчества поэта мы ничего другого и не могли ожидать. Ночь, оказывается, не только чужда человеку (или кажется чуждой, так как человек обманут виденьем дня), но она и его «наследье родовое». А может ли быть иначе, если душа человека – тоже бездна и сродни ночи? Две бездны смотрят друг в друга, и человек с ужасом ощущает, что бездна внутри него – та же ночь.

Тютчев не очень-то обеспокоен разнообразием размера стиха и почти всегда отдает предпочтение ямбу, но тем важнее его ритмические ходы, сочетания разностопных ямбов или вторжение в силлаботонику тонических элементов (например, в стихотворении «Последняя любовь»). И в этом стихотворении вторая и четвертая строки – четырехстопный ямб, в то время как все остальные – пятистопный. Думается, это можно объяснить конфликтом на уровне стопности. Первая строка говорит о ночи – и пятистопный ямб становится «ночным» ритмом. Вторая строка говорит о дне – и, таким образом, четырехстопность становится показателем дня. Третья строка будто бы продолжает тему дня, но подлежащее «она» относится к ночи, а прикидывающееся поначалу подлежащим слово «день» оказывается всего лишь дополнением. Тютчев уже здесь закладывает в синтаксис тему обманчивости дня. Четвертая строка вновь говорит о дне, хотя и здесь мы имеем дело не с подлежащим «день». Но ведь и дальше тема дня присутствует в стихотворении, почему же четырехстопного ямба больше не будет? Ответ лежит на поверхности:

И, как виденье, внешний мир ушел…

День ушел, и торжествует мотив и ритм ночи.

Так мы убеждаемся, что один и тот же конфликт выступает у Тютчева на разных формальных уровнях, наполняя их единым смыслом.

«Смерть поэта» М. Ю. Лермонтова[8] и три стихотворения Н. А. Некрасова: история одной мифологемы

В литературе (а также в истории, религии и т. д.) огромную роль играют мифологемы, объединяющие совершенно разных авторов. Почти идеальным образцом такой мифологемы является хрестоматийное стихотворение Лермонтова «Смерть поэта». Ключом к анализу этого стихотворения может стать исследование стилевого движения в нем.

До появления в стихотворении образа Ленского, пушкинскую иронию по отношению к которому Лермонтов игнорирует, всерьез сопоставляя зрелого Пушкина с юным Ленским, в тексте практически нет формул-штампов «школы гармонической точности» (на 33 строки только одна – «Увял торжественный венок» – могла бы быть употреблена, скажем, Батюшковым, а «приговор судьбы» – скорее языковая метафора, чем поэтическая), а образы триады «поэт – общество – убийца» соотносятся не в романтическом, а в реалистическом плане. Дантес в стихотворении – образ типический, это не романтический злодей. Если сопоставить пары «Дантес – Пушкин» и «Онегин – Ленский» (при том, что они, конечно, неравноценны), то убийца из «Смерти поэта» воплощает сниженные черты Онегина; в какой-то степени он более реалистичен как персонаж, чем Онегин. Я частично не согласен с Е. Г. Эткиндом, когда он пишет о противопоставленности лексики фрагментов о Пушкине и Дантесе[9]. Эти фрагменты объединяет четырехстопный ямб, а возникающие образы вовсе не условны, как не условны и не традиционны формулировки «позором мелочных обид», «пустых похвал ненужный хор». Можно говорить о том, что Лермонтов возвышает образ Пушкина по сравнению с образом Дантеса, но и Пушкин здесь не романтический герой. Он не только противопоставлен обществу, но и показан частью его, напоминая поэта из пушкинского стихотворения «Поэт». К нему относятся сочетания «гордой головой», «смелый дар», «дивный гений», «торжественный венок». Но он же и «невольник чести», ставший игрушкой общества. Впрочем, я согласен, что Ленский для Лермонтова выше такого Пушкина, потому что Ленский – романтический герой, а Пушкин – нет.

Обращение к образу Ленского, воспринимаемого апологетически, означает поворот к романтическому стилю, и тут-то мы вступаем в область языка Жуковского – Батюшкова – Ленского – раннего Пушкина. Тут есть и «мирные неги», и «дружба простодушная», и «завистливый и душный свет» (противопоставление плохого города и хорошей деревни, идущее еще от Руссо[10]), и «пламенные страсти». Впрочем, через несколько строк от романтического мифа Лермонтов переходит к мифу религиозному; «венок» поэта превращается в «венец терновый». Возникает своеобразная лестница, по которой «возносится» образ поэта: 1) образ, близкий к реалистическому; 2) романтический образ Ленского; 3) образ Христа.

Если учитывать эту композицию[11], то последние шестнадцать строчек, приписанные Лермонтовым впоследствии, «выламываются» из нее, хотя и звучат чрезвычайно по-лермонтовски агрессивно.

В дальнейшем Лермонтов переносит эту же схему на себя (например, в стихотворении «Не смейся над моей пророческой тоскою…»), что свидетельствует о возможности применить этот подход к образу любого поэта и – шире – деятеля культуры.

Открывшиеся возможности канонизации той или иной фигуры очень интересно использует Некрасов. О соотношении творчества Некрасова с, казалось бы, чуждым ему романтизмом емко и точно написала Л. Я. Гинзбург: «Творчество Некрасова – в том числе его лирика – принципиально новая поэтическая система, открывающая для поэзии еще невиданные демократические ценности. Донося их до читателя, Некрасов искал опору в разных сферах. Отсюда его неоднородность, сосуществование разных стилистических пластов»[12].

Но Некрасов осваивает предложенную Лермонтовым мифологему постепенно, как бы расчленяя ее на отдельные части. Это хорошо видно в стихотворениях, посвященных его друзьям и единомышленникам – Белинскому, Добролюбову, Чернышевскому.

Стихотворение «Памяти приятеля» (1853) посвящено памяти Белинского, и, если следовать указанию самого Некрасова, имя его старшего друга и учителя не появилось в названии по цензурным соображениям («Известно, что о Белинском нельзя было слова пикнуть»[13]). Однако отсутствие имени имело определенные стилистические последствия: теперь стихотворение говорило уже не о конкретном человеке, а о типе. Оно приобрело более широкое значение, чем значение эпитафии или поминальной речи. Возник тип честного общественного деятеля, безупречно принесшего себя в жертву родине и народу. Это еще не святой, не пророк («Наивная и страстная душа») и даже не гений (само слово «приятель» не позволяет слишком высоко вознести этот образ). Герой стихотворения, как и Пушкин в первой части «Смерти поэта», хоть и противопоставлен «сдержанному племени» современников, но показан внутри их мира, а не над ним («Ты нас любил, ты дружеству был верен…»). Отдельные строки достаточно очевидно связаны со «Смертью поэта». Например:

Кипел, горел – и быстро ты угас!

(Некрасов)

Угас, как светоч, дивный гений…

(Лермонтов)

Или:

Ты по судьбе печальной беспримерен…

(Некрасов)

Судьбы свершился приговор!

(Лермонтов)

А строка «Твой труд живет и долго не умрет…» и концовка стихотворения явно отсылают нас к пушкинскому «Памятнику», с той разницей, что народная «дорога» к могиле «приятеля», по представлениям Некрасова, останется непроторенной («И память благодарная друзей / Дороги к ней не проторила…»). Нельзя исключать и того, что виноватая интонация Некрасова – вариант «жалкого лепета оправданья», хотя Некрасов не оправдывается, а принимает вину на себя:

И с дерева неведомого плод,

Беспечные, беспечно мы вкушаем,

Нам дела нет, кто возрастил его…

В различии авторских позиций видится принципиальное стилевое различие: Лермонтов противопоставляет пошлому миру не только Пушкина, но и себя – обвинителя, а Некрасов воспринимает себя как человека, причастного этому миру.

Следующий шаг по лермонтовскому пути Некрасов делает в стихотворении «Памяти Добролюбова» (1864). Имя известного критика не должно нас обманывать: в тексте рисуется совершенно абстрактный герой, мало связанный с Добролюбовым-человеком. Этот герой – настоящий святой, ничем не похожий на обычных людей и начисто лишенный слабостей:

Суров ты был, ты в молодые годы

Умел рассудку страсти подчинять,

Учил ты жить для славы, для свободы,

Но более учил ты умирать.

…………………………….

Сознательно мирские наслаждения

Ты отвергал, ты чистоту хранил…

Только одно слово «рассудок» мешает нам принять Добролюбова за какого-нибудь христианского святого. Герой стихотворения служит родине, как средневековый монах – богоматери[14]. Некрасов демонстративно использует церковную лексику:

…Взывая жизни новой,

И светлый рай, и перлы для венца

Готовил ты любовнице суровой.

……………………………………

И далее:

И высоко вознесся ты над нами…

Формально речь идет о святом; сущностно – о революционном святом. Возникает явная параллель между героем стихотворения и Рахметовым. Конечно, Рахметов и Некрасов – дворяне, их мирские представления о чести и славе должны быть им ближе церковной образности и церковного языка. Но нельзя забывать о том, что Чернышевский и Добролюбов – разночинцы, «семинаристы», вышедшие из среды священнослужителей, так что церковная риторика для них и враждебна, и в то же время глубоко им родственна. Герой «семинариста» Чернышевского и герой-«семинарист» Некрасова, противопоставляя «рассудок» и «разум» суевериям, вносили в революцию формы религиозного сознания и бытия. В двадцатом веке стараниями Горького и других деятелей культуры эта линия будет продолжена бесконечной галереей несгибаемых большевиков и борцов за народное дело.

Уже в этом стихотворении Некрасов многое сделал для того, чтобы переориентировать лермонтовскую мифологему в революционном духе. Две ступени «вознесения» (прекрасный человек – святой) подготовили третью. Именно ей посвящено стихотворение «Н. Г. Чернышевский» (1874), имеющее подзаголовок «Пророк», что дополнительно связывает его с творчеством Пушкина и Лермонтова.

Здесь нет уже и намека на человеческую природу героя. Если Добролюбов – из предыдущего стихотворения – «умел рассудку страсти подчинять» и «жажде сердца не дал утоленья» (то есть все-таки наличие страстей и жажды сердца констатируется), то образ Чернышевского идеализируется до конца:

Не хуже нас он видит невозможность

Служить добру, не жертвуя собой.

……………………………………..

Но любит он возвышенней и шире,

В его душе нет помыслов мирских.

……………………………………

Так мыслит он – и смерть ему любезна…

Это уже не святой – это бог. И Некрасов логично заканчивает аналогию:

Его еще покуда не распяли,

Но час придет – он будет на кресте.

Его послал бог Гнева и Печали

Царям земли напомнить о Христе.

Можно сказать, что Некрасов не просто повторил мифологему Лермонтова, а развил ее. Пушкин умирает у Лермонтова «с напрасной жаждой мщенья, / С досадой тайною обманутых надежд», то есть вполне по-человечески. Никаких человеческих черт у Чернышевского – персонажа стихотворения Некрасова нет. Работа над трафаретом портрета революционного святого закончена.

Некрасовская Муза: будем знакомы

Некрасов создал целое направление в русской поэзии – реалистическую лирику. До него несколько таких опытов оставили Пушкин и Лермонтов, но, надо сказать, по субъективной природе лирики реализм в ней приживался трудно. Русской поэзии повезло, что чуткий Белинский вовремя направил и сориентировал Некрасова. Но, несмотря на всю «реалистичность» некрасовских стихов, он почему-то часто обращается к классически условному образу Музы. Рассмотрим три таких обращения, ярко характеризующих некрасовское понимание этого образа.

I

Первое из них – в хрестоматийном стихотворении 1848 года «Вчерашний день, часу в шестом…»:

Вчерашний день, часу в шестом,

Зашел я на Сенную,

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую.

Строфа поражает свободой разговорной интонации. Если бы тут не было рифмы и четырехстопного ямба, фразу почти невозможно было бы отличить от сказанной в бытовом разговоре. Оборот «вчерашний день», примерное указание на время, столь характерное для обыденной речи, словечко «зашел» – все это приметы речи не только прозаической, но даже и не книжной. Высочайшее искусство и мастерство поэта проявляется не только в том, чтобы «лучшие слова» стояли «в лучшем порядке», но – и прежде всего – в том, чтобы якобы случайные, небрежно сказанные слова стали лучшими. Естественность интонации, «неслыханная простота» – это предел того, чего может достигнуть в таком неестественном строе речи, как поэтический, большой мастер. И только в четвертой строке мы наталкиваемся на инверсию («крестьянку молодую» вместо «молодую крестьянку»), которую едва ли бы допустили в разговоре. Но подождем с выводом, что Некрасов не выдержал интонации до конца строфы. Дело в другом: он готовит нас к кардинальной интонационной революции, и конфликт инверсии с господствующим в строфе разговорным стилем – ее первый признак. И действительно, вторая строфа звучит иначе:

Ни звука из ее груди,

Лишь бич свистал, играя…

И Музе я сказал: «Гляди!

Сестра твоя родная!»

Ничто из этой строфы не могло бы попасть в беседу друзей. Кроме неизбежных ямба и рифм на поэтическую природу этих строк указывает и высокий книжный стиль. Торжественное и, пожалуй, даже торжествующее «ни звука из ее груди», «бич» вместо бытового «кнута» (можно ли представить одическое пушкинское «везде бичи, везде железы» в варианте «везде кнуты, везде железы»?), деепричастие «играя» (в разговорной речи мы практически не используем деепричастий) и, наконец, совершенно нелепое появление Музы на загаженной Сенной (вроде полуобнаженной Свободы Делакруа среди стреляющих потных мужчин, ограбленных трупов, камней и ящиков) – вот на что Некрасов сменил разговорную интонацию первой строфы. Но самое поразительное – это его отношения с Музой, доселе небывалые.

Позволим себе небольшой экскурс в историю образа. Конечно, мы можем вспомнить, что начальник муз Аполлон – кроме прочего, насылатель чумы и прочих заразных болезней (именно в этом смысле он «стреловержец»), а дочеловеческий образ музы – образ грызуна, мыши или крысы (лишний раз обратимся к диалектному «мысь», засветившемуся в «Слове о полку Игореве», где ученые вечно путают ее с мыслью), но можем и не вспоминать, потому что нам сейчас это совсем не надо. Начнем с тех муз, которые уже представлялись богинями. «Гнев, о богиня, воспой…» – это гомеровское обращение к музе как реальному существу, руководящему поэтом. Чем дальше от античности, тем больше муза стремительно теряет плоть и превращается в аллегорию вдохновения, фигуру речи, не насыщенную никаким реальным содержанием. Так это в классицизме и романтизме. Но что делать Музе рядом с сеном, телегами, лошадьми и навозом?

Эффект этого контраста и использует Некрасов. Это до него поэты торжественно или игриво обращались к музе и благодарили ее за посещение («вдохновение», то есть вдыхание в них поэтической силы). А он свою музу учит, даже перст указующий и угрожающий чудится в этом «Гляди!».

Вдохновение народными страданиями – очень трудное вдохновение. Некрасов далек от поэтизации страданий, ему тяжело и неприятно писать о них, однако «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан» – и он заставляет свою Музу творить то, что нужно. Оттого-то она и «сестра родная» битой на площади женщине. Кстати, за что ее бьют, Некрасов не уточняет. Более того, сознательно идет на неточность (телесные наказания на Сенной производились только рано утром, когда Некрасов никак не мог «зайти» на площадь: в это время чаще всего он отсыпался после ночных карточных баталий). Потому что главное здесь – новый образ музы, лишенный всякого поэтического ореола.

II

В мрачном стихотворении 1855 года «Безвестен я…» Некрасов вновь упоминает Музу в связи с кнутом:

Безвестен я. Я вами не стяжал

Ни почестей, ни денег, ни похвал,

Стихи мои – плод жизни несчастливой,

У отдыха похищенных часов,

Сокрытых слез и думы боязливой;

Но вами я не восхвалял глупцов,

Но с подлостью не заключал союза,

Нет! свой венец терновый приняла,

Не дрогнув, обесславленная Муза

И под кнутом без звука умерла.

В отличие от стихотворения о крестьянке, начинающегося как жанровая зарисовка, это можно смело числить по ведомству «поэтических жалоб», то есть элегий. Оно значительно более назывное, то есть перед нами нет яркого запоминающегося образа, а есть вечные лирические выяснения отношений с собой, своей судьбой и совестью. Страдает здесь не кто-то, кого наблюдает автор, а сам автор (точнее – лирический герой). По крайней мере, первые семь строчек выдержаны чуть ли не в стиле «школы гармонической точности», может быть, с некоторой оглядкой на позднего Пушкина. И только три последние строки свидетельствуют о том, что мы имеем дело с текстом Некрасова, а не второразрядного эпигона тридцатых годов. Что же здесь такого, с чем раньше столкнуться русский читатель не мог?

Во-первых, полное безразличие к чистоте культурных традиций, к которым поэт обращается. Если поэт пушкинского поколения упоминал музу, то весь образный ряд должен был относиться к античной культуре и неизбежно «отдавать» классицизмом. Собственно, в этом и было главное правило школы Жуковского – Батюшкова: не ставить рядом то, что не относится к одному ряду, будь то лексика или зрительный образ. Если же речь идет о «венце терновом», то ряд выстраивается совсем другой и языческой музе места там не найдется[15]. Некрасов же играючи объединяет две главные культурные традиции древности – греческую и еврейскую; для него это одинаково условные вещи, просто знаки вдохновения и страдания, которые вполне можно поставить рядом.

Во-вторых, некрасовская Муза в отсутствие ее сестры – избиваемой крестьянки подменяет ее, становится на ее место. Образ, который вывел Некрасова к новому пониманию своей Музы, уходит, а буквально битой становится сама Муза-страдалица. Можно даже сказать, что Некрасов подводит итог, говоря о смерти Музы. Впрочем, подведение итогов для вечно ожидающего смерти Некрасова – обычное дело. Можно лишь констатировать, что связь между Музой и кнутом окрепла и стала постоянным для поэта мотивом. Это подтверждает и еще одно стихотворение, и вправду написанное незадолго до смерти, в 1877 году.

III

О Муза! я у двери гроба!

Пускай я много виноват,

Пусть увеличит во сто крат

Мои вины людская злоба –

Не плачь! завиден жребий наш,

Не наругаются над нами:

Меж мной и честными сердцами

Порваться долго ты не дашь

Живому, кровному союзу!

Не русский – взглянет без любви

На эту бледную, в крови,

Кнутом иссеченную Музу…

Это действительно последнее объяснение с музой, последнее осмысление своей поэтической роли. Здесь Некрасов уже не рисует себя в виде безвинного страдальца; но все признаваемые грехи, вся смиренная готовность к страданию, в том числе и безвинному, оборачивается финальной гордыней и ощущением избранности. Как и в предыдущем стихотворении, первые строки риторичны и являются скорее рифмованной публицистикой, зато последние три, воссоздающие все тот же образ Музы, несущей крест, представляют собой истинно поэтическую картину, не отпускавшую Некрасова с молодости и постоянно воспроизводимую им. Ключевым – и новым – словом, которое вводит Некрасов, стало слово «любовь». В стихотворении «Вчерашний день…» вдохновение подавалось как катарсис, невозможный без страдания (и сострадания); в «Безвестен я…» констатировалась смерть вдохновения; здесь, умирая, поэт говорит о заимствованной им у христианства, но решительно переиначенной ценности – сострадательной любви к вдохновению, немыслимому вне страдания. Это то самое «прочное» дело, под которым «струится кровь», как писал сам Некрасов, и то состояние, в котором «кончается искусство, и дышат почва и судьба», как сформулировал Пастернак. Поэзия Некрасова – это гигантский миф о жизни как страдании (его можно свести к политической идее о страдании народа, но можно и не сводить). Предельный образ страдания в культуре – страсти Христа. Не удивительно, что, постепенно двигаясь к этому образу, Некрасов наполняет его нерелигиозным содержанием, оставляя самое ценное, общечеловеческое: творчество, жертву, любовь.

Некрасов как автор «Железной дороги»: поэт или гражданин?

Относить или не относить некрасовскую «Железную дорогу» к лирическим произведениям (думаю, лирика в ней все же преобладает над эпическим началом, которое тоже, впрочем, наличествует в виде истории одного незаконченного разговора) – не тот вопрос, который может волновать современного читателя. Гораздо серьезней задача понять, какую эстетическую информацию несут четыре такие разные части этого длинного стихотворения или короткой поэмы, существует ли еще «Железная дорога» как эстетический феномен или превратилась в своего рода поэтический анекдот.

Анализ начинается с эпиграфа, потому что до прочтения всего текста наполнять каким-то особым смыслом название будет явной натяжкой. К концу стихотворения (или, например, к концу второй части) оно может стать художественно оправданным или остаться простым сообщением темы.

Эпиграф, возможно, действительно подслушанный автором в вагоне (столь же возможно, что и придуманный), говорит о двух вещах: показном демократизме генерала (сам-то он в генеральском пальто, но сынишку нарядил в псевдонародный костюмчик) и его глубоком непонимании роли масс в истории (на вкус Некрасова). Собственно, вопрос о роли личности и народа продолжает быть дискуссионным; в середине же XIX века дело обстояло так: многие историки простодушно отказывались видеть за историей королей и полководцев историю народов, а в пику им у Герцена, Л. Толстого, Некрасова (а из иностранцев – у Маркса) зрела мысль о ведущей роли в истории народа. Зафиксируем, что источником вдохновения Некрасова послужили идейные разногласия с генералом. Наверно, выяснение отношений можно было бы облечь в форму публицистической статьи, но наш автор – поэт, и он уверен, что форма гражданской лирики (нечто среднее между сатирой и одой) тоже отлично подойдет.

Первая, вступительная часть стихотворения, впрочем, представляет собой пейзажную зарисовку, яркую и удачную. Первая строфа демонстрирует замечательную работу с аллитерацией, создающей настроение («Здоровый, ядреный / Воздух усталые силы бодрит…»), неокрепший лед точно и неожиданно сравнивается с тающим сахаром. Избыточное словоупотребление («словно как») вводит нас в свежую стихию просторечия. Вторая строфа менее эффектна (два сравнения, на которых она строится, не так поражают), но интонация предыдущей еще не выветрилась, к тому же наблюдательность Некрасову не изменяет («Листья поблекнуть еще не успели…»). В третьей строфе ритм ломается, чистый четырехстопный дактиль меняется менее размеренным и более энергичным чередованием четырехстопного с трехстопным. Для автора это означает переход от наблюдений к тезисам. И первый же из них («Нет безобразья в природе») оказывается в конце концов логическим промахом. Сейчас Некрасов любуется природой, и естественной кажется мысль, мысль старая, еще руссоистская, что сама по себе природа прекрасна, испортить же ее может только цивилизация. Но уже во второй части стихотворения этот же пейзаж назван «дебрями бесплодными», потому что в процессе его преображения гибнут те, кто заслуживает большего сочувствия, чем природа, – мужики. Моментальный взгляд эстета входит в противоречие с взглядом народолюбца, и это противоречие ничем не оправдано, оно не работает на пользу художественному единству текста. Навязанная стихотворению публицистическая задача грубо разрывает это единство. Вторая часть стихотворения, местами блестящая, вообще становится жертвой публицистических устремлений автора. Поэзия то и дело отступает перед «правдой», которую собирается показать Ване рассказчик. Ваня становится адресатом речи потому, что генерала перевоспитывать или просвещать уже поздно, а вот за юную душу еще можно побороться. Экстрапоэтическая (педагогическая, публицистическая) задача поставлена. Как ее решает Некрасов? Соответственно, с помощью развития тезисов. Но второй его тезис (о том, что «массы народные» согнаны на работы насильственно) опять находит решительное противоречие в дальнейшем тексте. Разрываясь между сочувствием и уважением к мужику, Некрасов советует Ване «благословить» работу народную и называет привычку к труду благородной. Не совсем понятно, как благородство в труде сочетается с его вынужденностью, то есть понятно, что не сочетается (работать-то заставляет не благородство, а голод). Вообще стык двух следующих строф становится самым неудачным местом в стихотворении:

Не разогнул свою спину горбатую

Он и теперь еще: тупо молчит

И механически ржавой лопатою

Мерзлую землю долбит!

Эту привычку к труду благородную

Нам бы не худо с тобой перенять…

Блистательная по красочности и мощи картина оказывается напрочь уничтоженной попыткой прямого и плоского нравоучения и вызывает вместо ожидаемого комический эффект. Но если отвлечься от этой неудачи, порожденной ложно поставленной задачей, нельзя не отметить ряд изумительных строф, включающих впечатляющий миф о царе голоде и фантастическое, почти гоголевское восстание мертвецов. Раскачка трехсложного некрасовского ритма, как нельзя лучше передающая ощущение движения поезда, способствует созданию одного из наиболее трагических мест стихотворения. Но трагизм смазан, и пафос концовки второй части тратится вхолостую. Сильные стороны поэзии Некрасова (изобразительное и техническое мастерство, умение чувствовать чужую боль как свою) столкнулись с попыткой навязать стихотворению публицистические функции. Но риторика, даже самая благородная, уживается с поэзией плохо. Перефразируя Верлена в исполнении Пастернака, можно сказать, что ХХ век капитально свернул хребет риторике. Значительная часть наследия Ломоносова, Державина, Маяковского, подавляющая – Рылеева и Брюсова из-за этого погибли для читателя. Некрасову ХХ век русской поэзии обязан многим, но все же и его риторика оказалась нежизнеспособной.

В двух последних частях стихотворения таких провалов нет, прежде всего потому, что пафос в них сменяется иронией, и ирония глубже и тоньше передает некрасовскую мысль, чем попытка ее прямого утверждения.

Третья часть главным образом состоит из монолога генерала, сторонника аристократического взгляда на историю и искусство. Генерал в сниженном и опошленном виде разворачивает позицию «искусства для искусства», противопоставляет художника черни. Все это очень (вплоть до прямого цитирования) похоже на некоторые стихотворения Пушкина. Вспомним, например, «Поэта и толпу», где есть такие строки о мраморном боге, обращенные к толпе:

Печной горшок тебе дороже,

Ты пищу в нем себе варишь.

Не будем сейчас разбирать тонкости отношения Пушкина к толпе и народу; очевидно, что для него это не синонимы. Но для генерала это синонимы, так что Некрасов, хотя и полемизировал с Пушкиным постоянно по поводу роли поэта, в данном случае спорит с толпой (представителем которой является как раз генерал) на стороне народа. Генерал, озвучивая пошлые и неглубокие мнения толпы, неспособной увидеть лес за деревьями, пытается опереться на Пушкина, но это не значит, что Пушкин им понят. Народ для генерала – носитель духа разрушения и хаоса, созидателем может выступать только герой. Это абсолютно механистическое понимание, свойственное человеку, для которого мужики все равно что для нас инопланетяне. Они чужие и не порождают у него никаких чувств, кроме отвращения (в другой ситуации мог бы добавиться еще страх). Стоит ли говорить, что к коллизии «народ – Пушкин» это не имеет никакого отношения. На этом фоне взывание генерала к христианскому гуманизму («Знаете, зрелищем смерти, печали / Детское сердце грешно возмущать…») выглядит особенно неуместно и полностью разоблачает этого малосимпатичного персонажа.

Сатирической кульминацией (с отчетливым привкусом лирической горечи) становится часть четвертая, по духу живо напоминающая известную сказку Салтыкова-Щедрина «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», написанную, правда, пятилетием позже. Единение «почтенного лабазника» и кругом обманутого им народа изображено сколь красочно, столь и правдиво. Здесь есть объединяющая их бочка вина, но нет ни капли умиления народом, что так испортило вторую часть.

Обратим внимание на одну из строф (в качестве примера некрасовского мастерства):

Праздный народ расступается чинно…

Пот отирает купчина с лица

И говорит, подбоченясь картинно:

«Ладно… нешто… молодца!.. молодца!..»

Карусель внутренних рифм и аллитераций создает удивительную картину. «Чин» (буквально – порядок) полностью соблюден, «праздный народ» иронически противопоставлен купчине, отирающему пот (обычно, видимо, все должно быть наоборот). Думается, если бы вместо купчины на фоне праздного и пьяного народа пот с благородного чела мог отирать граф Клейнмихель (интересная личность, выдающийся казнокрад николаевского времени, попавший не только в эпиграф к этому стихотворению, но и в лесковский «Сказ о тульском косом левше»), генерал остался бы доволен. Но рассказчик удерживается в пределах жизнеподобия.

Разумеется, купчина, в отличие от впрягшихся в его повозку мужиков, сочувствия не вызывает, но объектом сатирического изображения он становится вместе с мужиками. Именно в этот момент мы узнаем, что среди имеющих благородную привычку к труду по принуждению мужиков есть все-таки и ленивые («Тут и ленивый не мог устоять!»). Художественная честность делает поэта беспощадным: фразеологическое употребление слова «ленивый» в сочетании с предыдущим многозначным эпитетом «праздный» и целой поэмой во славу народного трудолюбия во второй части рождает бездну смыслов, в которой скорбь уже неотделима от иронии. Последние две строки полны сарказма, но в сущности рассказчик констатирует, что картина и впрямь отрадна – для генерала, которого она должна вполне устроить. И на фоне этого страшного пессимизма особенно явно читается неверие Некрасова в скорейшую возможность каких-то иных картин, ведь не только у взрослого рассказчика, но и у маленького Вани нет шансов дожить до «поры прекрасной», когда все будет иначе.

Не скрывая недостатков классика, мы не компрометируем его в глазах юных читателей, скорее сводим с пьедестала, делающего его безнадежно чужим, и даем возможность быть понятым. Рискну утверждать, что читатель, не принявший эстетики Некрасова, не сможет принять и понять эстетику зрелых Блока, А. Белого, Ходасевича, Маяковского, поздних Ахматовой, Пастернака, Заболоцкого, наконец, Твардовского – и это только часть поэтов ХХ века, сопоставление которых с Некрасовым так или иначе напрашивается.

Женская судьба в мужской лирике

Очень интересный интертекстуальный сюжет, в котором все насквозь архетипично, – судьба женщины, ждущей, что ее уведут «в даль светлую».

1

Героиня стихотворения Н. А. Некрасова «Тройка» (1846) – крестьянская девушка, видимо, крепостная (до отмены крепостного права еще 15 лет).

Поэт нащупывает возможность «нового» слова, ищет своих героев (в том же году написан «Огородник»), новый материал для поэзии. Здесь этим материалом стала судьба русской крестьянки, которую он выделяет как личность, хотя создает не характер, а тип:

Что ты жадно глядишь на дорогу

В стороне от веселых подруг?

Противопоставление «веселым подругам» вряд ли говорит о «романтичности» героини, скорее – о возможности у нее каких-то иных, чем у подруг, запросов. Мотив дороги, которая может увести от обыденной судьбы, использован уже Пушкиным в «Станционном смотрителе», где судьба Дуни вызывающе нетипична, что не мешает Пушкину быть реалистом (в центре его повести не нетипичная судьба Дуни, а типичная судьба станционного смотрителя). Реалист Некрасов использует мотив дороги иначе: у него это никогда не сбывающаяся возможность. Сочувствие героине вызывается моментально. В первой же строфе мы узнаем нечто о ее внутренней жизни, чего не знаем о внутренней жизни ее «веселых подруг»:

Знать, забило сердечко тревогу –

Все лицо твое вспыхнуло вдруг.

Кроме читательского сочувствия, девушка наделена еще и необычайной для крестьянки активностью:

И зачем ты бежишь торопливо

За промчавшейся тройкой вослед?..

Очень тонкий знак препинания – вопрос-многоточие – выдает незавершенность этого движения. Последняя строфа объяснит нам, что оно и не может быть завершено, но пока что мы попадаем в сферу мечтаний крестьянки, а заодно и узнаем романтический вариант ее судьбы на манер пушкинской Дуни. Возможно, некоторую (чтобы не сказать – абсолютную) нереальность этой судьбы можно проследить по изменению времени глаголов. Некрасов использует глаголы настоящего времени (глядишь, бежишь, вьется, пробивается, смотрит) и прошедшего времени, которое, в общем, тоже играет роль настоящего (забило, загляделся), несмотря на совершенный вид, а может быть, благодаря ему, так как вся картинка первых четырех строф воспринимается именно как картинка сиюминутная, настоящая. Два инфинитива в третьей строфе (заглядеться, полюбить), которые относятся не столько к девушке, сколько к реакции окружающего мира на нее, предполагают некоторую амбивалентность: они таят и прекрасные для девушки возможности, и иронию по отношению к этим возможностям:

На тебя заглядеться не диво,

Полюбить тебя всякий не прочь…

Счастливая судьба как бы возможна, но именно как бы. Да и хорошо ли, когда любит всякий? Иллюзию, в которую мы с пятой – первой половины шестой строфы верим все больше, поддерживают теперь уже глаголы будущего времени (разорит, кинет, поживешь, попразднуешь, связка «будет» в строке «Будет жизнь и полна, и легка…»). Но нельзя упускать из виду, что Некрасов конструирует здесь жизнь, подозрительно напоминающую жизнь продажной женщины. Впрочем, даже и это – всего лишь игра авторского воображения, начатая неопределенным желанием, неопределенным движением, неопределенной формой глагола, и она уничтожается автором резко и жестко. Чередование форм глаголов в шестой строфе (три глагола будущего времени; прошедшее время – «пало»; будущее время – «пойдешь») выглядит убийственно неожиданным, если ирония Некрасова в предыдущих строфах нами не уловлена (а уловить ее неискушенному читателю трудновато). Поэт нарочито «сламывает» сладкие фантазии посередине строфы. Если бы разочарование наступило в новой строфе, удар не был бы таким внезапным, не произвел бы такого эффекта. Глагол «пало» в строке «Да не то тебе пало на долю» воспринимается как падение топора на шею осужденной. Теперь мы видим совершенно другие картины. В течение четырех с половиной строф с помощью глаголов будущего времени (пойдешь, перетянешь, отцветешь, погрузишься, появится, схоронят, пройдешь) Некрасов как будто казнит свою героиню, создавая абсолютно реалистическую – можно было бы сказать, грубо реалистическую – картину жизни крестьянской женщины. Поэзия мечты сменяется поэзией действительности. Казалось бы, что за поэзия:

Завязавши под мышки передник,

Перетянешь уродливо грудь,

Будет бить тебя муж-привередник

И свекровь в три погибели гнуть, –

и т. д. Но эта поэзия антиэстетизма и есть «новое слово» Некрасова, и перед ее точностью и мощью поэзия фантазий кажется приторной и даже пошловатой. Мотив дороги повторяется, но в совершенно внезапном варианте:

И схоронят в сырую могилу,

Как пройдешь ты тяжелый свой путь…

Ей все же предстоит проделать «свой путь», но это не чаемая в начале стихотворения дорога, которая уводит в светлую даль, а нечто совсем другое, лежащее не в области пространства, а в области времени (может быть, поэтому и играет так временем своих глаголов Некрасов?). Этот путь не связан с образом тройки и лишен красоты (нарочито лишен, потому что путь Дарьи из поэмы «Мороз, Красный нос» и путь Матрены Тимофеевны из поэмы «Кому на Руси жить хорошо», например, черт красоты не лишены). Впрочем, к образу тройки мы возвращаемся сразу после «похорон» героини.

Надо обратить внимание и на озвучивание «эстетической» и «антиэстетической» частей стихотворения. Первая часть поразительно музыкальна, откровенно романсна, что и определило песенную судьбу стихотворения. Пожалуй, один из самых звонких, певучих, песенных звуков в языке – «л». Так вот, четыре с половиной строфы до катастрофы содержат 21 такой звук, а четыре с половиной строфы после – всего 11. Конечно, Некрасов делал это не нарочно, а интуитивно, но даже сочетания с «л» подобраны такие, которые звенят и переливаются (пл – гл – оло, особенно часто – гл: глядишь, загляделся, заглядеться, смуглой, полукруглой, глазок, взгляд). Это музыка колокольчика, который, кстати, ни разу не упомянут Некрасовым, а остался на уровне звукообраза.

Достаточно очевидна работа с ассонансами (у):

Сквозь румянец щеки твоей смуглой

Пробивается легкий пушок,

Из-под брови твоей полукруглой

Смотрит бойко лукавый глазок.

Все это накладывается на бесконечные внутренние рифмы (в этой строфе – «проби» – «брови» и т. д.) и аллитерации, образуя действительно нечто звенящее. Вот, например, следующая строфа, насквозь прошитая внутренними созвучиями:

Взгляд один чернобровой дикарки,

Полный чар, зажигающих кровь,

Старика разорит на подарки,

В сердце юноши кинет любовь.

Нельзя сказать, что вторая часть озвучена хуже, но музыки колокольчика в ней нет, хотя внутренних рифм хоть отбавляй:

Завязавши под мышки передник,

Перетянешь уродливо грудь.

Будет бить тебя муж-привередник…

Сочетания звуков «перед – перет – веред» стали бы образцом звукописи и в ХХ веке. То же самое можно сказать о хлюпающем сочетании «схор – сыр» в строке «И схоронят в сырую могилу…» А звук «у» в строках

Как пройдешь ты тяжелый свой путь,

Бесполезно угасшую силу

И ничем не согретую грудь –

звучит уже не как песня хмельного ямщика, а как похоронный вой.

Концовка стихотворения (две последние строфы) представляет собой любопытнейший исход «противочувствия» (это слово любил употреблять в применении к литературе Л. С. Выготский) восторга надежды и горечи безнадежности. Некрасов не зовет героиню преодолеть судьбу, а советует смириться, для этого даже используя повелительное наклонение («не гляди», «заглуши»):

Не гляди же с тоской на дорогу,

И за тройкой вослед не спеши,

И тоскливую в сердце тревогу

Поскорей навсегда заглуши!

Этот восклицательный знак (единственный в стихотворении) должен нам сообщить кое-что об отношении автора к героине. Вряд ли он торжествует по поводу грядущей победы смерти над молодой и красивой жизнью, вряд ли злорадствует, скорее сам заглушает восклицанием собственную тоску, тревогу и невозможность вмешаться и помочь. В сущности, он констатирует необходимость смирения, но смиряется ли с неизбежностью сам? И каково его отношение к тройке (кстати, «бешеной»), ямщику под хмельком и позеру корнету? Что за последним многоточием? Здесь мы вступаем в область догадок, а чтобы выйти из этой области, обратимся к одной из самых известных троек в русской литературе – гоголевской птице-тройке-Руси. Как соотносятся гоголевский и некрасовский образы? Гоголь увлекся полетом, забывая, возможно, намеренно, о Чичикове в тройке. Некрасов обратил внимание на тех, мимо кого эта тройка проносится. Тройка – поэзия русской жизни. Но поэзия проносится мимо, и Некрасов предпочитает остаться с теми, кто вне этой поэзии, чтобы извлечь поэтическое из области заведомо грубой прозы.

2

Рассматривать стихотворение «На железной дороге» А. А. Блока вне некрасовской «Тройки» и – шире – некрасовского влияния совершенно бессмысленно, хотя сам Блок указывал в качестве литературного ориентира на «Воскресение» Л. Толстого (без «Анны Карениной» дело, впрочем, тоже не обошлось). Влияние сказалось не только на уровне сюжета и образов, явно отсылающих нас к «Тройке», но и на уровне рифмы. Дактилические рифмы у Блока довольно редки, в то время как Некрасов, можно сказать, «специализировался» на дактилических рифмах, что отмечал еще К. И. Чуковский в книге «Мастерство Некрасова».

Нетрудно заметить, что объединяет два стихотворения. Прежде всего, это мотив дороги, проходящей мимо. Правда, теперь эта дорога железная, но ведь и само название стихотворения очень «некрасовское». Впрочем, несмотря на название, уже на этом уровне проступают различия, потому что блоковское название – символ, который по смыслу ближе к строчке Е. А. Баратынского «Век шествует своим путем железным», чем к «Железной дороге» Некрасова, где прилагательное не является эпитетом, как у Блока.

В своей книге «Некрасов. Современники и продолжатели» профессор Н. Н. Скатов, ссылаясь на более раннего исследователя – И. Оксенова, а также добавляя кое-что от себя, отметил близость между этими двумя стихотворениями. Опираясь на их замечания, продолжим сопоставление.

Как мы видим, совпадения возникают в портрете женщины, в том, чего она ждет от дороги, что и как переживает; похожи и те, кто, не задумываясь о ее судьбе, проезжает мимо. Примерно треть блоковского стихотворения явно восходит к определенным строчкам Некрасова, вся образная система взята у него же, но чем больше сходства, тем значимее различия. Об одном из них мы уже говорили в связи с названием. Некрасов – реалист, и образы его реалистичны. Блок – романтик и символист, поэтому мы имеем дело с символами, и сюжетное решение у Блока совсем другое. Скатов пишет об этом так: «Некрасов как бы предоставил для будущих разработок ряд возможностей. Блок извлекает романтическую стихию… Но трагедия блоковского стихотворения – это уже и усложнившаяся сравнительно с некрасовским трагедия». Все это совершенно верно. Начнем с того, что уже в первых строчках мы сталкиваемся не с живой, а с мертвой героиней:

Под насыпью, во рву некошеном,

Лежит и смотрит, как живая…

Мимоходом следует отметить и сходство героини с мертвой Катериной из «Грозы». Стихотворение Блока все строится на литературных аллюзиях. Итак, в настоящем времени у Блока героиня мертва. Но именно это настоящее в значительной степени эстетизируется Блоком:

В цветном платке, на косы брошенном,

Красивая и молодая.

Смерть у Некрасова, точнее, не смерть, а героиня в состоянии смерти, показана не красивой, а безобразной. Вспомним, что, перед тем как умереть, некрасовская героиня растеряла свою красоту. Это не значит, что Некрасову вообще чужда эстетизация смерти, в частности женской (то ли дело Л. Толстой). Чего, например, стоит одна концовка поэмы «Мороз, Красный нос»:

А Дарья стояла и стыла

В своем заколдованном сне…

Но в «Тройке» смерть не выглядит привлекательной, к тому же героиня встречает ее пассивно (она изменилась и не похожа на ту девушку, которая готова бежать за тройкой). Блоковская героиня, напротив, активно прерывает «пустые мечты» «юности бесполезной». Она вообще кажется более самостоятельной, чем героиня Некрасова, хотя зависит от дороги, пожалуй, значительно больше. Она волнуется не меньше, чем некрасовская красавица (см. 2-ю строфу), но не «бежит торопливо», а ведет себя более сдержанно. Возможно, в этом и трагедия: несоответствие мечты и реальности она воспринимает острее. Это ей, судя по всему (или автору?), принадлежат эпитеты: «юность бесполезная», «пустые мечты». И если у Некрасова «сердечко» героини «забило тревогу» в ответ на взгляд «проезжего корнета», то героиня Блока долго и сознательно добивается «улыбки нежной» гусара. После строк:

Три ярких глаза набегающих –

Нежней румянец, круче локон:

Быть может, кто из проезжающих

Посмотрит пристальней из окон… –

она ждет еще две строфы и только потом дожидается улыбки гусара, который в результате оказывается гораздо менее внимательным, чем некрасовский корнет: тот хоть «загляделся», а этот всего лишь «скользнул… улыбкой нежною».

Блоковская девушка не может и не хочет превращаться в животное, которое «нянчит, работает и ест», и «выраженья тупого терпенья» на ее лице мы не увидим. Самосознание ее выше (видимо, в том числе и потому, что она не из крестьян, а скорее всего из мещан, хотя социальное объяснение в любом случае недостаточно), и чем оно выше, тем острее она воспринимает свое унижение и невозможность вырваться из пошлости и рутины. Надо сказать и то, что если за стихотворением Некрасова и мечтой его героини – все-таки судьба Дуни из «Станционного смотрителя», то здесь эти ассоциации не возникают, потому что Блок не предусматривает такого исхода ни в коем случае. Истолковать 4-ю и 5-ю строфы можно как минимум двояко: если это происходит тогда, когда девушка еще жива и ждет на платформе «прекрасного принца», то ждать бесполезно, потому что «молчащие» желтые и синие (I и II класс) вагоны, особенно по сравнению с «поющими» зелеными (III класс), вряд ли поэтичнее платформы, блеклых кустов и жандарма, а вместо прекрасного принца, который, разумеется, не в третьем же классе ездит, там встают какие-то «сонные», нисколько на него не похожие и не могущие ей дать ожидаемого. Если же эти две строфы – своего рода «прямое включение», то есть поезд идет мимо мертвой героини, а затем мы вновь в шестой строфе возвращаемся во время, когда она была жива, то это несколько меняет композицию, но ничего не меняет по сути, то есть железная дорога ничего не могла дать ей хотя бы потому, что она железная, и гусара, даже самого благонамеренного и симпатичного, она «мчит» с гораздо большей неумолимостью, механичностью, «железностью», чем тройка – корнета. Корнет при желании мог бы поворотить тройку, но представить себе гусара, срывающего стоп-кран, в блоковской эстетике невозможно.

Романтик Блок не только не призывает героиню к неизбежному компромиссу, как Некрасов, наоборот, делает ее последовательной максималисткой. Если осуществление идеала невозможно, то невозможна и жизнь. И обращается в конце стихотворения Блок уже не к мертвой героине, а к людям, ее окружающим:

Не подходите к ней с вопросами,

Вам все равно…

Равнодушную толпу (а какой еще может быть толпа?) Блок, естественно, презирает: она ведь и есть воплощение пошлости, «грязи», которой раздавлена героиня, чью боль автор ощущает как свою.

И тут пора задать вопрос: а что это за героиня, что вообще в лирике Блока означает женский образ? Несколько схематизируя, можно сказать, что в лирике Блока постоянно присутствуют два все время трансформирующихся образа – мужской и женский. К 1910 году (год написания рассматриваемого стихотворения) Прекрасная Дама уступает место то блуднице, то Незнакомке, то России, то жизни и т. д. Поэтому любой женский образ-символ вызывает в памяти и все предыдущие значения. Образ русской женщины у Некрасова постепенно становился символом, вбирая в себя значения Музы, России и т. д., а у Блока образ женщины, являясь символом изначально, углубляется за счет напоминания о ряде других значений. И весьма соблазнительно посчитать, что в квазинекрасовском стихотворении «На железной дороге» в число значений символа может входить Россия. Только блоковское решение пессимистичней, а героиня – решительней, и острота конфликта между мечтой и действительностью несовместима с жизнью.

Нужно добавить еще следующее: как «Тройка» прекрасно поддается анализу, если обратить внимание на глаголы, так в стихотворении Блока ключевую роль играют эпитеты, недаром 14 эпитетов вынесено на конец строк и рифмуются (всего эпитетов в стихотворении 25). Последний из эпитетов, вынесенных в конец строки, мы встречаем в седьмой строфе:

Тоска дорожная, железная

Свистела, сердце разрывая…

Так дорога от названия стихотворения до последнего из рифмующихся эпитетов становится вполне ясной.

3

В. Ф. Ходасевич, если брать его зрелое творчество в целом, для ХХ века сделал то, что для XIX сделал Некрасов. Когда поэт пишет:

И каждый стих гоня сквозь прозу,

Вывихивая каждую строку, –

он осмысляет свою роль именно так. Некрасовская традиция достигает своего расцвета именно в творчестве Ходасевича и через него уже воспринимается в конце века. Есть соответствия и на уровне ряда стихотворений, например «An Mariechen», как и блоковское «На железной дороге», тоже явно опирается на «Тройку» Некрасова. Как и Некрасов, Ходасевич начинает стихотворение вопросом, даже двумя:

Зачем ты за пивною стойкой?

Пристала ли тебе она?

Впрочем, Ходасевич, умудренный уже опытом Блока, чем больше следует Некрасову, тем разительнее от него отличается. Невозможно не заметить, что, во-первых, действие происходит в Берлине, а не в России, во-вторых, вместо слова «дорога» мы видим другое – «стойка». Важнейший у Некрасова и Блока мотив дороги отсутствует, а когда появляется, то в совершенно другом ракурсе. Что же до темы России, изящно замененной темой Европы, то об этом еще предстоит говорить.

Портрет немецкой «Машеньки» тоже противопоставлен портрету русской крестьянки:

Здесь нужно быть девицей бойкой, –

Ты нездорова и бледна.

Некрасов расписывает свою красавицу две с половиной строфы; Ходасевичу достаточно одной строчки, но достаточно потому, что тексты Некрасова и Блока уже существуют. Думается, не случайно то, что стихотворение Блока короче некрасовского, а стихотворение Ходасевича еще короче: каждый из них стоит на плечах предшественника. Активность некрасовской крестьянки, решительность блоковской девушки-самоубийцы заменены пассивностью и анемичностью молодой немки. И если в волосах крестьянки, «черных как ночь», «вьется алая лента игриво», а блоковская героиня кокетливо набрасывала на косы цветной платок, то Марихен лишена не только красоты, но и вкуса и дара украшать себя:

С какой-то розою огромной

У нецелованных грудей…

Любопытно, что, несмотря на столь явное указание на целомудрие Марихен, некоторые читатели принимают ее за проститутку, не учитывая почему-то, что за стойкой можно торговать не только собой, но и, например, пивом.

Марихен не просто нелепа, не просто некрасива – ей жизнь не к лицу:

А смертный венчик, самый скромный,

Украсил бы тебя милей.

Ходасевич здесь идет путем Блока: показывая нелепую, отвратительную жизнь, он за ее счет эстетизирует смерть, то есть пытается представить ее эстетически более ценной, чем жизнь. В жизни русских героинь Некрасова и Блока была, по крайней мере, мечта; у анемичной немки мечты нет, во всяком случае, мы ничего о ней не знаем. Тот же жизненный путь, который для нее возможен (и опять-таки нигде не сказано, что этот путь она отвергает или хочет чего-то другого), издевательски напоминает второй некрасовский сценарий с выходом замуж за «неряху мужика» (см. 3-ю и 4-ю строфы). Граница между двумя вариантами судьбы тоже, как и у Некрасова, проходит посередине строфы. Но, во-первых, вместо «праздничного» варианта девушке делают предложение «нетленно скончаться», что нуждается в объяснении. Тлен – это разложение, смерть. В понимании Ходасевича растлевает как раз обыденность, пошлость, рутина, то есть то, чего хотела избежать блоковская героиня. Жизнь, которая неминуемо рутинна, растлит непременно; в смерти можно сохранить нетленной хотя бы душу.

Во-вторых, напрашивающееся сравнение гипотетического «жениха» с «неряхой мужиком» дает любопытные результаты. Ходасевич несколько иронически относится к тому, что «жених» – «хороший человек» («так называемый», то есть по мнению обывателей, а не поэта). Но это поэт, а не обыватели, добавляет, что он «и вправду честный». Честность, конечно, еще не средство от пошлости. Русскому читателю, у которого на памяти рассказы Чехова (например, вспомним мужей из рассказов «О любви», «Дама с собачкой»), это хорошо известно. Но, во всяком случае, мы можем быть уверены, что он не будет бить ее, как «муж-привередник» из «Тройки», и вообще доля жены немецкого бюргера не в пример легче доли жены русского крепостного. Но и эта «легкая» ноша оказывается слишком тяжелой для Марихен. Ходасевич опять двумя строками (а не четырьмя строфами, как Некрасов) ограничивает описание перспектив замужества героини. Зато три строфы тратится на третий путь, не предусмотренный ни Некрасовым, ни Блоком, и в этом третьем пути как раз и заключается небывалое новаторство любителя классики Ходасевича:

Уж лучше бы – я еле смею

Подумать про себя о том –

Попасться бы тебе злодею

В пустынной роще, вечерком.

Конечно, Ходасевич не Тиняков (был такой поэт-циник) и поэтому «еле смеет подумать» об этом третьем варианте, но все же смеет. С другой стороны, самым «чувствительным» из трех поэтов кажется Блок, явно сострадающий героине. Некрасовский совет смириться и заглушить «тоскливую в сердце тревогу» тоже весьма рискован с точки зрения морали: а ну как поэт глумится над беззащитной девушкой? Впрочем, Блок тоже не оставляет героине ни единого шанса на счастливую развязку. Но вернемся к Ходасевичу, по мнению которого смерть от «злодея» лучше, чем жизнь с «честным человеком».

Если рассматривать возможное замужество Марихен как медленное и мучительное угасание, то почему бы не считать моментальную смерть более гуманной? И все-таки гуманизм Ходасевича более чем странен: это гуманизм романтика, который так и не смирился с некрасотой и пошлостью жизни, хотя и приспособился извлекать из некрасоты и пошлости вдохновение, как Некрасов – из народных страданий.

В этой же строфе единственный раз в стихотворении появляется тема дороги – как смертного пути в «пустынную рощу». Такая дорога не сулит счастья, если не считать счастьем смерть от руки «злодея». Кажется интересным сопоставить образ «злодея» со сравнительно невинными некрасовским корнетом и блоковским гусаром. Во всяком случае, композиционно (и в плане «треугольного» сюжета, и в связи с темой дороги) он явно занимает то же место. Но корнет и гусар не губили, а всего лишь не спасали соответствующих героинь (или косвенно все-таки губили?), а у «злодея» роль несколько иная. И все же: вспомним, что Блок среди литературных ориентиров своего вдохновения называл «Воскресение». Может быть, сопоставление героя «Воскресения» и «злодея» через стихотворение Блока не так уж бессмысленно? Нехлюдов вполне смотрится в ряду с корнетом и гусаром. Возможно, «злодей» Ходасевича и дает героине через гибель шанс на спасение. Тогда сюжет «Воскресения» зеркально отражает (слой амальгамы – «На железной дороге») сюжет стихотворения Ходасевича. Толстовский герой сам воскресал, принеся гибель героине. Все это неочевидно, но не настолько, чтобы не почувствовать связи между этими произведениями.

Далее, в шестой строфе, Ходасевич развивает мотив смерти как спасения, своего рода смерти-катарсиса, очищения смертью. Лишение девственности и смерть объединяются Ходасевичем, и на первый взгляд неожиданно. Перемена приставки (истление – растление) внезапно связывает «далековатые» понятия. Но не столь уж они далеки, и Ходасевич всего лишь следует за языком, который подсказывает единый корень. Растление – та же смерть, но метафорическая, а такая метафора – результат этико-эстетического развития народа. Параллелизм понятия подчеркнут у Ходасевича синтаксическим параллелизмом: последние три строки этой строфы симметричны; ось проходит посередине строк.

Конфликт (может быть, главный), питающий это стихотворение, – тот, что через язык воспринятая поэтом народная этика (вспомним «Не матерью, но тульскою крестьянкой…») плохо стыкуется с индивидуалистической эстетикой Ходасевича. Это взрывоопасное сочетание и порождает шокирующую последнюю строфу. Таких картин, таких интонаций русская поэзия до Ходасевича не знала. Концовка и сейчас впечатляет своим вдохновенным цинизмом.

Вернемся к героине стихотворения, которая, как мы выяснили в самом начале разбора, сразу противопоставлена героиням Некрасова и Блока своим европейским происхождением. Вспомним и название книги, в которую входит стихотворение, – «Европейская ночь». Разумеется, Ходасевич не первый из русских поэтов, обратившихся к западной культуре (хотя у него речь скорее идет о цивилизации, чем о культуре), и «всечеловечность» русской литературы к 20-м годам ХХ века давно уже стала общим местом. Но он не перекраивает западную проблематику на русский лад, а специфическую русскую трагедию (такова она у Некрасова и Блока) примеряет к Европе. У больной, нежизнеспособной европейской цивилизации (так считали и Ф. Ницше, и О. Шпенглер – сравните, кстати, названия «Закат Европы» и «Европейская ночь»), которая встает за фигурой вполне конкретной берлинской девушки (прототип Марихен известен), действительно были мрачноватые перспективы, не замедлившие оправдаться.

Можно сказать, что образный путь русской крестьянки, начавшийся на обочине проселка, лежал к стойке берлинской пивной, где Ходасевич, наследник и воплощение классической традиции, прописывает от лица русской культуры страшные рецепты старушке Европе.

А. А. Фет. Импрессионизм по-русски

Пока молодые французские художники скандально утверждали импрессионизм в Париже, в России пожилой поэт Афанасий Фет, основательно забытый читателями (на тот момент в основном поклонниками Некрасова и Надсона), создавал импрессионистическую лирику, не думая ни о каких «измах». Было бы логично в качестве примера такой лирики привести что-нибудь из знаменитых «безглагольных» стихов. Ведь если мы говорим об импрессионизме, то важной его характеристикой будет мгновенность, мимолетность впечатления, отсутствие в произведении категории времени. А что скорее, чем отсутствие глаголов, сводит в тексте категорию времени на нет? Однако «безглагольные» стихи Фета – явление в его творчестве раннее, гораздо более раннее, чем работы Мане или Моне. Возьмем, напротив, позднее и полное глаголов стихотворение 1886 года и посмотрим, что же с категорией времени происходит в нем.

Жду я, тревогой объят,

Жду тут на самом пути:

Этой тропой через сад

Ты обещалась прийти.

Четыре глагола и причастие (на следующие 12 строк мы получим еще 10 слов с грамматическим значением времени) как будто не свидетельствуют о том, что в стихотворении ничего не происходит и все застыло, как на фотоснимке. Правда, из первой строфы не следует и то, что что-то происходит: глагол «жду» говорит о том, что герой не находится в действии (для сравнения: в стихотворении «Шепот, робкое дыханье…» большинство существительных обозначали как раз действие, а не предмет – в том числе оба из первой строки), а действие героини («обещалась»), во-первых, относится к прошедшему времени, а во-вторых, тоже не очень-то действие (ведь не пришла же пока!). То есть мы наблюдаем героя в саду в тот момент, когда время как бы застыло. Ведь для влюбленного настоящим временем становится только то, которое отдано любви, остальное же – ожидание, своего рода «минус-время». Зато в отсутствие возлюбленной картина окружающего наполняется до предельной полноты теми самыми моментальными впечатлениями, которые и делают эту лирику импрессионистической:

Плачась, комар пропоет,

Свалится плавно листок…

Слух, раскрываясь, растет,

Как полуночный цветок.

Восприятие героя обостряется; малейшие, ничего не значащие события (плач комара, планирование листка) наполняются особым смыслом. Все превращается в ожидание, напряжение которого от строфы к строфе ощутимо нарастает. Для того чтобы передать эти новые возможности восприятия, Фет прибегает к необычному приему: создает зрительный образ слуха. Синтез слуха и зрения, наглядным образом которого служит раскрывающийся (все в динамике!) ночной цветок, дает герою и читателю новые возможности стереозрения и стереослуха – разумеется, в пределах текста.

Словно струну оборвал

Жук, налетевши на ель;

Хрипло подругу позвал

Тут же у ног коростель.

Отметим еще два тонких приема, усиливающих впечатление предельной полноты мига (кстати, неизвестно, сколько длящегося) ожидания. Перенос подлежащего (анжамбеман) из первой строки во вторую обеспечивает паузу после слова «жук», и эта пауза имитирует момент столкновения насекомого с елью. Собственно, подтверждение синтаксическими средствами буквального содержания и обеспечивает стереоэффект текста.

Кроме того, восприятие героя совершенно лишено всяких условностей. Мы не видим вместе с ним ни соловьев, изнывающих над розами, ни прочих роскошных цветов поэтической фантазии. Комар и жук в представлениях XIX века – не самые поэтические животные; сочетания «свалится плавно» (почти оксюморон) и «хрипло… позвал» – тоже не из арсенала «чистой» поэзии. Все вокруг героя происходит нелепо, торопливо и необыкновенно страстно, а это признаки настоящей низовой жизни природы. И этой жизни Фет тоже находит адекватное речевое соответствие, прибегая к почти просторечным, ничуть не изящным формам слов: «обещалась» вместо «обещала», «плачась» вместо «плача», «налетевши» вместо «налетев». Легко убедиться, что делается это сознательно, потому что в первых двух случаях возвратный суффикс без труда опускается, а просторечное деепричастие «налетевши» можно без ущерба для смысла превратить в причастие; но Фет выбирает просторечные варианты, приближая, насколько это возможно, лексику тончайших стихов о любви к духу природной страсти коростеля.

Тихо под сенью лесной

Спят молодые кусты…

Ах, как пахнуло весной!..

Это наверное ты!

Вот и кульминация. Природа и любовь сливаются в одно ощущение, в котором к слуху и зрению добавляется обоняние и еще какое-то неопознанное чувство, потому что значение безличного глагола «пахнуло» обонянием не ограничивается. Долго ли ждет возлюбленную герой? Ответить на этот вопрос невозможно, потому что пространство текста обессмысливает понятие времени, несмотря на обилие глаголов. Но вопрос об ожидании приобретает и другой, биографический смысл. Едва ли можно сомневаться, что стихотворение посвящено Марии Лазич, от гибели которой Фета отделяют почти три десятилетия. Но по последним строкам никак нельзя сказать, что это переживает почтенный старец. Остается предположить, что мы видим описание момента тридцатилетней давности; но это и есть один из возможных ответов на вопрос, сколько ждет герой. Нисколько (время просто неважно, потому что оно спрессовано) – и тридцать лет. Импрессионистический текст сохранил для нас этот сгусток впечатления.

Качели как символ в лирике Ф. Сологуба

Одной из характерных черт творчества Ф. Сологуба является повторяемость образов, декларируемое пристрастие к одним и тем же мотивам. В частности, образ качелей возникает у Сологуба не однажды. Проследим это на примере трех стихотворений разных лет («Качели» 1894 года, «Помнишь, мы с тобою сели…» 1901 года и «Чертовы качели» 1907 года).

1

Стихотворение «Качели» построено весьма рационально, на что символисты, молившиеся всему иррациональному, были большие мастера. Оно состоит из двух восьмистрочных строф (так любил строить стихи Тютчев), пробел между которыми означает, что тема первой строфы получает принципиально иное решение во второй. И действительно, бросается в глаза, что в первой строфе ключевое слово «качели» использовано в прямом значении, а во второй – в символическом. Соответственно выбираются и языковые средства.

В истоме тихого заката

Грустило жаркое светило.

Под кровлей ветхой гнулась хата

И тенью сад приосенила.

Березы в нем угомонились

И неподвижно пламенели.

То в тень, то в свет переносились

Со скрипом зыбкие качели.

Печали ветхой злою тенью

Моя душа полуодета,

И то стремится жадно к тленью,

То ищет радостей и света.

И покоряясь вдохновенно

Моей судьбы предначертаньям,

Переношусь попеременно

От безнадежности к желаньям.

Первая строфа вполне предметна. Перед нами картина деревенского летнего вечера. Солнце, хата, березы и качели здесь еще не символы. Правда, в метафорике Сологуб себя не стесняет, так как все олицетворено: закат находится в истоме, светило грустит, хата гнется под тяжестью ветхой кровли, березы угомоняются, а качели переносятся из света в тень. Но все-таки качели, как и все остальное, не бесплотны. Сологуб заставляет работать на этот образ и ритмику: все строки имеют женские окончания, что при перекрестной рифмовке дает ощущение равномерного «качания» из одной звуковой стороны в другую. Достаточно самого поверхностного знакомства с символистской поэзией, чтобы заметить, что все существительные в строфе, кроме южнорусского слова «хата», легко могут преобразоваться в символы. А использование слов «закат», «светило», «тень», «свет» в предметном значении у символистов вообще едва ли возможно.

И действительно, во второй строфе обнаруживается истинное, символистское толкование этих слов. Развоплощаются даже прилагательные. В первой строфе их было четыре, и все они имели значение, близкое к прямому («тихий закат», «жаркое светило», «ветхая кровля», «зыбкие качели»). Во второй их всего два («ветхая печаль», «злая тень»), и оба – метафорические. Механизм метафоризации особенно хорошо виден на примере повторяющегося эпитета «ветхая». Становятся символами свет и тень, от качающегося на качелях лирического героя, который в первой строфе не назван, но подразумевается, осталась «душа». Впрочем, если следовать логике образов, то душа скорее соответствует саду (она «полуодета» «печали ветхой злою тенью», а сад «приосенен» тенью от хаты), хотя, к счастью, строгую логику Сологуб все же не выдерживает, иначе стихотворение напоминало бы алгебраическое уравнение. Существительные второй строфы вообще по большей части не обозначают предметов. Речь идет то о состояниях (печаль, радости, безнадежность, желанья), то о процессах (тленье), то о таких трудно представимых вещах, как душа или предначертанья судьбы. Тень и свет на этом фоне кажутся слабым намеком на мир непотусторонний.

Романтическое (символистское) двоемирие – своего рода «диалектика души» по Сологубу. Все это еще очень просто, и едва ли можно говорить об этом тексте как о своего рода поэтическом открытии. В стихотворении, написанном через несколько лет, отчетливо прослеженного параллелизма нет, и поэтому оно кажется тоньше.

2

Помнишь, мы с тобою сели

На шатучие качели,

И скрипучая доска

Покачнулася слегка.

За холмами две свирели

Про любовь нам сладко пели,

И по воле ветерка

Два мелькали мотылька.

Словно в детской колыбели

Мы качалися и пели,

И была твоя рука

На губах моих сладка.

Тучки на небе горели,

Мы купаться захотели,

От качелей так близка,

Заманила нас река.

Некоторые вещи бросаются в глаза сразу. Во-первых, Сологуб выбирает самый инфантильный в русской поэзии размер – четырехстопный хорей. Позже он будет приватизирован Барто и Михалковым и намертво свяжется в читательском восприятии со «стишками для детей». Вдобавок и рифмовка тут предельно проста: используются смежные рифмы, причем крайне незамысловатые, например глагольные и грамматические. Единственный изыск – продление рифмованной цепочки на все четыре строфы («сели – качели – свирели – пели – колыбели – пели – горели – захотели» и «доска – слегка – ветерка – мотылька – рука – сладка – близка – река»). Похоже, Сологуб старается оставаться в пределах подчеркнуто детских интонаций, но дает понять, что они лишь орудие в устах взрослого человека. Использована им в какой-то степени и внутренняя рифма («шатучие – скрипучая»), но тоже несложная. С помощью именно таких рифм «завораживал» простодушных любителей эвфонии Бальмонт. Но у него стремление к созвучиям было самодовлеющим; Сологуб делает здесь нечто другое. Если сравнить действительно музыкальную вторую строфу с первой, мы увидим, что рифма «шатучие – скрипучая» скорее разрушает благозвучие, придает стихотворению тревожную ноту, диссонирующую с идиллической второй строфой. Впрочем, если приглядеться, и безоблачность второй строфы окажется сомнительной: влюбленные неявно сравниваются с мотыльками, находящимися в полной зависимости от ветра. Счастливое воспоминание здесь по преимуществу тревожно, но Сологуб не говорит впрямую о возможности гибели, он только намекает на это – то тем, что качели «шатучие», а доска «скрипучая», то тем, что мелькающие мотыльки – игрушка случайных воздушных потоков. К тому же картинка прошлого отрывочна (воспоминание ничем не разрешается) и несколько призрачна, прежде всего из-за намеренной условности. Так, «две свирели» появляются только затем, чтобы напомнить читателю о жанре пасторали и лишить рисуемое даже тени реальности. Примерно тот же эффект дает стилизация под песенное просторечие («покачнулася», «качалися»). Читатель понимает, что автор играет, что текст создается не всерьез, отсюда и серьезно относиться к нему не нужно.

Третья строфа знаменует собой полное торжество инфантилизма, демонстрируемого теперь уже не с помощью таких тонких приемов, как выбор размера или рифмы, а открытым текстом: «Словно в детской колыбели…» Однако последние строки этой строфы как-то плохо вяжутся с образом двух младенцев. «И была твоя рука / На губах моих сладка» – в смысле лексики и синтаксиса Сологуб так мог бы сказать и безо всякой стилизации, хотя эти строки и не стали бы поэтическим откровением. На самом деле и это стилизация. Здесь стилизуется сама ситуация несколько манерного (хочется сказать – куртуазно-пасторального) ухаживания. Навязчиво возникает ассоциация с сюжетами Ватто (вспомним аналогичные стилизации художников «Мира искусства», Сомова например). И все эти невинные, инфантильно-эротические игры вдруг перечеркиваются строфой четвертой – и не интонацией, которая как раз достигает предела легкомыслия, а содержанием, вопиюще противоречащим интонации.

Голоса автора и лирического героя расходятся в четвертой строфе особенно заметно. Герой-фантом сообщает, что был закат («Тучки на небе горели») и влюбленным захотелось купаться, благо река была недалеко. Особенно трогательно тут уточнение, что тучки горели именно «на небе» (надо полагать, есть варианты). Следующий за героем читатель, видимо, должен нафантазировать, поскольку воспоминание-то не закончено, фольклорно-соблазнительную сцену в духе «Мелкого беса» или «Навьих чар» (справедливости ради надо отметить, что первый из упомянутых романов в 1901 году еще не опубликован, а второй не написан). Автор-символист сообщает совсем другое. Герои оказались, сами того не подозревая, между небесным огнем (вот почему «тучки на небе горели») и несущей гибель водой, разумеется, подземной (Стикс? Лета? Ахеронт?). Качели – знак человеческой судьбы в «срединном» мире. Верхний мир в мифологии Сологуба, постоянно эксплуатировавшего образ Солнца-дракона, по степени опасности для человека не всегда отличается от хтонического мира. Собственно, в мифе о Солнце-змее Сологуб дает зримое объединение верхнего и нижнего миров. Мир же человека непрочен, неустойчив, «шатуч». Заманчивая река, грозящая смертью, «так близка» к качелям. И качающиеся между двух бездн влюбленные, жалкие и трогательные в своем наивном пастушьем инфантилизме, неизбежно соскользнут с качелей в эту манящую реку. Они ведь не знают ничего из того, что знает автор.

3

Иногда кажется, что поэты не создают текст, а проявляют его, пробиваются (бывает, всю жизнь) к какому-то метатексту, существующему наравне с платоновскими идеями. Что заставляет Некрасова вновь и вновь возвращаться к «иссеченной кнутом» Музе? Зачем Блоку в стихотворении «О подвигах, о доблестях, о славе…» понадобилось так добросовестно пересоздавать пушкинское «Я помню чудное мгновенье…»? Почему Ходасевич пишет «Обезьяну», когда аналогичное стихотворение уже принадлежит перу Бунина? За всем этим витают образы каких-то литературных архетипов, своего рода прасюжетов, доходящих до человечества то одной, то другой своей гранью – в зависимости от того, что явлено одному или другому поэту.

Так Сологуб прорывается через годы к своим главным «качелям» – «Чертовым». По художественному уровню это стихотворение намного превосходит те, о которых шла речь в этой статье. Можно сказать, что здесь метатекст уже в значительной степени открылся Сологубу. Не зря И. Анненский, сам автор многих текстов-открытий, восхищается «Чертовыми качелями».

В тени косматой ели

Над шумною рекой

Качает черт качели

Мохнатою рукой.

Многое из этого уже было в предыдущих стихотворениях. Были тень, река и качели. Река уже рифмовалась с рукой. Но тогда речь шла о сладкой руке возлюбленной. Теперь все мерзее и жестче – перед нами «мохнатая» рука черта. И сразу рифма «рекой – рукой» становится сущностной, смысловой. И главное – никакой игры, стилизации, пряток. Никакого раздвоения; лирический герой и автор – одно лицо. Перед нами пророк, визионер, которому открыто то, что скрывается от зрения простых смертных. Опять вспоминается Бальмонт с его «Я на башню всходил…», и снова сравнение было бы не в его пользу. Бальмонт упивается избранничеством, в его трагедию не веришь. Сологуб же показывает именно отчаяние и трагедию провидца, и тем они страшнее, чем ироничней (по отношению и к себе, и к человеку вообще) звучат строки «Чертовых качелей».

Вторая и четвертая строфы отличаются от других по форме (содержат по шесть строк с тройной глагольной рифмой и рефрен «Вперед, назад») и воспринимаются в качестве своего рода «припева». Кажется даже, что их можно пропустить и на движении лирического сюжета это не скажется. Но это не так. Вторая строфа подхватывает и разворачивает строку «Качает черт качели» так, что символический образ становится явственно предметным. Вспомним, что в первом стихотворении Сологуб шел от как бы предметного изображения к символам, а во втором ограничил себя символами. В обоих случаях им двигала логика символиста, что делало стихотворения более принадлежащими стилю, чем автору, то есть личность автора в них сказывалась минимально. Поэтому они и не производят большого впечатления – так же, как ранние стихи Блока, где личностное сплошь и рядом тонет в избранном словесном коде. Но выпуклая образность «Чертовых качелей» почти разрушает символистскую скорлупу, и в этом ярко себя проявляет личность автора, а не представитель литературного направления. При этом лирический герой, обозначенный первым лицом («Держусь, томлюсь, качаюсь…» и т. д.), появляется только в четвертой строфе, последней из шестистрочных. Можно сделать вывод, что нестандартные строфы Сологуб использует как канат, связывающий черта с героем: черт «качает», а герой «качается».

В затесавшейся между двух шестистрочий третьей строфе мы вновь обнаруживаем знакомые образы:

Снует с протяжным скрипом

Шатучая доска,

И черт хохочет с хрипом,

Хватаясь за бока.

И «скрип», и «шатучесть» уже были, как было в двух предыдущих стихотворениях и ощущение того, что что-то делается с человеком, какая-то неназванная сила по своей непонятной человеку прихоти бросает его из света в тень или с качелей в реку. Здесь же эта сила названа и представлена – ярко, грубо, даже фарсово. Оттенок этой фарсовости ложится и на героя, он подвергается осмеянию, как Пьеро в арлекинаде. В репликах таинственного «голубого» (при работе в классе стоит сразу, до разбора, подчеркнуть, что современные коннотации слов «голубой» и «трах» сто лет назад не работали, иначе урок погиб) и каких-то визжащих существ из шестой строфы герой связывается с чертом фольклорным манером, с помощью реализации идиомы:

Над верхом темной ели

Хохочет голубой:

– Попался на качели,

Качайся, черт с тобой! –

В тени косматой ели

Визжат, кружась гурьбой:

– Попался на качели,

Качайся, черт с тобой! –

Итак, кроме фольклорно-фарсового черта, находящегося «в тени косматой ели», в сцене принимает участие еще множество персонажей, которых Сологуб размещает в строгой последовательности, не забывая о «верхе», «низе» и т. д. Человек и черт расположились в «срединном» мире – в тени дерева. Там же находятся визжащие и кружащиеся твари (они лишены называющего их существительного, как бы неопределимы, но по роли очень напоминают недотыкомку, это явно мелкая нечисть), связанные с чертом повторяющейся строчкой «В тени косматой ели». Внизу уже знакомая нам по предыдущему стихотворению «шумная река», а наверху «хохочет голубой», тоже оставшийся без существительного, но снабженный признаком, который связывает его с небом. Впрочем, оппозиции «небесное – земное» не получается, потому что «голубой» – на стороне черта, он тоже лексически с ним связан: они оба «хохочут».

Последние три строфы резко перечеркивают весь этот карнавал, потому что речь идет о «полной гибели всерьез», и не кого-нибудь, не абстрактного человека, а героя, сливающегося с автором:

Я знаю, черт не бросит

Стремительной доски,

Пока меня не скосит

Грозящий взмах руки,

Пока не перетрется,

Крутяся, конопля,

Пока не подвернется

Ко мне моя земля.

Взлечу я выше ели,

И лбом о землю трах!

Качай же, черт, качели,

Все выше, выше… ах!

Местоимения первого лица звучат в этих строфах пять раз («я», «меня», «мне», «моя», снова «я»), хотя ранее не употреблены ни разу – и это у Сологуба, у которого только в томе «Библиотеки поэта» помещены около шести десятков стихотворений, начинающихся с «я»! Контраст отказа от «я» в первых шести строфах и настаивания на «я» в последних трех придает концовке настоящую экспрессию и искреннюю, не игровую интонацию личной трагедии. В итоге герой, осознавший безнадежность ситуации и свое бессилие перед нечистью, сам обращается к черту (и обращение «черт» звучит как междометие) с призывом закончить эту канитель. Другое же, уже настоящее междометие («ах») показывает, что канитель заканчивается прямо на наших глазах, в момент, когда мы дочитываем стихотворение, собственно, оно даже прерывает его.

Разрабатывая на протяжении многих лет образ качелей как символ человеческой жизни вообще, Сологуб наконец наполняет этот символ личным, единичным отчаянием, находит для него соответствующую словесную и интонационную формулу – и создает шедевр. Другие стихотворения кажутся на его фоне лишь подходами, поисками, примыкают к нему как история его создания.

Язык ранней лирики А. Блока

Лирика раннего Блока чрезвычайно условна, писалась крайне зашифрованным языком, так что сам Блок впоследствии говорил, что не понимает этих стихов. Но шифр не так уж сложен, как кажется на первый взгляд, так как сама скрытая информация схематична, и главное – обнаружить, к каким культурным пластам восходят эти схемы (точнее – одна схема). Виктор Ерофеев утверждает, что все романы Набокова восходят к некоему метасюжету. На мой взгляд, то же самое происходит и с лирикой Блока. Рискну даже предположить, что приему бесконечного варьирования одного и того же сюжета Набоков мог научиться у символистов, в частности – у Блока.

Самое название первого сборника Блока – «Стихи о Прекрасной Даме» – отсылают нас к рыцарской культуре и мифу об отношениях рыцаря и Прекрасной дамы. Квинтэссенцию образа, сочетающего светскую и церковную сущность рыцарства, мы можем найти в стихотворении Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный», так что нет необходимости погружаться в провансальскую глубину, когда этот стереотип вырабатывался. Надо сказать и о том, что церковной риторике вообще присущи эротический оттенок (см. эпиграф к стихотворению «Я, отрок, зажигаю свечи…», о котором сейчас пойдет речь) и эротическая метафорика, которая в средние века весьма своеобразно сказалась, например, в поэзии католических монашенок. Для молодого Блока образы рыцаря и монаха почти неразделимы.

Я, отрок, зажигаю свечи,

Огонь кадильный берегу.

Весь антураж – церковный. Я бы не стал утверждать, что он исключительно православный, скорее действие происходит в храме вообще. Итак, место действия – храм. Время (эпоху) определить можно только стилистически – по языку поэта, так как детали им игнорируются. Героев двое, если появляются еще какие-то люди, то они настолько абстрактны, что могут обозначать лишь некую обывательскую массу либо фон. «Я» этой лирики, как мы уже выяснили, рыцарь-монах (образ, конечно, варьируется, но суть его не меняется). Героиня – Она.

Она без мысли и без речи

На том смеется берегу.

Не будем погружаться в тонкости софиологии, тем более что о «Ней» писалось уже очень много. Отметим то, что есть в данном стихотворении. Например, то, что героев разделяет река, то есть «Она» находится «по ту сторону». То, что «она без мысли и речи», то есть контакта между ними нет. Разделяет и противопоставляет их и то, что она «смеется», а он занят делом, не допускающим смеха, – «зажигает свечи». Все сюжетное движение стихотворения идет от отсутствия контакта к уверенности в его неизбежности.

Люблю вечернее моленье

У белой церкви над рекой,

Передзакатное селенье

И сумрак мутно-голубой.

Пожалуй, эта строфа порождает столько же вопросов, сколько ответов. Не вполне понятен предлог «у» (кажется, уместнее было бы «в»); неясно, противопоставлено ли «передзакатное селенье» (человеческий мир) «сумраку мутно-голубому» (идеальному миру Прекрасной Дамы). Не исключено, что глагол «люблю» объединяет три мира (храм – люди – Прекрасная Дама) и три цвета, означающие эти миры: белый – цвет религии, красный (намек на него есть в слове «передзакатное») – цвет человеческого мира, голубой – цвет мира Прекрасной Дамы. Возможно, благодаря этому «объединению», к третьей строфе контакт между лирическим героем и Прекрасной Дамой начинает «налаживаться»:

Покорный ласковому взгляду,

Любуюсь тайной красоты,

И за церковную ограду

Бросаю белые цветы.

Что-то вроде молчаливого приказа исходит от прекрасной Дамы, и лирический герой предпринимает переход от пассивного поведения («Любуясь тайной красоты») к активному, пытается выйти за пределы храма, продемонстрировать явные знаки религиозного поклонения. Форма этого поклонения, впрочем, вполне светская, религиозен здесь только белый цвет, но если учесть, что «цвет» и «цветы» внешне различаются только формой числа, то ясен символизм этого движения «цветов» в любом значении. Мотив дарения цветов у Блока многажды повторяется, но «цвет» меняется – от белого через красный различных оттенков вплоть до черного (стихотворение «В ресторане»). Последняя строфа, похоже, заменяет белый и голубой цвета катартическим красным:

Падет туманная завеса.

Жених сойдет из алтаря.

И от вершин зубчатых леса

Забрезжит брачная заря.

В конце первых двух строк строфы мы видим точки, обозначающие, видимо, некую рубежность, потому что напрашивались скорее запятые. Но в этом случае три простых предложения становились в равные отношения, а между тем первое и второе действия (уничтожается граница между «ним» и «Ею») – только подготовка к третьему, главному. Оттого и звучит так торжественно, приподнято четвертая строчка, хотя речь идет не об утренней заре, а о вечерней. В поэзии раннего Блока закат вообще выходит из «негативного» семантического поля, и хотя не теряет значения тревожности, но никогда не означает упадка, всегда – кульминацию.

Если говорить о едином метасюжете лирики Блока, то стихотворение «Вхожу я в темные храмы…» как нельзя лучше подтверждает такую мысль. Экспозиция практически ничем не отличается от экспозиции предыдущего стихотворения:

Вхожу я в темные храмы,

Совершаю бедный обряд.

Речь опять идет о храме (даже о многих храмах) и о религиозном служении, но термин «Прекрасная Дама», появляющийся в третьей строке, говорит о служении рыцарском, то есть вновь лирический герой – рыцарь-монах:

Там жду я Прекрасной Дамы

В мерцаньи красных лампад.

Красные лампады, вне всякого сомнения, предвещают «брачную зарю» и все, что с ней связано, то есть союз потусторонней Прекрасной Дамы с рыцарем-монахом, являющийся знаковым мистическим событием, при котором мир должен перейти в какое-то новое качество. Поскольку творчество и жизнь символист Блок воспринимал исключительно в единстве, то жизнь поэта и его союз с тем или иным воплощением Вечной Женственности должны были сыграть особую роль в мировых судьбах. Предчувствие своей высокой роли героя не оставляет:

В тени у высокой колонны

Дрожу от скрипа дверей.

Но великий мистический акт в будущем, а пока герой оказывается лицом к лицу не с «Ней», а с ликом, образом, символом, намеком, мечтой, сном:

А в лицо мне глядит, озаренный,

Только образ, лишь сон о Ней.

Образ (икона, если хотите) «озарен», то есть отсвечивает пламенем будущих зорь, но не горит, а именно отсвечивает. Следующая строфа развивает мотив конфликта между героем и героиней (в предыдущем стихотворении он имел характер непонимания; как правило, она его не видит):

О, я привык к этим ризам

Величавой Вечной Жены!

Высоко бегут по карнизам

Улыбки, сказки и сны.

Герой слишком серьезен, возможно, злоупотребляет высокой церковной лексикой и прописными буквами; во всяком случае, на иронию он не способен. По первым строчкам строфы мы видим, что дело происходит в храме. По третьей-четвертой строчкам атмосфера храма как раз не чувствуется: слова «улыбка», «сказки» – из других лексических рядов, нежели «ризы». Нельзя сказать, что контакта между героем и героиней нет; но этот контекст, возможно, сводится к тому, что она манит и морочит его, хотя его доверие к ней почти безоглядно:

О, Святая, как ласковы свечи,

Как отрадны Твои черты!

Мне не слышны ни вздохи, ни речи,

Но я верю: Милая – Ты.

Истинный облик Прекрасной Дамы недоступен, так как она все-таки существо надмирное, во плоти воспринимать ее нельзя (пока?), но герой верит, что предчувствия его не обманут, что выбранная религия истинна, более того, верит и в свою избранность, если уж божество должно стать его «Милой». Точнее так: «Милая» его неминуемо должна оказаться божеством, в руках которого судьбы мира, иначе какой же он поэт?

Интересно проанализировать не только образный, но и ритмический план стихотворения, так как оно написано не в силлабо-тонической системе, а почти чистой тоникой. В этом Блок следовал самым модным поэтическим поветриям и сам во многом был законодателем поэтической моды. Действительно, про символистов вряд ли можно сказать, что они «расшатывали» силлаботонику; точнее другая метафора: они открыли широкий путь в тонику более смело, чем Державин, Пушкин, Тютчев, Лермонтов, раскрывая возможности русского стиха.

Стихотворение Блока написано дольником. Дольник, как известно, появился на свет от трехсложных размеров. Вот формула дольника: трехсложная стопа плюс-минус один-два безударных слога. Если проанализировать стихотворение Блока построчно, мы получим такую картину:

1-я стр. Дольник (амфибрахий минус один слог во второй стопе).

2-я Дольник (анапест минус один слог во второй стопе).

3-я Дольник (амфибрахий минус один слог в третьей стопе).

4-я Дольник (амфибрахий минус один слог во второй стопе).

5-я Амфибрахий.

6-я Дольник (амфибрахий минус один слог во второй стопе).

7-я Анапест.

8-я Дольник (анапест минус один слог в третьей стопе).

9-я Дактиль.

10-я Дольник (анапест минус один слог во второй стопе).

11-я Дольник (анапест минус один слог во второй стопе).

12-я Дольник (амфибрахий минус один слог во второй стопе).

13-я Анапест.

14-я Дольник (анапест минус один слог в третьей стопе).

15-я Анапест.

16-я Дольник (анапест минус один слог во второй стопе).

Единственная возможность обобщения видится в том, что из четырех строф только в четвертой все строки или являются анапестом, или восходят к нему, то есть более или менее выдержаны в «едином» размере, в то время как остальные представляют собой самые причудливые ритмические соединения. (Впрочем, надо отметить, что Блок не так уж далеко отходит от трехсложника, пропуская в одной из стоп не более одного безударного слога, хотя в этом случае количество ритмических комбинаций колоссально возрастает.) И мы видим, что действительно только в четвертой строфе речь идет о гармонизации отношений между героем и героиней, ритмический конфликт, как и сюжетный, не уничтожается совсем, но сводится к возможному минимуму.

Освоив язык блоковской ранней лирики (разумеется, в первом приближении), мы уже достаточно легко сориентируемся в любом тексте из этого ряда. Возьмем, например, стихотворение «Я их хранил в приделе Иоанна…» – одно из самых зашифрованных, но под определенным углом зрения и оно покажется простым, когда обнаружится знакомая схема «Я – храм – Она».

Стихотворение нарочито затруднено для чтения: при перекрестной рифмовке оно разбито на двустишия, а также снабжено большим количеством тире. И то и другое требует дополнительных пауз. На то же работают и прописные буквы, заставляющие выделять отдельные слова при чтении, что также его замедляет. Очевидно, в этом стихотворении рассказывается о чем-то необычайно важном и торжественном. Здесь нам не поможет никакой анализ, а нужен комментарий: Любовь Дмитриевна Менделеева, которую Блок совершенно искренне принимал за одно из воплощений Софии, дала ему согласие на брак. Лирический герой, таким образом, оказывается накануне мистического акта соединения со своим божеством.

Я их хранил в приделе Иоанна,

Недвижный страж, – хранил огонь лампад.

Блок делает все, чтобы затруднить восприятие стихотворения. Мы не поймем второго слова «их», пока не дочитаем вторую строку полностью. Поэт как бы говорит для себя, а не на публику (в конечном счете все равно получается на публику, но как бы для себя). В какой-то степени разрушен правильный синтаксис: грамматически глагол «хранил» относится к огню, а не к лампадам, поэтому надо было сказать «его», а не «их». Но – еще раз подчеркиваю – этот текст создается как бы для внутреннего употребления. Удосуживаемся ли мы правильно выстраивать фразы, когда думаем? Для примера из области литературы достаточно вспомнить внутреннюю речь Раскольникова, уже не говоря о героях Джойса, Фолкнера или Саши Соколова.

Теперь о «приделе Иоанна». Видимо, речь идет об Иоанне Предтече – ведь и себя герой считает предтечей новой религии – религии Прекрасной Дамы. Герой скромно «хранит огонь лампад» (таким мы его уже видели), но Она является уже в третьей строке:

И вот – Она, и к Ней – моя Осанна –

Венец трудов – превыше всех наград.

Если учитывать значения восклицания «Осанна» («спаси» на иврите; впрочем, это и славословие божеству), строки воспринимаются как почти бессмысленный набор слов. Но представьте ситуацию, когда вы слишком долго ждали чего-то необыкновенного и это случилось. Не думаю, что первые возгласы будут вполне осмысленны. Видимо, четвертая строка относится к местоимению «Она» так же, как и «Осанна», но соотносятся «Осанна» и 4-я строка не последовательно, а параллельно:

Я скрыл лицо, и проходили годы.

Я пребывал в Служеньи много лет.

И вот зажглись лучом вечерним своды,

Она дала мне Царственный Ответ.

Не вижу возможности установить окончательно, относится ли пятая-шестая строки к тому времени, когда герой «хранил огонь лампад» до Ее явления, или годы проходят уже после явления. Оба варианта кажутся вероятными. Если мы примем первый вариант, то композиция вдруг обретает стройность правильного ритма: нечетные двустишия говорят о прошлом, четные – о настоящем (время глагола здесь несущественно, так как глаголы прошедшего времени у нас выражают и давно прошедшее, и только что наступившее). Если нам больше нравится вариант № 2, то остается отметить подчеркнутую скромность и верность героя, а это оказывается важно при истолковании концовки. Герой не настаивает на своем «я» («скрыл лицо») «много лет», но «Царственный Ответ» получает все-таки он, и нарочитая скромность вдруг оборачивается невероятной гордыней:

Я здесь один хранил и теплил свечи.

Один – пророк – дрожал в дыму кадил.

И в Оный День – один участник Встречи –

Я этих Встреч ни с кем не разделил.

Единственный пророк и адепт новой религии оказывается и главным награжденным при явлении божества. Есть религии мировые, национальные, племенные. Здесь перед нами своего рода индивидуальная религия, но имеющая, по мнению верующего, мировое значение.

Интересно проследить роль тире в стихотворении, о котором уже было сказано в начале разбора.

Из девяти тире, которые, как мы установили, замедляют чтение, заставляют по-особому его интонировать, выделять слова, четыре относятся к Ней. Все они расположены в третьей-четвертой строках, когда речь идет о Явлении. В десятой-одиннадцатой строках, когда речь идет уже о нем, герое, мы видим еще четыре тире. Таким образом, по интонационной выделенности скромный герой и великая героиня оказываются равны. Кстати, еще одно тире (во второй строке) тоже относится к его деятельности – в ее славу.

Три стихотворения, которые были разобраны, в сущности, всего лишь фрагмент «трилогии вочеловечения». Здесь герой и героиня блоковской лирики еще очень условны, мир не познан, представления поэта о нем схематичны и литературны. По большому счету в этих стихотворениях нет ни правды, ни поэзии. Но это начало пути к большой правде большой поэзии, которая нащупывается Блоком во втором томе его лирики.

«Невидимка» и «Незнакомка»

Даже с первого взгляда стихотворение 1905 года «Невидимка» напоминает предыдущие сюжеты, но это как бы негатив с них. Все составляющие (точнее – почти все) схемы сохранены, но оценка их поменялась.

Веселье в ночном кабаке.

Над городом синяя дымка.

Под красной зарей вдалеке

Гуляет в полях Невидимка.

Место сельского (как правило) храма занимает пригородный кабак, то, что было чистым, становится нечистым, но «синяя дымка» и «красная заря» нам уже должны быть знакомы. Однако вместо трепета и благоговения автор испытывает тревогу и отвращение к тому, символами чего эти словосочетания являются. Точки на концах строк в этой строфе, четко разделяющие трехцветный мир, могут подсказать судьбу цветов: белый стал черным, синий остался синим, несколько, правда, потеряв в «надмирности», красным завладел малоприятный «Невидимка», отчасти напоминающий Недотыкомку Сологуба – и именем, и ролью:

Танцует над топью болот,

Кольцом окружающих домы,

Протяжно зовет и поет

На голос, на голос знакомый.

Мир не ограничивается одним кабаком, есть еще и «домы», и «болота», и этот странный Невидимка, сбивающий с толку (и уже сбивший), обволакивающий пошлостью и тленом человеческий мир. Но мы не видим здесь важнейшего элемента – «я». Тот, кто задает вопросы, никак не присоединяется к людям. Он их осуждает, презирает, но он не с теми, кого вопрошает:

Вам сладко вздыхать о любви,

Слепые, продажные твари?

Кто небо запачкал в крови?

Кто вывесил красный фонарик?

Не похоже, чтобы автор вопросов собирался обвинить в этих грехах себя.

Блок теперь весь мир осмысляет как кабак или публичный дом. Знаком последнего является «красный фонарик», в который превращается закатное солнце. Знак «брачной зари» опошлился, сакральное стало профанным. Союз поэта с божеством, символом Вечной Женственности, не состоялся, и мир утвердился в своей обычной пошлости и грязи. Невидимка, исподволь управляющий людьми, сравнивается даже не с ними, а с животными, он ниже человеческого:

И воет, как брошенный пес,

Мяучит, как сладкая кошка…

Не этого ли пса будут потом нервно отпихивать красногвардейцы в «Двенадцати»? Теперь он подменяет лирического героя, выполняет его функции:

Пучки вечереющих роз

Швыряет блудницам в окошко…

Вспомним, как юноша бросал белые цветы за церковную ограду, пытаясь установить контакт с Прекрасной Дамой. Невидимка теперь пародирует его. Белые цветы заменены «вечереющими розами» (то есть закатного цвета), да и направление изменено. Блудницы, которых много, теперь уже в «храме» (в кабаке), и контакт устанавливается по-будничному легко:

И ломится в черный притон

Ватага веселых и пьяных,

И каждый во мглу увлечен

Толпой проституток румяных…

Доминируют черный и красный цвета, цвета грязи, греха, порока. Каждое предложение после тройного вопроса (таких предложений мы видим пять подряд) заканчивается многоточием. Пожалуй, в этих многоточиях видна позиция лирического героя. Мир установил контакт с некой Дамой, обращенной им в блудницу (а как иначе он может воспринять идею Вечной Женственности?), оставив поэта не у дел. Этот сюжет использован Блоком не только в лирике, но и в драматургии («Незнакомка»). Мир не отвечает на возмущенные вопросы. Поэт сам констатирует то ужасное, что творится вокруг него, но делает это не слишком уверенно, он растерян – отсюда и многоточия. Произошла подмена, прекрасная идея убита, Невидимка торжествует:

В тени гробовой фонари,

Смолкает над городом грохот…

На красной полоске зари

Беззвучный качается хохот….

Но последний и самый сильный удар для поэта – появление в кабаке самого божества:

Вмешалась в безумную давку

С расплеснутой чашей вина

На Звере Багряном – Жена.

Вечная Женственность приобретает апокалиптические черты, солнце отождествляется со зверем. Ожидания романтика Блока, как и всякие ожидания всякого романтика, не оправдались, и он трагически разочарован. Как известно, вне разочарования романтизма не бывает, он и появился из разочарования. Если бы Блок остался в этом обиженном состоянии, не пытался преодолеть непонимания между собой и миром и более глубоко постичь идею Вечной Женственности, то он не стал бы великим поэтом. Великим его сделала способность к развитию. Самый разительный пример такого развития – движение от «Невидимки» к «Незнакомке», от апреля 1905 года к апрелю 1906 года.

«Незнакомку» анализировали множество раз, но, думается, внутренняя и внешняя структура (если только мы договоримся, что именно считать внутренней структурой, а что – внешней) этого стихотворения становится более понятной именно в сравнении с «Невидимкой». Создается ощущение, что Блок строфа за строфой повторяет «Невидимку», воспроизводит те же картины, но меняет при этом метод изображения. Если в «Невидимке» перед нами символистская схема, то в «Незнакомке» – почти реалистическое изображение конкретных деталей, сама жизнь:

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух,

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

Блок последовательно заменяет слова-символы словами, обозначающими конкретные предметы или явления. Вместо абстрактных кабака, дымки, болот, домов теперь рестораны, воздух, канавы, загородные дачи. Вместо загадочного Невидимки появляется слово «дух», выявляющее настоящую природу Невидимки. Вместо блудниц и «ватаги веселых и пьяных» (без существительных) мы видим дам и «испытанных остряков». «Невидимку» можно отнести к любой эпохе; с «Незнакомкой» это невозможно: социальные характеристики предельно конкретны. Слово, как никогда у Блока, соответствует предмету, не проявляя (пока) дополнительных смыслов. Так, вместо метафорического «красного фонарика» мы видим «бессмысленно кривящийся диск». Он, может быть, одушевлен больше, чем красный фонарик, но начисто лишен символичности: солнечный диск и есть солнечный диск – он круглый и плоский, а символу полагается объем многозначности. По первой половине «Незнакомки» можно сказать, что Блок стал реалистом, хотя спешить с этим утверждением и не стоит.

Лирический герой, присутствовавший в «Невидимке» одной интонацией, появляется снова, причем он не противопоставлен обыденному миру, а вписан в него. Он один из пьяниц, а это принципиально новая конфигурация, потому что раньше романтический герой у Блока либо был вовсе один, либо противостоял миру людей. Но такого рода «вписанность» в мир не исключает одиночества:

И каждый вечер друг единственный

В моем стакане отражен

И влагой терпкой и таинственной,

Как я, смирен и оглушен.

Одиночество это и становится не оправданием, но залогом возможного отличия героя от «пьяниц с глазами кроликов». Их плоская, как солнечный диск, истина находится в самом обычном алкоголе, а его опьяняет влага «терпкая и таинственная». Это не значит, что в пятой строфе он пьет символическое вино. Это значит, что в обычном вине может таиться (и дальше это обнаружится) символический намек, но почувствовать таинство в пошлости может только поэт. У Блока есть вариация на темы «Незнакомки», где мы читаем такую строфу:

Средь этой пошлости таинственной,

Скажи, что делать мне с тобой –

Непостижимой и единственной,

Как веер дымно-голубой?

Блок-реалист находит место в своей поэзии настоящей жизни; Блок-романтик оценивает жизнь как пошлость; Блок-поэт научается чуду претворения пошлости в поэзию, преодолевая пошлость в жизни.

Нетрудно посчитать, что Незнакомка появляется в седьмой строфе тринадцатистрофного стихотворения, то есть в самой середине, и ее появление, как и во множестве других стихотворений, становится кульминацией. С появлением Незнакомки сатира сменяется лирикой, сама музыка стихотворения становится иной. Обратившись к «Невидимке», мы легко устанавливаем, что и там героиня появляется в седьмой строфе, только строфа эта – последняя. Соответствие первой половины «Незнакомки» «Невидимке» установлено. Сюжет тот же, только формы его решения различны: вместо условно-символической нам предлагают реалистическую трактовку, которая, несомненно, много удачнее и ценнее в художественном отношении. Перемещая ключевой женский образ из кабака в ресторан, Блок преодолевает негативное отношение к нему, тот ужас, который слышится в «Невидимке». Там героиня продажна, а здесь на это нет прямых указаний, напротив, нам говорят о «девичьем стане» и о том, что она «всегда без спутников». Хотя, с другой стороны, что делать одинокой женщине в ресторане начала ХХ века? Как бы то ни было, именно она то окно, через которое можно провидеть другой мир. Незнакомка одновременно и реальная женщина (ее портрет снабжен массой совершенно не символических подробностей), и сон поэта о Прекрасной Даме, о чем говорит избыток туманного – и окно «туманное», и дышит она (то есть пахнет) «духами и туманами». Архетипичность образа подчеркнуто объединена с сиюминутностью:

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка…

«Упругими» шелка могут быть только на живой соблазнительной женщине, а «древние поверья» говорят нам о ее вечности.

Конечно, только поэт может увидеть в ней нечто не от мира сего, и поэтому поэт и Незнакомка составляют пару (в «Невидимке» эта идея «парности» почти утрачена). О Незнакомке поэт говорит теми же словами, которыми говорил о хорошо нам знакомой Прекрасной Даме:

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль.

В последних трех строфах происходит преображение несимволических (в первой половине стихотворения) вина и солнца в символические:

Глухие тайны мне поручены,

Мне чье-то солнце вручено,

И все души моей излучины

Пронзило терпкое вино.

На наших глазах происходит таинство, аналогичное Евхаристии. Соответственно, и переведенный теперь на русский язык латинский афоризм имеет совершенно иное, более глубокое значение. Истина не в том, что мир укладывается в схему, не в том, что мир, которого молодой Блок не знал, не уложился в схему и был романтически отвергнут, а в том, что только поэт, именно Блок, обладает способностью видеть вечное сквозь пошлое и прорывается к истине через знание мира, а не помимо этого знания. Истина в символическом вине, а не в алкоголе. Идея Прекрасной Дамы сохранила, пройдя через кризис, свою ценность, при этом неизмеримо обогатившись реальностью. Она приобрела не только философскую или религиозную, но и настоящую поэтическую ценность.

Образ России в лирике А. А. Блока

В определенный момент А. Блоку начинает казаться, что он обнаружил достойную замену образу Прекрасной Дамы. Попробовав подставить значение революции (очень среднее стихотворение «Ангел-хранитель» и совсем плохое – «Деве-революции»), он, возможно, убедился, что это не дает творческого результата, образ же Руси кажется гораздо более «подходящим кандидатом» на освободившееся место Прекрасной Дамы. Первое «прозрение» приходит к Блоку в стихотворении «Русь» 1906 года:

Ты и во сне необычайна.

Твоей одежды не коснусь.

Дремлю – и за дремотой тайна,

И в тайне – ты почиешь, Русь.

И герой, и героиня объяты сном (любопытно, что ей соответствует сон – мужского рода, ему – дремота – женского рода, таким образом, «половой» баланс аккуратно соблюден) и поэтому не взаимодействуют. Герой, которому полагается быть активным, не смеет коснуться даже одежды героини. Если мы отвлечемся от названия и последнего слова в строфе, то стихотворение покажется еще одной беспредметной вариацией на темы ранней лирики Блока. О том, что это не так, говорят следующие пять строф. Туманный образ Прекрасной Дамы, пропущенный через опыт стихов о болотных попиках и чертенятках, дает совершенно новое качество:

Русь, опоясана реками

И дебрями окружена,

С болотами и журавлями,

И с мутным взором колдуна…

Русь сочетает черты женские, а также географические и этнографические черты страны. Собственно, через географию и этнографию и проступают именно женские черты Руси. Блок не показывает какой-то реальной картины Руси, его интересует миф о Руси, ее иррациональная, непознаваемая природа, сущность. Сочетание иррациональности и женственности, стихийности и загадочности и дает право Руси на одно из значений (в данный момент – основное) символа Прекрасной Дамы.

Тропу печальную, ночную

Я до погоста протоптал,

И там, на кладбище ночуя,

Подолгу песни распевал.

И сам не понял, не измерил,

Кому я песни посвятил,

В какого бога страстно верил,

Какую девушку любил.

Прозрение происходит от соприкосновения с тайной национального духа. И это еще один способ снять «негатив» «Невидимки». «Первоначальная чистота» оказывается восстановлена. Отсюда и кольцевая композиция стихотворения, когда после мифологической чертовщины Блок возвращается к первой строфе, где образ Руси только по имени отличается от образа Вечной Жены, облаченной в солнце.

Очень скоро Блок выйдет и к другим, более общим или более узким значениям излюбленного символа, но к образу России будет возвращаться постоянно. Одно из самых удачных возвращений – первое стихотворение из цикла «На поле Куликовом», где к географической и этнографической концепции Руси добавляется историческая концепция опять же символистского толка. Известно, что Блок воспринимал Куликовскую битву как знаковое, символическое, а не конкретно историческое событие. Попробуем увидеть в этом стихотворении элементы, привнесенные из ранней схемы, то есть метасюжета. Мы довольно быстро их обнаруживаем: река, мгла, даль, сон, закат в крови, автор-воин, Русь вместо Прекрасной Дамы («жена моя»). Разумеется, все эти знакомые элементы собираются в совершенно новую конфигурацию:

Река раскинулась. Течет, грустит лениво

И моет берега.

Над скудной глиной желтого обрыва

В степи грустят стога.

Эта картина, кажущаяся конкретной, – только ступень для мистического обобщения:

О, Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь – стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь.

Совершенно замечательный образец «ясности». Метафора «стрела пути», появившаяся из близкого к фразеологизму сравнения «прямой как стрела», действительно ясна, но в результате дальнейшего словесного танца возникает метафорическая круговерть, которая отнюдь не ясна. Стрела пути «пронзает грудь», то есть это не путь, лежащий в пространстве, как могло бы показаться по первой строфе, или во времени, как можно было бы подумать, исходя из названия. Это внутренний путь мистического переживания. Словосочетание «татарская древняя воля», если понимать волю как относительный синоним свободы, вообще не имеет смысла с исторической точки зрения. Видимо, речь идет о некоей восточной, азиатской (в противовес западной, европейской) иррациональности. Надо учесть и то, что кажущееся иррациональным, беззаконным с точки зрения европейца, вполне понятно азиату (слово «татарская» – чистейший символ и никакого отношения к реальным татарам не имеет). Об этой ясности, то есть близости, понятности, и говорит Блок.

Наш путь – степной, наш путь – в тоске безбрежной,

В твоей тоске, о Русь!

И даже мглы – ночной и зарубежной –

Я не боюсь.

Степь «обезбреживает» и волю, и тоску, и сам путь. Отсутствие четких границ для глаза, границ по «вертикали» сообщает «безбрежность» и национальному характеру, мистический алгоритм которого пытается нащупать Блок в своих стихах о России. Иррациональность, непросчитываемость этого характера сродни «зарубежной мгле» в том смысле, что выход «по ту сторону», за рубеж жизни, в нематериальный мир для человека иррационального склада представляет почти обычную практику. Свидригайлов рассуждал о том, что потусторонний мир могут созерцать только больные, ненормальные люди. Но русский, или азиат по европейским представлениям, и есть человек вне нормы. «Загадочная русская душа» видится такой только немецкому бюргеру или французскому рантье; сам русский человек чувствует себя в этой загадочности как рыба в воде.

Конечно, эти стихи заканчиваются «закатом в крови». Конечно, они об обручении – мистическом обручении поэта-воина (и он не один, как в большинстве стихов, а представляет некое множественное число – «мы») с родиной посредством «вечного боя». Конечно, нужно отметить неровный ритм этого «вечного боя». Конечно, в остальных стихах цикла появляются некоторые детали Куликовской битвы (Непрядва, Дон, Мамай), весьма, впрочем, условные. Но – и это главное «конечно» – в сущности мы получаем новое содержание для старой схемы. Теософия насыщается историософией, философией национального духа, при этом герой и героиня лирики заметно меняются, отношения их усложняются, поэт учитывает все новые пласты жизни. Русь-жена и Вечная Женственность существуют параллельно (скорее – нераздельно и неслиянно):

Ты сошла, в одежде, свет струящей,

Не спугнув коня.

И:

Был в щите Твой лик нерукотворный

Светел навсегда.

Это сказано о Прекрасной Даме. Русь материальна, Прекрасная Дама становится духом Руси. Последнее слово цикла («Молись!») прямо возвращает нас к схеме «Я – храм – Она». Петя Трофимов из «Вишневого сада» говорил о том, что вся Россия – сад. У Блока Россия становится храмом, храмом все той же Вечной Женственности.

Отношение к России у русских поэтов определялось в парадигме «Отечество – Родина». К Отечеству относится все, что касается официоза, истории (непременно славной), культуры (нефольклорной), активного мужественного начала, собственно имперского. К Родине – все, что касается народа, географии, природы, фольклора, начала женственного. Как-то так сложилось, что после Пушкина обращение к первому ряду почти фатально означало творческую неудачу. Для примера можно взять провальные политические стихи Тютчева или безобразно самодовольное стихотворение Никитина «Русь». Блок, как последователь идеи Вечной Женственности, идет вслед за Лермонтовым (вспомним «Родину», первоначальное название которой – «Отчизна» – было автором заменено); даже тогда, когда он пишет об истории или о России как империи, его интересует национальный миф России в народном варианте, причем это никоим образом не лубок. Скорее можно говорить о внимании Блока к «глубинным» течениям народного духа, о которых писал в «Войне и мире» Л. Толстой. И этот постигаемый национальный миф оказывается связан самым естественным образом с идеей Вечной Женственности. Вот хрестоматийное стихотворение «Россия»:

Опять, как в годы золотые,

Три стертых треплются шлеи,

И вязнут спицы расписные

В расхлябанные колеи…

Сомневаюсь, что можно однозначно решить, к чему относится сочетание «годы золотые» – к России или к герою. Образ тройки («три… шлеи»), с одной стороны, выводит российский миф за пределы времени, превращает его во внеисторическую эмблему, и создается своего рода поэтический вариант вечного «золотого века».

С другой стороны, что такого «золотого» в «стертых шлеях» и «расхлябанных колеях»? Кстати, «расхлябанность» четвертой строки с двумя пиррихиями замечательно соответствует ее содержанию. Впрочем, все эти соображения о «золотом веке» могут быть легко сняты второй строфой:

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые –

Как слезы первые любви!

Речь вполне может идти о «золотых годах» автора, о времени первой любви. Правда, в контексте творчества Блока настоящим предметом его первой, второй и всех остальных любовей остается Россия. Это прочитывается и в стихотворении «Русь», и в циничной дневниковой заметке 1921 года о чушке, съевшей своего поросенка. Можно сказать, что эротическое и патриотическое у Блока переплелись так, что нечего и думать их разделять. Так, например, в третьей строфе, взятой отдельно, мы можем при желании увидеть образ не только России, но и Любови Дмитриевны, отношения с которой вполне укладываются в следующую схему:

Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу…

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

Более того, именно с точки зрения отношений Блока с Любовью Дмитриевной становятся совершенно ясными первые две строфы. Если Русь Блок называл женой, почему бы не допустить и обратного хода?

Сочетание черт страны и женщины доводится Блоком почти до абсурда:

А ты все та же – лес, да поле,

Да плат узорный до бровей…

Тут уже, как в стихотворении «Русь», нельзя сослаться на метафору («Русь опоясана реками…»), страна – явная женщина. И в этом двоении образа то и дело проступают «прекрасные» черты Прекрасной Дамы, особенно «когда блеснет в дали дорожной мгновенный взор из-под платка». Сюда идет дорожка от «синих очей» с того берега реки, отсюда – дорожка к героине стихотворения «На железной дороге». Все это, как кажется, подтверждает мысль о том, что вся лирика Блока – реализация единого метасюжета, и стихи о России не являются в этом смысле исключением. Главная же мысль данного стихотворения, видимо, заключается в двух строках последней строфы:

И невозможное возможно,

Дорога долгая легка…

Не исключено, что эта дорога имеет прямое отношение к степной дороге из цикла «На поле Куликовом». Контакт с Родиной-женой, почти потусторонней, нездешней по степени иррациональности, рождает возможность чуда («невозможного»). Постичь суть этого «невозможного» Блок и пытается всем своим творчеством. Ответы не то чтобы не всегда возможны – они принципиально невозможны, поэтому иногда стихи превращаются в сплошной вопрос. Таково стихотворение «Осенний день».

Идем по жнивью, не спеша,

С тобою, друг мой скромный,

И изливается душа,

Как в сельской церкви темной.

Зачин и разительно не похож на ранние стихи, и все-таки заметно их напоминает. «Друг… скромный» – это Она, да только не с большой буквы. Темных храмов, в том числе сельских, в ранних стихах Блока вполне достаточно. Но здесь храм спрятан в сравнение, а его место занимает жнивье. Российский пейзаж как храм – это у Блока мы тоже видели. С такой конкретностью пейзажа, как во второй-третьей строфах, мы тоже сталкивались. Новое, что появляется здесь, – смиренная интонация. Попытки смирения были и раньше, но заканчивались они, как правило, всплеском гордыни. Тут мы ничего подобного не найдем. Блок не отказывается от своих метафизических вопросов к обыденности (уже, кстати, вполне поэтической в русском, пушкинском духе – жнивье, овин, журавли, ворон, кашель старухи, осень), но звучат они как никогда смиренно:

Летят, летят косым углом,

Вожак звенит и плачет…

О чем звенит, о чем, о чем?

Что плач осенний значит?

Очень это напоминает тютчевский вопрос к ветру («О чем ты воешь, ветр ночной?»), и в каком-то смысле блоковский вопрос выполняет почти ту же функцию. Ту же, да не ту. Тютчев дает ответ на свой вопрос, то есть намекает на ответ. Блок не дает ответа, и только в подтексте можно прочитать, что смирение и тоска «нищей страны» отразились в смиренно-тоскливом повторении «о чем, о чем?». Герой впитывает дух возлюбленной страны, становится по-настоящему ее голосом. И даже традиционное зарево заката заменено скромным костром:

И светит в потемневший день

Костер в лугу далеком…

Но вот, наконец, главные вопросы:

О, нищая моя страна,

Что ты для сердца значишь?

О, бедная моя жена,

О чем ты горько плачешь?

Параллелизм первой и третьей строк содержит две возможности: страна и жена вновь и нераздельны, и неслиянны. Параллели не пересекаются, но выражение «друг мой скромный» может быть отнесено и к той и к другой.

В те же годы и А. Белый в «Пепле» много говорит о нищете России, но никогда со смирением, а всегда – с надрывом. В «Осеннем дне» есть горечь, а надрыва нет, есть смирение, и нет гордыни. Мы вновь видим новое для Блока содержание в старой схеме.

Одно из самых любопытных стихотворений в этом смысле – стихотворение 1910 года «Русь моя, жизнь моя…», еще одна попытка свести воедино сумму архетипов или, если хотите, сумму русской мифологии.

Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?

Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!

Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться…

Вольному сердцу на что твоя тьма?

Прежде всего надо обратить внимание на то, как фонетически организована строфа. Создается впечатление (думаю, правильное), что Блока «ведет» звук. В первой строке это чередование усь – из – ес, во второй – арь – ирь – ер – юрь, при переходе от первой ко второй – моя (2 раза) – мая – ма – ма. В третьей строке – ра – раз – рас, из третьей в четвертую – внутренняя рифма раль – воль, построенная по тому же принципу консонантности, что и внутренние рифмы первой – второй строк. Возможно, именно «расходящиеся» консонантные рифмы, запрятанные внутрь, выдают единство и противоположность двух субъектов – Руси и поэта – и двух тем – воли и неволи (2-я строка наиболее очевидно живет в этой парадигме).

Знала ли что? Или в бога ты верила?

Что там услышишь из песен твоих?

Чудь начудила, да Меря намерила

Гатей, дорог да столбов верстовых…

Союз «или», стоящий между двумя предложениями (знание или вера ведет Русь), и последующий вопрос говорят о том, что Блок угадывает назначение и цель Руси, вслушивается в ее музыку, как впоследствии вслушивался в «музыку революции», но не может определиться с ответом. Великолепные звуковые сближения («Чудь начудила… Меря намерила…»), в которых Блок опережает собственную поэтику, выдают чисто поэтический способ осмысления истории: она мифологизируется с помощью звука. Следующая строфа, в которой больше осмысления, чем поэтической тайны, кажется проще, очевидней:

Лодки да грады по рекам рубила ты,

Но до царьградских святынь не дошла…

Соколов, лебедей в степь распустила ты –

Кинулась из степи черная мгла…

Здесь речь, пожалуй, не только о недостаточном усвоении византийского православия (не о географии же!), но и о хронической недовоплощенности самой русской культуры (грады есть, а Царьград недоступен), о движении черного и белого цветов. До «царьградских святынь», ассоциируемых с безупречным белым, Русь «не дошла», зато свое белое – «соколов, лебедей» (явная аллюзия на «Слово о полку…») – растратила попусту, позволив проглотить его «черной мгле». Стык третьей – четвертой строф строится на развитии темы «черного – белого». Теперь она приобретает характер географической мифологемы:

За море Черное, за море Белое

В черные ночи и белые дни

Дико глядится лицо онемелое,

Очи татарские мечут огни…

Конфликт и самое невероятное объединение черного и белого, возможного на стыке святого начала Руси и татарской азиатчины, не могут привести ни к чему другому, кроме красного. Уже было сказано, что для Блока красный – катартический цвет. «Очи татарские» (разумеется, черные, потому что очи русские были бы синими, а появление этого цвета увело бы к совершенно другому разрешению темы) «мечут огни», то есть дают дорогу красному. И в конце нас ожидает обязательный для Блока образ заката-пожара:

Тихое, долгое, красное зарево

Каждую ночь над становьем твоим…

Что же маячишь ты, сонное марево?

Вольным играешься духом моим?

Воля «по-татарски» противостоит «вольному духу» автора, тема воли-неволи (в единстве) выводит нас к таинственной зависимости «вольного» поэта от «русского пути». В последних вопросах нет того смирения, что в «Осеннем дне», но здесь постигается другая сторона национального духа, со смирением не связанная. Нельзя сказать, что и эти стихи аккуратно укладываются в прокрустово ложе метасюжета, но цветовая гамма говорит о несомненной связи их с ним. В сущности, вплоть до «Двенадцати» Блок так и не вывел свой «вольный дух» из плена этого метасюжета, да и мог ли вывести, если в нем – сама суть его творчества?

И наконец, одно из самых известных (впрочем, все они самые известные) стихотворений Блока, вызывающее неоднозначные оценки и по невероятной жесткости картинки напоминающее более поздние стихи Ходасевича, – «Грешить бесстыдно, непробудно…». Оно лишено цветов; да и какие цвета (цветы) в таком антураже! Героя нельзя сопоставить с автором – это мещанин, обыватель самого неприятного для Блока склада. Похоже, автор испытывает такой картинкой себя, свое чувство прекрасного, музыкального. Герой этому чувству не должен отвечать, если не считать истовой обрядности веры. Но вера героя стихотворения – не вся в обряде, она для себя, а не на публику:

Тайком к заплеванному полу

Горячим прикоснуться лбом.

«Горячий лоб», так же как и слово «тайком», отчасти как бы поднимает героя над теми, кто «заплевывал» пол храма. Хотя, пожалуй, острота стихотворения в том, что заплевывали пол и зацеловывали оклад одни и те же люди – такие же тяжелые и грешные обыватели. Индивидуальная вера Блока прошла мучительный искус «тяжелым сном» реальной жизни, отличающимся от легких снов первых стихов о Прекрасной Даме. Но – прошла, выдержала испытание всеми сторонами национального духа, не отказалась от него:

Да и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне.

Чем «спрятанней» прекрасная сущность безобразного предмета, тем острее поэт «прозревает» ее, тем больше и истиннее его любовь к Родине. Интересно, что и в этом «бесцветном» стихотворении все-таки есть и верующий герой, и храм, и Россия. Перед нами еще одна, менее всего ожидаемая, реализация метасюжета.

«Слово» Н. Гумилева, или о преодолении акмеизма

Сборник «Огненный столп», лучший сборник Гумилева, обозначил не то что преодоление автором акмеистических взглядов (они-то, кстати, сыграли важнейшую роль в истории русской поэзии ХХ века и, может быть, не требовали никакого преодоления), а выход к самой современной поэтике. Стихотворение «Слово» в этом смысле – программное.

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

Программной задаче соответствует торжественный зачин. Но знак торжественности здесь единственный – устаревшее местоимение «оный». Все остальное приближено к обычной речи. Например, на это работает перенос (2-я – 3-я строки). Инверсия же в первой строке («миром новым») вызвана только необходимостью подчеркнуть смысловое ударение, которое здесь падает на слово «новым». Возникает картина только что сотворенного мира, и хотя уже существуют города, то есть речь идет о времени патриархов и даже более позднем, но Бог еще не дистанцировался от творения и принимает в нем активное участие. Из-за этого солнце и города (природа и культура) не противопоставлены, а объединены – магическим воздействием, которое на них производит божий дар – слово. Но, объединив природу и культуру, Гумилев противопоставляет друг другу «высокую» и «низкую» жизнь и вторгается в рисуемую эпоху с представлениями человека новой культуры, «зараженного нормальным классицизмом».

И орел не взмахивал крылами,

Звезды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине.

Создавая «высокие» образы, Гумилев, во-первых, насыщает строфу аллитерациями (идет игра на звуках р, л, м, з, ж) и сводит к минимуму звуки, лишенные длительности (т, д, п, ч), да и те употребляет либо перед гласными, либо перед более звучными согласными. Во-вторых, существительные подбираются по большей части имеющие отношение к небу и полету: орел, крыла (более торжественный вариант, чем крылья), звезды, луна, вышина. В-третьих, сравнение слова с розовым пламенем – аллюзия на «высокий» библейский текст (явление Господа в неопалимом терновом кусте – отсюда эпитет «розовое», имеющий отношение не только к цвету). С другой стороны, создавая образ «высокого», Гумилев старается избегнуть беспредметности, в которой он справедливо обвинял символистов, и дает предметный образ слова – «розовое пламя». И слово не только «опредмечивается», но и олицетворяется, как и другое творение – звезды.

Следующая строфа – переход к низкому.

А для низкой жизни были числа,

Как домашний, подъяремный скот,

Потому что все оттенки смысла

Умное число передает.

На звуковом уровне в три с лишним раза возрастает количество согласных с минимальной звучностью и расширяется их состав (к, б, ч, д, п, т). Вместо орла и звезд появляется «скот». Божественному слову противопоставляется земное число, имеющее отношение не к сакральному ужасу, а к понятной человеческой логике. Гумилев опять допускает анахронизм, видимо, вполне сознательно. Для древнего человека число имело такой же сакральный смысл, как и слово, достаточно вспомнить Пифагора и его учеников, выстроивших на мистике чисел религиозную систему. Но для романтика (отметим между делом, что классицистские, нормативные вкусы Гумилева не вступают в противоречие с его общеромантической позицией) нового времени число связано с чем-то рациональным, поддающимся учету; слово же иррационально, то есть может иметь отношение к непознаваемому божеству.

Патриарх седой, себе под руку

Покоривший и добро и зло,

Не решаясь обратиться к звуку,

Тростью на песке чертил число.

Модернизация сознания библейского патриарха, управляющего миром с помощью чисел, сказывается и в языке. Уместнее трости был бы посох (трость слишком тесно связана с фраком, цилиндром и проч.). Но здесь есть одна тонкость, возможно, ускользнувшая от внимания автора, но чувствующаяся в тексте, – и это несмотря на сознательную программность стихотворения. Рубеж XIX–XX веков отмечен массовой переоценкой добра и зла. Рискованную игру с этими понятиями Ницше, Уайльда и других европейских парадоксалистов подхватили тысячи эпигонов, сводя ее к уровню своего обывательского сознания. Таким образом, возникает внутреннее противопоставление покорившего добро и зло величественного патриарха (в представлении древних добро – это чаще всего польза, зло – опасность) современному имморалисту, для которого добро и зло – пустые звуки, лишенные буквальных смысла и силы. Гумилев и сам был не чужд этих псевдоромантических игр, отсюда и местоимение «мы» в следующей строфе:

Но забыли мы, что осиянно

Только слово средь земных тревог,

И в Евангелии от Иоанна

Сказано, что слово это – Бог.

У Иоанна это место звучит так: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Понятно, почему религиозный Гумилев сравнивает слово с розовым пламенем, в виде которого Бог являлся в Ветхом Завете. Сказанное в Библии представляется ему в определенной образной системе. Логика этой системы уже не религиозная, а поэтическая. Поэт находит в Писании оправдание своего поклонения Слову, а само Слово как предмет поклонения воспринимает во всей его магической мощи. Поэзия и религия у Гумилева не просто идут рука об руку, а представляют собой одно и то же. Однако вины за расчленение этих понятий, несовместимое с жизнью и поэзии, и религии, он с себя – человека ХХ века – не снимает. В последней строфе констатируется убийство Слова:

Мы ему поставили пределом

Скудные пределы естества,

И, как пчелы в улье опустелом,

Дурно пахнут мертвые слова.

Может показаться, что Гумилев отказывается от любящего земную жизнь («естество») акмеизма и обращается к символизму (символисты по большей части как раз рисовали себя магами, воздействующими с помощью слов на мир). Но прочтение этой строфы как капитуляции перед уже отжившей эстетикой символизма будет ошибкой. Несомненно, именно «надмирные» речения отвлеченного языка символистов представлялись Гумилеву мертвыми. Живое слово предметно, но предметно не потому, что оно обозначает предмет (превращая слово в знак предмета, мы его тоже убиваем), а потому, что оно его создает из божественного духа. Подобное понимание возможно было в древности; теперь же слова, подвергнувшись профанированию, потеряли свою сакральную силу. Поэтому и тоскует романтик Гумилев о времени патриархов – золотом веке творчества словом.

Бегство из империи (комментарий к одному стихотворению О. Мандельштама)

Одна из ключевых тем Мандельштама 20–30-х годов – определение своего места в потоке российской истории – до- и постреволюционной. Иезуитский вопрос позднего Горького «С кем вы, мастера культуры?» (1932) поэт все время задает себе сам, еще до этой недоброй памяти статьи. И то пытается уговорить себя в собственной «советскости» («Сумерки свободы», 1918; «1 января 1924», 1924), то с ужасом осознает, что ничего общего у него с новой Россией нет, а все связи уходят в прошлое («В Петербурге мы сойдемся снова…», 1920; «Ленинград», 1930). Одно из самых «петербургских» стихотворений – «С миром державным я был лишь ребячески связан…» – тоже об этом, и в нем Мандельштам колеблется, пытаясь найти какую-то приемлемую для себя точку опоры в настоящем.

С миром державным я был лишь ребячески связан,

Устриц боялся и на гвардейцев смотрел исподлобья –

И ни крупицей души я ему не обязан,

Как я ни мучил себя по чужому подобью.

Первый поэтический тезис этого текста – отталкивание от образов имперского Петербурга. «Мир державный» – это детские воспоминания о вызывающих испуг знаках прошлого. Комическая реплика о страхе перед устрицами – самоирония (легко представляем себе избалованного своими еще не разорившимися родителями героя, который не справляется с аристократической пищей, требующей некоторых аристократических же навыков); упоминание собственного взгляда «исподлобья» на гвардейцев – а гвардейцы более официозный знак имперского режима, чем устрицы, – это уже рост напряжения, обозначающего внутреннюю чужеродность поэта империи и старому Петербургу. Третья и четвертая строки развивают тему конфликта героя и империи. Эмоциональное отречение Мандельштама чем-то напоминает нервное, близкое к истерике отпихивание блоковскими двенадцатью олицетворяющего старый мир пса.

С важностью глупой, насупившись, в митре бобровой,

Я не стоял под египетским портиком банка,

И над лимонной Невою под хруст сторублевый

Мне никогда, никогда не плясала цыганка.

Мандельштам продолжает перечислять неприятные для него, но такие сочные детали «буржуйской» жизни. Топосы этой жизни – банк, ресторан, то есть все, что связано с богатством, роскошью, привычкой иметь и тратить деньги. Образы денежного воротилы и пляшущей цыганки ярки, но не менее ярки и те образы, которые встают за строчками. Например, «лимонная» Нева не только говорит о вечерних отблесках солнца на реке за окном ресторана, но и отчасти возвращает нас к устрицам… Правда, не вполне понятно, что означает двойное «никогда», так как возникают возможности разных интерпретаций: то ли это все такое же нервное отречение от прошлого, то ли тщательно скрываемая тоска по несбывшейся мечте, то ли то и другое разом.

Однако в третьей строфе нас ждет неожиданный поворот:

Чуя грядущие казни, от рева событий мятежных

Я убежал к нереидам на Черное море,

И от красавиц тогдашних – от тех европеянок нежных –

Сколько я принял смущенья, надсады и горя!

Резко меняется место действия, отречение приобретает географический характер. Однако отрекается Мандельштам уже не от прошлого – от настоящего и будущего. Бегство поэта на юг – от революции, голода, блокады, страшного Блюмкина с его чекистским наганом (это, правда, деталь не петербургская, а московская, но вполне подверстывается к предыдущим) – мифологизируется и подается именно как бегство из жизни в культуру. Но, как говаривал Обломов, «трогает жизнь, везде достает». Путь на юг, в Крым – это не только способ укрыться в удобной и с детства обжитой античности, но и невзаимные влюбленности (например, в Саломею Андроникову), и ссора с Волошиным, и непродолжительное, но такое тюремное заключение при режиме Врангеля. Собственно, в стихотворении из всего этого набора звучит только тема несчастных любовей. И это диктует вопрос: как соотносятся между собой эта тема и тема отношений с городом, остающимся, несмотря ни на какие события, имперским по духу? Неужто нежная, домашняя античность так же отторгает поэта, как и петербургский официозный холод? Во всяком случае, как это следует из четвертой строфы, она оказывается ему не родней и не ближе Петербурга:

Так отчего ж до сих пор этот город довлеет

Мыслям и чувствам моим по старинному праву?

Он от пожаров еще и морозов наглее –

Самолюбивый, проклятый, пустой, моложавый!

Это значит, что мысли и чувства героя заняты исключительно Петербургом; Крым в этом смысле не принял его потому, что и сам он для поэта – лишний, избыточный. Что же касается социальных или других катастроф (пожары, морозы…), то характер города от этого не меняется. Каждый из четырех эпитетов («самолюбивый, проклятый, пустой, моложавый») может быть истолкован многократно, и поэтому мы дадим только поверхностные, напрашивающиеся значения.

Самолюбивый – привыкший к самолюбованию, самодостаточности (см. противостояние в пушкинском «Медном всаднике» эстетической самоценности города и несчастья отдельного героя).

Проклятый – этот эпитет предлагаем толковать в прямом значении и связываем его с легендарным проклятием отставной царицы Евдокии («Петербургу быть пусту»).

Пустой – безлюдный. Если это воспоминание о 1920 годе, то город тогда действительно опустел (по мнению некоторых петербуржцев-ленинградцев, Петербургу вообще, в отличие от Москвы, идет безлюдность). Если это «прямое включение» в 1931 год, то, пока рос населением Ленинград, Петербург для Мандельштама действительно мог обезлюдеть (сравним со знаменитым «Я вернулся в мой город, знакомый до слез…», где Петербург и Ленинград – на уровне речных фонарей – существуют как бы параллельно).

Моложавый – этот эпитет имеет отношение к «полупочтенному» возрасту Петербурга, слишком юному по европейским и русским меркам.

Однако самой загадочной в этом стихотворении, пожалуй, является последняя строфа:

Не потому ль, что я видел на детской картинке

Лэди Годиву с распущенной рыжею гривой,

Я повторяю еще про себя под сурдинку:

– Лэди Годива, прощай… Я не помню, Годива…

Мотив английской легенды о Годиве – жене сеньора города Ковентри графа Леофрика – кажется слабо связанным с предшествующими строфами. Попробуем предположить, что могло натолкнуть автора на воспоминание об этой легенде. Леди Годива, по преданию, выступила защитницей прав подданных своего сурового мужа. Он согласился исполнить ее просьбу об уменьшении налогового бремени на жителей города, если она проедет по Ковентри обнаженной. Ради горожан Годива пошла на это, и глубоко почитавшие ее ковентрийцы закрыли ставни, чтобы не видеть унижение любимой госпожи. Через несколько веков после событий у легенды возникает дополнительный мотив: один из горожан все же не удержался и приоткрыл окно. В наказание за это он ослеп. Герой Мандельштама, конечно, не жил в Ковентри во времена Леофрика, но схож с персонажем из легенды тем, что, как и он, видел эту самую картинку и таким образом как бы предал демократический союз между третьим сословием и сочувствующей этому сословию вплоть до жертвы Прекрасной Дамой. Последнее отречение лирического героя в стихотворении – это отречение от собственного предательства.

Подводя итоги, можно сказать, что Мандельштам совершает очередную попытку отвергнуть имперское (воплощением имперского и служит образ Петербурга) в себе, но заканчивает тем, что констатирует собственную измену демократическим, антиимперским идеалам и желание забыть эту измену – и, судя по всему, невозможность ее забыть.

Стихотворение А. Ахматовой «Многим»: прощание с поколением

Есть стихотворения, обозначающие какие-то повороты в творческой судьбе поэта. В 20-е годы Ахматова практически перестает писать, хотя это не было связано с чем-то похожим на творческий кризис. Ахматова сознательно отказывается от творчества, накладывает на себя обет молчания. Лучший свидетель того, что это действительно было так, – стихотворение «Многим».

История ахматовского творчества – во многом история употребления ею местоимений первого лица. Поначалу первое лицо обозначалось почти только местоимением «я» применительно к примеряемым поэтом маскам; появившееся затем «мы» стало обозначать чрезвычайно узкий круг близких Ахматовой людей («Все мы бражники здесь, блудницы…»; «Думали, нищие мы…»). Но к 20-м годам «мы» приняло гораздо более широкое значение, а впоследствии расширилось до предельно широкого для Ахматовой смысла – «народ». «Многим» фиксирует то состояние «мы», которое сводится к слову «интеллигенция»; вот только ни одного «мы» в этом стихотворении нет, и местоимения четко делятся на две группы – первого лица единственного числа и второго лица множественного числа. И оттого здесь есть и интимность исповеди, и ораторские интонации обращения отрекающейся королевы к народу.

Я – голос ваш, жар вашего дыханья,

Я – отраженье вашего лица.

Напрасных крыл напрасны трепетанья, –

Ведь все равно я с вами до конца.

Назначение поэзии определяли по-разному. Пушкин то собирался «глаголом жечь сердца людей», то бежал от толпы, чтобы предаться «звукам сладким и молитвам». Маяковский мечтал о поэтическом языке улицы, и улица оправдала его надежды, признав своими целых две строчки из «ста томов» его «партийных книжек» («Ешь ананасы, рябчиков жуй…») У каждого крупного поэта есть свой миф об этом. Что же у Ахматовой? Слова «я – голос ваш…» будто говорят о взгляде, близком к взгляду Маяковского, только аудитория здесь другая. У одного – толпа, у другого – слой носителей культуры (вспомним «Мы были музыкой во льду…» Пастернака – это о том же). Поэт говорит то, что не могут сказать другие, но что им интересно узнать о себе, а не о нем. Он не существует отдельно от его, сухо говоря, референтной группы. Он есть орган, которым эта группа высказывается, а у Ахматовой – еще и дышит им. А еще поэт – зеркало, в которое глядится группа, от имени которой он говорит (см. вторую строчку). Поэтому никакое разделение невозможно; поэт не может существовать от собственного имени по причине социальной природы языка. Ахматова отказывается в стихотворении от строфического деления, но использует два пробела, к одному из которых мы подошли. Стихотворение разделено логически: декларация единства – основания союза – декларация разрыва.

Вот отчего вы любите так жадно

Меня в грехе и в немощи моей,

Вот отчего вы дали неоглядно

Мне лучшего из ваших сыновей.

Вот отчего вы даже не спросили

Меня ни слова никогда о нем

И чадными хвалами задымили

Мой навсегда опустошенный дом.

И говорят – нельзя теснее слиться,

Нельзя непоправимее любить…

По крайней мере шесть строк в этом стихотворении посвящено Н. Гумилеву, не так давно расстрелянному. Ахматова и Гумилев к моменту гибели поэта уже много лет не были мужем и женой, но для тех, кого здесь она называет «вы», это совершенно неважно, как неважно и то, как в действительности относилась Ахматова к Гумилеву и считала ли она его «лучшим из… сыновей». Здесь уже важна не жизнь, а миф. А в мифе (можно сказать иначе – по гамбургскому счету, перед богом и т. д.) они представляли пару вроде Алкея и Сафо, и вдовой Гумилева была именно Ахматова. И дом, о котором она говорит, – это мифологический дом, потому что никакого дома, который можно было бы опустошить (кроме России), у Ахматовой не было. Ахматова воспринимает себя как символ – не потому, что она так хочет себя воспринимать, а потому что это восприятие прослойки, чьим поэтом (то есть органом речи) она является. И если в начале фрагмента Ахматова говорит о «жадной» любви ее читателей к ней, то в конце речь идет скорее о ее любви к ним. Любовь множества к единице всегда «поправима», непоправима только любовь единицы к множеству, которое эта единица обозначает. Это семиотические отношения означаемого и означающего. Если знак отсутствует, он будет заменен другим; если отсутствует означаемое, пустой знак отмирает за ненадобностью. Но Ахматова стремится именно к этой самоубийственной операции:

Как хочет тень от тела отделиться,

Как хочет плоть с душою разлучиться,

Так я хочу теперь – забытой быть.

Стремление отделиться исходит от поэта. Значит, он (в данном случае она) тень, а читатели – тело. А еще она плоть, а читатели – душа. Тело и плоть – безусловные синонимы, но характерно, что ахматовские «я» и «вы» меняются местами. Кажется, что тень и душа здесь – контекстуальные синонимы, то есть и в этой паре происходит перемена мест. И «я», и «вы» в стихотворении «Многим» – душа и плоть друг друга. Результатом разрыва этих субстанций может быть только смерть. Однако Ахматова религиозна, и из этого следуют как минимум две вещи: во-первых, она исключает физическое самоубийство, чтобы не погубить душу, поэтому и говорит о самоубийстве мифическом; во-вторых, душа бессмертна и в немом состоянии неминуемо будет существовать отдельно от «тела» и «плоти». Ахматова обрекает и себя, и интеллигенцию на такое немое, почти загробное существование (в духе мандельштамовской ласточки – см. стихотворение «Ласточка» 1920 года). В ближайшей исторической перспективе так и произошло. И не кажется случайным, что Мандельштам и Пастернак почти синхронно с Ахматовой перестают писать на долгое время; то же самое происходит в эмиграции с Ходасевичем; из крупных поэтов, кто мог бы всерьез претендовать на то, чтобы быть «голосом», «жаром дыханья» русской интеллигенции, активно пишет только Цветаева. Но зато она никогда и не была ничьим голосом, кроме как собственным.

Стихотворение «Многим» написано в 1922 году. Есть разные точки зрения на то, когда наступает конец Серебряного века. На наш взгляд, точная периодизация не так уж важна (в конце концов, это тоже всего лишь миф), но дух конца эпохи в этом стихотворении Ахматовой ощущается уже совершенно явственно. Далее – только забытье и забвение. До воскресения, разумеется.

Стихотворение М. Цветаевой

«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…»: архетипический анализ текста

Один из возможных путей анализа практически любого произведения – анализ архетипический, когда на свет вытаскиваются образы, питающие текст на уровне подсознания автора. Такой анализ не всегда имеет отношение к литературе, не всегда корректен: подходя к произведению только с этой точки зрения, легко навязать автору психоаналитические штампы, для понимания текста ничего не дающие. Но в тех случаях, когда текст сам провоцирует нас к такому подходу, архетипический анализ правомерен и способен дать нам понимание более глубокое, чем анализ любого другого уровня текста.

Так, стихотворение Цветаевой «Я тебя отвоюю…» просто создано для такого анализа.

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

Оттого что лес – моя колыбель, и могила – лес,

Оттого что я на земле стою – лишь одной ногой,

Оттого что я о тебе спою – как никто другой.

Агрессивная романтическая позиция героини, противопоставляющей себя небу и земле (причем и тому и другому во множественном числе, что создает дополнительные смысловые коннотации), оправданна, если у нее есть крепкие «тылы». А они есть, потому что мир разделяется, с одной стороны, на «земли» и «небеса» (это из области обычного романтического двоемирия), которые, видимо, хотят удержать ее возлюбленного, а с другой стороны, возникает образ леса-колыбели, леса-могилы, явно не относящегося ни к землям, ни к небесам. По трудам исследователей фольклора (прежде всего по трудам В. Я. Проппа) мы знаем, что лес служит оппозицией деревни, что лес – территория не человеческая, нечистая, что он то самое Тридевятое царство, в образе которого зашифрован подземный, загробный мир. Героиня, противопоставив лес земле (это видно и из третьей строки), может иметь в виду только такой лес, а связывая себя с ним от колыбели до могилы (это при том, что он и есть могила), выявляет себя как хтоническое по природе существо, находящееся на границе миров – человеческого и загробного. Вообще наличие не двух, а трех топосов (небо, земля, лес) воспроизводит древнейшую картину мира – ту самую, в центре которой мировое древо. Романтическое двоемирие по отношению к этому «троемирию» – поздняя и слабая выдумка.

Четвертую строку, вероятно, можно было бы объяснить, если сопрячь этот древний взгляд с самым современным Цветаевой взглядом на творчество как процесс «вытаскивания» и воплощения в слова образов подсознания, причем подсознание понимается как своего рода подвал, загробный мир психики (см. наш анализ стихотворения О. Мандельштама «Ласточка»).

Вторая строфа начинается чрезвычайно логично. Если в первой декларировалось намерение отвоевать возлюбленного у всего мирового пространства, то здесь речь идет о времени (и, кстати, опять время употребляется во множественном числе, и это вновь уплотняет текст, насыщая его потенциальными смыслами):

Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей…

Появление «ночей» также неслучайно. Конечно, ночь – время любви, но это и время нечистой, потусторонней силы, которую, как мы выяснили, представляет хтоническая героиня, которой герой нужен для одной, никогда не заканчивающейся ночи – ее ночи (в смысле уже метафизическом и архетипическом). Будущая власть героини над героем кажется чем-то неимоверно большим, чем все его земные (возможно, партийные, показанные, впрочем, в сказочном духе) интересы:

У всех золотых знамен, у всех мечей…

Следующие две строки характеризуют героиню не только как представительницу потустороннего мира, но как охранительницу его границ:

Я ключи закину и псов прогоню с крыльца –

Оттого что в земной ночи я вернее пса.

Образы крыльца, ворот, двери (см. книгу О. Фрейденберг «Миф и литература древности») неизменно связаны с границей между мирами. Едва ли нужно комментировать и то, о каких псах тут может идти речь, – разумеется, о тех (о том), что сторожат вход в подземный мир. Что же касается ключа, то все они, от ключей на поясе Петра до золотого ключика Буратино, являются знаками проникновения из одного мира в другой. Интереснее то, как Цветаева собирает образы времени и пространства из первой и второй строф в единый комплекс («земная ночь»). Вырисовывается образ того хронотопа, в котором могут встретиться герой и героиня – места-времени, находящегося на границе всего и вся. Единственность такой метафизической точки в том, что в ход идут параллели и меридианы Вселенной – время-пространство и посю-потусторонность. Цветаева, как будто обращаясь с телескопом, старается дать изображение в фокусе:

Я тебя отвоюю у всех других – у той, одной,

Ты не будешь ничей жених, я – ничьей женой,

И в последнем споре возьму тебя – замолчи! –

У того, с которым Иаков стоял в ночи.

От общего плана («у всех») она переходит к крупному («у той, одной»), но это влечет соскальзывание в пустоту («ничей», «ничьей»). Пафос отвоевания достигает кульминации, но за этим с неизбежностью должна следовать окончательная потеря. Собственно, кульминация стихотворения – две последние строки третьей строфы. Исчерпав время-пространство и миры человеческий и потусторонний, Цветаева подходит к трансцендентности – к тому, «с которым Иаков стоял в ночи». «Тот, который» даже не называется, а описывается образным оборотом, через намек на ветхозаветный текст. Но богоборческий мотив у романтиков – мотив всегда трагический. И в развязке, когда победа над миром и даже над богом, казалось бы, достигнута, она оказывается напрасной. Героиня ловит пустоту, так как нечто все равно ей не дается:

Но пока тебе не скрещу на груди персты, –

О проклятие! – у тебя остаешься – ты:

Два крыла твои, нацеленные в эфир, –

Оттого что мир – твоя колыбель, и могила – мир!

Герой, посюсторонний «ничей жених» не может вполне принадлежать потусторонней героине именно по причине того, что принадлежит чужому ей миру (противоречие между миром и лесом становится совсем очевидным) и чужому ей небу («два крыла… нацеленные в эфир»). Конечно, все это только до его смерти («пока тебе не скрещу на груди персты»). Что до их отношений после его смерти, Цветаева о них умалчивает. Это несколько напоминает отношения блоковского героя с героиней в стихотворении «Шаги Командора». Однако тут мы останавливаемся, чтобы не переходить к сравнительному анализу. Нас интересует только то, с какой неизбежностью романтические игры Цветаевой восходят к далеко до-романтическим, древнейшим представлениям о персонаже, живущем на границе миров. Что это за персонаж? Да Баба-яга, облизывающаяся на явившегося к ней Ивана.

Две обезьяны («С обезьяной» И. Бунина и «Обезьяна» В. Ходасевича)

Стихотворения-двойники, когда они не имеют отношения к плагиату, представляют собой загадочное явление в литературе. Петербургский поэт И. О. Фоняков написал об этом статью (см. его книгу «Островитяне», СПб., 2005), в которой в том числе пишет и об этой паре стихотворений. Не могу не присоединиться к его оценке: неплохое стихотворение Бунина не кажется выдающимся явлением, в то время как стихотворение Ходасевича – событие. Но стихотворение Бунина написано как минимум на двенадцать лет раньше. Было ли дело в том, что в поэтическую манеру Ходасевича входит склонность к аллюзиям и цитатам, в том числе сюжетным? В моей статье о стихотворениях Некрасова «Тройка», Блока «На железной дороге» и Ходасевича «An Mariechen» речь идет о трансформации лирического сюжета, о новых смыслах старых мотивов. Можно сказать так и о рассматриваемой паре стихотворений. Но почему-то кажется, что поэтов, намеренно выбирающих уже использованные сюжеты, привлекает, может быть, неосознанно, другое: возможность прорыва к идеальному образцу сюжета, его архетипу.

1

Ай, тяжела турецкая шарманка!

Бредет худой согнувшийся хорват

По дачам утром. В юбке обезьянка

Бежит за ним, смешно поднявши зад.

И детское и старческое что-то

В ее глазах печальных. Как цыган,

Сожжен хорват. Пыль, солнце, зной, забота…

Далеко от Одессы на Фонтан!

Ограды дач еще в живом узоре –

В тени акаций. Солнце из-за дач

Глядит в листву. В аллеях блещет море…

День будет долог, светел и горяч.

И будет сонно, сонно. Черепицы

Стеклом светиться будут. Промелькнет

Велосипед бесшумным махом птицы,

Да прогремит в немецкой фуре лед.

Ай, хорошо напиться! Есть копейка,

А вон киоск: большой стакан воды

Даст с томною улыбкою еврейка…

Но путь далек… Сады, сады, сады…

Зверок устал, – взор старичка-ребенка

Томит тоской. Хорват от жажды пьян.

Но пьет зверок: лиловая ладонка

Хватает жадно пенистый стакан.

Поднявши брови, тянет обезьяна,

А он жует засохший белый хлеб

И медленно отходит в тень платана…

Ты далеко, Загреб!

В первой строке Бунин легко, с помощью одного лишь междометия «ай», расправляется со своим лирическим «я», и стихотворение разом теряет лиризм. С одной стороны, это драматическая сценка с двумя героями – хорватом и обезьянкой (впрочем, мелькают и еще кое-какие персонажи), в которой роль со словами есть только у хорвата. Ему принадлежит несколько «внутренних» реплик. Так, например, все четыре восклицания – его; также через восприятие хорвата дается картинка жаркого летнего дня. С другой стороны, есть почти бесстрастный, зато очень внимательный повествователь. Это он замечает, что обезьянка похожа на ребенка и старичка одновременно, сравнивает хорвата с цыганом, говорит о хорвате в третьем лице. Но уже во второй строфе (после третьей строки) повествователь отходит на второй план, и ни одного эмоционально окрашенного или содержащего рассуждение, оценку и т. п. авторского «включения» мы не обнаружим. Преобладают эмоции персонажа, но эти эмоции не содержат никакого неожиданного хода. Читатель, конечно, может посочувствовать хорвату, у которого есть копейка на стакан воды для обезьяны, но нет другой – напиться самому. Очень тонкий читатель, наделенный эстетическим чутьем, обратит внимание на укороченную последнюю строку и скажет, должно быть, что к буквальной жажде хорвата присоединилась острая жажда родины (строка в три стопы передает ощущение недостатка чего-то, скажем, оборванного глотка или внезапно проглоченной слюны). Создается ощущение, что Бунин «пересушил» стихотворение, хотя, судя по содержанию, и не приходилось ждать ничего другого. Точные детали и яркие поэтические образы («Промелькнет / Велосипед бесшумным махом птицы…» и т. д.), даже психологизм (томная улыбка еврейки) были бы хороши как эпизод рассказа, но повествование как таковое тоже отсутствует – перед нами отрывочное впечатление, прекрасно исполненное, но без емкого обобщения, так сказать, «экзистенциального выхода». В этом смысле даже оборванная последняя строка, кажется, зависает над пустотой: поэт мог или собирался сказать что-то важное, да так и не собрался.

2

Иначе обстоит дело со стихотворением Ходасевича «Обезьяна». Поэт, сразу отсылая читателя к Бунину (количество заимствованных или переиначенных деталей шокирует), будто пытается соединить изобразительную манеру последнего с интонациями блоковских «Вольных мыслей». Содержание якобы бунинское. Форма (нерегулярный белый пятистопный ямб) – якобы блоковская. Однако это странноватое объединение приводит к результату, ничуть не похожему на образцы.

Во-первых, все, что мы видим в стихотворении, дано через восприятие лирического героя и пропущено через его сознание. Никаких попыток заменить свой взгляд чужим, спрятать «я» Ходасевич не делает.

Была жара. Леса горели. Нудно

Тянулось время. На соседней даче

Кричал петух. Я вышел за калитку.

Там, прислоняясь к забору, на скамейке

Дремал бродячий серб, худой и черный.

Различие уже в том, что бунинское изображение разворачивается в пространстве, хорват у Бунина «бредет», в то время как серб у Ходасевича «дремлет». Вся сцена происходит перед калиткой дачи, только в конце стихотворения, когда обезьяна напьется, серб уйдет. И мы ничего не узнаем о том, что он думает и чувствует, потому что центральным персонажем (помимо, условно говоря, повествователя) становится обезьяна. Именно с ее появлением (точнее, на следующей после ее появления строке) пятистопник теряет ровность:

…Выше, на заборе

Сидела обезьяна в красной юбке

И пыльные листы сирени

Жевала жадно. Кожаный ошейник,

Оттянутый назад тяжелой цепью,

Давил ей горло. Серб, меня заслышав,

Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я

Воды ему. Но, чуть ее пригубив, –

Не холодна ли, – блюдце на скамейку

Поставил он, и тотчас обезьяна,

Макая пальцы в воду, ухватила

Двумя руками блюдце.

Ритм рвется в трех местах, начинается своего рода волнение, постепенно передающееся повествователю, а через него и читателю и достигающее кульминации в момент рукопожатия обезьяны и человека. Сначала кажется, что нарастающее интонационное волнение не соответствует картинке. Во всяком случае, когда обезьяна пьет у Бунина, это может несколько озадачить, но не взволновать; никакого особенного значения этому акту в ряду других Бунин не придает. Совсем иначе почти то же событие звучит у Ходасевича:

Она пила, на четвереньках стоя,

Локтями опираясь на скамью.

Досок почти касался подбородок,

Над теменем лысеющим спина

Высоко выгибалась. Так, должно быть,

Стоял когда-то Дарий, припадая

К дорожной луже, в день, когда бежал он

Пред мощною фалангой Александра.

Внезапное сопоставление ничтожного зверька с властителем Азии, резко выводящее изображаемое за пределы обыденного, все же исподволь подготовлено торжественно-напряженной интонацией. «Высо́ко» (обратим внимание на ударение) выгибающаяся спина зверька – ступенька для того, чтобы перепрыгнуть к теме высокой трагедии униженного царя. И тут уже вступают в силу другие знаки «высокого», например неполногласная форма предлога – «пред» вместо «перед». В конце стихотворения тема царственности обезьяны прозвучит еще раз («Покачивалась мерно обезьяна, / Как на слоне индийский магараджа»), а мостиком между этими двумя сравнениями послужит фраза о «благородстве очертаний» обезьяньей руки (сравним с точной и симпатичной, но незначительной «лиловой ладонкой» у Бунина). А пока мы приближаемся к кульминации:

Всю воду выпив, обезьяна блюдце

Долой смахнула со скамьи, привстала…

Тут следует остановиться и оценить небрежность, но и значительность этого тоже царственного жеста. Все это не просто так, сейчас должно произойти что-то необычайное, какой-то гигантский выброс энергии, которого так не хватает в стихотворении Бунина:

И – этот миг забуду ли когда? –

Мне черную, мозолистую руку,

Еще прохладную от влаги, протянула…

Я руки жал красавицам, поэтам,

Вождям народа – ни одна рука

Такого благородства очертаний

Не заключала! Ни одна рука

Моей руки так братски не коснулась!

И, видит бог, никто в мои глаза

Не заглянул так мудро и глубоко,

Воистину – до дна души моей.

Глубокой древности сладчайшие преданья

Тот нищий зверь мне в сердце оживил,

И в этот миг мне жизнь явилась полной,

И мнилось – хор светил и волн морских,

Ветров и сфер мне музыкой органной

Ворвался в уши, загремел, как прежде,

В иные, незапамятные дни.

Можно сказать, что в момент рукопожатия на наших (читательских) глазах происходит передача чрезвычайно важной для автора и абсолютно новой для него информации, которую нельзя было получить иным путем. Собственно, такой способ познания называется откровением. Но откровению полагается быть боговдохновенным, а перед нами совсем иной источник. Многоточие после слова «протянула» – настоящая кульминация стихотворения. После этого многоточия авторская интонация волшебным образом преображается, повествование сменяется лирическим излиянием.

Реплика о красавицах, поэтах и вождях народа чем-то неуловимо напоминает пассажи о человеке, застрелившем императорского посла, и лейтенанте, водившем канонерки, из знаменитого стихотворения Гумилева «Мои читатели», написанного, впрочем, несколько позже (1921). Пожалуй, даже уловимо: один из персонажей стихотворения Гумилева благодарит автора за стихи, пожимая ему руку. В обоих стихотворениях просматривается ощутимая биографическая основа (если у Гумилева речь идет о Блюмкине и Колбасьеве, то у Ходасевича – о Каменеве и Луначарском, не считая поэтов и красавиц).

Еще интересней другая аллюзия. Скромная обезьянка ненавязчиво ставится на один уровень с пушкинским шестикрылым серафимом. Во всяком случае, воздействие серафима на будущего пророка и обезьянки на героя стихотворения Ходасевича не только сравнимо, но это одно и то же воздействие, достаточно вспомнить соответствующие строки из «Пророка»:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

В обоих случаях речь идет о целостном восприятии и синтетическом понимании мира через непосредственное откровение. Но что это за «иные, незапамятные дни»? Что за «глубокой древности сладчайшие преданья»? Если Ходасевич сопоставляет обезьянку с царственными особами, то кому он ее противопоставляет? Ответы на эти вопросы – в конце стихотворения. Один из путей понимания концовки – объяснение расположения пробелов. Всего их в стихотворении два. Один – непосредственно после интонационной и смысловой кульминации.

И серб ушел, постукивая в бубен.

Присев ему на левое плечо,

Покачивалась мерно обезьяна,

Как на слоне индийский магараджа.

Огромное малиновое солнце,

Лишенное лучей,

В опаловом дыму висело. Изливался

Безгромный зной на чахлую пшеницу.

Казалось бы, Ходасевич подводит читателя к итогу, сходному с итогом стихотворения Бунина: серб с обезьяной уходят, и всем жарко. Удивительным способом полученный лирическим героем опыт ни к чему не приводит. Могучий замах оказывается бесполезным. Но это не так. После пробела напряжение не спадает. Чем ближе к финалу, тем интонация становится тревожней; гром все-таки должен разразиться. Этим громом становится последняя строка, отъединенная еще одним пробелом:

В тот день была объявлена война.

Кажется, что эта строка никак не связана с предыдущими. Но именно после нее проясняется замысел Ходасевича. Обезьяна сообщает герою то знание о мире, которое безнадежно утрачено современниками поэта – красавицами, вождями народа и т. д. Не принимая и не понимая мира в единстве и целостности, как мы воспринимаем хор, они дробят и расчленяют его, приводят к кризису цивилизацию. Впрочем, цивилизация, основанная на аналитическом познании и освоении мира, и не может прийти к другому результату, ведь анализ и означает расчленение. Стихотворение Ходасевича и вправду событие в истории поэтической мысли – и порождено событием мирового масштаба, хотя достоинства произведения искусства и не могут впрямую зависеть от значимости породившего их события. Однако мировая война с ее невиданными способами массового убийства, с новой для человечества трагедией, когда, по выражению Бродского, «гибнет хор», разочаровала человека в себе самом. Человек понял, что его победоносный разум не так уж управляем, что прогресс – не всегда благо. Позитивистские иллюзии XIX века были растоптаны, и отсюда – обращение к «иным, незапамятным дням», когда музыка сфер звучала еще согласно, не превращаясь в торжество какофонии.

Тема войны в стихотворении Ходасевича звучит дважды. И в свете последней строки можно вернуться к образу Дария, с которым так неожиданно сравнивается обезьяна. Как и Дарий, обезьяна не одерживает победы: новое понимание мира не спасает героя от войны, разве только отделяет его от них. Тотальное непонимание приводит к кризису; понимание усугубляет трагизм.

Бунин тоже писал свое стихотворение после катастрофы – первой русской революции. Но «С обезьяной» не имеет ни малейшего отношения к социальным, психологическим или культурным катаклизмам, и скорее всего потому, что это непритязательная бытовая зарисовка, имеющая полное право таковой оставаться. Или потому, что Бунин не услышал, что хотела сообщить ему обезьяна. Пришлось ей дожидаться более понятливого Ходасевича.

Этот пассаж может быть воспринят как юмористический только в одном случае: если поэты сами выбирают стихи. А вот если стихи выбирают поэтов, то доля шутки в последних предложениях предыдущего абзаца резко снижается. Тем более что после ХХ века мы уже твердо знаем, что человек не управляет ни своим разумом, ни историей, ни природой, ни, естественно, вдохновением.

«Определение поэзии» Б. Л. Пастернака: рог творческого изобилия

Стихотворение «Определение поэзии» – из лучшей, как считается, книги Пастернака «Сестра моя – жизнь», относящейся, если можно применить этот леонтьевский термин к поэту, к периоду «цветущей сложности» его творчества. Сложности добавляет и то, что оно принадлежит к циклу «Занятье философией», то есть претендует на то, чтобы выразить эстетическую позицию Пастернака.

«Определение» начинается без раскачки:

Это – круто налившийся свист,

Это – щелканье сдавленных льдинок,

Это – ночь, леденящая лист,

Это – двух соловьев поединок.

Едва ли перед нами один и тот же ночной пейзаж во всех четырех строчках. Если свист из первой строки считать птичьим, то первая строка оказывается связанной с четвертой, и в них мы получаем картинку поздней весны – раннего лета. У нас есть основания так думать, потому что эпитет с осложнением «круто налившийся» отлично характеризует свист соловья, может подходить к свисту человека (но тогда образ вывалится из ряда пейзажно-погодных) и совершенно не годится для определения свиста ветра. Однако вторая и третья строки к маю-июню скорее всего не относятся. Эффект «щелканья сдавленных льдинок» мы можем получить либо в результате замерзания реки или пруда, что бывает во время ледостава, либо во время сильных морозов, когда деревья трещат от замерзающей в порах коры влаги. В обоих приемлемых вариантах речь может идти только о зиме. В третьей же строке нас ожидает осень либо аномально холодная весна. Мы все-таки склоняемся в пользу осени, потому что единственное число существительного «лист» рисует скорее картину листа единственного же, последнего. Такой временной зигзаг (май – декабрь – октябрь – май) не кажется случайным, но напоминает лермонтовские «Парус» или «Когда волнуется желтеющая нива…», где тоже возникает целый веер пейзажей. Пастернак не ставит задачи последовательно показать один пейзаж. Он ведь занимается о-пределением, то есть обозначением пределов поэзии, и поэтому перечисляет ряд картин природы, собственно, поэзией и являющихся – в той мере, в какой любое проявление жизни может быть истолковано как поэтическое. Анафора, используемая почти до конца второй строфы, объединяет семь разнородных определений и задает мощный ритм и темп.

Это – сладкий заглохший горох,

Это – слезы вселенной в лопатках,

Это – с пультов и флейт – Фигаро

Низвергается градом на грядку.

К этой строфе современному юному читателю нужен уже не только естественно-научный, но и лексический и культурологический комментарий. Надо обязательно объяснить, что лопатки – это стручки гороха, а «Свадьба Фигаро» – опера Моцарта. Остальное встраиваем в уже объясненный ряд пейзажей. Во-первых, это грандиозная метафора, когда Пастернак называет горошины (поспевающие, кстати, тоже не в мае) слезами вселенной, параллельно фонетически иллюстрируя сладкие зеленые кругляшки «закругляющимися» сочетаниями «гл», «го» и «ло». Это сама по себе уже впечатляющая формула поэзии. Во-вторых, музыка (в данном случае – музыка Моцарта) уравнивается в поэтических правах с явлениями природы, становится метафорой поэзии природы – и это тоже сопровождается градом аллитераций, уже не закругляющихся, а грохочущих. При этом в обоих аллитеративных рядах используются близкие звуки, что превращает их в один ряд – так же, как поэзия, природа и музыка тоже становятся понятиями одного порядка. Надо, впрочем, обратить внимание на то, что природа Пастернака – это не дикая, а дачная природа. Профессор Альфонсов совершенно справедливо считает Пастернака не романтиком, а реалистом: это романтикам необходимо нечто грандиозное, а Пастернак поэтическое видит везде, он с помощью поэзии преображает все, что угодно, вплоть до каких-нибудь мух в чайной.

Третья строфа кажется более загадочной, чем предыдущие, даже в грамматическом смысле. Впрочем, если представить, что в ней пропущено слово «это» в начале, то все встает на свои места:

Все, что ночи так важно сыскать

На глубоких купаленных доньях,

И звезду донести до садка

На трепещущих мокрых ладонях.

В ход идет олицетворение. Олицетворяется ночь, образ которой, кстати, связывает все разрозненные пейзажные зарисовки. Правда, внешне выглядит так, что ночь, глядя сверху вниз, ищет какие-то особые поэтические смыслы на дне дачной купальни, а звезду «на трепещущих мокрых ладонях» несет человек; при этом грамматическое рассогласование все же возникает из-за союза «и», превращающего глаголы «сыскать» и «донести» в однородные сказуемые. Думается, надо уступить грамматике и заключить, что оба действия производятся ночью (ночь здесь не наречие, а существительное), которая не только олицетворена, но и антропоморфна. С другой же стороны, между образом антропоморфной ночи и возможным образом лирического героя, захлебывающегося «низвергающейся» на него поэзией, нет непроходимой границы; они почти стали друг другом. Начало последней строфы свидетельствует об этом, так как духоту может ощущать только человек, а не ночь, будь она трижды человекообразна; к тому же все здесь воспринимается снизу (ночь, наоборот, смотрела сверху):

Площе досок в воде – духота.

Небосвод завалился ольхою.

Этим звездам к лицу б хохотать,

Ан вселенная – место глухое.

Еще одна великолепная метафора – звездный небосвод в виде ольхи (листья этого дерева особым образом серебрятся в лунном свете), склоненной над водой. И тут же, не давая читателю передышки, Пастернак переходит к натурфилософскому обобщению: вселенной пошло бы быть живой, но жизни там маловато («место глухое»). Это может выглядеть (и выглядит) неожиданно, если не учитывать источник последних двух строк – финал поэмы Маяковского «Облако в штанах»:

Эй, вы!

Небо!

Снимите шляпу!

Я иду!

Глухо.

Вселенная спит,

положив на лапу

с клещами звезд огромное ухо.

У Маяковского – отчаяние романтика-богоборца, не обнаружившего в небесах объекта своей любви-ненависти, у Пастернака – констатация реалиста, видящего во всем не предметы ненависти, а источники творчества.

«Стихи о трех повешенных» Н. Слепаковой: из истории средних веков

Поэзия Н. Слепаковой, смеем утверждать, никогда не войдет в школьную программу. И не потому, что она этого недостойна, а потому что список программных авторов и произведений тяготеет к закрытости. Из петербургских поэтов второй половины ХХ века в этот список попал И. Бродский, иногда попадает А. Кушнер, но не более того. Ни Г. Семенову, ни А. Гитовичу, ни В. Сосноре, ни Г. Горбовскому, ни В. Лейкину места там уже не найдется. Именно в этом ряду находится и Слепакова. Между тем она автор нескольких стихотворений, совершенно необходимых школе, особенно – петербургской. Дело в том, что учителю почти не с чем прийти к школьникам, когда речь заходит о войне или блокаде. Хрестоматийные О. Берггольц и С. Орлов, чьи тексты действовали, пока на них падал отсвет реальных воспоминаний о войне, оказались бессильны перед теми, для кого война – это рассказы об Афганистане и Чечне. Зато лишенные декламации и риторики стихи Г. Семенова и Н. Слепаковой – то, что может действовать на эмоции безусловно. Именно к таким текстам относятся «Стихи о трех повешенных».

В Ленинграде, у кинотеатра «Гиганта»,

В месте полуокраинном, полупустом,

Три фашиста повешены были когда-то –

В сорок пятом, а может быть, в сорок шестом.

Сразу обращаем внимание на демонстративно непоэтическую, деловую интонацию. Эта интонация пришла в русскую поэзию от Некрасова; в ХХ веке ее подхватил В. Ходасевич; в два последних десятилетия века носителем ее стала Слепакова. Впечатление документа создают уточнение в первой строке, внешне безразличное «повешены» в третьей и припоминание даты в четвертой. Только эпитеты во второй строке «выдают» поэтическую природу этого текста. Впрочем, дальше мы увидим, как именно «документальные» интонации оборачиваются настоящей поэзией.

Немцы были не шишки. Их по разнарядке

Ленинграду прислали. На этот процесс

Ленинградцы пришли посмотреть, ленинградки, –

Нездорово-здоровый возник интерес.

Деланно безразличная интонация понемногу сменяется ощутимо злобной иронией. Словцо «разнарядка», кажется, несовместимо со страстным уничтожением врага, ради которого и была устроена публичная казнь. И тут автор «обнаруживает» себя. Если бы речь шла только о «ленинградцах», эта характеристика была бы нейтральной, ничего не говорящей, но «ленинградки» сразу меняют ситуацию, создавая отсутствовавшее ранее напряжение. Эпитет «нездорово-здоровый» одновременно отделяет автора от зрителей казни (возникает значительная дистанция, появляется даже чувство брезгливости) и привязывает к ним (презрительная ирония очень далека от равнодушия первых полутора строф). Этот конфликт отстраненности и причастности обостряется с упоминанием родителей:

Мать с отцом не пошли, но про казнь толковали:

Это им за блокаду, за бомбы в ночи!

Содрогались – и едко вдавались в детали –

Про язык синеватый, про струйку мочи…

Родители, как и автор, дистанцируются от толпы, но заочно принадлежат к ней. «Но» в первой строке строфы и тире в третьей обозначают линию внутреннего раскола: они не хотят видеть казнь, но пытаются оправдывать ее и с увлечением, объединяющим отвращение и своего рода сладострастие, восстанавливают картину казни. Детали подбираются как раз такие, чтобы вызвать максимальное отвращение и возбудить максимальное же любопытство.

И тут нас ждет новый интонационный поворот. Автор говорит о себе, и не остается места никакой отстраненности. Эта лесенка «ленинградцы – родители – я» подводит нас к прямо звучащей речи, к высокому поэтическому пафосу.

Я полвека по площади этой не просто

Прохожу: непременно гадаю в тот миг,

Где же точное место глаголя, помоста,

Где текла эта струйка, болтался язык.

Великолепное двоеточие после слова «прохожу», которое требует паузы, утверждает обратное самому слову: раз тут пауза, значит, не могу пройти, значит, ставлю себя в эту толпу ленинградцев и ленинградок, значит, представляю, как и родители, картину казни с теми же деталями, с тем же сладострастием и отвращением. За этим следует мощная концовка, настолько единая, что между строфами даже снят пробел:

Где толпу и влекла, и морозно знобила

Неизвестных мерзавцев публичная смерть,

Где чужих по разверстке казнила чужбина

Средь чужих, прибежавших на это смотреть,

Где мой город, победный и средневековый,

Превращал справедливое мщенье в позор, –

И взлетал леденеющий свист подростковый,

Безразлично-пронзителен, зрелищно-зол.

Эти строфы не только потрясающе фонетически устроены (одни аллитерации привычного к стихам читателя могут довести до озноба), но и поворачивают тему войны и отмщения совсем новой стороной. Неожиданный в применении к Ленинграду эпитет «средневековый», слово «позор» в средневековом значении («зрелище») показывают механизм превращения победителей в толпу жаждущих жестокого развлечения. Осуждать их невозможно, потому что неутоленная жажда мести разрушает; но утоление этой жажды, превращение казни трех немцев, может быть, заслуживших ее, но здесь и сейчас оказавшихся все-таки случайно, подвернувшихся (присланных «по разверстке», то есть цинично выбранных властью), разрушает вдвойне. Но страшней всего то, что невозможно не присоединиться к толпе. И в этом блокада победила ленинградцев – и каждого из нас, их потомков. Думается, такие стихи говорят нам о войне, блокаде и нас, их читателях, значительно больше, чем назывная поэзия, прославляющая, зовущая и т. д.

Цикл И. Бродского «Похороны Бобо»

Этот загадочный цикл Иосифа Бродского может привлечь аналитика по многим причинам, в том числе и по причине своей относительной краткости. Наш разбор сориентирован на то, чтобы на этом небольшом пространстве выявить поэтическую логику автора (или текста?).

В каждом из четырех стихотворений три строфы, все они написаны пятистопным ямбом с перекрестной рифмовкой (единственное исключение будет прокомментировано). Очевидно, что ни одно из них не выделено автором ни с формальной точки зрения, ни с точки зрения интонации, сохраняющей баланс между иронией и трагизмом. Название тоже едва ли даст нам какую-то существенную информацию. Мы можем предположить, что Бобо – это женщина (благо, все прилагательные и глаголы рядом с этим именем или кличкой – женского рода), но она может оказаться также домашним животным или инфантильной персонификацией боли. Явно выделяющиеся мотивы – то, за что можно зацепиться в этом цикле.

I

Бобо мертва, но шапки не долой.

Чем объяснить, что утешаться нечем.

Мы не приколем бабочку иглой

Адмиралтейства – только изувечим.

По первой строке можно предположить, что смерть Бобо не так уж трагична, во всяком случае, не является поводом обнажить головы. Вторая строка интересна тем, что слово «что» в разных вариантах используется в ней трижды: в начале и конце строки соответственно в виде относительного и отрицательного местоимения в творительном падеже, посередине строки – как союз. Видимо, уже здесь Бродский задает тему, оказывающуюся впоследствии главной, – амбивалентное объединение чего-то и ничего, наполненности и пустоты. Поэтому и строчка идет от поисков чего-то («чем объяснить») к утверждению ничего («утешаться нечем»), и оба эти местоимения держатся на нейтральном союзе-омониме (вроде бы и слово, но лишенное лексического значения), как ведра на коромысле. При сопоставлении первой и второй строк можно сделать следующий вывод: смерть Бобо, с одной стороны, не слишком серьезное происшествие, с другой – катастрофа, оставляющая автора безутешным. Эффектный образ, возникающий в третьей и четвертой строках, работает на то же. Бабочек в коллекции прикалывают иглами (булавками), шпиль Адмиралтейства – тоже игла, хотя бы и метафорическая, но попытка приколоть этой иглой бабочку на том основании, что мертвые бабочки прикалываются именно иглами, была бы некорректной, так как бабочка и адмиралтейский шпиль несоразмерны. Столь же несоразмерны великая скорбь и ничтожная потеря, и их несоразмерность может привести только к тому, что условная бабочка будет изувечена, и это тоже амбивалентный акт – и смешной, потому что нелепый, и трагический. Вдобавок Бродский использует здесь перенос («иглой – Адмиралтейства») так, что сила интонационного разрыва (а другой интонационный разрыв обеспечивает тире в середине четвертой строки) сообщает строфе в целом настроение какой-то иронической отрешенности, которое поддерживается в течение всего цикла.

Квадраты окон, сколько ни смотри

по сторонам. И в качестве ответа

на «Что стряслось» пустую изнутри

открой жестянку: «Видимо, вот это».

В этой строфе возникает еще один мотив – геометрический, тоже состоящий из противопоставления – квадратов и кругов. Квадратным окнам противопоставлена консервная банка, скорее всего круглая. Само по себе это еще ничего не значит, к тому же мотив этот становится яснее только на фоне следующих стихотворений, пока же все весьма неочевидно. Можно лишь утверждать, что Бродский таким образом очерчивает пространственный мир цикла. Попробуем интерпретировать строфу. Герой стихотворения находится в поиске чего-то вокруг себя (смотрит по сторонам), но мир однообразен и плосок, в нем со смертью Бобо внешне ничего не изменилось. Объемность возможна как характеристика не внешняя, а внутренняя, но Бродский сводит внутреннее к образу пустой жестянки. То есть мир после смерти Бобо внутренне пуст. Обратим внимание на то, что в русском языке последнего полустолетия слово «жестянка» ассоциативно, но крепко связано со словом «жизнь». Автор снижает значение трагедии за счет метафорической консервной банки, но тут же возвышает банку до жизни в целом за счет устойчивой ассоциации. Столь же сложна игра и со словом «стряслось»: высокий экзистенциальный вопрос об изменениях в мире передается с помощью просторечного глагола, который к тому же буквально должен означать что-то вроде «выпало» или «опало», хотя никогда в этом значении не используется. На все эти сложности наворачивается сомнительная грамматическая конструкция, в которой оказалось слово «изнутри». Одно дело, если второе лицо стихотворения («открой» – глагол в форме 2-го лица), оно же, судя по всему, первое, открывает жестянку, которая изнутри пуста, но совсем другое, если он ее открывает изнутри, а она все-таки оказывается пустой. Кстати, оппозиция «внутри – снаружи» для цикла весьма важна. Но тут возникает такая бездна смыслов и возможностей, что лучше ограничиться только констатацией их существования.

Бобо мертва. Кончается среда.

На улицах, где не найдешь ночлега,

белым-бело. Лишь черная вода

ночной реки не принимает снега.

К пространственным характеристикам присоединяются временные и цветовые. Впрочем, слово «среда» может обозначать не только время, точнее, не только день недели, который оно, несомненно, здесь обозначает (в последнем стихотворении мы встретимся с четвергом), но и окружающее пространство. В этом смысле третья строфа подхватывает тему образовавшейся после смерти Бобо тотальной пустоты, то есть среда кончается буквально, и это значение тоже нельзя отбрасывать. Если учесть, что белый и черный цвета по-разному, но связаны в русском (и наверняка не только в русском) сознании с образами пустоты (белое – незанятое место, черное – пустой провал), то и цветовая гамма цикла становится более понятной. С другой стороны, пытаясь объяснить концовку первого стихотворения, мы натолкнемся на очевидное противоречие. На улице зима, но река не замерзла, в то время как во втором стихотворении речь идет о сильном морозе. Вполне возможно, что, увлекшись метафизикой, Бродский упустил погодные реалии.

Здесь мне хочется удариться в нестрогий жанр лирического отступления. До определенного момента я был уверен, что балтийские волны, «набегающие по две» в одном из стихотворений Бродского, делают это главным образом в целях быть срифмованными со словом «подле». «Определенный момент» наступил, когда автор этих строк попытался ловить рыбу в Финском заливе с низкобортной резиновой лодки. Волны с полной несомненностью, данной нам в ощущении, набегали именно по две. Поэтому есть основание полагать, что и здесь Бродский сколь метафизичен, столь и предметно точен, тем более что Петербург славится погодным разнообразием. Что же касается метафизической стороны вопроса, то герой оказывается в пустоте улиц и одновременно – на границе черной пустоты реки (хотя последнее соображение смущает меня своей неочевидностью), которая, конечно, не может не принимать снега, но принимает его уже не как снег, перерабатывая белое в черное. Надо отметить также и то, что герой оказывается «снаружи», на улицах, сразу после того, как демонстрирует кому-то (самому себе?) пустую «изнутри» жестянку.

II

Бобо мертва, и в этой строчке грусть.

Квадраты окон, арок полукружья.

Такой мороз, что коль убьют, то пусть

из огнестрельного оружья.

Во втором стихотворении возвращающийся с похорон герой находится еще «снаружи». Безутешная скорбь несколько смягчается, становясь грустью. К квадратам окон, наблюдаемым с улицы, присоединяются «арок полукружья». Мотив, однажды прозвучав, в дальнейшем усложняется и варьируется, и если сначала было бы произнесено сочетание «квадраты окон, арок полукружья», то полукружья уже никуда не могут деться без особых причин. Строго говоря, только по геометрическому мотиву можно утверждать, что порядок стихотворений в цикле («квадраты окон» – «квадраты окон, арок полукружья» – «воздух входит в комнату квадратом» – «на круглые глаза вид горизонта действует, как нож») изменить невозможно: сначала своего рода музыкальная тема заявлена, затем она развивается, затем раздваивается с неожиданным поворотом в случае как квадрата, так и круга.

В третьей – четвертой строках ощущение грусти вновь уравновешивается иронией, очень по характеру «бродской». Бродский вообще склонен к неожиданному взгляду на вещи – взгляду с точки зрения языка, который представлялся ему особой областью бытия. Оппозиция «холодное оружие – огнестрельное оружие» использована нестандартно: едва ли еще кому пришла бы идея согреться огнем из ствола, даже в случае сильного мороза. Казалось бы, эта мысль может существовать только в качестве шутки, но, на наш взгляд, все сложнее: Бродский то ли обнажает противоречие между языком и бытием (то, что должно греть, в действительности убивает), то ли возвращается к амбивалентным корням языка (огонь дает жизнь и в то же время смертельно опасен). Кстати, четвертая строка этой строфы – единственный случай четырехстопника в цикле. Нарушение существенной для цикла монотонности связано, видимо, с внезапностью для читателя самой мысли и скоростью полета пули.

Прощай, Бобо, прекрасная Бобо.

Слеза к лицу разрезанному сыру.

Нам за тобой последовать слабо,

но и стоять на месте не под силу.

Во второй строфе резко противопоставлены по интонации друг другу первая и вторая строки, за счет иронической второй напрочь уничтожается сомнительный пафос первой. Вторая строка – тоже образец именно языковой иронии. Кулинарное сочетание «сыр со слезой», не имеющее, конечно, в виду прямого значения слова «слеза», и фразеологизм «к лицу», в котором значение собственно лица тоже потеряно, сталкиваются с тем, что естественное место слезы – на лице. В результате, можно сказать, сыр обретает у Бродского свое лицо (надо полагать, круглое, получающееся при разрезании цельной головы), что и производит искомый комический эффект. С другой стороны, утверждение «слеза к лицу разрезанному сыру» – смысловая вариация на тему «шапки не долой» и является также характерным для Бродского проявлением стоицизма, в данном случае речь идет об отказе от истерики при большом (или небольшом?) горе.

Целый смысловой комплекс содержат и две последние строки строфы. Антонимические корни («слабо» – «не под силу»), на первый взгляд, противопоставлены, так как между ними расположился союз «но», но на самом деле и то, и другое слово – синонимы (оба – слова категории состояния, оба принадлежат к разговорной лексике, первое даже к просторечной, оба несут значение слабости). Кроме этой игры автор предлагает развитие темы времени. То, что «мы» (видимо, те, кто провожали Бобо в последний путь) не готовы немедленно умереть (хотя в первой строфе эта возможность допускалась), не означает, что «мы» задержимся на этом свете дольше, чем полагается. Просто «мы» слишком слабы и для того, и для другого, отчего несколько страдает стоицизм, но выигрывает гуманность.

Развитие темы времени продолжит следующая строфа («Твой образ будет, знаю наперед…»), и надо сказать особо о том, что время в цикле нерасторжимо сплавлено с местом. Если здесь сочетание «стоять на месте» отнесено ко времени, то далее временная перспектива оказывается связанной с архитектурной перспективой Росси. Это, кстати, еще раз подтверждает небессмысленность утверждения, что слово «среда» в первом стихотворении используется сразу в двух значениях – времени и пространства.

Твой образ будет, знаю наперед,

в жару и при морозе-ломоносе

не уменьшаться, но наоборот

в неповторимой перспективе Росси.

Игра противоположностями продолжается и усложняется настолько, что трудно уследить за всеми ее аспектами. В строфе объединены жар и мороз, уменьшение и увеличение, прямая и обратная перспектива, а также, как только что было сказано, перспектива временная и пространственная. Все это пока (или уже) можно оставить без комментариев. Остановимся лишь на кажущемся странным образе мороза-ломоноса. Как нам кажется, он возник не только потому, что герою стихотворения было холодно, но – главным образом – потому, что знаменитая улица Росси, о которой, без сомнения, идет речь, упирается в площадь Ломоносова (посередине площади, в скверике, стоит бюст Ломоносова, а в сторону Садовой отходит улица Ломоносова). Здесь мы имеем дело не просто с предметной точностью, а с двойной предметной точностью, связанной и со временем (зима, мороз), и с местом.

III

Бобо мертва. Вот чувство, дележу

доступное, но скользкое, как мыло.

Сегодня мне приснилось, что лежу

в своей кровати. Так оно и было.

Смерть Бобо и переживания по поводу этой смерти все время сравниваются с чем-то подчеркнуто бытовым, приземленным. В первой строфе это консервная банка, во второй – сыр, в третьей – мыло. Какие свойства скорби позволили автору сопоставить ее с мылом? Очевидно, что речь идет об ускользании, нестойкости скорби. В слове «ускользание» корень имеет переносное значение, достаточно далекое от прямого, так что кажется, что сравнение корректно только с филологической точки зрения. Но оно корректно и с точки зрения психологической: попытка разделить скорбь с другим уменьшает ее груз, делает ее переносимей. Филология же обеспечивает ироническое отстранение от скорби.

Сильную иронию заключают в себе и следующие две строки, несколько напоминающие ситуацию со Свидригайловым, просыпающимся перед самоубийством из одного сна в другой. Но главный интерес в них будет представлять перемещение героя из состояния «снаружи» в состояние «внутри». Герой обрел ночлег, которого не мог найти на улицах в первом стихотворении цикла. Более того, он забирается не только под одеяло, но и глубже «внутрь» – в сон. И во сне видит не покойную Бобо, а всего лишь себя, лежащего в кровати. Можно сказать, что начало третьего стихотворения – пик авторской иронии и самоиронии (они у Бродского всегда нераздельны), дальше тон резко меняется, и хотя ирония остается, но ни разу не доходит до откровенной усмешки. Трагическое настроение побеждает.

Сорви листок, но дату переправь:

нуль открывает перечень утратам.

Сны без Бобо напоминают явь,

и воздух входит в комнату квадратом.

В строфе переплетаются следующие мотивы: временной, геометрический, пространственный (внутри – снаружи) и мотив сна как частный случай пространственного мотива. Разберем их последовательно.

Время обозначено здесь предметно – через отрывной календарь. Но никакое число не устраивает героя, так как смысл существования без Бобо сведен к нулю. Кроме того, этот уничтожающий время нуль становится началом связанного со временем, но иного числового ряда – перечня утрат. Это своего рода окошко по ту сторону бытия, кстати, окошко круглое или, во всяком случае, овальное. Так временной мотив связывается с геометрическим. Ускользающее через круглый нуль бытие «входит в комнату квадратом» через обычное окно в виде воздуха. Комната героя принимает характер какого-то промежуточного помещения между двумя мирами – посю- и потусторонним. Таким образом, к геометрическому мотиву присоединяется пространственный. Положение героя во времени и пространстве – это и положение между кругом и квадратом. Неудивительно, что здесь возникает мотив сна, так как и сон – промежуточное положение между явью и небытием. Однако этим значение сна не исчерпывается. Сон – это всегда нечто лучшее, очищенное по сравнению с явью; сны, в которых нет Бобо, ничем не отличаются от яви и не становятся для героя спасением, пристанищем, где можно спрятаться от страшной правды.

Бобо мертва. И хочется, уста

слегка разжав, произнести «не надо».

Наверно, после смерти – пустота.

И вероятнее, и хуже Ада.

Эта строфа кажется ясной и не требующей пространных комментариев. Впрочем, кое-что все-таки надо отметить. Например, употребление слова «уста» – архаизма, относящегося к высокому стилю, – способствует закреплению трагической интонации. Существительное «пустота» тоже возникает не случайно. Его тень (в качестве признака – вспомним жестянку, «пустую изнутри») уже мелькала в первом стихотворении. Если там пустота была содержанием использованной консервной банки, то здесь она стала содержанием метафизического нуля-небытия. Пожалуй, в нуль превратилась именно жестянка. Трудно сказать, идет ли здесь речь о пустоте вообще после смерти человека, скажем, героя или автора, то есть пустоте вместо человека, или о пустоте бытия героя без Бобо. Упоминание Ада, причем с большой буквы (явная отсылка к Данте, который действительно появится в заключительном стихотворении), противопоставленного пустоте, видимо, свидетельствует в пользу первого варианта.

Пустота, к которой сводится и в которой уничтожается (точнее было бы сказать – перерождается) весь клубок мотивов, становится ключевым образом цикла. Прежде чем перейти к последнему стихотворению, обратим внимание, что всего в цикле это существительное звучит трижды и всегда стоит в конце строки, то есть особо выделяется рифмой. Но к этому нам предстоит еще вернуться, так как и рифмующиеся с «пустотой» слова тоже, похоже, подобрались не случайно.

IV

Ты всем была. Но, потому что ты

теперь мертва, Бобо моя, ты стала

ничем – точнее, сгустком пустоты.

Что тоже, как подумаешь, немало.

Людям, выросшим в Советском Союзе, не надо объяснять, что эта строфа представляет собой перефразированную строчку из «Интернационала» («Кто был ничем, тот станет всем»). Переворачивание популярной некогда формулы рождает совершенно новые смыслы, частично связанные с пародируемым объектом, частично очень далекие от него. Первая половина цикла может настроить читателя так, что он и вправду решит, что Бобо – ничто. Более внимательное чтение приводит к обратному выводу. Ничто не может утешить героя в первом стихотворении, образ Бобо увеличивается согласно правилам обратной перспективы во втором (стоит напомнить, что византийская и русская иконопись существует в системе обратной перспективы), потеря Бобо превращает время и пространство в ничто в третьем. Бродский как бы противопоставляет целому строю жизни что-то небольшое, неважное, достойное лишь иронии, но делает это что-то более важным и значимым, чем мир с вывеской «Интернационала». Это один план рассуждений, который, возможно, привел бы нас к сомнительному соотнесению образа Бобо с Россией (цикл-то пишется в 1972 году – году эмиграции Бродского) и превращению «Похорон Бобо» в заурядную басню с недостойной Бродского аллегорией. Другой план рассуждений ближе к метафизике жизни и смерти. Умирая, Бобо не перестает быть, а становится «сгустком пустоты», подобным пустоте консервной банки. Эта пустота, глубоко запрятанная в центр мира, перманентно находящаяся внутри, обессмысливает сам мир, лишает его реального содержания. Ведь Бобо была всем, а что станет с миром, оставшимся без всего? Пожалуй, есть еще третий, совсем уж пародийный план, связанный с фразой А. Григорьева «Пушкин – наше все», но рассуждения на эту тему не кажутся перспективными.

Бобо мертва. На круглые глаза

вид горизонта действует, как нож, но

тебя, Бобо, Кики или Заза

им не заменят. Это невозможно.

Перед концовкой Бродский еще раз начинает играть «на понижение». Неожиданная каламбурная рифма и появление Кики и Заза, вносящих своими именами легкомысленный дух кафешантана, казалось бы, могут свести глубокую печаль к шутке, но это не так. Собственно, та же рифма «нож, но – невозможно» скорее обозначает ранимость глаза (созвучие разрезано, как глаза – горизонтом), а за счет интонации, идущей вразрез со словесным наполнением, фигура Бобо на фоне необязательных Кики и Заза выглядит подчеркнуто трагично.

В этой строфе последний раз звучит повтор «Бобо мертва», завершается геометрическая тема, и завершается она своего рода убийством. Оружие, на этот раз холодное (нож), вновь возникает в тропе – на уровне сравнения. Смотреть на мир без Бобо равносильно самоубийству. Единственная альтернатива – обратиться к пустоте, в которой пребывает Бобо. Мы вправе ожидать завершения и других мотивов: цикл сворачивается на наших глазах, уходя в пустоту, как в точку сингулярности. И в последней строфе, доводя читателя до пределов безнадежности, Бродский вдруг взрывается совершенно новой темой – темой творчества.

Идет четверг. Я верю в пустоту.

В ней как в Аду, но более херово.

И новый Дант склоняется к листу

и на пустое место ставит слово.

Тему времени едва ли можно назвать завершенной: никакой семантики завершенности четверг не несет, это просто одна из точек на линии времени (впрочем, четвергу самое место в четвертом стихотворении). Но она (эта точка) вовсе не существенна по сравнению с тем, что происходит между автором и пустотой, в которую автор сходит, как Данте в ад, спускаясь при этом столь низко, что приходится прибегать к максимально низкой в языке лексике – матерной брани. Появление ненормативного слова как сильнодействующего лексического средства возможно в цикле только в последней строфе последнего стихотворения, иначе удар будет нанесен вхолостую[16]. Но рядом с глубиной падения – лексическая и содержательная высота. Имя Данте использовано в архаической форме, которая была в употреблении во времена Пушкина и уже в Серебряном веке воспринималась как изысканное стилизаторство и знак высокого стиля. В последней же строчке идет прямая аллюзия на начало Евангелия от Иоанна (вообще интересен сам ход аллюзий в четвертом стихотворении – от «Интернационала» к Евангелию), и это сообщает циклу новый смысл: пустота – поле деятельности творца, слово – его орудие, смерть Бобо – пространственно-временная точка между мирами, предшествующая мигу творения.

Наконец, надо сказать несколько слов о рифмах к столь важному для Бродского понятию пустоты. Их, как уже отмечалось, три: «уста – пустота», «что ты – пустоты» (именно так, потому что здесь рифма составная и за счет этого глубокая), «пустоту – листу». Все эти рифмы – смысловые. Достаточно очевидно, что «уста» и «лист» семантически связаны с понятием слова – устного и письменного, а «ты», то есть Бобо, служит великим поводом и точкой отсчета творения. И разумеется, творчество понимается Бродским шире, чем творчество литературное, иначе не возникло бы отсылки к сотворению мира по Иоанну.

Хочется закончить статью цитатой из «Монологиона» Ансельма Кентерберийского: «…Если нечто было создано из ничего, это ничто было причиной того, что (нечто) из него было создано». Ансельм выводил из этого тезиса доказательство бытия Бога; Бродский демонстрирует нам, как действует этот алгоритм в поэзии.

О языке современной поэзии, или Кому на самом деле достался сыр

Язык современной литературы радует одних и возмущает других, рассматривается в аспекте чисто филологических и острых социальных проблем. Попробуем поговорить об этом на примере одного весьма характерного произведения.

Стихотворение Вячеслава Лейкина «Монолог» (В. Лейкин. Одинокий близнец. СПб., 2011. С. 281) построено на смешении языковых знаков различных эпох. То есть слова и словесные блоки последних двух столетий свободно сменяют друг друга, образуя игру языковых пятен. Попробуем проследить, что именно автор использует в качестве поэтического материала и как словесная мозаика становится эстетическим фактом.

Текст начинается с почти нейтрального названия. Впрочем, нейтральным (то есть как бы ничего дополнительно не сообщающим) название, конечно, не является. В дело идут коннотации, связанные с театром, с одной стороны, и с эстрадой – с другой. Театральный монолог – это субжанр, часть драматической композиции; герой либо обращается с монологом к другим героям, либо мы имеем дело с внутренней речью. Эстрадный же монолог – это жанр, обращенный к публике, подразумевающий в самом себе ее наличие. Так, например, монолог городничего в «Ревизоре» представляет собой переходную форму от театра к эстраде за счет знаменитой реплики «Над кем смеетесь?», разрушающей эффект «четвертой стены». В любом случае, прочитав название «Монолог», мы (публика, читатели) уже знаем, что произноситься он будет персонажем, что это стилизация.

Вторым знаком, на этот раз пунктуационным, становится многоточие. Теперь мы знаем также и то, что это отрывок. Эстетика незаконченности, отрывочности – это наследие романтизма. В антиромантическом «…Вновь я посетил» Пушкин начинает с этого знака, чтобы в дальнейшем преодолеть романтическую эстетику; у Пушкина знак романтизма приобретает другое значение. Текст становится звеном в цепи других текстов, человек – звеном в цепи поколений. То, что служило знаком неприятия мира, отталкивания от него, становится знаком его приятия и добровольного включения в мировой порядок. У Лейкина многоточие – часть загадки, которую мы будем разгадывать по меньшей мере в течение двух строк, пока не поймем, что перед нами – монолог крыловской вороны. То есть персонажа, и персонажа, живущего в нашей культуре как раз на грани театра (что там читают на экзамене в театральный вуз?) и эстрады (впрочем, сейчас уже трудно представить эстрадное чтение басни Крылова, разве в качестве пародии). Крыловские басни в ХХ веке постепенно перешли в арсенал школы, будь то общеобразовательная или театральная – неважно. Правда, в общеупотребительном языке еще держатся несколько идиоматических выражений из наиболее популярных текстов, но любое их употребление неминуемо связано с воспоминанием о школе.

Итак, первые три строки:

…Ума не приложу,

За что мне бог послал. Должно быть, внял,

А может, просто перепутал с мышью.

Между делом надо сказать о белом пятистопном ямбе, тоже служащем жанровым знаком: этот размер отсылает нас либо к постромантической философской лирике (то же «…Вновь я посетил…»), либо к трагедии, в которой, как известно, без монологов не обойтись. Но главным знаковым материалом становится материал словесный. Так, «ума не приложу» относится к разговорному, но явно устаревшему пласту; глагол «внял» – из арсенала высокой лексики, а сочетание «просто перепутал» вновь разговорное, но на этот раз вполне современное. Вводные «должно быть» и «а может» тоже имеют отношение к разговорному стилю, но первое звучит несколько торжественнее второго. Явной амбивалентностью отличается глагол «послал»: в использованном сочетании «бог послал», представляющем собой узнаваемую цитату из Крылова, который и сам употребил это сочетание как сложившийся языковой штамп (именно здесь мы понимаем, что речь о вороне, то есть речь произносится вороной), мы видим разговорную речь двухсотлетней давности, но и современное сленговое значение этого слова также проступает. Последний эффект частично возникает из-за недоговоренности: глаголы «послал» (что?) и «внял» (чему?) требуют дополнений, а их нет. В результате уже в первых трех строчках мы получаем комический эффект от смешения стилей и неожиданного узнавания (см. соответствующее место еще в «Поэтике» Аристотеля).

Комический эффект становится откровенно фарсовым уже в следующих строчках:

Короче, пролетаю по нужде,

Смотрю – лежит. Попробовала – он.

На дерево буквально взгромоздясь,

Я мысленно обкаркалась от счастья,

А вслух молчу. Откуда ни возьмись,

Канает мимо дедушка Крылов,

Известный аматер насчет пожрать

И поиграть на скрипке в голом виде.

Главное ощущение, складывающееся от этого фрагмента, то, что он исполнен низким, сленговым языком. Оно возникает оттого, что здесь действительно много сленговых и полусленговых элементов: вводное слово «короче», соответствующие коннотации в сочетании «по нужде», разговорное «смотрю», слово-паразит «буквально», глагол из области уголовного арго «канает» и оборот «насчет пожрать», обе части которого относятся к низкому разговорному стилю… Но есть и элементы совсем другого характера. Это еще одна узнаваемая цитата – деепричастие «взгромоздясь», встретившееся в русской литературе, кажется, единственный раз и оттого ставшее окказиональной формой им. И. А. Крылова, неологизм «обкаркалась» (комический эффект возникает из-за фонетической близости к другому разговорному глаголу), старая фольклорная формула «откуда ни возьмись», детсадовский штамп «дедушка Крылов» и разговорное в среде франкоговорящей русской публики XIX – начала XX века «аматер». Весь этот арсенал работает на снижение – и не из-за грубости отдельных слов, а из-за того, что все перемешано. Перед нами языковой фарс (в духе Лейкина можно было бы сказать – языковой фарш). Впечатление усиливается от абсурдности сочетаний «мысленно обкаркалась» и «вслух молчу», и этот грамматический абсурд не случаен. Он подкрепляется и на уровне сюжета, который далее разворачивается так:

Вдруг как увидит у меня во рту,

Задребезжал, в упор наставил «Кодак»,

Скажи, мол, чииз, – ну, типа улыбнись.

А клюв – довольно жесткая система,

Им и захочешь, а не улыбнешься,

Тем более, когда внутри полно…

Тут начинается игра фантазии, в смысле (или отсутствии такового) которой надо разбираться. Во-первых, спад интереса к культуре прошлого (например, к литературе) совпал почему-то с ростом интереса к персоналиям. С парохода современности оказались сброшены книги Пушкина, Достоевского и Толстого, но публика со страстью обратилась к их биографиям. И в этих биографиях наши знакомцы заговорили на новом – не своем, а нашем языке. Симптоматичным кажется появление «биографических» книг с названиями типа «Последнее дело Пушкина» (название подлинное, имя автора не указываем, чтобы не делать ему рекламу). В «историческом» сериале Жуковский обращается к Николаю примерно с такой фразой: «Государь, у нас проблема». У нас и вправду проблема: язык классической литературы (в частности – поэзии) настоятельно требует перевода, его перестали понимать. Во-вторых, отдельные языковые формулы все-таки в памяти народной остаются. Но интерпретируются как-то прямолинейно. В биографическом (опять же!) фильме о Лермонтове юный Михаил Юрьевич видит эпизод, когда мальчишки кладут нищему камешек вместо хлеба или монетки; немедленно возникают стихи:

И кто-то камень положил

В его протянутую руку.

То, что было евангельской цитатой, толкуется как реальное событие, кратчайшим путем становящееся поэтическим текстом. Справедливости ради надо отметить, что подобным приемом в старину не брезговали исторические романисты (Д. С. Мережковский, например, строивший свои романы вокруг известных цитат и ситуаций), а в наше время так же строятся биографические книги и фильмы.

Именно это отношение к цепочке «индуктор – вдохновение – текст» пародирует Лейкин. Крылов с «Кодаком» наизготовку сродни персонажам стихотворения Д. Самойлова «Свободный стих», в котором Пушкин разъезжает по Петербургу на авто с крепостным шофером Савельичем. Но у Самойлова речь идет об образах и реалиях, а у Лейкина все-таки о языке. И ключевой в данном фрагменте становится строка «Скажи, мол, чииз, – ну, типа улыбнись». Вообще автор почему-то избегает слова «сыр», заменяя его то местоимением в третьем лице, то нехитрым переводом на английский, то существительным «предмет». Слово «сыр» потом прозвучит, но будет это в пародийной реплике самого Крылова-персонажа. Так Крылов не только появляется среди нас, но и начинает говорить на нашем языке. Наш баснописец – гениальный умелец по части использования и производства языковых формул – в лейкинском «Монологе» заимствует их из будущего русского языка.

Мы не видим качественной разницы между такими словами, как «аматер» и «чииз». И то и другое – вульгаризмы. С начала XVIII века они активно вторгались в язык и играли в нем важную роль. Различие только во времени, и оно (время) позволяет нам распознавать слово «чииз» как свое, а «аматер» как чужое. Интересно отметить и то, что в одной строке использованы разговорные слова по сути с одним и тем же значением («мол» и «типа»), да и вторая половина строки – перевод первой с понятного языка на предельно понятный. Таким образом, мы еще раз убедились, что тема стихотворения – язык. Приведем для прочности две цитаты из книг крупнейшего специалиста по современному поэтическому языку Л. В. Зубовой: «…Любое поэтическое сообщение – это сообщение о словах»[17]. И еще: «…Мир и язык перестали рассматриваться как система оппозиций»[18]. Это как раз о том, что происходит во фрагменте дальше. Ворона, сообщающая, что «клюв – довольно жесткая система», как бы перестает быть персонажем и становится реальной; ведь тут речь идет о птичьей физиологии, которая не может быть важна баснописцу с его привычкой эксплуатировать аллегорию и оставаться в пределах чистой литературы. А так как ворона в нормальном мире не может улыбаться (псевдопосылка о фотографирующем ворону Крылове влечет псевдовывод о том, что описанное в басне «Ворона и лисица» – выдумка, ложь; «псевдо» громоздится на «псевдо», но логика используется настоящая), то она превращается в рассказчика истинной истории, искаженной Крыловым. Такими «истинными» историями и полна сейчас биографическая литература, например, о Шекспире или гипотетическом авторе «Тихого Дона». Что же было с вороной «на самом деле»?

Ну, в общем, я пристроила предмет

Промеж суков и ну его долбать,

Аж дырки полетели… Наш Эзоп,

Сей получив решительный афронт,

Уковылял домой и тут же вставил

В очередную басню божью птаху;

Лису приплел кричать – «А сыр-то зелен!»

Ну то есть – бац! – и поразил порок.

Этот фрагмент «правды» исполнен так же, как остальной текст, и состоит из стилистической мешанины. Множество примет разговорного языка («ну, в общем», «пристроила», «промеж», «ну его долбать», «аж», «уковылял», «приплел», «бац») конфликтует с парафрастическим «наш Эзоп», строкой, которая уже в пушкинское время выглядела бы как пародия на язык XVIII века («Сей получив решительный афронт»), и аллюзией на пушкинскую оду «Вольность» («поразил порок»). Этот комический конфликт усиливается тем, что ворона, похоже, плохо знает содержание басен, путая два сюжета. Реплика «А сыр-то зелен!», выдаваемая вороной за крыловскую выдумку, становится кульминацией нарастающего в стихотворении абсурда. И наступает время развязки, особо обозначенной тем, что она зарифмована:

Да пусть его потрепывает лиру.

Другой бы вообще спустил курок.

Такие вот дела. Таков урок.

Ведь это ж сколько раз твердили миру

На все лады. А только все не впрок.

Ворона, опровергая Крылова, начинает говорить его словами, но, как кажется, лишенными содержания. Или приобретающими иное содержание? Да и что такое, собственно, содержание басен Крылова? Если верить блестящим разборам Л. С. Выготского в «Психологии искусства», целью крыловских басен является «чистый комизм», а не плоское нравоучение или однозначная (а она иной и не бывает) аллегория. То есть речь идет о художественном эффекте, достигаемом с помощью единственного материала литературы – языка. В этом смысле лейкинская ворона использует крыловские формулы ровно с той же целью.

Отчасти повторим то, что уже сказано выше: нам кажется, что в стихотворении Лейкина главным героем является фарс языка, который при более патетическом настрое можно представить как драму или даже трагедию. Классический русский язык, язык русской литературы – это уже не наш язык. Можно спорить о том, стал язык современной литературы (например, поэзии) более или менее русским, чем тот, классический, но едва ли эти споры имеют смысл (у нас нет уверенности, что они имели смысл и во времена Шишкова и Карамзина). Ясно лишь то, что он – язык русской классики – никуда не уходит, а постепенно погружается в подвал языкового сознания. Иногда обломки всплывают, перемешиваются с более поздними явлениями – этот-то процесс, как ироничный его наблюдатель и непосредственный участник, фиксирует современный поэт Вячеслав Лейкин в стихотворении «Монолог».

Верлибр как воля и представление[19]

Поэзии хочется идти в ногу со временем. Ногу оборачивают портянкой, натягивают сапог. Поэзия требует свободы. Ритм – это сапог, и для многих, считающих себя поэтами, он хуже своего испанского родственника. Рифма – гвоздь в сапоге. Все это мешает. Сядем на зеленом бережку, снимем надоевший сапог, подбитый рифмами, из портянки сделаем флаг, опустим ногу в прохладную влагу. Свобода! Уитмен связал верлибр с демократией. Сама возможность такой связи представляется спорной. Могут ли формы в искусстве соответствовать формам в общественной жизни? Насколько демократичен верлибр?

За несколько лет до Уитмена простодушный Фет гомеопатическими дозами вводит верлибр в мягкую, слегка ритмизованную ткань. Подозреваю, что красноглазому кролику, одному из героев его стихотворения «Я люблю многое, близкое сердцу…», листья травы показались бы привлекательнее демократических идеалов.

Прекрасным верлибристам Блоку и Хлебникову, известным своими демократическими симпатиями, можно противопоставить авторов также отличных верлибров Кузмина и Гумилева, которых демократами не назовешь.

Словом, содержательные связи верлибра и демократии сомнительны, еще сомнительней их формальные связи. Верлибр в ХХ в., особенно в западном варианте, явно тяготеет к элитарности. При этом псевдодемократизм формы и кажущаяся элитарность содержания стали жирной приманкой для графоманов.

Размер и рифма – органы самоуправления стиха. Они сами очищают строку от мусора, требуют нужного слова, зачастую диктуют образы, подсказывают метафорические ходы. Поэт-верлибрист, добровольно отказавшись от них, остается диктатором в пределах текста (о каком демократизме можно говорить в таких условиях?), и ему приходится самому нести ответственность за все, в том числе особо – за весомость художественного результата.

Едва ли существует единое понимание верлибра. Я почти готов принять его определение (из отличной книжки О. Овчаренко[20]) как стиха, предусматривающего смену мер повтора. Смену мер, но не их отсутствие. К сожалению, автор книги не согласна считать верлибрами стихи со свободным чередованием размерных строк, почему-то относит к верлибру некоторые полностью рифмованные стихи и не видит грани между верлибром и поэтической прозой. Впрочем, грань эта не всегда важна. Важнее антиномии «стихи – проза» становится другая антиномия – «литература – не литература».

Литературу можно определить не по степени свободы писателя, а по степени обязательности и закрепленности за своим местом каждого слова. Верлибр, чтобы оставаться в пределах поэзии, должен иметь жесткую структуру текста, обусловленную приемом или суммой приемов. Дело не в том, что я предпочитаю жестко организованные тексты, а в том, во-первых, что без приема никакого искусства не создашь, и, во-вторых, нечто, претендующее быть искусством, вряд ли будет воспринято таковым без жесткой организации. Сама возможность эстетического потребления вещи – в ее гармоничности, а не наоборот. Скажут, что для создания гармонии одной структурированности текста мало, надобно ведь и вдохновение. Вспомним, однако, пушкинскую оценку «Божественной комедии» («…единый план… есть уже плод высокого гения»). Противостоит ли вдохновение организации текста? Напротив. Вдохновение, видимо, и есть способность поэта наилучшим образом организовать текст.

Конечно, сухость этой формулы может покоробить или даже оскорбить кого-нибудь.

Обратимся к примерам. Среди современных петербургских поэтов известнейший верлибрист – Аркадий Драгомощенко[21]. Имеет смысл начать с предисловия к его книге «Небо соответствий»: «…торжество посредственности вызвало протест, результатом которого стало появление “нетрадиционалистов”, разрушителей стереотипа клише, стандарта, отрицателей дутых авторитетов и протокольных форм». И далее: «…не каноническая подчиненность и управление в синтаксических структурах, а инверсии, логические цезуры, ассоциативные связки далеких, противостоящих понятий и образов: таковы особенности письма Аркадия Драгомощенко».

Я не большой поклонник разрушителей, даже если они разрушают только стереотипы. В отличие от известного тургеневского персонажа, я не впадаю в безотчетный восторг, когда при мне говорят, что не должно признавать авторитетов. В культуре мне подозрительна сама установка на разрушение. Впрочем, вторая цитата приносит некоторое облегчение: приемы, указанные в ней, не новы; поэзия ХХ века давно уже освоила их в творчестве мастеров, далеких от разрушительных идей. Я уже не говорю об инверсии, облюбованной русскими поэтами с силлабических времен. Однако автор предисловия А. Плахов, думается, смягчает и приукрашивает реальное положение вещей. Драгомощенко пишет, сознательно ориентируясь на разрушение, а не на созидание гармонии, на дезорганизацию текста. В этом ему видится род новации. Смоделируем возможный диалог между поэтом и критиком.

Критик. Это ни на что не похоже.

Поэт. Значит, я новатор.

Критик. В этих стихах нет смысла.

Поэт. А) Вы не способны его понять.

Б) В них и не должно быть смысла.

Критик. Здесь нарушены грамматические связи, поэт плохо знает язык, на котором пишет.

Поэт. Ваши грамматические правила – для посредственностей и дутых авторитетов.

Критик. Эти метафоры не отличаются точностью.

Поэт. Это свободные ассоциации, поток сознания.

Критик. Он неуязвим и непробиваем.

Возвращаюсь к монологу. Собственно, в потоке сознания не было бы ничего дурного, но вдохновение, увы, не водит этого поэта даже за нос, иначе тексты были бы хоть как-то организованы. В этих стихах (?) случайно, необязательно все.

Идея универсального клея сползает плачем по чуду,

Кристаллическая решетка вопроса –

ответа остов сквозящий

брезжит в неосязаемом миге сдвига…

Здесь можно прерваться, а новое стихотворение начать со следующей строчки и вообще сделать любые перестановки. Например:

Идея универсального клея сползает слезой по щеке

(слюной по подбородку, соплей по губе и т. д.)

Чугунная решетка вопроса –

ответа фонарный столбик,

суслик в пустыне подвижных барханов…

Не вижу принципиального различия между этими текстами. В качестве поэзии оба они равно бессмысленны. Так забывают открытый кран, и вода течет, и раковина уже заржавела.

Есть и откровенные промашки, когда прием (инверсия) возникает спонтанно:

…в сознание входит (оно) с реверса вещи,

как провисая монетой.

Не хочу разбираться, что есть «оно», не буду останавливаться на неудачном соединении сравнения с деепричастным оборотом (хоть бы «будто» добавил), но это «как» решительно выглядит существительным во множественном числе родительного падежа. Возможно, меня обвинят в нежелании вникнуть в смысл. Утверждаю, однако, что любая попытка логически осмыслить эти стихи разрушит их. Вот законченное предложение:

Воронка живая,

В весле, сама того не ведая, бывшая,

открывается пустоте сродни семени.

Допустим, что весло в воронке наоборот дает воронку в весле (хотя зачем?[22]), но кто объяснит, почему эта воронка бывшая, экс-воронка? А чем она стала теперь? Или кем? Что сродни семени – пустота, воронка или открывается? Вопросы эти не здравы: на месте воронки мог оказаться воронок, на месте пустоты – густота, на месте семени – бремя, время, вымя и т. д.

Верлибр требует великой искусности; Драгомощенко не обладает ни ею, ни чувством меры, ни вкусом. Он просто ставит себя не вне традиций, а вне литературы вообще, уходя за пределы художества в область чего угодно.

Значит ли это, что современный верлибр невозможен? Приведу стихотворение В. Лейкина, которое, кстати, удивительно подходит к теме разговора.

Современная поэзия

Отказались от ритма

(Пьяные плясали под метроном

И напрочь отшибли стрелку).

Отказались от рифмы

(Чтобы не было, как у Пушкина).

Отказались от знаков препинания

(Препинание при этом усугубилось).

Почти отказались от мысли

(Лишенная возможности

Быть пропетой и протанцованной,

Лишенная удовольствия быть опознанной

В превосходных созвучиях:

Тоски-тиски, жизни-тризне, друга-туго,

Мысль сама отказалась от их торопливых услуг).

Осталась метафора –

Напыщенно-распущенная,

Ошалевшая от вседозволенности,

Вывернутая наизнанку

банальность.

В отличие от текстов Драгомощенко, здесь значительно труднее, если вообще возможно (склоняюсь к тому, что невозможно), переменить или даже переставить слова. Во-первых, текст безупречно организован в смысловом отношении. Во-вторых, он строится на ряде приемов, требующих от текста жесткости; структура стиха становится кристаллической. Мы найдем здесь параллелизм, внутренние рифмы, аллитерацию. Получилась своего рода маленькая лекция о том, как не надо писать верлибры, и пример того, как надо это делать.

Но не посоветую никому писать верлибры на манер Вячеслава Лейкина: этот поэт слишком узнаваем в своих свободных стихах, слишком легко поддаться этой интонации, раствориться в ней, не создавая, а всего лишь имитируя верлибр.

Итак, я требую от современного верлибра того, что в изобилии мы встречаем в жизни: жесткости. Она может быть обусловлена цельностью образа, точной, полной содержания метафорой, но не «вывернутой наизнанку банальностью». Я не жажду рационализма, не отрицаю роли интуиции. Напротив, метафора – самый иррациональный из тропов.

Как действительно свободный человек, понимающий меру своей ответственности за все, автор верлибров должен понимать меру ответственности за текст. Поднявший штангу верлибра должен быть геркулесом. Верлибр – труднейший способ писать стихи. Поэту слабому верлибр противопоказан: мнимая свобода развращает и уничтожает слабый талант.

Верлибр не стоит вне русской поэтической традиции, как раз традиция русского верлибра – из самых старых (ее возводят к Сумарокову). И все же вряд ли верлибр в русской поэзии в обозримое время станет первенствующим, как в западных литературах. Наши рифмы и ритмы далеко не исчерпали еще своих возможностей.

В сущности, для того чтобы говорить об исчерпанных возможностях, их надо исчерпать – для себя, а затем уже искать счастья в верлибре, осознанном как внутренняя необходимость.

Часть II

Н. В. Гоголь и птица-тройка Анализ лирического отступления

Не будем распространяться о лирических отступлениях в эпосе вообще как своего рода жанре; заметим лишь, что лирические отступления Гоголя в поэме «Мертвые души» часто вырастают из размышлений и ощущений Чичикова. Чувствовал ли автор какое-то родство со своим героем? После провала «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголь сравнивал себя с Хлестаковым. В «Мертвых душах» он говорит и о связи каждого русского с Чичиковым (об этом пишет в книге «Петербургские повести Гоголя» В. М. Маркович). И похоже, именно неудавшееся воскресение Чичикова надломило Гоголя. Можно сказать, Гоголь погиб, пытаясь спасти Чичикова.

Обратимся к знаменитому отступлению в конце первого тома поэмы. Оно плавно вырастает из повествования. После фразы «Чичиков только улыбался, слегка подлетывая на своей кожаной подушке, ибо любил быструю езду» автор нажимает невидимую миру кнопку и переключает читателя в план, где Чичикова как бы и не существует. «И какой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: “черт побери все!” – его ли душе не любить ее?» Чичиков, несомненно, человек русский, и это (то есть то, что он человек и притом русский) объясняет все его неудачи. Трижды в первом томе терпит Чичиков поражение, и все три раза связаны с его человеческими слабостями и вообще со способностью увлечься, расслабиться. Именно в возможности этих поражений Гоголь бережно хранит зерно будущего воскресения «подлеца». Чичиков еще (?) не умеет быть дьявольски безошибочной машиной обогащения, и это дает надежду. Кроме того, наблюдательность, чувство языка (вспомним, как Чичиков восторгался метким народным прозвищем Плюшкина), общий строй переживаний – все это роднит Чичикова с любым русским, в том числе и с Гоголем (снова см. Марковича). Конечно, не все, что мы увидим дальше, относится к строю чувств и мыслей подлеца Чичикова, но есть ли отчетливая граница между ним и автором? Она точно не проходит перед предложением «И какой же русский не любит быстрой езды?», потому что здесь нет даже нового абзаца, но есть союз «и», который не разделяет, а связывает. И нельзя сказать, что Чичиков не слышит в тройке ничего «восторженно-чудного» и не чувствует, как «неведомая сила» подхватывает его к себе «на крыло» – тут уже возникает «птичий» образ, – а дальше и подавно нет никакого явно выраженного фазового перехода.

Однако отвлечемся от Чичикова, как отвлекается от него как бы забывший о герое автор, и проследим за изменениями, происходящими на наших глазах с самой тройкой. Сначала это, несомненно, тройка Чичикова, и управляет ею Селифан. Но уже в длинной фразе, начинающейся «Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе…» и заканчивающейся так: «…только небо над головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны», Чичиков и Селифан потерялись. В дело вступает «неведомая сила» гоголевских гипербол, проза почти становится стихом, и перед нами уже обобщенная тройка. И хотя слово «крыло» и на разные лады повторяемый глагол «лететь» уже названы, но речь пока идет о тройке, скачущей по земле. Впрочем, и сама земля не без странностей. После волшебного «черт побери все!» она превращается в территорию иррационального, где в «пропадающей дали» «не успевает означиться пропадающий предмет». И уже в следующем предложении появляется «птица тройка». «И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьем с одним топором да долотом снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик». Отметим употребление в самом прямом значении сочетания «дорожный снаряд», которое, хотим мы или нет, влечет вроде бы посторонние артиллерийские коннотации (впрочем, учитывая скорость и характер движения, сметающего все на пути, не такие уж посторонние). В эпическом ямщике «не в немецких ботфортах» мы можем узнать или не узнать убогого Селифана; в колесах, чьи спицы «смешались в один гладкий круг», можем узнать или не узнать то колесо, возможности которого доехать до Москвы и Казани обсуждают два придурковатых мужика на первой странице поэмы. Но мы не можем не держать в уме тот образ, с которого начались волшебные превращения тройки. А наша птица уже «пылит и сверлит воздух» и готова к следующему превращению – главному. «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься?» Итак, тройка сравнивается с Русью? Нет, Русь сравнивается с тройкой, и тройка становится символом Руси. Но она к тому же и «божье чудо» (совсем абстрактный образ), и «молния», «сброшенная с неба». Вполне обычная изначально кибитка, запряженная прозаическими лошадьми, все больше тяготеет к абстракции и чистой геометрии, которая у Гоголя как-то уживается с образной конкретностью мифа: «Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? (Аналог стоглазого Аргуса? – В. П.) Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится вся вдохновенная Богом!..» Нет возможности грамматически разобраться, кто мчится «вдохновенная Богом» – то ли тройка, то ли русская земля (скорее – последнее). Пока тройка рвет в куски воздух, Гоголь пытается уйти в метаисторический прорыв, понять смысл и назначение истории России и задает свой знаменитый вопрос: «Русь, куда ж несешься ты?»

И тут самое время вернуться к Чичикову. Шукшин в рассказе «Забуксовал» выводит персонажа, которому становится ужасно обидно, что Русь-тройка везет жулика Чичикова и это перед ним «постораниваются… другие народы и государства». Сельскому учителю, к которому со своим новым пониманием Гоголя приходит этот персонаж, особенно нечего противопоставить такой неожиданной для него мысли, кроме не слишком убедительного утверждения, что Гоголь так не думал. В конце концов, текст говорит сам за себя. Если бы читатель имел право понимать только то, что имел в виду автор, а не то, что потенциально заложено в тексте, книги едва ли переживали бы одно – два поколения, как это и бывает со средней литературой, лишенной потенциала разворачивания новых смыслов во времени. По-настоящему художественный текст со временем только обогащается за счет проявления этих новых смыслов.

Гоголь взвалил на свои плечи непосильный груз эпопеи об исторических судьбах России. И в конце первого тома «Мертвых душ» он пытается поговорить уже не с читателем, а с самой историей. Судьба этого разговора сложилась примерно так же, как судьба разговора Дон Жуана со статуей Командора. Дон Жуан провалился непосредственно в ад. Гоголь, стоя на территории ада (первая часть поэмы, как известно, и была задумана как аналогия «Ада» Данте), проваливается в безумие. Дело в том, что история ему ответила, но не при его жизни и даже не при жизни Шукшина, попытавшегося прочесть в концовке первого тома именно то, что там написано. Думается, история ответила Гоголю уже в наше время, когда чичиковщина – впервые в русской истории почти на законных основаниях – восторжествовала. Чичиков ведь и есть тот новый русский герой, который сидит в тройке. Правда, народы не очень-то торопятся постораниваться, оказавшись на пути его стремительного движения. Зато он сам вполне упоен этим движением. И какой же русский не любит быстрой езды?

Я никак не настаиваю, что подобное прочтение этого эпизода – единственно возможное. Шукшинский герой, например, решил не посвящать в свои сомнительные мысли сына. Но сейчас гораздо более жесткое время. И трагический диалог Гоголя с историей теряет чисто литературоведческий интерес, приобретая невиданную актуальность: ведь это нашим детям предстоит решать, какую роль выбирать в бешеном движении тройки, кем быть – Чичиковым, Селифаном или в испуге остановившимся пешеходом?

Портретная галерея

1

Романтический герой. Портрет Печорина

В нашу задачу не входит детально исследовать изменения в описании внешности Печорина на протяжении всего романа или сопоставить портрет Печорина с портретами других героев, так или иначе связанных с ним, например Ставрогина из романа Достоевского «Бесы» (впрочем, к сопоставлению с Павлом Петровичем из «Отцов и детей» мы прибегнем в другой статье); достаточно будет разобрать капитальный портрет Печорина из «Максима Максимыча». В небольшой новелле этот портрет занимает приблизительно 15 процентов объема. Это единственная возможность посмотреть на Печорина «вживую», то есть глазами самого рассказчика, а не в пересказе. До этого мы узнаем о том, как выглядит Печорин, из уст Максима Максимыча, который едва ли может быть полноценным свидетелем. Он прекрасный рассказчик, но отсутствие рефлексии и психологическая зависимость от Печорина лишает его возможности дать толкование внешности своего товарища; Печорин для него лишь загадка. В дневнике же Печорина мы, естественно, найдем все что угодно о герое, но только не его портрет. Поэтому сосредоточимся на полуторастраничном описании, принадлежащем ближайшему к автору персонажу – рассказчику, обладающему склонностью к рефлексии и в какой-то степени равному Печорину социально и интеллектуально.

«Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической руке, и когда он снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев».

Из этого довольно продолжительного предложения читатель может извлечь следующее. Во-первых, Печорин состоит из контрастных черт (здесь представлена оппозиция «сила – слабость», о чем говорят «широкие плечи» и «худоба бледных пальцев»). Во-вторых, он аристократ. Об этом нам уже сообщили трижды (выражение «разврат столичной жизни» может относиться прежде всего к аристократии, потому что столичным жителям других слоев – Евгению из «Медного всадника» или Акакию Акакиевичу – явно не до разврата; сочетание «порядочный человек» на тогдашнем языке означало «человек из высшего общества», «комильфо»; наконец, «аристократическая рука» комментариев не требует), а впоследствии еще сообщат не раз. В-третьих, наш герой – натура страстная и в то же время рефлексирующая. В общем, «бури душевные» его не миновали. Все это должно сформировать такое же отношение читателя к Печорину, как у Максима Максимыча, – смесь сочувствия, симпатии и своего рода восторга, как перед высшим существом. Далее Лермонтов продолжает в том же духе, выдерживая эти три линии. Проследим, с какой степенью настойчивости он это делает.

«Его походка была небрежна и ленива, но я заметил, что он не размахивал руками – верный признак некоторой скрытности характера». «Небрежность» походки может свидетельствовать о равнодушии к окружающему миру (это подтверждается отношением Печорина к Максиму Максимычу) и отсутствии концентрации; «скрытность характера» предполагает совсем другой тип взаимодействия героя с миром – еще один контраст, который автор никак не объясняет, отделываясь фразой о том, что он не хочет заставлять читателя слепо верить его наблюдениям и выводам.

«Когда он опустился на скамью, то прямой стан его согнулся, как будто у него в спине не было ни одной косточки; положение всего его тела изобразило какую-то нервическую слабость; он сидел, как сидит Бальзакова тридцатилетняя кокетка на своих пуховых креслах после утомительного бала». Снова контраст: по «Бэле» мы уже знаем о несгибаемой воле Печорина, которой не могут противостоять самые сильные люди (например, Казбич или Бэла), а рассказчик показывает его совсем другим – безвольным, буквально – бесхребетным. Вслед за сравнением Печорина с бальзаковскими героинями нам сообщают, что «в его улыбке было что-то детское», «его кожа имела какую-то женскую нежность». Вкупе с утверждением о трудноопределимости возраста Печорина (от двадцати трех до тридцати лет) это дает еще две оппозиции – «мужественность – женственность» или, как вариант, «брутальность – изнеженность», а также «зрелость – инфантилизм». «По долгом наблюдении» рассказчик замечает морщины на лбу Печорина, которые едва ли украсили бы женщину и инфернально выглядели бы у ребенка, но герою они придают особую привлекательность. Печорин полон притягательных противоречий даже на физическом уровне: у него светлые волосы, но черные брови и усы и карие глаза.

Теперь об аристократизме. Вообще говоря, выделение в портрете трех линий весьма условно, так как одни и те же детали работают «по совместительству» на все сразу; но в методических целях это может оказаться удобным. Итак, Лермонтов продолжает напоминать читателю, что Печорин – аристократ. В ход идут и сравнение с бальзаковской кокеткой (включаются ассоциации, связанные с высшим светом), и «бледный, благородный лоб», и сочетание светлых волос и черных усов – «признак породы в человеке», и то, что герой «имел одну из тех оригинальных физиогномий, которые особенно нравятся женщинам светским». Итого за полторы страницы семь раз различными способами до читателя доводится информация об аристократизме героя.

И наконец, о душевных бурях. Наличие необъясненных противоречий в облике героя уже говорит о том, что разгадка кроется во внутренней его расколотости. Еще Максим Максимыч в «Бэле» недоумевает, как может неутомимый и бесстрашный охотник на кабанов вздрагивать от скрипнувшего ставня. Для рассказчика же очевидно: «бури душевные» объясняют все. Он не видит героя в «минуты гнева или душевного беспокойства», но предполагает, что в такие моменты морщины на его бледном лбу обозначаются «гораздо явственнее». Кроме того, исследуя глаза героя, рассказчик делает интересные выводы: «Во-первых, они не смеялись, когда он смеялся! Вам не случалось замечать такой странности у некоторых людей?.. Это признак – или злого нрава, или глубокой постоянной грусти. Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его – непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если бы не был столь равнодушно спокоен».

Сохранившиеся мемуарные свидетельства о тяжелом лермонтовском взгляде, который невозможно было выдержать, заставляют предположить, что автор не пожалел для героя собственных глаз. Некоторые другие черты Лермонтова (например, значительная физическая сила при маленьком росте, большой лоб) тоже попали к Печорину. Из этого частичного сходства (оно не могло быть полным, потому что внешность Лермонтова вовсе не была привлекательной), разумеется, нельзя заключить, что психика человека Лермонтова и персонажа Печорина идентична – хотя бы потому, что психическая структура персонажа фиктивна. Однако рассказчик знает о Печорине больше, чем может увидеть. Он не видел, как Печорин смеется. Чуть позже Печорин на глазах рассказчика один раз улыбнется Максиму Максимычу, но это не назовешь смехом. Представить же, что герой, пока рассказчик за ним наблюдал, продемонстрировал, как на репетиции, все свои ужимки, немыслимо – сцена романтического наблюдения опустится на уровень фарса. На основании детали, которую рассказчик не мог видеть, он строит гипотезу о «злом нраве» или «глубокой постоянной грусти», присущих Печорину. То, что первое имеет отношение к печоринскому демонизму, а второе его почти не покидает, мы убеждаемся из повествования, но никак не из прямого наблюдения рассказчика. Впрочем, Лермонтов прекрасно понимает, что он делает: преждевременные выводы, не вытекающие из знания читателя о герое, подогревают читательский интерес к нему, а интерес этот уже должен удовлетвориться дневником Печорина. То же самое достигается и всем пассажем о взгляде. «Холодный» блеск глаз и «равнодушно спокойный» взгляд либо делают сомнительными выводы о «бурях душевных», либо заставляют вернуться к тезису о скрытности героя. Читатель чувствует в герое вызов, ему хочется разгадать этого таинственного Печорина – загадочно противоречивого аристократа, глубоко скрывающего неведомые страсти, так очевидно прорисованные в его портрете. Кстати, «страстность – бесстрастие» становится последней оппозицией в портрете Печорина, созданном лукавым рассказчиком с подачи автора.

Стоит ли говорить о том, что все три составляющих – контрастность черт, аристократизм и таинственность, за которой прячется трагедия, – черты героя романтического. Ну а «женщинам светским» всегда нравились именно романтические герои, недаром на всем протяжении романа Печорин оказывается главным героем-любовником, и обаяние его распространяется, кстати, не только на женщин светских (Веру, Мери), но и на горянку Бэлу и простую казачку Настю в «Фаталисте». Не ловит ли Лермонтов читателя на примитивный крючок любопытства ко всему необычному? Может быть. Но «может быть и то», что игра сложнее. Пушкинский Онегин, изживая взгляд на себя как на романтического героя, становится человеком и возрождается к жизни, слезам и любви. Лермонтовский Печорин, не умея отказаться от романтического взгляда на себя (а это тот самый взгляд, который навязывает нам рассказчик, признаваясь попутно, что навязывать его не собирается, но читателю некуда деваться), последовательно уничтожает в себе человека, лишая себя любви, слез и, наконец, жизни. Это своего рода анти-Онегин. И в новелле «Максим Максимыч» мы видим не просто романтического героя, а мертвого героя; истинный же дальнейший интерес читателя сведется к истории его умирания, так как о его физической смерти нам сообщат через четыре страницы. Впрочем, формулировка концепции романа несколько выходит за рамки анализа портрета главного героя.

2

Неромантический герой. Портрет Обломова

Классический русский роман начинается с описания главного героя. Можно сказать, что из всех классических русских романов «Обломов» – самый классический, своего рода норма и образец. Перед тем как приступить собственно к анализу первых страниц романа, на которых портрет героя и располагается, позволим себе небольшое отступление о русском реализме.

Во-первых, перечислим черты, наличие которых позволяет отнести произведение к числу реалистических. Следуя принципу необходимости и достаточности, выделим три такие черты.

В реалистическом произведении мы сталкиваемся с типическим героем в типических обстоятельствах. Это не значит, что герой лишен индивидуальности, но он обусловлен значимыми на данный момент тенденциями жизни. Если в обществе сформирован тип маргинала, то писатель-реалист заинтересуется маргиналом (в сущности, все лишние люди, в том числе Обломов, – маргиналы и в то же время представители весьма распространенного типа). Что касается обстоятельств, то они должны быть типическими в глазах читателя. Пушкин писал «Евгения Онегина» для европейски образованного читателя, чувствующего себя в высшем свете своим. Для такого читателя обстановка, в которой воспитывался Онегин, – самая обыкновенная. Но уже для читателя среднего класса высший свет Петербурга и Москвы – настоящая экзотика, дающая повод воспринять Онегина как романтического героя (что и произошло с Татьяной).

Характер и судьба героя формируются средой его обитания, а сам герой также оказывает влияние на среду и в свою очередь формирует ее. Это «правило» можно было бы сформулировать иначе: герой дается в максимальном количестве связей с окружающим миром. Если эти связи выходят за пределы естественного, это не значит, что перед нами не реалистическое произведение. Фантастика реализму не помеха, что доказывают примеры Гоголя и Достоевского. Романтический герой всегда противопоставлен среде и как бы парит в безвоздушном пространстве: романтизм отменяет закон тяготения, который должен быть учтен писателем-реалистом.

Герой не остается внутренне неизменным в течение всего произведения, он дан в развитии. К умению показать внутренние изменения героя писатели шли долго. Онегин и Татьяна меняются, потому что перестают быть картонными фигурами и к концу романа становятся полноценными реалистическими героями. В Ленском потенциала равновесной перемены нет, и он должен погибнуть. В «Мертвых душах» есть только два героя с «историей» – Чичиков и Плюшкин. Остальные представляют собой намертво приколоченные к стенке повествования силуэты, их даже представить невозможно в развитии. Но и наиболее сложные герои изменяются линейно. Плюшкин постепенно из человека превращается в «прореху на человечестве», Чичиков неумолимо становится «подлецом». Попытка придать последнему более сложную траекторию во второй части поэмы – одна из причин краха всего замысла. Но уже Обломов может себе позволить график движения на манер гиперболы (схематично это выглядит так: падение – взлет – падение) и при этом смотрится весьма убедительно.

Исходя из этого, можно сказать, что русский реализм развивался в несколько этапов. Первым этапом было творчество Пушкина (с 1823 года), Гоголя (с середины 30-х годов), Лермонтова (после 1837 года, и то в определенной степени). Ими открываются и разрабатываются новые «правила» художественности, но изображение сложных внутренних движений пока остается делом будущего. Второй и третий этапы идут практически синхронно. На втором (творчество Тургенева, Гончарова, Островского) реализм входит в полную силу и одаряет литературу образцовыми произведениями. На третьем (творчество Достоевского, Л. Толстого, Салтыкова-Щедрина) учится нарушать собственные законы и приближается к пределам художественной выразительности. В четвертый период (в творчестве Чехова) метод доводится до предельного совершенства, начинаются осознанные поиски (главным образом в драматургии) новых путей.

Лирико-теоретическое отступление себя исчерпало. Приступим в его свете к теме нашего разговора – портрету Обломова.

Первое же предложение сообщает о герое тьму информации. «В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов». Известный петербургский методист Д. Н. Мурин, придерживающийся взгляда, что главная тема романа – противопоставление Запада и Востока, Гороховую улицу считает границей между ними. Невский проспект – настоящий европейский запад, Коломна (часть города за Сенной площадью) – уже русский восток. Взгляд этот кажется основательным, тем более что внимание писателя к западно-восточной проблематике в романе очевидно, что следует и из дальнейшего разбора. Гороховая также – граница социальная. Здесь живут люди среднего достатка – помещики средней руки, купцы, чиновники, снимающие квартиры в приличных доходных домах. Гончаров подает читателю знак: перед нами обычнейший герой в обычнейших обстоятельствах, один из множества. Но есть у него и индивидуальные черты. Например, он не просто спит в своей постели, а лежит в ней утром, то есть никуда не торопится; квартира у него «своя», то есть снятая не «от жильцов», как у Раскольникова, который, кстати, тоже зачастую полеживал, «думая о царе Горохе». Обломов не беден, свободен и ленив. Далее следует более пространная характеристика.

«Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока».

Этот текст надо воспринимать только в связи с портретом Манилова. Гончаров учится у Гоголя, продолжает его и спорит с ним, чуть ли не соперничает, пытаясь выполнить гоголевскую программу: «…эти все господа, которых много на свете, которые с вида очень похожи между собою, а между тем как приглядишься, увидишь много самых неуловимых особенностей, – эти господа страшно трудны для портретов. Тут придется сильно напрягать внимание, пока заставишь перед собою выступить все тонкие, почти невидимые черты, и вообще далеко придется углублять уже изощренный в науке выпытывания взгляд». Аккуратный и талантливый ученик, Гончаров тонко использует «Мертвые души», не упуская из виду и собственной задачи. У Манилова «черты лица… были не лишены приятности», Обломов также наделяется «приятной» наружностью, но без переизбытка «сахару». Манилов «большею частию размышлял и думал, но о чем он думал… разве Богу было известно», вольно порхающая мысль Обломова тоже лишена какой-либо определенности. Если эти параллели неубедительны, то через несколько страниц мы сталкиваемся с двумя-тремя развернутыми книгами, страницы которых «покрылись пылью и пожелтели»: можно не сомневаться, что это ближайшие родственники книги с «закладкою на четырнадцатой странице», которую (именно страницу, а не книгу) Манилов «постоянно читал уже два года». Даже фамилии героев похожи: почти совпадает звуковой комплекс. Но там, где у Гоголя резкая карикатура, Гончаров обходится мягкой иронией. И в следующем абзаце он прямо вступает с Гоголем в полемику.

«Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением, не лица только, а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки. И поверхностно наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: “Добряк должен быть, простота!” Человек поглубже и посимпатичнее, долго вглядываясь в лицо его, отошел бы в приятном раздумье, с улыбкой».

Учитель не увидел в Манилове души, в лучшем случае отнес ее к душам «мертвым». Ученик, «сильно напрягая внимание», душу в Обломове разглядел, да такую, что «ясно светилась в глазах». Учитель не обнаружил в Манилове никакого «задора» – ни тебе любви к борзым собакам, ни к музыке, славному обеду, картам и т. д. «У Манилова ничего не было» – фраза эта порождена, конечно, не только тем, что Гоголь не разглядел индивидуальности Манилова, но и задачей изобразить тип. Ученику же это кажется недостаточным, и он обнаруживает индивидуальность обломовской души – ее мягкость. Концовка абзаца явно пародирует гоголевские строки: «В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: «какой приятный и добрый человек!» В следующую затем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: «черт знает что такое!» и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную». Учитель предает маниловскую душу черту; ученик желает бороться за душу Обломова до конца. Это противостояние продолжится в критике: Добролюбов, обрушив праведный гнев на «байбака» Обломова, присоединится к Гоголю; Дружинин, лучше понявший Гончарова, – к гончаровскому человеку «поглубже и посимпатичнее».

Споря с Гоголем, Гончаров не стесняется использовать его приемы, вплоть до синтаксических ходов: «Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный, ни смуглый, ни положительно бледный, а безразличный или казался таким, может быть, потому, что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха, а может быть, того и другого». Сравним с фрагментом описания Чичикова: «В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод». В обоих случаях мы видим попытку обозначить трудноуловимую середину путем отсечения крайностей. Гоголя больше интересует социально-психологическое лицо героя (впоследствии эта фраза будет развернута в целое рассуждение о толстых и тонких); Гончаров уделяет внимание индивидуально-психологическому. На протяжении страницы, которой и ограничивается собственно портрет Обломова, развивается тема обломовской мягкости – главной особенности героя. Выпишем все, что относится к этой теме, выделяя нужное.

«Вообще же тело его, судя по матовому, чересчур белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось слишком изнеженным для мужчины».

«Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью».

«Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок, гибок…»

«Туфли на нем (на Обломове, а не халате. – В. П.) были длинные, мягкие и широкие…»

Если до сих пор мы отрабатывали в основном первое условие реализма – типичность героя, то здесь речь идет о соотнесении героя со средой, причем Гончаров сразу шагает значительно дальше общего места «натуральной школы», грешившей односторонним детерминизмом (вспомним тезис «среда заела», над которым иронизировал Достоевский). Тут герой влияет на среду, распространяя присущую ему мягкость на мир окружающих его вещей. По ходу романа выяснится, что внешне пассивный Обломов мощно влияет и на людей, распространяя ровный (мягкий) свет любви, заражающий бездельника Захара, безличного Алексеева, деловитого Штольца, эгоцентристку Ольгу, туповатую Агафью Матвеевну. Обломов, конечно, сотворен по образу и подобию мира Обломовки; но и сам он творит мир, наделяя его чертами своей личности. Обратим внимание на то, в каком порядке преподносится нам эта обломовская мягкость. Сначала речь идет о чисто физической особенности (мягкие плечи), затем об особенности его душевного склада (о ней читателю, впрочем, сообщили сразу, так что мы скорее находим подтверждение этой черте героя), и только потом мягкость как признак распространяется на окружающие Обломова вещи. Можно сказать, что мягкость распространяется от Обломова волнами, он является в романе центром ее излучения.

Параллельно можно проследить еще две развиваемые автором темы – бездействия и «восточности» героя.

Обломов – «бездействующее» лицо (несмотря на все свое влияние на окружающих), это тоже его особенность. Гончаров характеризует это свойство так: «Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи, еще реже превращалась в намерение. Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте». Выстраивается линейка реакций на окружающую действительность: «туча заботы» – «игра сомнений, печали, испуга» – «определенная идея» – «намерение». Следующим пунктом должен быть переход к действию, но у Обломова он отсутствует, и все заканчивается апатией или дремотой. Он переживает происходящее вокруг, даже глубоко переживает (туча заботы набегает «из души», то есть душа уже эмоционально переработала внешний раздражитель), ему доступны тонкие чувства (недаром Гончаров использует слово «игра»), но вынести суждение или сформулировать идею по поводу переживания Обломову уже труднее; еще труднее обозначить свое намерение отреагировать действием. Именно из-за трудности последних двух шагов герой не может добраться хотя бы до какого-нибудь поступка. Все существо (и вещество тоже) Обломова столь мягко, что физически и психологически не приспособлено реагировать на раздражение, как нечто упругое или жесткое. К тому же субстанция героя не держит формы: бурные переживания легко переходят в апатию или дремоту. Мягкость героя оказывается сродни аморфности: писатель дает нам возможность посмотреть на эту, в общем, симпатичную черту с другой стороны. Образ сразу приобретает объем, становится сложным, и это подготавливает почву для последующего изображения внутренних движений героя. При этом надо заметить, что и Гончарову это изображение далось не без труда. Начав роман в конце 40-х годов, то есть еще в эпоху расцвета «натуральной школы», он заканчивает его в 1859. Рискну предположить, что, будь роман написан сразу вслед за «Обыкновенной историей» с ее линейным развитием главных персонажей, он был бы неизмеримо проще.

И наконец, о «восточности» Обломова, на которой автор настаивает так же, как Лермонтов – на аристократизме Печорина. Сразу выделим в абзаце, посвященном знаменитому халату Обломова, все слова, имеющие отношение к этой теме: «На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него. Рукава, по неизменной азиатской моде, шли от пальцев к плечу все шире и шире. Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный, естественный лоск другим, благоприобретенным, но все еще сохранил яркость восточной краски и прочность ткани».

Пять раз на протяжении абзаца речь идет о том, что халат Обломова – азиатский халат. Вообще-то халат и так одежда по происхождению азиатская, но европейцы за долгую историю контактов с восточными народами успели не только многое от них взять, но и полностью растворить в своей культуре. Поэтому Гончарову важно сказать, что обломовский халат – не западная обработка восточного одеяния, а натуральный восточный, прямо из Персии. И поскольку халат и владелец сжились так, что трудно отделить одного от другого (халат, «как послушный раб, покоряется самомалейшему движению тела» хозяина), то и Обломов, по крайней мере во многом, – человек Востока. Иначе понять Гончарова нельзя. И здесь необходим хотя бы приблизительный разговор о сущности восточного сознания и отличиях его от сознания западного, откуда можно будет перебросить мостик к сопоставлению Обломова и Штольца. Однако сам этот разговор уже выходит за пределы анализа портретной характеристики Обломова, которая создается для того, чтобы сообщить три его важнейшие черты – мягкость, пассивность и «восточность».

3. Портреты в романе «Преступление и наказание»

3.1

У Достоевского портрет персонажа почти никогда не бывает самодостаточным. Дело не в том, что для этого писателя, «реалиста в высшем смысле», как он сам себя аттестовал, важнее анализ внутреннего состояния героя, а внешность остается на втором плане, а в том, что портрету всегда придаются какие-то дополнительные функции. Писателю будто бы некогда неторопливо исследовать внешность очередного персонажа, как это делают Гончаров или Тургенев.

В результате первый же портрет в романе «Преступление и наказание» «размазывается» Достоевским по двум с половиной страницам, на которых сообщена масса информации, собственно к портрету прямого отношения не имеющей. Просеем эту информацию, чтобы проанализировать те несколько строчек, которые касаются внешности Раскольникова.

Уже в первой фразе мы узнаем о Раскольникове множество вещей. Во-первых, это его пол и возраст («молодой человек»); во-вторых, социальное положение («вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов»), оказывающееся крайне низким; в-третьих, его психологическое состояние («медленно, как бы в нерешимости, отправился»); в-четвертых, дается географическая привязка к не самому благополучному району Петербурга (названия «С-й переулок» и «К-н мост» расшифровываются если не легко, то с помощью комментария к роману). Далее на протяжении четырех с половиной абзацев нам непрерывно сообщаются новые и новые сведения о молодом человеке и при этом – ни единой черты его внешности. Может быть, характер сообщаемых сведений сам диктует наше представление о том, как должен выглядеть герой? О чем говорит, например, следующий пассаж: «И каждый раз молодой человек, проходя мимо (открытой двери в хозяйскую кухню. – В. П.), чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился. Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться»? Видимо, мы столкнулись с вариантом «маленького человека», забитого и беспомощного, но со склонностью к рефлексии и ущемленным чувством собственного достоинства. Скорее всего, он должен быть похож на Евгения из «Медного всадника», но с более сложной внутренней жизнью, возможно, не без движения в сторону «подпольного человека». Начало следующего абзаца, кстати, пускает нас по этому следу, как выяснится впоследствии, столь же ложному, как и след «маленького человека»: «Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив… Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи… Никакой хозяйки, в сущности, он не боялся…» И далее, все еще ничего не сказав о внешности героя, Достоевский помещает нас внутрь его сознания, знакомит нас без всяких объяснений и расшифровок с его путаной внутренней речью. Может быть, он «петербургский мечтатель»? Или представляет собой какую-то разновидность романтического мстителя? Трудно предположить, чтобы в 60-е годы Достоевский всерьез занялся таким героем. И все-таки последняя версия оказывается наиболее близкой к истине. Косвенно это подтверждают первые портретные черты героя, упомянутые писателем как бы между прочим. Рисуя намеренно отвратительный городской пейзаж, Достоевский делает следующую вставку: «Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека. Кстати, он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен». Портрет Раскольникова дан по контрасту с окружающими видами и запахами. Достоевский «приберег» прекрасную внешность героя до этого момента, чтобы противопоставить ее гнусной среде, в которой герой вынужден прозябать. Однако если лицо Раскольникова резко отличается от среды, то одежда, наоборот, принадлежит ей: «Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. Впрочем, квартал был таков, что костюмом здесь было трудно кого-нибудь удивить». Герой так презирает мир, что уже ничего не стыдится. Он весь поглощен своей идеей. И эта поглощенность сказывается в отношении к самой заметной детали его туалета – шляпе. «Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная, совсем рыжая, вся в дырах и пятнах, без полей и самым безобразнейшим углом заломившаяся на сторону». Внимание на нее пьяного, провозимого мимо в телеге, самого Раскольникова, а также читателя обращено не случайно: шляпа запоминается и может в дальнейшем послужить уликой. Деталь портрета и здесь не является самодовлеющей, а вписана в сюжет.

3.2

Портрет старухи процентщицы имеет, как кажется, в романе совершенно особое значение, о котором автор и не думал. Все дело в особенностях сюжета.

Сюжет «Преступления и наказания» можно рассмотреть с нескольких точек зрения. Наиболее соответствующая авторскому замыслу, видимо, следующая: роман представляет собой историю идеи. Мы видим, что способствует ее зарождению, само ее зарождение, развитие, крах. Наиболее далекая от авторского замысла та точка, с которой мы рассматриваем роман как детективную историю, то есть историю борьбы преступника и следователя. Можно рассмотреть роман и так, что он становится историей человека умершего и воскресшего. Это подтверждает настойчивое цитирование евангельского рассказа о воскрешении Лазаря. Несомненно, воскрешение Лазаря стало мифологической основой сюжета. Нет нужды здесь пересказывать известные аргументы в пользу того, что с момента убийства старухи и до выздоровления на каторге Раскольников ощущает себя мертвецом и зачастую воспринимается другими как мертвец. Программа романа в символическом виде представлена и во сне Раскольникова: вспомним его путь от дома мимо кабака, около которого происходит убийство лошади, через кладбище к храму. Дом – кабак – убийство – кладбище – храм – такой же выглядит и история жизни Раскольникова. Однако история героя, попадающего в потусторонний мир, а затем возвращающегося оттуда живым, очень хорошо знакома нам и по сказкам (впрочем, в мифах различных народов тоже есть такие истории, а сказка – последняя стадия бытования мифа). Герой волшебной сказки обязательно приходит к жилищу Бабы-яги – избушке на курьих ножках, через эту избушку попадает в Тридевятое царство, откуда возвращается, чтобы жениться на царевне. Согласно теории В. Я. Проппа, в этом сюжете зашифрован обряд инициации, при этом Баба-яга – покойник (недаром у нее костяная нога), ее жилище – могила, сакральное место, где имеется вход в потусторонний мир, Тридевятое царство – царство мертвых, испытание которым должен пройти юноша, чтобы получить статус взрослого (жениться). Сюжет «Преступления и наказания» с комической точностью повторяет все повороты сюжета сказочного. Юный герой – Раскольников. Жилище Бабы-яги (вход в царство мертвых) – квартира процентщицы. Сама процентщица, естественно, – Баба-яга. Справившись с ней (обманув ее и убив, что и происходит в некоторых сказках), Раскольников оказывается мертвым (напомню, что книга Достоевского о каторге называется «Записки из мертвого дома»). Его невеста следует за ним и воскрешает его. В эпилоге романа воскресший герой и Сонечка (в приблизительном переводе с греческого – Премудрая, на манер какой-нибудь Василисы) обретают друг друга.

Стоит ли говорить, что все это не имеет ни малейшего отношения к замыслу Достоевского. Но то, на что мы наталкиваемся в романе, – плод не только замысла, но и бессознательного использования архетипов.

«Молодой человек переступил через порог в темную прихожую, разгороженную перегородкой, за которою была крошечная кухня. Старуха стояла перед ним молча и вопросительно на него глядела. Это была крошечная сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая. Белобрысые, мало поседевшие волосы ее были жирно смазаны маслом. На ее тонкой и длинной шее, похожей на куриную ногу, было наверчено какое-то фланелевое тряпье, а на плечах, несмотря на жару, болталась вся истрепанная и пожелтелая меховая кацавейка. Старушонка поминутно кашляла и кряхтела».

Конечно, портретное сходство процентщицы с Бабой-ягой (кто ее, собственно, видел?) – вопрос спорный, но, с другой стороны, если бы нам надо было создать портрет известной сказочной героини, разве не могли бы мы воспользоваться этим описанием? Оно ни в единой детали не противоречит нашим представлениям о Бабе-яге. Вдобавок самая яркая черта этого портрета предательски выдает его происхождение. Сравнение шеи старухи с куриной ногой – точное, злое, неожиданное – свидетельствует о том, в каком ассоциативном поле в этот момент находится автор. Достоевский не постмодернист, который сознательно придал бы жилищу старухи черты избушки на курьих ножках, но образ куриной ноги все-таки вынырнул из его подсознания, на наш взгляд, только потому, что вся схема романа восходит к глубочайшим архетипическим представлениям о временной смерти и воскресении.

3.3

Еще одна запоминающаяся портретная характеристика – описание хозяина распивочной, в которой Раскольников знакомится с Мармеладовым. Именно этот человек будет глумиться над Мармеладовым, опошляя по своему разумению его метафизические порывы. Вот портрет: «Хозяин заведения был в другой комнате, но часто входил в главную, спускаясь в нее откуда-то по ступенькам, причем прежде всего выказывались его щегольские смазные сапоги с большими красными отворотами. Он был в поддевке и в страшно засаленном черном атласном жилете, без галстука, а все лицо его было как будто смазано маслом, точно железный замок». Обычно при взгляде на человека мы смотрим сначала на его лицо, а на лице ищем глаза. Связано это с какими-то древнейшими условными рефлексами или с чем-то другим – бог весть, но нам трудно понять человека, не видя его глаз. Достоевский показывает нам лицо хозяина заведения в последнюю очередь, а про глаза его вообще не упоминает. Итак, первая деталь портрета – «щегольские смазные сапоги». Этот человек спускается сверху, но начинается снизу. И мы знакомимся с частями его тела не только в порядке их появления в главной комнате распивочной, но и в порядке их «главенства» в самом хозяине. «Красные отвороты» – тоже значимая деталь, в том числе и чисто фонетически, она тоже, как и порядок появления хозяина, работает на создание «отвратительного» впечатления от его внешности. Кроме того, внешность у хозяина «блестящая». Сапоги – «смазные», черный атласный жилет – «страшно засаленный», лицо «будто смазано маслом». Вспомним жирно смазанные маслом волосы процентщицы. И в том и в другом случае аналогичные детали рассчитанно производят впечатление тошнотворности. Но то, что может на лице блестеть, производя при этом благоприятное впечатление, то есть глаза, как уже было сказано, убраны вовсе, как будто их там никогда и не было. К тому же лицо сравнено с железным замком (поскольку тот тоже смазывают маслом). Это человек с замком вместо лица, а замку глаза не полагаются, разве только скважина.

Можно сказать, что Достоевский пользуется здесь гоголевским приемом превращения человека в неодушевленный предмет (вспомним человека-самовара на первых страницах «Мертвых душ», Коробочку, Собакевича). Хозяин является частью той отвратительной среды, которую так злобно презирает Раскольников и которой он так резко противопоставлен. Однако противопоставлен не он один. И об этом свидетельствует портрет еще одного героя на этой же странице.

3.4

Этот герой – Мармеладов. Казалось бы, он должен быть таким же представителем отвратительной Раскольникову среды, как и хозяин. Но он привлекает внимание Раскольникова противоречивостью черт. «Это был человек лет уже за пятьдесят, среднего роста и плотного сложения, с проседью и с большою лысиной, с отекшим от постоянного пьянства желтым, даже зеленоватым лицом и с припухшими веками, из-за которых сияли крошечные, как щелочки, но одушевленные красноватые глазки». У Мармеладова, в отличие от хозяина, глаза есть, более того, они сияют и названы одушевленными. С другой стороны, это «крошечные, как щелочки… красноватые глазки». Детали, дающие читателю возможность сопереживать Мармеладову, перемежаются с деталями (в том числе с уменьшительным суффиксом в слове «глазки»), которые должны вызвать у читателя чувство брезгливости. Эта линия выдерживается и дальше: «…Во взгляде его светилась как будто даже восторженность, – пожалуй, был и смысл и ум, – но в то же время мелькало как будто и безумие». Восторженность, смысл, ум противостоят безумию, но при этом двойное «как будто» и «пожалуй» рождают сомнения и в том, и в другом. «Одет он был в старый, совершенно оборванный черный фрак, с осыпавшимися пуговицами. Одна только еще держалась кое-как, и на нее-то он и застегивался, видимо желая не удаляться приличий». Появление в распивочной человека во фраке само по себе уже любопытно. Но фрак этот, как позднее выяснится, случайный, «старый» и «совершенно оборванный». У Мармеладова нет никакой возможности в таком состоянии «не удаляться приличий», но даже в последнем падении он пытается хотя бы обозначить намерение выглядеть по-человечески, оттого-то и застегивается на единственную пуговицу. Такой же смысл имеет наличие манишки, впрочем, скомканной, запачканной и залитой; о том же говорит бритое лицо с многодневной щетиной; на то же работает противоречие между солидными чиновничьими «ухватками» и «беспокойством». Если бы мы говорили вдобавок о речевой характеристике, то можно было бы сказать об использовании Мармеладовым книжных оборотов наряду с самым наивным просторечием.

Мармеладов для Достоевского – герой знаковый. Это герой падший и опустившийся, но еще помнящий о том, что был человеком, имеющий представление о том, каким должен быть человек, герой страдающий и обвиняющий себя. И читатель может осудить его и отвернуться (и окажется в одной компании с хозяином распивочной) или пожалеть и снизойти (и тогда он примкнет к Раскольникову и автору). Именно потому, что Мармеладов гадок, он становится мерой гуманизма Раскольникова и мерой нашего гуманизма. И тогда, говоря словами автора романа, мы можем предпочесть остаться не с истиной, а с Христом, призывающим к себе «пьяненьких» и «соромненьких», или присоединиться к императиву Ницше: «Падающего подтолкни».

В заключение разговора о портретах у Достоевского надо сказать следующее. При будто бы торопливом и небрежном стиле писателя (Достоевского даже вообще обвиняли в отсутствии стиля) мы не только не находим у него каких-нибудь случайных, лишних деталей в описании героев (впрочем, и в диалогах, и в речевых характеристиках, и в поворотах сюжета и т. д.), но убеждаемся еще и в глубокой продуманности и полифункциональности почти каждой детали. Довершает же дело гениальная интуиция, которая приходит автору на помощь тогда, когда точный расчет оказывается по какой-нибудь причине невозможен.

Последний путь Свидригайлова

Рассуждения о роли образа Петербурга в романе «Преступление и наказание» давным-давно стали общим местом, поэтому пропускаем все возможные предисловия и займемся частным вопросом: почему Свидригайлов застрелился именно там, где он застрелился? На наш взгляд, от ответа на этот вопрос зависит понимание всего романа, в особенности – эпилога, по отношению к которому жизнь и смерть Свидригайлова кажутся далеким прошлым.

Сейчас нас не будут интересовать все его метания по городу в последний день жизни, хотя в них было много важных эпизодов; мы начнем следить за героем в тот момент, когда он, отдав оставшиеся деньги, поздно вечером покидает квартиру своей невесты на углу Малого проспекта Васильевского острова и 3-й линии. К полуночи он оказывается на Тучковом мосту, где, судя по всему, раздумывает, не утопиться ли: «Он начинал дрожать и одну минуту с каким-то особенным любопытством и даже с вопросом посмотрел на черную воду Малой Невы. Но скоро ему показалось очень холодно стоять над водой…» – то есть по соображениям кинестетического характера или каким-то другим такой вариант отъезда в «Америку» он отверг. Затем в течение получаса он идет по Большому проспекту, то есть проходит его весь, разыскивая примеченную ранее гостиницу.

Где именно должна была находиться эта гостиница, сейчас сказать трудно, по описанию это то ли квартал перед Каменноостровским проспектом, то ли после него, с правой, по ходу Свидригайлова, стороны. Если герой окончательно решил покончить самоубийством, то смысл поисков гостиницы и пребывания в ней может быть только один: это какой-то мистический пропускной пункт, где мир здешний граничит с миром потусторонним, так что миновать его на пути на тот свет нет никакой возможности. И действительно, хотя Свидригайлов почему-то знает очень хорошо, где он должен умереть («поворотить бы давеча на Петровский!»), но у него, вероятно, возникает потребность в предварительном контакте с миром теней. Вспомним его фразу, сказанную когда-то Раскольникову, что привидения являются только людям больным, тем, кто ближе к смерти. Сейчас ему хочется быть здоровым, чтобы искомый контакт произошел при полном здравии и рассудка, и тела («все бы лучше на этот раз быть здоровым»); кажется, он ждет явления Марфы Петровны («ведь вот, Марфа Петровна, вот бы теперь вам и пожаловать…»), но если не привидения, то видения являются откуда не ждали. Таких видений Свидригайлов переживает три, одно за другим, точнее, он погружается из одного сна в другой.

В первом, самом безобидном сне, Свидригайлов ловит бегающую по нему мышь, причем читателя не предупреждают, что герой спит. До фразы «Он нервно задрожал и проснулся» читатель воспринимает происходящее как явь. Второй сон писатель уже не выдает за реальность, да это и невозможно: Свидригайлову грезится юная утопленница. Зная весь текст романа, мы можем предположить, что речь идет о том его преступлении, на которое в романе есть только намеки. Причастность к преступлению самого Свидригайлова фиксируется фразой «Свидригайлов знал эту девочку», но читатель не может быть ни в чем уверен, потому что это сказано о сне. О том, что после этого Свидригайлов попадает сразу в следующий, третий сон, нас не предупреждают. От слов «Свидригайлов очнулся, встал с постели и шагнул к окну» до «в ту же минуту проснулся» – почти три страницы, во время первого чтения которых мы уверены, что вся фантасмагория с пятилетней дочкой кухарки – реальность. Даже не подвергая психоанализу этот «кошемар во всю ночь», как думает о нем Свидригайлов, можно утверждать, что в гостинице он должен был столкнуться с призраками своего подсознания, и герой (и во сне, что характерно!) то проявляет сострадание, то возмущается и приходит в ужас. В общем, проявляет реакции, свойственные не ему, а скорее Раскольникову.

Затем он выходит из гостиницы, почти точно зная, куда направляется: «Ему мерещились высоко поднявшаяся за ночь вода Малой Невы, Петровский остров, мокрые дорожки, мокрая трава, мокрые деревья и кусты и, наконец, тот самый куст…» Тут надо остановиться и вспомнить, что про этот куст Свидригайлов думал совсем недавно: «Выйду сейчас, пойду прямо на Петровский: там где-нибудь выберу большой куст, весь облитый дождем, так что чуть-чуть плечом задеть, и миллионы брызг обдадут всю голову…» – правда, думал во сне. Значит, между сном и явью для Свидригайлова нет такой уж большой разницы. Границы его психики, да и его личности, если о такой можно говорить в применении к персонажу, размыты. Сам ли он принимает решение застрелиться? На наш взгляд, эту мысль навязывают ему Раскольниковы. «А вы могли бы застрелиться?» – спрашивает Родион Романович в последнем разговоре со Свидригайловым; в этот же вечер Авдотья Романовна стреляет в Свидригайлова из его же собственного револьвера, который по ходу сцены несостоявшихся убийства и насилия возвращается к хозяину – для чего? Это даже не намеки, а прямые указания судьбы, которым мистик Свидригайлов не может не подчиниться. Потому-то он и не топится в Малой Неве… Но откуда видение Петровского острова и «того самого» куста? Вспомним сцену из первой части романа: «Он пошел домой; но, дойдя уже до Петровского острова, остановился в полном изнеможении, сошел с дороги. Вошел в кусты, пал на траву и в ту же минуту заснул». Под так ясно представляемым Свидригайловым кустом уже спал однажды Раскольников. И видел чрезвычайно болезненный сон о Миколке и лошади… Знать этого Свидригайлов никак не мог, потому что ни рядом с Раскольниковым, ни в Петербурге его тогда не было, да и «безобразных» снов своих Раскольников никому не рассказывал. Однако признать, что образ куста на Петровском острове, связанного с кошмарным сном, появляется дважды в романе случайно (!), решительно выше наших сил. Ясно, что между героями существует какая-то не вполне объясненная связь. И для Свидригайлова это очевидно: «Ну, не сказал ли я, что между нами есть какая-то точка общая, а?» – заявляет он Раскольникову. Раскольников для него – сразу «тот самый и есть». Не поднимая здесь очевидную тему двойничества, скажем только следующее: Свидригайлов появляется в художественной реальности романа впервые именно во сне Раскольникова. Кстати, тот сон с никак не умирающей под топором смеющейся старухой устроен ровно так же, как последние сны Свидригайлова: начинается почти с реальности, а завершается фантасмагорией. Раскольников поначалу не уверен, что сон закончился: «Сон это продолжается или нет», – думает он, глядя на входящего Свидригайлова.

Все эти детали подсказывают единственное приемлемое решение: Свидригайлов – персонаж из раскольниковских снов. От этого он и чувствует Раскольникова так же хорошо, как себя, от этого слушается его подсказки о самоубийстве, от этого и путешествует в романе из одного сна Раскольникова (о старухе) в другой (о лошадке). Но стоп. Можем ли мы представить, что было бы, если бы Свидригайлов дошел до Петровского и застрелился под «тем самым» кустом, то есть вошел бы в более ранний сон Раскольникова о насилии и убийстве, где ему самое место? Для всей истории Раскольникова и его «идеи» это было бы катастрофой: Свидригайлов, который в том смысле его двойник, что это внутренняя, тайная сущность главного героя, вечно бы гулял по кольцу его снов, и не избавился бы Раскольников от него никогда, и не было бы никакого воскресения в эпилоге…

Но неуправляемый, зато такой послушный сюжету Свидригайлов, не доходит до Петровского острова. Увидев каланчу съезжей, он думает: «…Да вот и место, зачем на Петровский? По крайней мере при официальном свидетеле…» И в двух кварталах от Петровского поворачивает на Съезжинскую улицу, где стреляется под комические приговаривания «Ахиллеса» в пожарной каске: «…здеся не места!» Да нет, место именно «здеся», иначе не видать бы Раскольникову будущего, не вернуться к людям, не поверить в бога, не воскреснуть.

Есть, наверное, какая-то высшая справедливость в том, что Институт психоанализа открыт на Большом проспекте Петроградской стороны как раз напротив той самой съезжей (каланча, увы, не сохранилась, но само здание на месте), где застрелился Свидригайлов – герой самого психоаналитического романа мировой литературы. А при чем тут Фрейд? Фрейд тут ни при чем, ему тогда и 10 лет не было…

Пейзажная галерея

1

Пейзаж и его восприятие в романе И. С. Тургенева

«Отцы и дети»

Пейзажи Тургенева, зачитанные до дыр барышнями в XIX веке и методистами в веке ХХ, потеряли для нынешнего юношества, кажется, не только свою прелесть, но какой бы то ни было смысл. Если не постараться вернуть этот смысл на сравнительно понятном этому самому юношеству языке, то вслед за пейзажами канут и диалоги, и последние воспоминания о писателе Тургеневе, а из его героев в памяти народной останется только Муму, да и то благодаря анекдотам. Поэтому на пейзажах останавливаться надо, но не с целью наслаждаться красотами тургеневского стиля, а с целью включить их в контекст произведения. С этой точки зрения весьма удобен для разбора пейзаж из третьей главы, увиденный глазами Аркадия.

«Места, по которым они проезжали, не могли назваться живописными». Предлагаемый автором вид производит на идейного, социально озабоченного Аркадия сначала не поэтическое, а противоположное поэтическому впечатление. Нагнетание эпитетов с отрицательным эмоциональным зарядом этому способствует: леса Аркадий видит «небольшие», кустарником они усеяны «редким и низким», берега речек «обрытые», пруды – «крошечные», плотины на них – «худые», избенки в деревеньках (обратим внимание и на уменьшительные суффиксы, которые не столько ласкают слух, сколько делают картинку жалкой и убогой) «низкие» (это слово встречается второй раз за несколько строчек), крыши на избенках «темные, часто до половины разметанные», то есть соломенные, скормленные скотине в голодуху, молотильные сарайчики «покривившиеся», гумна «опустелые» (сразу вспоминается Лермонтов со строчкой о полном гумне), церкви если кирпичные, то с «отвалившеюся кое-где» штукатуркой, если деревянные, то с «наклонившимися» крестами, кладбища «разоренные». Единственный раз, когда суффикс работает на увеличение, это касается «зевающих воротищ возле опустелых гумен». Через эти воротища, надо полагать, и уплывает богатство русской земли, как песок сквозь пальцы. Итого мы получаем 14 эпитетов, уничтожающих всякую мысль о том, что среднерусская природа бывает прекрасной. Неудивительно, что «сердце Аркадия понемногу сжималось». Сообщив читателю, что происходит с героем, Тургенев продолжает свои экзерсисы в подыскивании уничтожающих эпитетов, не забывая при этом об уменьшительных суффиксах. Приведем следующие два предложения без купюр, выделяя курсивом то, на что следует обратить внимание: «Как нарочно, мужички встречались все обтерханные, на плохих клячонках; как нищие в лохмотьях, стояли придорожные ракиты с ободранною корой и обломанными ветвями; исхудалые, шершавые, словно обглоданные, коровы жадно щипали траву по канавам. Казалось, они только что вырвались из чьих-то грозных, смертоносных когтей – и, вызванный жалким видом обессиленных животных, среди весеннего красного дня вставал белый призрак безотрадной, бесконечной зимы с ее метелями, морозами и снегами…» Читателя и Аркадия Тургенев добивает двумя сравнениями (ракиты сравниваются с «нищими в лохмотьях», а коровы «словно обглоданные») и мистическим ужасом, веющим от последней фразы с ее «смертоносными когтями» и «белым призраком». Чума, да и только. Жалкая и страшная картина всеобщего разорения доведена до патетических высот, и теперь требуется рефлексия. Ее Тургенев доверяет Аркадию. Мысли Аркадия двухслойны. Если мы обратимся к книге Е. Г. Эткинда «Психопоэтика. Внутренний человек и внешняя речь», то поймем, почему это так, хотя о романе «Отцы и дети» исследователь и не пишет. Первая порция мыслей, переданная прямой речью, состоит из книжно выстроенной фразы. Аркадий думает так, как он должен думать, принадлежа к поколению критически и прогрессивно настроенных молодых деятелей: «Нет… небогатый край этот, не поражает он ни довольством, ни трудолюбием; нельзя, нельзя ему так остаться, преобразования необходимы… но как их исполнить, как приступить?..» Однако солидные и по содержанию, и по синтаксису мысли Аркадия ставятся под ироническое сомнение автором, видящим тот же пейзаж и самого Аркадия не как деятель, а как художник. И следующий абзац разительно отличается от предыдущего: «Так размышлял Аркадий… а пока он размышлял, весна брала свое. Все кругом золотисто зеленело, все широко и мягко волновалось и лоснилось под тихим дыханием теплого ветерка, всё – деревья, кусты и травы; повсюду нескончаемыми, звонкими струйками заливались жаворонки; чибисы то кричали, виясь над низменными лугами, то молча перебегали по кочкам; красиво чернея в нежной зелени еще низких яровых хлебов, гуляли грачи; они пропадали во ржи, уже слегка побелевшей, лишь изредка выказывались их головы в дымчатых ее волнах. Аркадий глядел, глядел, и, понемногу ослабевая, исчезали его размышления… Он сбросил с себя шинель и так весело, таким молоденьким мальчиком посмотрел на отца, что тот опять его обнял».

Тургенев не показывает в подробностях, как именно «исчезали» размышления Аркадия, потому что никакой прямой речью выразить это нельзя; переход настроения совершается невербально. Меняется точка зрения; эта новая точка зрения (не публицистическая, а художественная) захватывает и читателя, и героя, и автора. Место несколько фальшивых, навязанных Аркадию (средой, книгами, собой) и потому так правильно высказанных рассуждений занимает непосредственное ощущение молодой счастливой жизни, которое идет ему гораздо больше, потому что отвечает его природной сущности; тогда-то и возникает у чувствительного ко всякой поэзии Николая Петровича потребность обнять сына. Интересно, что слова, работающие в предыдущем абзаце на «понижение», здесь значат совсем другое. Эпитет «низкие», относящийся к яровым хлебам, несет обещание, а белый цвет, символизировавший ранее зиму и смерть, теперь относится к молодой ржи. Кстати, предыдущий абзац был почти бесцветным, здесь же картина иная: от золотисто-зеленого «всего» до красиво чернеющих грачей. Впрочем, повторимся, не столько гамма изменилась, сколько отношение к ней.

Таким образом, весь пейзаж введен для того, чтобы познакомиться с героем – учеником и другом Базарова, а не из чистой любви автора к картинам природы. И уже здесь видно, сколь далек Аркадий от Базарова, как не идет ему принятая поза деятеля, уже здесь предрешено, что друзья разойдутся. Для Аркадия возможно это весеннее, почти растительное счастье, для Базарова – нет. И отношение автора к Аркадию двоится: Аркадий-нигилист вызывает его иронию, Аркадий-юноша ему симпатичен. И если потом, после знакомства с Ситниковым и Кукшиной, мы зададимся вопросом, чем Аркадий отличается от них, то у нас будет готов ответ: вот этим, то есть способностью иногда, забываясь, быть самим собой. Пародийные нигилисты пошлы в нигилистическом наряде и ничтожны без него. Аркадий тоже в качестве нигилиста смешон, зато в качестве человека нисколько не ничтожен. И в конце романа, когда из мертвого Базарова вырастает если не лопух, то елка, ставший самим собой Аркадий делает свое весеннее дело: вьет гнездо, выводит птенцов, в общем, идет в ногу с жизнью, а не против нее.

2

«Леди Макбет Мценского уезда» Н. С. Лескова: пейзаж глазами убийцы

Знаменитый очерк Лескова стилистически выстроен столь сложно, что понимание того, где идет речь стилизованная, а где – собственно авторская, дается с немалым трудом. И хотя искать замысел автора после объявления Р. Барта о его (автора) смерти стало несколько неприличным, но авторское отношение к тому или иному персонажу определять все-таки необходимо: в конце концов, это дает точку отсчета для адекватных интерпретаций.

Так, пейзаж ночного сада в 6-й главе очерка многое проясняет в таком неоднозначном отношении Лескова (и читателя также) к героине, заявленном в первых строчках: «Иной раз… задаются такие характеры, что как бы много лет ни прошло со встречи с ними, о некоторых из них никогда не вспомнишь без душевного трепета». Составными частями «душевного трепета» могут быть самые разные ощущения – от острого отвращения до столь же острого сочувствия или даже восхищения.

Обратимся к обещанному пейзажу. Катерина Львовна и Сергей беседуют на фоне цветущего яблоневого сада купцов Измайловых. Катерина Львовна «полна высочайшего восторга» от сухих реплик Сергея. Сергей, легко прикидывающийся этаким «добрым молодцем», сыплющий, если надо, прибаутками, совершенно глух к красоте природы и не способен по-настоящему любить. Катерина же, напротив, великолепно чувствует природу, и именно благодаря обретенной любви, потому что в ее жизни «до Сергея» нет места какому-то особому восхищению красотами природы, если не относить к ним желание «пробежать… с ведрами на реку да покупаться… в рубашке под пристанью», которое, кстати, тоже связано со своего рода предчувствием появления Сергея, так как дается в комплекте с другим желанием – «обсыпать через калитку прохожего молодца подсолнечною лузгою».

«– Посмотри, Сережа, рай-то, рай-то какой! – воскликнула Катерина Львовна, смотря сквозь покрывающие ее густые ветви цветущей яблони на чистое голубое небо, на котором стоял полный погожий месяц».

Трудно сказать, что значит в понимании Катерины, лишенной религиозного чувства, рай. Во всяком случае, не то, что для глубоко религиозного автора. Однако ясно, что словом «рай» она пытается передать поэтические ощущения, а за способность к таким ощущениям читатель зачастую легко прощает самые тяжелые грехи. Следующие далее строки закрепляют это ощущение восторга, объединяющее автора и читателя с героиней и разделяющее с примитивным утилитаристом Сергеем.

«Лунный свет, пробиваясь сквозь листья и цветы яблони, самыми причудливыми, светлыми пятнышками разбегался по лицу и всей фигуре лежавшей навзничь Катерины Львовны; в воздухе стояло тихо; только легонький теплый ветерочек чуть пошевеливал сонные листья и разносил тонкий аромат цветущих трав и деревьев. Дышалось чем-то томящим, располагающим к лени, к неге и к темным желаниям».

Обратим внимание на местами необыкновенный синтаксис Лескова. Предложение «в воздухе стояло тихо» дарит нам редчайший случай, когда наречие оказывается подлежащим. Это, безусловно, значимо: признаку действия сообщается характеристика предметности, действие замирает, мы обращаемся к почти медитативному погружению – в личность героини. «Рай» Катерины связан с ленью, негой и темными желаниями. Поэтический восторг ведет к тому же. Конечно, от Фрейда мы знаем, что поэзию с неизбежностью питают «темные» для нас (то есть подспудные, буквально, если использовать древнее значение слова «темные» – слепые) желания – влечения к любви и разрушению. Но есть поэзия высокой духовной любви и разрушения как самоотвержения (вспомним, например, Катерину Кабанову, к образу которой достаточно настойчиво отсылает нас автор); есть поэзия, просветляющая любые «темные» желания. Вот эта-то поэзия для Катерины Измайловой закрыта. Высочайший взлет ее духа, который мы наблюдаем теперь, если и связан со светом, то с лунным, ночным светом, и желания ее остаются по-ночному темны. И все же в следующем абзаце Лесков резко разводит героиню и героя. На фоне Сергея Катерина кажется светочем духа:

«Катерина Львовна, не получая ответа, опять замолчала и все смотрела сквозь бледно-розовые цветы яблони на небо. Сергей тоже молчал; только его не занимало небо. Обхватив обеими руками свои колени, он сосредоточенно глядел на свои сапожки».

Надо признать, что Катерина, при всех чудовищных особенностях характера, лишена пошлости, чего нельзя сказать о Сергее. Она натура широкая, из тех, кого «сузил бы» Достоевский. И сейчас она жадно вбирает поэтические импульсы летней ночи, в то время как Сергей на это не способен. Лесков, моделируя восприятие Катерины, переходит к почти тургеневскому языку.

«Золотая ночь! Тишина, свет, аромат и благотворная, оживляющая теплота. Далеко за оврагом, позади сада, кто-то завел звучную песню; под забором в густом черемушнике щелкнул и громко заколотил соловей; в клетке на высоком шесте забредил сонный перепел, и жирная лошадь томно вздохнула за стенкой конюшни, а по выгону за садовым забором пронеслась без всякого шума веселая стая собак и исчезла в безобразной, черной тени полуразвалившихся, старых соляных магазинов».

Перебирая гамму ночи, Лесков проходит от восторженного возгласа «Золотая ночь!» до трезвого наблюдения за стаей собак, исчезающих «в безобразной, черной тени полуразвалившихся, старых соляных магазинов». Это уже не совсем по-тургеневски, зато вполне по-лесковски. И тут настает момент заметить, что второй, третий и четвертый абзацы пейзажа скроены по одной схеме: от света к тьме. Подчеркнем их начала и концы в таблице.

Но первый абзац и пятый, а также заключительная реплика Катерины, казалось бы, противоречат этому движению. Они полностью отданы свету и восторгу. Процитируем конец пейзажа (эпизод при этом продолжается):

«Катерина Львовна приподнялась на локоть и глянула на высокую садовую траву; а трава так и играет с лунным блеском, дробящимся о цветы и листья деревьев. Всю ее позолотили эти прихотливые, светлые пятнышки и так на ней и мелькают, так и трепещутся, словно живые огненные бабочки, или как будто вот вся трава под деревьями взялась лунной сеткой и ходит из стороны в сторону.

– Ах, Сережечка, прелесть-то какая! – воскликнула, оглядевшись, Катерина Львовна».

Пейзаж, как мы видим, заключен в рамку двух восклицаний самой героини. Ее отношение к пейзажу – в двух существительных («рай», «прелесть»). Дело в том, что слово «прелесть» в XIX веке еще ощутимо сохраняло свое первоначальное значение. Особенно хорошо это понимал Лесков, вообще сосредоточенный на религиозной проблематике. «Прелесть» (по крайней мере, до Пушкина с его дерзким сонетом «Мадонна») могла быть только бесовской. И если это так (а это так), то и все движение пейзажа в ощущении героини идет так же, как и движение трех абзацев между ее репликами – от рая к прелести, от бога к дьяволу. Катерина Львовна, конечно, способна на поэтическое ощущение и на самоотверженную любовь, если и то и другое связано с ее внутренними «темными» влечениями (так, она вполне равнодушна к уже рожденному сыну). Но все лучшее, что она испытывает в жизни, она умеет обернуть к «темному». И даже проблески совести в конце очерка оборачиваются не только самоубийством, но и новым убийством – очередной соперницы.

3

Индустриальный пейзаж в рассказе М. Горького «Челкаш»

Ранние рассказы Горького насквозь идеологичны; многие откровенно служат иллюстрациями и, надо признаться, яркими, но безвкусными иллюстрациями идей Ф. Ницше. Влияние Ницше на Горького глубоко и постоянно – вплоть до фасона усов. Но сводить философию Горького только к Ницше было бы неправильно; во-первых, есть и другие влияния и увлечения, во-вторых, и сам Ницше течет по одному общему с Горьким романтическому руслу. В этом смысле весьма характерен пейзаж в начале рассказа «Челкаш», выведенный за рамки повествования и служащий как бы философским предисловием, но таким, в котором уже содержится вся соль сюжета.

Первый же абзац обозначает важный для любого романтика конфликт природы и цивилизации. На стороне природы – «голубое южное небо», «жаркое солнце», «волны моря». Но «потемневшее» небо «мутно»; солнце «почти не отражается в воде», потому что не может пробиться сквозь пыль и бороздящие волны суда разного калибра; волны, «закованные в гранит», «подавлены громадными тяжестями» и загрязнены «разным хламом». Цивилизация давит и гнетет природу; стихия отвечает глухим бунтом: волны «бьются и ропщут». Все симпатии автора на стороне стихии, ценности цивилизации обозначены емким словечком «хлам».

Если не заглядывать в древность, когда городская жизнь часто осуждалась как жизнь греховная и нечистая, когда возник впечатляющий образ «города грехов», воплощаемый то в Содоме, то в Вавилоне, то в Риме (а заглядывать в эту древность мы не будем, потому что это совсем иная проблематика), а в другой культурной традиции возник жанр идиллии с его идеализацией «естественной» жизни, то первым из предшественников Горького на пути осуждения цивилизации как носителя зла был, несомненно, Ж.-Ж. Руссо. Именно его реакционные (не в оценочном, а в буквальном смысле этого слова) идеалы были подхвачены романтиками, уводившими своих героев от растленной цивилизации к прекрасной природе. Горький нисколько не оригинален: уроки пушкинских «Цыган» и лермонтовского «Мцыри» он усвоил хорошо. Однако в следующем абзаце избитый мотив противопоставления природы и цивилизации получает новое дыхание.

Весь абзац состоит из одного громоздкого предложения, в котором звучит (кстати, все предложение исключительно «звучащее» по содержанию и форме) новая мысль: не только природа перманентно бунтует, но и порождения цивилизации изготовились к мятежу против человека. Цивилизация, конечно, делает свое закрепощающее дело. «Звон якорных цепей, грохот сцеплений вагонов» исподволь продолжает тему закованной и подавленной природы; внутренняя форма слов действует на читателя помимо их предметного значения. Но в противовес этому «оглушительная музыка трудового дня» вмещает и другое, например «вопль железных листов» и мятежное колыхание звуков. Похоже, от цивилизации (читай – от человека) страдает само олицетворенное железо, а «волны звуков» музыки трудового дня готовы слиться с волнами моря. Они «рвут пыльный знойный воздух», в то время как морские волны «бьются и ропщут»: автор лексическими средствами нагнетает картину близящегося мятежа. Но тут нас ждет еще один поворот.

«Гранит, железо, дерево, мостовая гавани, суда и люди – все дышит мощными звуками страстного гимна Меркурию». Конечно, Меркурий – бог не только торговли, но и воровства (тема воровства в рассказе очень важна), и содержательно эта фраза уместна; но что-то фальшивое, если не пошлое, есть в интонации романтика, обращающегося к классицистской аллегории. Однако содержание фразы и вправду интересно. В ней представлена иная, чем в предыдущем абзаце, конфигурация: люди и созданные ими вещи в едином цивилизационном порыве исполняют гимн. А в гимне, даже в гимне демократической молодежи, всегда преобладает прославление, а не отрицание – такова природа жанра. И в самом мятежном гимне утверждающее, догматизирующее начало важнее революционного. Бунт вещей, по Горькому, сказался не в прямом отрицании ими человека, а в постепенном захвате власти над людьми. «Жалкие», «смешные», «слабые» люди создали цивилизацию, в которой хозяйничают не они, а созданные ими и несоразмерные человеку предметы – «железные колоссы» пароходов, «груды товаров», «гремящие вагоны». Человек превратился в слугу своего творения. «Созданное ими (людьми. – В. П.) поработило и обезличило их».

Тут уже перед нами не только Руссо. Тут и романтики с их страхами перед обезличивающим влиянием вещей и денег, и Маркс с его теорией отчуждения от человека продукта его труда, в сущности, тоже романтической, по крайней мере, дающей повод для романтического восприятия и истолкования. Но и это не всё из багажа идей, которые приготовил нам автор.

«Стоя под парами, тяжелые гиганты-пароходы свистят, шипят, глубоко вздыхают, и в каждом звуке, рожденном ими, чудится насмешливая нота презрения к серым, пыльным фигурам людей…» Трижды на протяжении двух абзацев Горький называет людей смешными, к этому добавляются эпитет насмешливая и слова «целая поэма жестокой иронии». Вспомним одну из главных тем фантастической литературы ХХ века: умные, мощные и лишенные всяких моральных соображений роботы свергают своих творцов и уничтожают или порабощают их. И Горький с его полумарксистскими, полуанархистскими мыслями о труде, обращающем человека в рабство, выглядит звеном, соединяющим романтический страх перед наступившим капитализмом и ужас фантастов перед тем, что человек не удержит бразды правления прогрессом. Остается только (в духе Горького) прибегнуть к мифологическому образу несчастного Фаэтона, подобно которому человечество ХХ века не удержало только что обретенную власть над атомом.

Но Горький и не думает никого пугать, напротив, обозначив основные линии разлома (природа – цивилизация, цивилизация – человек, человек – природа), он, как и многие деятели Серебряного века, предсказывает катастрофу не с тревогой, а с надеждой: «Шум – подавлял, пыль, раздражая ноздри, – слепила глаза, зной – пек тело и изнурял его, и все кругом казалось напряженным, теряющим терпение, готовым разразиться какой-то грандиозной катастрофой, взрывом, за которым в освеженном им воздухе будет дышаться свободно и легко, на земле воцарится тишина, а этот пыльный шум, оглушительный, раздражающий, доводящий до тоскливого бешенства, исчезнет, и тогда в городе, на море, в небе станет тихо, ясно, славно…»

Настораживает только то, что картина после катастрофы подозрительно напоминает ощущения единственного человека в земном раю. Антииндустриальный, антикапиталистический пафос писателя оборачивается тоской по простоте первобытного существования Адама. А такая тоска всегда означает не надежду на будущее, а страх перед вызовами настоящего. Правда, последний абзац все-таки оставляет загадку.

«Раздалось двенадцать мерных и звонких ударов в колокол. Когда последний медный звук замер, дикая музыка труда уже звучала тише. Через минуту еще она превратилась в глухой недовольный ропот. Теперь голоса людей и плеск моря стали слышней. Это – наступило время обеда».

Как понять сочетание «дикая музыка труда»? Как вообще дикость сочетается с цивилизацией в художественном пространстве рассказа? Может быть, автор ошибся с эпитетом? И если цивилизация «ропщет» на человека вместе с природой, то почему человек ищет освобождения от цивилизации в союзе с природой? Как разобраться в этом комплексе идей и эмоций?

Думается, что читателя должно обнадежить именно это. Дай писатель ответы на все вопросы в прелюдии к рассказу – и чем тогда оправдать существование еще тридцати страниц?

Авторский миф в сказке

М. Е. Салтыкова-Щедрина «Коняга»

Сказки Салтыкова-Щедрина – нестандартное в русской литературе явление и в плане содержания, и в плане жанра. Одни по структуре напоминают басни, другие скроены по мерке бытовой сказки, третьи представляют собой политический фельетон. При этом не оставляет ощущение (уверен, что в специальном исследовании это можно было бы доказать), что во всех случаях перед нами не образец жанра, а пародия на жанр. Автор не ограничивается какой-то одной манерой изображения, рамками какого-то одного стиля, даже и большого, но меняет их, почти в духе постмодернизма демонстративно нарушая правила литературной игры по ходу самой игры. Особенно хорошо это видно на материале сказки «Коняга», где манера изображения и интонация меняются иногда не по разу на одной странице.

«Коняга лежит при дороге и тяжко дремлет. Мужичок только что выпряг его и пустил покормиться. Но Коняге не до корма. Полоса выбралась трудная, с камешком: в великую силу они с мужичком ее одолели».

Первый абзац знакомит нас с персонажем как с конкретным образом, не тронутым обобщением. Коняга не вообще «лежит при дороге», а данный Коняга (мы быстро убеждаемся, что это имя собственное) лежит там в данный момент. Слова «только что» не дают нам шанса истолковать образ иначе. На то же работает и глагол «выбралась» со значением случайности. Но уже во втором абзаце ситуация меняется.

«Коняга – обыкновенный мужичий живот, замученный, побитый, узкогрудый, с выпяченными ребрами и обожженными плечами, с разбитыми ногами. Голову Коняга держит понуро; грива на шее у него свалялась; из глаз и ноздрей сочится слизь; верхняя губа отвисла, как блин. Немного на такой животине наработаешь, а работать надо. День-деньской Коняга из хомута не выходит. Летом с утра до вечера землю работает; зимой, вплоть до ростепели, “произведения” возит».

Слова «обыкновенный мужичий живот» говорят о том, что перед нами уже обобщенный реалистический образ, крепко связанный со всем строем мужичьей жизни. Портрет Коняги не оставляет сомнений в том, что автор хочет вызвать сочувствие читателя к нему, разжалобить его тяжелой долей. Под эту цель, казалось бы, подбираются и языковые средства. «Живот», «животина», «понуро», «отвисла, как блин», «день-деньской» – так мог бы говорить сказовый рассказчик. Есть, конечно, некоторый налет литературности в причастиях («выпяченные», «обожженные»), но общей картины это не меняет. И только одно слово, предусмотрительно взятое автором в кавычки, далеко выламывается из «народной» речи. «Произведения» впервые придают тексту ироническую интонацию, и, естественно, ирония эта не на Конягу и его хозяина направлена, а на тех, кто это словцо может употреблять, кто служит адресатом щедринского текста – на образованных читателей. Итак, писатель хочет вызвать сочувствие этих самых читателей к Коняге, но при этом иронизирует над ними? Концовка сказки даст нам определенный ответ на этот вопрос, но и сейчас можно предположить, что сатирический эффект сказки будет достигнут за счет совпадения объекта сатиры и субъекта-читателя, а также возможности субъекта-читателя дистанцироваться от того, над чем предлагает посмеяться автор.

«А силы Коняге набраться неоткуда: такой ему корм, что от него только зубы нахлопаешь. Летом, покуда в ночную гоняют, хоть травкой мяконькой поживится, а зимой перевозит на базар “произведения” и ест дома резку из прелой соломы. Весной, как в поле скотину выгонять, его жердями на ноги поднимают; а в поле ни травинки нет; кой-где только торчит махрами сопрелая ветошь, которую прошлой осенью скотский зуб ненароком обошел».

Теперь уже нет сомнений, что перед нами – обобщенный образ, даже, пожалуй, аллегорический, потому что за ним явно начинает маячить более общее значение – народ. Когда же в первых предложениях следующего абзаца мы сталкиваемся с некоторой «индивидуализацией» образа (глагол «попался» – это сказано о мужике – опять, как и ранее «выбралась», несет значение единичности), приходит мысль о басенной ситуации. Нам как бы рассказывают единичную историю, претендующую на всеобщее значение. Таких «басенных» сказок у Салтыкова-Щедрина немало; однако концовка следующего абзаца и интонационно, и по характеру приема противоречит жанру сказки-басни.

«Худое Конягино житье. Хорошо еще, что мужик попался добрый и даром его не калечит. Выедут оба с сохой в поле: «Ну, милый, упирайся!» – услышит Коняга знакомый окрик и понимает. Всем своим жалким остовом вытянется, передними ногами упирается, задними – забирает, морду к груди пригнет. «Ну, каторжный, вывози!» А за сохой сам мужичок грудью напирает, руками, словно клещами, в соху впился, ногами в комьях земли грузнет, глазами следит, как бы соха не слукавила, огреха бы не дала. Пройдут борозду из конца в конец – и оба дрожат: вот она, смерть, пришла! Обоим смерть – и Коняге и мужику; каждый день смерть».

Аллегорией автор не ограничивается. Вместо пресной басенной морали возникает образ смерти как метафора жизни. Если учесть, что в языке слово «смерть», в отличие от слова «жизнь», не имеет значения временной протяженности (и в этом язык противоречит религиозному сознанию с его представлением о посмертии и о жизни как фрагменте смерти), то при уподоблении мы подменяем непрерывный процесс дискретной многократностью явления смерти. Но то, что происходит дальше, постепенно разворачивает метафору (кстати, имеющую древнейшее происхождение, так как изначальная лексика всегда амбивалентна, а метафоры в древности возникали при уподоблении предметов с сущностно близкими значениями) в миф. Кстати же, по мнению А. Н. Афанасьева, фольклориста, современника Салтыкова-Щедрина, мифы и возникали из метафор. Если сравнивать с более современной концепцией О. Фрейденберг (середина ХХ века), то, наоборот, как раз метафора возникает из мифа. Но в любом случае метафора и миф генетически связаны.

«Пыльный мужицкий проселок узкой лентой от деревни до деревни бежит; юркнет в поселок, вынырнет и опять неведомо куда побежит. И на всем протяжении, по обе стороны, его поля сторожат. Нет конца полям; всю ширь и даль они заполонили; даже там, где земля с небом слилась, и там всё поля. Золотящиеся, зеленеющие, обнаженные – они железным кольцом охватили деревню, и нет у нее никуда выхода, кроме как в эту зияющую бездну полей. Вон он, человек, вдали идет; может, ноги у него от спешной ходьбы подсекаются, а издали кажется, что он все на одном месте топчется, словно освободиться не может от одолевающего пространства полей. Не вглубь уходит эта малая, едва заметная точка, а только чуть тускнеет. Тускнеет, тускнеет и вдруг неожиданно пропадет, точно пространство само собой ее засосет».

Здесь метафоры еще не превращены в миф (это произойдет в следующем абзаце), но становятся одна другой страннее. Можно с уверенностью сказать, что они очень далеки от народных. Поля сторожат узкую ленту проселка; железным (!) кольцом охватывают деревню; становятся зияющей бездной; засасывают человека. Получается так, что мать-земля враждебна человеку, и поля несут не значение богатства, добра и еды, а значение смерти. Это какие-то инфернальные поля, уничтожающие человека, вместо того чтобы его кормить. Этот-то парадокс и использует писатель для создания настоящего мифа.

«Из века в век цепенеет грозная, неподвижная громада полей, словно силу сказочную в плену у себя сторожит. Кто освободит эту силу из плена? Кто вызовет ее на свет? Двум существам выпала на долю эта задача: мужику да Коняге. И оба от рождения до могилы над этой задачей бьются, пот проливают кровавый, а поле и поднесь своей сказочной силы не выдало, – той силы, которая разрешила бы узы мужику, а Коняге исцелила бы наболевшие плечи.

Лежит Коняга на самом солнечном припеке; кругом ни деревца, а воздух до того накалился, что дыханье в гортани захватывает. Изредка пробежит по проселку вихрами пыль, но ветер, который поднимает ее, приносит не освежение, а новые и новые ливни зноя. Оводы и мухи, как бешеные, мечутся над Конягой, забиваются к нему в уши и в ноздри, впиваются в побитые места, а он – только ушами автоматически вздрагивает от уколов. Дремлет ли Коняга, или помирает – нельзя угадать. Он и пожаловаться не может, что все нутро у него от зноя да от кровавой натуги сожгло. И в этой утехе бог бессловесной животине отказал.

Дремлет Коняга, а над мучительной агонией, которая заменяет ему отдых, не сновидения носятся, а бессвязная подавляющая хмара. Хмара, в которой не только образов, но даже чудищ нет, а есть громадные пятна, то черные, то огненные, которые и стоят и движутся вместе с измученным Конягой, и тянут его за собой все дальше и дальше в бездонную глубь».

Грандиозный иррациональный образ хмары родствен образу зияющей бездны полей. Все это по духу очень напоминает безо́бразных мрачных хтонических чудищ первобытной мифологии. С одной стороны, Коняга очевидно соотносится с представлением писателя о страдающем народе; с другой стороны, в нем воплощено вечное недоумение первобытного дикаря перед враждебной, поработившей его цивилизацией. Салтыков-Щедрин упорно воспроизводит в Коняге доземледельческие черты. При образе жизни Коняги такое утверждение может показаться странным, но это так: земледельцу, даже батраку, поле не может казаться «неразгаданным», времена года не наступают в беспорядке, но Коняга как будто ничего об этом не знает, у него и представления о времени нет.

«Нет конца полю, не уйдешь от него никуда! Исходил его Коняга с сохой вдоль и поперек, и все-таки ему конца-краю нет. И обнаженное, и цветущее, и цепенеющее под белым саваном – оно властно раскинулось вглубь и вширь, и не на борьбу с собою вызывает, а прямо берет в кабалу. Ни разгадать его, ни покорить, ни истощить нельзя: сейчас оно помертвело, сейчас – опять народилось. Не поймешь, что тут смерть и что жизнь. Но и в смерти и в жизни первый и неизменный свидетель – Коняга. Для всех поле раздолье, поэзия, простор; для Коняги оно – кабала. Поле давит его, отнимает у него последние силы и все-таки не признает себя сытым. Ходит Коняга от зари до зари, а впереди его идет колышущееся черное пятно и тянет, и тянет за собой. Вот теперь оно колышется перед ним, и теперь ему, сквозь дремоту, слышится окрик: “Ну, милый! ну, каторжный! ну!”

Никогда не потухнет этот огненный шар, который от зари до зари льет на Конягу потоки горячих лучей; никогда не прекратятся дожди, грозы, вьюги, мороз… Для всех природа – мать, для него одного она – бич и истязание. Всякое проявление ее жизни отражается на нем мучительством, всякое цветение – отравою. Нет для него ни благоухания, ни гармонии звуков, ни сочетания цветов; никаких ощущений он не знает, кроме ощущения боли, усталости и злосчастия. Пускай солнце напояет природу теплом и светом, пускай лучи его вызывают к жизни и ликованию – бедный Коняга знает о нем только одно: что оно прибавляет новую отраву к тем бесчисленным отравам, из которых соткана его жизнь».

Все, что связано у человека с жизнью, для Коняги означает обратное. Два основных мифологических образа – огненный шар солнца и мать-земля – для него враждебны. Если истолковать этот образ согласно нашим знаниям о мифологии (автор, естественно, их не имел), то придется констатировать, что сам Коняга – образ хтонический, то есть мертвец, притом мертвец первобытный. Следующий абзац объясняет причину его «мертвости»: он прирожденный раб. И здесь щедринская мифология оказывается на стыке представлений древних (в их понимании раб и обозначал собой мертвеца, и буквально был им) и социальных реалий России XVIII–XIX веков (вспомним радищевское: «раб в законе мертв»).

«Нет конца работе! Работой исчерпывается весь смысл его существования; для нее он зачат и рожден, и вне ее он не только никому не нужен, но, как говорят расчетливые хозяева, представляет ущерб. Вся обстановка, в которой он живет, направлена единственно к тому, чтобы не дать замереть в нем той мускульной силе, которая источает из себя возможность физического труда. И корма и отдыха отмеривается ему именно столько, чтобы он был способен выполнить свой урок. А затем пускай поле и стихии калечат его – никому нет дела до того, сколько новых ран прибавилось у него на ногах, на плечах и на спине. Не благополучие его нужно, а жизнь, способная выносить иго работы. Сколько веков он несет это иго – он не знает; сколько веков предстоит нести его впереди – не рассчитывает. Он живет, точно в темную бездну погружается, и из всех ощущений, доступных живому организму, знает только ноющую боль, которую дает работа.

Самая жизнь Коняги запечатлена клеймом бесконечности. Он не живет, но и не умирает. Поле, как головоног, присосалось к нему бесчисленными щупальцами и не спускает его с урочной полосы. Какими бы наружными отличками не наделил его случай, он всегда один и тот же: побитый, замученный, еле живой. Подобно этому полю, которое он орошает своею кровью, он не считает ни дней, ни лет, ни веков, а знает только вечность. По всему полю он разбрелся, и там и тут одинаково вытягивается всем своим жалким остовом, и везде все он, все один и тот же, безымянный Коняга. Целая масса живет в нем, неумирающая, нерасчленимая и неистребимая. Нет конца жизни – только одно это для этой массы и ясно. Но что такое сама эта жизнь? зачем она опутала Конягу узами бессмертия? откуда она пришла и куда идет? – вероятно, когда-нибудь на эти вопросы ответит будущее… Но, может быть, и оно останется столь же немо и безучастно, как и та темная бездна прошлого, которая населила мир привидениями и отдала им в жертву живых».

В последнем «мифологическом» абзаце (а все они выдержаны в интонации высокого трагизма, это, по сути, надгробная речь, подобная древнему плачу) Салтыков-Щедрин обнажает механизм обобщения: «Целая масса живет в нем, неумирающая, нерасчленимая и неистребимая». Все это весьма далеко от первой невзыскательной картинки – лежащего у дороги одра. Коняга все-таки жив, но он – жертва мертвых. В исторической перспективе все это выглядит как мрачная и величественная концепция земледельческой цивилизации: жизнь земледельческого народа посредством подневольного и убийственного труда приносится в жертву традициям цивилизации. В оставшейся части сказки мы столкнемся еще с несколькими «концепциями», но уже не трагическими, а пародийными. Сделав свои неутешительные выводы, автор снова резко меняет интонацию; миф сменяется иронической бытовой (правда, с использованием образов зверей) сказкой. По Проппу, совершенно правильный ход, имитирующий то, что действительно происходило в культуре: теряя религиозное значение, миф становится сказкой.

Последняя часть сказки (не станем цитировать ее сплошь, как сделали с предыдущей частью текста) откровенно пародийна. Теперь мы имеем дело с очевидной сатирой. Объект сатиры – пустоплясы, выражающие господский взгляд на Конягу и его жизнь. Пустоплясы выдвигают свои «концепции», которые как бы должны конкурировать с мрачными взглядами рассказчика. Таких концепций четыре, и каждая из них представляет собой пародию на определенное течение мысли, современное автору. В иных случаях можно даже сказать, к какому идеологу эта мысль восходит. Отразим это в небольшой таблице.

Характерно то, что при всех различиях этих теорий, к которым автор относится с одинаковым презрением, пустоплясов устраивает удобное для них положение вещей. Они готовы на словах «учиться» у Коняги, но никогда не поменяются с ним местами.

Лев Толстой – сатирик

Анализ эпизодов из романа «Война и мир»

То, что Лев Толстой подчеркивал свою нелюбовь к некоторым персонажам, общеизвестно. Разумеется, он делал это не так, как когда-то классицисты, а более тонко. Неприятные автору персонажи обладают рядом повторяющихся черт. Например, они лишены способности изменяться, равнодушны к природе, искусству, не обладают талантом любви, ни для чего не жертвуют своими интересами и т. д. Это тоже давно стало общим местом. Однако при этом почти не говорят о сатирическом аспекте толстовского творчества. Между тем Толстой рисует некоторых нелюбимых персонажей именно сатирически, то есть высмеивает их. Так, он методично «уничтожает» чету Бергов. Один из самых ярких эпизодов в этом отношении – вечер у Бергов. По нему видно, что мнение о непроходимой серьезности Толстого, отсутствии в его творчестве комического начала как минимум сомнительно.

Глава, собственно, состоит из трех эпизодов (1. Берг приглашает на ужин Пьера. 2. Диалог Берга и Веры. 3. Начало вечера.). Рассмотрим их последовательно.

1

Портрет явившегося к Пьеру Берга носит отчетливо сатирический характер. Такие детали, как «чистенький с иголочки мундир», «припомаженные наперед височки» на манер государя Александра Павловича, работают на уничтожение персонажа в глазах читателя. Правда, Толстой и раньше уже сделал все, чтобы читатель относился к Бергу определенным образом, но сейчас он готовится показать семейное гнездышко Бергов – а это уже новое качество героя (заметим: новое качество героя, не способного внутренне эволюционировать). Лишний раз в авторской речи подчеркнут эгоизм Берга:

«– Я теперь, граф, уже совершенно устроился на новой квартире, – сообщил Берг, очевидно зная, что это слышать не могло не быть приятно…»

Герой в такой степени эгоцентричен, что не может представить себе другую точку зрения, кроме своей. Ему приятно, значит, приятно всем. Впрочем, эгоцентризм сам по себе для Толстого не порок. Примерно такой же образ мыслей у раненного под Шенграбеном Николая Ростова: он не верит, что французы могут его убить – его, кого «все так любят». Однако Ростова мы не осуждаем. Не осуждаем мы и Наташу, которая в тяжелейший для Николая момент (он только что проиграл 43 тысячи рублей Долохову) наслаждается пением, вместо того чтобы утешать брата. В чем же разница? В двух последних случаях речь идет о жизни. Да, раненый Николай бежит с поля боя, но кто сказал, что он должен непременно сложить голову на этой не нужной русским войне? Да, Наташа проявляет эгоизм, но этот эгоизм спасает того же Николая, который, увлекаясь пением сестры, приходит к фантастическому по степени гуманности выводу о том, что можно украсть, убить и все-таки быть счастливым. Берг же думает с удовольствием о квартире. Толстого не устраивает в нем не эгоцентризм, а уровень чувствований и рефлексии. При таком взгляде на Берга фраза «Только графиня Елена Васильевна, сочтя для себя унизительным общество каких-то Бергов, могла иметь жестокость отказаться от такого приглашения», пожалуй, единственный раз в романе способна вызвать читательскую симпатию к Элен (уж кто-кто, а Элен преследуется автором до полного физического истребления), которая, как и Толстой, презирает Бергов за ничтожество – правда, основания для презрения у них различны. Авторские основания явно проступают в следующей же фразе: «Берг так ясн о объяснил (каков оборот! – В. П.), почему он желает собрать у себя небольшое и хорошее общество, и почему это ему будет приятно, и почему он для карт и для чего-нибудь дурного жалеет деньги, но для хорошего общества готов и понести расходы, что Пьер не мог отказаться и обещался быть».

Решение Пьера, как и то, что он не опоздал на эту вечеринку «противно своей привычке опаздывать», говорит не только о гуманности Пьера, но и лишний раз – о ничтожестве Берга. Пьер не может, в отличие от своей бессердечной жены, позволить себе отнестись к убогому с пренебрежением. Но дело не только в этом. Дело в том, что уровень чувствований Берга, о котором мы уже говорили, страшно отличает его от толстовской аристократии. Старому графу Ростову, когда он разорялся на обедах и праздниках, не приходило и не могло прийти в голову, что он «готов… понести расходы» ради хорошего общества. Берг же думает не как аристократ, а как буржуа, желающий выглядеть как аристократ, и по простодушию своему даже этого не скрывает. Конечно, объектом сатирического изображения для Толстого становится и аристократия (см. хрестоматийный вечер у Анны Павловны Шерер), но ему, аристократу по духу, особенно неприятны такие буржуа, как Берг.

2

Квартирка Берга, в которую мы попадаем в следующем эпизоде, продолжает создавать сатирический образ буржуазной четы. Приемы, которые использует Толстой, не разнообразны, но эффективны. Например, в ход снова идут уменьшительные суффиксы. Кабинет Берга убран не бюстами и картинами, а «бюстиками» и «картинками». К суффиксам добавляется назойливое повторение эпитета «новый» («в новом… кабинете», «новой мебелью»), а затем оба приема сливаются («Берг в новеньком… мундире»). Но больше суффиксов снижают образ Берга его размышления о жизни и о себе. Все указывает на мещанское мироощущение. Взгляды, которые излагает Берг («должно иметь знакомства людей, которые выше себя, потому что тогда только есть приятность от знакомств»; «переймешь что-нибудь, можешь попросить о чем-нибудь»), нам давно знакомы: так относились к жизни и Молчалин, и Германн, и Чичиков. Берг усвоил науку «и награжденья брать, и весело пожить» на отлично. Из этого же арсенала его манера считать жизнь не годами, а «высочайшими наградами», и императив «надо быть добродетельным и аккуратным». Целуя руку жены, он не забывает отогнуть «угол заворотившегося ковра», целуя в губы (в середину губ – добродетельно и аккуратно), следит, как бы не помять кружевную пелеринку, «за которую он дорого заплатил». Толстой не снисходит до того, чтобы оценивать героев от собственного лица, а заставляет Берга думать о Вере как о слабой и глупой женщине, а Веру о Берге – как о ничего не понимающем гордеце и эгоисте. Но и после этого избиение продолжается.

Еще один удар наносит по героям фрагмент диалога после поцелуя:

«– Одно только, чтоб у нас не было так скоро детей, – сказал он по бессознательной для себя филиации идей.

– Да, – отвечала Вера, – я совсем этого не желаю. Надо жить для общества.

– Точно такая была на княгине Юсуповой, – сказал Берг с счастливой и доброй улыбкой, указывая на пелеринку».

Поразительно единодушие супругов. В их механическом, безупречно чистом мирке, оборудованном для безупречно аккуратных и механических же удовольствий, детям совсем не место: они ведь не только ковер могут завернуть, но вазочку какую-нибудь разбить, а то еще испачкать дорогую пелеринку. Они могут внести жизнь в этот механический мирок, поэтому появление детей здесь, конечно, нежелательно. Наивная аргументация Веры («надо жить для общества»), конечно, имеет ровно противоположный смысл (на языке тропов это называется иронией, только иронизирует не персонаж, а автор): жить надо для себя, а не для каких-то там детей. При этом нельзя сказать, что Бергу и Вере не дано любви и прекрасных чувств. Они любят свои бюстики, картинки, кабинетик, пелеринку и т. д., то есть свою кукольную жизнь, выстроенную по чужому образцу.

Буржуазная культура сформировала то, что мы называем стандартом. Очень удобно, когда за одинаковую плату мы получаем одинаковый набор услуг. Но когда стандарт распространяется на все сферы жизни, такая культура порождает безымянного господина из Сан-Франциско, который не обрел имени, потому что всегда хотел быть похожим на других. Берги – пионеры этой культуры.

3

Они трепетно следят за тем, чтобы все у них было как у всех (у всех тех, кто выше их по положению). И хотя первый гость – Пьер – не может не нарушить симметрию их кукольного дома, они ему безумно рады. Ведь, «несмотря на то, что был только один гость, вечер был начат очень хорошо и… был как две капли воды похож на всякий другой вечер».

Височки Берга – копия височков Александра Павловича, пелеринка Веры такая же, как у княгини Юсуповой, вечер их такой же, как всякий другой. Все это знаки того, что Берги принадлежат к тому слою общества, к которому хотят принадлежать. Но также и знаки того, что они никогда не будут принадлежать к аристократам, в крайнем случае – смогут внешне выглядеть похоже, не более того. Борис Друбецкой, «старый товарищ Берга», относящийся к нему с «оттенком превосходства», расчетливый и ловкий карьерист, сам прекрасно знает, чего стоит карьера и каких жертв она требует от личности. Но он аристократ, потому что однажды в жизни (пусть ненадолго) забыл обо всем ради Наташи Ростовой. И Николай Ростов, нарушивший в своей жизни все мыслимые представления о чести и порядочности, тоже аристократ. А безупречный Берг никогда не станет аристократом, потому что не только лишен индивидуальности, но и никогда не поймет, что это такое и зачем она нужна. Максимальное удовольствие (при всем своем эгоизме, даже благодаря ему) он получает тогда, когда живет не своей жизнью, а похожей на чью-то.

«Все было, как и у всех, особенно похож был генерал…» – вот ироническая кульминация эпизода. Прекрасно знакомый Бергу генерал, его давнишний начальник, воспринимается Бергом не как его знакомый, а как некто, похожий на генерала, удачно исполняющий роль генерала, как сам Берг удачно исполняет роль молодого, подающего блестящие надежды офицера. Последней каплей становятся «печенья в серебряной корзинке, какие были у Паниных на вечере».

Конечно, ни Берг, ни Вера никогда не обещали стать неповторимыми личностями, но их горизонты ограничены не бездарностью, а собственной (?) установкой на стандарт. Настоящая жизнь начнется в следующей главе, где в этой же квартирке будут действовать, жить, сочувствовать, переживать Пьер, Наташа, князь Андрей. Но на такую жизнь Берги не способны.

Тема закона в рассказе А. П. Чехова

«Хамелеон»

Среди чеховских рассказов первой половины восьмидесятых не так уж много настоящих шедевров, тем более сатирических. В основном это школа письма, история становления таланта. Но полтора-два десятка произведений действительно относятся уже к значительным художественным результатам, в том числе «Хамелеон».

То, что читателя собираются смешить, видно с первого абзаца. Несколько безошибочных деталей дают своего рода установку на восприятие. Это стремительный ритм, исключающий лирическую раскачку, фамилия полицейского надзирателя[23], сочетание «рыжий городовой», наталкивающее на ассоциацию с клоуном, и другое – «конфискованный крыжовник», в котором юридический термин использован в немыслимом контексте. Столь же неожиданным кажется сравнение в последней фразе абзаца: «Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти». Интересно оно не потому, что двери сравниваются с пастями – такое сравнение, пожалуй, напрашивается, – а потому, что «пасти» «глядят», чего точно быть не может. Тем не менее сравнение это не кажется неточностью, а по ходу повествования полностью оправдывается: мир ранних чеховских рассказов по-обывательски жадно глядит на все, чем можно позабавиться. Праздный человек толпы (зевака) глазеет на любое происшествие с открытым ртом, при этом пожирая глазами лакомое зрелище. Пропускаем самое несущественное звено в таком человеке (этим звеном оказываются глаза, используемые не по назначению, то есть с целью пожирания) и получаем глядящие пасти. Чехов вроде бы пользуется языковыми штампами, но искажает и разлагает их, выходя к самому внезапному, но вполне логичному результату.

И зрелище незамедлительно начинается. Крик ювелира Хрюкина (впрочем, о том, что кричит именно Хрюкин, мы узнаем позже) забавен не сам по себе и не из-за используемого ювелиром просторечия («окаянная», «не пущай», «нынче»), а из-за опять-таки необыкновенной формулировки: «нынче не велено кусаться». Во-первых, нельзя представить, чтобы животным было официально «велено» или «не велено» кусаться. Во-вторых, раньше, видимо, было «велено», раз «не велено» «нынче». Чем же «нынче» отличается от «раньше»? Придется вспомнить, что вовсю идет пореформенная эпоха, а вместе с ней появляется новое массовое правосознание, то есть сознание существующего и действующего по закону права, например права не быть покусанным. Человек толпы все понимает по-своему, то есть опошляя и сводя к понятному для себя уровню. Право не быть покусанным, воплощенное в нелепой фразе, и есть для Хрюкина знак нового времени, когда сила не в титуле и чине, а в законе. Собственно, главная тема рассказа – тема законности, а именно: что такое законность в представлении обывателя. К таким обывателям относятся и Очумелов, и Хрюкин, и зеваки («сонные физиономии») в собирающейся вокруг Хрюкина и собаки толпе. Читатель поставлен Чеховым в такое же положение, потому что действие дается в восприятии Очумелова, мы видим все его глазами и слышим его ушами. Рассказ от третьего лица этому не мешает.

Вообще в искусстве известен следующий эффект: читатель (слушатель, зритель) непременно соотносит себя с главным героем и начинает ему сочувствовать. Главный герой рассказа – Очумелов, что ясно и из названия. Вопрос, кому мы по ходу рассказа сочувствуем (не будем забывать, что рассказ все-таки сатирический), еще встанет в конце разбора. А пока обратим внимание на то, что среди господствующей карикатурности изображения явно сочувственный портрет борзого щенка, «в слезящихся глазах» которого автор замечает «выражение тоски и ужаса», тоже дан глазами Очумелова (портрет дается сразу после того, как Очумелов узнает в пострадавшем Хрюкина, без всякого перехода). И тут мы впервые слышим не через Очумелова, а самого Очумелова. Синтаксис его впечатляет. Процитируем его первую реплику: «По какому это случаю тут? Почему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал!» Здесь нет ни одной правильно выстроенной фразы. Даже последнее короткое предложение Очумелов за счет употребления восклицательной интонации взамен вопросительной сумел произнести неверно. Становится совершенно ясно, что такому человеку не может принадлежать взгляд на окружающее как на карикатуру, он ведь и сам является ее частью. И теперь мы уже не так уверены, что сочувственное изображение щенка дано через восприятие полицейского надзирателя. Чехов, конечно, помещает нас «внутрь» героя, насколько при таком герое это возможно, но взгляд двоится, и мы видим ситуацию и извне.

Хрюкин рад тому, что служитель закона стал свидетелем происшествия, ведь право на его стороне. Сам же он демонстрирует свое жертвенное отношение к закону: «Этого, ваше благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть… Ежели каждый будет кусаться, то лучше и не жить на свете…» Хрюкин согласен жить только строго по закону. Закон для него – высшая ценность, и если закон попран, Хрюкин готов даже умереть. Планка поднята высоко, и Очумелов пытается ее поддержать: «…Я покажу вам, как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных господ, не желающих подчиняться постановлениям! Как оштрафуют его, мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу кузькину мать!.. Елдырин, – обращается надзиратель к городовому, – узнай, чья это собака, и составляй протокол!»

Речь Очумелова, достоинства которой мы уже отмечали, представляет собой смешение каких-то осколков юридической лексики с грубым просторечием. С одной стороны, мы слышим такие слова, как «постановление», «оштрафовать», «протокол», видим попытку в правовом поле осмыслить собаку как представителя «прочего бродячего скота» (более официальная формулировка, на взгляд Очумелова, чем просто «собака»), с другой, фигурируют «мерзавец» и небезызвестная «кузькина мать». К тому же Чехов употребляет запрещенный прием и бьет читателя буквально ниже пояса фамилией городового, которая одна способна уничтожить весь «законный» пафос на корню. Впрочем, к этой фамилии, как и к своей, Очумелов привык; зато фамилия генерала Жигалова как возможного владельца собаки заставляет его обратить свой гнев против Хрюкина. На протяжении полутора страниц Очумелов поменяет свое мнение пять раз (то есть по три раза выскажется за и против Хрюкина) и во всех случаях будет изобретать новые аргументы, по-своему убедительные, в то время как Хрюкин до конца простоит на стороне закона. Однако Очумелов при всей своей изобретательности не будет выглядеть умным, а Хрюкин при всей стойкости – принципиальным. И что бы ни сказал полицейский надзиратель, для толпы он всегда будет «ваше благородие»; наоборот, в какую бы благородную позу ни вставал ювелир, против Очумелова он всегда останется «вздорным человеком».

Обратимся к аргументам Хрюкина: «Их благородие умный господин и понимают, ежели кто врет, а кто по совести, как перед богом… А ежели я вру, так пущай мировой рассудит. У него в законе сказано… Нынче все равны… У меня у самого брат в жандармах…»

В этой реплике Хрюкин семь (!) раз обращается к закону, причем на всех уровнях.

1. «Их благородие умный господин…» – это сказано о ближайшем к обывателю представителе закона – полицейском надзирателе, которому, без сомнения, должна быть открыта высшая правда, если не по уму, так по чину.

2. «По совести…» – речь идет о моральном законе, который не может противоречить официально принятому, иначе Хрюкин и жить не захочет, настолько высоки его идеалы правопорядка и бескомпромиссна позиция.

3. «Перед богом…» – божественный закон и закон моральный у Хрюкина практически совпадают, и это заставляет подозревать в нем поклонника Канта.

4. «А ежели я вру, так пущай мировой рассудит…» – оказывается, Хрюкин, несмотря на всю свою бескомпромиссность и принципиальность, все-таки допускает, что может соврать, но есть закон поважнее божественной справедливости; мировой судья тут даже не первый после бога, а первый перед богом…

5. «У него в законе сказано…» – тут, пожалуй, наблюдается некоторая грамматическая путаница. То ли мировой подчиняется закону, то ли закон принадлежит мировому – случай, так сказать, полной амбивалентности. Важно здесь то, что никакого сомнения в конечной правоте мирового нет и быть не может.

6. «Нынче все равны…» – о представлениях обывателя о равенстве перед законом мы уже говорили. От мелких хищников времен Великой Французской революции до булгаковского Шарикова и далее лучше всех стилистически и содержательно их девиз сформулировал Зощенко: «Задние тоже хочут». В России до сознания «задних» идея равенства дошла как раз в чеховскую эпоху.

7. «У меня у самого брат в жандармах…» – вот этим обычно и заканчиваются патетические речи «задних» о законе. Дело не в том, что лично Хрюкин равнее других, оттого что у него есть «задние» ходы к правосудию в виде брата-жандарма; даже не в том, что брат-жандарм в маленьком городке представляет собой известную силу; дело в сакральной близости к закону, в глубинном родстве с ним – через брата, разумеется.

Конечно, невозможно представить Хрюкина настоящим адептом законности, но нельзя забывать и то, что мысль о допустимости использования силы закона впервые стала перебивать мысль об использовании просто силы, перебивать настолько, что и Очумелов периодически должен к ней обращаться и демагогически ею прикрываться. Впрочем, для Очумелова высшей ценностью все же является не закон, а сила, и это обнаруживается не только в первом абзаце с его «конфискованным крыжовником», но и в один из моментов, когда он готов поддерживать Хрюкина (было высказано очередное соображение, что собака не генеральская): «Попадись такая собака в Петербурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в закон, а моментально – не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так не оставляй… Нужно проучить! Пора…»

Хорошо, что Очумелову не дали довести последнего предложения до конца: неизвестно, к каким бы радикальным выводам подвел бы его язык. Но само равнение на столицы, где на закон не смотрят, «а моментально – не дыши!», очень показательно. Для Очумелова законом является именно сила, а в чем она воплощена – в нем самом, в недосягаемом образе столиц, в генерале, в брате генерала, в генеральском поваре, перед которым полицейский надзиратель лебезит (и не от страха, а от искреннего умиления перед силой – «все лицо его заливается улыбкой умиления» при известии о приезде генералова «братца»), даже в самом щенке, имеющем опосредованное отношение к генералу, – не так уж важно. Чем ближе к концу рассказа, тем чаще заставляет автор Очумелова «перекрашиваться», тем комичнее становятся его душевные движения, включая переодевания, изменения интонации и речевые ляпсусы («каждый свинья» и т. д.).

Для читателя расклад уже совершенно ясен: смешон Хрюкин, еще смешнее Очумелов. Но чеховская толпа «хохочет над Хрюкиным», а не над Очумеловым, не потерявшим в ее глазах ни капли своего полицейского величия. Значит, и для толпы идея законности совпадает с идеей силы. Кто сильней, тот и прав. Кто слабей, тот в дураках, тот смешон. Не хочет ли Чехов заставить нас сочувствовать Хрюкину? Анализ реплик ювелира убеждает: нет, не хочет. Строго говоря, единственным персонажем, вызывающим сочувствие, является щенок. Но ведь в конечном итоге щенку сочувствует и Очумелов, даже нежно называет его шельмой и цуцыком. Правда, его нежность обращена скорее к генеральскому повару, на доброе слово которого перед генералом в случае чего он может рассчитывать, а читатель не может и поэтому сочувствует затравленному щенку бескорыстно. Итак, среди сатирических персонажей рассказа мы обнаружили Очумелова, Хрюкина и толпу. Остается подумать над тем, нет ли в рассказе какого-то подвоха, связанного с тем, что происходящее до определенного момента мы видим глазами Очумелова и его профессия надзирателя (то есть присматривающего, точнее – надсмотрщика) оказывается неслучайной. Прочитав рассказ, заклеймив героев презрением и посмеявшись над ними, мы продолжаем свой путь – нет, не по базарной площади, а по другим рассказам и книгам, полные сознания своей аналитической силы, совпадающей с правом судить и осуждать. Не проверяет ли Чехов читателя так же, как он проверял свои любимые идеи и взгляды, свои лучшие надежды, выставляя их в смешном свете, высказывая их в речах пошляков и людей смешных и ничтожных? Вот на этот вопрос, вопрос читательской рефлексии, пожалуй, каждый должен ответить для себя.

Рассказ И. Бабеля «Соль»: трагедия героя

Анализируя литературное произведение, мы прежде всего должны найти точку отсчета – противоречие, обязательно присущее хорошему художественному тексту, внутренний конфликт, преодолевая который, мы проникаем глубже первого, поверхностного плана. В рассказе «Соль» на один из таких конфликтов мы натыкаемся с первых же строк. Речь идет о конфликте между различными языковыми пластами в речи автора письма – бойца революции Никиты Балмашева.

«Дорогой товарищ редактор. Хочу описать вам за несознательность женщин, которые нам вредные. Надеются на вас, что вы, объезжая гражданские фронты, которые брали под заметку, не миновали закоренелую станцию Фастов, находящуюся за тридевять земель, в некотором государстве, на неведомом пространстве, я там, конешно, был, самогон-пиво пил, усы обмочил, в рот не заскочило. Про эту вышеизложенную станцию есть много кой-чего писать, но, как говорится в нашем простом быту, – господнего дерма не перетаскать. Поэтому опишу вам только за то, что мои глаза собственноручно видели».

Попробуем выделить стилистические пласты, конструируя по ходу дела гипотезы, как они могли пересечься в речи одного человека.

Книжная речь нового, советского образца: «дорогой товарищ редактор», «несознательность женщин», «брали под заметку», «в нашем простом быту».

С этой речью Балмашев мог познакомиться в газетах (в одну из таких газет он и пишет письмо) и на митингах. Она носит, во-первых, печать явной книжности, потому что слова «редактор», «несознательность», «быт» и в какой-то степени «женщина» для устной крестьянской речи, изолированной от городского влияния, нехарактерны. Во-вторых, чувствуется публицистичность, идеологическая заряженность этих сочетаний. Новый смысл, вложенный революционерами рубежа веков в слово «товарищ», полагаю, комментировать не надо, а по поводу сочетания его со словом «дорогой» необходимо заметить, что оно родилось, видимо, на заре обюрокрачивания революционного словаря. Слово «несознательность», содержащее упрек и взывающее к совести, могло войти в широкий оборот только в эпоху митингов. Представить, что дореволюционным репортерам и очеркистам кто-то советовал что-то «брать под заметку», тоже едва ли возможно. Это выражение могло появиться в нарождающейся среде рабкоров, у которых есть направленные в одну сторону жесткие идеологические ориентиры. Точно так же «быт», который в крестьянском языке наверняка расслаивался на «жизнь» и «хозяйство», мог стать «нашим простым» лишь в результате притирки городского сознания партийных журналистов к реальной жизни крестьянской солдатской массы с одной стороны и завистливо-мстительного наблюдения этой массы за распадающимся бытом верхних классов – с другой.

Кроме указанных сочетаний, к речи такого рода относится и слово «закоренелая». Оно вырвано из устойчивого контекста («закоренелые враги революции»), и это обессмысливает слово с точки зрения советской пропаганды, но наполняет его смыслом, очень далеким от того, который хотел вложить в него Балмашев и, возможно, автор.

2. Просторечие, сказывающееся в синтаксисе («хочу описать вам за несознательность женщин, которые нам вредные», «опишу вам только за то…»), словоупотреблении, в том числе «умных», книжных слов («гражданские фронты» – вместо «фронты гражданской войны»; «закоренелую станцию» – об этом уже было сказано; «вышеизложенную станцию» – отдельно о слове «вышеизложенная» речь еще впереди; «глаза собственноручно видели» – без комментариев), произношении, зафиксированном орфографически («кой-чего», «дерма»), лексике (то же «дермо»), орфографии (кроме все того же «дерма» – «конешно»). Надо полагать, что именно просторечие – среда естественного речевого обитания Балмашева.

3. Фольклор, о котором надо сказать отдельно: «за тридевять земель, в некотором государстве, на неведомом пространстве, я там, конешно, был, самогон-пиво пил, усы обмочил, в рот не заскочило» и «господнего дерма не перетаскать».

К фольклору Балмашев подходит творчески. Убирая неактуальное в новую эпоху «царство», он вводит книжное, совершенно не фольклорное слово «пространство», смело соединяет в одной фразе сказочные зачин и концовку, заменяет «мед» «самогоном» как более соответствующим «нашему простому быту», а вместо стандартного «по усам текло, а в рот не попало» предпочитает неожиданную и рождающую комический эффект рифму «обмочил – заскочило». Что касается второго выражения, то оно относится к совсем другому пласту фольклора – скорее к фольклору фабричных предместий, основательно тронутых религиозным безразличием рубежа веков.

Вообще Балмашев наделен немалым поэтическим даром, что видно не только из его решительных обработок фольклорных формул (это скорее можно было бы списать на эпоху разложения традиционного фольклорного сознания), но и из его тяги к поэзии, выдержанной в народном духе, но вполне оригинальной, из его чувства ритма: «Были тихая, славная ночка семь ден тому назад…» Или такое: «И славная ночка раскинулась шатром. И в том шатре были звезды-каганцы. И бойцы вспоминали кубанскую ночь и зеленую кубанскую звезду. И думка пролетела, как птица. А колеса тарахтят, тарахтят…»

4. Канцелярская речь: сюда относится только словцо «вышеизложенную», резко контрастирующее с фольклорным стилем. Оно появляется потому, что в новой, революционной жизни вырванный из круга крестьянского бытия Балмашев часто сталкивается с представителями официально-делового стиля речи. И хотя по большей части они его противники (особенно ясно это станет в рассказе «Измена»), но в обращении к редактору газеты он хочет соответствовать тому, что полагает образованностью.

5. Нейтральная книжная речь, служащая для тех же целей соответствия адресату. С точки зрения лексики, это уже упоминавшиеся слова «пространство» и «собственноручно», а с точки зрения синтаксиса – использование сложноподчиненных, сложносочиненных и бессоюзных конструкций, из которых только одна («которые нам вредные») употреблена неграмотно, а также причастных и деепричастных оборотов (по одному на процитированный абзац).

Итак, речь Балмашева состоит, скажем, из пяти стилистических пластов, умопомрачительно перемешанных. Нет сомнений, что такая речь – проекция сбитого с толку и расколотого революцией сознания. В комической речи автора письма отражается трагический внутренний конфликт, заставляющий его совершить через две с половиной страницы убийство. Интересно, что товарищи Балмашева – люди целостного сознания, лишенные рефлексии и языкового раздрая. Этим они противопоставлены ему и трагическими фигурами, в отличие от него, не являются.

В дальнейшем столь же подробном лингвистическом разборе речь Балмашева не нуждается, так как в первом же абзаце достаточно проявила свои свойства. Поэтому переключимся на внешние следствия внутреннего конфликта в личности героя, проявившегося пока только в речи.

Поезд с бойцами Конармии застревает на «закоренелой» станции: «И действительно, остановка для общего дела вышла громадная по случаю того, что мешочники, эти злые враги, среди которых находилась также несметная сила женского полу, нахальным образом поступали с железнодорожной властью».

Как боец революции по преимуществу, Балмашев оценивает все происходящее с точки зрения революции. Мир для него телеологичен, поэтому критерии оценки очевидны: то, что способствует революции, «общему делу» (думается, аналогий с философией Н. Федорова тут искать не нужно), хорошо; то, что препятствует, – плохо. Поезд с конармейцами, имеющий «направление на Бердичев», не может двинуться из-за мешочников. Мешочники – островок свободного рынка, движение индивидуалистов-частников в стране, где проводится политика военного коммунизма (то есть общего дела). Так мешочники становятся «злыми врагами», хотя они по большей части жены и сестры таких же красноармейцев, которые где-то на других «закоренелых» станциях «горят способствовать общему делу». Деятельность вынужденных спекулянтов принимает в устах Балмашева гиперболический размах: «Безбоязненно ухватились они за поручни, эти злые враги, на рысях пробегали по железным крышам, коловоротили, мутили, и в каждых руках фигурировала небезызвестная соль, доходя до пяти пудов в мешке». Бегущие по крышам вагонов бабы с восьмидесятикилограммовыми мешками в руках, конечно, впечатляют. Но любоваться этой картиной с эстетической точки зрения Балмашев, хотя он и поэт, не может: не дают телеологические установки. Другое дело – «представительная женщина с дитем».

Тут требуется некоторое отступление. Образ ребенка в гуманистической русской культуре XIX–XX веков так или иначе всегда восходил к религиозному образу младенца Христа, отсюда взгляд на ребенка как на абсолютную ценность. От рассуждений Ивана из «Братьев Карамазовых» о слезинке ребенка до повести В. Быкова «Круглянский мост», где в жертву общему делу приносится подросток, в этом смысле нет даже и шага. Лука в пьесе «На дне» призывает уважать детей, надеясь на их мессианскую роль. Зарытая в основание будущего общепролетарского дома Настя в «Котловане» Платонова – знак потери смысла общего существования (об этом говорит инвалид Жачев, это знают другие герои). Григорий Мелехов в беспросветной концовке «Тихого Дона» бросается к Мишатке как к последней надежде на осмысленную жизнь. Русская гуманистическая традиция как бы подменяет ребенком вообще конкретного ребенка – Иисуса. Поэтому и образ матери и ребенка имеет в этой культуре сакральный смысл. Но есть и другая, антигуманистическая тенденция, когда мать и дитя не считаются абсолютной ценностью, потому что есть ценности более высокие. И тогда ребенка можно принести в жертву. Собственно, в сюжетах о жертвоприношении Авраама и крестных муках Христа содержится возможность такой интерпретации. Поэтому и появляются польские младенцы на доблестных казачьих пиках в «Тарасе Бульбе» и строчка Маяковского «Я люблю смотреть, как умирают дети», а также государственный культ пионеров-героев и тому подобные вещи.

Никита Балмашев вмещает оба представления. Сама женщина, так же как и подчиненные Балмашева, существует, так сказать, «мимо» этих представлений, она погружена в жизнь и выключена из культуры. Об этом свидетельствует ее фраза, обращенная к казакам: «Пустите меня, любезные казачки, всю войну я страдаю по вокзалам с грудным дитем на руках и теперь хочу иметь свидание с мужем, но по причине железной дороги ехать никак невозможно, неужели я у вас, казачки, не заслужила?» Заявленная цель женщины – свидание с мужем – вполне бытовая, без аллюзий на святость материнства, помеха тоже бытовая, правда, по-русски иррациональная («по причине железной дороги ехать никак невозможно»). Единственное, что может заставить задуматься, – апелляция к каким-то заслугам. Видимо, этим она как бы говорит: «Я одна из вас, я своя, страдаю, как вы», а не настаивает на собственной сакральной ценности. Но Балмашев самые бытовые вещи склонен трактовать телеологически: «И, обратившись к взводу, я им доказываю, что представительная женщина просится ехать к мужу на место назначения и дите действительно при ней находится и какое будет ваше согласие – пускать ее или нет?»

Обратим внимание на то, что Балмашев всего лишь пересказал слова женщины, но пересказал их так, что они приобрели совершенно другой, высший смысл. Как это получилось? Во-первых, он ее характеризует как «представительную женщину», то есть стилистически и содержательно возвышает над казаками. Во-вторых, он убирает мотив бытового неудобства, вместо формулировки «всю войну я страдаю по вокзалам с грудным дитем» предлагая другую – «дите действительно при ней находится». В-третьих, облагораживает понятное, исходящее от женщины желание увидеться с мужем («хочу иметь свидание с мужем») сколь канцелярским, столь и загадочным сочетанием «место назначения», обезличивая ее желание и придавая ему черты предназначения и судьбы. И хотя казаки все-таки поначалу понимают женщину исключительно в низком, бытовом плане («Пускай ее… опосле нас она и мужа не захочет!..»), но Балмашев, взывая к сыновним чувствам казаков, переубеждает их настолько, что они сами уже поднимаются над своей «жеребятиной» и сиюминутным «простым» бытом и рассуждают с высоты народной совести и мудрости, от сознания важности момента даже переходя на «вы»: «Садитесь, женщина, в куток, ласкайте ваше дите, как водится с матерями, никто вас в кутке не тронет, и приедете вы, нетронутая, к вашему мужу, как это вам желательно, и надеемся на вашу совесть, что вы вырастите нам смену, потому что старое старится, а молодняка, видать, мало».

После ночи в поезде подтверждается нравственное и интеллектуальное превосходство Балмашева, который не только не принял участия в изнасиловании двух пущенных конармейцами в вагон девиц, но и единственный заметил, что «антиресное дите… титек не просит, на подол не мочится и людей со сна не беспокоит…» Заметим попутно, что, обращаясь ко взводу, Балмашев выказывает солдатам уважение («Кланяюсь вам, взвод…», «Низко кланяюсь вам, бойцы…») так, как какой-нибудь былинный или песенный атаман или князь, держащий речь к своей «дружинушке хороброй». Он упорно пытается поднять их до уровня сознательных бойцов революции, каким является сам, хотя бы в своих собственных, балмашевских глазах.

Обнаружение обмана («по-за пеленками» оказывается «добрый пудовик соли») означается великолепным патетическим монологом Балмашева в двух частях (каждая часть – ответ на реплику разоблаченной мешочницы). Рассмотрим почастно этот диалог-монолог.

«– Простите, любезные казачки, – встревает женщина в наш разговор очень хладнокровно, – не я обманула, лихо мое обмануло…

– Балмашев простит твоему лиху, – отвечаю я женщине, – Балмашеву оно немного стоит, Балмашев за что купил, за то и продает. Но оборотись к казакам, женщина, которые тебя возвысили как трудящуюся мать в республике. Оборотись на этих двух девиц, которые плачут в настоящее время, как пострадавшие этой ночью. Оборотись на жен наших на пшеничной Кубани, которые исходят женской силой без мужей, и те, то же самое одинокие, по злой неволе, насильничают проходящих в их жизни девушек… А тебя не трогали, хотя тебя, неподобную, только и трогать. Оборотись на Расею, задавленную болью…»

Балмашев уязвлен. Не казаки, изнасиловавшие девушек, оскорбили его. Он ничуть не обвиняет их в этом. Дело не в том, что для них это норма (Балмашев это нормальным вовсе не считает), но роковые обстоятельства, не зависящие ни от кого, «злая неволя», исходящая не от бойцов, а от самого хода исторических событий, заставляют их совершить то, что в мирное время считалось бы уголовным преступлением. Теперь же все перевернуто, и преступницей становится «представительная женщина», торгующая солью, а казаки в представлении Балмашева – такие же пострадавшие, как и девицы. И оскорбило до глубины души Балмашева именно то, что не пострадала преступница, «неподобная», как он теперь ее называет. Неподобная кому или чему? Да тому возвышенному (буквально – ведь ее «возвысили»), по сути дела, религиозному образу «трудящейся матери в республике», который она не оправдала. Балмашев показывает себя здесь и как исторический мыслитель, и как философ, и как патриот, и снова как поэт, потому что его фраза строится по принципам поэтического текста, о чем свидетельствуют ритмика и взмывающая и к концу как бы зависающая над бездной интонация. Услышав слово «Расея», связанное у нее в сознании с политическими штампами, женщина очень бойко, но стандартно реагирует, на что получает еще порцию отповеди:

«– Я соли своей решилась, я правды не боюсь. Вы за Расею не думаете, вы жидов спасаете…

– За жидов сейчас разговора нет, вредная гражданка. Жиды сюда не касаются. А вы, гнусная гражданка, есть более контрреволюционерка, чем тот белый генерал, который с вострой шашкой грозится нам на своем тысячном коне… Его видать, того генерала, со всех дорог, и трудящийся имеет свою думку-мечту его порезать, а вас, несчетная гражданка, с вашими антиресными детками, которые хлеба не просят и до ветра не бегают, – вас не видать, как блоху, и вы точите, точите, точите…»

Мысль Балмашева несравненно тоньше штампованной реплики женщины. В этой части диалога-монолога он предстает революционным оратором и публицистом. Он объясняет, что его так оскорбило: в отличие от генерала, очевидного врага, мешочница, в сущности, своя. Ради таких, как она, терпят лишения конармейцы, рассчитывая, что благодаря их страданиям «Расея» станет мирной, богатой и счастливой. Но ей и множеству других – «несметной силе женского полу» – не нужны их усилия. Страдания и идеи Балмашева, солдата революции, чужды им. В этом смысл его трагедии: жертва уже принесена, но народ в лице этой женщины не принимает революционной жертвы. Такого предательства Балмашев снести не может: «И я действительно признаю, что выбросил эту гражданку на ходу под откос, но она, как очень грубая, посидела, махнула юбками и пошла своей подлой дорожкой. И, увидев эту невредимую женщину, и несказанную Расею вокруг нее, и крестьянские поля без колоса, и поруганных девиц, и товарищей, которые много ездют на фронт, но мало возвращаются, я захотел спрыгнуть с вагона и себе кончить или ее кончить».

Это ощущение краха (ведь Балмашев и не думает отказываться от своих идеалов) совершенно невозможно у человека целостного, лишенного рефлексии. Желание убить естественно у человека, для которого убийство за годы войн и революций становится повседневностью, но желание убить себя немыслимо без расколотого сознания. В начале разбора мы видели, как эта расколотость сказывается в речи; теперь мы видим, как она сказывается в мысли. Вполне целостные товарищи, конечно, советуют убить не себя, а мешочницу. Балмашев, казалось бы, находит выход в этом: «И сняв со стенки верного винта, я смыл этот позор с лица трудовой земли и республики». Замечательно отношение к винтовке и убиваемой женщине: Балмашев употребляет существительное «винт» в винительном падеже так, будто оно одушевленное, а женщину называет «позор», употребляя это слово как неодушевленное. Здесь чувствуется своего рода фольклорное отношение и к оружию, и к врагу, но на фоне этого сознания тринадцатого века разыгрываются страсти и происходят надломы века двадцатого. Концовка письма это подчеркивает: «И мы, бойцы второго взвода, клянемся перед вами, дорогой товарищ редактор, и перед вами, дорогие товарищи из редакции, беспощадно поступать со всеми изменниками, которые тащат нас в яму и хотят повернуть речку обратно и выстелить Расею трупами и мертвой травой.

За всех бойцов второго взвода – Никита Балмашев, солдат революции».

Простодушно признающийся в самосуде и убийстве Балмашев уверен, что он прав, и клянется убивать и дальше. Ему кажется, что кризис преодолен, ведь враг уничтожен и будет уничтожаться без пощады и впредь. Он только не заметил того, что среди тех, кто «выстилает Расею трупами и мертвой травой», находится и он, Никита Балмашев, солдат революции, и в этом и состоит настоящая трагедия народа, которую нельзя снять ни убийством, ни самоубийством.

Поэтический диалог о революции в рассказе

И. Бабеля «Гедали»

Художественная проза в XIX веке довольно уверенно делилась критиками на беллетристику и поэзию. При этом без особенных доказательств, потому что подразумевалось: Гоголь – поэт, Булгарин – беллетрист. Те же самые явления сейчас мы называем литературой массовой и собственно литературой и тоже не утруждаем себя объяснениями, в которых легко запутаться. Является ли один из самых «массовых» писателей – Булгаков – поэтом? Мы явно рискуем нарваться на разные мнения. Набоков в романе «Машенька» – поэт, и это бесспорно. А в романе «Камера обскура», написанном на продажу? Едва ли теперь кто-то усомнится в поэтических достоинствах «Тихого Дона». Но уже «Поднятая целина», за некоторыми исключениями, скорее беллетристика. Алексей Толстой, оставаясь в пределах одного произведения, умудрился от поэзии «Сестер» съехать к посредственной беллетристике «Хмурого утра». И так далее. Как объяснить, что опусы Перумова не могут быть продолжением «Властелина колец»? Что детектив Марининой не ровня детективу Эдгара По? Чем отличаются братья Стругацкие от братьев Вайнеров? Почему Веллер хуже Довлатова?

Литературовед имеет право бесстрастно рассматривать любое произведение: оценка качества в его задачи не входит. Критик теперь больше интересуется, как выглядит он сам, а не разбираемое произведение (впрочем, редкий критик сейчас и снизойдет-то до разбора). Учитель поставлен в условия, когда он ежедневно должен доказывать, почему хорошо хорошее и плохо плохое. И ему необходимо иметь кроме вкуса, о чем, впрочем, тоже при массовости профессии можно только мечтать, хоть какой-нибудь завалящий инструмент для работы с текстом. Например, анализ его (текста то есть) поэтической структуры. И тогда можно было бы рассуждать: поэтическая структура есть – значит, мы имеем дело с поэзией; а уж если нет, – извините, ребята, литература тут ни при чем.

Попробуем продемонстрировать это на нескольких примерах. Скажем, на примере рассказа И. Бабеля «Гедали».

В прозе Бабеля есть все, что заставляет признать в ней поэзию. Первое – отчетливый ритм, заданный первой фразой. Запишем ее не в строчку, а в столбик:

В субботние кануны

меня томит густая

печаль воспоминаний.

Нетрудно заметить, что при такой разбивке мы получаем три строки трехстопного ямба с женской клаузулой. Конечно, продолжать в таком же духе невозможно, иначе рассказ превратится в анекдот на манер горьковских «Буревестника» или «Песни о соколе». Ритм прозы значительно более прихотлив и сложен, чем ритм стихотворный. Ямб становится только отправной точкой для дальнейшего свинга. Если мы захотим, то найдем в тексте самые разные ритмические комбинации – от силлабического двенадцатисложника и всех основных размеров силлабо-тонической системы до изысканных тонических построений. Но при всем разнообразии они вписываются в один прозаический ритм, строго соблюдаемый автором и легко улавливаемый при чтении. Единицей ритма становится не стопа или строка, а предложение, и абзацы напоминают строфы.

Но одного ритма для поэзии мало. Есть две черты, на наш взгляд, очень четко отделяющие поэзию от непоэзии. С одной стороны, это максимальная плотность текста, то есть такая его организация, при которой единицей значимости будет не сюжет, не какой-нибудь элемент композиции, не персонаж, а слово, еще лучше – морфема или звук. Чем меньше единица значимости, тем ближе текст к поэзии. С этой точки зрения, те, кто составляет тексты из относительно крупных блоков, в которых внутри можно свободно менять слова местами без ущерба для смысла, не поэты. Зато поэтичность Платонова, Олеши, Бабеля становится очевидной. С другой стороны, при всей обязательности, плотной пригнанности друг к другу слов, поэтический текст производит впечатление спонтанности и постоянно таит возможность неожиданного поворота. Это происходит потому, что он диктует свои законы. И если мы читаем в первом предложении о «густой печали воспоминаний», то далее нас наверняка ждут наплывы образов из прошлого рассказчика, и образы эти могут быть узнаваемы, но обязательно будут индивидуальны. В той степени, в которой они будут узнаваемы, они обязательны; но в той, в которой они индивидуальны, они неожиданны. Так, «печаль» может «томить» многих рассказчиков, но только у Бабеля она будет «густой» и только у Ахматовой – «терпкой». Так, Гедали держит антикварную лавку, а у Диккенса есть роман «Лавка древностей», но только автор может поместить еврея из украинского местечка и Диккенса в одно смысловое поле.

В рассказе Бабеля нет действия как такового. Но для поэтической прозы действие не обязательно: важнее внутренние переклички, повторы, своего рода рифмы, создающие смыслообразующий ритм. Зато здесь есть два противопоставленных героя, составляющие смысловые полюсы рассказа: еврей-интеллигент, верящий в революцию, как в бога, и попавший в Первую конную армию Буденного, и старый еврей-лавочник из Житомира (название города состоит из двух слов – «хлеб» и «мир» в значении общины, края). Житомир опустошен, а один из героев ищет там коржик (хлеб) и чай. Чая или вина он не находит, но главный интерес рассказа – в диалоге двух героев.

Прошлое рассказчика связывает его бытовой привычкой с еврейской традицией. Отсюда и движение во 2-м абзаце: «ищу робкой звезды». Торговля – тоже своего рода диалог; он-то и прекращен революцией. «Немые замки висят на лотках». «Лавка Гедали спряталась в наглухо закрытых торговых рядах». К тому же Гедали слеп («маленький хозяин в дымчатых очках»). Немота, глухота и слепота – все, что нужно для полноценного общения. К этому добавляется несмолкающий мотив смерти. В различном виде смерть на первой странице рассказа упомянута многажды: «смерть базара», «убита жирная душа изобилия», «гранит мостовой чист, как лысина мертвеца», «мертвая бабочка», «в лабиринте из… черепов и мертвых цветов», «пыль с умерших цветов», «легкий запах тления».

Когда диалог все же начат, то рассказчик как раз выступит на стороне смерти. На пространные реплики Гедали, в которых звучит логика жизни, он отвечает короткими репликами, в каждой из которых в полный голос говорят смерть и насилие. Вот они, эти реплики, в высшей степени организованные как поэтическая речь (намеренно цитируем, опуская слова автора):

«В закрывшиеся глаза не входит солнце, но мы распорем закрывшиеся глаза…»

«Она (революция. – В. П.) не может не стрелять, Гедали, потому что она – революция…»

«Его (Интернационал. – В. П.) кушают с порохом и приправляют лучшей кровью…»

Каждая из фраз построена на метафоре, и ни одна из них не содержит убедительного доказательства правоты революции. Правота здесь – в силе эмоции и красоте слова. Это правота эстетики, преодолевающей слабое сопротивление этики. Это ритмическое (поэтическое) заклинание, рассчитанное на прямое воздействие на эмоции. Так действует музыка, так действует поэзия – постольку, поскольку имеет общие с музыкой корни. Автор тонко расставил акценты в конце рассказа: рассказчик – сторонник красивой силы – так и не получает ответа на вопрос, где «можно достать еврейский коржик». Заклинание повисает в воздухе (недаром каждое из них заканчивается многоточием). Гедали уходит молиться, и рассказчик остается ни с чем. Но автор не вел нас к такому выводу с помощью публицистической (беллетристической) мысли и не высказывает этот вывод впрямую. Автор поэтически, музыкально организует текст, сталкивая два мотива – правды безжалостной революции и правды жалкой жизни. Или неправды того и другого?

Рассказ М. Зощенко «Аристократка»: сатирический гуманизм

В «Аристократке» два рассказчика: автор и Григорий Иванович. Автору принадлежит единственное и вполне нейтральное предложение, служащее буквально словами автора при прямой речи героя-водопроводчика: «Григорий Иванович шумно вздохнул, вытер подбородок рукавом и начал рассказывать…» Конечно, какая-то информация о Григории Ивановиче становится известна нам не из его уст, а из уст автора, но никакой заведомой оценки, как, например, это было у Чехова в «Хамелеоне», она не содержит. Мы понимаем, что герой, раз он шумно вздыхает, расскажет сейчас что-то, связанное с серьезным для него переживанием, но не знаем, насколько серьезным посчитает это переживание автор. Мы понимаем, что герой, раз он вытирает подбородок рукавом, не получил аристократического воспитания, а название рассказа нам уже известно. Учитывая пол Григория Ивановича, можно догадаться, что речь пойдет о каком-то, видимо, любовном конфликте между водопроводчиком и аристократкой. Добавим еще, что имя и отчество водопроводчика нейтральны и исключают всякую оценочность.

Гораздо больше говорит о Григории Ивановиче его собственная речь: «Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место». Здесь господствует просторечие. Таковы обращение к собеседникам («братцы мои»), синтаксис («не люблю баб, которые в шляпках»), лексика («баба», «ежели»), употребление форм слов («у ней на руках»), тяготение к уменьшительным суффиксам («шляпка», «чулочки», «мопсик»), фразеология («не баба, а гладкое место»). Он сразу противопоставляет себя «аристократкам», называя социальные приметы женщины, не могущей вызвать его симпатию. Однако эти приметы определяют не столько аристократку, сколько то, что понимает Григорий Иванович под аристократизмом, а именно чуждый его пролетарским вкусам мещанский или буржуазный быт.

«А в свое время я, конечно, увлекался одной аристократкой. Гулял с ней и в театр водил. В театре-то все и вышло. В театре она и развернула свою идеологию во всем объеме».

А вот тут содержится новая социальная и речевая информация о герое и времени. Едва ли за десять лет до этого (до эпохи войн и революций) Григорию Ивановичу пришло бы в голову ходить в театр, тем более с «аристократкой». Знаком времени становится и оборот «развернуть идеологию во всем объеме», рожденный новой пропагандой.

Первый диалог между Григорием Ивановичем и аристократкой трогателен до чрезвычайности:

«– Откуда, – говорю, – ты, гражданка? Из какого номера?

– Я, – говорит, – из седьмого.

– Пожалуйста, – говорю, – живите».

Переход от «ты» к «вы» означает, надо полагать, растущие симпатию и уважение, а разрешение жить, не входящее по статусу в компетенцию водопроводчика, служит своего рода сигналом: Григорий Иванович берет социально чуждую «этакую фрю» под свое пролетарское покровительство. Герой в своих ухаживаниях нетороплив, но не в силу флегматического темперамента, а в силу присущей ему необыкновенной тактичности, которой трудно ожидать от такого человека. Понимая, насколько далеки они друг от друга, насколько дичится его новая знакомая, Григорий Иванович целый месяц приучает ее к своему виду: «Зачастил я к ней… Бывало, приду, как лицо официальное. Дескать, как у вас, гражданка, в смысле порчи водопровода и уборной? Действует?

– Да, – отвечает, – действует.

И сама кутается в байковый платок, и ни мур-мур больше. Только глазами стрижет. И зуб во рте блестит. Походил я к ней месяц – привыкла. Стала подробней отвечать. Дескать, действует водопровод, спасибо вам, Григорий Иванович».

Не исключено, что внезапный переход на «вы» в первом разговоре тоже был вызван чувством такта: увидев испуг собеседницы, герой переходит на более приемлемый для нее уровень общения – так называемый культурный. Далее терпеливый и тактичный Григорий Иванович приступает к следующему этапу сближения: «Дальше – больше, стали мы с ней по улицам гулять. Выйдем на улицу, а она велит себя под руку принять. Приму ее под руку и волочусь, что щука. И чего сказать – не знаю, и перед народом совестно».

У каждого из них свои представления об ухаживании. Какое-то время он старается играть по ее правилам, хотя видно, как ему тяжело. Нелепость их союза вполне передана через нелепое же сравнение «волочусь, что щука» (на крючке?). Дама же настолько входит во вкус, что перехватывает инициативу и тут впервые проявляет себя:

«– Что вы, – говорит, – меня все по улицам водите? Аж голова закрутилась. Вы бы, – говорит, – как кавалер и у власти, сводили бы меня, например, в театр».

Выясняются интересные вещи. Например, речь «аристократки» (дальше это многократно подтвердится) ничем не отличается от просторечия Григория Ивановича. В дополнение к «аж голова закрутилась» мы получим еще и «мы привыкшие», и «довольно свинство с вашей стороны», и «которые без денег – не ездют с дамами». Значит, культурного и, по большому счету, социального барьера между ними нет. Но представления об отношениях мужчины и женщины почему-то разные, причем именно в культурном и социальном плане. Один воспринимает, условно говоря, культурную модель «мужик и баба», другая – «кавалер и дама». Мужики с бабами под ручку по бульварам и тем более по театрам не ходят. Они сидят на завалинке, лузгая семечки, и посещают народные гулянья (в новых условиях – митинги и демонстрации; впрочем, можно приобщиться и к важнейшему из искусств – сходить в кино). Кавалерам и дамам положено прогуливаться, демонстрируя наряды и церемонно здороваясь со знакомыми, а вечером можно сходить и в театр. «Аристократка» характеризует Григория Ивановича двояко: «кавалер и у власти». Первая характеристика относится к старомодной, дореволюционной культурной модели, вторая – к новой, когда, согласно большевистской демагогии, власть принадлежит пролетариату. Реально же власть Григорию Ивановичу принадлежит ровно настолько, чтобы через «комячейку» получить пару ненужных ему в любом другом случае бесплатных билетов в оперу. Как видно, эта характеристика не только двойственна, но и противоречива, потому что дама легко объединяет понятия, разделенные исторической границей 1917 года.

Поведение в театре раскрывает «в полном объеме» прежде всего личность Григория Ивановича. Он галантно (кавалер все-таки) уступает даме билет в партер, а сам садится на галерке. В театре ему, естественно, скучно. Единственный интерес – «аристократка», на которую он иногда посматривает, перегибаясь через барьер. Вообще этот барьер, перегнувшись через который, герой «хотя плохо», но может увидеть героиню, носит, возможно, метафорический характер. Чувства, которые он к ней испытывает, пусть неглубоки, но искренни. Он честно старается ей угодить: развлекает светской беседой о водопроводе, тактично предлагает «скушать одно пирожное», за которое собирается заплатить. Все складывается неплохо, Григорий Иванович почти дотягивает до роли кавалера в представлении «аристократки». Зато она сама, войдя в роль, несколько переигрывает «и вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрет». Неясно, что заставило Григория Ивановича оценить ее походку в этот момент как «развратную». То ли он ожидал, что на культурное предложение последует культурный отказ, то ли дама, войдя во вкус флирта, стала двигаться особенно изысканным шагом – точно сказать нельзя. Но именно в этот момент напряжение между двумя характеристиками, о которых уже шла речь («кавалер и у власти»), становится особенно острым. С одной стороны, Григория Ивановича «взяла… этакая буржуйская стыдливость». Он уже второй раз относит к себе слово «буржуй» (несколькими предложениями ранее он говорит, что вьется «вокруг ее» «этаким буржуем нерезаным»). То есть, оказывается, очень трудно отказаться от совершенно не подходящего водопроводчику титула «кавалера». С другой стороны, в дырявых карманах пролетарских штанов представителя новой власти может не оказаться денег на пирожные, что для кавалера немыслимо. Наивные попытки героя разрешить противоречие в рамках «кавалерственного» поведения («Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть» и «Натощак – не много ли? Может вытошнить») наталкиваются на твердое «нет» дамы, истинные обстоятельства которой становятся вполне ясны. Никакая она не «привыкшая», пирожные видит редко, если не впервые, потому-то и жадность ее, прикрытая ролью «дамы», как и нищета Григория Ивановича, прикрытая ролью «кавалера», понятна и оправданна. Оба героя комичны, но обоих и жаль – Зощенко смешит, но не издевается над своими персонажами, по отношению к ним этот рассказ не сатирический, а гуманистический. Кульминацией, в которой герои предельно смешны и в то же время им в наибольшей степени сочувствуешь, становится следующий эпизод:

«Тут ударила мне кровь в голову.

– Ложи, – говорю, – взад!

А она испужалась. Открыла рот, а во рте зуб блестит».

Впереди еще уморительно забавная сцена, в которой Григорий Иванович расплачивается «за скушанные четыре штуки» пирожных. В ней нас будут интересовать два момента. Когда оказывается, что денег у Григория Ивановича нашлось ровно на четыре пирожных, он дает такой комментарий: «Зря, мать честная, спорил». А дама, названная им теперь гражданкой (как тогда, когда они еще не были знакомы и не вступили в отношения кавалера и дамы), «не двигается» и «конфузится докушивать» последнее пирожное, хотя оно оплачено.

Очевидно, что Григорий Иванович сожалеет о своей выходке, перечеркнувшей возможность развития их отношений, а дама унижена и подавлена. «Буржуйский» тон ее последней реплики («Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег – не ездют с дамами») не имеет никакого отношения к ее действительному происхождению. В лучшем случае она из бывших горничных, насмотревшихся на жизнь господ, но никогда не живших этой жизнью. И дело вовсе не в ее тоне, а в ошибочной культурной ориентации обоих. «Галантерейные» мечты «аристократки» разбиваются о суровые пролетарские будни, а навязанные новым строем представления о принадлежности водопроводчиков к власти провоцируют героя вести себя неестественно для него.

Конечно, рассказ Зощенко – сатирический. Но объектом сатиры в нем являются не несчастные «кавалер» и «дама», любовь которых в других условиях (лиши ее претензий на мнимый аристократизм, а его – на сознание мифической власти) могла бы состояться, потому что они явно испытывают друг к другу симпатию. Объектом сатиры, независимо от того, вкладывал это в рассказ автор или нет (так же, как и в другие рассказы этих лет), становятся искаженные общественные пропорции. Оказавшиеся на культурной авансцене эпохи, но не готовые к этому пролетарии присваивают в отсутствие хозяев не свойственные себе формы быта и чувствуют себя при этом неуютно. Иногда даже в такой степени неуютно, что срываются в пролетарские интонации и сами себя этим шокируют. К анализу рассказа нет необходимости привлекать ни статью Мережковского «Грядущий хам», ни книгу Ортеги-и-Гассета «Восстание масс», ни другие источники, основывающиеся так или иначе на аристократическом отвращении к профанации культурных ценностей массовым человеком, человеком толпы. Зощенко смотрит иначе: человек толпы у него, конечно, пошл и груб, но потерян и несчастен, и не он виноват в том, что потерян. Он не сам потерялся, это его потеряли в гигантских социальных катаклизмах ХХ века, и это о нем сказал в Нобелевской речи Иосиф Бродский: в настоящей трагедии гибнет хор.

И хотя ни о какой трагедии у Зощенко речи нет и не может быть, потому что рассматривает изображаемое он с точки зрения его комизма, но изображает-то он именно массового человека – главного диктатора и пострадавшего ХХ века. Маленький человек нового времени редко страдает рефлексией; чаще его мучают страхи. Ожегшись, Григорий Иванович теперь всегда будет бояться «аристократок», отговариваться тем, что они ему «не нравятся», и так и не узнает, что причина благоприобретенного комплекса не в недостатке денег в отдельный исторический момент его жизни, а в его несоответствии чуждой, извне и демагогически навязанной ему авангардной роли.

Поэтическое видение героя в романе

В. Набокова «Машенька»

Анализ фрагмента

Владимир Набоков должен был стать поэтом. Об этом свидетельствуют несколько его блистательных и пронзительных стихотворений (например, «Расстрел», «Лилит», «К России»). Но такого уровня текстов, надо признать, у него немного, и в результате вся поэтическая сила Набокова, не израсходованная в стихах, ушла в прозу. Это сказалось на первых же его прозаических произведениях. Возьмем небольшой фрагмент (всего из трех предложений) из романа «Машенька», чтобы продемонстрировать, как проза выстраивается согласно логике поэтического развертывания образа.

«Ганину было бы легче, если бы он жил по ту сторону коридора, в комнате Подтягина, Клары или танцоров; окна там выходили на скучноватую улицу, поперек которой висел, правда, железнодорожный мост, но где не было зато бледной заманчивой дали».

Для начала обозначается главный конфликт фрагмента – как раз противопоставление обыденного и поэтического. «Скучноватая улица» – с одной стороны, «бледная заманчивая даль» – с другой. Такой тонкий стилист, как Набоков, чуткий ко всякой литературной пошлости, не может не понимать, что романтизм в чистом виде – один из наиболее простых и, соответственно, пошлых способов решения художественных проблем. Но понимает это и Ганин, в сознание которого вводит нас автор. Ганин, безусловно, отличен от других персонажей, он таинственен и непредсказуем, то есть обладает всеми характеристиками романтического героя. Более того, жить по-настоящему он может только внутри поэтической стихии; наоборот, проза жизни лишает его присущей ему сказочной силы. То есть это герой мечты и идеала (над этими романтическими штампами иронизировал еще Пушкин, что уж говорить о Набокове)… И тем неприятнее ему, неприемлемее для него всякая дешевая попытка обыденности прикинуться поэтичной. Может быть, Ганин мог бы любить Людмилу, по крайней мере, мириться с ней, если бы она не «влачила за собой… ложь детских словечек, изысканных чувств, орхидей каких-то… По и Бодлеров». Может быть, его меньше бы раздражал Алферов, если бы тот не видел символ в каждой случайной детали. Обыденность чужда Ганину; но всего хуже, когда обыденность старается сыграть не идущую ей роль поэзии. Из тех же соображений хорошего вкуса Печорин презирает Грушницкого: в нем «ни на грош поэзии», но он жаждет производить впечатление романтического героя. Так и «бледная заманчивая даль», видная из окна «неприятного» берлинского пансиона, не по чину намекает на поэзию и романтизм, и в этом смысле Ганину было бы легче видеть непритязательную «скучноватую улицу», тем более что поперек нее «висел… железнодорожный мост».

«Мост этот был продолжением рельсов, видимых из окна Ганина, и Ганин никогда не мог отделаться от чувства, что каждый поезд проходит незримо сквозь толщу самого дома; вот он вошел с той стороны, призрачный гул его расшатывает стену, толчками пробирается он по старому ковру, задевает стакан на рукомойнике, уходит, наконец, с холодным звоном в окно, – и сразу за стеклом вырастает туча дыма, спадает, и виден городской поезд, изверженный домом: тускло-оливковые вагоны с темными сучьими сосками вдоль крыш и куцый паровоз, что, не тем концом прицепленный, быстро пятится, оттягивает вагоны в белую даль между слепых стен, сажная чернота которых местами облупилась, местами испещрена фресками устарелых реклам».

Такое восприятие поезда – ганинское восприятие, возможное только в ганинской комнате. Надо признать, что при большой внимательности взгляда и детальности разглядывания и «расслушивания», ведущих к очень точному, объемному описанию, оно весьма странно. Каждая деталь увидена и услышана необычно. Автор по максимуму пользуется приемом «остранения», чуть больше столетия назад (в статье 1916 года «Искусство как прием») открытым В. Шкловским. Сперва читательское восприятие дезориентируется пространственно: не успеваем мы, прочитав про «продолжение рельсов», повлечься «взглядом» со стороны Ганина на другую сторону дома, как поезд «входит» в дом с этой другой стороны. При малейшем ослаблении читательского внимания мы уже не поймем возникающего у Ганина эффекта восприятия. Затем нам предлагают отказаться от «видения», потому что герой сначала может только слышать проезжающий мимо дома поезд, и это усиливает эффект остранения. Поезд, не став еще видимым предметом, превращается в комплекс звуков, и весь этот комплекс не метафорически, а вполне буквально проходит сквозь дом (не удивляет же нас, что мы слышим сквозь стены). И тут, уже смиряясь с тем, что поезд мы воспринимаем только с точки зрения звука, мы обнаруживаем, что видим его, точнее, видим призрак поезда, расшатывающего стену, толчками пробирающегося по ковру и задевающего стакан. Эпитет «призрачный» моментально удваивает реальность, усложняя взаимодействие предметов – поезда и дома. Когда поезд «уходит… с холодным звоном в окно», мы едва ли замечаем, насколько объединены в этом жесте поезд и дом: звенит ведь не поезд, а оконное стекло – часть дома, но воспринимается «холодный звон» как нечто неотъемлемое от производимого поездом действия. Писатель не забывает, что первое, что мы увидим вместе с Ганиным, будет не поезд, а дым от него. И это – новая ступень «остранения». Трудно представить, что кто-то, рисуя поезд, первым делом изобразит дым, а потом приспособит к нему локомотив. Особенность восприятия человека в том, что он видит то, что знает, а не то, что видит. Представления доминируют над непосредственным восприятием. Набоков, опрокидывая этот порядок, остается безукоризненно точным по отношению к действительности. Кстати, точно такой же прием использовал в «Преступлении и наказании» нелюбимый Набоковым Достоевский, когда рисовал входящего сверху в основное помещение распивочной хозяина заведения. Мы видим сначала сапоги, затем жилетку и наконец лицо, похожее на смазанный маслом замок.

Но когда поезд уже появляется, мы вновь и вновь сталкиваемся со «странным» восприятием Ганина. Во-первых, сообщается, что поезд извержен домом. Не рискуем полностью проговаривать смысл этой метафоры; остановимся на том, что поезд видится как некий продукт внутренней деятельности дома (тут конфликтуют движение и неподвижность, а причины и следствия опять меняются местами). Во-вторых, мы видим «тускло-оливковые вагоны с темными сучьими сосками вдоль крыш». Допустим, что поверх тогдашних пассажирских вагонов шли небольшие трубы (так оно и было), отчасти напоминающие сучьи соски (грубоватое, но совершенно неожиданное и чисто поэтическое сравнение). Тогда, если сравнение продолжить, поезд оказывается перевернут вверх брюхом. Конечно, это не так; но еще один конфликт восприятия зафиксирован. Верх и низ тоже меняются местами – так же, как дым и паровоз. И не только верх и низ, но и зад и перед: «паровоз, что, не тем концом прицепленный, быстро пятится…». Разумеется, паровоз идет вперед, но он «пятится» – на взгляд Ганина. Вообще вся эта картина имеет смысл только с точки зрения героя; зато и герой предстает как человек с видением поэта. Он не пытается приукрасить действительность. Все эти «слепые стены» и даже «фрески… реклам» не делают картину реального Берлина ни ужаснее, ни краше, чем на самом деле. Просто она не такая, какой ее видят другие. «Старый поэт» Подтягин в Берлине уже не поэт; стихи в его представлении могут писаться о березках, а любовь будет ассоциироваться с горничной. И то и другое – из разряда массовых представлений, и то и другое – очевидная пошлость. Ганин же, хотя и не пишет стихов, воспринимает мир исключительно поэтически. Многочисленные эпитеты и метафоры, используемые в этом отрывке Набоковым, – средство передачи ганинского поэтического восприятия. Абзац заключается короткой фразой: «Так и жил весь дом на железном сквозняке».

«Железный сквозняк» – ближайший родственник «тоски дорожной, железной» из стихотворения А. Блока «На железной дороге». Это метафизическое мышление героя создает такой образ берлинской жизни. И если мы это поймем, то поймем и то, почему так раздражает Ганина псевдосимволическое мышление Алферова, о котором мы уже говорили: тот пытается копировать образ мышления, на который не имеет права.

Перед нами не только герой-поэт, но и автор-поэт. «Машенька», как и любая другая проза Набокова, – это проза поэта, который сочетает предельную точность и честность изображения, идущего от восприятия, а не представления (представления-штампы – орудие эпигонов), с метафизичностью мышления, сообщающего изображаемой картине внезапную глубину.

Поэтическая ткань прозы А. Платонова (на примере фрагмента из повести «Котлован»)

Все попытки выяснить, чем отличается поэзия от прозы, дают исчезающий результат. Некоторые серьезные исследователи убеждены, что единственная определяемая разница – графическое оформление текста. Но стихи записывают и в строчку, так что последняя стена между стихами и прозой рушится. Видимо, все же непроходимой границы между ними нет, но обозначить ее примерно все-таки можно. Чем плотнее текст (то есть чем мельче в нем единица значимости), тем ближе он к поэзии. Чем текст «жиже», то есть единица значимости крупнее, тем он дальше от поэзии и ближе к прозе. Правда, таким же образом можно отличать и художественный текст от нехудожественного, так что такая классификация тоже неизбежно должна вызвать нарекания. Получается, что все, что хорошо, – то поэзия, а все, что не поэзия, то плохо. Строго говоря, так и есть. И одним из «чемпионов» по плотности текста является прозаик А. Платонов. Как он добивается этого эффекта?

«В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования. В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда» – так начинается одна из самых «густых» платоновских вещей – «Котлован».

Целый ряд особенностей отличает этот строй речи от речи обыкновенной, соответствующей языковым нормам. Начнем с «тридцатилетия личной жизни». Личной жизнью мы называем обычно жизнь интимную, относящуюся к сексуальной сфере; но Платонов явно имеет в виду жизнь вообще. Вощев живет тридцать лет, и писатель подчеркивает «личный», отдельный характер этой жизни, ее самоценность, а в конце абзаца – противопоставленность жизни «общей». Последняя часть этого предложения («где он добывал средства для своего существования») кажется лишней подробностью. Но то, что с первого взгляда избыточно, у Платонова всегда осмыслено. Главная тема его – осмысление личного существования как части единого мира. Вощев добывает средства для существования, чтобы осмысливать его; его основная деятельность происходит в сфере мысли. На заводе этого не понимают, им нужен «общий темп труда» без личной рефлексии. Комическая формулировка, с которой его увольняют – «рост слабосильности», – говорит как раз об отсутствии рефлексии у авторов этой формулировки. Они не вдумываются в смысл слов и высказываются блоками, заимствуя интонацию советских передовиц и партийных документов. «Слабосильность» – слово само по себе противоречивое и оттого бессмысленное, а «рост» появляется только потому, что в молодом советском государстве все должно расти и развиваться. Сочетание «упадок сил», пожалуй, было бы уместнее, но советской администрации чуждо само слово «упадок». Проза платоновского «Котлована» так и строится далее на конфликте двух языковых стихий: насквозь осмысляемой и напрочь бессмысленной.

«Вощев взял на квартире вещи в мешок и вышел наружу, чтобы на воздухе лучше понять свое будущее. Но воздух был пуст, неподвижные деревья бережно держали жару в листьях, и скучно лежала пыль на безлюдной дороге – в природе было такое положение. Вощев не знал, куда его влечет, и облокотился в конце города на низкую ограду одной усадьбы, в которой приучали бессемейных детей к труду и пользе. Дальше город прекращался – там была лишь пивная для отходников и низкооплачиваемых категорий, стоявшая, как учреждение, без всякого двора, а за пивной возвышался глиняный бугор, и старое дерево росло на нем одно среди светлой погоды».

Абзац еще продолжается, но слишком питательный платоновский текст лучше поглощать небольшими порциями. Платонов, как видно из первых двух фраз абзаца, не прочь использовать и вовсе поэтические средства – аллитерацию, например. Количество шипящих таково, что не заметить их нарочитости трудно, хотя в игру вступают и другие звуки. Мы не рискуем однозначно толковать смысл этой аллитерационной работы; скорее всего этот смысл и нельзя выразить напрямую; но текст начинает закипать шипящими, становится густым и плотным с точки зрения звука (последнее сочетание, кстати, вполне в духе автора «Котлована»). Вощев покидает казенную квартиру, но делает это не бездумно, а пытаясь наполнить смыслом каждое движение. Но выход на воздух не помогает, потому что воздух пуст, неплотен, в отличие от читаемой нами прозы, настолько, что связи между предметами в нем не ощущается. Сочетание «на воздухе», близкое по значению к наречию, в следующем предложении оборачивается существительным «воздух» – таким существительным, которое не оправдывает своего назначения. Умные олицетворенные деревья и столь же олицетворенная пыль на дороге в отсутствие связывающих их смыслов хранят покой, не желая тратить силы впустую. Собственно, так же поступал и Вощев «среди общего темпа труда», вот только пыль и деревья некому уволить, да и самого темпа в окрестностях пивной не ощущается. Потерявшийся в этом пустом пространстве герой облокачивается на случайно подвернувшуюся изгородь, которая нам больше ни разу не встретится; однако Платонов сообщает, что это ограда усадьбы, «в которой приучали бессемейных детей к труду и пользе». Почему-то это сообщение (видимо, из-за отстраненной интонации) нас совсем не обнадеживает: «бессемейные» вследствие недавних социальных катаклизмов дети, из которых мы ни одного не увидим, тоже едва ли способны восстановить связи в природе настолько, чтобы жизнь заработала единым механизмом. Когда мы дочитаем повесть до конца, станет ясно, что смерть бессемейного ребенка Насти, вокруг которой постепенно организуется действие и образуются главные объединяющие героев смыслы, окажется тем событием, которое окончательно разрушит в этой книге все связи. И тогда станет понятен ее сюжет: это история поисков, иллюзорного обретения и абсолютной утраты смысла существования. Без смысла существование мира дискретно: отдельно есть усадьба с невидимыми детьми, отдельно – пивная без двора, отдельно – дерево. В такой системе можно сказать, что «город прекращался», а дерево «росло… одно среди светлой погоды». Сочетания необычные, но не у Платонова. У него это значит, что плоскость распадается на отдельные точки. Приведем окончание абзаца:

«Вощев добрел до пивной и вошел туда на искренние человеческие голоса. Здесь были невыдержанные люди, предававшиеся забвению своего несчастья, и Вощеву стало глуше и легче среди них. Он присутствовал в пивной до вечера, пока не зашумел ветер меняющейся погоды; тогда Вощев подошел к открытому окну, чтобы заметить начало ночи, и увидел дерево на глинистом бугре – оно качалось от непогоды, и с тайным стыдом заворачивались его листья. Где-то, наверно в саду совторгслужащих, томился духовой оркестр; однообразная, несбывающаяся музыка уносилась ветром в природу через приовражную пустошь, потому что ему редко полагалась радость, но ничего не мог совершить равнозначного музыке и проводил свое вечернее время неподвижно. После ветра опять настала тишина, и ее покрыл еще более тихий мрак. Вощев сел у окна, чтобы наблюдать нежную тьму ночи, слушать разные грустные звуки и мучиться сердцем, окруженным жесткими каменистыми костями».

Стремление Вощева объединиться хотя бы с кем-то понятно. Но настоящего объединения не происходит. Во-первых, у этих людей противоположная вощевской цель – не осмыслить, а забыться. Во-вторых, люди эти, в отличие от деревьев, которые «бережно держали жару в листьях», «невыдержанные». Они и не хотят, и неспособны удержать в себе какой-то смысл. В-третьих, сам он не получает от них никакого полезного ощущения, потому что лишь «присутствует» в пивной. В этом слове, на наш взгляд, все неслучайно. Корень его – тот же, что и в словах «сущий», «существование», но приставка обретает неожиданный смысл. Вощев не существует в пивной, а всего лишь находится там при существовании, к тому же еще при таком, которое склонно забывать себя. Тема смысла и бессмыслицы продолжается и в непростых отношениях ветра и музыки. Вощев замечает ветер, когда предпринимает действия, обладающие внешними признаками цели: идет к окну, «чтобы заметить начало ночи», а затем садится у окна, «чтобы наблюдать нежную тьму ночи». Конечно, эти «чтобы» недостаточны для обретения полноценного смысла, но ищет он его теперь не один. Ветер пытается соединить музыку с природой, что могло бы породить какую-то видимость гармонии, принести какую-то «радость», которой так мало «полагается» и ему, и людям. Но и эта попытка неудачна. Сама музыка, порождаемая «томящимся» в «саду совторгслужащих» оркестром, характеризуется как «однообразная» и «несбывающаяся». То, что оркестр «томится», неудивительно: у Платонова томится все, что ни есть. Сад совторгслужащих – немузыкальное сочетание, а положение в природе (прежде всего в обществе, но Платонов эти понятия не разделяет) не способствует тому, чтобы музыка «сбывалась». Блоковская музыка революции смолкла уже давным-давно, а набоковскую (ганинскую) внутреннюю, личную музыку, которая превращает любое действие в «значительный и бессмертный жест», герои «Котлована» услышать не в состоянии. Ветер, убедившись в бесплодности попытки, затихает; Вощев так же, как и ветер, не может компенсировать внутреннюю дисгармонию чем-то внешним.

Далее Платонов вводит полтора диалога: первый – между кровельщиками и пищевым, второй состоит из реплики пищевого, обращенной к Вощеву, на которую тот не отвечает.

«– Эй, пищевой! – раздалось в уже смолкшем заведении. – Дай нам пару кружечек – в полость налить!

Вощев давно обнаружил, что люди в пивную всегда приходили парами, как женихи и невесты, а иногда целыми дружными свадьбами.

Пищевой служащий на этот раз пива не подал, и двое пришедших кровельщиков вытерли фартуками жаждущие рты.

– Тебе, бюрократ, рабочий человек одним пальцем должен приказывать, а ты гордишься!

Но пищевой берег свои силы от служебного износа для личной жизни и не вступал в разногласия.

– Учреждение, граждане, закрыто. Займитесь чем-нибудь на своей квартире.

Кровельщики взяли с блюдечка в рот по соленой сушке и вышли прочь. Вощев остался один в пивной.

– Гражданин! Вы требовали только одну кружку, а сидите здесь бессрочно! Вы платили за напиток, а не за помещение!»

Тема существования продолжена в этом фрагменте в том числе и чисто грамматически. Пищевой и служащий (кстати, как и пивная) – субстантивированные прилагательное и причастие, но все-таки это не существительные. Пищевой живет решительно мимо общего смысла существования (бережет силы «от служебного износа для личной жизни») и существительного не заслуживает, разве что презрительного «бюрократ». Люди типа кровельщиков ищут общего смысла либо, как мы выяснили в предыдущем абзаце, общего забвения смысла. Поэтому они и появляются в пивной то «парами», то «целыми дружными свадьбами». Справедливости ради надо сказать, что чуть ниже он все-таки назван существительным «пивник», но это происходит не тогда, когда он закрывает заведение и отъединяется для «личной жизни», а тогда, когда открывает да вдобавок оказывается в компании с ветрами, травами и солнцем. Может быть, в этой обмолвке о личной жизни пищевого высвечивается истинное значение личной жизни для Вощева: в применении к пищевому сочетание «личная жизнь» имеет обычное значение, а для Вощева такой жизни не бывает. Его жизнь может быть личной постольку, поскольку она заодно с остальным миром. Личность проявляется в связях, а не сама по себе. Платоновская природа, разорванная внесенной в нее дисгармонией, вынуждена терпеть пустоту; но это не значит, что пустота и дискретность – нечто должное. Такие люди, как Вощев (и сам Платонов), рождены, чтобы восстанавливать расшатавшийся мир (почти по Гамлету), и их трагедия, как и трагедия Гамлета, как и трагедия мира в целом, состоит в том, что даже им это оказывается не по плечу.

Мы остановились только на одной странице платоновского текста. По-хорошему, весь текст требует такого чтения, постоянного погружения в мельчайшие его единицы. Общий смысл книги следует искать не только на уровне сюжета, но и на уровне морфем, которые обладают всеми теми же свойствами, что и текст в целом, а иногда и на уровне фонем. Эта невиданная плотность и превращает прозу Платонова в поэтический текст, в этом секрет его технологии и ключ к чтению его книг.

Автор в диалоге героев. Анализ эпизодов из романа М. Шолохова «Тихий Дон»

Когда в книге разговаривают персонажи (то есть когда мы читаем то, что обозначается литературоведческим термином «диалог»), нельзя забывать, что при этом присутствуют как минимум еще двое – автор и читатель. И если читатель хочет узнать не только то, что говорят герои, но и как автор относится к тому, что говорят герои, ему нужно внимательно смотреть, какие знаки своего присутствия оставил автор между репликами героев.

Рассмотрим с этой точки зрения несколько эпизодов, выбранных почти случайно, из романа «Тихий Дон».

I

Часть I, глава XII. Григорий и Аксинья

Диалог Григория и Аксиньи занимает не всю главу, до него большое пространство уделено авторской речи. Из нее мы узнаем, что автор, неоднозначно оценивая чувство героев (например, про Аксинью сказано, что «припухшие, слегка вывернутые, жадные губы ее беспокойно и вызывающе смеялись»), сочувствует им, а не осуждающему их хутору, который «прижух в поганеньком выжиданьице». Автор знакомит нас с интерьером («В горнице над кроватью протянута веревочка» и т. д.), в котором происходит диалог, рисует детали портретов («Аксинья другой рукой – огрубелыми от работы пальцами – перебирает на запрокинутой голове Григория жесткие, как конский волос, завитки» и т. д.), части пейзажа («Месяц глазастеет в оконную прорезь»). И при всем своеобразии индивидуального стиля Шолохова мы видим, насколько отличается литературная речь автора от просторечия героев, видим у автора эпитеты, метафоры, неологизмы, книжные обороты; у героев – диалектные и искаженные слова, характерное для разговорного стиля построение предложений. Но все это лежит на поверхности, а глубже – конфликт между отношением к героям, которое прочитывается из их реплик, и тем, что диктуется авторскими ремарками. Вот начало диалога, практически свободное от ремарок:

«– Гриша, колосочек мой…

– Чего тебе?

– Осталось девять ден…

– Ишо не скоро.

– Что я, Гриша, буду делать?

– Я почем знаю».

Эмоции Аксиньи здесь как на ладони: по первой реплике видна ее любовь к Григорию, по остальным – страх перед скорым приездом Степана. Григорий же груб, равнодушен и эгоистичен. Далее Шолохов закрепляет это впечатление:

«– Убьет меня Степан… – не то спрашивает, не то утвердительно говорит она.

Григорий молчит. Ему хочется спать».

Впрочем, автор в начале главы уже произнес: «От бессонных ночей коричневая кожа скуластого его лица отливала синевою, из ввалившихся глазниц устало глядели черные сухие глаза». Это несколько реабилитирует Григория. Еще в большей степени реабилитирует его ремарка после фразы героя о том, что отец хочет его женить: «Григорий улыбается, хочет еще что-то сказать, но чувствует: рука Аксиньи под его головой как-то вдруг дрябло мякнет, вдавливается в подушку и, дрогнув, через секунду снова твердеет, принимает первоначальное положение». Что мог бы почувствовать грубый, равнодушный, да еще и засыпающий эгоист во время мгновенного жеста подруги? В течение секунды рука Аксиньи мякнет и снова напрягается. И то, что Григорий улавливает эту перемену, больше говорит о его любви к ней, чем любые, самые «галантерейные» признания.

Теперь об Аксинье. Только что она выражала свои чувства (любовь и страх, главным образом страх) откровенно. И вдруг, узнав о предстоящей женитьбе Григория на Наталье Коршуновой, выдает свою ревность не словами (они скорее деловые, лишенные эмоций), а секундным жестом, с которым быстро справляется. Слова героини сейчас не скажут нам о ее истинных чувствах ничего: получить о них представление мы можем только из ремарки. «Аксинья говорит быстро, но слова расползаются, не доходят до слуха неживые и бесцветные слова».

А вот ответ Григория:

«– Мне ее красоту за голенищу не класть. Я бы на тебе женился».

Вряд ли стоит ожидать от героя словесных изысков, он к ним не привык и едва ли имеет о них представление. Но такое признание дорогого стоит. И хотя в конце диалога Григорий откажется бежать с Аксиньей, в этой его фразе (так же, как и в начале главы во фразе повествователя: «Так необычайна и явна была сумасшедшая их связь…») уже содержится зерно бунта против всего уклада казачьей жизни. Казачий мир – это все, что знали Григорий и Аксинья, но это мир родового существования, мир не людей, а функций; а Григорий и Аксинья выламываются из этого мира, потому что они уже личности. И можно ли сказать, что за конечное разрушение этого мира (смотри финал романа) герои не несут ответственности, что нет за ними никакой роковой вины? Этим вопросом, к которому нас привело внимательное чтение эпизода и попытки понять и героев, и автора, можно закончить анализ первого из эпизодов.

II

Часть II, глава XVI. Штокман и мужики

Одним из самых спорных вопросов, возникающих при изучении «Тихого Дона», является вопрос о политических пристрастиях автора. С одной стороны, о чем тут спорить? Шолохов в мальчишеском возрасте служил в продотряде, все его высказывания политического характера, вплоть до обвинений в адрес Синявского и Даниэля, не оставляют нам шанса подозревать писателя в симпатии к «белым» – Михаил Александрович Шолохов, безусловно, «красный». Но автор художественного текста и автор пробольшевистской публицистики – это, если так можно сказать, два совсем разных персонажа. Вот один пример.

В наших руках – издание романа 1945 года. Роман еще совсем свежий, потому что закончен он был в 1940-м. Автор повествует, как несгибаемый большевик, опытный подпольщик (скольких таких героев, клонов Рахметова и Павла Власова, знает советская литература? Не сосчитаешь) Осип Давыдович Штокман исподволь занимается пропагандой, разъясняя люмпенам от казачества азы марксистского мировоззрения. Собственно, нас будет интересовать всего один абзац из диалога, причем этот абзац – фраза авторская: «Говорил он серьезно, как видно собираясь основательно растолковать. Валет удобнее подхватил сползавшие с верстака ноги, на лице Давыдки округлились губы, не прикрывая влажной кипени плотных зубов. Штокман с присущей ему яркостью, сжато, в твердых, словно заученных, фразах обрисовал борьбу капиталистических государств за рынки и колонии».

Бросается в глаза стилистическая разница между описанием Давыдки и пересказом речи Штокмана. Одно предложение – настоящее, шолоховское, другое точно взято напрокат из «Краткого курса истории ВКП(б)». О чем это говорит? О стилистическом конфликте Шолохова-художника и Шолохова-политика? Нет, этот абзац интересен даже не этим, об этом конфликте мы поговорим по поводу других эпизодов. Дело в том, что в более поздних изданиях отсутствуют два слова из последнего предложения. Эти два слова – «словно заученных». Шолохов (сам или с помощью бдительных редакторов) из казенной фразы о просветительской деятельности Штокмана убирает два слова, принадлежащие собственно ему, автору, содержащие авторское отношение к Штокману и авторскую оценку эпизода. Без этих слов мы видим автора-соцреалиста, создающего портрет героя по заданным официозом правилам. С этими словами мы видим автора-реалиста, иронизирующего над попугаем, напичканным большевистской пропагандой.

Это не единственный момент в книге, когда Шолохов-художник проговаривается так, как никогда бы не проговорился Шолохов-человек.

III

Часть IV, глава I. Диалог офицеров

Мировая война в разгаре. В офицерской землянке завязывается политический спор между большевиком Бунчуком, потенциальным кадетом Калмыковым и монархистом Листницким. Присутствуют при споре «аполитичные» Чубов и Меркулов. Нас, как и в предыдущем эпизоде, будут интересовать знаки авторского отношения к тому, что говорят персонажи, поэтому нет смысла подробно рассматривать весь диалог, достаточно остановиться на ключевых моментах.

Так или иначе по ходу диалога автор обозначает свое отношение ко всем персонажам. Доминирует, конечно, Бунчук. Он силен тем, что ему, как настоящему большевику, истина известна, осталось только убедить других. Он «ломает взгляд Чубова», который пытается шутить над его убежденностью; он засыпает аргументами Калмыкова, у которого в запасе есть только сомнительное словечко «ересь»; он уничтожающе думает о Листницком: «Ты прежде всего болван, а потом уж самодовольный солдафон». Единственный персонаж, не вызывающий отторжения или презрения, но не такой мощный, как Бунчук, – это «седоватый подъесаул» Меркулов, только подыгрывающий спорщикам редкими вопросами и сам, видимо, ни в чем не уверенный. Собственно, и симпатию он может вызвать пока только тем, что представляет собой (в большей степени, чем грубовато-ироничный Чубов) почву, на которой идеи Бунчука могут прижиться, скрытого союзника Бунчука. Кажется, с авторским отношением все ясно. Правда, одна деталь в диалоге может нас насторожить (если мы, конечно, читали Шолохова в издании 1945 года и знаем, как иногда прорывается его истинное отношение к людям штокмановского типа) – реплика самого Бунчука: «…было бы смешно мне, члену РСДРП, большевику, не разделять точки зрения своей партийной фракции». Диалог продолжается достаточно долго, зачитывается даже значительный фрагмент из какой-то большевистской статьи (то есть публицистика грубо «вбрасывается» Шолоховым в художественную ткань), и когда Бунчук уходит, офицеры продолжают обсуждать его мнения и поведение, а Листницкий даже пишет донос. Но кульминация (с точки зрения авторского отношения ко всему этому) наступает задолго до конца спора. Процитируем большой фрагмент: «Есаул Калмыков сидел, обминая вислые усы, остро поблескивая горячими монгольскими глазами. Чубов лежал на кровати и, вслушиваясь в голоса разговаривающих, рассматривал прибитый к стене, пожелтевший от табачного дыма рисунок Меркулова: полуголая женщина, с лицом Магдалины, томительно и порочно улыбаясь, смотрит на свою обнаженную грудь. Двумя пальцами левой руки она оттягивает коричневый сосок, мизинец настороженно отставлен, под опущенными веками тень и теплый свет зрачков. Чуть вздернутое плечо ее удерживает сползающую рубашку, во впадинах ключиц – мягкий пух света. Столько непринужденного изящества и подлинной правды было в позе женщины, так непередаваемо красочны были тусклые тона, что Чубов, непроизвольно улыбаясь, залюбовался мастерским рисунком, и разговор, не достигая слуха, уже не проникал в его сознание.

– Вот хорошо-то! – отрываясь от рисунка, воскликнул он, и очень некстати, потому что Бунчук только что кончил фразой:

– …царизм будет уничтожен, можете быть уверены!»

Чубову, с его склонностью к шутовству, и не снилась столь мастерски спланированная комедийная ситуация. Увлеченные спором офицеры этого даже не замечают, но внимательный читатель не заметить этого не может. Над кем же предлагает посмеяться автор? Уж точно не над солдатской тоской по женщине, не над мастерством Меркулова и не над политической наивностью Чубова (еще неизвестно, кому принадлежит мысль о «подлинной правде» – Чубову или автору). Описание (несомненно, авторское) рисунка стилистически так противоречит прямолинейной публицистике спора, цитате из газеты, что остается единственное решение: «подлинная правда» – за Меркуловым, за общечеловеческим, а не партийным. Смешны спорщики, а не Чубов. Тот же Меркулов после ухода Бунчука рисует его портрет, между делом характеризуя хорунжего так: «сильная морда». И в этом – понимание художником Бунчука-человека, а не Бунчука-большевика.

Это всего лишь один, но очень характерный случай, когда автор «Тихого Дона» ставит человеческое выше партийного; но дело в том, что именно эта линия в романе проводится столь настойчиво, что никакие редакторские правки или критические интерпретации не в состоянии вытравить эту мысль из шолоховского текста. Шолохов-продотрядовец по-своему участвовал в гражданской войне, к которой призывает Бунчук вслед за Лениным, но Шолохову-гуманисту отвратительно все, что направлено против человеческой жизни.

Обратимся к еще одному эпизоду с Бунчуком, где это авторское отношение проявляется с особенной остротой.

IV

Часть IV, глава XVII. Расстрел Калмыкова

Предсмертный диалог Калмыкова с его убийцей Бунчуком начинается с пейзажа – прекрасной возможности для автора не впрямую высказать свое отношение к героям и событиям.

«Калмыков, покусывая кончик черного уса, некоторое время шел молча. Левая скуластая щека его горела, как от пощечины. Встречавшиеся жители смотрели изумленно, останавливались, шептались. Над Нарвой линяло предвечернее пасмурное небо. По путям червонными слитками лежали опавшие листья берез – август растерял, уходя. Через зеленый купол церкви перелетывали галки. Где-то за станцией, за сумеречными полями, дыша холодком, уже легла ночь, а от Нарвы на Псков, на Лугу, небесной целиной, бездорожьем все еще шли загрунтованные свинцовыми белилами вечера рваные облака; переходя невидимую границу, теснила сумерки ночь».

Если мысли Чубова, рассматривающего меркуловский рисунок, еще можно спутать с речью автора, то этот пейзаж явно не относится к восприятию Калмыкова. Арестованный человек, особенно человек действия – Калмыков, едва ли будет эстетски любоваться сумеречным пейзажем. Особенно пассаж «август растерял, уходя» по своей ритмике никак не может быть соотнесен с возможными мыслями Калмыкова. Скорее, этот пейзаж находится в сложном соотношении со всем эпизодом убийства, но в каком? Где здесь та «подлинная правда», на которую в предыдущем эпизоде Шолохов указывает читателю? Читая эпизод дальше, мы видим, что за Калмыковым правды нет. И дело не в том, что брань, адресованная им Бунчуку, большевикам и лично товарищу Ленину, неправдива. Исторически там как раз лжи нет (сейчас, кажется, любой школьник знает, что Ленин брал деньги на революцию у германского правительства), но экзистенциально – есть, потому что политическая правда Калмыкова замешана на злобе и страхе: «Калмыков пошел, безобразно ругаясь, выплевывая грязные сгустки слов, порожденных на фронте смертной тоской, страхом, отчаянием и болью». Боль оправдывает многое, она может нас заставить сочувствовать несчастному Калмыкову, ставшему разменной пешкой в борьбе партий. Эта боль, а не театральная реплика «Стреляй, сукин сын! Стреляй! Смотри, как умеют умирать русские офицеры…», и есть настоящая правда Калмыкова. Правда же Бунчука в том, что он не убийца, пока справляется с желанием ответить пулей на «подлеца» и плевок в лицо, он почти умоляюще просит Калмыкова идти дальше. Он не хочет его убивать. Но обвинение в адрес партии и особенно – Ленина становится крайней точкой: дальше уже заработал классовый инстинкт, против которого Бунчук ничего не может поделать. Позднейшая попытка рационализации, когда, уже убив, он втолковывает Дугину, что гражданская война – война на истребление, ничего не меняет: он убил не по плану или принципу, а по страсти, во время вспышки политической злобы. Автор же (тот самый, неспешно наблюдающий листья, купола, облака) почти нейтрально замечает и страх Калмыкова, и руку Бунчука, порывающуюся скользнуть в карман за револьвером, и его торопливость и неумелость, когда револьвер цепляется за подкладку, и то, как «сладко почмокал языком» Калмыков, когда пуля вошла ему в рот. Последнее замечание – второй, после фразы об августе, теряющем листья, знак нарочитой отстраненности автора. Складывается впечатление, что Шолохов пишет, не страдая от безобразия сцены, а чуть ли не цинично наслаждаясь этим безобразием.

Эпизод заканчивается пейзажем и какой-то легкомысленной бытовой сценкой: «По безлюдному руслу улички шли молча. Бунчук изредка поглядывал назад. Над ними в темноте низко пенились, устремляясь на восток, траурно-черные облака. В просвет, с крохотного клочка августовского неба, зеленым раскосым оком мертвеца глядел ущербленный, омытый вчерашним дождем, месяц. На ближнем перекрестке стояли, прижимаясь друг к дружке, солдат и женщина в белом, накинутом на плечи платке. Солдат обнимал женщину, притягивая ее к себе, что-то шептал, а она, упираясь ему в грудь руками, откидывала голову, бормотала захлебывающимся голосом: “Не верю! Не верю”, – и приглушенно, молодо смеялась».

То есть перед нами три диалога, включенные в два пейзажа – вечерний и почти ночной. И истинное отношение Шолохова к событиям надо искать в композиции эпизода. Конечно, пейзажи мрачны, а сумерки явно соотносятся с той границей, которую переходит Бунчук, убивая Калмыкова. В диалоге Бунчука и Калмыкова обоих персонажей можно, наверно, пожалеть, но оба они несимпатичны автору. В диалоге Бунчука и Дугина автор, вне всякого сомнения, на стороне Дугина, который пока (к счастью для него как персонажа) не понимает, как можно убить безоружного. Но истинные симпатии Шолохова – на стороне солдата и женщины, особенно женщины, потому что это диалог во имя жизни, а не во имя смерти. И впервые за весь эпизод Шолохов переходит от вынужденно отстраненного, холодного отношения, от эстетизированного отвращения, если так можно сказать, к нормальной человеческой улыбке, и в сочетании «молодо смеялась» мы наконец слышим уже знакомый нам голос автора-гуманиста.

Рассказ В. Шаламова «Ночью»: метафизика потустороннего

При изучении тем[24], связанных с противостоянием личности и государства, лучше всего использовать авторов, придерживающихся различных взглядов (разумеется, в пределах антитоталитарной парадигмы). В противовес Солженицыну, пытавшемуся извлечь из этого противостояния нечто положительное для человека, необходим Шаламов, считавший, что лагерный опыт способствует только разрушению личности.

В маленьком рассказе «Ночью» мы сталкиваемся как раз с шокирующими подробностями личностного разрушения.

«Ужин кончился. Глебов неторопливо вылизал миску, тщательно сгреб со стола хлебные крошки в левую ладонь и, поднеся ее ко рту, бережно слизал крошки с ладони. Не глотая, он ощущал, как слюна во рту густо и жадно обволакивает крошечный комочек хлеба. Глебов не мог бы сказать, было ли это вкусно. Вкус – это что-то другое, слишком бедное по сравнению с этим страстным, самозабвенным ощущением, которое давала пища. Глебов не торопился глотать: хлеб сам таял во рту, и таял быстро».

Еда – одна из базовых потребностей человека, в которой по сравнению с потребностью в воздухе или сне сильнее привнесенный элемент сознательности и социальности (ритуал, эстетика, вкус и т. д.). Для шаламовского героя сознательное и социальное отношение отступают на второй план или вообще теряются. Рефлексия принадлежит не герою, а автору. Герой руководствуется ощущениями («он ощущал, как слюна во рту густо и жадно обволакивает крошечный комочек хлеба» – жадность как свойство тут отнесено не к Глебову даже, а к слюне; затем речь идет о «страстном, самозабвенном ощущении» – его дает пища, то есть Глебов опять играет пассивную роль), как животное. Но животное, как правило, активно в следовании инстинкту, Глебов же даже глотать «не торопится», ждет, пока хлеб сам растает во рту. Используя слово «самозабвенное», Шаламов еще раз подчеркивает выключенность человеческого сознания у Глебова в момент поглощения пищи. Второй герой мало отличается от первого, они оба практически лишены индивидуальных черт: «Ввалившиеся, блестящие глаза Багрецова неотрывно глядели Глебову в рот – не было ни в ком такой могучей воли, которая помогла бы отвести глаза от пищи, исчезающей во рту другого человека». Пища здесь опять соседствует с действительным причастием, потому что не Глебов ее глотает, а она исчезает в его рту. По отношению же к Багрецову Глебов «другой» только из-за того, что у них разные рты и желудки и есть один кусок невозможно. Главное здесь не люди, а пища. Добывание пищи и становится внешним сюжетом рассказа.

Можно заметить, что и у Солженицына в рассказе «Один день Ивана Денисовича» огромное место занимает добывание и поедание пищи, но Иван Денисович не теряет при этом сознательности и не упускает из виду социальный смысл еды.

Два заключенных куда-то идут ночью. Автор не спешит говорить, куда именно, но понятно, что цель у них может быть только одна – удовлетворение базовой потребности в пище, иначе не стоило бы тратить последние силы на ходьбу по холодным камням. Шаламов постоянно подчеркивает отсутствие серьезной связи между Глебовым и Багрецовым: «Они сели отдыхать. Говорить было не о чем, да и думать было не о чем – все было ясно и просто». И далее:

«– Я мог бы сделать это и один, – усмехнулся Багрецов, – но вдвоем веселее. Да и для старого приятеля…

Их привезли на одном пароходе в прошлом году».

Лагерное бытие искажает пропорции человеческих отношений. Багрецов усмехается недаром: он сам не верит в то, что они «старые приятели», ведь связь между ними иллюзорна. То, что «вдвоем веселее», тоже не является сильным аргументом в пользу приятельства, особенно если учесть цель взаимодействия – мародерство. Здесь чувствуется не только ирония и самоирония Багрецова, но и экзистенциальная ирония автора: жизнь в лагере лишена всякого человеческого смысла, усмешку вызывает сама попытка применить к лагерным понятиям человеческие слова. Конечно, Глебов и Багрецов еще помнят эти слова, но в их нынешней жизни ни слова, ни самая память о них не имеют никакого значения. Следующие три-четыре абзаца посвящены как раз распаду связей слова и мысли, сознания и бытия: «Багрецов негромко выругался. Он оцарапал палец, текла кровь. Он присыпал рану песком, вырвал клочок ваты из телогрейки, прижал – кровь не останавливалась.

– Плохая свертываемость, – равнодушно сказал Глебов.

– Ты врач, что ли? – спросил Багрецов, отсасывая кровь.

Глебов молчал. Время, когда он был врачом, казалось очень далеким. Да и было ли такое время? Слишком часто тот мир за горами, за морями казался ему каким-то сном, выдумкой. Реальной была минута, час, день от подъема до отбоя – дальше он не загадывал и не находил в себе сил загадывать. Как и все».

Два слова из прошлой жизни проскользнули почти случайно, никакого профессионального смысла в них теперешний Глебов уже не вкладывает. Разрушен алгоритм действий врача (диагноз – рецепт – лечение), являющийся частным случаем алгоритма действий человека (оценка ситуации – выработка плана действий – действие). Глебов еще может «равнодушно» оценить ситуацию, но никакого плана действий не предлагает. Он не отвечает на вопрос Багрецова, потому что и вопрос, и ответ в сложившейся ситуации не имеют существенного значения. Жизнь вне лагеря, в которой Глебов был врачом, представляется до такой степени «выдумкой», что характеризуется сказочной формулой – «за горами, за морями». Случайно вспомнившиеся слова не становятся доказательством его врачебного прошлого, потому что ни прошлого, ни будущего вообще не существует: одно забыто, а о другом «он не загадывал». Впрочем, будущее время еще возникнет в самом конце рассказа, но будет относиться к лагерному «завтра», которое мало чем отличается от «сегодня». Пока же Шаламов продолжает исследование сознания Глебова: «Он не знал прошлого тех людей, которые его окружали, и не интересовался им. Впрочем, если бы завтра Багрецов объявил себя доктором философии или маршалом авиации, Глебов поверил бы ему не задумываясь. Был ли он сам когда-нибудь врачом? Утрачен был не только автоматизм суждений, но и автоматизм наблюдений. Глебов видел, как Багрецов отсасывал кровь из грязного пальца, но ничего не сказал. Это лишь скользнуло в его сознании, а воли к ответу он в себе найти не мог и не искал. То сознание, которое у него еще оставалось и которое, возможно, уже не было человеческим сознанием, имело слишком мало граней и сейчас было направлено лишь на одно – чтобы скорее убрать камни».

Надо полагать, под словом «автоматизм» Шаламов имеет в виду некий культурный алгоритм, наслаивающийся поверх инстинктов и отличающий человека от животного, результат многотысячелетней работы человеческой мысли. Дело, конечно, не в том, что Шаламов считает современного человека своего рода автоматом, вырабатывающим процесс сознания, а в том, что для человека этот процесс естественен настолько, что не требует дополнительных усилий, это доходящее до автоматизма социальное поведение. Но в лагере социальный опыт человека, по Шаламову, неприменим, и человек стремительно его утрачивает. У Глебова не работает даже простая логика. Кстати, у Багрецова она еще работает, что следует и из его предположения, что Глебов – врач, и из следующего обмена репликами:

«– Глубоко, наверно? – спросил Глебов, когда они улеглись отдыхать.

– Как она может быть глубокой? – сказал Багрецов.

И Глебов сообразил, что он спросил чепуху и что яма действительно не может быть глубокой».

На таком фоне то, чем заняты герои, уже не шокирует. Шокирует другое: то, что палец откопанного мертвеца «полнее и мягче глебовского». Можно сказать, свежерасстрелянный до сих пор ближе к жизни, чем те, кто его откапывает. Багрецов и Глебов простодушно награждают мертвеца эпитетами «молодой» и «здоровый» (последнее определение свидетельствует, впрочем, не о состоянии здоровья, а о весе), сочетание которых в нормальном мире не может относиться к покойнику. Но покойники здесь Глебов и Багрецов, и это отношение к себе как к покойникам сквозит в реплике Багрецова, пытающегося оставаться логичным: «Если бы он не был такой здоровый, – сказал Багрецов, – его похоронили бы так, как хоронят нас…»

Два интеллигента без особых эмоций (какие-то эмоции, впрочем, сохраняются: «А кальсоны совсем новые, – удовлетворенно сказал Багрецов») раздевают мертвеца и закидывают его снова камнями. В концовке рассказа Шаламов дает двойное видение происходящего: «Синий свет взошедшей луны ложился на камни, на редкий лес тайги, показывая каждый уступ, каждое дерево в особом, не дневном виде. Все казалось по-своему настоящим, но не тем, что днем. Это был как бы второй, ночной, облик мира.

Белье мертвеца согрелось за пазухой Глебова и уже не казалось чужим.

– Закурить бы, – сказал Глебов мечтательно.

– Завтра закуришь.

Багрецов улыбался. Завтра они продадут белье, променяют на хлеб, может быть, даже достанут немного табаку…»

Автор так настойчиво (трижды) противопоставляет ночь дню, что невозможно не понять: то, что мы видели, в нормальных, дневных условиях невозможно, для этого требуется особое, сумеречное состояние мира и человеческого сознания. Герои же, находящиеся в сумеречном состоянии, оценивают происходящее скорее оптимистично, потому что завтра (в доступном им будущем) они променяют «белье мертвеца», которое уже не кажется чужим, на хлеб и табак.

Разумеется, речь не может идти о том, что Шаламов осуждает своих героев (он ведь и сам один из них), но его лагерный опыт позволяет ему продемонстрировать, как легко расчеловечивается человек, находящийся в нечеловеческих условиях. Только свобода выбора, когда человек еще способен осуществить выбор свободы (рассказ «Последний бой майора Пугачева»), обеспечивает сохранность человеческого сознания. Существование же в ночном мире неминуемо ведет к его разложению, к размыванию границы между человеком и животным. Такова правда экзистенциалиста Варлама Шаламова. Вся ли это правда о человеке и лагере, можно понять только при сравнении этой точки зрения с другой – например, точкой зрения Солженицына или Домбровского.

Рассказ В. Шукшина «Чудик»: традиции и стандарты

Шукшин не относится к изысканным стилистам, во всяком случае, вряд ли он ставил перед собой всерьез формальные задачи: слишком важны для него были задачи содержательные. Но искусство не делится на форму и содержание, оттого-то оно умнее любого автора и лучше, чем он, знает, куда направлять авторскую интуицию.

Скупой язык Шукшина – тому подтверждение. Возьмем один из наиболее хрестоматийных его рассказов, давший название литературному типу, открытому Шукшиным, – «Чудик».

«Жена называла его – Чудик. Иногда ласково». Шести слов и трех знаков препинания оказывается достаточно для создания подтекста. Перед нами если не история, то психология семейных отношений Чудика и его жены. Характеры еще не созданы, но оба персонажа уже ощутимо живы – за счет динамики взаимоотношений. Впрочем, весь рассказ написан для того, чтобы создать портрет Чудика, насытить деталями торопливый тезис об «одной особенности» Чудика – умении «влипать в какие-нибудь истории». Из первого же диалога с женой мы узнаём, что героя не воспринимают всерьез. Собираясь в поездку, он «пытался строго смотреть круглыми иссиня-белыми глазами», но в ответ жена отделывается шуткой. Когда же сам Чудик хочет поддеть жену, становится ясно: его желание выглядеть серьезным или остроумным идет из области инфантильных, подростковых представлений о себе идеальном. Нельзя сказать, что Чудик – круглый дурак (хотя, кроме круглых глаз, свидетельствующих о каком-то вечном удивлении, он обладает еще и «круглым мясистым лицом»), но он, что называется, простодушен. И не то чтобы он был простодушен по-детски или по-деревенски, так как сами по себе возраст или место проживания простодушия не обеспечивают. Он фольклорно простодушен, как пошехонец или Чонкин, создававшийся тоже на рубеже 60-х–70-х годов. Он классический дурачок, неудачник, не из тех, кто потом женится на принцессах, а из тех, над кем всегда смеются. Но причины этой невезучести мы поймем только тогда, когда внимательно проанализируем рассказ, иначе будет неясно даже, в чем, собственно, шукшинская заслуга в создании типа. Потихоньку раскрываться тайна Чудика начинает уже на второй странице. «Чудик решил пока накупить подарков племяшам – конфет, пряников… Зашел в продовольственный магазин, пристроился в очередь. Впереди него стоял мужчина в шляпе, а впереди шляпы – полная женщина с крашеными губами». Эти люди сильно отличаются от Чудика. Они – городские (с точки зрения Чудика, потому что для столичного жителя райцентр – глубокая деревня, одним словом – глубинка). Мужчины ходят в шляпах, женщины красят губы. Эти детали для Чудика так важны, что мужчина у Шукшина моментально становится просто «шляпой», он определяется по главному признаку, отличающему его от Чудика, который наверняка носит кепку. «Чудик уважал городских людей. Не всех, правда: хулиганов и продавцов не уважал. Побаивался». Для героя пока не существует вопроса, хороши эти люди или плохи. Они знают умные слова (фразу, сказанную женщиной, Чудик потом повторит, желая блеснуть культурой речи), в простом деревенском быту не встречающиеся. Они относятся к среде, в которой шукшинский герой выглядит дикарем. Сложность писательской задачи состоит в том, что Шукшину надо показать этих «городских» людей с двух точек зрения – восхищенными глазами героя и глазами знающего цену и этим людям, и этой культуре автора. Шукшин справляется с этим блестяще. Объединение в сознании Чудика хулиганов и продавцов – знак опасности чужой для него среды, то же объединение в качестве фразы Шукшина – знак авторской оценки всего строя советской городской жизни.

Случай с пятидесятирублевой бумажкой уже достаточно полно раскрывает Чудика, но конфликт его с городской средой еще не доведен до предельной остроты. Увидев валяющуюся купюру, Чудик ни секунды не думает о том, чтобы ее присвоить, хотя Шукшин сначала предлагает ложный ход («Чудик даже задрожал от радости, глаза загорелись»), устраивая своего рода «проверку на вшивость» читателю – естественно, горожанину (последнее соображение означает не то, что Шукшина не читают в деревне, а то, что городская читательская аудитория многократно больше, и Шукшин, печатая свои рассказы, имел в виду именно ее). Чудик всего лишь хочет выглядеть «повеселее, поостроумнее» в глазах всех этих уважаемых людей, а такая серьезная бумажка, как пятидесятирублевка, по его мнению, может принадлежать только серьезному же человеку в шляпе. И он счастлив, что все так и получилось («Чудик вышел из магазина в приятнейшем расположении духа»), пока не понимает, что бумажка эта – его, кровная, за которую «полмесяца работать надо». И тут мы узнаем о Чудике нечто удивительное: он не может заставить себя пойти в магазин снова и забрать свою бумажку, хотя на нее пока никто не претендует. Не может потому, что уважаемые люди в очереди, которых Чудик видит в первый раз и, возможно, никогда больше с ними не встретится, могут подумать о нем нехорошее. С одной стороны, от потери бумажки у Чудика «под сердцем даже как-то зазвенело от горя». Но дело не в бумажке, а в сознании своей беззащитности (жена впоследствии квалифицирует эту черту его характера как «ничтожество»), в страхе перед будущим объяснением с женой, которой нельзя будет втолковать, что неудобно, даже почти физиологически невозможно было вернуться за бумажкой («Нет, не пересилить себя – не протянуть руку за этой проклятой бумажкой»). На языке городских людей это называется щепетильностью, ранимостью и тактичностью (их-то и не может «пересилить» Чудик), но первых двух слов он не знает, а третье узнал недавно и еще не совсем понимает его значение. Слишком тонок Чудик для среды магазина и очереди, шляп и крашеных губ, хулиганов и продавцов, можно было бы сказать – слишком интеллигентен, и это, пожалуй, не было бы перехлестом, будь рефлексия Чудика, к которой он в высшей степени склонен, чуть более осознанной.

Кстати, тема «интеллигентности» заявлена в рассказе открыто, но тоже в двойном ракурсе – с точки зрения Чудика и автора. Стукнутый женой «пару раз» шумовкой по голове, Чудик едет в поезде и пытается поговорить с «каким-то интеллигентным товарищем». Естественно, он хочет показать и новое знание городских оборотов речи. Выходит вот что: «У нас в соседней деревне один дурак тоже… Схватил головешку – и за матерью. Пьяный. Она бежит от него и кричит: “Руки, – кричит, – руки-то не обожги, сынок!” О нем же и заботится… А он прет, пьяная харя. На мать. Представляете, каким надо быть грубым, бестактным…» В роли рассказчика Чудик снова не преуспел: «интеллигентный товарищ» отказывается продолжать с ним разговор, считая, что история выдумана. У читателя не возникает сомнений, что Чудик ничего выдумать не может – не из-за отсутствия фантазии, а по простодушной своей правдивости. Но история-то и вправду подозрительно литературная, почти повторяющая фольклорный сюжет о казаке, принесшем мать в жертву любимой, правда, повторяющая пародийно. Поэт Дмитрий Кедрин написал на этот сюжет стихотворение «Сердце» (1935). Казак несет избраннице вырезанное из материнской груди сердце:

В пути у него помутилось в глазах,

Всходя на крылечко, споткнулся казак.

И матери сердце, упав на порог,

Спросило его: «Не ушибся, сынок?»

Совпадения таковы, что случайность их исключается. Фольклорный пласт сознания Чудика, который, видимо, не знает этого сюжета (иначе бы он понял, почему ему не поверил «интеллигентный товарищ»), заставляет его выбрать из всех случаев, подходящих под вывод о грубости и бестактности, наиболее показательный, именно он и оказывается пародийно близок к бродячему сюжету. Зато «интеллигентный товарищ» сразу чувствует в истории «придуманность», причем «придуманность» именно фольклорную, а эта сторона народного сознания ему совершенно чужда (как чужда будет в конце рассказа снохе Чудика фольклорная роспись по коляске).

Повествование строится по кумулятивному принципу: каждый эпизод – отдельное столкновение Чудика с чужим миром городских людей (таких эпизодов в рассказе пять). То, что все эпизоды связаны историей одной поездки, кумулятивности никак не отменяет. В сущности, перед нами сборник анекдотов о Чудике. Следующий анекдот – попытка общения с читателем газеты в самолете. Не буду утверждать, что Шукшин здесь намеренно цитирует Цветаеву, но по авторскому отношению к «читателям газет» он с ней совпадает. Пока Чудик по-детски переживает то, что в самолете ему не дали поесть («зажилили»), и буквально готов слиться с природой («Он только ощутил вдруг глупейшее желание: упасть в них, в облака, как в вату»), не очень ее от себя отделяя (потому-то он и не может посмотреть со стороны и сказать, красивы облака или нет), читатель только шуршит газетой. Чтение газет – признак «культуры» и «образованности» в их советском понимании, говоря точнее – в понимании городского полуобразованного мещанства. Характерно, что, когда читатель заговорил, он произнес так называемую «устойчивую» остроту («Дети – цветы жизни, их надо сажать головками вниз»), которая кажется ему действительно заслуживающей внимания, в отличие от технических достижений человечества и красот природы. Такой человек никогда не придумает шутки сам, ничего не изобретет и не создаст. Он только потребляет и воспроизводит псевдокультуру городской мещанской среды, которая в глазах Чудика вполне может сойти за среду интеллигентов, людей серьезных и умных. Право на потребление столь глубоко въелось в сознание читателя газет, что он не удосужился даже пристегнуться во время посадки, за что и поплатился полетом искусственной челюсти. Зато он знает, что челюсть надо кипятить, и Чудик, ляпнувший, что у него микробов нет, кажется ему настоящим дикарем, с которым нельзя найти общего языка. Вообще «интеллигенты» в рассказе никак не хотят общаться с Чудиком. Он для них чужой, а осваивать чужой язык, который для них ниже своего – языка газетных пошлостей, они не умеют.

Подобный смысл имеет и эпизод с телеграфисткой, «строгой сухой женщиной». Ее фраза «Вы – взрослый человек, не в детсаде» свидетельствует не столько об инфантильности Чудика, которая, конечно, имеет место, сколько о капитальном противостоянии мира городской «взрослой» культуры миру культуры народной, сохранившей древний игровой элемент и оттого кажущейся со стороны «детской». Вообще миф о взрослости современного потребителя массовой культуры по сравнению с носителем народной культуры давно уже представляется непроходимой глупостью и пошлостью, но перебороть уверенность мещанина в его превосходстве над «дикарем» невозможно. Интересно сравнить три варианта телеграммы, посланной Чудиком жене.

Авторский вариант: «Приземлились. Ветка сирени упала на грудь, милая Груша, меня не забудь. Васятка». Здесь три блока, заслуживающих комментария. Слово «приземлились», с одной стороны, метафора, окрашенная мягким юмором, с другой – буквально передает то, что произошло с самолетом (он сел на картофельное поле, то есть непосредственно на землю). Все второе предложение представляет собой фольклорную вставку, в которой подвижно только имя (кстати, фонетически замечательно подходящее, работающее и на аллитерацию, и на ассонанс). Лысый читатель газеты из самолета тоже пользуется, как мы знаем, подобными устойчивыми сочетаниями, но ему, как и телеграфистке, устойчивое сочетание, порожденное, видимо, в начале ХХ века деревенско-фабричной средой, показалось бы дремучим анахронизмом. При этом какой-нибудь поздравительный адрес с рифмами «поздравляю – желаю» в среде телеграфисток и читателей газет до сих пор воспринимается на ура. Собственно, к рассказу Шукшина это не относится, но, безусловно, относится к его проблематике. И наконец, подпись «Васятка» свидетельствует о том, что Чудик не только опасается своей жены, но и доверяет ей, не боится раскрыться, вообще относится к ней очень тепло.

Исправленный авторский вариант: «Приземлились. Все в порядке. Васятка». Как мы видим, первый и третий блоки Чудик не тронул. Предположив, что наибольшее раздражение телеграфистки вызвала фольклорная игровая вставка, он заменил ее безликим, не несущим эстетической информации «Все в порядке». Телеграмма теперь стала значительно бедней, чем вначале, но все-таки сохранила своеобразное обаяние личности Чудика и индивидуализированный отголосок его отношений с женой.

Вариант телеграфистки: «Долетели. Василий». От первоначального варианта не осталось ничего, разрушена даже тройственная структура. Тут уже нет ни метафор, ни поэзии, ни личности. Стандартизированный «открытый текст» в них, по представлениям телеграфистки, не нуждается.

Чудик не всегда понимает городских людей, но пытается с ними соглашаться. Он с уважением слушает разговор шляпы и женщины с крашеными губами и даже старается учиться у них; не обижается на «интеллигентных» собеседников в поезде и самолете, скорее склонен оправдываться перед ними; принимает с удивлением, но без обиды редакторскую правку телеграфистки. Ищет мира он и со снохой, с которой знакомится впервые. Отношения со снохой – пятый, последний и наиболее острый эпизод в ряду столкновений Чудика с миром города.

В первой же фразе снохи мы слышим знакомые раздраженные интонации лысого читателя и телеграфистки (сравним: «Почему надо обязательно руками трогать?» и «А можно не орать?»; «Вы – взрослый человек, не в детсаде» и «Вы же не на вокзале, верно?»). Городские люди (надо понимать, что определение «городские» по отношению к оппонентам Чудика весьма условно; обстановка, в которой живет его брат – деревянный дом с крылечком, сарай, – пограничная с деревенской) не принимают Чудика, как говорится, на дух не переносят, он изгой среди них, человек низшей касты. Брат Чудика подводит под это неприятие теоретическую базу, объясняя, за что невзлюбила нашего героя сноха: «А вот за то, што ты – никакой не ответственный, не руководитель. Знаю я ее, дуру. Помешалась на своих ответственных. А сама-то кто! Буфетчица в управлении, шишка на ровном месте. Насмотрится там и начинает… Она и меня-то тоже ненавидит – что я не ответственный, из деревни».

Брат Дмитрий, как и Чудик, в городе не свой, даже выучить название управления, в котором работает его жена, не сумел. Вместо «гороно» (городской отдел народного образования) он произносит «горно», ощутимо напоминающее древнее индоевропейское слово, связанное с корнем «гов» со значением «корова» (сравните русское «говядина» и английское cow). Реплика Дмитрия порождает единственный в рассказе «бунт» Чудика против городского чванства, правда, и этот бунт отмечен смирением: «Да если хотите знать, почти все знаменитые люди вышли из деревни. Как в черной рамке, так смотришь, – выходец из деревни. Надо газеты читать!..» Ценность деревни здесь – не самостоятельная, а прикладная. Получается, что важен лишь «выходец», тот, кто вышел из деревни, и важен постольку, поскольку внес вклад в эту новую городскую жизнь. Обращение к газетам как к авторитетному источнику тут особенно показательно (мы помним эпизод с читателем газеты). Но Чудик не только пытается отстоять ценность деревни для города, в его репликах далее проступает и подспудное понимание самоценности всего деревенского: «Деревня, видите ли!.. Да там один воздух чего стоит! Утром окно откроешь – как, скажи, обмоет тебя всего. Хоть пей его – до того свежий да запашистый, травами разными пахнет, цветами разными…» В поэтических фантазиях Чудик доходит до райских, почти потусторонних картинок в духе философа Н. Федорова (три поколения семьи, в том числе и покойные родители, пьют чай с малиной на веранде его деревенского дома). Чудику вторит Дмитрий с его чисто эстетическим неприятием городской моды на обучение детей игре «на пианинах» и фигурному катанию. Как раз эта реплика брата, заканчивающаяся словами «а не скажи, сразу ругань», подводит Чудика к важнейшему вопросу противостояния деревенских и тех, кто себя такими уже не считает: «Не понимаю: почему они стали злые?» Речь идет об агрессивном отторжении народной культуры городским мещанством и столь же агрессивном утверждении нового, городского стиля жизни, построенного на стандарте и массовых мифах. В этом смысле газета играет роль источника городского мифа (в дальнейшем ее заменит телевидение), неслучайно слово «газета» мелькает в рассказе часто и становится своего рода символом городского мировоззрения.

Чудик не существует только в пространстве народной культуры. В последнем абзаце мы узнаем о нем следующее: «Он работал киномехаником в селе. Обожал сыщиков и собак. В детстве мечтал быть шпионом». Профессия Чудика – уже городская, не связанная с сельским трудом. Его вкусы, помимо любви к народному творчеству, явно относятся к массовой культуре, причем даже не советской, а вообще городской (он ведь мечтает быть не разведчиком, а шпионом, то есть уже заражен бульварным романтизмом ХХ века). Можно сказать, что положение Чудика, как и всех шукшинских чудиков, межеумочное. Их тянет к деревенской народной культуре, самоценной и мощной, но обреченной, отмирающей, а уважение к псевдокультуре городской, которую они считают настоящей, лишает их защиты от ее агрессии. Брат Дмитрий первый же и предает Чудика, а заодно и самого себя и детей, пасуя перед злобой жены. Чудикам хорошо в месте, которого уже нет и не будет (вспомним веранду и чай с малиной); им больно от того, что их ненавидят за эту их особенность.

Василий Егорыч Князев и подобные ему оказались жертвами гигантских исторических перемен. Одна культура уничтожила другую, в которой они родились и в которой только и могли существовать. Может быть, Шукшин затронул самый больной вопрос истории ХХ века, не только русской, – вопрос о беззащитности традиции перед пошлостью стандарта. И дело не в том, что Шукшин – принципиальный консерватор (этого-то как раз, в отличие от В. Белова или В. Распутина, не было), а в том, что он честный художник, не придумывающий проблему, а откликающийся на настоящую боль.

Часть III

Речевая характеристика персонажей в комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль»

В драматических произведениях авторы, лишенные возможности прямых характеристик героев (ресурс ремарок для этого явно недостаточен), осуждены на использование такого средства, как речевая характеристика. Плохи драматурги, у которых все персонажи говорят одним и тем же языком. Д. И. Фонвизин к числу таких драматургов не относится; его герои говорят по-разному. Проанализируем, например, несколько реплик госпожи Простаковой из I действия.

Кафтан весь испорчен. Еремеевна, введи сюда мошенника Тришку. Он, вор, везде его обузил. Митрофанушка, друг мой! Я чаю, тебя жмет до смерти. Позови сюда отца.

Властный характер госпожи Простаковой чувствуется уже здесь: два глагола в повелительном наклонении (введи, позови) выдают привычку приказывать. Слова, которыми она оценивает Тришку (мошенник, вор), свидетельствуют о ее манере общаться с подвластными ей людьми, то есть о грубости и агрессивности этой манеры. Уменьшительные суффиксы в именах (Тришка, Митрофанушка) она использует так, чтобы сразу было понятно ее отношение к называемым – пренебрежительное в одном случае и ласковое в другом. Видно, что в привычной для нее среде ей не приходится скрывать своих чувств. В дальнейшем, однако, мы убеждаемся, что прямодушна Простакова только тогда, когда не видит нужды хитрить. Использование разговорных слов и оборотов (обузил; я чаю; жмет до смерти) говорит о сравнительно невысокой речевой культуре, о необразованности (вскоре выяснится, что она не умеет читать, поэтому разговорный стиль – единственно доступный ей речевой диапазон). Синтаксис соответствует лексике: из шести предложений нет ни одного сложного.

А ты, скот, подойди поближе. Не говорила ль я тебе, воровская харя, чтоб ты кафтан пустил шире. Дитя, первое, растет; другое, дитя и без узкого кафтана деликатного сложения. Скажи, болван, чем ты оправдаешься?

Некоторые наши соображения получают новые подтверждения. При разговоре с крепостным госпожа Простакова в четырех предложениях оскорбляет его трижды (скот, воровская харя, болван). Даже сложные предложения Простакова выстраивает так, что их можно произносить только отрывисто. Это тоже следствие ее грубости, неотесанности. Однако иногда в ее речи мелькают и «господские» словечки (деликатное). Обратим внимание на то, что, в сущности, близкая ей по речи Еремеевна (их объединяет не характер, а уровень образования) все-таки таких словечек не употребляет. Так Фонвизин различает социальную природу одинаково безграмотных помещицы и крепостной.

Что, что ты от меня прятаться изволишь? Вот, сударь, до чего я дожила с твоим потворством. Какова сыну обновка к дядину сговору? Каков кафтанец Тришка сшить изволил?

Реплика обращена к мужу – господину Простакову. Тем не менее видно, что муж для нее – на уровне слуги. Их объединяют и формулировки (прятаться изволишь; сшить изволил), и иронический смысл глагола «изволить» в ее устах: никто при этом домашнем деспоте не должен «изволять» ничего своего, недаром муж от нее прячется. Второе предложение также содержит, наряду с открытым упреком, скрытую угрозу. Угрожающую иронию содержат и разговорные «обновка», «кафтанец».

Если сравнить реплики госпожи Простаковой с репликами других «отрицательных» героев (господина Простакова, Митрофана, Скотинина), то мы обнаружим значительное сходство по части лексики и синтаксиса. И это говорит о том, что стихия «низкого» просторечия объединяет непросвещенную часть персонажей. Впрочем, внутри этой стихии у каждого из них есть своя «волна». У Простаковой такая волна – экспрессия, напористость, агрессивность. Она почти никогда не говорит спокойно. Если она чем-то недовольна, то угрожает, если чего-то боится, то ее показная приветливость доводится до гротеска, если она несчастна, то заходится в крике от горя. Рассмотрим две ее последние реплики – ответ на неожиданную для нее грубость Митрофанушки.

И ты! И ты меня бросаешь! А! неблагодарный! (Упала в обморок.)

(Очнувшись в отчаянии). Погибла я совсем! Отнята у меня власть! От стыда никуды глаз показать нельзя! Нет у меня сына!

Восемь восклицательных знаков на семь предложений хорошо передают силу этих эмоций, у которых нет теперь выхода в каком-нибудь зверском поступке. Простакова, урожденная Скотинина, все делает по-зверски: по-зверски ненавидит и по-зверски любит. «Невежда без души – зверь», – говорит о таких Стародум.

Главный конфликт классицизма, как известно, – конфликт между долгом и страстью. Простакова выступает в комедии в нескольких функциях, подразумевающих исполнение некого долга: она помещица, жена и мать. Установленная Правдиным опека – результат того, что Простакова живет не долгом, а ничем не сдерживаемыми страстями. Диагноз ставит резонер Стародум: «Вот злонравия достойные плоды!» Особенно убедительна ее искренняя, глубокая, но вполне животная материнская любовь; именно здесь она и получает наиболее чувствительный удар.

Софья принадлежит к персонажам совсем другого толка, положительно прекрасным; соответственно, и речь ее носит другой характер. Вот, например, ее реплика из I действия:

Я получила сейчас радостное известие. Дядюшка, о котором столь долго мы ничего не знали, которого я люблю и почитаю, как отца моего, на сих днях в Москву приехал. Вот письмо, которое я от него теперь получила.

Из трех предложений – два сложные, причем второе таково, что не могло быть произнесено ни в каком разговоре. Это чисто книжная речь. Это была бы достоверная фраза из письма, но представить себе девушку, так ораторствующую в бытовой беседе, не представляется возможным. Это идеальный, как и сама Софья, но неживой язык. К тому же Софья до такой степени благовоспитанна, что, даже увидев внезапно своего возлюбленного, неизвестно как попавшего в имение Простаковых, крайне сдержанно выражает свои эмоции («Милон! тебя ли я вижу?»). Фонвизин задал ей такую интонацию, что только речью, как это было с Простаковой, выразить ее эмоции он не может и вынужден добавлять ремарку («в восхищении»). Примерно так же говорят Правдин и Милон. Речь их пестрит книжными оборотами («не оставляю замечать тех злонравных невежд»; «с какою ревностию помогает он страждующему человечеству»; «человеколюбивые виды вышней власти» – это шедевры от Правдина; «приписывая молчание ее холодности, терзался я горестию»; «вот та, которая владеет моим сердцем» – это уже от Милона). Фонвизин попадает в своего рода лингвистическую ловушку. Недостатки героя отражаются в неправильностях его речи; герои без недостатков, говорящие почти идеально, говорят одинаково – ведь языковая норма одна на всех. И все-таки такта и языкового вкуса Фонвизина хватило на то, чтобы главному положительному герою – Стародуму – подарить речь индивидуальную. Понаблюдаем за фрагментом диалога между ним и Правдиным.

Правдин. Лишь только из-за стола встали, и я, подошед к окну, увидел вашу карету, то, не сказав никому, выбежал к вам навстречу обнять вас от всего сердца. Мое к вам душевное почтение…

Стародум. Оно мне драгоценно. Поверь мне.

Правдин. Ваша ко мне дружба тем лестнее, что вы не можете иметь ее к другим, кроме таких…

Стародум. Каков ты. Я говорю без чинов. Начинаются чины, – перестает искренность.

Правдин. Ваше обхождение…

Стародум. Ему многие смеются. Я это знаю. Быть так. Отец мой воспитал меня по-тогдашнему, а я не нашел и нужды себя перевоспитывать. Служил он Петру Великому. Тогда один человек назывался ты, а не вы. Тогда не знали еще заражать людей столько, чтоб всякий считал себя за многих. Зато нонче многие не стоят одного. Отец мой у двора Петра Великого…

Правдин. А я слышал, что он в военной службе…

Стародум. В тогдашнем веке придворные были воины, да воины не были придворные. Воспитание дано мне было отцом моим по тому веку наилучшее. В то время к научению мало было способов, да и не умели еще чужим умом набивать пустую голову.

Правдин. Тогдашнее воспитание действительно состояло в нескольких правилах…

Стародум. В одном. Отец мой непрестанно мне твердил одно и то же: имей сердце, имей душу, и будешь человек во всякое время. На все прочее мода: на умы мода, на знания мода, как на пряжки, на пуговицы.

Правдин. Вы говорите истину. Прямое достоинство в человеке есть душа…

Стародум. Без нее просвещеннейшая умница – жалкая тварь. (С чувством.) Невежда без души – зверь. Самый мелкий подвиг вводит его во всякое преступление. Между тем, что он делает, и тем, для чего он делает, никаких весков у него нет. От таких-то животных пришел я освободить…

Правдин. Вашу племянницу. Я это знаю. Она здесь. Пойдем…

Стародум говорит скорее отрывисто, чем плавно, в его речи нередки предложения короткие и даже неполные, зачастую он употребляет разговорную лексику («нонче», «вески»), но в целом в XVIII веке речь его должна была производить впечатление блестящей, потому что она почти целиком состоит из афоризмов (только в приведенном фрагменте их около десятка). Это ему Фонвизин отдал и свой ум, и свое остроумие. Разговаривая с ним, Правдин, Милон, Софья становятся его подголосками. И все-таки даже такой Стародум бледен и маловыразителен, он остается в узких рамках поэтики классицизма и амплуа резонера, так называемого рупора авторских идей. Зато «низкие» герои живы, и сцены с их участием до сих пор вызывают острый зрительский и даже читательский отклик. Разгадка – в живой речи персонажей. Немецкий акцент Вральмана и цитаты из Писания в исполнении Кутейкина забавляют, но только речь Простаковых, Скотинина, Митрофана выглядит не сконструированной, а взятой из жизни. Неслучайно и самый неоднозначный персонаж пьесы – Еремеевна – принадлежит к этой же речевой стихии. Здесь Фонвизин совсем близко подходит к поэтике стиля, до которого было еще очень далеко, – реализма.

А. С. Грибоедов

Анализ монолога Фамусова

Монологи в такой «идеологической» комедии, как «Горе от ума», всегда представляют собой изложение программы героя – жизненной, мировоззренческой, философской. А поскольку Фамусов – вождь и идеолог старой Москвы, то и от его монологов надо ждать этой программности, как бы изящно ни были они вписаны в действие пьесы. Свою философию Фамусов излагает как раз накануне первой серьезной стычки с Чацким. В чем же она состоит?

Петрушка, вечно ты с обновкой,

С разодранным локтем. Достань-ка календарь;

Читай не так, как пономарь,

А с чувством, с толком, с расстановкой.

Здесь, пожалуй, никакой «мысли» еще нет, но установки уже чувствуются. Фамусов предпочитает раз и навсегда заведенный порядок, закрепленный универсальным документом – календарем, организующим жизнь от праздника к празднику. И так же, как «с чувством, с толком, с расстановкой» он от праздника до праздника живет, должен читать о ближайших календарных событиях Петрушка. Далее нас будет интересовать философский комментарий к этим событиям. Вот событие:

К Прасковье Федоровне в дом

Во вторник зван я на форели.

А вот комментарий:

Куда как чуден создан свет!

Пофилософствуй – ум вскружится;

То бережешься, то обед:

Ешь три часа, и в три дни не сварится!

Может быть, Грибоедов и грубоват, зато точен: уровень философствования Фамусова – это уровень брюха и ниже. Буквально «свет» (тот, который «чуден») у Фамусова сходится клином на пищеварительных процессах. Конечно, эти процессы важны для человека, и на них тоже можно построить философию, но для сравнения с раблезианскими героями Фамусову не хватает размаха, мощи. Даже если мы будем считать, что он хотел пошутить, все-таки это замечание остается пошлым и плоским. К тому же следующее его соображение говорит о том, что он не шутит, а всерьез высказывает плоды своих многолетних раздумий. Итак, следующее событие:

В четверг я зван на погребенье.

Комментарий:

Ох, род людской! пришло в забвенье,

Что всякий сам туда же должен лезть,

В тот ларчик, где ни стать, ни сесть.

Это сетование уже никак не может сойти за шутку. Даже использование эвфемизма «ларчик» вместо страшного слова «гроб» – не попытка хоть как-то уменьшить тривиальность высказанного, а всего лишь та самая привычка прятаться от смерти, которую Фамусов якобы осуждает. Утверждение, что человек смертен, не тянет на мысль, это просто констатация общеизвестного факта. Мы ощущаем трагизм этого факта тогда, когда смерть человека показана относительно продолжающейся жизни других, но Фамусов совершенно чужд трагизму. Более того, трагизм смерти одного человека едва ли может быть им воспринят, потому что он обладает, так сказать, не личностным, а родовым сознанием. Пример жизни и смерти Максима Петровича – тому свидетельство. Хотя «все о нем прискорбно поминают», но сам пример носит скорее жизнеутверждающий характер, то есть утверждающий родовой, клановый образ жизни, при котором человек представляет не самостоятельную ценность, а интересен только как член рода. По ассоциации со смертью Фамусов вспоминает о предстоящем рождении. Для него это событие стоит в одном ряду с едой и смертью. Выстраивается ряд: рождение – еда (как процесс) – продолжение рода (об этом – в истории о Максиме Петровиче) – смерть. Он образует законченный цикл жизни человека, но в нем нет ничего специфически человеческого. Такой же точно цикл проходит любое животное. В сущности, такое понимание жизни – апология животной или в лучшем случае первобытной жизни. Последнее событие («Я должен у вдовы, у докторши, крестить…») не удостаивается «философского» комментария. Свою мудрость Фамусов достаточно проявляет в том, что предугадывает день рождения еще не появившегося на свет ребенка. То, что будущая молодая мать по совместительству вдова, смыкает тему рождения с темой смерти. Такая амбивалентность как раз была характерна для еще недостаточно аналитического мышления древних.

Естественно, что подобная клановая идеология (родовой коллективизм) даже по тем временам была глубоко архаичной, устаревшей. Чацкий, представитель просвещенческого индивидуализма, являлся очевидным врагом этой идеологии. И Фамусов (так же, как и другие представители старой Москвы) инстинктивно чувствует в нем чужого, даже если и не может понять смысл его взглядов на жизнь.

И о погоде… (заметки о «Грозе»)

1

Список действующих лиц в драме А. Н. Островского «Гроза»

Первое занятие по драме Островского вполне может начаться с анализа списка действующих лиц, потому что сам список многое говорит о потенциальных конфликтах в пьесе. Собственно, поиски главного конфликта могут составлять содержание остальных уроков. И если он (конфликт) будет найден правильно, то возникнет некоторая гарантия адекватного понимания драмы.

Поименно автором названы двенадцать персонажей. И уже первый из названных дает повод предположить, каким будет один из конфликтов пьесы.

«Савел Прокофьевич Дикой, купец, значительное лицо в городе». Если подчеркнуто, что один из персонажей – значительное лицо, должны быть и незначительные, и вполне возможно, что одним из конфликтов становится противостояние значительных и незначительных, богатых и бедных, то есть социальный конфликт. В таком случае Дикой, Кабаниха, Тихон, Варвара, Катерина и сумасшедшая барыня оказываются на одной стороне (они богаты), а Борис, Кулигин, Кудряш, Шапкин, Феклуша и Глаша – на другой, потому что бедны. Несмотря на такое очевидное численное равенство сторон (на каждой по шесть фишек, игру можно начинать), вполне ясно, что такое разделение / объединение бессмысленно, а главная, как мы понимаем из пьесы, героиня гибнет вовсе не в героической борьбе с бедняками. И уже сейчас можно сделать вывод, что хотя социальный конфликт и присутствует в пьесе, выражаясь в ряде противостояний (Дикой – Борис, Дикой – Кудряш, Дикой – Кулигин), но главным отнюдь не является.

«Борис Григорьевич, племянник его, молодой человек, порядочно образованный». Эта запись настраивает нас на другую волну: в пьесе есть конфликт между просвещенными и непросвещенными, передовыми людьми и ярыми реакционерами. Пожалуй, Добролюбов со своей гигантской статьей «Луч света в темном царстве» был бы прав, если бы этот конфликт был главным, а драма превратилась бы в сатиру на темное царство и его представителей – Дикого, Кабаниху, Феклушу. И тогда ключевыми фигурами должны были стать единственный «порядочно образованный» среди всех персонажей Борис и самоучка Кулигин. Но герои из них явно не получаются. Кулигин («мещанин, часовщик-самоучка, отыскивающий перпетуум-мобиле») в своем просвещенческом порыве находится далеко не на уровне требований середины XIX века. Во всяком случае, чуть ли не столетие спустя после открытий Ломоносова, стихи которого он, кстати, любит, и Лавуазье он не догадывается, что перпетуум-мобиле – вещь принципиально невозможная. Кулигин вообще может выглядеть деятелем просвещения только на фоне Дикого или Феклуши. Борис же недостаточно силен, чтобы стать центральным действующим лицом, и сражаться за просвещение явно не готов: скорее он сам пытается приобщиться, насколько это для него возможно, к атмосфере русских обычаев. Правда, именно с Борисом связана еще одна возможность конфликта. Авторская сноска указывает: «Все лица, кроме Бориса, одеты по-русски». Действительно, в пьесе возникает призрак конфликта «Запад – Восток», но Островский не ставит его во главу угла, призрак так и остается призраком.

Четвертый конфликт, напрашивающийся в главные, – конфликт отцов и детей. Властные Дикой и Кабаниха против рвущихся к самостоятельности Бориса, Тихона, Катерины, Варвары и примкнувшего к ним Кудряша. Этот конфликт, безусловно, существует, но, посчитав его главным, мы чудовищно обедним пьесу, сведем ее к обывательскому представлению о вечном конфликте поколений. К тому же, если внимательно прочитать «Грозу», мы увидим, что Дикого и Кудряша объединяет гораздо большее, чем Катерину и Варвару, что Кабаниха по взглядам гораздо ближе к Катерине, чем к Дикому, что Тихона и Бориса связывает не столько способность бунтовать, сколько привычка подчиняться и т. д. Не будем сейчас приводить доказательства этих тезисов, это может стать содержанием последующих занятий. Ясно лишь то, что содержание драмы Островского останется для нас закрытым, если мы попытаемся рассматривать ее только с точки зрения конфликта поколений.

На очереди еще два конфликта, которые могут сбить с толку неопытного читателя. Во-первых, это семейный конфликт Кабанихи-свекрови и Катерины-невестки, который многие ученики простодушно соглашаются считать главным, то есть причиной смерти героини. Стоит ли говорить, что подобное прочтение делает из «Грозы» семейную мещанскую драму, достойную, чтобы послужить основой для добропорядочного южноамериканского сериала. Подобная пьеса вовсе не нуждалась бы в идейной насыщенности, в глубокой художественной философии Островского. Во-вторых, это любовный конфликт. В драме мы находим его сразу в двух видах. Одна ситуация связана с супружеской изменой (Тихон – Катерина – Борис), кстати, обоюдной, а другая – с побегом Варвары и Кудряша, не дожидающихся благословения Кабанихи. Ни та ни другая ситуация не приводит к смерти героини. Даже изменив Тихону, Катерина не обязана ни каяться, ни прыгать с обрыва.

Наконец, мы можем попытаться найти главный конфликт в образе самой Катерины. Свои услуги немедленно может предложить незабвенный классицистский конфликт долга и страсти (мы исходим из школьного читательского опыта и школьных же представлений об истории литературы). Но уместно ли будет подходить к реалистической пьесе, написанной в 1859 году, с мерками классицизма? «Гроза» действительно представляет собой трагедию, и это надо будет осмыслить в дальнейшем, но только не трагедию классицистскую, иначе она навсегда осталась бы произведением эпигонским.

Таким образом, перебрав семь «претендентов» на роль главного конфликта пьесы, мы отвергаем все варианты и предполагаем, что обуславливать поступки Катерины должно что-то другое. Никакого нового качества не даст и механистическое объединение всех конфликтов, хотя в большинстве из них главная героиня задействована. Для того же, чтобы объяснить истинные причины смерти трагической героини Катерины Кабановой, необходимо проанализировать пьесу в целом. Тогда уже серьезное понимание очень сложного текста Островского сможет заменить попытки поверхностных интерпретаций, будь это фантазии в духе Добролюбова или первые читательские впечатления знатоков мелодрам.

2

Анализ монолога Катерины в драме «Гроза»

Речь Катерины – весьма любопытный феномен. Вопреки мнению, что героиня Островского обладает плавной, богатой речью, насыщенной духом русского фольклора (последнее, впрочем, верно), Катерина косноязычна, говорит отрывисто и бессвязно, и даже носители той же стихии языка – Варвара, например, – не очень хорошо ее понимают. Это происходит не только потому, что мир чувств Катерины безмерно выше мира чувств той же Варвары, но и потому, что Катерина часто не в состоянии передать, что она чувствует и думает. Мыслит она по большей части образами, а искусством облекать их в слова не владеет. Автор проявил колоссальный художественный такт, наделив героиню такой речью, иначе это выглядело бы крайне неестественно.

В монологе о ключе Островский решает труднейшую задачу: передать сбивчивый поток мыслей и ощущений героини в переломную минуту ее жизни. Монолог героя, направленный не к партнеру, а к зрителю, – это его внутренняя речь. Внутренняя речь Катерины никак не отличается от «внешней», что говорит прежде всего о целостности ее сознания и предельной честности перед собой и другими (в том числе Богом). Катерина не думает и не говорит ничего пустого, речь ее можно в каком-то смысле назвать сакральной: слово в ней равно деянию. И тем интересней наблюдать, как прорывается Катерина в этом монологе от «ненастоящего» слова, навязанного ей внешним слоем ее сознания, к настоящему слову своего сердца. Для читателя и в качестве режиссерской подсказки Островский использует ремарки, разделяя ими степени приближения к настоящему слову.

Между первой ремаркой («одна, держа ключ в руках») и второй («Подумав») Катерина предстает разумной и совестливой верной женой, осуждающей сумасбродные действия Варвары: «Что она это делает-то? Что она только придумывает? Ах, сумасшедшая, право, сумасшедшая! Вот погибель-то! Вот она! Бросить его, бросить далеко, в реку кинуть, чтоб не нашли никогда. Он руки-то жжет, точно уголь». В то же время здесь ощущается и некоторая неуверенность в собственных силах, и осознание того, что даже держать этот ключ в руках – уже преступление.

После второй ремарки (вообще важен не столько текст ремарок, сколько их расположение) Катерина склоняется на короткое время к несвойственному ей амплуа резонера, что, впрочем, совершенно логично, если учесть, за что она осуждает Варвару: «Вот так-то и гибнет наша сестра-то. В неволе-то кому весело! Мало ли что в голову-то придет. Вышел случай, другая и рада: так, очертя голову, и кинется. А как же это можно, не подумавши, не рассудивши-то! Долго ли в беду попасть! А там и плачься всю жизнь, мучайся; неволя-то еще горче покажется». Однако видно, что резонерство Катерины не просто нравоучительное, а еще и сочувствующее. Она не ставит себя на место какой-то абстрактной «другой», она понимает гибельность пути, предлагаемого Варварой, но понимание заблудших, сочувствие (пока стороннее) к ним уже есть. Но уже после следующей ремарки Катерина приходит к мысли, что ее «неволя» тоже касается: «А горька неволя, ох, как горька! Кто от нее не плачет! А пуще всех мы, бабы. Вот хоть я теперь! Живу, маюсь, просвету себе не вижу! Да и не увижу, знать! Что дальше, то хуже. А теперь еще и этот грех-то на меня». Движение мысли здесь, можно сказать, дедуктивное. Неволя вообще горька. Плачут от нее все. Далее круг сужается. Появляется объединительное местоимение «мы». Отсюда только шаг до осознания собственного безвыходного положения, особенно когда находишься перед сильным искушением. И в положении своем, и в искушении Катерина обвиняет всех, кого можно. Виноватыми оказываются последовательно Варвара, давшая ключ, безличная неволя, затем подключается сокрушившая героиню свекровь, судьба, виноватая в том, что Катерина положила ключ в карман, вместо того чтобы выбросить его в реку, муж, не захотевший взять Катерину с собой на ярмарку. В какой-то момент ситуация приобретает даже комический характер. Еще не понимая себя, Катерина пытается выдать свое желание спрятать ключ за случайное стечение обстоятельств, пугается несуществующих шагов, простодушно удивляется тому, что сама прячет ключ, поспешно пытается оправдать свои действия не зависящей от нее силой. И уже после того, как спрятала, пробует пересмотреть свои же представления о грехе, уверяя себя, что встреча с Борисом грехом еще вовсе не является. При сверхразумных заявлениях в начале монолога такая быстрая переориентация, такой очевидный самообман действительно могли бы выглядеть забавно, если бы не бесстрашная честность Катерины, не позволяющая ей забыться надолго. В концовке монолога все препятствия сметены: «Да что я говорю-то, что я себя обманываю? Мне хоть умереть, да увидеть его. Перед кем я притворяюсь-то!.. Бросить ключ! Нет, ни за что на свете! Он мой теперь… Будь что будет, а я Бориса увижу! Ах, кабы ночь поскорее!..» Здесь (как, впрочем, и ранее) важно каждое слово. Как раз перед этими словами идет реплика о случае («Да может, такого случая-то еще во всю жизнь не выйдет»), перекликающаяся с репликой из начала монолога («Вышел случай, другая и рада»). Никакая не другая, именно она, Катерина, рада воспользоваться случаем и кидается очертя голову сначала в объятия Бориса, а потом в Волгу с обрыва? Без последних слов так бы оно и было, и главным преступлением героини осталась бы супружеская измена. Обвинив всех в соблазне, она добирается и до себя («Тогда и плачься на себя: был случай, да не умела пользоваться»), но обвиняет себя как раз в возможном неумении поддаться соблазну. И именно от такого взгляда на вещи она отказывается как от взгляда ложного, обманного. Обманывать себя для Катерины – все равно что обманывать Бога. Ее «внутренний человек» находится с Богом в постоянном диалоге, а разделить себя на внутреннего и внешнего, как это легко делает Варвара («Лишь бы все шито да крыто было»), Катерина не умеет, она просто не снисходит до лицемерия. И если теперь она говорит о смерти («Мне хоть умереть…»), а о смерти она говорит почти всегда, это значит, что она буквально уже готова к смерти, которую, по ее представлениям, она заслуживает за запретную любовь. Прежде всякой любви и греха она берет на себя и только на себя ответственность за все, в том числе и за свою безоглядную честность в отношениях с Богом и людьми. Иначе говоря, за соответствующий ее душевному складу поступок она готова заплатить жизнью – это ли не высшая мера ответственности? Только в этой решимости Катерина равна сама себе и не пытается как-то приспосабливаться к заурядным калиновским меркам. Это уже поведение настоящего трагического героя.

Попробуем сказать еще несколько слов о том, почему Катерина – трагическая героиня. Трагический герой гибнет неизбежно; с одной стороны, его преследует рок, перед которым он не виноват, с другой – он носитель трагической вины. И то и другое имеет непосредственное отношение к Катерине. В ней живо былинное сознание, язычество (без красоты нет для нее ни религии, ни любви, ни жизни) переплелось в ней с христианством неофициозного толка, очень напоминающим взгляды св. Франциска. Черт ли догадал ее родиться в XIX веке, когда язычество переродилось в суеверие, а христианство окаменело? Когда востребованы оказались не совесть и правда, а инстинкт хищника и умение приспособиться к обстоятельствам? Добролюбов был прав, называя Катерину «лучом света», только луч этот у Островского падает не из будущего, как мечталось революционно-демократическому критику, а из далекого прошлого (временами Катерина прямо сбивается на стилистику «Слова о полку…»; вспомним ее обращения к буйным ветрам в конце пьесы), безнадежно ушедшего. Такая Катерина в таком веке обречена на гибель роком. Трагическая вина же ее вовсе не в том, что она осмеливается изменить мужу, а в том, что она осуществляет себя без оглядки на век, упрямо живет по внутреннему закону совести и красоты, зная уже с конца монолога о ключе, чем это должно завершиться.

3

Анализ диалога из драмы «Гроза» (Кабаниха и Феклуша)

Мы твердо стоим на той позиции, что текст по отношению к автору обладает своего рода автономией. По словам канадского медиевиста П. Зюмтора, текст даже обладает в некоторой степени самосознанием. Пишущий не должен и не может учесть коннотации, возникающие на всем продолжении бытования текста. Разумеется, интерпретация текста должна быть корректной, то есть опираться на сам текст, а не на произвольные читательские ассоциации. Это не значит, что единственно возможная интерпретация – та, которую имел в виду автор, тем более что автор творит по большей части интуитивно, оставляя критикам и литературоведам возможность выстраивать концепции за него. Когда Пушкин обронил часто цитируемую фразу о поэзии, которая «должна быть глуповата», он скорее всего имел в виду, что поэт в процессе творчества доверяется не столько уму, сколько интуиции. Недаром «умные» тексты философов Хомякова и Шевырева поэтически очень слабы, а Фет, обладатель, по мнению Тургенева, куриных мозгов, – поэт милостью божьей.

Двухстраничный текст рассматриваемого диалога (всего четырнадцать реплик – по семи Феклуши и Кабанихи) проявил скрытые в нем смыслы далеко не сразу, по крайней мере, при жизни автора некоторые из них проявиться никак не могли.

Первая реплика Феклуши задает тему диалога. Ею становится поношение новых, профанных времен. Город же Калинов мыслится как последний оплот времен сакральных. Оппозиция профанного – сакрального, таким образом, работает не только по времени, но и по месту. «Последние времена» противостоят древнему благочестию и благочинию, а «рай и тишина» Калинова «Содому» других городов. Причина общего падения нравов и близящейся божьей кары – ускорение, то есть ускоренное течение времени (к нему мы еще вернемся) и ускоренное передвижение в пространстве («беготня, езда беспрестанная»). Кабаниха отвечает на пространные фразы Феклуши, превращающиеся в маленькие монологи, хотя и весомо, но коротко, так что вся сцена становится бенефисом «странницы».

Феклуша не считается критиками и литературоведами какой-то самостоятельной фигурой, скорее – подголоском Кабанихи. Социальное положение, конечно, делает ее зависимой от таких, как Кабаниха, поскольку их щедротами она существует. Но лесть ее Кабанихе («…Многие люди, вот хоть бы вас взять, добродетелями, как цветами, украшаются») не кажется ни ханжеской, ни лицемерной. Она и вправду обозначает целый пласт народного сознания, пусть и представленный у Островского и истолкованный критиками сатирически, но это не лицемерное сознание, потому что она буквально верит во все, что говорит. Кстати, в пьесе носители этого типа сознания представлены довольно широко: это и Кабаниха, и сумасшедшая барыня, и Глаша, и главная героиня – Катерина. Все они воспитаны в одной и той же культуре, и представления их о мире и человеке сходны. Ю. Лебедев, написавший много верных вещей о Катерине, почему-то отказывается считать Феклушу «настоящей» странницей, утверждает, что в детстве Катерина любила слушать каких-то других странниц. Возможно, они больше странствовали или меньше любили сладко поесть, но трудно представить, что их видение мира могло сильно отличаться от Феклушиного. Когда мы изучаем философов нового времени, например Шопенгауэра, нас едва ли волнует, что стиль жизни великого пессимиста не очень-то соответствовал его философии. Разумеется, Феклуша – персонаж, художественный образ, а не историческая личность, но в ее идеологии (а она, несомненно, сознательный идеолог) нет никакой фальши. Впрочем, и в своих житейских грехах она сознается с подкупающим простодушием, оправдывая себя только тем, что к людям праведной жизни больше бесов приставлено. Но не так уж Феклуша простодушна, по крайней мере, она наделена способностью (или желанием) видеть неочевидное, проникать глубже поверхности. Она не экстатическая визионерка, для этого ей, может быть, не хватает святости (хотя иногда видения ее все-таки посещают), а истолковательница. За любым явлением или процессом она стремится увидеть метаявление и метапроцесс. Почему, например, метаисторические фантазии Даниила Андреева не вызывают смеха, а Феклушина реализованная метафора «туман суеты» непременно смешна? Феклуша критикует столичное общество с тех же позиций, что и Обломов, но Обломова Штольц называет поэтом, а Феклушу почему-то обвиняют в ханжестве и косности. На двух страницах Феклуша дарит нам три ярких образа (туман суеты, поезд-змий и дьявол, сыплющий с крыши плевелы) и одну фантастическую идею об «умалении времени». Пожалуй, это можно считать значительной духовной продуктивностью. Причины, по которым наступают «последние времена», Феклуша мифологизирует, отсюда и образная яркость. Сознание Катерины тоже мифологично (вспомним хотя бы ангелов в световом столбе), но она не пытается найти подоплеку вещей, ничего не объясняет. Видимо, это происходит по той причине, что она не мыслитель (в отличие от Феклуши – как это ни дико звучит). Катерина познаёт вещи в данности, она живет, а не идеологизирует. А Феклуша – идеолог. Кстати, образ плевелов, подбираемых в суете народом, чем-то родствен образу трихинов из «Преступления и наказания». И оказывается, то, что достаточно хорошо для гениального Достоевского, слишком плохо для убогой Феклуши.

И наконец, самое поразительное из сказанного Феклушей – фраза о том, что «время-то стало в умаление приходить». Тут уж даже Кабаниха удивляется («Как так, милая, в умаление?»). Непонимание ее несколько сродни непониманию Варвары, когда Катерина сообщает о своем желании летать. Разумеется, Феклушино объяснение умаления времени смехотворно, потому что чисто житейский фокус восприятия возводится в ранг мирового закона, но, с другой стороны, речь может идти как минимум о трех принципиальных открытиях. Во-первых, осознание того, что время в разном возрасте воспринимается неодинаково, не так уж тривиально. Во-вторых, сомнительно, чтобы в середине XIX века знание об ускоряющемся вследствие технического и социального прогресса времени было всеобщим. Во всяком случае, единственный в пьесе порядочно образованный Борис ни о чем таком не подозревает и подобного уровня вопросами не задается, поскольку полностью поглощен более серьезными проблемами: как добыть денег и завязать интригу с замужней купчихой. И пусть Феклуша не может ни слова сказать о развитии по экспоненте, но на своем языке – примитивном, мифологическом, народном – не об этом ли она сказала, даже не зная, что говорит (а Островский знал?)? И в-третьих, можно положительно утверждать, что ни одна душа тогда не догадывалась о том, что через полвека Эйнштейну предстоит открыть специальную, а затем и общую теорию относительности. Так что иначе, чем гениальной обмолвкой, это назвать нельзя. Но здесь мы уже вышли за пределы компетенции автора драмы, и пора в эти пределы вернуться, чтобы рассмотреть последние реплики диалога:

«Кабанова. И хуже этого, милая, будет.

Феклуша. Нам-то бы только не дожить до этого.

Кабанова. Может, и доживем».

Похоже, Кабаниху обещанный конец света не пугает. Если Феклуша, рисуя мрачные перспективы, надеется, как настоящий теоретик, что лично к ней они не будут иметь отношения, то Кабаниха – практик. Она, может быть, неадекватно, но очень активно противостоит концу света, пытаясь выстроить хотя бы доступную часть мира по образцовой мерке. Мир не выстраивается, семья расползается у нее под руками, весь ход жизни против нее, и Кабаниха, понимая, как мы видим из последних реплик, безнадежность своих усилий, все-таки не сдается. Героический пессимизм по-ницшеански, да и только. Совсем немного недотянула Кабаниха до трагической героини. Трагическая героиня (Катерина, Антигона, Федра) обязательно гибнет. С Кабанихой не так: мир гибнет, а она выживает.

И последнее. Говоря серьезным тоном об очень серьезных вещах, учитель не имеет права забыть о том, что эти две страницы почти уморительно смешны. Перефразируя один пошловатый афоризм, можно сказать, что в данном случае путь к мозгу ученика лежит через смех. Класс должен почувствовать, что диалог смешон, смешны его участники, но в то же время их разговор полон смысла, может быть, для них неведомого.

Анализ монолога Лопахина из комедии

А. П. Чехова «Вишневый сад»

Лопахин удивительным образом объединяет в себе два противоположных типа персонажей классической литературы XIX века. С одной стороны, мы видим русского делового человека, человека-приобретателя, что заставляет вспомнить Молчалина, Чичикова, Штольца, Лужина, так по-разному проявивших национальную деловую жилку. С другой стороны, Лопахин связан с лишними людьми, что не очень соответствует его призванию купца, но вполне отвечает его личным качествам. Не случайна в комедии пародийная гамлетовская тема (Лопахин – Гамлет, Варя – «Охмелия»; кстати, нельзя не обратить внимание на удачную операцию Лопахина с маком; хмель и мак, как известно, отличное сырье для продуктов, открывающих нам другую реальность), а образ Гамлета в русской культуре после статьи Тургенева «Гамлет и Дон Кихот» прочитывается именно как образ лишнего человека. И та и другая линия максимально сказываются в монологе о покупке вишневого сада.

Первые слова («Я купил») – ответ на вопрос Раневской, поэтому произносятся они без особой эмоциональной окраски, но после паузы, вызванной общим потрясением (Раневская чуть не падает, Варя бросает ключи на пол), эти же слова Лопахин повторяет с восклицательной интонацией. Видимо, это делается для того, чтобы уверить самого себя в совершившемся факте: «Погодите, господа, сделайте милость, у меня в голове помутилось, говорить не могу… (Смеется)». Покупка имения (не имения вообще, а именно этого имения) для Лопахина – знаковое событие, своего рода катарсис, но он к нему еще не готов и, может быть, не будет готов никогда. Казалось бы, Лопахин прекрасно знает, что надо делать с имением, чтобы оно процвело, но его последнее распоряжение, когда он оставляет в качестве управляющего Епиходова, заведомого неудачника, говорит о его подсознательном нежелании вишневому саду процветания больше, чем приказ вырубать деревья. Их обмен репликами в последнем действии («Ты же, Епиходов, смотри, чтобы все было в порядке» – «Будьте покойны, Ермолай Алексеич!») полон издевательской авторской иронии. Если же возвращаться к разбираемому монологу, то ремарку Чехова («Смеется») можно интерпретировать в том смысле, что Лопахин пока смеется как дурачок, он сейчас обессилен и мы слышим смех юродивого. Уже через несколько фраз, представляющих деловой отчет о торгах, смех превращается в хохот, но хохот этот истерический, на грани срыва в безумие. Деловая информация, когда сообщается только, кто сколько набавлял, и называются почти одни цифры, разрешается эмоциональным взрывом: «Вишневый сад теперь мой! Мой!» – и далее, после ремарки «Хохочет»: «Боже мой, господи, вишневый сад мой! Скажите мне, что я пьян, не в своем уме, что все это мне представляется…(Топочет ногами)».

Вообще надо заметить, что вишневый сад никому в пьесе не по силам. Раневской и Гаеву – уже не по силам, Лопахину – еще не по силам (дальнейшее под вопросом), а Петя Трофимов, чувствуя эту невыносимую тяжесть, прозорливо советует Ане «бросить ключи в колодец». Комизм, как всегда у Чехова, в полном несовпадении всего и вся. Аня простодушно восхищается советом Пети, правда, больше с эстетической точки зрения, но никаких ключей у нее нет, потому что они у Вари, которая их действительно бросает, хотя и не в колодец. Зато ответственность за вишневый сад ничтоже сумняшеся берет на себя Епиходов, который заведомо не состоянии нести ответственность ни за что.

Пытаясь справиться с чувствами, Лопахин обращается к исторической рефлексии и разворачивает грандиозную концепцию («Я купил имение, где дед и отец были рабами, где их не пускали даже в кухню») восстановления социальной справедливости в мировом масштабе. Кажется, что благодаря этой концепции он должен обрести силу и уверенность в своей правоте. Но так может думать и говорить Лопахин-Штольц, а не Лопахин-Гамлет, который настолько в себе не уверен, что тут же начинает иронизировать: «Я сплю, это только мерещится мне, это только кажется… Это плод вашего воображения, покрытый мраком неизвестности…» Здесь есть как отсылка к «трагическому барокко» Кальдерона («Жизнь есть сон») со товарищи, так и пародия на него – и все это в нескольких словах по обе стороны многоточия.

Далее – как минимум трехслойное выяснение отношений с несостоявшейся любимой женщиной, зажатое между двумя ремарками: «(Поднимает ключи, ласково улыбаясь). Бросила ключи, хочет показать, что она уж не хозяйка здесь… (Звенит ключами.)» Лопахин снисходителен к побежденным, более того, любит их любовью сильнейшего, что следует из первой ремарки, иначе слово «ласково» там было бы невозможно (или это нежность к ключам?). С другой стороны, в самой реплике чувствуется не только любовь, но и полупрезрение, может быть, раздражение тем, что Варя так очевидно противопоставляет себя ему, смешанное с удовлетворением победителя, настоящего хозяина. Однако вторая ремарка продолжает тему неуверенности героя в происшедшем: Лопахину надо удостовериться, что ключи ему не привиделись, поэтому он производит с ними дополнительное физическое действие. Видимо, Лопахин не смог себя убедить, потому что ему понадобилось более сильное средство, а именно несколько предложений, выдержанных в по-настоящему хамском тоне: «Ну да все равно. Эй, музыканты, играйте, я желаю вас слушать! Приходите все смотреть, как Ермолай Лопахин хватит топором по вишневому саду, как упадут на землю деревья!» Вот это произнесено не Гамлетом, а русским купчиком, одуревшим от собственной мощи и не знающим удержу в желании утвердиться, а там хоть трава не расти. И тут же звучит следующее: «Настроим мы дач, и наши внуки и правнуки увидят тут новую жизнь… Музыка, играй!» Совсем другая интонация, и содержание совсем другое. Так думают и говорят прогрессивные и либеральные деятели (речь, разумеется, не о последних двух словах, связанных с предыдущим настроением Лопахина), а не нувориши. Зато нувориш в Лопахине заканчивает каждое предложение восклицательным знаком, а прогрессивный деятель – многоточием.

Но самая поразительная перемена происходит с героем после того, как Любовь Андреевна заплакала. Впрочем, если мы все время держим в уме концепцию Лопахина-Гамлета, то перемены этой должны уже ожидать: «(С укором.) Отчего же, отчего вы меня не послушали? Бедная моя, хорошая, не вернешь теперь. (Со слезами.) О, скорее бы все это прошло, скорее бы изменилась как-нибудь наша нескладная, несчастливая жизнь».

Это уже истерика лишнего человека. Здесь совсем нет сочувствия победителя к побежденному, потому что Лопахин себя от побежденных не отделяет, а оплакивает всех разом (жизнь-то «наша», то есть для всех «несчастливая»). И уже уводимый от плачущей Раневской Пищиком, Лопахин с натугой, заглушая горечь, возвращается к хамству: «Что ж такое? Музыка, играй отчетливо! Пускай все, как я желаю! (С иронией.) Идет новый помещик, владелец вишневого сада! (Толкнул нечаянно столик, едва не опрокинул канделябры.) За все могу заплатить!» Даже кажется, что чеховские ремарки отчасти противоречат друг другу: иронизируя над навязанной самому себе ролью хама и нувориша, по сути дела, играя в нувориша, Лопахин не «нечаянно» толкает столик, а демонстрирует свое право на грубость. Впрочем, возможно, он просто заигрывается, а его неловкость – следствие того, что его буквально шатает от внутреннего раскола.

В этом фантастическом по глубине и многозначности монологе происходит то, что зачастую случается в русской литературе. Чехов устами Лопахина задает вопрос, ответ на который лежит не в области литературы, а в области истории. Пройдет каких-нибудь полтора десятка лет, и «нескладная, несчастливая жизнь» чеховских героев должна будет кардинальным образом измениться. Едва ли наступит более складная и счастливая, но по крайней мере станет ясно, что Лопахин-Гамлет не зря был так неуверен в себе, а дачный расцвет вишневого сада придется отложить на исторически неопределенное время.

Ремарка как поэтический прием

1

Ремарки в «Вишневом саде»

Исследовать роль ремарок в драматургии Чехова – серьезная задача, которую мы перед собой не ставим (см. доклад В. Ходуса на Международной научной конференции). То, что ремарки в его пьесах играют значительно большую роль, чем у его предшественников, уже отмечалось. В сущности, они становятся равноправной частью авторского текста и имеют отношение не столько к драматургии, сколько к прозе как таковой. Рассмотрим лишь одну сцену из «Вишневого сада», в которой есть такие «полноправные» ремарки. Но рассмотрим именно сцену целиком, потому что значение двух ремарок в конце может высветиться только на фоне всей сцены.

Конец II действия, разговор Пети Трофимова и Ани в саду.

Аня (смеясь). Спасибо прохожему, напугал Варю, теперь мы одни.

Трофимов. Варя боится, а вдруг мы полюбим друг друга, и целые дни не отходит от нас. Она своей узкой головой не может понять, что мы выше любви. Обойти то мелкое и призрачное, что мешает быть свободным и счастливым, вот цель и смысл нашей жизни. Вперед! Мы идем неудержимо к яркой звезде, которая горит там вдали! Вперед! Не отставай, друзья!

Аня (всплескивая руками). Как хорошо вы говорите!

Пауза.

Первая реплика Ани прелестна своей непосредственностью; она и не думает кокетничать с Петей, ей действительно нравится с ним общаться, он для нее сейчас – учитель жизни. В рассказе «Невеста», по времени написания близком «Вишневому саду», Чехов выводит такую же пару (Надя и художник Саша), и роли распределены так же, только Надя поначалу не столько очарована, сколько раздражена Сашиной агитацией. Но если Саша в каком-то смысле оказывается достоин своей ученицы (он, по крайней мере, не говорит пошлостей, наоборот, заставляет Надю почувствовать пошлость там, где она ее не видела раньше), то Петя Трофимов неизмеримо ниже. Начиная с тезиса «мы выше любви», осмеянного впоследствии Раневской, он становится пародийно высокопарен, и принимать его реплики за чистую монету невозможно. Советские критики делали из Пети «светлую личность», непримиримого борца за светлое будущее, но многочисленные параллели, возникающие в пьесе между Петей и Беликовым из «Человека в футляре» (поиски галош, падение с лестницы, боязнь любви), выставляют его совсем в ином свете. Если такое сравнение допустимо, риторика Пети напоминает предсмертные стихи Ленского – прежде всего тем, что в обоих случаях мы имеем дело с пародией. Всерьез воспроизводить строчки «Паду ли я, стрелой пронзенный…» можно только в опере. Чеховская пьеса – жанр гораздо менее условный. Однако увлеченная Аня не чувствует фальши в словах Пети, реплики этого бесполого болтуна ее восхищают. И действительно, в ее душе происходит огромная работа, и подвигает ее на эту работу именно Петя. «Когда б вы знали, из какого сора…» Впрочем, Аня продолжает:

Сегодня здесь дивно!

Трофимов. Да, погода удивительная.

Аня. Что вы со мной сделали, Петя, отчего я уже не люблю вишневого сада, как прежде. Я любила его так нежно, мне казалось, на земле нет лучше места, как наш сад.

Реплики о погоде в разговор тоже попали не случайно. Обычно разговор о погоде возникает тогда, когда нечего сказать, и представляет собой разновидность пошлости, которую Чехов так не жаловал. Но у Ани и Трофимова эти реплики разной природы. Полная неясных, но значимых переживаний Аня просто захлебывается восторгом – и от Петиных откровений, и от природы. Вспоминается даже Наташа Ростова, так мало умеющая сказать, но так много чувствующая и понимающая. Правда, что-то подсказывает, что Наташа едва ли обманулась бы фразами Пети, разве что пожалела бы его как убогого. Что касается Трофимова, то он тоже увлечен, но увлечен собственным красноречием; Аня не скрывает, как действуют на нее реплики Пети, и он, упиваясь своим влиянием на нее (настоящий Рудин в худших проявлениях), красоты природы не замечает. Вяло соглашаясь с Аней, он не понимает, что она восхищается не погодой, а природой – и то, что было высоким поэтическим восторгом, переводится им в обычную пустую фразу. Природа же для него нечто вполне литературное, отвлеченное, что и демонстрирует следующая реплика.

Трофимов. Вся Россия наш сад. Земля велика и прекрасна, есть на ней много чудесных мест.

Пауза.

Но затем происходит какое-то волшебное переключение, и Петя начинает говорить точно так, как в рассказе «Невеста» говорил Саша. И приходится признать, что Чехов, судя по его взглядам и вкусам, действительно мог бы повторить это за ним без малейшей иронии (если бы Петя не повторил это вслед за Чеховым).

Подумайте, Аня: ваш дед, прадед и все ваши предки были крепостники, владевшие живыми душами, и неужели с каждой вишни в саду, с каждого листка, с каждого ствола не глядят на вас человеческие существа, неужели вы не слышите голосов… Владеть живыми душами – ведь это переродило всех вас, живших раньше и теперь живущих, так что ваша мать, вы, дядя уже не замечаете, что вы живете в долг, на чужой счет, на счет тех людей, которых вы не пускаете дальше передней… Мы отстали по крайней мере лет на двести, у нас нет еще ровно ничего, нет определенного отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку. Ведь так ясно, чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а искупить его можно только страданием, только необычайным, непрерывным трудом. Поймите это, Аня.

Все это действительно верно и сильно. Конечно, Петя не оригинален, он только повторяет мысли, высказанные тысячу раз до него, все то, что русская интеллигенция выносила с кровью от Радищева до Некрасова и народников. И когда говорит это «смешной человек» Петя Трофимов, становится не смешно. Но такова художественная логика Чехова: есть такая правда, которую надо принять от любого – так, как принимаем мы рассуждения о Христе Мармеладова. Попав в уста Пети, правда не перестает быть правдой, но проходит искус пошлостью, которой ее разбавляет этот безобидный (?) краснобай. И то ли пошлость взойдет к катарсису, то ли правда увязнет в болтовне – кто знает? Во всяком случае, не автор.

Аня. Дом, в котором мы живем, давно уже не наш дом, и я уйду, даю вам слово.

Трофимов. Если у вас есть ключи от хозяйства, то бросьте их в колодец и уходите. Будьте свободны, как ветер.

Аня (в восторге). Как хорошо вы сказали!

По каким-то загадочным соображениям Чехов заставляет Аню восхищаться не тем, чем стоило бы, а тем, что более цветисто. И этот выбор ставит под удар даже такого симпатичного персонажа (по крайней мере, больше всех обещающего), как Аня. Анино восхищение подвигает Петю к максимальной откровенности; но именно тут автор вмешивается и своими ремарками (теми, ради которых мы и затеяли этот разбор) нечувствительно сбивает в полете обоих.

Трофимов. Верьте мне, Аня, верьте! Мне еще нет тридцати, я молод, я еще студент, но я уже столько вынес! Как зима, так я голоден, болен, встревожен, беден, как нищий, и – куда только судьба не гоняла меня, где я только не был! И все же душа моя всегда, во всякую минуту, и днем и ночью, была полна неизъяснимых предчувствий. Я предчувствую счастье, Аня, я уже вижу его…

Аня (задумчиво). Восходит луна.

Слышно, как Епиходов играет на гитаре все ту же грустную песню.

Восходит луна. Где-то около тополей Варя ищет Аню и зовет: «Аня! Где ты?»

Трофимов. Да, восходит луна.

Пауза.

Вот оно, счастье, вот оно идет, подходит все ближе и ближе, я уже слышу его шаги. И если мы не увидим, не узнаем его, то что за беда? Его увидят другие!

Голос Вари: «Аня! Где ты?»

Опять эта Варя! (Сердито.) Возмутительно!

Аня. Что ж? Пойдемте к реке. Там хорошо.

Трофимов. Пойдемте.

Идут.

Голос Вари: «Аня! Аня!»

Констатация Ани, что восходит луна, и Петино согласие могли бы повторять конструкцию реплик в начале сцены («Сегодня здесь дивно» – «Да, погода удивительная»), если бы не разбивающая их ремарка, где Чехов тоже сообщает, что восходит луна. Причем этот прием работает только во время чтения. Во время спектакля ехидную ремарку мы не услышим. Одно дело, когда Петя повторяет слова Ани, совсем другое – когда он повторяет слова автора. Сказанное трижды подряд приобретает отчетливо комический характер. Весь монолог Пети и восторг Ани обесцениваются, пафос падает жертвой Вариной осторожности, принципа «как бы чего не вышло», отлично знакомого нам по тому же «Человеку в футляре». Но предельно комический эффект производит сочетание визионерских слов Пети о шагах счастья и действительно слышных шагов Вари. Немудрено, что Петя сразу меняет вдохновенный пророческий тон на смехотворное брюзжание. И только Аня еще не вышла из-под обаяния речей Пети, летней ночи и собственных переживаний.

Конечно, Чехов не так наивен, чтобы в ремарках прямо диктовать читателю отношение к персонажам. Но то, что с помощью своих ремарок он манипулирует нашим отношением к персонажам, – это факт. Он не позволяет нам «клюнуть» на то, на что клюет Аня, показывая источник пафосных разглагольствований в истинном свете. Ведь, как мы помним, восходит луна.

2

Ремарки в пьесе А. Вампилова «Утиная охота»

Если говорить о драме как о роде, то главной особенностью драматического рода является видимое отсутствие автора. Правда, у автора есть могучий агент влияния – ремарки, но в случае злоупотребления ими драма превращается в сценарий либо в такой специфический жанр, как режиссерские записи на полях пьесы. Конечно, драматургия ХХ века несколько изменила представление об авторских ремарках. Например, у Б. Шоу они превращены в почти самостоятельные вкрапления художественной прозы в драматический текст. А если мы посмотрим на первые страницы вампиловской «Утиной охоты», то с удивлением обнаружим, что текст ремарок по объему значительно превосходит текст собственно реплик. С обширной ремарки все и начинается.

Городская квартира в новом типовом доме. Входная дверь, дверь на кухню, дверь в другую комнату. Одно окно. Мебель обыкновенная. На подоконнике большой плюшевый кот с бантом на шее. Беспорядок.

На переднем плане тахта, на которой спит Зилов. У изголовья столик с телефоном.

В окно видны последний этаж и крыша типового дома, стоящего напротив.

Над крышей узкая полоска серого неба. День дождливый.

Раздается телефонный звонок. Зилов просыпается не сразу и не без труда.

Проснувшись, он пропускает два-три звонка, потом высвобождает руку из-под одеяла и нехотя берет трубку.

Конечно, это нельзя назвать художественной прозой. Но подвергнуть этот текст анализу как художественную прозу можно, потому что все в нем значимо. Задается место действия, интерьер, который по всем канонам должен характеризовать героя. Однако дом, в котором происходит действие, «типовой», мебель «обыкновенная», из окна видна крыша дома напротив – тоже «типового». Только две детали могут обозначить индивидуальность героя – «плюшевый кот с бантом» и «беспорядок». Впрочем, кот обозначает только то, что герой недавно справил новоселье, а в новую квартиру полагается для начала запустить кошку. И характерно в этом коте только то, что он не живой, а плюшевый. То есть герою остается только беспорядок. Беспорядок среди убогого советского стандарта рубежа 70-х годов – то, что характеризует Зилова? Пока мы можем это лишь предположить.

Узнаём мы и еще кое-что, например о погоде. День серый, дождливый. Что делать, такая жизнь – серая и типовая. И поэтому Зилов мечтает о празднике – утиной охоте. А в ожидании праздника вносит в этот серый неопрятный порядок свою долю беспорядка, правда, тоже серого и неопрятного. Зилов на тахте, с трудом освобождающий руку из-под одеяла, – да это помесь гончаровского Обломова (тот ведь тоже мечтал об ином порядке) и набоковского Ганина (а этот стремился к празднику от берлинских серых будней).

Зилов. Да?..

Пока эта содержательная реплика, в отличие от ремарок, ничего не в состоянии сказать нам о герое. Но и после нее именно из текста ремарок мы черпаем информацию о Зилове.

Маленькая пауза. На его лице появляется гримаса недоумения. Можно понять, что на том конце провода кто-то бросил трубку.

Странно… (Бросает трубку, поворачивается на другой бок, но тут же ложится на спину, а через мгновение сбрасывает с себя одеяло. С некоторым удивлением обнаруживает, что он спал в носках. Садится на постели, прикладывает ладонь ко лбу. Весьма бережно трогает свою челюсть. При этом болезненно морщится. Некоторое время сидит, глядя в одну точку, – вспоминает. Оборачивается, быстро идет к окну, открывает его. С досадой махнул рукой. Можно понять, что он чрезвычайно недоволен тем, что идет дождь.)

Зилову около тридцати лет, он довольно высок, крепкого сложения; в его походке, жестах, манере говорить много свободы, происходящей от уверенности в своей физической полноценности. В то же время и в походке, и в жестах, и в разговоре у него сквозят некие небрежность и скука, происхождение которых невозможно определить с первого взгляда. Идет на кухню, возвращается с бутылкой и стаканом. Стоя у окна, пьет пиво. С бутылкой в руках начинает физзарядку, делает несколько движений, но тут же прекращает это неподходящее его состоянию занятие. Звонит телефон. Он подходит к телефону, снимает трубку.

Из того, что Зилов удивляется, что спал в носках, из осторожного ощупывания челюсти мы можем догадаться, что вчерашний зиловский день закончился бурно и герой едва ли помнит, как именно. Обычно это бывает с комическими персонажами. И хотя «Утиную охоту» трудно назвать комедией, комические элементы занимают в ней значительное место. Такой квалифицированный драматург, как Шекспир, отлично понимал механику чередования комического и трагического. В «Гамлете», одной из самых мрачных его трагедий, около десятка комических сцен, в том числе и грубо фарсовых.

Впрочем, после нескольких комических жестов следует описание, никак не вытекающее из того, что зритель уже увидел. Скорее, это характеристика Зилова, рассчитанная на режиссера и актера – исполнителя этой роли. И в этой ремарке мы обнаруживаем очень знакомые детали, касающиеся «походки, жестов, манеры говорить». Знакомые – по роману Лермонтова «Герой нашего времени», а если точнее – по портрету Печорина из новеллы «Максим Максимыч». Именно оттуда взято крепкое сложение Зилова, свобода поведения и уверенность в своих силах, сочетание небрежности и скуки; даже оговорка «в то же время» – отражение противоречий в портрете Печорина. Конечно, трудно представить Печорина, не могущего вспомнить, кто заехал ему вчера в челюсть, пьющего с утра пиво и параллельно пытающегося делать физзарядку; но ведь Зилов – Печорин советский, то есть сниженный, изгаженный и опошленный. Недаром и того и другого гениально сыграл Олег Даль, один из главных специалистов по образу лишнего человека, в том числе советского (кроме «Утиной охоты», вспоминается еще и культовый фильм «В четверг, и больше никогда»).

Зилов. Ну?.. Вы будете разговаривать?..

Тот же фокус: кто-то положил трубку.

Шуточки… (Бросает трубку, допивает пиво. Поднимает трубку, набирает номер, слушает.) Идиоты… (Нажимает на рычаг, снова набирает номер. Говорит монотонно, подражая голосу из бюро погоды.) В течение суток ожидается переменная облачность, ветер слабый до умеренного, температура плюс шестнадцать градусов. (Своим голосом.) Ты понял? Это называется переменная облачность – льет как из ведра… Привет, Дима… Поздравляю, старик, ты оказался прав… Да вот насчет дождя, черт бы его подрал! Целый год ждали и дождались!.. (С недоумением.) Кто разговаривает?.. Зилов… Ну конечно. Ты что, меня не узнал?.. Умер?.. Кто умер?.. Я?!. Да вроде бы нет… Живой вроде бы… Да?.. (Смеется.) Нет, нет, живой. Этого еще только не хватало – чтоб я умер перед самой охотой! Что?! Не поеду – я?! С чего ты это взял?..

Что я, с ума сошел? Подожди, может, это ты со мной не хочешь?.. Тогда в чем дело?.. Ну вот еще, нашел чем шутить… Голова-то, да (держится за голову), естественно… Но, слава богу, пока цела… Вчера-то? (Со вздохом.) Да вот вспоминаю… Нет, всего я не помню, но… (Вздох.) Скандал – да, скандал помню… Зачем устроил? Да вот и сам думаю – зачем? Думаю, не могу понять – черт знает зачем!.. (Слушает, с досадой.) Не говори… Помню… Помню… Нет, конца не помню. А что, Дима, что-нибудь случилось?.. Честное слово, не помню… Милиции не было?.. Свои? Ну, слава богу… Обиделись?.. Да?.. Что они, шуток не понимают?.. Ну и черт с ними. Переживут, верно?.. И я так думаю… Ну ладно. Как же мы теперь? Когда выезжаем?.. Ждать? А когда он начался?.. Еще вчера? Что ты говоришь!.. Не помню – нет!.. (Ощупывает челюсть.) Да! Слушай, а драки вчера не было?.. Нет?.. Странно… Да, кто-то врезал. Разок… Да, по морде… Думаю, что кулаком. Интересно кто, ты не видел?.. Ну не важно… Да нет, ничего страшного. Удар вполне культурный…

Интересно, что реплики Зилова дают нам мало нового по сравнению с уже прочитанными авторскими ремарками. Конечно, Зилов не контролирует ход событий полностью, как это когда-то делал Печорин, а тяготение Печорина к конфликтам доведено у него до склонности к вульгарным скандалам. Печоринских представлений о чести у Зилова тоже нет: «культурные» удары не кажутся ему оскорблением, которое смывают кровью. То, что он оказывается мишенью для шутников, тоже не вполне по-печорински (мы помним, что в «Княжне Мери» произошло с подобными шутниками). Но все-таки одна реплика показывает его не как сниженный вариант Печорина, а как Зилова: «Этого еще только не хватало – чтоб я умер перед самой охотой!» Значит, есть у Зилова ценность, святое, нечто за душой, чего не было у Печорина. И это говорит о том, что он сможет быть драматическим героем. И это позволяет говорить о том, что Зилов еще жив, несмотря на траурный венок, который ему принесут через несколько секунд. Нет, уже принесли.

Стук в дверь.

Дима! А что, если он зарядил на неделю?.. Да нет, я не волнуюсь… Ну ясно… Сижу дома. В полной готовности. Жду звонка… Жду… (Положил трубку.)

Стук в дверь.

Войдите.

В дверях появляется венок. Это большой, дешевый, с крупными бумажными цветами и длинной черной лентой сосновый венок. Вслед за ним появляется несущий его мальчик лет двенадцати. Он всерьез озабочен исполнением возложенной на него миссии.

Еще одна издевательская ремарка – вполне в духе шекспировской сцены с могильщиками. И именно она задает основной вопрос пьесы: жив ли Зилов? Да, все вокруг мертво, даже кот на подоконнике – и то неживой. Но есть ли шанс на воскресение у героя? А у остальных? И что будет с миром, центром которого становится заживо хоронимый Зилов?

Часть IV

Как бы послесловие к прозе[25]

Как бы проза. СПб., 1997.

«Как мне ни обидно, прозу я писать не умею».

«– Надоело, знаешь ли, рифмовать. Давай что-нибудь посолиднее закатим.

– Что?

– Что – понятно. Непонятно – про что».

«Автор не блещет оригинальностью…»

«Мне хочется рассказать, но я не знаю, как».

«Трудно говорить…»

Пятеро из шести авторов сборника – поэты, ярко выраженные лирики. Проза для них – внутренний эксперимент. Им все время хочется вернуться в привычный мир стихотворных соответствий, извиниться за собственную неловкость. Отсюда – эти смущенные заявления, приведенные в начале. Они встречаются у всех, кроме единственного природного прозаика – Р. Кожуха[26]. Поэты понимают, что эмоция – недостаточный повод для прозы, но творчество выплескивается из граненой стихотворной формы. Выходят рассказы не рассказы, эссе не эссе, выходит именно «как бы проза».

Талантливейший, но, к несчастью, покойный Алексей Ильичев оставил несколько прозаических текстов. Трудно говорить (цитирую Т. Животовского), стал ли бы он прозаиком такой силы, каким был поэтом, но количество находок, мест, останавливающих внимание, у Ильичева велико: едва не каждая фраза чем-нибудь нас одаряет. Безыскусная, казалось бы, зарисовка – «Бесконечные тупики»[27] – не лишена и ненапряженного психологизма: «Водка была сильна исподволь, по-женски, поддаваясь слабости, втягивая в себя силу, будоража и утомляя одновременно». Грубая, примитивная жизнь вызывает у Ильичева нарочито изысканные культурные ассоциации. Сырое недостроенное здание напоминает о фильмах Тарковского, внешность прохожего дачника – о Пастернаке, а рефлексия героя по серьезному поводу (не сходить ли за бутылкой?) выливается в многозначительную фразу: «Что я – какой-нибудь Альфред де Мюссе, что ли?» Но это самый поверхностный слой аллюзий, подсказанный автором. Есть аллюзии и на уровне стиля. Прочтите вот это: «Приятно утром опомниться после пьянки в своей постели, попытаться вспомнить – и не суметь, и замереть с закрытыми глазами в предвкушении какого-то небывалого, вечного позора. Что стоят в сравнении с этим пошлые похмельные недомогания?» – и вспомните Венедикта Ерофеева. Обратите внимание на то, как герой проводит «рукой по близкому воздуху, словно проверяя, здесь ли он еще», – и вспомните Андрея Платонова. Все это образцы, следование которым могло бы (теперь это сослагательное наклонение) приблизить Ильичева от «как бы прозы» к прозе настоящей.

Проза для Вячеслава Хованова – новая игрушка. Ему хочется посмотреть, что там внутри, и он приглашает зрителей. Отсюда – полудраматургическое решение при отсутствии явного действия, кроме манипуляции автора с персонажами, Музой (как персонажем), словом и т. д. Прием каламбурно-ассоциативной связи, заимствованный из поэтического арсенала, помогает автору так же, как верчение тросточкой – фокуснику. «Автор берет перо… Стило… Ручку… Авторучку… Автор берет авторучку и пишет автобиографию. Разносит Био по Графам. Графы манят его Био. Гомо Сапиенс это есть Био плюс Логос всей страны…» Исполнив этот затейливый пируэт, Хованов вдруг осекает себя сам: «Стоп!.. Действия нет!» Многочисленные варианты литературного бытия конструируемых на глазах («берешь объект, приделываешь ему руки-ноги, глазки просверливаешь и т. д.») героев так и остаются черновыми, так как речь идет в сущности не о них, а о методике перехода от лирики к прозе (что не мешает наполнять текст массой живых, чисто прозаических деталей). «Матрешку перед зеркалом» автор, кстати, заканчивает стихами и, кажется, с облегчением.

Алексей Сычев, конечно, тоже не прозаик, а поэт, и то, что свою «причуду на традиционную тему» (таково авторское определение жанра) он записывает в строчку, а не в столбик, нас не должно обмануть. Если это проза, то более чем ритмизованная; если это абзацы, то почему они так похожи на строфы? Я уже не говорю об эпизодах, когда «прозаическая» речь становится явным верлибром, – читатель легко найдет их. Пунктуация работает на то же. Можно, разумеется, вспомнить А. Белого, но у Сычева нет его эпической мощи. Я бы рискнул все же определить жанр «Комнаты» не по-авторски: это лирическая поэма, чему вовсе не мешают частые иронические вкрапления, родственные ховановской (и ильичевской, и животовской) каламбурной вязи, даже и рискованные: «Вы и только лишь Вы – все более Вырожденец (Невы рожденец), все более, ибо далее (прислушиваюсь к биению пульса) – нет, пока еще Воз. Воз. Державин? Не без того. Бедненький… И мяса не ест даже… Оды кропает, элегии… Ембом сорокостопным, хиреем, дятелом… Ну и сказал бы чего, раз уж…» Специфическая тема «емба» и «хирея» лишний раз говорит о связи со стихами.

Ростислав Кожух, как я уже говорил, единственный прозаик по преимуществу и достаточно искушенный стилист. Оба его «рассказа» – о комическом как эстетической категории. Комический, «потешный» язык заключает всю изнанку жизни, но, чтобы изнанка эта не стала лицевой стороной, требуется ее стилистически отграничить. Когда это невозможно, испорченный «потешностью» божественный язык отнимается у «земных богов» совсем, а даруется иной, «годный к посмеянию, не касающийся неба». Итак, человеческий язык не только годен, но именно и создан для «посмеяния», потому что человек и смех – две вещи нераздельные. А богочеловек и смех?

Если «Происхождение иероглифов» Р. Кожух стилизовал под буддийские легенды, то «Бог на театре» отсылает нас к более близкому образцу. Дважды на полутора страницах употребленное словечко «популярный» («популярный Василий Розанов», «молодой человек с пушкинскими популярными бакенбардами») настойчиво намекает на манеру автора «Прогулок с Пушкиным». Впрочем, это лишь один из ориентиров.

Сталкиваются Христос и Щепкин, трагедия и комедия, максимально серьезное и максимально смешное. Оказывается, и богочеловеку доступен смех. Христос смеется на щепкинскую реплику. Самое высокое не только легче понять через низкое, но и воспринять первое через второе – наиболее естественный путь и очень, кстати сказать, христианский.

Рассказ Сергея Криницына «Прямая речь» – это тоже из области попыток решить серьезные проблемы забавными средствами. Герой рассказа «так часто начинает говорить высоким штилем, называть свой лобешник челом, “вкушать”, “внимать”, а заканчивая фразу, спрашивает: “прикалываешься?” или “врубаешься?”, что удержаться от смеха заставляют только его глаза, в которых застыл важнейший вопрос жизни…» На самом деле автор не удерживается от смеха, потому что тут же начинает «врубаться, догонять и прикалываться». В сущности, под сомнение ставится не Христос (см. эпиграф к рассказу[28]), а стилистика современных «как бы» христиан. Авторские игры («Я по дороге все вспоминал офигевшее лицо плотника Иосифа – каждый раз, как увидит ангела, морда бесподобная») изумительно тонко отражают суть явления. «Серенада» более явно, чем «Прямая речь», обнажает лирическую природу криницынского дара, хотя этот «рассказ», на мой взгляд, уступает предыдущему.

«Серая шкурка» Тимофея Животовского – почти повесть, хотя никакая это, конечно, не повесть, а насквозь лукавое эссе, прячущееся за издевательский сюжет. Мощная эрудиция историка и искусствоведа в соединении с чувством слова и умением этим словом распорядиться оставляют впечатление, по яркости сравнимое с впечатлением от фейерверка. В области стиля «Серая шкурка» мало отличается от того, что делает Животовский в поэзии, поэтому стихи, приписанные «крысу», звучат в тексте «Шкурки» вполне органично. Вообще Животовский – столь самодостаточное и полнословное в любом жанре явление, что остается только читать и завидовать, не ища определений.

И все же. Сравните абзацы «Как бы прозы» Ильичева и «как бы повести» Животовского. Вспомните также и цитированные образцы других авторов. Достаточно ловкий во всех случаях словесный танец исполняется потому, что прямохождение в прозе ими еще не освоено. Зато максимум исполнительской ловкости при минимуме претензий явно представляет самостоятельный интерес, ради чего и стоило выпускать этот сборник.

Все это такой сон…

«Все это такой сон о литературе, нет, точнее – о культуре, еще точнее – о разрушении культуры посредством насильственного полового акта с ней. Такой культурологический фрейдистский миф. Сын-художник бога-творца, подспудно влюбленный в прегрязную мать-и-мачеху, стремится овладеть ею через созидание ее образа, но последней точкой ваяния может стать только взрыв как метафора Большого взрыва, чтобы вселенная наконец начала существовать… В общем, дай мне ванну, и я утоплю рычаг, как сказал Архимед Пифагору».

Из письма В. Пугача Р. Клубкову.

Клубков Р. Доктор импровизации. СПб., 2003.

В какой-то момент я разучился писать разом о многих произведениях, даже принадлежащих одному автору, и стал ограничивать себя сочинением небольших, легко обозримых статей о какой-нибудь одной вещи. Если ж дело коснулось прозы Р. Клубкова, то задача написать что-то вразумительное о столь сложном организме, как его творчество в целом или даже одна книга, представляется совсем неподъемной. Выход очевиден: надо взять один рассказ и написать о нем. Читатель же пусть продолжит (или перечеркнет) линии моих соображений, распространив (не распространив) их на остальные знакомые ему произведения.

Вот, например, рассказ «Мертвые». О таком предмете, как говорится, или хорошо, или ничего. Но писатель уже произнес свое слово; критик произносит; так что понадеемся на первый вариант.

Начальное соображение – об эпиграфе. Клубков и эпиграф выбирает, согласитесь, непростодушно. Рассказ ведь о любви, но между любовью и читателем кроме автора встает Толстой. И автору кажется, что нельзя столь непосредственно (то есть через двух посредников только – не считая, кстати, рассказчика) говорить о любви, и в эпиграфе к рассказчику, автору и Толстому добавляется еще один автор – поэт Матиевский, человек с необычным взглядом на жизнь и необычными же стихами, умерший в середине 80-х в возрасте 33 лет. И выходит так, что, используй автор цитату из Толстого без, кажется, незначительной добавки от Матиевского, цепь «рассказчик – автор – Толстой» осталась бы разомкнутой, а так добавочка «от Матиевского», то есть пропуск ситуации еще через одно сознание, замыкает цепь и выводит читателя на истинную мысль рассказчика, а быть может, и автора. А может быть и то: главное высказывание принадлежит автору; внутри автора мы находим Матиевского, внутри Матиевского – Толстого, а уж внутри Толстого оказывается рассказчик, чьи слова уже воспринимает и читатель. То есть не цепь никакая, а матрешка. Учитывая то, что эпиграфы Клубков использует регулярно, иногда и не по одному, такие литературные перемигивания для него входят в общую систему открыто-скрытого цитирования. Кстати, в рассказе Матиевский звучит еще дважды – и оба раза цитаты из его стихотворений выделены курсивом. Видимо, автору важен этот временной слой – рубеж 70–80-х, к которому он обращается воспоминанием, и важен особый взгляд не только «туда», но и «оттуда».

Рассказ мало того что называется «Мертвые», он и начинается с сообщения о том, что «городской гул жизни затих». С одной стороны, это открытая цитата из Набокова (дальше у Набокова: «Я беспомощен, я умираю / От слепых наплываний твоих»); с другой – вспоминается блоковское «Не слышно шума городского»; наконец, с третьей, гул затих, и я вышел на подмостки, вторит автор (рассказчик) Пастернаку, только на подмостках нам будут представлять не трагедию, а клоунаду. Такое наслоение цитат – не бестолковый перебор, иногда случающийся, когда неопытного и неискусного автора тошнит кусками когда-то читанных произведений. Излюбленный прием Клубкова – извлечение из склубления (пардон) цитат, объединения их максимального количества смыслов. Он заставляет Набокова, Блока, Пастернака звучать в одной фразе в том числе и потому, что сам Набоков находился в чрезвычайно напряженном внутреннем диалоге и с Блоком, и с Пастернаком и, может быть, не признавая этого, постоянно соревновался с ними и преодолевал их в своем творчестве. Далее из не названных в рассказе, но присутствующих в нем мы узнаем то и дело Олешу и Маяковского. В портрете бывшей возлюбленной, кажется, отражается аналогичный портрет из стихотворения В. Лейкина. В последней фразе возникает даже не слишком ожидаемый англичанин У. Хогарт с Enraged musician (соответствующую гравюру этого интересного художника мы здесь привести, к сожалению, не можем).

И все это не считая парада названных во всего лишь одностраничном рассказе Еврипида, Аристофана, Мейерхольда, Мандельштама и Лозинского (пока не говорю о Пушкине, потому что о нем – отдельно). Это второй способ цитирования, когда читателя отсылают не к конкретной фразе, а к эстетике какого-то автора или эпохи в целом. И на этом уровне автор использует тот же прием наложения цитат, когда еврипидовские герои начинают выдавать тексты, напоминающие о Маяковском и дадаистах. И так как есть подозрение, что «бородатый режиссер» должен быть примерно ровесником Матиевского (благо, и тот был бородат), это может навести нас на одну из потенциальных интерпретаций рассказа как взгляд на культуру через призму поколения семидесятников – людей, попавших в своего рода культурную лакуну, когда можно было только воспринимать, но любое публичное высказывание было исключено. Текст культуры, попадая в прозу Клубкова, оказывается настолько спрессован, что по ней, будь она (проза, а не культура) ископаемое, можно было бы восстанавливать геном культуры, может быть, даже клонировать ее.

Теперь о Пушкине. Он появляется в рассказе в двух видах – и скрытым в цитате («…когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся»), и явно – в качестве себя, проезжающего в санях на последнюю дуэль; он присутствует в скрыто комическом (народы-то распри забывают, а «противовоздушные» башенки на всякий случай строят) и в явно трагическом (дуэль, смерть) планах. И не он ли научил русскую культуру, цитируя, не подражать, а извлекать из цитаты новые смыслы?

Впрочем, все это – о писательской технологии, все это – как. А для чего рассказ написан? Тогда возвращаемся к эпиграфу. Потому что влюбленный молчит. Но он хочет сказать фразу, и фраза эта уже однажды сказана Пьером. Тогда влюбленный говорит: «Привет» – для того чтобы его не узнали, для того чтобы можно было пережить разом, на одной странице всю эту муку и музыку (вполне по-анненски) своей любви и чужих слов, всю эту трагическую клоунаду жизни – смерти – литературы.

Презентация в пяти тостах[29]

У поэтов есть такой обычай –

В круг сойдясь, оплевывать друг друга.

Д. Кедрин

Никогда у поэтов лейкинской школы этого обычая не было, а был другой: радоваться всякой удаче со-перника (то есть собрата по перу), хмелеть от чужой строки не меньше, чем от своей. И хотя по прочтении книги Всеволода Зельченко «Войско» я и так не трезв[30], считаю уместным перевести это интимное ощущение в публичный план, произнеся несколько тостов «…в честь его», – в честь поэта, разумеется, а не ощущения либо плана.

Тост 1

Вс. Зельченко родился вовремя, что можно сказать не о каждом. Режим не успел ни отравить, ни засушить его дар. Нежная молодость поэта пришлась на эпоху гласности, и жирная стрелка желания публиковать свои стихи совпала с худощавой стрелкой возможности.

Мы прожили зиму внутри зерна,

Но теперь другое: часы пошли…

Талант и ранний профессионализм избавили Зельченко от унизительной для автора необходимости оплачивать издания своих книг, из которых «Войско» – третья и лучшая[31], хотя и две первые («Коллаж», «Из Африки») очень хороши. Залог ровного и мощного роста молодого поэта – нормально равномерная публикация его стихов. Поэтому я пью – за своевременность.

Тост 2

Поэзия Зельченко – это поэзия точного попадания. И не только потому, что

…Муму из воды – только брызги столбом! – вылетает

Прямо в руки плечистому дворнику.

Здесь все выглядит выверенным, здесь нет случайных сравнений, пустых метафор, фальшивых интонаций.

Слепой объясняет на пальцах

Дорогу в кафе у моста.

На плечи слепому, как панцирь,

Надета его слепота.

И, чуя финальную сцену,

Испуганно воет зверье

В парадных, когда он сквозь стену

Проходит, не видя ее.

Это стихотворение многое объясняет в природе зельченковского дарования: его точность не от частого употребления линейки и циркуля. Он достигает цели вслепую, кратчайшим путем, его ориентиры – абсолютный слух и безошибочный вкус. Предлагаю выпить – за точность.

Тост 3

Об этом молодом человеке можно сказать еще кое-что, относящееся ныне к немногим: он блестяще образован. По уровню филологической культуры Вс. Зельченко не уступит деятелям Серебряного века. Культура эта чувствуется во всякой строке. Могут сказать: вот и слабое место – образы Зельченко вторичны; такие стихи – беспредметная игра в бисер, искусственные построения эрудита. Неправда, отвечу я. Беда, когда полуграмотный писака вставляет через одно словечки из энциклопедии, они для него и впрямь неорганичны. Но родина нашего поэта – культура. И родные ему образы он не просто тасует, складывая композиции из известных элементов, но выражает через них свои – и только свои – эмоции, и кто рискнет потребовать от него отрешения, отречения от родного языка? Зельченко не прячется в культуру от действительности: посмотрите, например, стихотворения «Безголовый», «Парад». В первом из них (по порядку, а не хронологически) мы читаем об одном персонаже:

Он про Джона Боттома не читал,

Про чухонских старух не слыхал.

Он (персонаж) не читал и не слыхал, но гражданский опыт самого Зельченко включает, не подменяясь им, и опыт Ходасевича и Анненского. Среди фейерверка аллюзий в «Параде» есть и такое:

Часто пишется Марс, а читается наоборот.

Тут не просто постмодернистская шуточка, тут позиция, и злость поэта не надуманна. Культура не отменяет эмоцию, но обогащает ее, делает утонченной. Пью – за культуру.

Тост 4

Свобод классических певец,

Я понимаю наконец,

Куда клоню; пускай творец

Пасет своих овец…

Это цитата из стихотворения, посвященного В. А. Лейкину. В старом, семи-восьмилетней давности телеинтервью Вс. Зельченко сказал примерно так: «Я в любом случае писал бы стихи, но, не будь в моей жизни Лейкина, это было бы совсем по-другому».

И тут я останавливаюсь, чтобы выпить за пастыря – Вячеслава Лейкина.

Тост 5. Самый короткий

«Войску» Вс. Зельченко, на мой взгляд, мало сейчас найдется равных не только в петербургской, но и в русской поэзии последних лет в целом.

Кузнечики, гусеницы, саранча выстраиваются в ряды –

Есть все основания верить в них, юных, не бреющих бороды,

В их опыт и мужество, в их задор, терпение и экстаз…

За победу!

Об одном поэте

Савушкина Н. Прощание с февралем. СПб., 2005

Поэзия, слава богу, стала теперь частным делом и личной неприятностью пишущего стихи. Поэт лишился навязанного ему русской историей ореола трибуна. Правда, для многих этот ореол был спасением и своего рода охранной грамотой. Теперь она отнята. У Нины Савушкиной есть стихи о таком поэте:

Ты воспел Днепрогэс и тайгу,

Целину и палатки в Сибири.

Ты умял эту жизнь, как рагу,

А теперь о тебе ни гу-гу

Не разносится в сумрачном мире.

Кто же такая сама Нина Савушкина, могли бы сказать очень немногие любители поэзии. Не заметить два-три сборника, изданных смехотворными тиражами (в том числе последний – «Прощание с февралем»), и несколько журнальных да альманашных подборок, не попасть на один или два раза в год случающиеся выступления, на которых присутствует по нескольку десятков человек, по большей части одних и тех же, так же легко, как пройти мимо любого значительного явления культуры, если о нем не трещат ежедневно средства массовой информации. Нина Савушкина не замечена в общественно значимых скандалах; она не делает рискованных политических заявлений, хотя в силу профессии (стенографистки, а не поэта) ей зачастую приходится сидеть с политиками за одним столом; она не принадлежит к модной тусовке. В общем, в ее жизни нет ничего такого, что питало бы интерес к ней публики, помимо собственно стихов. Но история истинной жизни Нины Савушкиной и есть история развития поэтического таланта.

Уже в ранней юности Савушкина блестяще овладела самой современной поэтической техникой. Например, великолепные строки:

Впрочем, пруд никого не поил, не растил, не рожал,

Не держал на себе ни парома, ни лодки, ни флота,

Незнакомые лица на водах своих отражал

И себя выражал через эти мгновенные фото, –

сочинены в таком возрасте, когда девушки еще выслушивают снисходительные советы мэтров «не писать, если можешь». Не встретив сочувствия со стороны советской тогда еще печати, Савушкина, как оказалось, смогла не писать – и лет на десять выпала из литературной среды (в данном случае речь идет о четверге, потому что именно по четвергам собиралось литобъединение В. А. Лейкина – единственная компания, относившаяся к творчеству Савушкиной если не с пиететом, то хотя бы адекватно). Возвращение Савушкиной к стихам кроме ее ближайших знакомых праздновали (и до сих пор празднуют без передышки), наверно, только музы. Живо представляю, как они радуются неожиданным сравнениям и метафорам, на которые Савушкина большой мастер. Чтобы не выписывать их десятками, ограничусь двумя-тремя примерами:

– Весь парк с высоты, как прозрачный пакет,

Упругой налит пустотой…

– Мы шли, ища скамью –

Она к холму, как марка,

Крепилась на клею…

– Губы мои холодны, как жестянка пива –

Не отличишь, когда поднесешь ко рту.

Сравнения Савушкиной почти всегда разворачиваются в целые картины, на гомеровский манер, но с одним неизменным отличием: тот предмет, с которым сравнивают, мельче, незначительней, бездушней того, который служит отправной точкой для сравнения. Это следствие брезгливо-остраненного взгляда на мир и какой-то сверхчеловеческой зоркости. Примерно так же, «на понижение», работают и метафоры («эркера стакан граненый», «глаза», которые «вспухают мокрой гречей сквозь розоватый пар волос» и т. д.). В последнем случае мы имеем дело с очень редким приемом – двойной метафорой, когда за «мокрой гречей глаз» просматривается реализуемый в стихотворении фразеологизм «каша в голове».

Я бы не сказал, что поэзия Савушкиной негативна. В ней все время мелькают осколки образов утраченного рая, точнее – утраченной целостности. Поэт то и дело фиксирует стадии распада этой целостности. Это чувствуется и в раннем «Отражении», и в «поздней» «Открытке школьной подруге».

Распад прекрасного мира первоначальной дружбы и гармонии запечатлен в пространной галерее портретов и пейзажей. И те и другие отличаются предельной психологической и живописной точностью и злым остроумием. Поэт зачастую доводит рисунок до степени карикатурности, но эти карикатуры не столько смешат, сколько ужасают. В стихотворениях по преимуществу иронических (в книге «Прощание с февралем» они вошли в разделы «Дивертисмент I» и «Дивертисмент II») трагедийность доводится до абсурда и перестает быть страшной, но в таких, как «Пансионат», «Осетр», «Молитва» и многих других, острая ирония трагедии не заслоняет.

Особая тема – савушкинские рифмы. Здесь в ее арсенале все лучшее, что наработала русская поэзия за последний век, но выделить надо «фирменную» рифму с переносом. Можно вывести следующее правило: если вы видите у Савушкиной неточную рифму (например, «прижав – витража»), посмотрите на следующую строку и убедитесь, что рифма точна. Первые опыты в этом роде в русской поэзии предприняты, кажется, И. Анненским и Ф. Сологубом. Савушкина доводит этот прием до предельного совершенства, делая его неотъемлемым элементом структуры стиха. Она вообще любит переносы, но использует их не по-цветаевски, когда «страсть рвется в клочья» вместе со строкой, и не по-бродски, когда перенос служит знаком неожиданного поворота мысли. Здесь все иначе: Савушкина просто говорит не торопясь. Перенос, кажется, возникает там, где поэт прерывается, чтобы отхлебнуть из рюмки или затянуться сигаретой. Скажем, перенос в строке

…И вот стою тут

В плюшевом коридоре – одна, ничья, –

вызван к жизни только тем, что героиня и вправду остановилась в коридоре, и эта остановка отразилась в стихе.

Частый аргумент против Савушкиной – это то, что она следует в фарватере Бродского. Рискну утверждать, что нет более равнодушного к его творчеству русского поэта, чем Нина Савушкина. Даже в самых ее, казалось бы, «бродских» по ритмике стихах мы наталкиваемся на невозможные у поэта-лауреата, чисто савушкинские ходы («Будь неладна любовь – она пожирает детство» или «Разъяснит природа тебе любезно, что горизонтальной бывает бездна»).

Когда-то, лет 15 тому назад, в «Книжном обозрении» известный «огоньковский» критик процитировала наивное и забавное письмо одной питерской поэтессы, в котором говорилось буквально следующее: «Считается, что Нина Савушкина достигла уровня Ахматовой». Такие фразы сильно подставляют поэта, ведь поэт не спортсмен, ставящий рекорды. И как измерить этот уровень? Где эти абсолютные единицы? Если их нет, то любой графоман ценен не меньше классика. Если они есть (а они есть, потому что искусство иерархично, как бы ни выделывались постмодернисты и просто шуты гороховые от поэзии), то не смешно ли сравнивать Ахматову и мало кому известную Савушкину? Не думаю, что Савушкину стоит сравнивать именно с Ахматовой (не вижу явных параллелей), но сейчас мне уже не кажется, что это несравнимые величины. Потому что самый неприемлемый критерий, по которому мог бы быть оценен автор «Прощания с февралем», – это степень известности, а единственно верный – степень наслаждения и боли от ее прекрасных, горьких, беспощадных в своей точности, наивных и в то же время беспредельно глубоких стихов.

Об одном стихотворении Александра Гуревича

Александр Гуревич умер год назад.[32] Незадолго до этого вышла его последняя книга стихов и переводов – «К исходной точке». Книга эта во всех отношениях замечательна, потому что автор ее был яркой личностью и значительным поэтом. Несколько вечеров, посвященных Гуревичу, прошли с успехом. Я имею в виду то, что залы на 50-60 мест заполнялись до отказа, а это сейчас может говорить о серьезном интересе к поэту. Точнее, об интересе серьезной публики, потому что остальная удовлетворяет свои культурные потребности каким-то другим способом.

Впрочем, не думаю, что об этом стоит печалиться. В статье «О назначении поэта» Блок справедливо заметил, что «сущность поэзии, как всякого искусства, неизменна; то или иное отношение людей к поэзии в конце концов безразлично». И вправду, хорошие стихи не станут хуже оттого, что кто-то их не прочитал.

Поэзия А. Гуревича, без сомнения, относится к высокому искусству и по мастерству, и по искренности, и по глубине. И она заслуживает не только общих (пускай и восторженных) оценок, но и детального изучения. Поэтому я остановлюсь на одном (первом) стихотворении в книге с нескромным намерением не остаться голословным в своих эмоциях.

Двадцатистрочное стихотворение состоит всего из двух предложений, что свидетельствует о связности и свободе поэтической речи. Связность и свобода – признаки большого мастерства, подкрепленного вдохновением. О большом мастерстве говорит любая строка, любой оборот.

Той, с которой живу, коротая зимы,

словно меря лыжами целину,

той, с которой весны так долго длимы,

что на вид сливаются все в одну,

той, с которой не написать портрета

близоруко – точней, без чьего лица

на холсте в пейзаж не заглянет лето, –

я еще не высказал ни словца.

Анафора («Той, с которой…») поддерживает напор первых строф, создает интонацию и подготавливает парадоксальную восьмую строку: ведь перед ней уже целых семь строк, наполненных словами о «той, с которой». Возникает внутренний конфликт, обязательный, по Выготскому, предложившему в свое время очень точный термин «противочувствие», для каждого настоящего произведения искусства.

Но движение стиха обеспечивается не только анафорой. Все поэтические средства используются максимально. Мы не успеваем внять превосходной, построенной на анаграммах («той… которой… коротая») инструментовке первой строки, как должны уже соотносить ее со второй, где нас ждет сравнение, превращающееся в целую картину, а там наплывает третья со своей звуковой игрой (короткие зимы – долгие весны). Обращаясь к первоначальному смыслу глагола «коротать», поэт насыщает значением каждую морфему и до предела уплотняет стих. В четвертой строке мы наталкиваемся на гиперболическую подчинительную конструкцию: удлинение весен отменяет зимы напрочь (правда, только «на вид»), жизнь превращается в сплошное весеннее торжество. Но сравнение во второй строке, к которому пора вернуться, не становится фикцией. Просто зима («целина») – это необжитая, новая территория жизни, а весна – обыденность, постоянное ее состояние. Поэтому кажущееся столь привычным, даже затасканным, противопоставление хорошей весны плохой зиме приобретает характер новизны за счет игры оттенками смыслов.

В пятой – шестой строках к анафоре добавляются переносы (так называемые анжамбеманы), которые не столько «рвут» стихотворение (чего, например, добивается обычно Цветаева), сколько крепче связывают его. Слово «близоруко» рождает разные ассоциации, но скорее всего несет метафорическое значение («глупо», «неправильно»), хотя и буквальное (нельзя писать портрет, если не видишь лица) не упускается. Ну и конечно, в движении предложения учтено движение времени: вслед за зимой и весной логично следует лето, хотя действует здесь не логика природы, а логика любви, потому что лето не мыслится без появления женщины – героини стихотворения. При этом поэт ни на секунду не выпускает из внимания то, что он создает произведение искусства, отсюда – «портрет», «пейзаж», «холст», отсюда – в лучшем смысле слова картинность, о которой я уже говорил по поводу сравнения во второй строке.

Второе предложение лишено того напора, который организует первое. Оно построено совершенно иначе: А. Гуревич как бы нащупывает нужную ему метафору, превращая стихотворение в целом не в высказывание, а в обещание высказывания (примерно на том же эффекте построена мандельштамовская «Ласточка», в которой автор, создавая гениальное стихотворение, пишет о том, как не может подобрать слова), в то время как сказано уже очень много и весомо. Поэт предлагает нам две метафоры, правда, сложность их такова, что лучше их назвать метафорическими комплексами.

Не скажу, пожалуй, его и ныне:

просто буду слышать, как каждый шаг

отдается говором рощ в пустыне

пробужденной лестницы… – нет, не так:

обнажу вишневую мякоть – чтобы,

раскусив, как кость в глубине тверда,

окружить идею любви до гроба,

о которой с детства просил всегда,

плотью дней, то сладких, то вязко кислых,

и привычкой быть у тебя в долгу –

может быть, неоплатном во многих смыслах,

но который лишь я оплатить могу.

Первая картинка – женщина, к шагам которой прислушивается герой. Пожалуй, степень метафоризации текста тут чрезмерна. В какой-то момент читательское восприятие, утомленное представлениями о «говоре рощ», «пустыне лестницы», «пробужденной лестнице» (три метафоры плюс метафорический эпитет на три строки), не поспевает за автором. Понимая это, Гуревич ищет иную, более ясную и цельную метафору любви, но я бы не отнес эти строки к неудачам стихотворения, напротив: читатель наблюдает самое таинство работы поэта, это своего рода «прямое включение» в творческое действо, когда на наших глазах идут поиски определения любви и отбрасываются черновые варианты. С другой стороны, ясность и цельность образа надкушенной вишенки не исключает его сложности. Сочетание слов «обнажу вишневую мякоть» так или иначе влечет эротические ассоциации, а твердость идеи «любви до гроба» противопоставлена «плоти дней», которой она (идея) окружена. Противопоставлена – и объединена. Это бездонно-диалектическое понимание жизни сформулировано и в последних строках, уже лишенных тропов, но имеющих иную ценность: мы слышим здесь предельно убедительную интонацию не только нежного и любящего, но мужественно констатирующего жестокие парадоксы жизни человека.

Рискну утверждать, что столько поэтических достоинств, глубины мысли и чувства можно встретить лишь в стихах выдающихся поэтов. В итоговой книге А. Гуревича большинство его стихов – как раз такого уровня. Вывод, кажется, напрашивается.

Вместо предисловия[33]

Коломенский Д. День города. СПб., 2003

Есть поэты, слывущие гениальными с отрочества. В большинстве случаев такая гениальность не переживает юности и поэт либо перестает писать, либо теряет ореол исключительности, становится в ряд средних литераторов и пропадает в этом ряду.

Как-то больше доверия вызывает тот, кто крепчает постепенно, чей талант усиливается параллельно с приобретаемым мастерством, чья зрелость несет не разочарование, а надежду.

Про Дмитрия Коломенского можно сказать, что он начинает оправдывать те надежды, которых не подавал.

Еще несколько лет назад его симпатичные, в сущности, стихи жестоко критиковались (и по делу) на разборах в литературном объединении Нонны Слепаковой. Их можно найти в этой книге. За эти годы старые стихи не стали ни лучше, ни хуже, но теперь это стихи автора, написавшего «Сквер слепяще-зеленый…», «Попытку мемуаров», «Боже, помилуй Макса Жакоба…», что заставляет взглянуть на них иначе – не как на неплохие стихи среднего поэта, а как на мелкую побежку крупного зверя, готовящегося к прыжку. И с этой точки зрения раздел «Я оглянулся» не кажется лишним в книге, потому что сравнение рождает перспективу, и эта перспектива такова, что иногда захватывает дух.

Думается, Дмитрий Коломенский сам это прекрасно понимает, во всяком случае, вот как выглядит его поэтическая рефлексия:

Просыпайся! Ни дел, ни работы,

Ни великой судьбы – ничего.

Слушай: голос дрожит отчего-то.

Постарайся услышать его.

Постарайся – и, может, за это

Ангел с губ твоих снимет печать,

Когда будешь, дождавшись ответа,

В поднебесную трубку кричать.

Конечно, есть множество оснований не заметить, что в русской поэзии появилось новое серьезное имя (например, неточности разного рода, кое-где явно подражательная интонация и т. д.), но что делать? Пока один ангел снимает печать с губ поэта, другой (ангел?) ставит печати на уши не желающих слышать.

О лучшем и главном

Литературная жизнь (как, впрочем, и всякая другая) суетна, и у меня нет ни возможности, ни желания уследить за движением поэтического рейтинга. Вчера, например, кого-то объявили лучшим, талантливейшим поэтом нашей эпохи, но к вечеру передумали и назвали главным поэтом современности другого. Читаю обоих – и убеждаюсь, что они даже не профессионалы: всё в их стихах случайно, кое-как (фамилий не называю, потому что об этом даже спорить неинтересно). В спорте говорят: игра забудется, результат остается. В искусстве не так: игра и есть результат. Причем категорически неважно, сколько было зрителей и за кого они болели. Голосованием вопросы искусства не решаются. Есть вещи поважнее демократии.

Я еще ни разу не слышал, чтобы петербургского поэта Дмитрия Коломенского когда-нибудь называли лучшим или главным. Да это и ни к чему. Пора прекращать мыслить в категориях чемпионата России по литературе. Коломенский, кстати, автор двух или трех десятков превосходных стихотворений, а это много; зачастую, чтобы результативно «остаться», достаточно и нескольких строчек. И очень хочется написать об одном стихотворении, вызвавшем между делом целую бурю возмущения в интернет-стакане. Внешне оно действительно выглядит резковато. Привожу его полностью.

Одна еврейка, нагуляв живот

От Бога ли, что на небе живет,

От ангела иль все-таки от мужа,

Рожала волей случая в хлеву.

Был дождь. И рядом вол жевал траву.

И спал осел, и всхрапывал к тому же.

Щекой прижавшись к сизой полутьме,

Иегович? Иосифович? – мне

Плевать – сопел в две дырочки на сене.

Иосиф шевелил огонь в золе,

Пока текло, текло по всей земле

И выло в вышине над ними всеми.

И, мальчику тому не брат, не сват,

Я признаю, что этот вечер свят,

Что благодать на нем и все такое,

Поскольку спал младенец, и над ним

Лицо Марии было, словно нимб,

Исполненное света и покоя.

Поскольку средь ненастья и ветров

Горел костер, теплом клубился кров,

В дыму сушилась влажная рубаха,

Ребенок был, и были мать с отцом,

И вол был с человеческим лицом,

И в темноте наигрывали Баха.

Огонь поблек. В углах сгустилась мгла.

Младенец спал, и мать его спала.

Вверху, над пасмурною пеленою,

Плыла предутренняя синева.

Но тут в дверях возникли три волхва –

И рай пропал, и началось иное.

Задача рождественской лирики – показать величие через простоту, сакрализовать то, что внешне выглядит как профанное, в плохом случае – умилиться (чаще всего – в связи с собственным свежеприобретенным религиозным опытом, чувством конфессиональной причастности). Коломенский подходит к этой задаче с противоположной стороны, даже с подчеркнуто, прямолинейно противоположной. Перифраза «одна еврейка», просторечный и даже как бы оскорбительный по отношению к Марии оборот «нагуляв живот», ремарка во второй строке о месте прописки бога – все это выдержано в традициях Ярославского – Эффеля. То есть прикидывается выдержанным в этих традициях. О последнем говорит сама неловкость оборота («что на небе живет»), будто бы рассчитанного на вчера научившегося читать комсомольца 20-х годов. Никакая это не неловкость: это прекрасная поэтическая сложность, потому что объектом иронии здесь только внешне являются евангельские персонажи, а по сути – радостно клюющие на эту стилистическую наживку неофиты, а также и сам автор (пардон, лирический герой), вынужденный прибегать к дешевому отрицанию ради последующего утверждения дорогих ему образов. И чем более неловко чувствует себя автор в роли просветителя-атеиста, тем грубее и ниже стилистика первой строфы. И евангельские же вол с ослом тоже просты и грубы, вот только через них проглядывает формулировка ветхозаветной заповеди (см. «Исход», ХХ), и оттого все сразу перестает быть простым и грубым.

Вторая строфа доводит стилистический и идеологический конфликт до предельной остроты за счет двух нехитрых приемов – остранения и использования вводной конструкции с резко обозначенной модальностью. Без иронического подбора подходящего отчества и энергичного «мне плевать» мы получили бы добротную сусальную картинку. А так в наличии – столкновение самого глубокого сочувствия к младенцу и полного равнодушия к его божественному статусу. И в этом (младенец – всё, статус – ничто) мне видится важнейший и истинно гуманистический – без всякой иронии говорю – посыл поэта к читателю. Пародийная цитата из Пастернака-Живаго, большого специалиста по религиозной лирике, помогает свести конфликт небесного и земного в пейзажный образ:

…Текло, текло по всей земле

И выло в вышине над ними всеми.

Позволю себе небольшое отвлечение. Когда-то молодой и талантливый Николай Тихонов, по-акмеистически пытаясь утвердить земное за счет небесного, обмолвился знаменитой строфой:

Праздничный, веселый, бесноватый,

С марсианской жаждою творить,

Вижу я, что небо небогато,

Но про землю стоит говорить.

Строфа, разумеется, роскошная, но промашка все-таки вышла: все марсианское устойчиво воспринимается землянами (других-то читателей стихов пока не замечено) как небесное, не-земное, поэтому либо у тихоновского героя жажда творить небогата, либо небо не такое уж нищее. Это я к тому, что у Коломенского как-то убедительнее получается разом объединить и противопоставить небесное и земное, и оба эти действия ведут к изменению привычного соотношения между сакральным и профанным. Ни в коем случае не хочу сказать, что это страшно оригинально. И чтобы подтвердить эту мысль, позволю себе еще одно отступление.

В блоковской «Незнакомке» соображение о том, что истина в вине, звучит на двух языках: один раз в профанном, плоском значении, другой – в символическом. Интересно, что для выражения обыденной пьяной пошлости Блок использует латинский язык, а для символического прозрения – русский. И это неожиданно, потому что в потоке русской речи скорее латынь могла бы восприниматься как носитель сакральной информации (в самых разных культурах и субкультурах именно малопонятный язык выполняет функции сакрального: та же латынь у католиков или медиков, старославянский у православных и т. д.). Собственно, к этому же приему прибегает и Коломенский.

В третьей строфе Коломенский продолжает гнуть линию «на понижение», но уже только оттого, что, как всякий неграфоман, стыдится собственного пафоса. Об этом свидетельствует и встроенная в строку идиома («мальчику тому не брат, не сват»), и разговорный оборот «и все такое». Все остальное в этой строфе – это уже высокое утверждение земного, понимаемого как сакральное. И лицо Марии сравнивается с нимбом потому, что нимб – условность, а отношения матери и сына безусловны и тем святы. Не надо стесняться человеческого. Человеческая физиология подуховнее иных идеалов будет: лишь бы одухотворялась эта физиология человеческим, то есть истинно сакральным, а не придуманно-божественным. Очеловечивание грубого быта доводится до того, что и вол в четвертой строфе приобретает человеческое лицо, что, конечно, равно сакрализации. Упоминание Баха, вполне человека, раз за разом воспроизводившего музыку сфер, ведет к той же мысли: истинно сакральным может быть только истинно человеческое. Всякая попытка подняться над человеком, посмотреть на него с точки зрения бога заканчивается какой-то надмирной скукой, в конечном итоге – пошлостью, к которой так легко взмывает всякий романтизм.

Но тут в дверях возникли три волхва –

И рай пропал, и началось иное.

В последних строчках носители псевдосакральности вторгаются в пространство поэзии и разрушают его, направляя человеческую историю в стандартное русло божественного. И тут поэту становится скучно, и стихотворение заканчивается: начинается профанация сюжета волхвами.

Мне нравится поэзия Коломенского, потому что я вижу в ней то, что резко отличает собственно поэзию (сакральное) от пошлости (профанного). Задача поэта – одухотворить реальное, увидеть поэзию в том, в чем не-поэты ее не видят. А высасывать мифы из пальца, отрицая все вокруг себя (и себя в том числе) просто потому, что не умеешь видеть и понимать, – это занятие для пошляков. Ну или для лучших и главных.

Ирония Эроса

По-моему, Тамара Попова – хороший поэт. Поэтому не хочется искать ее место в каких-то рядах и перечнях, а хочется говорить о том, чем хороши ее стихи.

Возьмем, например, стихотворение «Леда и лебедь». Для чего можно обращаться к такому сюжету? Если не считать достаточным мотивом желание просветить публику по мифологической части, то возникает два варианта ответа: 1. Поэт собирается использовать эротическую энергию сюжета. 2. Поэт собирается создать комическую версию сюжета.

Оба пути достаточно очевидны. Впрочем, первый из них едва ли касается собственно литературы, потому что на нем нет эстетической задачи; у читателя должны взыграть чувства неэстетической природы. Проблему различения эротики и порнографии, кажется, раз и навсегда решил У. Эко, заметив, что в порнографическом произведении все неэротическое занимает столько же времени, сколько в жизни, а все эротическое – гораздо больше, чем в жизни. Второй, пародийный путь, имеет большее отношение к литературе; все-таки комическое – безусловная область эстетики. Но ход этот банален. Единственно же возможный путь для поэта – путь обмана. (Помните Незнайку? Зачем правду писать – она и так есть!) Обмана читательских ожиданий. Именно этот – единственный – путь находит автор.

Леда-спартанка, супруга царя Тиндарея,

томно разделась у речки, сомлев на жаре, и,

нежно алея сосками,

бёдрами влажно сверкая,

в быструю воду вошла, вся медленная такая.

Первая строка настраивает читателя на «познавательный» лад, но выглядит так важно, что уже вызывает улыбку, приглашает посмеяться над явно пародийной интонацией. Зато вторая и особенно третья (о, эта третья, с лесенкой, чтобы все было медленнее, чем в жизни) напрягает наше эротическое чувство. Еще бы немного в таком духе, и читатель истолкует послание автора как порнографическое. Но как быть с первой строкой? Намерение сделать текст забавным и в то же время соблазнительным создает конфликт внутри читательского восприятия: на что реагировать? Хорошо представляю, как у читателя в этом месте разбегаются глаза. Но блестящая четвертая строка с ее собственным конфликтом (сейчас объясню, каким) все-таки не дает соблазну разгореться. Теперь о конфликтности этой строки. Во-первых, на предыдущей волне (во всех возможных смыслах) мы читаем одну половину строки медленно, в то время как вода там быстрая; вторую же половину строки (за счет неожиданного слома ритма) нам приходится читать быстро, в связи с чем слово «медленная», да еще вкупе с просторечным «вся такая» не может не вызвать смеха. Поэт уже дважды обманул наши читательские ожидания и продолжает обманывать их, то есть не обманывать нас (тут я что-то запутался) дальше.

Что это, там, в камышах, так тревожно белеет?

Лебедь плывет! Ослепительный царственный лебедь!

Слово «тревожно» неминуемо сводит на нет весь комический запал первой строфы. Интонация становится драматической, что противоречит и комическому, и эротическому дискурсу. Внезапный (опять внезапный!) пафос, подкрепленный двумя восклицательными знаками, дезориентирует нас полностью. Мы было решили, что стихи хорошие, а они плохие, что ли? Ведь строка о лебеде не подразумевает никакой иронии, а на фоне всего предыдущего такого рода торжественность практически неприемлема.

С каждым мгновением ближе,

с каждой секундой смелее:

щиплет, как девку, жемчужных грудей не жалея,

властным толчком раздвигает тугие колени!

Да… Тут уже не всякий не то что читатель, но и критик, а то и философ разберется. «Щиплет, как девку» и «жемчужные груди» – это решительно из разных стилевых наборов. Вот если бы Шолохову дали партийное задание написать антологическое стихотворение в стиле Фета, что-нибудь подобное могло бы получиться. Правда, не обошлось бы без помощи Бальмонта («властный толчок» – это скорее из его арсенала). А может быть, поэту просто не хватило вкуса? Перемешалось все и, как у Аверченко, заверте… Но продолжим это изумляющее чтение.

Вот олимпийский напор! Налетает, как кочет,

пыжится, топчет – никак, познакомиться хочет…

Последние полстроки не оставляют сомнений: автор сознательно пошел на создание стилевого винегрета. Автор нас смешит. И тогда все, что некстати, оказывается кстати. Но читателя ждет следующий поворот.

Это тебе не чахоточный номер балетный!

Бог снизошел –

поняла изумленная Леда.

То, что делает Т. Попова с последней строкой, вызывает настоящее восхищение. В грубом, почти аристофановском фарсе она находит прореху для метафизического выхода. Сама графика строки (бог сверху, Леда – на ступеньку ниже) повторяет рисунок ситуации. Читатель не просто присутствует при грубо-комически-соблазнительной сцене; он присутствует при таинстве сошествия бога – и это передано безошибочно серьезно. В том же духе и продолжение:

Нет бы шепнуть горячо:

Ты робеешь, я знаю!

Переход к интимному пониманию с богом великолепен. Кажется, автор, повеселив и пособлазняв читателя, нашел интонацию просветляющей, катарсической концовки. Но…

Леда, отдайся! Озолочу, как Данаю…

Сахарно-белым бычком подманил он Европу…

Да хоть вонючим хорьком – откажись-ка, попробуй!

Мы видим, что нас вновь обманули. Дьявольски ловко всаженная цитата из детского эротического фольклора (помните рассказ на «О»? «Оксана, отдайся! Озолочу») опять «опускает» тему. И уже совсем не по-гречески звучит сопоставление бога с вонючим хорьком. Но за грубой формулировкой – экзистенциальная правда о женщине и судьбе, совершенно серьезная мысль о неизбежности приятия своей участи и оскорбительном равнодушии богов.

Нет бы лелеять-ласкать-колыхать-колыбелить,

Нежить, как в люльке, меж крыл,

Чтоб, от ласки слабея,

Леда раскрылась, как белая лилия в полдень,

свой исторический долг не стесняясь исполнить.

Да, дождешься от бога нежности и понимания… Конечно, «исторический долг» – это тоже ирония. Но это уже ирония над собой. А если мы хотим узнать, кто носитель этого «я» и каков его голос, надо прислушаться к почти истерическому крику о вонючем хорьке. В общем, стихи-то лирические, с трагической подоплекой, но какие американские горки для читателя!

Я столь подробно остановился на одном стихотворении только потому, что в нем есть почти все, что свойственно поэту Т. Поповой: и физиологический эротизм, и издевательская ирония, и трепет трагизма от какого-то всестороннего соприкосновения с жизнью и смертью. А чего еще ждать от поэзии?

Не подводя итоги[34]

Сычев А. Экзерсис. СПб., 1999

К новой книге молодого поэта «лейкинской» школы Алексея Сычева можно предъявить большие претензии: раздел «От двух до восьми» составлен из такого рода каламбуров и шуток, которым место разве за дружеским столом, так же как и «стихам по случаю» – поздравительным виршам, в серьезный сборник вроде бы не годящимся.

Впрочем, сделаем лица попроще и перестанем притворяться взрослыми дядями и тетями, которые не в состоянии осмыслить поэзию как радостную звуковую игру и получить удовольствие от такого, скажем, двустишия:

Змея блестела, как монисто,

На мертвой шее гармониста…

А именно игрой она (поэзия) предстает в «Экзерсисе», что, собственно, следует и из названия.

Алексей Сычев очень далеко ушел от «бродских» интонаций своего первого сборника, продолжая, в сущности, разрабатывать те же приемы, что и раньше. Например, о таком приеме, как перенос, следует сказать особо. У Сычева он приобретает не менее капитальное значение, чем символ у символистов. Переносится из строфы в строфу фраза, из строки в строку рифма (при этом появляются рифмы совершенно небывалые, и в больших количествах – не в Венецуэле, заметьте), из стихотворения в стихотворение образ. Иногда стихи обрываются так же внезапно, как и возникают – на полуслове. Текст становится текучим. Учась управлять этим потоком, Сычев постепенно входит в роль его полного хозяина. С особым блеском это проявилось в «попытке поэмы» «Петербург – Курочки». Да и вся книга, отказываясь быть статичным, не подлежащим обжалованию итогом, представляет собой искрометное, неостановимое движение от первого стихотворения к последней поэме.

Бухгалтеры от литературы, привыкшие сопоставлять приход с расходом, сычевских экзерсисов не поймут и не примут. Любителям поэзии, жадно ловящим всякое свежее слово, эта книга придется в самый раз. Такому читателю сборник и предназначен.

Поэт в отсутствие пейзажа

Серебренников В. Отсутствующий пейзаж. СПб., 1999

Леонардо порицал Боттичелли за неумение писать пейзажи. Боттичелли же считал, что бросок пропитанной красками губки о стену уже оставляет на ней пейзаж. Экспериментальные фрески Леонардо, разрушаясь, вероятно, тоже выглядели суммой бросков губки.

Это я к тому, что поэт Серебренников выписывает пейзажи тщательно, но к экспериментам при этом не прибегает. В частности, разделы «Фрагменты переписки» и «Прогулка к морю», составляющие первую половину книги, вызывающе традиционны. Впрочем, Серебренников, осваивая территорию Бродского, строит на ней свое, и это свое можно обнаружить в каждом «письме»:

…большое небо грузные орлы

пластают, мнут, почти потны их мышцы…

Это трудные строки, но ведь и полет – нелегкое дело.

Автор показывает свою способность к поэтическому танцу во втором разделе – не только тем, что он (раздел – в данном случае это не глагол) и вправду искрится:

…а ты свернулась на тахте,

ты спишь, ты даже

и не предполагаешь – где

печаль в пейзаже.

Здесь правит бал легкость. Но настоящий Серебренников начинается с цикла «Весь этот блюз». В каждом стихотворении – россыпи находок. Да здравствует пятистопный ямб с перекрестной рифмовкой, если им пишутся такие вещи:

Над грядками с полудня до шести

танцует пчел разрозненная стая

и в воздухе висит, как взаперти,

ни разу из него не вылетая.

Я думаю, это не только торжество традиции; это торжество поэзии над коснеющим языком эпохи. Прекрасно, что сам Серебренников отчетливо ощущает собственную ограниченность – традицией, временем, языком, отражением в зеркале, мало ли чем еще. Продолжу цитатой (раздел «Частные владения»):

И – всё отчетливее, но

и всё неинтересней

есть я, есть зеркало, – оно

и я, и всё, хоть тресни.

Кажется, что здесь повторяется Ходасевич. Не совсем так: это не повторение, а перекличка зеркал. Зеркало отражает трещину, проходящую через сердце поэта; поэт отражает трещину, пересекающую пейзаж; пейзаж исчезает в этой трещине, и в ней мы постепенно прозреваем какой-то другой, самый важный пейзаж, метапейзаж, если хотите. Это он населен грузными орлами и спящими женщинами, танцующими пчелами и купающимися лошадьми, это он обжит Владимиром Серебренниковым, вставлен в рамку книги.

Множество выпускаемых стихотворных сборников можно было бы объединить под названием «Отсутствующая поэзия». В книге «Отсутствующий пейзаж» поэзия присутствует полной мерой.

Силуэт в окне

Бердников С. Л. Вид из окна. СПб., 2001

Редкое стихотворение Сергея Бердникова обходится без его любимого знака препинания – многоточия. Многоточие в этой книге означает не столько незаконченность, сколько неуверенность в собственной правоте, ненавязчивость, интеллигентский отказ настаивать на чем-то своем, готовность уступить и отступить и лишь в последнюю очередь – некую открытость текста.

Мне кажется, если бы Баратынский не произнес когда-то лукавую фразу:

Мой дар убог, и голос мой не громок, –

ее непременно произнес бы Бердников. И тоже слукавил бы. И не потому, что голос его громок; Бердников принципиально тих, его стихи лучше (да только и можно) читать почти шепотом, как читает сам автор, которого трудно представить на стадионе или на площади завораживающим толпу ритмическими выкриками. Сам он рисует себя так:

…а я, улучив лишь минуту,

встав ночью, не видели чтоб, –

к стеклу, леденящему лоб, –

смотрю на осеннюю смуту,

но выйти, нарушив покой,

чтоб дверь на весь дом за спиною…

Да что вы! Да бог с ней, с тоскою!

Я как-нибудь так… Я другой…

Наиболее частое настроение поэта – грустная ирония. Резких лирических всплесков почти нет: автор, видимо, стесняется всякого внешнего жеста, предпочитая не показывать чувство, а скрывать его.

Тихая, ненастойчивая интонация Бердникова как-то удивительно самостоятельна, не совпадает ни с чьей. Разве только вспомнится Анненский с его «Прерывистыми строками»?

Возможно, ошибусь, но думается, что разгадка этой особости – в синтаксисе, и средства Бердникова главным образом синтаксические. Например, почти полное отрицание инверсии при наличии самых неожиданных переносов. Или необыкновенные «нецезурные» стихи, совершенно размывающие синтаксическую грань между поэзией и прозой. Не считать это стихами нельзя, но где же стихотворная графика?

Можно сказать, что иерихонские стены, разделяющие стих и прозу, рухнули от тишайшего бердниковского голоса.

Но вернусь к Баратынскому и Анненскому. Пожалуй, эти имена возникают не случайно. Есть поэты тихие, они всегда как бы в тени, но их необходимое присутствие ощущается весьма отчетливо. Вглядитесь внимательно в силуэт в бердниковском окне: как раз такой поэт сейчас перед нами.

Суд критики

Елисеев Н. Л. Против правил: Литературно-критические статьи. – СПб., СПб ОО «Союз писателей

Санкт-Петербурга» / «Геликон Плюс», 2014

В теперь уже прошлом году вышла книга петербургского критика Никиты Елисеева «Против правил». Елисеев, как видно из вошедших в эту книгу статей, – замечательно живой человек. Он не старается выдержать тон этакого критического олимпийца, судящего с завысокой точки только ему известной истины. Не скрывает эмоций, выражая их настолько непосредственно, будто пишет не эссе, а участвует в дружеской беседе. Он мыслит, и мысль его не задана расхожей гипотезой или принятым мнением, а рождается прямо на глазах читателя. Замечу, кстати, что рождение мысли, как и всякое рождение, – процесс интимный, частный, и чужим людям присутствовать при этом не пристало. Но непредвзятый читатель Елисеева перестает быть чужим человеком, наблюдая, как возникает критическая мысль, как она вырастает на самой естественной для литератора почве – почве культуры. Ко всему прочему Елисеев не тепел, а горяч, и от этого запальчив. И еще он обладает одной редкой и чрезвычайно ценной для критика чертой: он влюблен не в себя, а в тот материал, с которым работает. Елисеев начисто лишен кокетливости и жеманства. И весь комплекс этих качеств сообщает статьям, собранным под одной обложкой, статус книги, которая являет нам автора и в его нескрываемых, но таких человеческих слабостях, и в его живых яркости и силе.

Конспективно изложив тезисы, попробую проиллюстрировать их примерами.

Вот эссе «Я и Томас Манн», ставшее следствием не только многолетних размышлений критика о слабо известной русскому читателю книге немецкого классика «Рассуждения аполитичного», но и полного (!) ее перевода – причем перевода, судя по всему, не рассчитанного на публикацию и вознаграждение. Предпринять в наше время такой труд для одного себя – дорогого стоит. Но еще дороже стоит после полустраничной цитаты из книги Т. Манна, в которой тот хвалит войну за то, что она дала возможность одному раненому немцу прочитать несколько художественных произведений, короткий эмоциональный всплеск: «Обосраться и не жить! – как пишет по сходному поводу Евгений Попов». Не знаю, причем тут Евгений Попов, не знаю, что его подвигло произнести несколько этих вполне общих слов, но не могу не уважать искреннее удивление Елисеева и то, как он одним движением смывает с Манна хрестоматийный глянец. Простительно ли лицемерие во имя культуры? Хороша ли утонченность, выросшая на крови? В общем, стоит ли слеза ребенка того художественного впечатления, которое она производит на писателя? Томас Манн, конечно, писатель великий, но пусть за книгу «Рассуждения аполитичного» с него никогда не смоется поставленное Елисеевым клеймо «инвалида войны, который не был на фронте».

Вот замечательная статья о Довлатове, стилистически безошибочно названная «Человеческий голос». Потому что статья эта – музыкальна. Она не только написана о человеческом голосе писателя Довлатова, но сам ритм критической прозы Елисеева в ней как бы подчиняется довлатовским ритмам. Сравните: «С Сергеем Довлатовым-писателем происходило много забавного и парадоксального. Его часто принимали за того, за кого он себя выдавал.

Он был Гамлетом. А выдавал себя за Швейка». Это Елисеев.

А это процитированный на той же странице Довлатов: «Шестнадцать старых коммунистов “Ленфильма” готовы были дать ему рекомендацию в партию. Но брат колебался. Он напоминал Левина из “Анны Карениной”. Левина накануне брака смущала утраченная в молодые годы девственность. Брата мучила аналогичная проблема».

Казалось бы, хитрый ли фокус? Фраза чуть длиннее чередуется с чуть более короткой, кое-где подключается парцелляция, парадоксы и неожиданные сопоставления приводят к комическим эффектам… Да нет, не в этом дело. Довлатов на то и рассказчик, что он рассказывает, то есть при всей ювелирной обработке его проза производит впечатление почти устного рассказа. Подобное пытается делать (и во многом успешно) и критик. Он не доказывает, а рассказывает, размышляет прямо по ходу рассказа – и отсюда цитата из рафинированного И. Н. Сухих сменяется ассоциацией с «Калиной красной», сопоставление довлатовской прозы с поэзией Слуцкого нечувствительно переходит в сопоставление героя эссе с героем романа Ю. Олеши «Зависть» и т. д.

О какой бы книге, о каком бы авторе ни говорил критик Елисеев, не срывается его «человеческий голос» и звенят в нем ноты любви к человеку, – сказал бы Гоголь. Оттого-то он старается писать так, как, будучи профессионалом, не должен и не может: не судя. Этот императив подчеркивает он в стихах Слуцкого («Кто они, мои четыре пуда мяса, чтоб судить чужое мясо?») и прозе Довлатова («…Подумаешь – не суди! А между тем “не суди” – это целая философия»). Но ремесло критика – судить, уйти от этого невозможно. И Елисеев судит во имя любви…

И если в разбираемой им книге есть любовь к человеку, то критик поет (и как зачастую поет!) ей хвалу и славу, выбирает такие цитаты, что немедленно хочется ее прочитать и, да простит меня Фет, любить, обнять и плакать над этой книгой. Горячи и хороши его статьи о мемуарах Н. и М. Улановских, П. Горелика, Р. Эпштейн, потому что видит Елисеев в них трогательное внимание к человеку; чуть сбивчивы (но от любви же!), горячи и хороши его статьи о Стругацких, Рыбакове, Быкове. Замечательно чувствует человека Никита Елисеев, потому-то настоящей человеческой трагедией отзывают статьи о жестких и эгоистичных Суворине и Катаеве. Но уж если нет у автора настоящего интереса к людям, если замкнуто его слово на себя самого либо на игру в литературные бирюльки, тогда заслуживает он суда, тогда раскатывает критик по бревнышкам затейливые избушки М. Шишкина и Б. Акунина.

Кстати, лучшие в книге статьи – о Гоголе. Пронзительное эссе «Они не внемлют, не видят, не слушают меня…» я бы посоветовал давать школьникам вместо бледных типовых биографических очерков, помещаемых в учебниках. В детстве полезно не только прочесть «Тараса Бульбу», но и узнать, что «это ксенофобское, протофашистское произведение». Когда-то знаменитый профессор В. М. Маркович читал лекцию учителям литературы (мне посчастливилось присутствовать на ней) и высказал мысль о фашизме романтической прозы Гоголя. Учителя, помню, чуть не зашипели, как масло на сковородке… Но ведь для того чтобы понять, что это правда, надо всего лишь уметь читать. И сказав о Гоголе следующее: «…он – писатель. Писатель как таковой, par excellence, по существу, по самой своей природе. То есть полное, абсолютное, беспримесное чудовище», Елисеев сообщает читателю свою полную, абсолютную, беспримесную любовь к этому чудовищу.

Статья «Тарас Бульба. Утопия и антиутопия», также выдержанная не в научном, а в публицистическом стиле, по содержанию – блестящее научное исследование, в котором острые наблюдения над текстом «Тараса Бульбы» и «Вия» выходят на уровень настоящего открытия. И при этом посмотрите, как сказано: «…Гоголь так и остался гениальным подростком, не повзрослевшим и потому давшим безжалостно точный образ “подросткового” мира с его жестокостью, бегством от ответственности, ненавистью к женщине и накрепко сцепленным с ней желанием женщины». Это ли не суд?

Думаю, главная черта Елисеева-критика как раз в этом: произнести суд так, чтобы приговор стал объяснением в любви. Если есть кого любить, разумеется…

В скрипичном ключе

Басинский П. В. Скрипач не нужен. М., АСТ, 2014

Строка «Лауреат премии “Большая книга”», пущенная по низу обложки очередной книги Павла Басинского, должна вызывать уважение. Не всякий литератор способен стать лауреатом серьезной премии. Необычное для сборника статей название, подзаголовок («Роман с критикой»), намекающий на особые, интимные отношения автора с его профессией, – все говорит читателю о том, что перед ним – мэтр, своего рода синдик критического цеха. Оправдан подзаголовок еще и тем, что в книгу включена повесть (тоже необычный для критика жанр) «Московский пленник» – о ранних этапах творческого пути и карьерном становлении автора. Говорящее, кстати, название, много к чему в русской культуре отсылающее.

И нельзя ведь сказать, что книга, если пойдешь в ней дальше обложки, не оправдывает ожиданий или не утоляет, хотя бы отчасти, читательский зуд любителя литературы. Утоляет. Но столько же и распаляет…

Потому что раздражение нарастает уже с первых страниц. А на первых страницах – как бы рецензия на антологию интерпретаций пушкинской маленькой трагедии «Моцарт и Сальери». Но самой книге в этой рецензии посвящено немного строк; интерпретаторы, от Белинского до Лотмана, по мнению автора, привнесли в трагедию чуждые ей смыслы. А «история донельзя банальная», все дело в зависти, и «никаких вопросов не возникает». При этом Басинскому, несмотря на отсутствие вопросов, все же хочется объяснить читателю, в чем смысл трагедии Пушкина: умный и талантливый Моцарт дает убить себя глупому и завистливому Сальери, потому что ему надоел псевдофилософский нудеж недалекого коллеги. Статья изящно заканчивается противопоставлением вечно живого Пушкина-Моцарта вечно нудящим литературоведам-Сальери (от Белинского до самого Басинского), предлагающим всё новые и новые трактовки пушкинского сюжета. В общем, сущие дети Белинский и Лотман свою ограниченность не понимали, а Басинский понял и их, и свою, и сказал что-то вроде: «Ша, ребята, хорош трепаться, надоело».

Но дело в том, что жизнь любого текста – в его интерпретациях, потенциально бесчисленных. Не умствований надо бояться, а простых решений: они-то и убивают текст, хоть бы он был трижды пушкинским. Постановили один раз (Басинский и постановил), что весь «Моцарт и Сальери» – о зависти, свели трагедию к басне, бездну – к плоскости блюдца, чай выпили, блюдце разбили и выбросили. Версия Басинского чем-то напоминает игру слепого скрипача из любимой им трагедии. Сальери возмущается, такой скрипач ему не нужен, а Моцарту смешно, он даже денег самодеятельному музыканту готов дать. Или премию «Большая книга», например…

С простыми решениями подходит Басинский не только к Пушкину, но и к прочим классикам, которым посвящает юбилейные статьи. Пожалуй, его можно назвать мастером ничего не означающей, к любому случаю подходящей фразы. Какой смысл после восьмистрочной цитаты из Некрасова имеет следующая сентенция: «Так не могли написать ни Пушкин, ни Лермонтов. Должно было пройти время, чтобы русский поэт смог прийти к подобным откровениям»? Да по этому лекалу можно написать о ком и о чем угодно – в зависимости от юбилея. А как оценить суждение: «Загадка Чехова – в простоте и отсутствии всякой фальши»?

Есть такой риторический прием – привлечь внимание к заведомому трюизму, многозначительно делая вид, что именно в нем и содержится неоспоримая истина. Чехов, кстати, любил героев, утверждавших, что Волга впадает в Каспийское море. Такие тезисы вообще имеет смысл отстаивать, это говорит о принципиальности персонажа и его уверенности в своей правоте. Так, разгадав на раз загадку Чехова, критик добирается до тайны Горького: «Вот и тайна Горького… Этот человек до странности ничего не понимал в этой жизни». Не готов отстаивать глубокое знание жизни Горьким. Во всяком случае, на некоторых произведениях оно точно не сказалось, и тут Басинский, вслед за Розановым, которого он то и дело цитирует, прав. Но куда, с другой стороны, мы денем «Детство» или «Жизнь Клима Самгина»? Однако объявлять Гофмана, Готорна, Гоголя и Горького мировыми лидерами «по странности» на основании сходства имен – это не критический, а какой-то спортивно-поэтический подход. Интересно, что образ этой четверки возникает в книге дважды. Она мелькает в документальной повести «Московский пленник» о литинститутской юности автора. Уже тогда идея такого объединения поразила Басинского и, видимо, стала ему дорога. Жаль, что он не присоединил к ним Гомера, Готье, Голодного и Горышина: парадоксальность этой конструкции стала бы еще острее, а «вселенский гогот», который чудится ему в четверном «го», значительно бы усилился. Что делать с Гонгорой и Гончаровым, даже и не знаю…

Когда Басинский перестает говорить о классиках и начинает о современниках, он использует те же приемы, тот же алгоритм. «История до смешного, а для некоторых серьезных писателей – и до обидного – проста». «Весь фокус Акунина-Чхартишвили заключался в том…» – дальше неинтересно. Отметим только, что почти любая история, по Басинскому, проста, а слово подобрать несложно, автор все-таки в Литературном институте учился: что для Чехова – загадка, а для Горького – тайна, то для Акунина – фокус. И так далее…

На фоне этих авторитетно изрекаемых общих мест и с потолка спланировавших утверждений мелькают и маленькие радости. Например, юбилейные две с половиной страницы, посвященные Платонову (именно эта заметка дала название книге), превосходны. Например, небезынтересны статьи о Прилепине и Проханове. И знаете, почему? Потому что в одной из них сказано, что «новый роман Прилепина озадачивает», а в другой Проханов назван «самой загадочной» фигурой «поздней советской и постсоветской» литератур. Разумеется, и эти задачи и загадки решаются мэтром, но он хотя бы признает, что это требует некоторых усилий, да и решения предлагает не самые простые, иногда даже изящные.

Капитальная проверка на критическую профпригодность – это статьи о поэзии. Их в книге немного, а мы остановимся на одной, посвященной творчеству Ю. Кублановского. Интересно в этой статье то, что наиболее точные и глубокие суждения о поэзии принадлежат в ней… Кублановскому. Его отзывы о Есенине и Твардовском соединяют пиетет перед этими авторами с предельной трезвостью оценок, а зачем-то цитируемый автором статьи тезис: «Недопонимание – залог неисчерпаемости стихотворения» напрочь перечеркивает все трехкопеечные разборы Пушкина или Некрасова, принадлежащие самому Басинскому. Критику хватило вкуса подобрать великолепные цитаты, но когда он сам начинает судить о поэзии, во рту остается только приторная карамельная сладость. Если пишешь о стихах – пиши о них, а не о том, что «не может ни один поэт быть заступником России перед Богом». Если хватило Кублановскому поэтической наглости почувствовать себя таким заступником, то это может быть оправдано или перечеркнуто только поэтическими достоинствами или недостатком поэтической силы стихов Кублановского. Но чьим-то общим подходом к роли поэзии в жизни или религиозности в поэзии, будь это даже не видный московский критик, а сам патриарх Кирилл, это ни оправдано, ни перечеркнуто быть не может. Когда же с понятного ему содержания Басинский переключается на форму, объяснить которую не умеет, то мы видим только всплески рук и слышим ахи и охи: «Как это здорово сделано, какие неожиданные слова, как играют они друг с другом!» Собственно, в критической статье это должно быть не восклицанием, а вопросом. Как слова играют друг с другом? А мы слышим только пустые фразы о прорывающемся с необыкновенной силой религиозном пафосе…

Я далек от того, чтобы сказать, что роман с критикой у Басинского не задался, или сформулировать ту же мысль в духе сверхсерьезного Сальери, мол, «такой скрипач нам не нужен». Но ведь бывают романы неглубокие, курортные такие романчики, да и скрипача, в сущности, любого можно послушать, вдруг да попадет в ноту. Слушал же Моцарт у Пушкина…

Примечания

1

Прошу прощения за небольшую передержку: значение слова «врать» за последние два века существенно изменилось.

2

Поскольку автор обнаружил таким образом свое отношение к конспирологии, то название этой книги находится в явном противоречии с его взглядами. Перед нами явный пример победы текста над автором☺.

3

Статья писалась в самом начале двухтысячных, когда 90-е воспринимались еще как современность.

4

Эта и многие другие статьи вошли в книгу «На полях школьной программы» (СПб., 2012). Публикуются в новой редакции.

5

См. об этом: Ю. В. Стенник. М. Ломоносов. «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния // Поэтический строй русской лирики. Л., 1973. С. 9–20.

6

Интересно было бы сравнить с точки зрения содержания и стилистики эту фразу с фразой из статьи, на которую я ссылаюсь в предыдущем примечании: «Грандиозному величию мироздания противопоставлена хрупкая, переменчивая природа человеческого Я… Могучие стихии природы фигурируют в качестве объектов сравнений, соотносясь с мимолетными, мизерными масштабами человеческих сил и возможностей» (Там же, с. 14).

7

Эта статья – часть диссертации, связанной с темой подросткового чтения, отсюда и вывод, имеющий отношение не столько к эстетике, сколько к педагогике.

8

Содержание части статьи совпадает с тем, что сказано о стихотворении «Смерть поэта» в работе «Русские поэты в диалоге с читателем». Но та статья ранее не публиковалась, что и позволило автору использовать ее материалы в этой.

9

Эткинд Е. Г. Материя стиха. СПб., 1998. С. 175.

10

См. об этом: Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. СПб., 2001. С. 108.

11

Она, кстати, подтверждается на метрическом уровне: четырехстопный ямб пушкинского поэтического реализма – разностопный ямб, посвященный Ленскому, – шестистопный элегический ямб – разностопный ямб, выходящий вновь на четырехстопник.

12

Гинзбург Л. Я. О лирике. Л., 1974. С. 238.

13

Цит. по примечаниям к изд.: Некрасов Н. А. Избр. произв.: В 2 т. Т. 1, Л., 1962. С. 526.

14

Позволю себе замечание не совсем по теме. Вряд ли фигура Добролюбова могла всерьез заинтересовать Блока. Но явное некрасовское влияние на блоковское творчество заставляет предположить, что образ родины-жены возник в том числе и благодаря этому стихотворению.

15

В качестве контрпримера можно было бы привести «Войну богов» Э. Парни, но там автор как раз сталкивает разные культурные традиции в целях извлечения комического эффекта.

16

Недавно мне показалось, что я нашел еще одно оправдание слову «херово». Написанное с сохранением русской фонетики по-английски (her over), оно, пусть и с нарушением грамматики, проявляет общий смысл стихотворения – уход героини.

17

Зубова Л. В. Языки современной поэзии. М., 2010. С. 5.

18

Зубова Л. В. Современная русская поэзия в контексте истории языка. М., 2000. С. 10.

19

«Невский альбом», № 2, 1997.

20

Овчаренко О. А. Русский свободный стих. М., 1984.

21

Статья писалась, когда поэт был жив, поэтому резкий тон, думаю, извинителен.

22

Сейчас бы я сказал, что в этом образе есть намек на поэзию.

23

Вообще пара «Очумелов – Елдырин» выглядит как хулиганская акция автора против благопристойности. Не буду объяснять очевидный смысл второй фамилии, но ведь и первая представляет собой эвфемизм (очуметь – замена другого, матерного глагола). Любили у нас стражей порядка…

24

Статья имеет в определенной степени методический характер. Как и многие другие статьи в этой книге, опубликована ранее в пособии «На полях школьной программы» (СПб., 2012).

25

Послесловие к сб.: Как бы проза. СПб., 1997

26

Р. Кожух впоследствии взял псевдоним и стал Р. Клубковым, но так и остался прозаиком.

27

Виноват, не отметил перекличку с Д. Галковским и сейчас уже не помню, по какой причине: то ли потому что тогда «Бесконечный тупик» еще не попался мне на глаза, то ли из-за отвращения, которое испытал при чтении этого псевдоромана.

28

«Кто с гороскопом, тот не с Христом» (Серега).

29

Публикация – «Невский альбом», № 2, 1997.

30

С момента выхода книги «Войско» прошло 20 лет, но на чувствах автора тогдашней рецензии это никак не сказалось.

31

К сожалению, насколько я знаю, она оказалась и последней. Зельченко писал все меньше и в результате из гениального поэта переквалифицировался в гениального учителя древнегреческого языка.

32

Статья написана в 2003 и опубликована в сб.: Своими словами. Памяти Александра Гуревича. СПб., 2004.

33

Это и было предисловие к книге Д. Коломенского «День города» (СПб., 2003).

34

Предисловие к книге А. Сычева «Экзерсис» (СПб., 1999).

Content

Вадим Пугач
Заговор букв

Поэзия или правда?

Часть I

Русские поэты в диалоге с читателем

Поэзия и философия в оде М. В. Ломоносова «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния»

Три ласточки

Деталь в поэтическом языке В. А. Жуковского (по стихотворениям «Вечер» и «Море»)

Сонет А. С. Пушкина «Мадонна»: между благоговением и кощунством

Две бездны (по четырем стихотворениям Ф. И. Тютчева)

«Смерть поэта» М. Ю. Лермонтова и три стихотворения Н. А. Некрасова: история одной мифологемы

Некрасовская Муза: будем знакомы

Некрасов как автор «Железной дороги»: поэт или гражданин?

Женская судьба в мужской лирике

А. А. Фет. Импрессионизм по-русски

Качели как символ в лирике Ф. Сологуба

Язык ранней лирики А. Блока

«Невидимка» и «Незнакомка»

Образ России в лирике А. А. Блока

«Слово» Н. Гумилева, или о преодолении акмеизма

Бегство из империи (комментарий к одному стихотворению О. Мандельштама)

Стихотворение А. Ахматовой «Многим»: прощание с поколением

Стихотворение М. Цветаевой «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…»: архетипический анализ текста

Две обезьяны («С обезьяной» И. Бунина и «Обезьяна» В. Ходасевича)

«Определение поэзии» Б. Л. Пастернака: рог творческого изобилия

«Стихи о трех повешенных» Н. Слепаковой: из истории средних веков

Цикл И. Бродского «Похороны Бобо»

О языке современной поэзии, или Кому на самом деле достался сыр

Верлибр как воля и представление

Часть II

Н. В. Гоголь и птица-тройка Анализ лирического отступления

Портретная галерея

Последний путь Свидригайлова

Пейзажная галерея

Авторский миф в сказке М. Е. Салтыкова-Щедрина «Коняга»

Лев Толстой – сатирик Анализ эпизодов из романа «Война и мир»

Тема закона в рассказе А. П. Чехова «Хамелеон»

Рассказ И. Бабеля «Соль»: трагедия героя

Поэтический диалог о революции в рассказе И. Бабеля «Гедали»

Рассказ М. Зощенко «Аристократка»: сатирический гуманизм

Поэтическое видение героя в романе В. Набокова «Машенька» Анализ фрагмента

Поэтическая ткань прозы А. Платонова (на примере фрагмента из повести «Котлован»)

Автор в диалоге героев. Анализ эпизодов из романа М. Шолохова «Тихий Дон»

Рассказ В. Шаламова «Ночью»: метафизика потустороннего

Рассказ В. Шукшина «Чудик»: традиции и стандарты

Часть III

Речевая характеристика персонажей в комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль»

А. С. Грибоедов Анализ монолога Фамусова

И о погоде… (заметки о «Грозе»)

Анализ монолога Лопахина из комедии А. П. Чехова «Вишневый сад»

Ремарка как поэтический прием

Часть IV

Как бы послесловие к прозе

Все это такой сон…

Презентация в пяти тостах

Об одном поэте

Об одном стихотворении Александра Гуревича

Вместо предисловия

О лучшем и главном

Ирония Эроса

Не подводя итоги

Поэт в отсутствие пейзажа

Силуэт в окне

Суд критики

В скрипичном ключе

Примечания