Лана Ланитова

Блуждание во снах

Предисловие

Дорогие мои читатели, перед вами открыта третья книга из серии приключений сердцееда и ловеласа, дворянина Владимира Махнева. Предыстория ее изложена в романах «Глаша» и «Царство прелюбодеев».

Если вы еще не читали эти два романа, то позвольте мне, как автору, внести небольшую ясность в ваши светлые головы и поведать краткое содержание двух предыдущих книг.

Жил-был молодой человек. Звали его Махнев Владимир Иванович. Он был умен, хорош собой, великолепно образован, имел изысканные манеры и славился обольстительными речами. Он даже умел сочинять недурственные стихи. К тому же он был достаточно богат и знатен. Все перечисленные качества не могли оставить равнодушным ни одно женское сердце. Скажем прямо: женщины буквально сходили с ума от нашего героя. И было отчего… Кроме перечисленных достоинств Владимир Иванович имел еще одно немаловажное – он был великолепным любовником. Многие дамы сочтут сие достоинство едва ли не самым значимым для мужчины.

Надобно сказать, что родился наш герой в России, в первой половине 19 века, в Н-ском уезде Нижегородской губернии. Проживал он вместе со своей матушкой в довольно богатом поместье и являлся распорядителем более двух тысяч крепостных душ.

Богатое поместье с виду казалось обычным, но на деле:

«…С постороннего взгляду Махнево было богатым и знатным поместьем. Все, как положено: господа важные, благородные, сами собой – гладкие. Чаи на террасе попивают, разговоры ученые ведут. И все-то у них красиво и аккуратно: дома крепкие, сады и цветники ухожены, скотина откормлена, лошади крупастые. Да и мало ли еще каких приятностей и безделиц для услады глаз хозяйских имеется. Всего не перечислишь…

Только слава дурная за имением водилась, и не то, чтобы слава, а так – слухи ползли, один нелепее другого. А слухи эти душком серным попахивали. Но кто у нас слухи-то пускает? Ясное дело: бабы глупые, а им набрехать – раз плюнуть. Они любого ославят, сплетен до небес насочиняют. Говорили, что барин Владимир Иванович во Христа праведного не верит, в церкву не ходит, а ведет себя, как отродье бесовское… Говорили, что он – то ли сектант, то ли молокан, то ли отступник. Потому как без чести и совести завел у себя гарем, словно султан иноземный. Говорили, что много девок и баб со свету спровадил, иные брюхатые от него ходют, во чревах отродья бесовские носют… Говорили, что бесы наградили его удом огромным – почти до колен, и что удище энтот окаянный покоя барину ни днем, ни ночью не дает: во все тяжкие с головой уводит…»

Молодой помещик Махнев Владимир Иванович, искушенный эстет, получил великолепное столичное образование и имел «вольные» взгляды на многие философские и жизненные вопросы:

«…Вы слишком зашорены общественной моралью. Она не дает нам воли для фантазии и смелости поступкам. Отбросьте все приличия, что навязало общество. Постарайтесь получить удовольствие от природы и тела своего, как это делали эпикурейцы. Наслаждайтесь, а не страдайте. Человеческий век так короток… И мы исчезнем очень скоро, о нас забудут быстро другие поколения живых. Было бы глупо не вкусить плодов на щедром столе познания наслаждений. В моих философских взглядах полно эклектики. Одно скажу: мне ближе те, что учат человека не страданию, а счастью… Надеюсь, вы помните знаменитую строчку у вашего любимого Байрона: «Мудрецам внимают все, но голос наслажденья всегда сильней разумного сужденья!»

Позвольте и вы себе побыть счастливой и вкусить сладость запретных плодов. Поверьте, эти яблочки намного вкуснее нашей антоновки…»

В сетях искушенного сластолюбца оказалась нежная и неопытная Глафира Сергеевна – сирота и дальняя родственница Махневых. По мере того как крепла любовь Глаши к своему соблазнителю, для нее все более очевидным становилось то, что ее возлюбленный одержим дьяволом. Так ли это было в реальности? Об этом, дорогой читатель, мы пока умолчим. Но Глафира Сергеевна, а равно и всё окружение нашего героя, всё добропорядочное и православное общество считало что это – именно так. Скажу вам более: такового же мнения о самом себе и собственных поступках был и наш герой. А посему, примем пока на веру именно эту версию: только сам дьявол мог толкать господина Махнева на похотливые деяния и бесчестные поступки.

Владимир Махнев не только любил заниматься развратом в своей «знаменитой бане», но и был пристрастен к опию и гашишу. Среди части европейской аристократии той эпохи была очень популярна так называемая «опиумная культура», пришедшая из стран Востока.

Владимиру были симпатичны восточные традиции. Он часто цитировал Байроновского «Дон Жуана», который побывал в Османском гареме. Он и сам мечтал о «восточной деспотии» и завел своеобразный гарем из русских Лушек и Марусь.

Порочные мечты и вседозволенность привели главного героя к пресыщению женским полом. Он выписал себе из Турции «живую игрушку» – несчастного кастрата, по имени Шафак. Но и греховная любовь к юноше быстро закончилась – у Владимира нет долгих пристрастий. Волей судьбы Шафак и стал его «главным проклятием». Юноша из ревности убил своего господина…

«…Последнее, что увидел пред собой Владимир Махнев – было лицо любовника Шафака, искаженное страшным гневом. Обезумевший от одиночества, тоски и ревности, маленький несчастный юноша, словно хищный зверек, выдавив окно парной, пробрался внутрь барского вертепа. Смуглые пальца иноземца крепко сжимали булатный кинжал. Владимир безмятежно спал, развалившись, меж двух пышнотелых красоток. Турок, ослепленный местью, подошел к нему и одним махом перерезал горло.

* * *

Прошло около получаса… От бревенчатой, плохоосвещенной стены, на которой роились странные ночные призраки, отделилась высокая фигура… Это был господин в темном, длинном плаще, черный цилиндр бросал тень на невидимое лицо. В комнате запахло сыростью и летучими мышами. Гулко прозвучали его шаги… Невероятным было то, что никто из обитателей барского вертепа не слышал и не видел этого странного господина. Все спали, и сон их на тот момент, внезапно стал мертвецки глубоким. Один из присутствующих любодеев, истекая алой кровью, струящейся из глубокой раны на белую простынь, уснул уже навсегда…

Темный господин осмотрелся и медленно подошел к Владимиру.

– Ну что, мой сельский Казанова, с душой поэта и с привычками султана… Я думаю: увидимся мы снова – дитя порока и слуга кальяна. Мой дерзкий лицедей и чуткий кукловод, софист и циник… Браво! Славно! Ты славно потрудился на меня… И ждет тебя роскошная награда…

Он присел на край постели, рука, облаченная в темную перчатку, погладила русые кудри и бледный лоб Вольдемара, закрыла серые стеклянные глаза.

– Ты отдохни немного, минет век один – я разбужу тебя и снова вдохновлю на подвиги лихие Дон Жуана. Немало слабых душ ты погубил – доволен я тобою, Вольдемар! Поспи, сынок. Не смог я уберечь тебя. На время выйди из игры… Но помни: скоро я вернусь. Нас ждут с тобой великие дела!

Темный господин запахнул полу длинного плаща, его высокая фигура затрепетала в полумраке комнаты, воздух содрогнулся огненным вихрем – раздался громовой хохот, и господин пропал – будто его и не было. Свечи потухли, вокруг воцарилась зловещая тишина. Банная горница наполнилась едким запахом серы…»

Нередко романы заканчиваются смертью главного героя. Особенно, если герой отрицательный. Часто сие печалит читателя, ибо, не смотря ни на какие проступки, герой становится близким, симпатичным и даже вызывает сочувствие. Реже успокаивает, ибо, негодяй, грешник и злодей наконец-то получает по заслугам.

В нашей истории все произошло иначе: смерть героя – это был не конец, а начало новых, неожиданных приключений.

После того как Владимир Махнев скинул своё бренное тело, подобно поношенному костюму, он почувствовал, что жив, как никогда прежде. За ним тут же явился обаятельный демон, по имени Виктор, и повел увлекательную беседу:

«…А ты подумал: жизнь, она – одна, и надо бы прожечь ее сполна. «Кто спросит?» – думал ты, – «нет Бога, нет и Сатаны?». Глупец! А что, попы у вас «Закон» читали? А, я забыл, ты ж церкви избегал… И правильно делал, – удовлетворенно крякнул он. – Кстати, попы вещают о другом – мол, душа живет ОДНАЖДЫ. А после – две дороги: в Ад иль в Рай. Что более по вкусу – выбирай, – он снова хмыкнул. – Не мне судить попов. Не моя прерогатива, к сожалению, но то, что говорят они, порою… заблуждение. И каждый смертный отмечает многие рождения. Душа меняет лишь тела и опыт вечный обретает.…»

Он отводит нашего героя в свое царство – диковинный край, где живут и проходят уроки души, замеченные в грехе «прелюбодеяния». Владимир и не ожидал, что новая жизнь в странном потустороннем мире, мире призраков, окажется столь необычной, полной сюрпризов и новых эротических переживаний.

Секс с дьяволицами, дриадами, русалками, рукотворными нежитями, выпаренными в лаборатории специально для плотских утех – это далеко не полный перечень его похотливых деяний в «Царстве прелюбодеев». Демон толкает нашего героя на все новые грехи и одновременно проводит с ним «воспитательную» работу.

В этом мире наш герой знакомится со своими соседями – такими же, как и он, учениками: купцом третьей гильдии Макаром Тимофеевичем Булкиным; учителем гимназии Родионом Николаевичем Травиным; мещанкой Екатериной Дмитриевной Худовой; думным дьяком Гороховым Федором Петровичем, проживающем у демона со времен Ивана Грозного; с врачом-прозектором Генрихом Францевичем Кюхлером; цыганкой Эсмеральдой Ивановной; ведьмой, по имени Полин и многими другими персонажами.

Все эти встречи вплетаются в дивный узор приключений нашего пытливого русского Дон Жуана. А демон меж тем не дремлет – он строит новые козни своим подопечным и дает им все новые уроки. Один из первых уроков – это преодоление «гордыни». Как его проведут наши герои, в какие истории они попадут, какие новые эротические приключения с ними произойдут – вы узнаете, прочитав эту книгу.

Глава 1

Благ зиждителя закон:

Здесь несчастье – лживый сон.

Счастье – пробужденье.

О! не знай сих страшных снов Ты, моя Светлана…

Василий Жуковский (Баллада «Светлана»)

Гордыня, сыграв в человеческой комедии подряд все роли и, словно бы устав от своих уловок и превращений, вдруг является с открытым лицом, высокомерно сорвав с себя маску.

Франсуа VI де Ларошфуко

– А он хорош, ma chère, ты не обманула нас, – откуда-то сверху, словно гулкое эхо, прозвучал хрипловатый женский голос.

– А что я говорила!? – радостно отозвался другой, более приятный голосок.

– Смотри, какой нежный дворянчик оказался – до сих пор без сознания лежит. Что ты с ним сотворила?

– Помилуйте, да ровным счетом ничего страшного. Правда, показала один из нижних пределов. И «огненное море» показала. А он взял, да и потерял сознание, – обескуражено ответила вторая.

– Отчего бы ему, Поленька, не потерять сознание? Ты, верно, предстала во всей красе – вот он и «скапустился», – хохотнула третья дама.

– Ах, да ладно… Месс, когда я предстала во всей красе, он еще что-то соображал. А вот когда я совсем нечаянно столкнула его в пропасть – он тут же отключился.

– Нет, вы полюбуйтесь-ка на нее! Нечаянно! Она еще делает удивленные глаза. Запугала бедного кавалера! И главное, чем? Эх, кабы он знал, что все эти страсти-мордасти с огненными морями и орущими напоказ грешниками не что иное, как театр, дешевая бутафория.

– Тише, тише. А вот об этом не надо вслух. Не забывай, его уроки только начались. Виктор чтит законы и любит, чтобы все выглядело натурально, по крайней мере, до поры до времени.

– Ах, по мне, все это так устарело…

– Это как посмотреть. Я же, напротив, нахожу в этом огромную пользу. Не приходится слишком долго объяснять, что к чему. Все ярко, просто и наглядно. Человек должен чего-то бояться, а иначе никак. Если отпустить узду и кнут, он такого накуролесит.

– Ну, это вы так считаете. По мне, так страх – не лучшее лекарство. Свобода выбора и ответственность – вот что должно определять духовный рост или регресс любого индивида.

– Ой, девочки, вы снова начали этот извечный мудреный спор. Давайте, не будем. В любом случае – не нам судить о методах Виктора. Он здесь главный, и ему решать.

– К чести Владимира, не больно-то он пугливым оказался. У меня с ним, когда в первый раз было, то Виктор назло крутанул «внутренние часы», и я состарилась лет на сто, не меньше.

– Ого! И что? Он, верно, опешил? Быстро соскочил с любовного ложа?

– Соскочил. Но надо отдать ему должное: завершил начатое с успехом!

Все три дамы от души рассмеялись.

– Да, он просто душка, – с нежностью в голосе молвила одна из подруг. – Я наблюдаю за ним давно. И повторюсь: он далеко не трус.

– Ой, как я люблю настоящих мужчин. И мне он нравится мне все больше и больше, – певуче подтвердила третья фемина. – Одно плохо – он до сих пор не пришел в себя. Не надо было его в пропасть толкать. Не хватало еще, чтобы он от потрясения импотентом стал!

– Не станет. Очухается. Нет, вы будто меня упрекаете в чем? А что мне делать-то оставалось? Он, по идее, сейчас не здесь должен быть, а в спектакле под названием «пекло» или у «позорного столба». А потом и на урок отправиться. Я уж и так на свой страх и риск своевольничала и ослушалась патрона – нашего визави сюда приволокла. Виктор им преподавал урок о «гордыне». У него нынче четыре ученика. Двое – один молодой, румяный и мордастенький, а другой – худой с бакенбардами, лет сорока – сидеть остались. Я не знаю: кому он их, бедненьких, на «растерзание» отдаст, и как накажет. Какие спектакли им устроит? Да и какая, в сущности, разница? Владимира мне вот поручил. А черноволосую бабенку он приказал забрать Георгу и Марселю. Те утащили ее для начала в «цирк».

– Бедняжка… Она хорошенькая? – хриплым, словно прокуренным голосом, поинтересовалась первая дама.

– Ты знаешь, вполне славная: стройная, белокожая. Правда, на мой вкус: немного сухопара. И грудь маленькая… Оу, да она точно понравится тебе!

– Когда ее освободят?

– Виктор сказал через пять часов. А что, тебе уже не терпится?

– Да, хотелось бы взглянуть.

– Ты можешь слетать. Она в соседнем пределе. Я могу только догадываться: ее сейчас, наверное, секут.

– А публики в цирке много?

– Много. А на первом ряду сестры Переспеловы – собственной персоной.

– Ну, те стервятницы своего не упустят. И к бабке ходить не надо: заставят надругаться над ней по полной, – нервно проговорила обладательница хриплого голоса.

– А тебе-то что? Пожалела? Ты, что ли, у позорного столба никогда не стояла?

– Стояла, Поленька. Оттого и интересуюсь: сколько часов Виктор назначил?

– Ну, если тебя это беспокоит, то лети и спасай. Проводи с ней сама урок, если есть желание.

– Пускай часа три помучается, а после и слетаю, – нарочито лениво отозвалась первая дама и зевнула. – Рано еще…

– Она хочет потом ей слезки утирать, – хохотнула третья. – Ведь так, Мег?

– Не утирать, а слизывать, – рассмеялась вторая.

– Вольно вам пересмешничать. Да, люблю я худеньких: с ребрышками, с острыми ключицами, узкой спинкой, маленькой, упругой попкой и изящными ступнями, – с вызовом произнесла Мег. – Нет, дамы, ежели у этой Катьки будут толстые щиколотки и широкие ступни, я оставлю ее Георгу и Марселю на все десять часов.

– Знаем мы твои пристрастия, гурманка!

– Ах, вы не можете вообразить, как сложно подобрать нужный вариант. Бывает, из тысячи не найдешь. Я одну обхаживала еще при жизни последней на земле. Было это около трех веков назад, в пригороде Кёльна. Соблазняла, как могла: и инкубов, и суккубов ей во снах подсылала – красивых, отменных «нежитей». И слова любовные с утренним ветерком нашептывала, и нежным шелком по грудям маленьким водила, и перышками павлиньими писеньку нетронутую ласкала. А она вскочит среди ночи, глаза сумасшедшие, карие, вытаращит и шепчет горячечно: «Кто тут? Кто? Прочь, нечистый!». И молиться начинала. Босая, в одной тонкой рубашонке, сядет на краешек кровати и смотрит в темноту по углам. Хнычет от страха… Я зверела от страсти, когда слышала ее тоненький плач.

– А ты показывалась?

– Нет, нельзя было мне. Она девственницей была. Ее сильно охраняли. Я лишь однажды, ночью, когда «белокрылые» бдительность потеряли, обернулась кошкой и на кровать ее прыгнула, аккурат меж ножек стройных.

– Кошкой-то черной?

– Ну, неужели же белой? Брр… Что вы меня перебиваете?

– Продолжай, – хохотнула одна из дам.

– Так вот, в образе кошки я принялась ей так истово облизывать пухлые губки… et clitoris, что девочка моя сначала испугалась и крикнула: «Тетя, откуда эта кошка? Прогоните ее. Видно, она со двора прибежала!» И понять ничего не может: отчего ей так хочется этой погибельной ласки?

– А тетка что? Прогнала тебя?

– Как бы ни так. Я девочке рот-то смолой колдовской залепила. Она кричит, а звуки-то и не идут. Она на помощь зовет, а не слышит ее никто. Она руки тянет, чтобы шугнуть непрошеную гостью, а пальцы онемели – сонной паутиной пауков-птицеедов тело опутано. Особенно ноги… Я раздвинула и опутала ей ноги… И вот заструилась у нее влага пряная – я усилила свои ласки. О, как я алкала ее первый оргазм. Она выгнулась дугой, да и кончила так сладостно, что чуть в обморок не свалилась. А как пришла в себя, так и зашептала: «Господи, помилуй! Что это было со мной? Как хорошо-то, господи!»

– Видать, не так уж сильно ее охраняли, раз ты, Мегилла, смогла выследить эту недотрогу, – раздался ехидный смешок. – И как это, при твоих способностях, ты упустила такое сокровище?

– Да, я сумела бы рано или поздно ею овладеть, если бы не отец Эверт.

– Что, такой праведник оказался?

– В том-то и дело, что нет! Отец Эверт был известным греховодником. И все бы у меня получилось, если бы не случай.

– Ах Мег, все «случайности» так тщательно готовят. Уж кому, как не тебе об этом знать.

– Возможно…

– Ну, расскажи ты толком о своей возлюбленной.

– Отец Эверт был, так сказать, финальным аккордом всей этой грустной истории. А до того… Долго рассказывать… – хотела отмахнуться Мег, но передумала. – Ну ладно, так и быть – расскажу. Как вы уже догадались, моя возлюбленная была истовой католичкой. Звали ее Эмма. Она была сиротой и проживала со своей старой теткой, сухощавой воблой. А ту и хлебом не корми, дай лишь помолиться, да на исповедь сбегать. Она и племянницу воспитала в том же духе. Но больно хороша была Эмма, чтобы я от нее отступилась. Впервые я повстречала эту черноволосую прелестницу на берегу Рейна, в конце зимы. Она возле старого мостика белье полоскала. Склонилась, ручки тонкие, словно веточки, покраснели от ледяной воды, черные пряди выбились из-под чепца на мраморный, высокий лоб, карие глазищи на темную черешню похожи. Полощет свои тряпки жалкие, а губки пухлые что-то шепчут. Прислушалась – немка песенку незамысловатую поет: «meine liebe»[1] или что-то в этом духе. Фальшиво, но так мило и трогательно. Я залюбовалась на то, как она ротик округляет. «Ну, погоди, красавица, ты у меня узнаешь meine liebe». Я тут же поцеловала ее. Но Эмма ничего не поняла – только губы дрожащие сомкнула, да рукой за куст ухватилась, чуть в воду не упала. Смотрит по сторонам испуганно. Но нет никого. Я туманом по воде холодной изошла, а потом птицей обернулась и улетела в небо.

– Немка и вдруг черненькая. Разве они не все рыжие и блондинки?

– Нет, конечно. Представь, есть и замечательные брюнетки. Я как увидела ее, так и покоя навсегда лишилась… Стала следить. Она на базар – я тенью следую, в корзинку тайно штризели[2] с изюмом, цветочки и пряники марципановые, колбаски чесночные подкладываю. Она приходит домой, глаза таращит: откуда, мол, такие щедроты? А тетка ей: «Видать, ухажер у тебя тайный появился. Смотри, блюди себя, как подобает! И близко никого не подпускай». Она ей: «Откуда же, тетя? Я шла и оглядывалась – на пять шагов ко мне никто не подходил! Ума не приложу: откуда сии дары?» А тетка – сколопендра, брала все желтыми, сухими ручонками и выбрасывала в мусорную корзину, для виду. А девочка моя лишь вздыхала и шла пустую кашку кушать.

Тетка же, втихаря, вынимала всю снедь из ведра и чревоугодничала по ночам в полнейшем одиночестве.

– Ты не отравила эту милую родственницу?

– Отравила, но не сразу… Так вот, приходилось Эммочке в кашку шпанскую мушку[3] подсыпать. Сыпала такие порции, что хватило бы и для десятка флегматичных одалисок.

– И что? Неужто не пробрало?

– Пробрало. Измучилась она вся. Так мне хотелось материализоваться перед ней, обнять, успокоить. Но пока она не согрешила, было нельзя. Мне и надо-то было, чтобы она отдалась какому-нибудь Зигфриду, Хартману или Гансу. Если бы Эмма потеряла невинность, я бы от нее никогда не отстала… Принялась я потихоньку ей таких молодцев подсылать, каким бы сама королева отдалась, без промедления. То на рынке с кем-нибудь сведу, то в роще, по дороге к реке. А однажды такого красавца прямо к дому привела, торговца булавками и платками. Уж он и глядел на нее пылко и ласково, обнять пытался, руки сильные к талии тянул. А Эмма маялась от тяги телесной, но знай, про себя молитву читала и ловко увертывалась от ухажеров.

Однажды случилось так, что подогнала я прямо к тому мосточку, где она белье стирала, молодца на резвом скакуне. Он ехал в Кельн, но свернул к реке, лошадей напоить. И скажу я вам, что был этот мужчина красавец писанный, испанских кровей. Ни дать ни взять – идальго. Ну, думаю, дело слажено. Перед этим усачом она точно не устоит. Редкостный красавец – насилу такого сыскала. Всю дорогу его путала, с пути сбивала, к Эммочке своей вела. Думаю, вот оно… Сейчас он взнуздает мою кобылку, ибо кобылка готова была – какую ночь не спала от тяги плотской. Казалось: позови ее – сама под мужчину бросится. Аж глаза от истомы закатывала, моя рейнская зазноба.

– Ну и?

– Терпение… Как глупа бывает жалость, глупа и недальновидна. Идальго наш, увидев Эмму, тут же воспылал к ней тяжким желанием. И нет, чтобы пригласить мою дурёху в трактир, поухаживать за ней, вином угостить. А уж потом и приступить к соблазнению.

– А он что же?

– О, иногда все происходит совсем не по намеченному сценарию: глупость и плохое происхождение путают все карты. Он начал скороговоркой ей что-то говорить по-испански, выкатывать черные глазищи, словно сумасшедший, ножками шаркать, плащом крутить. Навозом, лошадиным потом, нечистым телом от него пахнуло… Эмма испугалась, покидала свои мокрые тряпки в корзину и хотела улизнуть от кавалера.

– Вот как?

– Он, видя, что дама близка к бегству, не стал мешкать, но повел себя совсем не как рыцарь благородных кровей. Он схватил Эмму в охапку, закинул на седло и поскакал в поисках теплого жилища.

– Ого, какой прыткий!

– Ну, да. Вначале я возликовала. Подумала: дело слажено. Этот точно сделает из Эммы женщину. Казалось бы, чего еще мне желать? Путь его был недолог. Увидел старую мельницу, а рядом домик заброшенный, бывший амбар с соломой – туда и поволок мою красавицу. Стал душегрею меховую, платок клетчатый, чепец вязанный с нее срывать. Юбка шерстяная, толстая была – завязок не нашел. Задрал подол по самые грудки маленькие. Я затаилась тенью на потолке и смотрю сверху на всю эту картину. Под юбкой у моей прелестницы оказалась холщовая рубаха и синие чулки вязанные. Я дыхание затаила, как увидела при ярком свете ее лобок черный и кожу на животе, белее снега январского. И этот синий цвет толстых чулок на фоне нежного, нетронутого тела, окончательно свел меня с ума…

– О, старая эстетка! А Эмма-то что?

– А Эмма моя от страху чувств лишилась. Без сознания девочка была. А этот мужлан достал свое грозное орудие и ноги ее мягкие раздвинул. Они распахнулись так легко, словно у куклы тряпичной. Дамы, увидев эту дубину, я поняла, что ею он проткнет мою худенькую возлюбленную насквозь.

– Что, такой огромный? – обе женщины рассмеялись. – Да, Мег, как это ты обремизилась… Надо было рыцаря-то с более скромным достоинством искать.

– Не то слово… Да и не рыцарем он оказался. Под обликом идальго скрывался грязный виллан. Мне жалко стало Эмму. Она к этому времени очнулась и пыталась бороться с насильником. Стоит ли говорить, что силы были неравные. Но нетерпеливый чужестранец вместо ласки и поцелуев, одарил мою девицу грубостью. Они возились в борьбе. А я летала под потолком старого амбара и мучилась от жалости. А после он совершил свою самую большую в жизни ошибку – он ударил ее по лицу. Вот тут-то я не выдержала. Я обернулась летучей мышью, упала с потолка на голову испанцу и выцарапала ему глаза. Он орал дико, размазывая кровь. Крик его во всех окрестных деревнях был слышен. Эмма наскоро оделась и убежала из сарая домой. Она неделю в чувства приходила.

– Вот те на! Ну, что за карамболь…

– Оправилась она от потрясения, да только моя любовь к ней за эти дни еще сильнее стала. Я пыталась всячески соблазнить Эмму и получить власть над ее телом и душой, да вышло все иначе… Почему и проклинаю себя за жалость. Моя дуреха в итоге побежала в католический храм, что в северной части города: храм святого… – рассказчица нахмурила лоб, будто что-то припоминая, – тьфу, забыла какого святого…

– Как посмела ты забыть его имя?! Не помнить имени святого отца – это же святотатство! Грешница! – Месс шутовски округлила глаза.

– А, это туда, где отец Эверт служил? – перебила ее Полин.

– Ну да… А отец Эверт был еще тот «святоша». Несмотря на целибат[4], не гнушался услугами «горячих» прихожанок, а также монашек из соседнего монастыря. Он за столом любил с молитвенником сидеть. А под столом, накрывшись черной сутаной, меж ног, всякий раз новая послушница таилась. А отец свои бесстыжие маленькие глазки к небу закатывал и кричал: «Отче! Спаси и сохрани нас, грешных!» – аккурат в пиковый момент, как его жирное тело от оргазма сотрясалось… Вот моя Эмма и пришла к нему в конфессионал[5] на исповедь. Коленки острые на ступеньку деревянную поставила, юбочку шерстяную ручонками оправила, вздохнула протяжно и зашептала в решетчатую перегородку: «Отец, меня бесы искушают. На грех напутствуют. Я измучилась! Как мне быть?»

– Ха-Ха! И что этот святоша «утешил» несчастную?

– Если бы! Тогда мне, пожалуй, удалось ее наконец-то к себе забрать. И тут вмешался «его величество случай». Отец Эверт, конечно же, «положил глаз» на усердную католичку и по достоинству оценил ее красоту еще до того, как Эмма в кабинку зашла. Но! Он, как назло, в тот день сильно переел. Целого ягненка за один присест проглотил и штруделей творожных кучу. Моя зазноба кельнская не в урочный час к нему явилась. Он только рот открывал и отдувался – мучила отрыжка. А потому, страдая от собственного чревоугодия, он в тот день всех прихожан призывал к умеренности в пище и отказу от мясного. А когда полный желудок подпирал так, что тревожно ныло сердце, то и вовсе рекомендовал строгий пост.

– Вот, каналья! – с жаром воскликнула одна из дам.

– Еще какой каналья! Так на чем я остановилась? Эмме, в ответ на жалобы, он дал четкие наставления: «Кайся и постись, дочь моя. Проявляй смирение и милосердствуй. Воздержись от мясной пищи не только во все пятницы Великого поста, но и ежедневно. А в «Пепельную среду» посыплешь голову пеплом и покаешься истово. А в «Страстную неделю» пей одну лишь воду, и бесы покинут тебя. Как проделаешь все это, сразу же приходи в церковь». А потом почесал пузо и добавил: «А, впрочем, будет тяжко, приходи пораньше. Можешь даже завтра, вечерком. И вот, еще что… Случай твой весьма серьезен. Как бы ни пришлось, заняться расследованием. Дева, ты постись, а ежели не поможет, то нам придется строгим дознанием и пыткой, повелеть нечистому покинуть твое бренное тело, дабы душа могла спокойно в рай войти», – после этих слов он рыгнул.

– И что твоя Эмма?

– А что Эмма? Она и так тощая до невозможности была. Но, как послушная католичка, вняв наставлениям священника, стала поститься еще истовей, а вернее голодать. Она до того допостилась, что ослабла и умерла от вульгарной инфлюенции. Весна в тот год холодная стояла. Продуло – много ли ей надо? Опоздала я. Понятно, что тут же «белокрылые» налетели целой толпой, ее под худенькие рученьки вмиг подхватили. Так щебетали радостно, наверное, нимб ей на голову приляпали. Вот так-то.

– Какая печальная история. Мегилла, умеешь ты тоски нагнать.

Повисла небольшая пауза. Каждая из трех дам думала о чем-то своем.

– Нет, слушайте, мне надоело ждать! Мы что здесь собрались скучать о потерянных любовниках и любовницах? Их на наш век хватит! Сколько этот Володенька будет без сознания? – решительно произнесла третья. Та, которую звали Месс. – Полин, окати ты этого страдальца водой!

* * *

Владимир почувствовал на лице что-то мокрое: вода потекла на шею и за воротник. Противно зачесался затылок. Несколько капель попали в рот и нос. Он чихнул и открыл глаза. Сквозь пелену тумана мелькнуло что-то пестрое: яркие розовые, голубые и зеленые тона; расплылись чьи-то лица и снова соединились в одно светлое пятно; пахнуло дамскими духами и восточными благовониями. Тяжелые веки не хотели открываться, его снова тянуло в обморочный сон, тупая боль отдавала в виски.

– О, очнулся и снова отключился! – проворковала Полин. – Я перехвалила вас, Владимир Иванович. Неужто вы такой впечатлительный?

На лицо вновь попали холодные брызги. Он вздрогнул: «Где я? Последнее, что я помню, был ужасный огонь, море огня. И стонущая людская толпа. О, эти вопли!» Он резко встал и схватился за голову. Из глубины сознания лезло пламя, запах паленого мяса, гарь, дым и жуткая, нечеловеческая боль. Его замутило, судорожные спазмы скрутили горло. На глазах навернулись слезы. Он снова упал, голова почувствовала что-то мягкое.

– Полин, ты хотела, чтобы он нас немного развлек, но мне почему-то кажется, что сегодня он ни на что уже не способен. Смотри, слезы, слюни… Не хватало еще нам испражнений другого характера. Приведи его в чувства, иначе я полечу к брюнетке в «цирк». Мне надоело взирать на обморок твоего бледного аристократа, – хриплым голосом, раздраженно проговорила Мегилла.

Владимир снова открыл глаза. Теперь все краски стали четче. Напротив него сидели три роскошные дамы. Одну из них он сразу узнал. Это была Полин Лагранж.

«Какое счастье, здесь Полин, – подумал он. И тут же осекся, вспомнив о ее страшных метаморфозах. – Это же она сбросила меня в огненную бездну. Она – коварная дьяволица».

– Ну, вот мы и очнулись! – ласковым голосом возвестила Полин. – Месье Махнев, мне хотелось бы немного прояснить обстановку, проще говоря, ввести вас в курс дела. Если вам не изменяет память, я забрала вас с урока, на котором ваш наставник читал лекцию об одном из смертных грехов, называемых «гордыней». Чтобы вы не подумали на мой счет, кем бы меня не вообразили – все равно истина останется иной. Я и сама, порой, настолько далека от истины, что забываю, кто я есть на самом деле. – Она нервно хохотнула. – Да и само понятие «истины» что это? Понятие о некотором абсолюте? Если вы думаете так, то я не открою тайны, поведав, что все в природе относительно. И любую истину мы постигаем лишь в соотношении к чему-то. Мне кажется, еще Вольтер сказал однажды: «Люби истину, но будь снисходителен к заблуждениям». Иногда я пробуждаюсь с четким осознанием того, что я – несчастная маленькая девочка, брошенная всеми, невинная, оболганная и жутко одинокая. И мне кажется, что все мои грехи – это не более чем мираж, трагические, но к счастью, преодолимые обстоятельства. И лишь сам «злой рок» повинен в том, кем я стала. Но уже к вечеру, этого же дня, я ощущаю себя совсем иначе. Мстится, что порочней меня нет никого на всем белом свете. Что я способна погубить не только одну или пару человеческих душ, но и десяток, сотни душ, и целые народы и государства. Хотя, последнее утверждение, пожалуй, слишком самонадеянно. Дело не в этом. Я лишь пытаюсь пролить слабый свет на собственную персону. Я могу быть жестока до исступления, а могу быть и ласкова и невинна, словно дитя. Могу быть молода и до неприличия похотлива, а могу рассыпаться в прах от дремучей старости. Хочу сказать одно: я живу в адском царстве намного дольше, чем вы. И мною давным-давно пройдены, положенные каждому грешнику уроки. У меня здесь несколько иной статус. Не скрою, я помогаю нашему Аргусу во многих делах. У меня с Виктором особые отношения, – последние слова она произнесла не без гордости и блеска в темных глазах.

– Полин, не слишком ли много красноречия при несоответствующих обстоятельствах? – перебила ее другая женщина. – Я прилетела сюда чуточку пошалить, но время идет, а дальше разговоров мы никуда не двинулись.

Владимир перевел взгляд на говорящую. Это была плотная шатенка в платье с широким декольте. Из кружевного ажурного лифа, словно персики из взбитых сливок, возвышались аппетитные груди. Ниже шла затянутая в корсет, тонкая талия. Она была одета в темно-зеленое, атласное платье, отороченное широким кружевом. Густые волосы локонами обрамляли милое лицо с тонкими, античными чертами.

– Благодарю, Месс. Я, действительно, люблю иногда поболтать. Это – моя слабость. Кстати, вначале я хотела бы, Владимир Иванович, представить вам своих давних подруг. Познакомьтесь, эту красавицу зовут Мессалина, а для близких друзей просто – Месс.

При этих словах шатенка улыбнулась кончиками губ и легонько кивнула мелкой породистой головой.

– Вторую мою подругу зовут Мегилла.

Теперь Владимир смог рассмотреть и другую незнакомку. Судя по всему, именно она была обладательницей хриплого голоса. Она выглядела немного сухопарой и бледной. Черные, прямые волосы отливали бархатом вороньего крыла и были уложены в строгую, высокую прическу. Стройная фигура Мегиллы не поражала выпуклостью форм: под темным гипюровым платьем топорщилась маленькая, почти плоская грудь, длинные руки казались слишком худыми, выступали и острые ключицы. Но вместе с тем в ее облике было что-то такое, что притягивало любопытный взор. Узкое лицо выглядело приятным. Особенно прекрасными казались огромные, чуть раскосые, черные глаза. Они, то сияли холодным и бесстрастным взором, то наливались ужасающей, черной смолой, в которой полыхало огненное пламя.

«Наверное, жутко нервная особа, – подумал Владимир. – Такие худышки часто бывают страстны до исступления. Либо она истеричка, либо поклонница лесбийской любви».

– Ну, а со мной, Владимир Иванович, вы уже имели удовольствие познакомиться и не раз, – Полин кокетливо рассмеялась, тряхнув каштановыми кудрями.

– Где я? – тихо спросил Владимир.

– Вы, Владимир Иванович, в полной безопасности. Я унесла вас в соседний предел. Он граничит с вотчиной Виктора. Но дело в том, что Виктор вас здесь пока не видит. В данный момент вы находитесь в шатре, стоящем посередине малообитаемой пустыни. Не бойтесь, Виктор не хватится вас. Он думает, что вы со мной. Патрон безмерно доверяет мне, а я – коварная, как всякая женщина, получившая хоть маленькую толику доверия, вопреки всяческой логике и, пренебрегая правилами элементарной благодарности и даже безопасности, готова пойти на подлог, обман и банальный, на первый взгляд, глупейший, адюльтер. Зачем мне это все? Да за тем же, зачем и вам. Вспомните, с какой легкостью вы при жизни меняли одну женщину на другую. И делали это тем быстрее, чем скорее красавица объяснялась вам в любви и начинала смотреть молящими глазами прирученной лани. Или чего хуже – недоенной коровы. Ах, как нелепа влюбленная женщина! Она способна совершать такие пошлые глупости… Я, кажется, вновь увлеклась, – Полин медлила. И, повернувшись к подругам, произнесла: – Вы знаете, дамы, о чем я, находясь здесь, уж точно ни разу не пожалела? Это о том, как часто, именно здесь, я смогла брать верх над мужчинами. Да еще какими! Приятно иногда осознавать, что и мужчина способен смотреть не глазами равнодушного победителя, а глазами побитого, преданного пса, лежащего возле ног хозяйки.

– О, я чувствую, у меня был взгляд именно побитого пса, когда вы, Полин, предстали в совершенно ином облике… – медленно произнес Владимир, смерив Полин взглядом, в котором сквозил намек на слабую усмешку.

– Да был, – торжествующе улыбнулась она. – Но сделала я сие не только затем, чтобы потешить женскую гордыню и почувствовать над вами власть. Мои метаморфозы были маленькой местью за ваши бестактные мысли о дряхлости моего тела и за нежелание продолжить любовную игру…

– Вы имеете в виду нашу первую встречу? – Владимир приподнял бровь.

– Именно.

– Вы несправедливы ко мне, Полин. В тот день вы переступили порог моего дома юной красавицей, а ушли из него ее прабабушкой. Я – новичок в этом царстве тьмы и до сих пор теряюсь от быстротечности его изменений. Надо отдать должное – вы и в старушках были довольно милы…

– Ах, плут! То-то ты меня так быстро выставил за двери.

– Полин, время идет, а мы вынуждены слушать ваш интересный во всех смыслах диалог.

– Да-да, простите! Так вот, Владимир Иванович, проще говоря, я похитила вас на те, пять часов, которые мне предоставил Виктор.

– Уже не пять, а значительно меньше. А из-за твоей любви к пустой болтовне нам придется скоро благополучно вернуть его Виктору, – тонкие губы Мегиллы кривились от ироничной усмешки.

– Всё, всё. Я полагаю, мы быстро перейдем к делу. Итак, Владимир Иванович, я готова сделать предложение, от которого вы вряд ли откажетесь: вы должны продемонстрировать свои мужские способности и по очереди удовлетворить телесное желание нас троих. Я думаю, что при жизни вам удавалось за одну ночь иметь и большее число любовниц. Правда, они не были ведьмами и не знались с нечистой силой, – расхохоталась Полин и с вызовом посмотрела на Владимира.

– А если я откажусь?

– Если вы откажетесь, то она отнесет вас к «огненному морю», подвесит над пропастью за ногу и оставит там часов на пять. А может и больше. Ведь наша Полин так забывчива: она способна проболтать о пустяках пару часов кряду и забыть о том, что ее где-то ждут. Правда, Полин? А вы, Владимир Иванович, будете висеть в нескольких локтях от расплавленного металла и ждать свою спасительницу так, как не ждали никого и никогда. Поверьте, это ожидание будет во сто крат сильнее ожидания пылкого любовника предмета своей острой страсти, – в голосе Мегиллы слышался неприкрытый сарказм.

– Расплавленный металл – это, пожалуй, слишком. А если серьезно, то во время сегодняшнего урока вы, Владимир, должны были оказаться возле «позорного столба», и гадкая толпа, состоящая в основном из простолюдинов и жалких плебеев, должна была высечь вас в обнаженном виде. Обычно так Виктор проводит урок, посвященный «гордыне». Через это проходит почти каждый грешник. Ибо «гордыня» – это коренной грех, присущий каждому смертному в той или иной степени… – спокойным тоном добавила Месс. – Виктор считает, что после подобной экзекуции с каждого гордеца слетает хотя бы половина его заблуждений. Кому не помогает один «позорный столб», он «прописывает» еще парочку. И заметьте, это было бы лишь прелюдией. Потом бы вас послали на нудный и изматывающий своей очевидной банальностью урок, схожий с обычной человеческой жизнью. Вы бы и сами не поняли, где в нем начало и где конец. И что из него следует.

– Ну, наш патрон бывает подчас так изобретателен в этом вопросе. Было время, он любил всех толкать в жбан с испражнениями или обливать смолой, валять в перьях и выставлять в таком виде на всеобщее обозрение. Таким образом, Ex malis eligere minima[6], дорогой господин Махнев, иначе мы пожалеем о вашем жалком жребии, – равнодушно обронила Мегилла.

Владимир осмотрелся: судя по мягким, пропускающим слабый свет, узорчатым стенам, он действительно находился в довольно большом шелковом, восточном шатре. Сбоку от него стояла позолоченная курительница в виде птицы Феникс, из крючковатого клюва которой валил густой, похожий на опиумный, бурый дым. Владимир понял, что сам он лежит на полу среди множества шелковых тканей, мягких подушек и газовых платков. От противоположной стены отделилась Полин. В ее руках поблескивала прозрачная, темно синяя чаша, наполненная какой-то жидкостью, от которой струился беловатый пар. Полин присела возле Владимира и протянула чашу. В нос ударили ароматы розового масла, апельсина, сандала, мяты и еще чего-то неведомого и такого притягательного. Только теперь Владимир почувствовал, что просто-таки изнывает от жажды.

– Пей, Вольдемар. Это волшебный напиток. Он придаст тебе любовной силы.

Он наклонил голову и выпил жидкость большими, жадными глотками. По телу разлилось приятное тепло. Он немного захмелел: все стены восточного шатра заискрились россыпью таинственных огней. Огни мрели и множились, танцевали и разлетались в стороны. Откуда-то потекла волнительная восточная мелодия. Зашелестели тугие бубны, запела сладкоголосая серебряная флейта. Стало настолько хорошо, что Махнев расхохотался и вскочил на ноги.

– Ого, какой прыткий, – прозвучало недалеко от его уха.

Казалось, что благовония растеклись по всему шатру, от этого воздух стал густым и чуть молочным, словно жемчужный перламутр. И в этом тумане он различил женские голоса и нежный смех.

– Дамы, черт меня побери, но кажется, я согласен… В общем, я к вашим услугам, – выпалил Владимир с глупой улыбкой на губах.

В ответ раздался дерзкий смех.

– Где вы, очаровательные блудницы? Куда подевались? Из-за этого тумана я совсем не вижу вас.

Плечи, руки и живот ощутили прикосновения чьих-то маленьких и легких ладоней. Горячие пальчики трогали тело, водили по волосам на груди, животе, спускались и ниже.

Было такое впечатление, что женские руки летают в воздухе сами по себе. А их владелицы находятся не здесь, а где-то далеко. Владимир тряхнул головой – наваждение не пропало. Руки, действительно, летали рядом, будто отчлененные, а сами дьяволицы беззлобно хихикали. Их смех назойливо лез в уши: он раздавался со всех сторон. Рук, как ни странно, оказалось не шесть, а гораздо больше. Внезапно он почувствовал и ясно осознал, что на нем уже давно нет одежды. Он стоял обнаженным, а по телу скользили женские ладони.

«Полно, плутовки, да вас тут не трое, – сквозь туман рассуждал Владимир. – Судя по количеству рук, меня ласкает дюжина красоток. Вы полагаете, что во мне столько сил?»

– Не бойтесь, господин Махнев, нас только трое! – раздался хрипловатый и насмешливый голос Мегиллы.

Знакомая тяжесть в паху не заставила себя долго ждать. Фаллос напрягся так, что казалось, вот-вот треснет от натуги.

«Чем же они меня опоили? Я давно не ощущал подобного вожделения», – изумился он.

Ему чудилось: он не стоит, а плывет в воздухе, поддерживаемый лишь газовым покрывалом. Справа и слева от него парили подруги Полин. Руки и плечи ощущали гладкие, голые тела. На женщинах тоже не оказалось одежды.

«Отлично! Зато не пришлось возиться с корсетами и булавками. Все бы красотки умели столь же быстро разоблачаться», – рассудил он и усмехнулся. Его усмешку перехватила русоволосая Месс. Горячие губы впились сладким, сводящим с ума поцелуем. К бедрам прильнули стройные ноги, настырные руки сладострастниц, не стесняясь, путешествовали по телу Владимира. Худенькая рука Мег решительно схватилась за выступающий и горящий от возбуждения жезл. А через мгновение темная голова склонилась к пылающему паху. Владимир застонал от острого удовольствия – влажные губы и ловкий язычок прошлись по воспаленному нерву пульсирующего ствола. Мегилла делала это особо искусно – Владимир готов был поклясться, что не испытывал ничего подобного.

– А-а-а, не торопись, желанная, я сейчас взорвусь… – прошептал он, тяжело дыша.

– Не взорвешься быстрее, чем я этого захочу, – зловеще прошептала Мег.

Одной рукой она схватила Владимира за волосы и резким движением запрокинула его голову так, что перед ее карминными губами оказалось его беззащитное горло. Ему стало не по себе: «Снова горло… Не пугайте меня, мадам. Горло – моя слабость. А вдруг она вонзит в него клыки?» Другая рука наглой воительницы скользнула к сжатому от страха анусу. Владимир и глазом не моргнул, как тонкий палец Мег вонзился в его задний проход.

– О, нет! Я не играю в такие игры… – Владимир дернулся.

Он почувствовал, что тело не слушалось его. Он был обездвижен.

– Не играешь? А это мы посмотрим. Вдруг тебе понравятся мои игры, сластолюбивый барчук?

Мег отлетела в сторону. С лёгким скрипом она подкатила к Владимиру невысокий металлический столик на колесиках. И сам столик, и все пространство вокруг слегка покачивалось. Блестящая поверхность замысловатого столика приютила странные предметы: несколько золотых, инкрустированных египетской вязью и драгоценными камнями колец с разъемными замками, кожаные шнурки с золотыми шариками, несколько щипцов, зажимы, тиски, наручники и тоненькие металлические и костяные стержни разного диаметра и длины, увенчанные округлыми набалдашниками. Набалдашники также были испещрены непонятными знаками и древними иероглифами. Тут же находились предметы, напоминающие по виду мужские пояса верности с длинными шипами для уретры, а также странные металлические конструкции, состоящие из колец, переходника и внушительной анальной пробки.

И хотя в его богатейшей коллекции игрушек для плотских утех не было ничего подобного, Владимир быстро сообразил, для чего предназначен весь этот диковинный инструментарий, напоминающий арсенал хитроумного средневекового эскулапа. Сообразил, и ему стало жарко…

– Ну как? Что ты об этом думаешь? Жалко, у нас мало времени, и я не смогу применить к тебе и половины этих забавных штучек. Но кое с чем я тебя все-таки успею познакомить. И если тебе понравится, мы можем и позже продолжить знакомство с моими игрушками. Многие мои любовники мужеского пола имели возможность и честь оценить их волшебную силу… Знаешь ли ты, что часть этой коллекции когда-то служила одному сладострастному фараону, династии Птолемеев? О, если бы ты видел синие глаза этого развращенного юноши – «либертина»[7] древнего царства, когда одна из его многочисленных, обученных тонкому ремеслу наложниц, терзала его чресла… Часами… Незабываемые глаза…

– Мег, я ценю ваш изысканный вкус, но понимаете, я не привык…

– Тебе надеть кляп? – дерзко перебила его Мег.

– Нет, – мотнул головой Владимир.

– Ну, тогда помолчи…

Решительным движением она выбрала одно из золотых колец, украшенных багровыми рубинами, и установила его у основания члена нашего героя. Щелкнул автоматический затвор, и кольцо плотно сжало упругую плоть, вызвав еще больший прилив крови к детородному органу. Вторым, похожим кольцом, она замкнула его мошонку так, что тестикулы напряглись, их сильно тянуло книзу. «Господи, что это? Она подвесила к кольцу грузило! Она что, хочет их оторвать?» – пронеслось в его голове.

Внутренняя поверхность мудреных колец была снабжена небольшими, но весьма ощутимыми шипами. Они входили в тонкую кожу, вызывая нервный зуд, граничащий с болью. Новые ощущения были столь остры и непривычны, что Владимир невольно застонал. Но готов был поклясться, что возбуждение его стало еще острее.

– Зачем мне отрывать твои яйца? – послышался влажный шепот Мег. – Я лишь немного помучаю тебя. A propos, анальную пробку я пока не буду ставить… Анус оставим неподготовленным. На твою попку, красавчик, у меня сегодня есть отдельные виды.

У Владимира перехватило дыхание.

– Итак, начинаем. Блудницы, вы готовы?

Из молочного тумана вышла обнаженная Полин и, грациозно раздвинув стройные ноги, села на Владимира в позе наездницы. После нескольких раскачивающих движений узкой и горячей плоти, она принялась скакать так, что у Владимира закружилась голова. Полин выглядела столь соблазнительно, что Владимир не мог оторвать восхищенного взгляда. Густые, вьющиеся локоны дрожали от сладострастной скачки и рассыпались по плечам, обнажая самую прекрасную в мире, белоснежную девичью грудь с торчащими розовыми сосками. Полин выгибалась и исступленно закидывала голову, волосы упруго щекотали его ноги. Губы Владимира по-младенчески тянулись к соскам, но Месс и Мегилла опережали его порыв и с жаром закрывали рот головокружительными, острыми как лезвия, чуть солоноватыми от крови поцелуями. Он потерял счет времени. Реальность перестала существовать, уступив место густому, бессознательному сну – сну, приводящему естество в один смертельный экстаз.

Мег руководила всем спектаклем. Спустя какое-то время она приказала Полин оставить нашего героя, а сама продолжила коварные манипуляции с его главным органом. В ход пошли металлические стержни… Владимир ахал и возбужденно стонал, когда его уретры касался холодный металл. О, нет! Он скользил туда… Мег смело орудовала этими зловещими палочками, загоняя их на всю длину так, словно всю жизнь служила медицинской сестрой. Металл причиняла ему небольшую распирающую, щекочущую боль и одновременно жуткую и томительную сладость. Никогда ранее Владимир не испытывал ничего подобного. Ведьма отлично знала все особенности мужской анатомии. Ее тонкие, но вместе с тем прохладные, словно у покойницы, острые пальцы нажимали потаенные точки на его багровой плоти, и мозг взрывался от изысканной и сладкой муки.

– Ты еще не хочешь разрядиться? – ее ладонь с силой сжала его тестикулы. – Рано, я не позволю тебе это.

– Я – я… – только хрипел Владимир, закатывая глаза.

– Да… Ты – ты… Ты ни разу не был так беспомощен. Ведь ты всегда играл лишь верхние роли. Полюби разнообразие, мальчик мой… Сам фараон сейчас приветствует тебя. А, может, ты хочешь помочиться?

– Да…

– О, я и этого тебе пока не разрешаю. Терпи…

Его душа томилась от страшной неопределенности: то ему казалось, что новые, острые ощущения – это то, о чем он исподволь мечтал всю свою сознательную жизнь, то ему хотелось бранными словами обругать эту дерзкую черноволосую бестию и даже пнуть ее ногой… То его губы шептали странные слова любви и благодарности. То, о, ужас – от избытка чувств он вдруг неожиданно заплакал…

– Ну ладно, на время я освобожу тебя. Отдохни…

С этими словами Мег удалила внушительный металлический стержень, а после коснулась потайных замочков на кольцах, стягивающих его плоть. Раздался сухой щелчок, и Владимир почувствовал мгновенное облегчение. Натруженный орган упал набок.

– Ну вот, видишь, теперь я контролирую даже твой оргазм. Заметь, ты еще не заслужил его… В нашей маленькой игре нынче у меня преференции. Отдохни, милый. Дальше тебе придется еще труднее.

Обнаженная Полин стояла рядом и плотоядно облизывала губы.

– Полин, я знаю, что ты тоже еще не кончила. На время отложим наши оргазмы. Кончают быстро и без изысков только плебеи. Любовное ремесло, как и хорошая трапеза, не терпит спешки. Как говаривал мой любимый Октавиан Август? Festina lente.[8] Нам всем надо чуточку отдохнуть и освежиться. Для начала я предлагаю слетать в подлунный мир. Куда-нибудь, где царствует ночь. Идет?

– О, да! – воодушевились подруги.

– И пусть лунный свет придаст всем нам силы!

Раздался свист и ведьминский хохот, и вся четверка взмыла в небо.

Владимир осмотрелся и обнаружил, что под ним отсутствует пол и стены шатра. Он едва только отошел от плотских шалостей Мег и довольно плохо соображал. О, как плохо он соображал!

«Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам! – с горьким сарказмом констатировал он. – Откуда эта ведьма знает все эти фокусы? Что я чувствую? Черт побери, я сам еще толком не понял, ЧТО. Но клянусь: еще час, другой подобных экзерсисов с моим старым другом, и я либо умру, либо стану ее вечным рабом…»

Приапические страсти на время покинули нашего героя, ибо его горячего лица коснулся порыв такого свежего ветра, что Владимир задохнулся от неожиданности.

На этот раз он летел, влекомый силой трех дьяволиц, высоко в темном, живом небе.

Знакомые созвездия сияли холодным светом и манили душу в неведомые дали. Ночной простор пьянил сильнее молодого вина. А ведьмы несли его с хохотом над землей и сами упивались этой нечаянной прогулкой.

Внизу гирляндами газовых и факельных огней переливались спящие города. Куполообразные крыши церквей с позолоченными крестами, отливающие в темноте бронзовой чернотой, знакомые до боли и величественные в своей вселенской святости, они даже пахли по-особому: кадилом, воском, старым деревом, медными окладами, парчой, просфорами и…ветрами бунтующей весны. Эти ветры гудели меж крестов, пытались раскачать медные колокола и царапали мелованные стены ризниц. Казалось, что само небо над ними наполнено дурманом весенней ночи, от которой захватывает дух и проступают слезы радости и покаяния.

Им попадались и остроконечные готические шпили лютеранских кирх – строгие и лаконичные; золотые полумесяцы и звезды мусульманских мечетей – глянцевых, словно покрытых вязью кобальтовой финифти; треугольные фронтоны хоральных синагог. Мнилось, протяни руку и ухватишься за выступ высокой крыши. По мере удаления от городов, огни таяли, уступая место густой тьме, лишь изредка озаряемой цветами костров с отлетающими к небу искрами. Возле них грелись усталые путники и пастухи.

Ночное небо просветлело – из-за темных облаков выкатилась яркая луна – тоже живая и настоящая. Ее трепетный, волнующий свет залил землю холодным, рассеянным свечением. Внизу проступили квадратные, полосатые лоскутки полей, острова темно-зеленых, почти черных дубрав, кривые вены синих рек, дышащих белым туманом. Ведьмы спустились ниже. Руки и ноги Владимира окунулись в прохладную гущу листвы. Они летели над верхушками сосен, кленов, тополей и берез. Где-то, совсем рядом, он слышал плеск воды в реках и шорох ветра в ночном лесу.

«Неужели я снова в реальном мире? Ведьмы с легкостью перенеслись из Преисподней в Божий свет. Как хорошо! Даже дышится легче. А запахи!» – восторгался он, ласкаемый тремя дьяволицами. Грудь с волнительным упоением вдыхала ночной, свежий воздух. До него долетали запахи лесного дождя, рыхлой земли, росистых трав. Медовый флер луговых цветов, свежесть яблоневых садов и томный аромат рукотворных розариев переплелись с духом распаренной хвои, горечью мхов, смородиновой пряностью прелых листьев. Как острую приправу он ощутил запах заячьего меха, птичьего пера; лежалый, шерстистый дух барсучьих и кротовых нор; мускусный, кислотный аромат крылатых, бронзовых жуков и склизких дождевых червей. Он будто уткнулся носом в пахучие заушины пушистых белок и лисиц, вдохнул зловонный смрад ревущей медвежьей пасти, и ощутил сладковатый привкус кровавой плоти на клыках голодного волка. Он почувствовал костяной, чуть паленый запах оленьих рогов, острую вонь щетины лесных кабанов, козьих орешков и мочи дикой кошки.

Пролетая над жилищами, ноздри с жадностью вбирали запахи человеческой плоти: юной и зрелой, пышущей здоровьем и увядающей, с легким привкусом тлена и горечи. С немой тревогой, полной трепетного откровения, Владимир ощутил молочный, кисленький аромат всех живых младенцев. В жадные уши вливался их отчаянный, иступленный крик – первый крик нарождающейся жизни. Как он завидовал всем им, избранникам божьим, получившим возможность заново родиться и жить, вбирая без остатка все краски и оттенки этого святого дара, именуемого «жизнь».

Как осознание великой печали, с чувством вины и укора он ощутил многообразие запахов горячего человеческого пота, излитого в изнурительной борьбе за эту самую «жизнь». Казалось, что этим потом пропахла вся земля от пашен до судоверфей, от медных рудников до виноградной лозы. И, наконец, к этим запахам прибавился аромат страсти, идущий от тысячи ночных простыней – пьянящий аромат человеческой любви.

В эти минуты ему открылось слишком многое. И открылось с такой острой прямотой и откровенной очевидностью, что он невольно содрогнулся.

– Полин, наш дворянчик совсем недавно в Преисподней, а уже так грустит по «божьему миру», – саркастически усмехнулась Месс. – Может, слишком рано мы вытащили его на нашу увлекательную прогулку?

– Вольдемар, мы верим в ваше благоразумие. Не стоит идеализировать то место, куда стремится ваша, пока еще неразумная душа. Ведь этот странный мир не столь прекрасен, как вы его почувствовали ныне. Согласитесь, что кроме аромата цветов и запаха любовных соитий, в нем есть запах страха, запах безысходности, запах нищеты, страданий и множества болезней, – проговорила Мегилла. – Знаете ли вы, что у каждой человеческой болезни есть собственный запах? Я уже не говорю о той изумительной вони, которая тяжелым облаком висит над полями брани на пятый или десятый день. А запах пороха и крови? А смрад гниющих ран, запах гангрены, наконец… А как воняют свалки, мясные бойни, рыбные склады, гниющие стоки и реки человеческих испражнений? А как, по весне, смердят распухшие трупы тех несчастных, кто замерз во время лютой зимы на дороге, в снежном поле или лесу? От чистого и молочного запаха новой жизни до благоухания разложившегося трупа один лишь шаг… И он подчас так короток. Не горюйте, Владимир. Вам предстоит еще столько всего узнать, чтобы душа прониклась истинным покоем и счастьем.

– Девочки, не будем о запахах, – сморщила прекрасный носик Полин. – Сейчас еще терпимо. А вспомните старушку-Европу пару веков назад? Мне казалось, что я не смогу пройти по улицам Парижа без опасения, что мне на голову выльет содержимое ночного горшка какая-нибудь старая карга.

Владимир слушал молча. От пережитых потрясений его снова неумолимо клонило ко сну. Ему чудилось, что он лежит в детской колыбели и дремлет, укачиваемый доброй старой нянькой.

– Владимир Иванович, это в конце концов невежливо… Три дамы распинаются перед вами, а вы надумали уснуть? – резкий голос Полин вывел его из облака густой дремы.

– Будь снисходительна, Полин, – обронила Мег. – Наш любовник еще не отошел от моих игрушек, как вкусил сладость свободы. Бьюсь об заклад, что он от смешения чувств и вовсе позабыл о собственном оргазме. Ведь так, Владимир Иванович?

– Ну, нет, – надула губы Полин. – Мег, приведи его в боевую готовность. Слишком рано он расслабился.

Мег снова взяла инициативу в свои руки. Она продолжила неистовые ласки, которые отвлекли Махнева от романтических грез.

– Все свои игрушки я оставила в шатре. К ним мы еще вернемся. А пока я разрешаю тебе как следует кончить…

Полин довольно проворно заново оседлала его в позе наездницы. Теперь ее движения были еще неистовей. Ее подруги ласкали руками нежную грудь бесовки и верхнюю часть распахнутого лона. Владимир почувствовал что, не смотря на колдовские манипуляции Мегиллы с его детородным органом, скоро наступит острая, доводящая до боли кульминация.

– О, черт! Я не могу… – выдохнул он и разрядился так бурно, как никогда ранее…

Казалось, что наизнанку вывернулась вся его телесная плоть, и раскололся мозг. Тело распалось на мелкие частицы и унеслось по длинному, розовому коридору, конец которого заканчивался черной дырой. Это естество Полин вспыхнуло навстречу и превратилось в длинный тоннель, вбирающий в себя всю живую и неживую материю. Вместе с Владимиром в зловещую круговерть, хохоча и отплевываясь от текущих в обилии любовных соков, с большой скоростью улетели и обе ее подруги. Сама дьяволица, задыхаясь от страсти и беснуясь, продолжала поступательно двигаться навстречу до тех пор, пока в темном пространстве не раздался сильнейший взрыв.

Все четверка оказалась в огненно-дымовом эпицентре. Владимир только успевал судорожно открывать рот, пытаясь ухватить хоть толику воздуха, тело покрывал холодный пот. Напротив него все также, раздвинув ноги, восседала Полин с развевающимися, каштановыми волосами. Вокруг красным маревом текло пространство, собираясь в красный, тягучий комок. Этот комок дрожал и менял свои очертания. Он превратился в гигантские ярко-красные женские губы, губы раскрылись, обнажив острые, кинжальные зубы и огромную, глубокую, словно колодец, глотку. Глотка потянула всю энергию странного взрыва, губы сомкнулись и причмокнули, красный комок исчез за острыми зубами. А после исчезли и сами губы.

Владимир потерял сознание, а когда очнулся, голая спина ощутила что-то прохладное и влажное. До боли знакомый запах врезался в ноздри. Он приподнял голову, ладони уперлись во что-то мягкое и одновременно колкое. Это была трава. Он оторвал пучок и поднес к глазам: она выглядела обычной, земной, напоенной ночной росой и удивительно пахучей. Вдалеке послышался плеск воды и женский смех. Владимир сел. В свете яркой, луны он различил воды какой-то неширокой, быстробегущей речки – отсюда хорошо просматривался противоположный берег, также поросший сочными травами и пестрыми сонными медоносами. Вдоль пологого холма, касаясь друг друга лапами, словно девицы в хороводе, бежали высокие лохматые ели. Далее холмов, в синеющей густоте ночи, окутанные белым туманом, будто нарисованные на холсте, прямо из прозрачного воздуха, возвышались остроконечные вершины гор, покрытые белыми шапками снега.

В блестящих струях ночной реки плескались три обнаженные подруги.

– Вольдемар, иди к нам. Тебе надо освежиться, – раздался голос Полин. – Ты стал липкий, словно леденец.

– И столь же сахарный. Иди, наш медовенький… – вторила ей Месс. – Тебе надо прийти в чувства, ибо удовлетворена только наша Поленька.

– Ну, вот еще! Я удовлетворена лишь наполовину, – капризно отозвалась Полин и забила по воде сильными ногами.

– Полин, если он удовлетворит всех троих полностью, то станет инвалидом или разлетится в пыль, которую ты вряд ли уже соберешь… – усомнилась Мегилла. – А потому: хорошего помаленьку, ненасытная ты наша.

– Дамы, а мы где? – пробормотал, сбитый с толку Владимир.

– Мне кажется, мы где-то в Котских Альпах, – беззаботно ответила Полин, выходя из воды.

– А, по-моему, мы южнее, – усомнилась Месс, – в любом случае, здесь безопасно.

– Виктор меня не хватится? – Владимир с упоением рассматривал самую, что ни на есть настоящую земную, легкую, летнюю ночь.

– Не бойся, как ты уже заметил, мы не только умеем раздвигать пространство, но иногда удлинять, либо укорачивать время. Особенно, если вылетаем в Божий мир под покровом ночи, – улыбаясь, ответила Полин. Её обнаженное тело переливалось в лунном свете: капельки воды поблескивали на упругой коже плоского живота и нежной груди, торчащей от холода, острыми сосками. Влажные концы каштановых волос прилили к плечам, мокрыми завитушками выступал внушительный лобок, на который все так же пялился Владимир.

«Надо же, вроде обычная женщина… Хотя, что я несу? Она же ведьма! А эта штучка, спрятанная в алькове стройных ножек, оказывается, может не только истово любить, но и взрываться и огненным смерчем полыхать…»

Из воды выскочили ее, не менее прекрасные подруги и, потянув Владимира за руку, увлекли в потоки бурной реки. Он почувствовал, как тело сковал сильный холод – это была одна из горных рек. Владимир, стуча зубами, окунулся в ледяные струи и через несколько минут выскочил на берег.

Он осмотрелся – судя по всему, они, действительно, были в Европе, где-то в горах. Луна щедро освещала склон пологого холма, чуть дальше, за спиной, темнел густой хвойный лес. «Похоже, и в правду, Альпы», – купание в холодной воде обострило чувства, в голове немного прояснилось. Он дрожал от холода, лихорадочные, сумасшедшие мысли одна за другой назойливо лезли в голову: «А что если мне сбежать от трех ведьм? Любовь любовью, но я-то не чурка и не искусственный фаллос, чтобы мною пользовались, не спрашивая желания. Ну и что, если Альпы? Это – Италия, либо Франция, либо Австрия, либо Швейцария? Хотя, может и Германия. Я бывал всюду, и с легкостью объяснюсь с любым жителем. Французский – мой второй язык. И на итальянском я говорю неплохо. Сначала добегу до первого человеческого жилища. Попрошу одежду и потихоньку выберусь в город, оттуда в столицу и в русское посольство. А? Чем черт не шутит? Может, обману судьбу? Помниться Макар предлагал уже сделать нечто похожее. Побег!»

Выходя из воды, он заметил, как дьяволицы развели костер. Откуда-то появились мягкие ковры. В их толстом, разноцветном ворсе покоились серебряные подносы, полные спелых фруктов и какой-то вкусно пахнущей еды. Дьяволицы жарили ягненка. Аромат свежего мяса и горячего хлеба сводил с ума и вызывал обильное слюнотечение.

– Иди греться к костру, нижегородский либертин. Скоро поджарится мясо, – раздался голос Мегиллы, – мужчина должен хорошо кушать, чтобы хорошо любить.

Полин и Месс задорно рассмеялись.

– И, правда, Вольдемар, вам надо перекусить. Вы потратили столько сил… А сейчас придется потратить еще больше, – лукаво проворковала Месс.

– Ты куда? – крикнула Полин. – Ягненок почти готов.

«Откуда они ягненка взяли? Поди, пока я плескался, слетали в соседнее село и загрызли волчьими зубами… Одно радует: где-то должны быть люди, живые люди…» – лихорадочно соображал Владимир.

– Я скоро, – с деланной улыбкой отозвался он.

– Вольдемар, ты куда?

– Дамы, вы столь любопытны, – стараясь выглядеть естественно, прокричал он, – я туда, куда мальчики ходят отдельно от девочек.

– Ты до сих пор терпишь?! Я недооценила тебя! – темные глаза Мег лучились беззлобной усмешкой. – Ах, дворянское отродье! Столько условностей. Делай это при нас. А мы посмотрим. Я изучала твое «дело» и припоминаю подобные факты из твоей славной биографии. Ты, проказник, при жизни очень любил самолично лицезреть «золотые дожди» у прекрасных рабынь. Откуда сейчас такая стыдливость? – крикнула Мегилла.

– Простите мне эту слабость. Я скоро вернусь, – прокричал в ответ Владимир и побежал по ночному лугу, залитому лунным светом, подальше от горной реки.

Впереди темнел хвойный лес. Туда и понесли Владимира быстрые ноги. Он бежал так, что за ушами свистел ветер. Босые ступни ощущали колкую траву. Пару раз он споткнулся, ударившись о какой-то камень, и полетел кубарем. Но снова вскочил на ноги и побежал дальше. Через несколько прыжков ровной синеватой стеной вырос густой ельник. Высокие вековые ели стояли так тесно, что Владимир едва продирался сквозь колючие заросли. Ветки царапали в кровь руки, иголки кололи глаза. Ногам стало больно от острых шишек и камней.

«Убегу, все равно, убегу! – думал он. – Опостылела мне ваша любовь оголтелая, и есть из ваших когтистых лап я не стану. Прочь, сатанинское племя! Как только доберусь до России-матушки, так сразу же в церковь побегу».

Кровь стучала в висках, сбивалось дыхание, но он все бежал и бежал прочь от трех сладострастных дьяволиц. Впереди показалась узкая лесная тропинка, петляющая среди елей и кустов можжевельника. Из-под ног испуганно вспорхнули ночные птицы, мелькнула тень рогатого оленя, проухал ночной сыч. Временами ему казалось: ноги отрываются от земли, и он уже не бежит, а парит, касаясь горячими ступнями лишь верхушек росистой травы. Владимир, действительно, взмыл к верхушке сосны, перед глазами пошатнулась луна – он потерял равновесие и стремительно полетел вниз. Все произошло слишком быстро, ладони едва успели ухватить концы колючих ветвей и притормозить падение. Еловые ветки и сухой валежник еще сильнее оцарапали голые ноги и живот. Он шлепнулся на землю и кубарем скатился куда-то под откос. Нос уткнулся во что-то влажное и холодное – он оказался на дне неглубокой ямы, поросшей густым папоротником. Бежать не было сил. Казалось, что горячее дыхание способно разорвать легкие. Владимир растянулся на влажных от росы кустах. Грудь и живот ощутили приятную прохладу. Сколько прошло времени, он не понял. Безумно хотелось спать. Владимир свернулся калачиком и на мгновение застыл в легком упоении от единения с ночным лесом.

«Как хорошо ощутить себя свободным, одиноким зверем, отдыхающим в норе или под кустом. С каким бы наслаждением я обернулся даже голодным волком, рыщущим по ночам добычу, лишь бы только стать свободным».

Секунды капали на дно папоротниковой ямы. Владимир всем естеством вбирал чарующие и тревожные ночные запахи и звуки: колючий шорох маленьких ежей, спешащих по своему, незамысловатому делу; скольжение прохладных, юрких змей и ящериц среди прелой листвы; плач зайца, испуганного ночным филином; похрюкивание матерого кабана; легкий топот глазастой лани, обдирающей мягкими губами сочную листву. Казалось, что пройдет немного времени, и он сольется со всем этим живым миром, с зеленой массой пахучих трав и станет деревом с белыми, жадными корнями или превратится в гибкого лесного зверя или птицу.

Вдалеке послышался хруст и чье-то дыхание. Он встрепенулся, сбрасывая с себя оковы сладких грез. Надо было бежать дальше.

«Чего я раскис? Нельзя останавливаться. Надо бежать. Еще немного, и закончится еловый лес. Наверняка где-нибудь должно быть человеческое жилье, – думал он, загораясь безотчетной надеждой. – Господи! Как хочется жить!»

Густой ельник стал редеть, пространство расширилось. Владимир оказался на цветочном альпийском лугу, покрывающем еще один пологий холм. Запахло медоносом и свежим огурцом.

«Откуда тут огурцы?» – рассеянно размышлял он. Внезапно к этим ароматам добавился легкий запах гари. О чудо! С противоположного края широкого луга показалась тонкая струйка дыма. Она таяла и уходила в синеющее, звездное небо.

«Там человеческое жилье! – сердце забилось от радости. – Сейчас я постучусь и попрошу о помощи. Или скажу, что ограблен разбойниками. Наверняка там живут добрые, верующие люди. Они помогут мне. Дадут что-нибудь из одежды».

Глава 2

Совсем близко звякнули колокольчики, заблеяли испуганные овцы, пахнуло овечьей шерстью, кислым молоком и сеном.

Хватаясь руками за короткую траву, Владимир, словно зверь, взбежал на вершину холма. Перед ним стояла небольшая, срубленная из сосны, хижина пастуха. Рядом располагался плетеный загон, полный тучных, кудрявых овец.

Почти на цыпочках он подкрался к крыльцу. Откуда не возьмись выскочила огромная черная собака и, уставившись на Махнева, зарычала, ощерив клыкастую пасть. Шерсть на собаке вздыбилась, глаза налились кровью. Собака залаяла, потом остановилась, снова зарычала и протяжно взвыла. Леденящий вой взвился в темное небо. В домике послышались приглушенные стуки, возня, метнулось пламя свечи. К маленькому окну прилип чей-то красный, расплющенный нос и два маленьких тревожных глаза.

* * *

– Marius, tu as entendu le bruit?[9] – спросила испуганная женщина в белом чепце и льняной ночной рубашке. Она поджала полные ноги и отодвинулась к бревенчатой стене. Заспанные глаза округлились. Белое, одутловатое лицо приобрело совиные черты. Она выжидающе смотрела на маленького коренастого мужа, лежащего на спине.

– Non, je n'ai pas entendu[10], – хрипло отозвался он и перевернулся на бок. Но сон сняло, словно рукой.

– Donc, pourquoi le chien aboyait?[11]

– Je ne sais pas. On va voir, Francoise[12]

Пастух Мариус поднялся и прислушался: за окном подул ветер. «Надо бы проверить овец. Вдруг волк забрался в загон?» – озаботился он. И стал нехотя натягивать овечью безрукавку и шарить под ногами стоптанные башмаки. Собака снова залаяла и странно зарычала, а после взвыла так, что у пастуха и его жены стало нехорошо на сердце. Деревянными негнущимися ногами Мариус подошел к входной двери. Он снова напряг слух и, постояв в нерешительности, вернулся. Рука нащупала в углу длинный топорик и старый охотничий карабин. Толстая Франсуаза с трудом слезла с кровати, одернула длинную рубаху, охнула и засеменила за мужем.

Мариус распахнул дверь, ночной воздух ворвался в дом вместе с ярким столбом холодного лунного света. Он увидел следующую картину: верный пес Патрик щерился, скулил и лаял, глядя на пустое место.

– Le chien est en fureur?[13] – раздался испуганный голос жены.

– Non, je ne pense pas…[14]

* * *

«Какое счастье, они говорят по-французски», – обрадовался Владимир.

– Messieurs, aidez-moi, s'il vous plait,[15] – жалобно молвил Махнев.

Затем он повторил свою просьбу, но гораздо громче, почти выкрикнул ее. Но, ни пожилой низкорослый мужчина в овечьей безрукавке, ни его толстая жена никак не отреагировали. Они стояли в трех шагах и смотрели сквозь него. Прижав морщинистую, грубую от работы руку ко лбу, пастух тревожным, зорким взглядом всматривался в темноту ночного луга. Он не видел Владимира…

Мариус цыкнул на собаку, потрепал по острой, слюнявой морде, успокаивая. Шаркающей походкой пошел проверять загон с овцами. Он прошел мимо Владимира, всего в нескольких дюймах от его руки, но так и не отреагировал на его присутствие. Лишь верный пес Патрик продолжал щериться и скулить, глядя на то место, где стоял Владимир Махнев. Пока пастух проверял загон с овцами, пес бегал рядом, настороженно поглядывая на непрошеного гостя. Но после он рванул в сторону и, сев в нескольких метрах от дома, задрал черную морду прямо на луну. Сонная альпийская долина вздрогнула от тоскливого, холодящего душу, собачьего воя.

«Они не видят меня. Я – призрак! Я – мертвец!» – от этой мысли Владимиру стало столь же тоскливо, как и псу Патрику. Он упал на колени и взвыл, подобно собаке.

* * *

– Смотри, Полин, сколь волка не корми и не ласкай, он все равно в лес бежит. В нашем случае все также, только пристрастия другие, да и волк слишком жалок, – раздался хриплый голос Мегиллы.

Владимир лежал ничком, уткнувшись в росистую траву, когда почувствовал на плече чью-то прохладную руку.

– Что, дурачок, не увидели тебя пастух и его глупая женушка? А может, они слепые? Так ты бы рванул сразу до русского посольства. Глядишь, там бы тебя и разглядели, – хохотнула Месс. – В посольствах господа – важные, все в очках, да с моноклями сидят, им-то, поди, лучше видно.

Владимир поднял голову и медленно встал с колен. Его взгляд был полон тоски, ненависти и какой-то вызывающей обреченности. Три обнаженные ведьмы, напротив, выглядели довольно спокойно, лишь насмешливые улыбки слегка кривили их пухлые губы. Они стояли недалеко от дома пастуха и, судя по всему, были тоже невидимы.

Патрик взвыл еще громче. Мегилла подошла к псу, наклонилась, узкая ладонь, увенчанная длинными, темно-вишневыми ногтями потрепала пса по голове, острый пальчик почесал за ушком. Патрик перестал выть, поперхнулся, закашлял по-собачьи, а после заскулил и, поджав хвост, убежал в сторону дома.

– Вот, что нам теперь с тобой делать? Во-первых, ты нас обидел, ибо сбежал не только от любезно предоставленного тебе роскошного ужина, во-вторых, и это – самое главное – ты хотел оставить двоих из нас неудовлетворенными. Знаешь дружок, возбуждение наше остыло, но таких обид мы не прощаем. Мы отправим тебя на все пять часов в один из нижних пределов. Да, да, именно на пять, не менее. Ты знаешь, как мы умеем играть со временем. – Черные глаза Мегиллы полыхнули злобным огоньком. – Дамы, я предлагаю: котел с кипящей смолой, а после публичную порку на городской площади какого-нибудь европейского городишки, века этак 14? Пойдет?

– А я предлагаю бросить его на все пять часов в застенки инквизиторов. Я знаю одного, его зовут отец Руперт. Он ловко умеет снять кожу с живого человека так, что тот будет ровно десять минут бегать и думать, чем бы прикрыть наготу, – хохотнула Месс. – Смею заметить, что хоть вы, господин Махнев, нынче являетесь, по сути, бесплотным духом, однако, сие обстоятельство не избавит вас от полноты всех ощущений физической плоти. Ибо, как вас, наверное, уже предупредили: этот мир непредсказуем и коварен сверх меры. Особенно это касается новичков, ибо глас плоти в них звучит еще очень долго. К чему я все это вам говорю? Да лишь к тому, что все прелести инквизиторских пыток вы испытаете так, словно обычный человек. Я вам это обещаю.

– Дамы, смотрите, наш беглец сейчас упадет в обморок. Он и так уже бледен, словно византийское полотно. Я предлагаю его простить на первый раз. Он же у нас еще такой несмышленый глупыш, – возразила Полин с плохо скрываемой тревогой. – Да и потом, какое же нам в этом удовольствие?

– Ну, не скажи, работу отца Руперта я всегда наблюдала с удовольствием, – возразила кровожадная Месс.

Она подошла к Владимиру. Ее ладонь так крепко ухватилась за руку Махнева, что ему показалось, будто в кожу воткнулись тысячи острых игл. Она взлетела над землей и приподняла его также легко, как если бы Владимир не весил более одного фунта. К ней подлетела Мегилла. Вид обеих ведьм говорил о том, что они настроены крайне решительно.

– Месс, Мегилла, я сама люблю бывать на сессиях отца Руперта… Но настоятельно прошу: давайте его простим на первый раз. Я предлагаю всем вернуться домой, в тот предел, где мы недавно были, в шатер. И… – Полин лихорадочно соображала, что предложить двум, не на шутку разозлившимся подружкам. – И заставить его ублажать нас до потери сознания. Это и будет для него приличным наказанием. А? Каково? Зачем же доставлять удовольствие отцу Руперту, ежели мы сами можем его получить?

Месс и Мегилла висели в воздухе. На лицах обеих обозначились следы легкого раздумья. В дьявольских душах шла короткая, но напряженная борьба. Но женская неутоленная страсть на сей раз оказалась намного сильнее.

– Ладно, Поленька. Черт с тобой, уговорила! Полетели назад, к тому же здесь скоро наступит утро, я уже чую паленый запах лучей восходящего солнца.

– Ого-го, черт всегда со мной! – радостно отозвалась Полин.

Все трое взмыли над альпийским холмом, облетели его неполным кругом. Владимир почувствовал, что на лицо легли чьи-то прохладные ладони.

– Закрой глаза, красавчик, – одна из дьяволиц крепко обняла его сзади и прижала к себе.

Через минуту ему показалось, что он попал в середину огненного вихря. Уши заложило от резкого ветра, послышался громоподобный гул. Полетели искры, комья земли, полыхнуло жаром. И среди этих звуков в голову влился отчетливый шепот Полин: «Владимир, ты играл с огнем. Никогда не шути с ведьмами. На сей раз, я спасла тебя. Ты – мой должник…»

Спустя несколько мгновений движение успокоилось, и Махнев почувствовал спиной, что снова лежит на мягком ковре, в знакомом шатре.

– Полин, дай ему лошадиную дозу шпанской мушки или другого зелья, – хриплым голосом приказала Мегилла. – Теперь я взнуздаю нашего жеребчика. У меня мало времени. Хочу успеть к концу наказания Екатерины Дмитриевны.

– Ах, коварная, – посмеиваясь, отозвалась Полин, – с нашими полетами ты не забыла о своей худосочной мещаночке?

– Полин, я пока не жалуюсь на память. Твой дворянчик будет моим аперитивом. А Катька, если я сочту ее достойной, пойдет на основное блюдо.

– Да-да, она как следует рассмотрит ее щиколотки, ступни, пальчики… Посмотрит, хороши ли волосы и достаточно ли она худа, – съехидничала Месс. – А ежели ей хоть что-нибудь будет не по вкусу, она от злости изведет несчастную или откусит ей несовершенные, по ее мнению, лодыжки. А сама полетит искать новые жертвы среди бедных юных монашек какого-нибудь монастыря, или наивных прихожанок церкви, или утомленных буйством зрелой плоти, гимназисток.

– Ах, Месс, ты даже сама не ведаешь, как ненароком возбудила мое естество своими, на первый взгляд, шутливыми речами. Вы и представить не можете, как приятно заниматься любовью с неискушенными молодыми дурочками, удивлять их, распаляя желание, мучить отказами, сломить волю… Assez[16], не могу! Вы накормили нашего дворянчика шпанской мушкой?

– Нет, я дам ему кое-что покрепче. Я дам ему выпить крови огненного марала с одной морской водорослью и измельченными яйцами африканского тура, – с готовностью отозвалась Полин.

Она поднесла к губам Владимира чащу, пахнущую острым, неприятным запахом.

– Пей, ибо тебе будет трудно…

Владимир покорно выпил содержимое и этой чаши.

А дальше началось такое, о чем он помнил с большим трудом и сам поражался тому, что с ним произошло. Сначала он уловил едва заметный аромат ночной фиалки и черной розы. Пред ним предстала обнаженная Мег. Она не стала медлить. Черноволосая ведьма резко, словно мужчина, раздвинула его ноги и уселась верхом на горячий член. Но Владимир готов был поклясться, что в этот самый момент его анус тоже ощутил некое холодное и скользкое вторжение. Владимир попытался пошевелиться и скинуть непрошеного гостя, но не смог – он снова был обездвижен. Тысячи невидимых пут намертво приковали его руки, торс и унизительно раздвинутые ноги.

– Что, не ожидал? – прохрипела Мег в самое ухо. – Это то, о чем я намекала тебе ранее… Мне некогда играть с тобою в игрушки фараона. Я тороплюсь. Ничего, насладись моим главным подарком, – после этих слов невидимый глазу вторженец раздвинул еще шире его плотные ягодицы и заработал в нем во всю силу. Владимир сжал зубы и застонал.

– Я отправила в этот поход одну из своих верных подружек, – сообщила Мег.

Сквозь туман Владимир уловил глянец чешуйчатой змеиной кожи. О, боги! В сжатое кольцо ануса вкручивалась огромная черная змея.

Страсть сводила судорогой худое лицо Мег. Черные волосы то взлетали дымными клубами, заполняя собой все пространство шатра, то подобно тысячами шелковых струн, гудящих на ветру, пронзали узорчатые стены. Владимир зажмуривался, но даже сквозь веки он наблюдал новые метаморфозы с внешностью и волосами Мег. Струны укорачивались, таяли и растекались по белоснежным, худеньким плечам ведьмы смоляными струйками. Смола застывала липкими, блестящими шариками, стягивая нежную кожу вокруг ореолов острых сосков. Менялось и лицо ведьмы: ее, вполне женский образ вдруг превращался в образ прекрасного юноши. И Владимир с удивлением замечал то, что он занимается однополой любовью. То место юноши занимал довольно высокий мужчина средних лет с острой, черной бородой и очень толстым членом… И Владимир не мог отчетливо понять, он или этот мужчина находится в пассивной роли… То человеческие черты и вовсе таяли, уступая место химерам – появлялась огромная, черная птица с человеческим лицом, то хищная черная пантера… Так длилось довольно долго. Менялись позы и, наконец, Мегилла задышала учащенно. Словно в калейдоскопе, раскрученном в обратную сторону, пронеслась череда ее образов, пока не явился родной, женский облик. Она судорожно вздохнула и разрядилась так бурно, что потемнела лицом и превратилась в густой черный дым, пахнущий болотной тиной. Дым оторвался от тела Владимира, завис под потолком шатра, затем опал и вытек тонкой струйкой в дверной проем. Последнее, что вышло из тела Владимира, была-таки черная змея. Она с шипением шмякнулась об пол и ускользнула вслед за своей хозяйкой…

– Улетела, утекла наша Мег, – улыбнулась Месс.

– Она торопится, боится опоздать. Полетела снимать Катьку с позорного столба.

– Ну как, Владимир Иванович, вы еще в силе? – подмигнула пышнотелая Месс.

Владимир судорожно сглотнул и кивнул головой.

– Ха, попробовал бы ты отказаться…

Формы последней дьяволицы выглядели намного полнее и аппетитнее чем у предыдущей любовницы. Она, как не странно, проявила больше тактичности, чем обе ее подруги. Все движения Месс отличались плавностью и женской грациозностью. Она выбрала ту позу, которая позволила Владимиру почувствовать себя настоящим мужчиной. Месс в полной мере отдалась его воле. Это взбодрило Владимира, и он почувствовал необыкновенный прилив сил. Наконец-то он обрел свою привычную роль. Он доминировал! Месс стонала, покусывая полные губки. Соитие с третьей дьяволицей было похоже на вполне обычное и земное… Если бы она, войдя в раж, тоже не начала менять свой облик. Перед удивленным лицом Владимира Месс становилась другой – менялось лицо, фигура. Она превращалась то в одну, то в другую женщину. Перед ним извивалась плотная блондинка с голубыми глазами, то ее место занимала огненно-рыжая бестия, то лицо рыжей растекалось, словно кондитерский сливочный крем, и под руками Владимира оказывалась худенькая брюнетка. Брюнетка, поохав, трансформировалась в роскошную мулатку. Все эти превращения были удивительны и крайне забавны. Владимиру казалось, что перед ним промелькнуло не менее пятнадцати различных женщин. Это еще сильнее возбудило его страсть. Но самым поразительным оказался последний миг. Дыхание Месс стало нервным и немного порывистым, и вдруг ее лицо и фигура приобрело соблазнительный облик… Глафиры Сергеевны, его обожаемой кузины. Кузина открыла красноватый пухлый рот и содрогнулась от страсти. Владимир сжал в объятиях Глашу и упал на ее грудь.

А когда поднялся и открыл глаза, то под ним лежала растрепанная и удовлетворенная Месс.

– Ну, вот и все, мой дорогой. Вы сегодня держались молодцом. Поверьте, что удовлетворить трех ведьм столь же трудно, как и выполнить тринадцатый подвиг Геракла, – проворковала Полин. – А теперь ступайте вон. Я думаю, дорогу вы найдете. Позднее вы оцените то обстоятельство, что как бы то ни было, я спасла вас от более тяжелой участи. До свидания, мой друг! Надеюсь, что скоро свидимся.

Полин потянула Владимира за руку. Он встал на шатающиеся от слабости ноги и пошел к выходу.

* * *

Он снова был одет. Лакированный, скукоженный, потрескавшийся ботинок с обгоревшими кнопками увяз в глубоком и горячем песке. Он сделал шаг. Увяз и второй. Владимир беспомощно обернулся. Шатер с дьяволицами исчез. Он растаял, словно легкое облако.

Вокруг без конца и краю простиралась сухая, желтая, безмолвная пустыня. Волны барханов слежались плотной рябью. Не было и признака ветра.

– А куда мне идти?! – отчаянно крикнул Владимир.

Ответом была гнетущая, пустая тишина.

– Дряни! Мерзкие бесовки! Черти, вы измотали меня! – он упал на колени, дрожащие ладони обхватили лохматую голову.

«Куда идти? В какую сторону? Как я устал! Они использовали меня, словно уличную девку, и бросили подыхать без воды и пищи», – сокрушался он.

Время шло, а Владимир лежал на песке, закрыв серые глаза. Идти не было сил. Казалось, ведьмы высосали из него все жизненные соки. Да и куда идти? Ни дорог, ни тропок – повсюду лежала однообразная песчаная пустыня. Он задремал.

Чей-то истошный крик прервал короткий сон. Он оторвал тяжелую голову и посмотрел в ту сторону, откуда шли эти звуки. Впереди мелькнула темная точка. – «Там кто-то есть».

Владимир вскочил на ноги, голова пошла кругом, к влажной щеке прилип горячий песок. Он отряхнулся и попытался выпрямить спину, к горлу подкатил противный комок. Его вытошнило горячей вязкой слюной. Шатаясь словно пьяный, он побежал к источнику звука. Ноги заплетались, он дважды упал, с трудом поднялся и снова побежал.

Через несколько саженей он увидел странного человека. Вернее, это был не целый человек, а лишь обнаженный торс, нижняя часть туловища скрывалась под толщей песка. Это был молодой мужчина со светлыми, всклоченными волосами и круглыми глазами, полными немого ужаса. Все лицо и голые плечи несчастного покрывали красные пятна. Мужчина был вкопан почти по грудь.

– Месье, прошу вас, помогите мне! – отчаянно голосил блондин. – Меня засасывает эта проклятая пустыня. Очевидно, я попал в воронку. Помогите, прошу вас!

– Да, да! Сейчас, – с готовностью отозвался Махнев и бросился на помощь. – Давайте руки, я попробую вас вытащить.

Несчастный, судя по всему, и вправду тонул в глубоком песке, голая грудь почти скрылась. Наружу торчала одна лишь шея, голова и руки с тонкими растопыренными пальцами. Владимир ухватился за судорожно сжимаемые кисти рук и потянул на себя. Мужчина не сдвинулся с места.

«То ли я настолько ослаб, то ли несчастного держит какая-то неведомая сила?» – лихорадочно думал Махнев и тянул что есть силы. Мужчина пытался шевелить торсом, его руки, словно руки утопающего, вцепились в запястья Владимира, голубые глаза налились кровью. Чем больше сил прилагал Махнев, тем сильнее пустыня тянула несчастного к себе. От чувства безысходности и острого осознания тщетности всех попыток выбраться, мужчина всхлипнул и тоненько заскулил:

– Мамочка, меня кто-то тянет вниз! Кто-то ухватился за мои ноги. Я погибаю, я сейчас задохнусь. Помогите, прошу вас! Вы можете сильнее меня тянуть?

Владимир упирался ногами и тянул, что есть силы. Откуда-то из глубины раздался приглушенный гул. Махнев почувствовал, что руки несчастного внезапно обмякли: под ладонями появилась странная пустота. Было такое ощущение, что рука утратила костяную человеческую твердость, превратившись во что-то резиновое или тряпичное. Владимир посмотрел на лицо несчастного. На него смотрели круглые, голубые глаза, полные слез. Но глаза эти были мертвы, рот странно дернулся и окривел, струйка крови текла по подбородку. В глубине песочной воронки что-то чавкнуло и с силой засосало несчастного блондина. Владимир едва успел отскочить. В сжатых кулаках остались чулки человеческой кожи. Они, словно кожа змеи, ловко и свободно снялись с рук мужчины. С ровно обрезанных краев стекала алая кровь.

Владимир пялился на эти «перчатки», оставшиеся в его собственных руках. На месте блондина уныло красовалось жирное кровавое пятно, просочившееся в рыхлый песок – мужчину засосала пустыня.

Владимир вышел из кратковременного оцепенения, из горла прорвался приглушенный крик, кулаки разжались – человеческие перчатки с легким резиновым шелестом шмякнулись на песок. Осипшее горло скрутила сухая судорога, в голову ударила кровь. Он снова выкрикнул, будто выплюнул что-то нечленораздельное и бросился бежать.

Владимир не отдавал себе отчета, куда и зачем он бежит – ему хотелось одного: покинуть то ужасное место, где на песке распласталась свежеснятая человеческая кожа.

«Господи, кто был этот мужчина? Как он здесь оказался? Отчего этого несчастного затянуло в глубину песков? Отчего так легко снялась эта странная, будто резиновая кожа? Ведь снять с человека кожу не так-то, наверное, и просто? Где я об этом слышал? А! Это проклятая ведьма пугала меня инквизиторскими пытками. Там тоже шла речь о коже… Господи! А руки? Там даже остались остренькие, аккуратно остриженные ногти», – он остановился, его снова вытошнило.

Впереди мелькнул еще чей-то силуэт. О, боже! На этот раз в песке утопала женщина. Она, то плакала, беспомощно озираясь вокруг, то кричала истошным голосом: «Помогите, хоть кто-нибудь, я умоляю! Спасите меня!»

Владимир видел со стороны, что из песка выступают полные руки и покатые плечи несчастной. Женщина барахталась спиной к Владимиру. Это была шатенка, с уложенными в высокую прическу, волосами.

«Может уйти, пока не поздно?» – малодушно рассудил Владимир. Он настолько устал и выбился из сил, что ему казалось, он ничем не сможет ей помочь. Но женщина снова вскрикнула. То был вопль безрассудного отчаяния. Песчаная воронка засосала ее по самую грудь. Шатенка голосила, что есть мочи.

– Мадам, не кричите, я попробую вам помочь, – голос звучал хрипло и неуверенно.

Женщина повернула голову. Владимир бегло рассмотрел лицо несчастной. Она была немолода и скорее годилась ему в матери. Лицо дамы скривилось от плача. По густо напудренным и нарумяненным щекам пролегли влажные бороздки от слез. В мутных карих глазах стояла такая мольба, что Владимир упал на живот и по-пластунски подполз к несчастной. Ухоженные руки с двумя массивными перстнями на пальцах вцепились в запястья Владимира.

– Молодой человек, не бросайте меня, пожалуйста! Спасите, и я щедро отблагодарю вас!

Едва он ухватился за кончики ее полных, чуть красноватых пальцев, как женщина вся содрогнулась, округлились бессмысленные, полные ужаса глаза, тонкие, чуть сизоватые губы со следами яркой губной помады судорожно вдохнули глоток воздуха – секунда, и дама исчезла в зыбучем песке. Владимир отпрянул, не удержал равновесия и упал на спину. Он лихорадочно перевернулся на живот и пополз прочь от зыбкой впадины. Какой-то чавкающий, хлюпающий звук заставил его резко обернуться – на том месте, где мгновение назад барахталась пожилая незнакомка, появилась ее оболочка, а вернее сдернутая кожа. Точно такая же, как и у первой жертвы этой коварной пустыни. На песке лежало снятое лицо, волосы и руки несчастной. Рядом извилистой черной змейкой струилась кровь. Владимир старался не смотреть на эту ужаснейшую метаморфозу, но глаза предательски фиксировали отдельные элементы этой липкой картины. Кожа выглядела так, словно была резиновой.

«Надо бежать, иначе и меня засосет в такую же воронку. Вот только в какую сторону?» – рассуждал Владимир. Он крутил головой, искал хоть какие-то приметы человеческого жилья.

И о счастье! На расстоянии примерно двухсот саженей, он едва различил зыбкие контуры белого домика, от крыши которого отлетал легкий дымок.

«Может, это мираж? Или ведьмы снова надо мной куражатся?»

Как бы то ни было, Владимир вскочил на ноги и двинулся прямиком к этому дому – а впрочем, у него не было иного выхода.

По мере приближения дом приобретал все более четкие очертания. А песок под ногами становился тверже, превратившись в довольно устойчивую почву, покрытую редкими кустиками травы. Потемнел и сам песок. Теперь его вид напоминал обычный чернозем. Ближе к дому пустынная местность чудесным образом трансформировалась в среднерусский или малоросский пейзаж. Изменился и сам воздух – он стал чуть прохладнее. Горячее лицо освежил легкий ветерок, напоенный ароматом полыни и лебеды. Словно из-под земли выросло несколько пирамидальных тополей, уходящих своими верхушками в синеющее небо, кусты акации и еще с десяток неизвестных кустарников. На одном из них красными продолговатыми бусинами пестрели ягоды колючего шиповника. Владимир невольно засмотрелся на купол неба – странное дело: он не выглядел таким уж серым, как раньше. Появился даже легкий лучик яркого света, но тут же исчез за чередой неестественных ватных облаков, похожих на взбитые в крепкую пену сливки.

Вокруг довольно просторного двора шла невысокая изгородь, похожая на малоросский плетень, и сам дом напоминал украинскую беленую хату или придорожную корчму. А может, это был постоялый двор или австерия[17]. Рядом с домом росло несколько, довольно ухоженных яблоней – мазанных снизу известняком, а также кусты смородины и бузины. Над плетнем красовались лопастые, черноглазые головы желтоволосых подсолнухов. Бледно лиловый незатейливый вьюнок и колючий шишковидный хмель увивали толстые прутья плетня. На прямом штакетнике сушились глиняные горшки всевозможных форм и расцветок, тут же сушилось стираное белье – расшитые петухами полотенца и домотканые простыни.

В глубине двора виднелся темный от воды колодец с журавлем, курятник со щербатыми стенами, около которого расположилось корыто с мутной водой и плавающими птичьими перьями, рядом стояла глиняная миска с зерном. Из курятника слышалось негромкое, сонное кудахтанье.

Объемный двор приютил и несколько хозяйственных построек: сарайчики, амбар, и холодный погреб. Слева от дома высился стог сена, подоткнутый вилами. Подле него торчали рогатые оглобли двух распряженных телег и крашеный серой краской, облупленный и скособоченный дорожный тарантас. Послышалось лошадиное ржание – недалеко от дома располагался крытый загон для лошадей. Словом, все выглядело так, будто это обычное среднерусское или малоросское подворье.

«Прямо оазис… Как давно я не видел таких домов. Откуда это все в пустыне? Полно, а настоящая ли вокруг пустыня, и настоящий ли это дом? На простой дом не совсем похоже.

Может, это корчма или все-таки постоялый двор?» – Владимир остановился и решил посмотреть, что будет дальше: не растает ли этот дом, словно мираж.

Из – за прикрытых дверей послышалась заунывная мужицкая песня и слабый перебор гармоники. Дубовая дверь распахнулась, на крыльцо с шумом вывалился пьяный мужичок в стоптанных сапогах, в синем, засаленном на рукавах кафтане, и светлой полинялой рубашке.

– Про-оо-шка, под-аа-вай лошадей. Ехать пора! – невнятно, заплетающимся языком, крикнул он.

Ответом была полная тишина. Мужик присел на лавку и опустил пьяную голову. Картуз упал, засаленные черные волосы полностью скрывали красное, помятое лицо. Он качнулся пару раз из стороны в сторону, не удержал равновесия и шмякнулся прямо на землю, подле лавки.

– Про-оо-шш-шка, сукин сын, где ты шляешься, каналья? Запрягай… Ехай… – он не договорил. Чернявая голова обессилено упала, обнажив острый, сухой кадык на тощей шее. Короткие ноги дернулись, словно от судороги, левая рука описала в воздухе круг и повисла, словно плеть. Мужичок попытался сфокусировать мутный, почти безумный взгляд карих глаз, но у него ничего не вышло. Наконец, он завалился на бок, чмокнул сизыми губами, свернулся калачиком и захрапел прямо возле лавки. Игнорируя зов хозяина, невидимый Прошка так и не появился.

«А что я, собственно, стою? – рассуждал Владимир. – Поди, не убьют. Зайду-ка и я в этот дом. Похоже, и в правду это – постоялый двор или кабак», – Владимир решительно устремился к входу.

Рука толкнула сухую калитку, ноги вели прямиком к крыльцу. Он аккуратно обошел спящего возле лавки мужичка и поднялся по деревянным некрашеным ступенькам.

В нос ударили знакомые запахи – кислых щей, горячего хлеба, лука, жареной свинины, человеческого пота, браги, табака, воска, сажи. Тут же стояли крепко сбитые столы с деревянными стульями и лавками. Из-за сильного чада Владимир не сразу разглядел всех посетителей. Несколько человек сидели в одиночестве – кто-то пил водку из пузатого лафитника и закусывал ее круглыми, желтыми малосольными огурцами; кто-то, приняв на грудь, прикорнул прямо за столом. Несколько человек спали на широких скамьях, расставленных возле бревенчатых стен. Слышался смех девиц, их радостное повизгивание – это в дальнем углу кабака расположилась целая компания подвыпивших мужичков. По виду это были зажиточные мужики, либо купцы. Их было человек пять. Рядом с ними сидели две молодые, дородные и разбитные девахи, одетые ярко и безвкусно, словно ярмарочные куклы. Компания резалась в карты на какой-то интерес.

Владимир придирчиво оглядел себя с головы до ног – лакированные туфли чуть потрескались, но темно-вишневый сюртук и черные брюки выглядели довольно прилично и почти не помялись, хотя казалось, что с тех пор, как он ушел из дому, прошла целая уйма времени. Будто из воздуха, прямо перед Владимиром материализовался востроносый лакей с маленькими бесцветными глазами, в красной рубашке и в черной еврейской жилетке. В одной его руке поблескивал пустой медный поднос, на согнутом локте другой висело несвежее, в масленых пятнах, льняное полотенце. Он бегло оглядел фигуру Владимира, косой взгляд зацепился на модном покрое сюртука, лизнул и лаковые штиблеты. Лакей многозначительно крякнул.

– Милости просим, господин хороший! – подобострастно проговорил он и поклонился. Перед лицом Махнева мелькнул ровный пробор черных, обильно смазанных маслом, волос.

– Что прикажете-с? – лакей шаркнул маленькой ножкой.

«А что же мне заказать? Полно, а есть ли у меня деньги? А то хорош гусь! Пришел в трактир, а про деньги и забыл…» – ладони стали шарить по карманам. На счастье, в боковом кармане сюртука он нащупал увесистый кошелек. Пальцы лихорадочно развязали кожаные тесемки – на стол вывалились царские червонцы и серебро.

– Ого, барин! Да вы у нас богач, – противно захихикал востроносый и шмыгнул носом. Его маленькие светлые глазки отчего-то сошлись на тонкой переносице.

– Голубчик, принеси-ка мне, – и тут Владимир запнулся. Он и представить не мог, что эта простейшая просьба может вызвать в его душе замешательство, граничащее с чувством полного отчаяния. Он вспомнил о том, как его кормили все последние дни, вспомнил пустую кашу и репку, вспомнил он и обильный обед у Клариссы и Осипа, вспомнил «простую, но велию» трапезу у Горохова, вспомнил и те минуты, когда ему и вовсе было не до еды. К горлу снова подкатила липкая тошнота, он судорожно сглотнул и решил собраться с мыслями. – А что у вас есть из закусок?

– По правде говоря, господин хороший, мы у себя не подаем столько блюд и разносолов, сколь бывает представлено к удовольствию знатных едоков в московских трактирах и ресторациях. Контингент, как говорится, не тот-с… А по приходу, так сказать, и расход свой имеем, – гнусаво затараторил лакей, наклонившись к самому уху Владимира. – Но кухарка у нас добрая – хохлушечка чистая и расторопная. Готовит исправно, и мухи в ее щах не плавают. – Лакей немного выпрямился, сладкая, чуть мечтательная улыбка растянула его тонкие, бледные губы. Но он спохватился, чуть приосанился и выпалил более зычным и официальным тоном: – Не прикажете ли подать блинов с кислыми вершками? Есть расстегайчики с грибками. Окорок холодный имеется. Поросенок с хреном. Каша. А на горячее щей могу принести или галушек со шкварками.

– Да, да. Вот это все и подай, – слабым голосом отозвался Владимир. Только сейчас он почувствовал, как устал и как сильно голоден. – А еще принеси, пожалуйста, водки.

– Сию минуту, – радостно отозвался лакей и скрылся в серых парах дыма.

– Давайте знакомиться, – раздался чей-то густой бас за спиной. Владимир вздрогнул, на плечо легла тяжелая ладонь.

Он обернулся. Возле стола стоял рослый малый с кустистой рыжей бородой, в рубахе пошитой из синей ксандрейки[18], подпоясанной красным кушаком.

Владимир привстал.

– Махнев Владимир Иванович, – чуть растеряно ответствовал он, памятуя о том, что не в его интересах высказывать и малейшие признаки сословной субординации.

– А меня Григорием Пустохваловым величают, – басом отозвался рыжий. – Не желаете ли сыграть в картишки на червовый интерес?

– Спасибо за приглашение, Григорий, но, по правде говоря, я сильно устал и голоден. Я, пожалуй, воздержусь от карточной игры, – он снова тревожно оглядел обеденный зал. – Может, чуть позже…

– Ну, как желаете, господин хороший. Я не советовал бы вам мешкать – весь интерес профукаете, – чуть развязано процедил он. – С нас взятки гладки, а вы к обеду получите остатки, – и он раскатисто рассмеялся, словно ярмарочный зазывала.

– Так и остатки дюже сладки, – встрял кто-то из мужиков. – Оставь его, Гришенька. Чай, не разумеешь, хто пред тобой? Это ж барин. Ему же только вершки жирные подавай. А наш брат и остатками не брезгует с ихнего стола-то, господского. Пущай волокитится – а нам своя профитроля сахарная от евонной волокиты выгорит. Была бы честь предложена. Посмотрим потом, как он локти-то свои холенные покусает, ежели увидит, в чем обремизился.

Мужики развязано и хамовато загоготали – Владимир невольно поежился.

– Спасибо, я подумаю, – обронил он.

Его настораживала бесцеремонность этой разудалой компании.

«Как они смеют так нагло со мной разговаривать?» – рассуждал Махнев. Но оглядев внушительную фигуру и огромные кулачищи рыжебородого и его товарищей, он лишь натянуто улыбнулся. – И о каком червовом интересе они говорят? Зачем мне их альковные страсти? Какие-то глупости… Про какие такие остатки?»

Рыжебородый вернулся к своим товарищам.

Меж тем серая льняная скатерть, взметнувшись в руках лакея тугим парусом, ровно легла на поверхность некрашеного стола. Тарелка с гречневыми блинами, миска со сметаной, блюдо с кусками свинины и рассыпчатой кашей, горячие щи с укропом – все это было расставлено в живописном порядке, прямо на столе. От аппетитных запахов у Владимира закружилась голова, рот наполнился слюной. Дрожащая рука потянулась к запотевшему графину с анисовой водкой. Водка обожгла горячее горло. Вслед за первой рюмкой была выпита и вторая, и тоже залпом. По телу разлилось приятное тепло. Владимир стал быстро закусывать. Но еда не лезла в горло, его все также немного мутило.

Он едва лишь сумел проглотить несколько ложек горячих щей. Все остальные закуски остались нетронутыми. Казалось, что пересохшее, сузившееся горло, не может протолкнуть в себя никакую пищу. Он отложил в сторону ложку. От пережитых потрясений и выпитой водки у него выступили слезы. Он еле сдержался, чтобы не пустить слезу.

Сонливость накатила столь внезапно, что в следующий момент в щеку впечатался грубый узор льняной скатерти, а в нос ударил кислый и жирный запах застиранной ткани. «Неплохо было бы расспросить лакея о том, есть ли тут комната, где можно отдохнуть часок, другой».

Резкий звук заставил вздрогнуть – это востроносый лакей уронил поднос. Сон тотчас пропал.

Он стал медленно разглядывать посетителей этого странного заведения. За спиной шла оживленная игра на интерес. Владимир прислушался к разговору. И он понял, на что играли эти разухабистые, подвыпившие мужики… Они играли на… очередность в любовном сношении с одной из сидящих за столом дамочек – той, что выглядела смазливее и моложе своей товарки.

Дамочка знала, что ее ожидает любовная скачка с пятью или шестью мужчинами. Но, видимо, это обстоятельство ничуть не смущало румяную жрицу любви. Она была пьяна и сидела на коленях у черноволосого джентльмена казацких кровей. Ее мощный зад, обтянутый пестрым ситцем ерзал на месте. Она живо отзывалась на вульгарные выкрики, краснела, обмахивала себя широкими, растопыренными ладошками, словно воображаемым веером, неловко кокетничала и принимала обольстительные позы.

Один из мужиков потянулся к ней, волосатая лапища ухватилась за торчащую грудь и вывалила ее из ворота блузки прямо на стол. Компания одобрительно засвистела.

– Мужики, мужики, хорош озоровать! – крикнул рыжебородый. – Окститесь! Сейчас доиграем, и с Груней пойдет первым тот, чей интерес выпадет.

Игра не продолжалась слишком долго. По развязанным крикам подвыпивших мужиков Владимир понял, что первая ходка досталась какому-то Петруше.

«Сейчас они потащат свой трофей на сеновал, – рассуждал Владимир. – Девица пьяна и не дает себе отчета, что компания мужиков не так уж и мала. Опять я пекусь о том, что меня не касается, – Махнев нервничал. – Может, вступиться за честь дамы? – Болван! Какая честь у шлюхи? А может, она сама об этом мечтает. – Он старался не смотреть в их сторону. – Скорее бы они все свалили в номера или на сеновал».

Но как он ошибся! Компания и не собиралась никуда уходить. Послышался звон падающей посуды. Это кто-то из мужиков одним махом расчистил стол. Черноволосый казак поднял Груню высоко на руки – она взвизгнула от страху и засмеялась. Он покружил ее словно ребенка – женщина рассмеялась еще звонче от внезапного, головокружительного удовольствия.

– Ох ты, баловница-бабочка, тяжёленькая, да мягонькая какая. Украсть тебя, что ли? Нет, братцы, дайте отыграться. Жалко ведь… Не по-людски оно как-то – одну, да всем гуртом. С души воротит.

– Жальце у пчелки. Положь Груню на место. Без жвавых обойдемся. Ежели воротит, то проваливай. Нашелся цыган. Я те уворую…

Протяжный вздох вырвался из горла чернявого, смуглое лицо исказила болезненная усмешка. Было видно, что в его душе идет напряженная борьба. В какую-то секунду Махневу показалось, что этот казак готов броситься из трактира, прихватив с собой увесистую Груню.

– Сидай. Не балуй. Далёко не убежишь.

Чернявый замер, глянул исподлобья на подпивших и разгоряченных мужиков.

– Черт с вами. Забавляйтесь, грешнички.

Он возвратился и посадил девицу круглым задом на расчищенный стол. Двое других мужиков, нажав на полные плечи, повалили Груню на спину. Та беспомощно взмахнула руками и снова принялась деланно и нарочито громко смеяться, будто ее щекотали. Потом замолчала, смутилась, широкие ладошки закрыли алое, как маков цвет лицо. Один из мужиков, рябой, с широким, мясистым носом, недолго думая, задрал женщине подол цветастой юбки так, что обнажились полные ляжки, одетые в серые шерстяные чулки, круглый живот, темнеющий треугольником русых волос, и белоснежные шары полных грудей.

– Господа, господа! Так не пойдет. Прошу вас, покиньте наше заведение! У нас не дом свиданий! Здесь благородные люди трапезничают, – подлетел рассерженный востроносый лакей.

– Пшёл вон, пархатый! Не твое собачье дело, – огрызнулся рябой, сверкнув налитыми кровью глазами. – Не подходи лучше, мы пьяные, лихие. Долбанем кулачищем – от тебя мокрое место останется.

Рыжебородый знакомец, представившийся Григорием Пустохваловым, полез в карман полосатых штанов, выудил оттуда пару ассигнаций и бросил их на поднос обескураженного лакея.

– Иди милай, погуляй малость. У тебя что, на кухне дел нету?

– Есть… – растерянно пробормотал лакей и попятился задом. Гаденькая улыбочка растянула его узкие масляные губы. – Мы люди маленькие-с, и дела хозяйственные у нас завсегда-с найдутся. Мне и самоварчик надо нагреть, и стаканчики протереть… Вы только уж недолго, а то не ровен час хозяин вернется, али староста заглянет.

– Ступай, не мельтеши.

Как только лакей исчез за боковой дверью, прикрытой ситцевой, застиранный занавеской, честная компания шумно задышала, свирепо разглядывая беспомощную Груню.

Она поерзала, молочной белизны ноги разъехались в стороны. Дрогнули тугие икры. Раздался стук каблуков упавших красных ботиков. С маленьких ступней слетели шерстяные чулки – два серых комочка бесшумно приземлились на грязный и заплеванный деревянный пол. Хорошенькое лицо сделалось растерянным, русые волосы разметались по столу, красотка зажмурила глаза, потная ладошка прикрыла довольно крупный лобок.

– Ай! – вскрикнула она жалобно. – Чего вылупились, ироды окаянные? – голос был пьяный, но вместе с тем испуганный. Похоже, что до несчастной стал доходить истинный смысл происходящего.

Она сделала попытку приподняться, сжатые кулачки ухватились за край подола в надежде одернуть юбку. Но чернявый и его товарищ перехватили ее руки. После недолгой возни и злого смеха, подол юбки был задран еще выше – девушке закрыли им лицо.

– Не айкай. Не то юбку в узел завяжем, вообще не пикнешь.

В харчевне повисла тишина. Как не странно, теперь проснулись даже те посетители, кто спал мертвецким, пьяным сном. Плотная толпа бесцеремонно обступила деревянный стол.

Владимиру казалось, что теперь любопытствующих зрителей стало гораздо больше. Человек двадцать или тридцать в немом восхищении пялились на обнаженное тело пьяной девахи.

– Петро, ты что забыл о своем выигрыше? – крикнул кто-то. – Сымай портки, лядащий. Пихай ей дышло, раз твоя фарта вышла… Чего томишь бабу?

Владимир крепко зажмурил глаза. В уши вливался похотливый стон распутницы, одобрительные крики мужиков, всеобщая возня. Он услышал треск рвущейся ткани – кто-то из мужиков сорвал с женщины последние остатки одежды.

– Вы пошто, черти, сарафан изорвали?! Он же новехонек ешо! – визжала обиженная Груня.

– Рубликов дадим, десять таких купишь! Молчи лучше, дура, не то и рот сейчас заткнем…

– Вертай ее задом. Теперь ты, Родя, наподдай. Да не шевелись ты, сучка, и так мало не покажется.

Странное дело – Владимир зажмурил глаза у своего стола, а когда открыл, то обнаружил себя в толпе ликующих зрителей. Он сделал пару шагов назад, но кто-то невидимый толкал его кулаком в спину, заставляя как можно пристальней рассматривать детали этой кабацкой оргии. В какой-то момент ему показалось, что он даже чувствует запах женского пота – аромат возбужденной самки. Все его сознание сосредоточилось в фокусе выпуклых волосатых подмышек полных белых рук, запрокинутых за голову, сжатых в замок пальцев, колыхающихся овалов мягких, распущенных грудей с тугими сосками, круглого живота, влажного от семени лобка и опухшей, сочной вульвы бесстыжей развратницы.

«Да что же это за наваждение, – едва подумал он, и тут же почувствовал сильное желание. – Может, и мне пристроиться? – от этой мысли он чуть не задохнулся. – Полно, не с ума ли я сошел? Давно ли, еле живой остался после любви трех ведьм? Что со мной? Я всегда был охоч до любовных утех. Но что бы так-то вот…»

– Владимир Иванович, иди и ты, – доброжелательно шепнул на ухо Григорий.

– Да, неудобно. Я же не играл с вами на интерес, – неуверенно промямлил Махнев.

– Да ладно, уж. Груню лишним удом не испортишь. Она от скоромного только краше становиться. А барский уд он слаще других. Правда, Груня? – подмигнул ей рыжебородый. – А барин тебе рубликов сверх уговора накинет.

Груня только кивнула, горячечно разевая красный от поцелуев рот, мохнатые ресницы прикрыли влажные глаза.

Владимир и сам не заметил, как вошел в сладкое и горячее лоно женщины. Она отдавалась ему так жарко, что кто-то из мужиков присвистнул:

– Вот они бабы, как под барчуками-то прогибаются. Это тебе не с нашим братом, чернорылым, любовь крутить. Али уд у него золоченый? А, Груня?

– У нашего барина хрен до самых колен! – крикнул кто-то из толпы мужиков. Раздался дружный хохот.

Возбуждение Владимира все возрастало. Он вспомнил то ощущение, испытываемое им в годы студенческой юности – похоть, застилающую глаза. Тогда, в молодые годы, ему нравилось лицезреть групповые оргии, когда одна женщина вынуждена была ублажать нескольких мужчин по очереди, словно течная сучка всех дворовых кобелей.

Прошло несколько минут, и он испытал мощнейший оргазм. Не успел он отойти от распластанной, мокрой Груни, как на его место встал кто-то другой. Дрожащей рукой Владимир отсчитал несколько золотых монет и отдал их в руки Григорию.

– Передайте Аграфене… Не знаю, как ее по батюшке.

– Груне-то? Не переживай, передадим.

Владимиру не хватало воздуха, он поспешно рассчитался и с лакеем, возникшим, словно из-под земли, заплатил щедрые чаевые и вознамерился покинуть это странное заведение. Лишь на минуту он помедлил и кинул прощальный взгляд на почти бесчувственную Груню, залюбленную до одури безудержными насильниками.

О, ужас! Ему показалось, что с румяным лицом кабацкой девицы произошли странные метаморфозы. Теперь на Владимира смотрели до боли знакомые, синие глаза. На столе, извиваясь от похоти, истекая белой влагой, лежала чуть живая… Глаша. Она смотрела на него молящими глазами.

– Стойте! Не трогайте ее! – едва крикнул Владимир.

Бревенчатые стены кабака странно вздрогнули и побежали в разные стороны, стал таять и растекаться бурой древесной жижей потолок, в быстрой карусели замелькали довольные мужицкие рожи, и он тут же потерял сознание.

Очнулся Владимир от того, что занемевшая, почти деревянная кожа лица ощутила немыслимый холод – востроносый лакей щедро вылил ему на голову ковш колодезной воды.

– Чтой-то, вы барин, так пугаете нас? Вам на воздух надобно. Тут душно – накурено сильно. Покушали-с и идите своей дорогой.

Владимир огляделся – вокруг было совсем тихо – слышалось даже жужжание сонной мухи возле закопченного оконца. Посетителей в кабаке почти не осталось. Все было чисто и прибрано. На столах одиноко красовались стеклянные стаканы с полевыми цветочками, обернутые в папиросную бумагу. О прошедшей оргии ничто не напоминало.

«Полно, а была ли эта оргия?» – тяжелые мысли едва ворочались в горячей голове.

– Глаша! А где моя Глашенька? – вскинулся Владимир, голова ударилась о ножку обеденного стола.

– Какая, такая Глаша? Не было у нас здесь таких девиц. Отродясь не было. Шли бы вы, барин, во двор, на свежий воздух. Мы закрываться скоро будем. Поздно уже… – ворчал лакей, выпроваживая Владимира за дверь.

Владимир поднялся и, слегка пошатываясь, пошел к выходу. Рука толкнула дубовую дверь. Дверь со скрипом распахнулась, потянуло вечерней свежестью. Он сделал несколько шагов и тяжело опустился на лавку. Голове стало немного легче. Послышалось до боли знакомое стрекотание сверчка. Он поднял глаза – на посиневшем куполе высокого и довольно обычного, южного неба, проступили яркие, лохматые звезды…

«Ого, какие декорации-то пошли», – устало подумал он и закрыл глаза.

– Охо-хо, денек-то к ночи катиться, а торговля моя никак не ладится, – раздался сиплый мужской голос справа от Владимира.

Скрипнула деревянная лавка – кто-то тяжело ухнулся рядом. Владимир открыл глаза и посмотрел на внезапно появившегося соседа. Это был мужчина средних лет, одетый в темный долгополый кафтан из казинета[19], шерстяные, не по погоде теплые штаны и низенькие, довольно разношенные сапоги из свиной кожи. Узкое, потертое плечо этого мужичка оттягивал широкий, плетеный ремень. К ремню крепился массивный деревянный короб, расписанный аляповатыми красными маками и зелеными горошинами.

– Коробейник я, барин, – пояснил мужичок в ответ на пристальный и вопросительный взгляд Владимира. – Вот, хожу по деревням и селам, торгую мало-помалу суровским[20], да халантерейным товаром.

Он распахнул деревянный ящик, склонился над ним и извлек мотки разноцветных атласных лент, сноп ситцевых платков и холщовый мешочек с какими-то звенящими побрякушками.

– Господин хороший, барин, а не угодно ли глянуть, какой у меня товар-то знатный? Товарец первой руки – хоть полсвета обойди, лучше не сыщешь. Авось и себе присмотрите что-нибудь из халантереи на одёжу – для форсу, али для хозяйственной нужды. Ваши деньги – наш товар, вам покупка – мне навар!

Владимир сухо кивнул.

– Спасибо, милейший. Не доставайте ничего. Я не собираюсь ничего покупать. Мне, право, ничего не нужно.

– Ну, как так, ничаво? – затараторил торговец, не обращая внимания на решительный отказ Махнева. – Вы только посмотрите – авось что-то и глянется. Вот нитки разноцветные – и миткальные имеются и шелковы. Есть ремни опойковые и матерчатые, галштуки разные, в цветок и в горошину, расцветок затейных. Есть пуговицы костяные, есть и деревянные. А вот и лезвия для бритья. Не надо? А может, вашей даме подарок – есть кружево вологодское, на коклюшках плетеное – не плоше аглицкого; веера с каменьями; булавки с бисером. Платков много, шаль ажурная имеется. Подошвы есть…

– Вы не трудитесь, пожалуйста, я же сказал вам – мне решительно ничего не надобно-с.

– Охо-хо, плохо, что ненадобно вам ничегошеньки, – разочарованно процедил коробейник. – Но есть у меня пару вещиц, которые, как мне думкается, именно у вас спрос сыщут. Товар полюбится – ум расступится.

Темная спина согнулась в три погибели, послышался шорох и натужное кряхтение – мужичок рылся на самом дне тяжелого короба.

– Вот! – торжественно произнес он. – Перчатки опойковые, последней Парижской моды. Шик модерн! И цена невысокая – чай, сторгуемся, голуба.

И он шлепнул на колени изумленного Владимира нечто совершенно странное – мягкое и одновременно шелестящее на ощупь.

Как только Владимир присмотрелся к тем странным предметам, оказавшимся на его коленях, из его груди вырвался глухой крик.

– Нет! Уберите это сейчас же.

Он узнал снятую с рук кожу двух несчастных, погибших в зыбучей пустыне. Он уже почти забыл о том страшном случае, который произошел с ним чуть ранее. А теперь перед глазами красовались эти странные остатки человеческих рук с настоящими ногтями и тончайшей сеточкой замерших линий на мертвых ладонях.

– А неча морду-то воротить от моего товара, – взвизгнул коробейник. – Худого не держим. Пошто вам перчатки-то мои не ндравятся? Кожа настоящая, не тряпица чай какая-то.

– Прочь! Уйди! – Махнев зажмурил глаза. Но услыхал какой-то булькающий, ехидный смешок прямо возле своего уха.

Владимир отмахнулся – смешок перекатился к другому уху.

Он вскочил на ноги, и недолго думая, бросился назад в харчевню. Рука с силой толкнула широкую, дубовую дверь.

Глава 3

Глаза не увидели света – вокруг царил полумрак, и запах был незнакомый. Новое помещение совсем не напоминало ту харчевню, в которой он недавно отобедал. Уши заволокло какой-то гулкой, звенящей тишиной, прерываемой лишь монотонными ударами – где-то вдалеке капала вода. Пока Владимир соображал о том, что произошло, и куда подевался кабак с его востроносым лакеем, он споткнулся о невидимый, крутой порожек и упал – колени больно ударились о каменный пол. Стало прохладно, потянуло подвальной сыростью – Владимир зябко поежился. Глаза с трудом осваивались в новой обстановке.

Он потихонечку встал и осмотрелся. Взгляд наткнулся на темную каменную стену, расположенную на расстоянии четырех шагов. Он развернулся – позади высилась такая же, немного неровная, каменная кладка. Потолок и вовсе был невидим из-за угольно-черной, рваной темноты. Посмотрел направо – впереди стелился густой, влажный сумрак.

«Похоже, я попал в какой-то коридор, – рассуждал Владимир. – Где та дверь, откуда я вышел? Как из придорожной корчмы я очутился здесь? Да и вообще: где я?»

Рука пошарила сзади – дверь пропала, растаяла, будто ее и не было. Пальцы наткнулись на холодный, влажный камень. Он стоял посередине узкого длинного коридора. Уставшие ноги сделали пару шагов в сторону. Он пошатнулся и снова чуть не упал. Впереди, в кромешной тьме, что-то блеснуло. Это напомнило свет живого огня.

Владимир устремился к этому мерцающему свету. По мере приближения к огню, сумрак рассеивался, становился отчетливей рисунок каменных стен. Часть старинной кладки стерлась от времени, неровные круги черной плесени переходили во что-то зеленое, напоминавшее бурую тину на болоте или выцветший мох. Монотонный стук капель усилился.

«Что это? Стены, как в средневековом замке. Черт, где же я? Неужто коварные ведьмы бросили-таки меня в зловещий застенок к инквизиторам? Жалкие лгуньи! И как отсюда выбраться? Да, и куда я вообще теперь должен выбираться? Мне бы домой и поспать. Господи, как я устал…»

Свет стал еще ярче – это оказался факел, закрепленный в потемневший и закопченный от времени, чугунный обруч.

Владимир прислонился к стене и сполз вниз, на холодный каменный пол. Идти не было сил. Веки отяжелели, сон мигом затуманил сознание. Перед лицом промелькнули странные пестрые ленты, охапки зеленых листьев посыпались на голову и грудь, растаяли и утекли зеленой жижей сквозь слабеющие пальцы; желтые дороги гибкими змеями побежали в мглистую, влажную даль; жидкой слюдой зажурчали по камням юркие ручьи; алмазные росы упали на сочные луговые травы. В завершении всех видений перед лицом мелькнули чьи-то серые пытливые глаза. Казалось, они заглянули в саму душу, удивленно округлились, протекли слезами и растворились в белой дымке. Все картины смешались в пестром калейдоскопе, уносясь в жадную и слепую воронку крепкого и безотчетного сна.

Наш герой не понял, сколько прошло времени. Пока он дремал, рядом с ботинком что-то неприятно, но увесисто шоркнуло. Он с трудом разлепил сонные веки и чуть не вскрикнул. На расстоянии аршина от ноги сидела огромная черная крыса. Это была крыса-переросток – ее размеры в два раза превышали размеры хорошо упитанной кошки. Пламя факела играло в кровавых и пристальных зрачках зловещего грызуна.

Сон пропал в один миг. Владимир вскочил на ноги.

– Кыш, кыш! Пошла отсюда! – он не узнавал собственного голоса.

Крыса не испугалась. Наоборот, она села на задние лапы и ощерила чуть желтоватые клыки. Владимир не стал искушать судьбу. Не раздумывая, он бросился бежать вглубь коридора, подальше от черной хищницы. Бежал он довольно долго – гулкое эхо, ударяясь о каменные стены, летело в мглистый потолок. Он бежал, не оглядываясь – ему казалось, еще секунда, и в его ногу вопьются острые зубы.

«А вдруг здесь целые полчища этих монстров? Может, мне уготована судьба, быть заживо сожранным этими ужасными созданиями? Ненавижу крыс!»

Мерещился даже стук тысячи острых коготков по каменному полу, склизкое шуршание толстых, как веревка, голых хвостов.

Он так и не понял, как далеко убежал. От быстрого бега сбилось дыхание, кровь толчками разрывала виски. Он притормозил и оглянулся назад. Позади, колеблясь в такт стуку сердца, тянулся пустой коридор с рваными островками густеющей мглы. Крыса не преследовала его. Владимир осмотрелся. В этой части было намного светлее и суше – факелы на стенах теперь встречались чаще. Взгляд скользнул по каменной кладке – ее рисунок резко обрывался, пугая темнеющей пустотой. Он подошел ближе. В этом месте коридор сворачивал налево.

Владимир шагнул за угол и наткнулся на еще один короткий пассаж. В конце, освещенная с двух сторон пылающими факелами, высилась массивная деревянная дверь.

«Эх, была не была, – рассуждал он. – Может, я направляюсь прямо в лапы к мучителям, а только выхода нет. Сколько можно бегать по этому каменному мешку».

Ладонь ухватилась за массивную ручку. Взгляд на минуту задержался именно на этой дверной ручке. Она была отлита из какого-то металлического сплава и напоминала раскрытую пасть грифона.

«Подобные ручки я видел в одном средневековом замке, в Европе. Не помню точно, где это было: в Пруссии, в Саксонии, а может и в Кракове… – вспоминал Махнев. – Одно знаю точно: уж ничего хорошего мне эта ручка и дверь не сулят. Рядом с такими ручками находятся обычно инквизиторы в черных сутанах с полным набором раскаленных на кострище клещей, с дыбами и пыточными тисками для ног и рук».

Трясясь от липкого страха, он толкнул массивную дверь – дверь со скрипом распахнулась. В глаза ударил яркий свет. Владимир зажмурился.

«Огонь ярче и жарче. Сейчас шагну, а меня подхватят под белые рученьки и начнут пытать».

Как ни странно, к нему никто не прикоснулся – а ноги ступили на что-то мягкое. Он открыл глаза и обнаружил себя в другом коридоре – вовсе не средневековом. Этот коридор скорее походил на вполне современные апартаменты в каком-нибудь министерском здании. Под ногами лежала красная ковровая дорожка, стены украшали панели из дорогого сорта дерева, в овальных нишах поблескивали серебряные подсвечники с горящими свечами. Здесь было довольно сухо и чуть торжественно. Ноздри уловили и особый аромат: казалось, пахнет сандалом и… свежезаваренным чаем.

Впереди показалась еще одна высокая, неплотно прикрытая дверь. Похоже, она вела в какую-то комнату. Послышались и чьи-то приглушенные мужские голоса:

– Нет уж, увольте-с, милейший мой Овидий! – прозвучал знакомый мужской бас. – При всем уважении к вашеству, ибо теоретические познания в различных областях у вас весьма солидные, однако, туточки я, как человек, постигающий науку посредством практики, с вами решительно не могу согласиться. 10-фунтовый единорог[21] куда более предпочтителен для ведения боя из-за редута, али навесом из-за укрытия, чем та же 12-фунтовая пушка. Намного предпочтительнее, да-с! – говоривший повысил голос. – Эх, как сейчас помню: зарядим мы с товарищами единорог гранатой или брандскугелем[22], прицелимся, да как жахнем по вольтижерам![23] Те – врассыпную на своих тонких ножках, – в этом месте послышался довольный, раскатистый смешок. – Драпала их инфантерия, как миленькая, бежали французики, словно щенки. И никаковские Грибовальские[24] пушки и гаубицы им были не в помощь!

Именно по характерному раскатистому смешку Владимир окончательно вспомнил, кому принадлежит этот голос. Это был голос обер-офицера лейб-гвардии гренадерского полка, поручика Василия Степановича Рукомойникова – того самого инвалида войны 1812 года, который совсем недавно и довольно странно материализовался в доме Махнева…

«Сколько же времени прошло с тех пор? Будто целая вечность, – напряженно рассуждал Владимир. – И как он здесь очутился? И где здесь?»

Он стал припоминать, что Виктор не вымел тогда инвалида в дальние пределы: «Ну, да! Он же спас его. Карлик Овидий забрал несчастного в замок Хозяина».

Владимир на цыпочках подошел еще ближе к двери и прислушался к разговору.

В комнате беседовали двое. Кроме инвалида Рукомойникова, там находился карлик демона, кастелян и его верный слуга – Овидий.

– Как же-с, – возражал Василию Степановичу его оппонент. – Но ведь после новшеств Алексея Андреевича и пушки стали стрелять намного приличней прежнего. Разве нет-с?

– Да кто же спорит, дорогой мой? Граф[25] столько пользительного сделал для русской армии, что я и оспаривать его заслуги не смею-с… А только единороги-то… – на этом месте Василий Степанович запнулся и умолк. Умолк и его собеседник.

– Что такое, поручик?

– Да нет… Вроде померещилось.

– Так, стало быть, вы полагаете, что личность графа оказала лишь положительное влияние на русскую армию и победу над Наполеоном?

– Вне всяческих сомнений.

– А вас, поручик, не смущает, что граф прослыл «любителем муштры», без меры жестоким, хитрым и тщеславным человеком? Да, наконец, не он ли колотил солдат палкою и вырывал у них усы?

– Наговоры, любезный мой Овидий. То наговоры завистников.

– Вы полагаете?

За дверью повисла тишина. Послышался настороженный шепот: «Нет…Там определенно кто-то есть!». Быстрые шаги.

Через секунду дверь распахнулась, чуть не ударив Владимира по лбу – он едва успел отскочить.

– А вот и ваш старый знакомец, – ниже пояса Махнева нарисовалась большая голова, увенчанная красной феской. – Василий Степанович, смотрите, кто к нам пожаловал – Владимир Иванович Махнев – твой барчук, собственной персоной.

– Да какой же он мне знакомец? – раздался взволнованный голос поручика из глубины комнаты. – Он, можно сказать… почти отец мой родной. Хотя…

– Проходите, господин Махнев, – несколько официально и сухо пригласил Овидий. – Нехорошо стоять и подслушивать чужие разговоры.

– Я, право, не подслушивал, – оправдывался Владимир. – Я только подошел…

Он шагнул в комнату. Ее обстановка напомнила ему дворянские покои, где-нибудь в сельской местности. Похожая комната некогда была у его матушки, в фамильном имении. Удобные бархатные диваны с множеством расписных подушек покоились возле оклеенных на английский манер, высоких, полосатых стен. Тут же висели картины. Из овальных и прямоугольных массивных, бронзовых рам на посетителей поглядывали располневшие, щекастые физиономии каких-то придворных вельмож в густых, напудренных париках. В комнате разместилась пара шкафов с книгами, секретер с пачкой желтоватых писчих листов, чернильница, множество перьев, жестяная баночка с сургучом и тройка металлических печатей, скрепленных гарусным снурком.

К одной из стен был приколочен персидский ковер яркой расцветки. На ковре висело несколько казацких сабель, янычарский ятаган, штук пять булатных кинжалов, два килича, инкрустированные тонкой резьбой вблизи елмани – кровавые рубины и темно синие горящие сапфиры щедро обсыпали их булатные рукояти. Ниже, на небольшой этажерке, покоились две старинные многоствольные пистоли; два немецких пуффера с шаровидными прикладами; а также раскрытая деревянная коробка, в зеленом бархате которой поблескивали начищенные пистолеты знаменитого оружейника Карла Ульбриха. В самой коробке и рядом с ней располагались пороховница, шомпол, молоток, десяток пуль и множество бархоток для полировки стволов.

При виде булатных кинжалов Владимир вздрогнул, поежился – горло свела неприятная, щекочущая судорога. Он поймал себя на мысли, что лицезрение булата не вызывает в нем ни прежнего интереса, ни должного пиетета. Но странное дело: глаза будто приклеились к острым, словно бритва клинкам. Ему стало холодно и одновременно тревожно. Во рту появился сладковатый привкус. Он машинально схватился за горло: меж пальцев заструилось что-то теплое. Это была кровь. «Что за чертовщина? – лихорадочно думал он. – Виктор же сказал, что рана затянулась».

Его замутило, дыхание сбилось, казалось, что рот и горло наполнились чем-то инородным: колючим и шерстяным. Он закашлялся, пошатнулся и присел. Кашель усилился, после тягучего спазма изо рта вылетело несколько темных птичьих перьев.

«Какая гадость!» – вяло подумал он и сплюнул остатки птичьего пуха.

Постепенно все прекратилось. Пропали перья, дыхание снова сделалось ровным, исчезла и кровь. Дурнота отхлынула от него, словно морская волна с высокого пирса. Он выпрямился и огляделся.

В комнате царил легкий беспорядок. За китайской шелковой ширмой, разрисованной аляповатыми малиновыми цветами и черными глянцевыми иероглифами, на плюшевом кресле, высился ворох сброшенной как попало одежды: пестрые шальвары, кафтаны, парчовые халаты, две золотистые чалмы с легкими, светлыми перьями и белый шерстяной бурнус. Судя по размеру, одежда принадлежала карлику Овидию.

Взгляд Владимира привлекли еще несколько странных предметов, валяющихся прямо на полу. Это были – кружевной женский корсет, довольно приличного размера, веер из перьев фламинго, маскарадная маска и… шестиконечная кожаная плеть.

Посередине комнаты расположился овальный стол, застеленный светлой скатертью. На столе высился медный самовар. Рядом, в живописном беспорядке были расставлены фарфоровые чашки, вазочка с вишневым вареньем и тарелка с кренделями. Но, пожалуй, самое главное лакомство располагалось на серебряном подносе – в густом сахарном сиропе томились шафранные ромбики восточной пахлавы и палочки яркой, ежевичного оттенка, яблочной пастилы.

– Владимир Иванович, вы прибыли к месту назначения чуть раньше положенного срока. Ваша группа еще не вернулась со своих уроков, – с неприязнью произнес Овидий и смерил Махнева строгим, высокомерным взглядом.

– Овидушка, благодетель ты наш, а пущай барин, покуда не позвали его, с нами посидит. Авось не помешает. А? – несколько заискивающе пролепетал инвалид Рукомойников.

И только тут Владимир обнаружил, что Василий Степанович говорил не из кресла, сидя в уголке. Инвалид стоял!

Владимир пристально осмотрел его фигуру: уж не померещилось ли ему? Откуда у несчастного могли появиться ноги? Но зрение не обманывало его – инвалид именно стоял.

Рукомойников перехватил удивленный взгляд Владимира и несколько смутился. И было отчего.

Только теперь Владимир смог хорошенько разглядеть всю его фигуру. На широкие плечи, облаченные в зеленый суконный мундир с золотистыми эполетами, был натянут малиновый шелковый халат со стеганным узорным воротником. Этот легкомысленный халат плохо гармонировал с внушительной фигурой Василия Степановича. Кивер[26] отсутствовал: пшеничные, с сединой, нечесаные кудрявые волосы торчали в разные стороны. Такими же лохматыми казались густые брови, из-под которых чуть лукаво и добродушно светились выпуклые голубоватые глазки поручика.

Рукомойников стоял! Одну ногу заменял деревянный костыль с широкой кожаной подставкой, имитирующей человеческий башмак. Была и вторая нога. Но, что это была за нога… Только теперь Владимир понял всю степень смущения бедного поручика, тщетно пытающегося посильнее запахнуться длиной малиновой полой. Целая нога была женской…

Да, да, Рукомойников стоял на женской ноге, обутой в легкую летнюю туфельку на небольшом каблучке – кокетливый бархатный бантик венчал носок этой изящной туфли. Нога была хоть и женская, но немолодая и довольно полная. Сгустки потемневших, узловатых вен портили вид плотной, бледной голени. Но щиколотка смотрелась довольно изящно, относительно внушительной икры. Подобная нога могла принадлежать корпулентной даме, чуть за пятьдесят.

Появились и руки. Вернее, на свободный показ была выставлена одна целая рука, причем, тоже женская, полная, с продолговатыми, крашеными ноготками. Толстые пальцы венчали два безвкусных перстня в массивной оправе. Другая рука инвалида пряталась в рукаве халата и, судя по наполненности этого рукава, была либо протезом, либо очень худой.

Владимир в смущении отвел глаза от вновь приобретенных частей тела Василия Степановича.

– Я вижу, Владимир Иванович, вас что-то смущает? – не без ехидства молвил Овидий. – Или же вы не довольны новыми членами Василия Степановича?

– Нет, что вы. Я, право, очень рад, – Владимир густо покраснел. – Так-то гораздо лучше будет. Прямо чудеса протезирования. Как далеко шагнула медицина…

– Брось валять дурака, Махнев, – отрезвил его карлик. – Причем тут медицина? Подобрали пока то, что могли. Одна нога только потребная и нашлась. Другая ножка с изъяном – гангрена ее, окаянную, изъела. Увы, не сгодилась. Будут варианты лучше, тогда и заменим. А пока пущай и так походит. Все не обрубком лежать, как у тебя под кроватью, дерзкий стихоплет. Меньше бы гадость всякую жрал… Сказочник нижегородский. Ну, погоди, пряниками-то тебя здесь не одарят. Огребешь шишек по-полной, – голос карлика звучал угрожающе. На круглом лице блуждала мстительная, кривая улыбка. Даже красная феска съехала на тяжелый затылок.

– Простите меня, господа. Я право не специально, – пробормотал Владимир. – Я, пожалуй, пойду, – он топтался на пороге.

– Овидюшка, полно нам ссориться, – примирительно резюмировал Василий Степанович. – Владимир Иванович тут недавно-с. К порядкам тутошним не привыкши. Зря ты на него напраслину возводишь. Он же вовсе не хотел меня рук и ног лишать. Правда?

Владимир отрицательно мотнул головой.

– Ну, вот. Я же и говорю: он не желал меня на свет калекой выдумать. Да я, право, и сам теперь сомневаюсь относительно собственного происхождения. Ибо точно ведаю, что жил и раньше, до знакомства с господином Махневым. Я и войну всю прошел-с и ранение получил, и награды у меня настоящие. Я, по правде говоря, так и не уразумел: отчего в тот день уснул в своей комнате, на Гороховой, а проснулся под кроватью у Владимира Ивановича. А надо бы сказать, что комнатенка-то у меня хоть и узкая, словно гроб сосновый, однако же, сухая на удивление была и клопами не богата, – хохотнул поручик. – И платил я недорого за нее. Повезло с комнатенкой. Да-с. Мне предлагали в пансион или гошпиталь Семеновский поступить, ввиду моей увечности. Но я отказался. Да и кому захочется надзором вечным пробавляться? Ни вина не выпить, ни баб в больничную палату не пригласить. А на вольной жизни бабеночки-то ко мне захаживали. И не дурственные, я вам скажу, бабеночки: справные, да и при туалетах. Иным даже нравилось раздевать меня донага и пялиться на мои немочи… До чего бабы народ любопытный. Но и телесную радость они со мной получали, канальи. Средь них слушок тогда прошел, что силен я, как мужчина. Вот они и повадились шастать – одна за другой. Кому лихо, да немочь, а им любопытство, да похоть. Они на молодце-то моем ох, как скакали, окаянные, – физиономия Рукомойникова зарумянилась.

– Дамочки-то твои, «при туалетах», небось проститутками числились? – презрительно процедил Овидий.

– Ну и проститутки, и что с того? Не институтки же ко мне захаживать должны, – поручик заливисто рассмеялся. – Проститутки очень даже ничего-с бывают. Правда, Владимир Иванович?

Махнев только виновато пожал плечами.

– Ну ладно, бог с ними, с бабами. Одни напасти, да морока от них… Ну, а по улице меня дружки на колясочке возили. Каретный мастер из немецкой слободы мне колясочку отменную смастерил, кожей сиденьице обтянул и даже навес от дождя приладил. В ней и летом и зимой удобно было ездить. Так вот и жил-поживал я потихонечку, – лицо Рукомойникова сделалось задумчивым, серые глаза увлажнились. – А в тот вечер дружок мой фронтовой, Алексеев Мишка, повез меня ни куда-нибудь, а в сам «Лондон»[27]. Там швейцар хоть и поморщился на мой «мобиль» глядючи, однако же, и рта не раскрыл, узрев награды на мундире. Крикнул он лакея. А тот полового мальчишку. Отерли они колеса брички моей от грязи и покатили меня по паркету, прямиком в залу. Там знатная публика заседала. Но многие военные и честь мне отдавали, в знак увечности моей геройской, – слёзы не удержались в глазах поручика, мутные капли, словно дождевая вода по глиняным желобам, заструились по глубоким морщинам и обмочили узорный воротник малинового халата. – В «Лондоне» мы и закусили отменно и выпили. Много выпили и с собой пару бутылок мадеры прихватили. Дома снова пили. Опосля я, видно, уснул. А проснулся, видите где… Больно мудреный карамболь со мной приключился, – пухлая рука инвалида нырнула в лохматую шевелюру и почесала затылок. – Черт знает что на поверку вышло. Я ведь и раньше частенько с дружками пьянствовал. И так, бывало, накушаемся, что рычим поутру, словно зверюги какие. Отрадно, что стены толстые – ни постояльцы, ни хозяйка не слышали. А тут с чего? Мне итак конфузливо от такого события, так вроде невинный господин из-за моих авантюр пьянских должо́н страдать…

– Ага, значит, мои видения опиумные совсем и не причем? – с радостью отозвался Владимир.

– Настоятельно рекомендую вам помолчать, господин Махнев. Относительно ваших художеств с вас еще спросится. Хотя, и не мной, – возразил Овидий.

В комнате нависла небольшая пауза.

– Давайте, господа, лучше чайку попьем, в вист партийку сыграем. А? – Рукомойников ободряюще подмигнул Владимиру мохнатым серым глазом.

– Ладно, – хмуро откликнулся карлик. – Чаю, так чаю. А насчет виста, где же мы четвертого игрока-то сыщем? Купчишка Булкин еще не освободился. Ладно, придумаем что-нибудь.

– Вы, господа, можете и вдвоем сыграть, – откликнулся Владимир. – Если не возражаете, я просто посижу на диване. Что-то я устал сильно. Думается, из меня плохой игрок нынче получится.

Ватные ноги сделали несколько шагов в сторону, колени подогнулись. Владимир даже не заметил, как шлепнулся в мягкий бархат уютного дивана, голова склонилась к подушкам, глаза заволокло туманом.

– Владимир Иванович, а как же чаёк? – прозвучал заботливый голос поручика. – Ведь остынет же. Попробуйте-ка пастилы. У Овидюшки такая знатная пастила. Я такую-с нигде не едал.

– Оставь его в покое, Василий. Видишь, он лыка не вяжет. Пусть спит себе, аки младенец. Он и при жизни-то был безумным повесой, гарцевал, словно холеный жеребец на Лоншане[28]. А тут нюни распустил. Презираю…

– Ну, что – ты, Овидюшка… Зря ты так. А я вот не серчаю на него. Веришь, он мне даже по сердцу, словно бы сын родный, али сродственник близкий.

– То отец, то сын? Ты уж определись, – раздраженно отозвался слуга Виктора. – Ладно уж, пей чай, сердобольный ты мой.

Василий Степанович только хмыкнул. Довольная физиономия старого вояки склонилась над чашкой ароматного чая.

Крепкий сон спеленал Владимира по рукам и ногам, словно радивая повитуха беспокойного младенца. Перед мысленным взором вновь потекли белоснежные зефирные облака, охапки густой, свежей листвы посыпались на грудь, в ушах заиграл то ли рожок, то ли фальшивая деревенская свирелька. Но звук этот был столь монотонен, жалостлив и незатейлив, что рот Владимира скривился от глубокой зевоты. Он словно бы куда-то поплыл, влекомый перламутровыми струями лучезарного эфира.

– А у нас, господа, уже полный роббер. Две партии! – камнепадом раздался густой бас карлика. – Моя дама сделала игру, козыри нынче на нашей стороне.

Именно этот возглас и отозвал нашего героя из объятий нежного Морфея. Он вынырнул из крепкого сна, будто скатился по мокрой, гладкой траве на песчаный бережок тихой речушки. И едва пальцы ног коснулись воображаемых холодных струй, как он вздрогнул всем телом, сонные веки приоткрыли мутный взор.

Перед Владимиром предстала новая картина – карточная игра четырех господ. Двое из них были ему хорошо знакомы – это были всё те же: карлик Овидий и поручик Рукомойников. А вот откуда взялись двое других? Судя по одежде, они выглядели вельможными господами начала прошлого века – камзолы, сшитые по Петровской моде, бархатные кюлоты, суженные на коленях, тонкие шерстяные чулки и огромные башмаки с квадратными, медными пряжками, светлые, напудренные парики, румяные, щекастые лица. Где он мог их видеть?

И вдруг его осенило. Это же были два джентльмена, чьи образы красовались на портретах в комнате Овидия. Владимир медленно перевел взгляд на противоположную стену – на него темными глазницами смотрели пустующие бронзовые рамы. В одной из рам зияла угольная темнота, источающая легкие струйки желтоватого, похожего на табачный, дыма. Пространство другой приютило низкий глиняный горшок с отбитой ручкой, из горшка торчал нелепый стебель какого-то желтого цветка, напоминающий обычный подсолнух.

Сонный взгляд скользнул и по лицам старых знакомцев: голова карлика теперь была без фески и напоминала собою маленькую тыкву. Угольно-черные татарские глазки лучились от удовольствия в результате карточного выигрыша. Поручик тоже скалился в довольной улыбке, его полные женские пальцы, посверкивая яркими перстнями, дергали мочку продолговатого мясистого уха, а вторая рука… И только тут Владимир смог хорошенечко рассмотреть то, что таилось от посторонних глаз в свободном малиновом рукаве шелкового халата. На столе, распластавшись малахитовой звездочкой, с бледными, загнутыми, острыми ноготками, лежала лапка какой-то диковинной рептилии – то ли ящерки, то ли крупной жабы. Именно этой лапой Рукомойников и придерживал гусиное перо, которым записывал ходы в висте.

– У меня, господа, все четко: онеры, коронки, штрафы. Да, да все четко, – скороговоркой произнес Василий Степанович. Лягушачья лапка, скрючившись каралькой, ловко нацарапала на листочке какие-то чернильные циферки.

«Господи, какой бред! Может, мне все это сниться?» – подумал Владимир и снова погрузился в сон.

Теперь ему снилось, что он плещется в собственной купальне. Словно липовый мед, тягуче и сладко течет жаркий июльский полдень. В высоком, безоблачном небе парят острокрылые серые жаворонки и черные короткохвостые стрижи. Тонкие листья плакучей ивы роняют в реку по-девичьи чистые слезы. На противоположном берегу тихонько шелестят острые стебли камышей. То тут, то там из плотных зарослей выныривают темно зеленые и синие перламутровые головки любопытных и юрких уточек. Слышится хлопотливое кряканье и слабый писк народившихся утят.

Вода приятно обволакивает горячее, упругое тело. Владимир лежит на спине, слабо перебирая вялыми ногами. Лучи горячего солнца ласкают лицо и грудь, твердеющую мурашками от приятного озноба. Светило плавится в полуденном зените – яркая синева больно режет глаза.

Он сощурился и отвел взгляд, чтобы не ослепнуть. Тонконогая водомерка по-хозяйски проскакала по зеркальной глади пруда, прозрачными, золотыми лепестками сверкнула большая синехвостая стрекоза.

Дремлющий слух выхватывает какие-то слабые звуки – плеск воды от плавников жирного склизкого карпа, жужжание настырного овода возле стебля нежной кувшинки, далекую песню деревенских баб под ливенку[29], в близлежащей рощице. Их короткие перепевки и звонкий смех, вначале тихие и слабые, внезапно переходят в иную, нетипичную и громкую тональность.

Владимир поежился, ошеломленный нелепостью и дисгармонией женского смеха, долетевшего из зеленой рощи. Этот смех походил на грубый мужской гогот. К нему присоединился чей-то назойливый шепот, возня и звонкие шлепки.

Махнев вздрогнул. Пруд исчез, плеснув на прощание пригоршней прохладной, свежей воды. По вялым ногам хлестнули ивовые ветки, откуда-то, из-за уха, с противным жужжанием вылетела здоровенная муха. Владимир поперхнулся, ушел под воду с головой, а когда вынырнул, то обнаружил себя сидящим на шелковом диване. Рядом с его носом теперь летала не одна, а несколько зеленых, с бронзовым отливом мух.

«Откуда их столько?» – рассеянно подумал он и брезгливо отмахнулся.

Игра в карты закончилась, закончилось и долгое чаепитие. Господа в напудренных париках возвратились назад, в родные картины. Обеденный стол тоже куда-то испарился. Старые знакомцы теперь восседали на другом шелковом диване. Хохотал Василий Степанович.

Владимир присмотрелся и обнаружил довольно странное обстоятельство: короткая ладошка карлика, растопырив мощные пальцы, лежала на…

Владимир прогнал остатки сна и окончательно пришел в себя. От неожиданности происходящего, он чуть не подпрыгнул на месте.

Одна из ладоней Овидия лежала на заголившейся толстой и бугристой ляжке поручика Рукомойникова, другая уверенная ладошка крепко держала полную, холеную ручку, увенчанную блестящими перстнями. Деревянный костыль и лягушечья лапка были отодвинуты на второй план. Овидий тискал Василия Степановича с таким жаром, как будто перед ним сидел не старый, обезображенный вояка, а обольстительная и знойная красотка.

– Ох, Васенька, полюбил я тебя всем сердцем, – страстным шепотом пояснял карлик. – Вот погоди, новую ножку и ручку разыщем тебе, и без колясочки своей ходить начнешь. И такая у нас с тобой любовь закрутится.

Липкие губы тянулись к усатому рту инвалида. Герой войны только жеманно и задорно похохатывал, но не отстранялся от бурного натиска извращенца. Овидий ловко перехватил вялую, женскую ладонь поручика, отвел ее в сторону и решительным движением полез за полу халата, поближе к ремню. Штаны Рукомойникова оттопырились внушительным шерстяным комом.

«Ну нет, господа, это уже выше моих сил, – пробормотал Владимир. – Упивайтесь вашими содомскими штучками, только, пожалуйста, без меня!»

Он попытался вскрикнуть и соскочить с дивана, но его собственные руки и ноги будто налились свинцовой тяжестью. А из горла раздалось удушливое шипение. Он поперхнулся и закашлялся. Зато гудение назойливых мух усилилось. Похоже, одна из них залетела ему прямо в ухо, а другая в рот.

«И главное, каков поручик! А еще рассказывал о своих амурных похождениях… Говорил, сколь много женщин к нему на Гороховую хаживало. Врал? Лицемерил? Как же так?» – Владимир пытался отогнать от себя крылатых нахалок.

Меж тем оба сладострастника, изувеченные судьбой и природой, пытались снять одежду, их нелепые, полуобнаженные тела слились в жарких объятиях. Более обнаженным, на счастье, выглядел Овидий – неизвестно какое бы впечатление произвел на Махнева голый торс инвалида войны. Он с трудом представлял себе анатомические подробности его нового тела.

На карлике же остались лишь тонкие восточные шальвары, кряжистый торс с выпуклой, желтоватой спиной покрылся испариной. Он походил на ловкую обезьяну, прицепившуюся к стволу широкого дерева. В один из моментов он повернулся к Владимиру боком. Прозрачная восточная ткань прилипла к разгоряченному телу и обнажила контуры внушительного орудия… Овидий в эти минуты походил на древнегреческую статуэтку Приапа – карликового роста с непомерно развитым детородным органом.

– Господи, да когда же закончится весь этот бред?! – вскричал ошеломленный Владимир. И в этот самый момент одна из мух укусила его прямо в мочку уха.

Владимир чертыхнулся и вскрикнул от боли.

– А ровно тогда, дурашка, когда ты привыкнешь! – услышал он знакомый голос, идущий, откуда-то сверху. Это был голос Виктора. – Чего это ты так переполошился? Я смотрю, в моих владениях ты стал таким непорочным, что аж меня затошнило. Нет, решительно здешние места на иных грешников плохо влияют. А? – невидимый демон расхохотался. – Володя, друг мой, неужто ты забыл о том, как сам вначале предпочитал женские мягкие и знойные прелести? Ну а потом, совершенно, впрочем, внезапно пристрастился к тонким шейкам смуглых юношей и к тощим ягодицам. А? Голубчик, ведь на вкус и цвет…товарища не сыщешь. Но ежели фортуна выпадет такого отыскать, резон я вижу с ним свою пристрастность испытать.

Теперь демон хохотал так, что со стены в комнате Овидия упал портрет одного из важных господ в светлом парике, недавнего поклонника виста, и странным образом раскололся на куски. Так, словно он был написан не на холсте, а на овальном зеркале или каменном полотне. В одном из неровных осколков вращался и поблескивал чей-то изумленный карий глаз.

– Довольно, ты меня отменно позабавил. Пошли же в класс, мой целомудренный избранник.

Владимир почувствовал, как кто-то невидимый потянул его за рукав. Через секунду перед ним снова открылся длинный коридор, застланный красной ковровой дорожкой. В этом же коридоре, неизвестно откуда, появился новый ряд высоких, дубовых дверей. Теперь невидимка легонько подталкивал его в спину, заставляя двигаться в нужном направлении. Пройдя мимо двух дверей, его остановили возле третьей, что была выше и шире остальных.

Дверь распахнулась, и перед нашим героем предстала до боли знакомая аудитория, похожая на римский амфитеатр.

Помещение смотрелось столь огромным, что три испуганных человечка, сидящих за ученическими партами, казались лилипутами. Каждый звук раздавался гулким эхом, уносясь ввысь высокого стрельчатого свода.

– Владимир Иванович! – послышался знакомый, трогательный голос. – Ты ли это, друг мой? – круглое лицо Макара Булкина выражало смесь удивления, легкого любопытства и безграничной радости.

Макар вскочил со своего места и бросился к входу в аудиторию, на пороге которой, нерешительно топтался Владимир Махнев. Через несколько мгновений щеки нашего героя коснулся колючий, небритый подбородок рязанского купчишки. Он даже ощутил на губах горько соленый привкус слез своего сентиментального друга. Бегло оглядев лицо Макара, Владимир убедился в том, что щеки его друга уже не горят прежним румянцем. Макар выглядел бледным и усталым. Через мгновение, Макар будто спохватившись, отпрянул от Владимира, смутился, крупный нос сморщился и чихнул. Булкин вдруг принялся обнюхивать собственные рукава, руки и полы сюртука.

– Володя, скажи честно, от меня ничем дурным не пахнет?

– Нет, Макар, а чем должно пахнуть?

– Да нет. Это я так, – Макар натянуто рассмеялся.

Владимир посмотрел на остальных учеников своего необычного ученического «потока». Господин Травин сидел, ссутулившись. Опухшие, мутные глаза, не мигая, глядели в одну точку. Он был без шляпы, русые волосы торчали в разные стороны, пышные бакенбарды отсутствовали. Серое лицо покрывала недельная щетина. Травин казался растерянным, бледные губы шевелились – он будто разговаривал сам с собой.

Екатерина Дмитриевна Худова, напротив, вопреки ожиданиям, выглядела свежо. Карие глаза лучились каким-то томным, загадочным светом, пухлые губки поблескивали розоватой помадой, узкие скулы покрывал легкий слой светлой пудры. Странные метаморфозы произошли и с ее туалетом. Екатерина Дмитриевна сменила наряд.

Теперь ее стройная фигура была затянута в черный бархатный корсет. Ниже шла пышная юбка, украшенная по подолу фламандским кружевом. Столь же изыскано, дорого, и в то же время скромно, смотрелось небольшое декольте, отороченное темным малином[30]. Мочки ушей оттягивали крупные жемчужные серьги, из точно таких же жемчужин состояла и нитка ожерелья, охватившего тонкую шею женщины. Черные локоны, поднятые кверху серебряными витыми шпильками, головки коих напоминали цветок черной фиалки, были уложены в высокую прическу, лишь маленький кудрявый завиток кокетливо выбивался на чистый, высокий лоб тамбовской красавицы.

– Гляди, Владимир Иванович, наша Катя-то свежа, словно «на водах» побывала. Даром, что у позорного столба стояла. Ух, морда лощеная, так и светится. Расфуфырилась фря, будто на бал приперлась. А я ее еще жалел, – прошептал Макар в самое ухо, пока Владимир садился на свое место в ученическом ряду. – А я, Володя, эхма как опростоволосился, в такую историю влип, – затараторил он, но тут же умолк.

В коридоре послышались гулкие шаги.

Дверь распахнулась, и в аудиторию вошел Виктор. На этот раз он выглядел довольно благодушно. Казалось, что демон напевает себе под нос какой-то бравый военный марш.

– Итак, господа, сегодняшний урок закончен. Я думаю, вы многому научились, от чего – то лишнего, надеюсь, избавились. Мне еще предстоит ознакомиться с деталями каждого из ваших уроков. Сделать выводы, определить степень вашей обучаемости в дальнейшем. Ознакомившись бегло, я пришел к выводу, что мы не потеряли даром учебное время. Конечно, есть еще какие-то отдельные недочеты, мелочи. Но я не буду сегодня столь скрупулезным, чтобы заострять на них внимание, – он криво улыбнулся. – Ну что же, не смею вас задерживать. О времени следующего свидания я извещу вас отдельно. Au revoir, господа. До скорой встречи!

* * *

Стоял серый день. Прошло немного времени с тех пор, как четверо учеников оказались далеко позади зловещего замка, миновали они Черный лес, и Секвойевая роща пахнула напоследок густым хвойно-пряным ароматом.

На этот раз все шли рядом – никто не пытался бежать вперед. Мужчины плелись скорее устало, почти не разговаривая друг с другом. И лишь одна Екатерина Дмитриевна была легка на ногу. Казалось, женщина не идет, а парит на каблучках. С ее красивого лица почти не сходила блуждающая, загадочная улыбка.

– А что, господа, может, нам все-таки присесть и немного отдохнуть? – Владимир остановился и обвел взглядом компанию.

– По правде говоря, я давно хх-от-тел сие пп-ред-ложить, – чуть заикаясь и краснея, выдавил из себя Травин.

– А я бы не только присел, я бы и выпил чего-нибудь – горло промочил, – подтвердил Макар.

– А вы, Екатерина Дмитриевна, как на это смотрите? Не составите ли нам компанию? – Владимир галантно поклонился.

Худова глянула на него с любопытством и небольшой опаской.

– Не бойтесь, сударыня. Я обещаю, что ныне на вашу честь никто не покусится. Учитывая то, что вам пришлось перенести, я понимаю ваше недоверие, однако, слово джентльмена: пока я рядом, вы можете чувствовать себя в полнейшей безопасности.

«Болван, обещать даме безопасность в аду! Это же – полная авантюра, – подумал про себя Махнев. Но вслух ничего не сказал, стараясь выглядеть как можно убедительней. – Я блефую, но, черт побери, мне совсем не хочется лишаться компании этой стройной, кареглазой Катюши. Я живо помню ее наготу, когда два монстра тащили ее в какой-то там цирк. У нее такая нежная грудь и выпуклый лобок…»

Макар недовольно засопел, услышав подобную самонадеянную речь своего манерного друга. Однако же смолчал и только крякнул, лохматая голова кивнула, подтверждая, что де и он не против, оказаться в компании Екатерины Дмитриевны.

– Итак, Катрин… Могу я вас так называть? Позвольте вашу ручку?

Худова сощурила темные глаза, кокетливо улыбнулась и наконец решительно взяла Махнева под руку.

– Только, где бы нам присесть?

Все завертели головами, осматривая местные красоты.

– Тихо! – Макар приложил палец к губам. – Мне показалось, или где-то играет музыка?

– Да, и я что-то слышу, – отозвался учитель словесности.

Откуда-то, издалека, раздались звуки невидимого оркестра. С каждой минутой они становились все громче и явственней. Это был вальс.

Друзья стояли возле поля с гигантскими желто-оранжевыми цветами. Теперь в этом буйстве бархатистых лепестков, удерживаемых толстыми, мохнатыми стеблями, доминировал яркий апельсиновый оттенок. Но пахло не апельсинами. Запах вообще был не цветочный. Пахло почему-то кислой капустой и паленой свининой… Казалось, что цветущие монстры живо следят за разговором, поворачивая пытливые головки к четверке путников.

Справа от поля, откуда ни возьмись показалась довольно широкая извилистая тропинка, ведущая в дальний участок леса – оттуда и неслась загадочная мелодия.

Наши друзья, не сговариваясь, двинулись по этой дорожке. Тропинка уходила вправо, приближаясь к новой густой рощице. Пройдя с версту, они очутились возле высокой зеленой стены, напоминающей аккуратно стриженый боскет[31]. Похоже, это был не лес, а летний парк. Высокие чугунные, резные ворота открывали вход в неведомые тенистые аллеи. Музыка усилилась. Ее источник находился в глубине этого таинственного парка – там играл симфонический оркестр. Владимир узнал эту музыку. Это был вальс Штрауса. Послышался женский смех, шорох шагов по гравию.

«Господи, такое ощущение, что я попал в Баден-Баден», – подумал Владимир с чувством легкой ностальгии.

Путники миновали гостеприимно распахнутые ворота и очутились на центральной аллее. Мимо них прогуливались нарядные парочки, одетые по моде середины 19 века. Дамы в легких платьях на кринолинах, обтягивающих тонкие талии, с множеством пышных оборок, в шляпках с плюмажем, увитых цветами, в летних чепчиках с кружевом, прятали свои прекрасные лица за пышными веерами. Усатые и мужественные джентльмены, одетые в строгие сюртуки и темные цилиндры, поддерживали своих спутниц под локотки. Меж ними шли томные беседы. Местами слышался смущенный или лукавый смех и французский говор.

– Вот это да! – присвистнул Макар. – Кажись, тут не только черные леса и рощи с зеленорылыми и сатирами рогатыми. Тут и вполне приличные места и уважаемая публика имеется.

«Нет, я определенно ошибся. Сей антураж очень смахивает на Летний сад в Санкт-Петербурге. Тот же рисунок аллей, те же деревья, фонтаны, статуи и публика приличная. Не удивлюсь, если вдруг повстречаю здесь мадам Дубоносову с дочкой или еще кого-то из светской публики. Что это? Сон?» – подумал Владимир и внутренне усмехнулся.

Екатерина Дмитриевна тоже с удивлением рассматривала аллеи парка. Ее тонкие пальчики еще сильнее стиснули рукав Махнева. Казалось, ей было приятно идти с ним под руку. Она горделиво приосанилась.

На центральной площади красовался высоко бьющий фонтан. Чистая вода, переливаясь внутренним свечением, опадала в круглую каменную чашу. Решетчатые зеленые шпалеры сжимали аккуратные липовые изгороди, местами переходя в невысокие арки, увитые плющом и виноградом. На перекрестках дорожек, покрытых светлой крошкой, возвышались мраморные статуи и бюсты.

Махнев присмотрелся к одному из бюстов и узнал в нем образ Нерона. Кудрявая голова императора венчалась лавровым венком. Только венок сей был выточен не из мрамора, а сверкал чистотой червонного золота. Недалеко от Нерона расположился бюст безумного Калигулы, с точно таким же увесистым венцом. Его облик казался слишком юным. В эту же компанию входил и бюст Чезаре Борджиа. Мраморную голову Арагонского отравителя с прекрасным и чистым, почти иконным ликом, венчал легкий головной убор, скорее шапочка. Но и в этой шапочке поблескивали золотые детали: витой принт, кисточка и небольшая пуговица были отлиты из драгоценного металла. В середине золотой пуговицы Чезаре Владимир разглядел огромного размера темно-синий сапфир.

Были здесь и другие исторические личности, образы которых наш герой не угадал издалека. А подходить ближе не стал. Макар же, напротив, к всеобщему удивлению, быстрыми шагами устремился к бюсту Калигулы. Серые глаза с любопытством рассматривали римские черты, толстые пальцы ощупывали выдолбленные в мраморе буквы. Губы шевелились, читая имя.

– Вот ты какой, однако, – прошелестел Булкин. – А, ну да… А я-то…идиот… – он закусил кулак и отчего-то зло рассмеялся, а после нахмурился, махнул рукой и пошел прочь.

Аккуратные боскеты создавали целые анфилады арок, переходов, лабиринтов. Казалось, в них можно было затеряться. То там, то тут мелькали газовые шлейфы убегающих красоток. Похоже, здесь играли в прятки. Владимир загляделся на одну из пар. Высокий усатый брюнет, ступая на цыпочках, изображал из себя ловкого охотника. Держа в руках воображаемое ружье или аркебузу, он играючи сощурил левый глаз, нацелился на вожделенную «дичь». «Дичь» – молоденькая и хорошенькая барышня в соломенной летней шляпке, пряталась за зеленой кипарисовой пирамидой. Русые волосы немного растрепались, круглое личико раскраснелось от удовольствия. Она походила на шаловливого ребенка. Девушке казалось, что она ловко обманула незадачливого охотника. Но коварный брюнет подкрался сзади, обнял красавицу за талию и поцеловал в раскрытые от удивления губы.

Екатерина Дмитриевна вытягивала тонкую шею, рассматривая местные достопримечательности. Особенно ее интересовали тропические экзоты в дубовых кадках и цветочные клумбы.

– Ну и что, господа, куда же теперь? – проворковала она. – Быть может, мы пройдемся и дальше по аллеям? Наверняка здесь есть зеленые кабинеты, гроты или лабиринты. Должны быть и оранжереи с цветами, розарии. Ах, как я обожаю свежие розы.

– Я, в сущности, не против, – ответил Владимир, рассматривая блестящие глаза своей спутницы.

– Ну, нет. Так не пойдет. Вы как хотите, но лично я уже порядком устал. Мне бы чайную беседку разыскать или распивочную. И чаю хочется, да и Ерофеича[32] пару рюмок я бы тоже хлопнул, или рябиновой, – брякнул Макар.

– Ой, а я бы зельтерской воды попила или лимонного эля.

Пройдя еще одну аллею, четверка путников увидела конусообразную сферу синего шелкового шатра довольно просторной летней веранды, на которой уютно располагались изящные деревянные столики и стулья с плетеными из лозы, витиеватыми спинками. Поверхность столов была покрыта белыми крахмальными скатертями. Чуть дальше тянулся широкий прилавок или подобие буфета, на котором стояли кофейные чашки, бокалы и множество разнообразных бутылок с яркими наклейками, чуть в стороне возвышалась высокая ваза с фруктами.

Посетителей не было. Легкий ветерок трепал красные искусственные маки, обрамляющие синий купол шелковой крыши и концы белых скатертей.

Друзья почувствовали, что вокруг стало будто жарче, еще сильнее захотелось пить. Откуда-то, из тени буфетной стойки, выскочил ловкий лакей в темном фраке и белоснежной манишке. Он низко поклонился и произнес:

– Что угодно-с господа? Пожалуйте-с в наше заведение. У нас есть отличный китайский чай, кофе, вина, воды, есть и имбирный эль… Может, вашей даме будет угодно откушать «герцогинюшек»[33] со свежими сливками, есть корзинки из теста со смоквами, есть пирожное миндальное, фисташки в сиропе, кренделя ореховые, мильфей[34] с клубникой от французского кондитера, макароны[35] с ликером, petits fours…[36]

– Ого! – присвистнул Травин.

– Милейший, а водка у вас есть? – бесцеремонно перебил лакея Булкин.

– Да-с, а как же? Вам какую-с угодно? Есть клюквенная, есть лимонная, есть полынная, ежевичная, дынная, грушовая, анисовая, яблочная, хренная, рябиновая. Есть мадера трех видов, есть ликеры, есть рейнвейн, есть…

– Довольно. Чего уж? Подай, для начала, воды зельтерской или кваса…

– Сию минуту. Проходите, господа, за свободный столик.

Его приглашение звучало немного странно, ибо все столики в этом заведении стояли свободными.

Через несколько минут ловкий буфетчик расставлял на столе заказанные напитки. Перед Макаром возникла вожделенная конусообразная бутыль Шустовской водки, пара тарелок с закуской: розовые пластины ароматной ветчины распластались овальным веером, розетки, полные красной и черной икрой, переливались, словно мелкий цветной бисер, здесь же расположились рыбные расстегаи и несколько пирожков с печёнкой. Глядя на все это голодными глазами, Макар, впившись двумя руками в стеклянный кувшин, огромными глотками втягивал в себя хмельной квас.

Владимир откинулся на спинку резного стула и, стараясь не спешить, маленькими глотками, вкушал соломенную мадеру. Рядом с ним, на столе, стояли легкие закуски: гусиный паштет, жирный ноздреватый сыр, печенье с тмином, фрукты. Ему не хотелось обнаружить себя голодным перед дамой. Да он и не ощущал сильного голода.

Травин, прежде чем сделать заказ, вздохнул, робкий взгляд пробежал по лицам своих товарищей по несчастью. Казалось, что он довольно равнодушен к богатому ассортименту здешних блюд. Он, будто нехотя, заказал себе какую-то неприхотливую закуску и бокал сухого вина.

Екатерина Дмитриевна же, напротив, чувствовала себя довольно непринужденно и раскованно. Она грациозно присела за стол, чуть подобрав кринолин пышной юбки, при этом зоркий глаз Владимира ухватил носок маленькой, узкой туфельки на каблучке, увенчанной кружевным бантиком. Ничуть не смущаясь, женщина заказала себе пару «герцогинющек» со сливками, несколько разноцветных petits fours, фрукты и чашечку душистого кофе. Её тонкий пальчик, жестом королевы, указывал желаемое лакомство – лакей с готовностью и подобострастием кивал. Владимир невольно залюбовался тем, как кареглазая красотка, округлив рот, острым язычком слизывала взбитые сливки с надкушенной пироженки, тем, как волновалось узкое горло при каждом глотке горячего кофе. Екатерина Дмитриевна нравилась ему все больше и больше. Он уже стал озираться по сторонам: «Кажется, она что-то говорила о цветочных кабинетах. А что если пригласить ее прогуляться в один из боскетных лабиринтов. Там можно уединиться».

– Что еще пожелают господа? – прозвучал услужливый голос буфетчика.

– Спасибо, милейший, – ответствовал за всех Владимир. – Ступайте, мы пригласим вас, коли понадобится.

Через четверть часа наша небольшая компания утолила жажду и голод, и над столом повисла неловкая пауза. Все четверо выжидательно рассматривали лица друг друга. Первым молчание нарушил чуть захмелевший и сытый Макар.

– И все-таки, черт знает что, я вам скажу.

– Что именно? – небрежно полюбопытствовал Махнев. Он все напряженней думал о том, куда бы умыкнуть Худову. Та будто услышала, почувствовала его мысли: ее зрачки расширились, взор сделался немного бессмысленным и одновременно пугливым, тонкие пальцы в волнении перебирали крупные жемчужины на шее.

– А вот, все это, – не унимался Макар. – Вы что, не понимаете, о чем я?!

– Если честно, Макар Тимофеевич, то неплохо бы было пояснить, что именно тебя так взволновало.

– Что?? Владимир Иванович, друг мой любезный, да очнитесь вы! Где мы сейчас? Вам кажется, что мы здесь, в Летнем саду, чуть ли не в Петербурге пьем вот, едим, смотрим друг на друга, говорим. А между тем мы все давно умерли! Как же так-то?

– Ах, вот ты о чем. Несколько устарело твое возмущение, Макарушка. Чего ты переполошился? Я думал, ты уж привык…

– А ведь Макар Тимофеевич прав, – запальчиво возразил Травин. – Я сколько здесь нахожусь, до сих пор в ум взять не могу того, что с нами происходит. Я тоже в полнейшем смятении. Да и потом, насколько я помню по урокам богословия, то после смерти человек должен ощущать себя как-то иначе…

– Да-с? И как же, позвольте узнать? – с вызовом спросил Махнев.

– Ну, хотя бы мы должны, лишившись тела, ощутить себя душами, а стало быть, состоять из этого самого… – он пытался подобрать слова, – из легкого эфира.

– Точно из легкого? Вы ничего не перепутали? – насмешливо переспросил Владимир. – А вам кто сие поведал? Батюшка, али дьяк из церкви? Так-с?

– А хоть и так.

– Простите, а они тут побывали, а потом вернулись на грешную землю и все вам рассказали в мельчайших подробностях?

– Неет, – задумчиво процедил Травин. – Но, помилуйте, мы тут можем есть, пить, все осязать как прежде, значит, мы живы?

– Живы, не живы. Иллюзия все это. И то, что здесь происходит, возможно, тоже сон. А может, мы всегда живы: что для ТОЙ жизни, что для ИНОЙ. Меняются лишь декорации и время, а жизнь НЕПРЕРЫВНА, да и мы остаемся прежними… Либо и мы меняемся, согласно обстоятельствам.

– А если бежать? – шепотом предложил Травин, игнорируя глубокие философствования своего оппонента.

– Куда? – издевательски усмехнулся Махнев. – Попробуйте, господин учитель. Все пути пред вами открыты. Рискните. Если вы полагаете, что находитесь в столице, в Летнем саду, так в той стороне, за углом, должен, стало быть, и выход находиться. Пройдете две аллеи, повернете направо и вы у мостовой. А там поймаете извозчика и в путь. Или не извозчика? Лошадей-то вы, небось, теперь опасаетесь? Насколько я помню, вы почили в бозе именно по вине взбесившейся кобылы? Или я что-то перепутал?

– Нет, все так и есть. Я помню. Я все это помню: копыто над головой, храп, ржание, ее безумные глаза, вонь, страх, пена на желтых зубах, телега и ужасная боль в голове, – Родион Николаевич изменился в лице, худые пальцы обхватили виски с двух сторон. – Я даже похороны собственные помню. В гробу я выглядел неважно. Голова в бинтах. И небрит я был, кажется, и фрак на меня тесный натянули – не мой фрак. А у меня в шкапу новый был, только пошитый. Я видел, его себе хозяйка квартирная забрала. Свернула в узелок и умыкнула, старая карга. А на меня напялили черте что, рванину какую-то…

– Ах, довольно трагических воспоминаний. Вы хотите слез и сочувствий? Здесь вы их не получите, – грубо и насмешливо прервал его Махнев. – Итак, не желаете бечь посредством извозчика, тогда улепётывайте на своих двоих. Рекомендую сразу же обратиться в полицейскую управу. И рассказать там честно: «Так, мол, и так. Умер я, так сказать, господа. Вот в чем несправедливость – ведь мог же себе жить, да поживать. А тут такая история скверная приключилась. И ладно бы я просто умер и отправился на небеса, как и положено всем честным православным, так нет же… Я, господа, против собственной воли очутился совсем не в том месте. Не то, чтобы совсем уж место сие худо. Да просто муторно как-то, и голова кругом идет. Так? А господа из полиции вас выслушают внимательно, головами покачают. И скажут: «Непорядок, господин Травин! Такой хороший человек, да вдруг умер! Да что за глупости такие: умер! Отменить, а с виновных взыскать по всей строгости закона». Или вы сначала побежите в церковь – грешки отмаливать? Я не ошибся?

– А то, что случилось со мной недавно, господа, неужто это тоже сон? – Травин, игнорируя едкие пассажи Махнева, продолжал удивляться вслух. – Сон разума или кошмар? А как же училище? Господа, я работал в этом сне преподавателем в сиротском училище и… Возможно, я расскажу вам об этом. Но после… Полно, а сон ли то был? Я будто жизнь короткую в нем прожил, – он прервал сумбурный монолог. Теперь его сухие и бледные губы шевелились беззвучно. А на лице появилось выражение кротости, некой одухотворенности и исступления.

– Что это вы, батюшка, уж не молитву ли читать удумали? – Владимир вслушался в горячечный шепот учителя словесности. – А вот этого не надо. Не надо! Нам только еще больших неприятностей из-за вас не хватает. Или вы забыли, где находитесь? Вы еще поклоны бить начните… С вас станется. «Амини» он вспомнил! – Владимир фыркнул. – Не то, чтобы я о вашем благополучии пекусь. Нет. Мне просто кажется, что здесь сие действо не в большом почете. Или скорее бессмысленно: тот, кому предназначены скорбные, полные раскаяния молитвы, здесь, увы, вас попросту не слышит. А что касается маятных снов, так, коли у сей честной компании будет охота, то мы вас выслушаем, так уж и быть.

Владимир задумался. Он вспомнил о том, как сам недавно был близок к побегу. В памяти всплыла та бешеная скачка по альпийскому ночному лесу. Он вспомнил своё жуткое отчаяние, когда полностью осознал собственную «невидимость» в божьем мире. Меня видели и желали сожрать лишь три ненасытные фурии. Он вздрогнул и поежился.

«А может, мне надо было именно там начать читать молитву? – подумал он и тут же оглянулся, боясь собственных крамольных мыслей. – А вдруг, там, НАВЕРХУ, меня бы услышали? Может, надо было именно ТАМ рискнуть? Или все это бессмысленно? Как я запутался! Довольно…»

Он быстро допил вино, высокий бокал вернулся на стол.

– Ничего-с, господа, спешу вас всех отрезвить: бежать пока бессмысленно, время не пришло, а стало быть, придется привыкать, – через минуту молвил он. – Хотите вы, или нет, но мы давно исчезли для ТОЙ жизни и нашего времени. Что ждет нас далее, мы пока не ведаем. Могу сказать одно: скучать нам не позволят.

За столом все молчали. Казалось, замерли и все остальные звуки в Летнем саду, один лишь ветер трепал шелковый купол синего шатра над головами этой странной четверки. Первым очнулся Макар:

– Владимир Иванович, я не знаю, куда тебя та бесовка, что была в траурном платье, уволокла, и что с тобой приключилось далее, но я-то… Я попал в такую дурную историю… И будто не история вовсе это была, а вроде как жизнь обычная, однако, пакостью неимоверной все закончилось. А теперь я понимаю: это же ОН (палец Макара указал куда-то вверх) все устроил.

– Да успокойся ты, Макарушка, мы все здесь не на прогулке. Что с тобой стряслось? Говори толком.

– Да ну… – отмахнулся Булкин и скривился, словно от зубной боли. – Не хотел я при них-то сказывать. – Макар кивнул в сторону учителя словесности и Екатерины Дмитриевны.

– Да, брось ты, – вяло отозвался Махнев. – Нашел, кого стыдиться. Здесь не принято быть скромным. Хозяин не поощряет излишней скрытности. Да и потом, кого тебе стесняться? Мертвецов? – Владимир зло рассмеялся. – Мы все в одной лодке оказались. Чего навам[37] друг друга таиться? Валяй первым, а потом и все мы расскажем, как прошел наш первый урок.

Любопытство Владимира на сей раз взяло верх. В душе он не был уверен в том, что готов рассказать своим спутникам как на самом деле прошел его урок преодоления «гордыни». Пятым чувством он догадывался, что благодаря Полин, его наказание прошло совсем не по тому сценарию, что намечалось в начальном варианте. Но ему не терпелось послушать остальных. Послушать, и лишь потом делать выводы о том, стоит ли благодарить Полин за недавнюю прогулку в компании ее милых подружек. Мысли о соблазнительном теле Худовой уплыли на второй план.

Глава 4

Макар Тимофеевич, купец третьей гильдии, родом из Рязани, воодушевленный своим товарищем и чуть осмелевший от выпитой Шустовской рябиновки, покачал головой, поерзал, откашлялся и приступил к рассказу.

Рассказ Булкина Макара Тимофеевича, купца третьей гильдии.

Как только тебя, Владимир Иванович, унесла какая-то чертовка в кружевах и вуалях, патрон обернулся ко мне и ехидно так, как он один умеет, и говорит:

– Ну что, господин Булкин, теперь и ваша очередь.

– Я не готов никуда идти. Я и туточки могу посидеть.

– А вам, господин Булкин, и не придется далеко ходить, – рассмеялся он и хлопнул три раза в ладоши.

Дверь открылась, и из коридора выкатился его слуга и кастелян[38], карлик Овидий. Гляжу: а в руках у него поднос со стаканом. Подает он мне стакан этот и говорит: «Пейте, господин Булкин!»

– Зачем это? Я не хочу пить. Отравить желаете? – догадался я.

– Дурак ты, Булкин, – устало возразил хозяин.

И тут смотрю: стакан-то оторвался от подноса сам по себе, и вжик – в момент подлетел к моему рту. Опрокинулся так, что я и глазом моргнуть не успел. И словно против воли сам его и выкушал. Да с такой жадностью, будто и впрямь пить-то хотел. А что в нем налито было, я не разобрал: то ли вода, то ли что иное. Помню, во рту привкус какой-то диковинный: словно сливу вяленную разжевал.

И тут началось: сам сижу, к скамье от страха приклеился, а возле меня круговерть какая-то занялась. То ли ветры подули, то ли вихри затейные, то ли пыль клубами вместе с листьями опавшими – как по осени, в непогоду взъярилось. Чую, аж волосья на голове дыбом встали. А в ушах гул покатил: будто пароход на Волге гудок прощальный ахнул. И тут оторвало меня от скамьи, почувствовал я себя легоньким, словно перышко гусиное. Взлетел я над залом учебным, сделал пару кругов над головами патрона и Овидия, чуть башмак с ноги не потерял. И понесло меня, лихотного, в махонькое, круглое оконце, что под самым потолком располагалось. В паутине измарался, чихнул пару раз. И ахнуть не успел, как вытянуло меня наружу – только мыши летучие, да вороны матерые в стороны от крыши шарахнулись, мной потревоженные. Закурлыкала вся эта нечисть так тягостно, что я чуть не поседел от страху. Думал, покусают меня, али глаза выклюют. Ан нет: адская свора темной тучей опала к земле, словно подбитая, а после взвилась с плачем и клекотом и полетела в сторону Черного леса. А я в другую сторону кувыркнулся. И да… Виктор мне на прощание только ручкой снизу помахал.

И понеслось. Под ногами поля какие-то вроде мелькали, леса, земля за шиворот сыпалась, вода хлестала, как из кишки пожарной. Сначала, братцы, я летел, а потом будто на лошади рысью скакал. Инда лошади-то я не видел под собой, но знаю точно, что на ком-то скакал. Пару раз по морде ладонь чья-то хлопнула, опосля прямо ниоткуда баба незнакомая сотворилась. Да как… на пустом месте в небе иголочка ушком серебряным сверкнула, а к ней ниток шелковых моточек подкатился. И принялась та иголочка двигаться быстро так, легко, да ловко – будто чья-то искусная рука ею правила-водила. Однако самой вышивальщицы и в помине не было, хоть все гляделки прогляди – ан пустое место пред тобой. А иголка сама собой, окаянная, движется. Глянул: мать честна – баба из ниток вышилась и ожила, будто отклеилась от полотна невидимого. На голове платочек гороховый, сарафан красный. А ликом вышла баба неказиста – нос курносый, рожа кривая. Видать, иголочка не так края сметала, что физиономию у бабы скособочило и рябью повело. Заморгала бабища глазами, от стыда потупилась, дескать, не виновата, что так получилась. «Вот, дьявольщина, – думал я. – Вроде как живая баба, но опять-таки из ниток шитая». Все мне тряпки, да нитки мерещатся. Доторговался придурь суровским товаром! А бабу ту еще сильнее повело, скомкало всю, нитки треснули. Кто-то невидимый холстинку на клочья изорвал. Пропала вышивка, будто и не было ее.

Опосля поволокло меня ниже: к самым деревьям и кустам. Руки ветками оцарапало, в рот листья попали, и даже птаху какую-то заглотнул ненароком. Насилу выплюнул, чуть не задохся. Все плевался, да кашлял, словно чахоточный. Уж и духом травяным в самое лицо пахнуло. Смотрю: луг ночной предо мной, туман стелется. Впереди лес еловый. Навозом потянуло, по ноге что-то шоркнуло: чья-то корова рыжая, с рогом обломанным, мимо прошагала. Траву ела. Я было за ней, дурень, кинулся, так она замычала протяжно и в тумане скрылась. Колокольчик ее еще долго тренькал в полнейшей тишине.

Спустя время совсем отяжелел, ноги в землю уперлись. «Ну, наконец-то, причалило», – подумал я. Осмотрелся: куда идти – не знаю. Впереди лес темнеет, в стороне луг. Вроде и светать стало, и туман растаял, а яснее обстановочка не стала. Пошел я в сторону ельника. Пару верст отмахал, а лес тот ближе не становится. Кажется, что не иду я, а на одном месте топчусь. Устал, сел прямо в траву высокую. Сморило, повалился набок и снова задремал. Чую, кто-то за плечо трясет легонечко – будит. Открыл глаза – рядом бабка старая сидит. Такая уж ветхая бабка – сгорбленная, словно коряга лесная, в рванине, али во вретище[39] и платке черном. А я ей: «Бабушка, ну, слава богу, хоть одна жива душа. Скажи, голуба, куды меня занесло?» А бабка молчит, да супится. Смотрю: она из-под подола вытащила котомочку дорожную, веревки развязала, ручонка трясется худая, краюшку хлеба выудила.

«Ну, – думаю, – бабка, видать, глухая совсем. Побирается, горемычная, по миру».

Молчит, а сама ртом беззубым хлебушко жует. Недолго это длилось, развернулась бабка, пальцы черные, с ногтями острыми, протянула и этими самыми пальцами мне в рот мякиш грязный запихнула – я снова чуть не подавился. Пока плевался, она прыгала и скалилась, словно бесовка. Откуда-то и прыть у старой ведьмы взялась. Как наскакалась, так оторвало ее, болезную, от земли – вжик, и тоже в небе пропала. Снова стемнело вокруг, и ветер поднялся. Кто-то невидимый бубном шаманским зазвенел, и монисты медные перед глазами засверкали. И кинул мне кто-то в лицо горсть этих монист, а может, монетки-то были. Не знаю, не помню. А после снова в сон меня ухнуло…

Чую, опять за плечо трясут.

– Господин хороший, просыпайтесь. Скоро ваша очередь в кабинет заходить.

Я глаза-то открыл. И сызнова не разумею ни шиша. Глядь, сижу я в каком-то коридоре. Головой тряхнул: то ли я проснулся, и владения Виктора, и замок, и все вы мне приснились, то ли, наоборот, в какой-то новый сон нырнул. Но вокруг все явное, не как во сне деется. Пахнет канцелярией: гуталином, сургучом, бумагой писчей, чернилами, деревом, сукном пыльным. Я снова огляделся: по виду, вроде, сижу я в каком-то месте присутственном. То ли «отделение» какое, толи «департамент» – шут его разберет. По коридору ходят господа важные, чиновники, да все с бумагами, на бумагах гербы синеют, да с печатями. А у кого и папки цельные подмышками торчат, снурками гарусными перевязаны. Все, как один, в зеленых мундирах, воротники малиновые, нитью золоченной листья на них вышиты, пуговицы серебром отливают, а кто и без мундира, так в сюртуках ладных – хорошего сукна, сразу видать. Лица у всех сурьезные – ни на какой кобыле не подъедешь. Все говорят тихо – головы друг к другу наклонят, словно китайские болванчики, бровки поднимут и что-то важное шепчут. Что? – не разобрать. Не иначе, как тайны государственные обсуждают. Посекретничают, зажмурятся от удовольствия, друг дружку за локоток подержат, ножкой шаркнут для политесу, и пойдут далее бочком, бочком. Думаю: «Как спросить-то у кого, где я нынче очутился? Погонят еще чего доброго. Скажут: а ты-то, как сюда попал, дуболом рязанский? Ступай, свиное рыло, на улицу. И вытолкают в шею. Ну, уж нет. Я и сам отсюда потихонечку смоюсь».

И только я привстал, как шасть, невесть откуда, рядышком со мной, на свободный стул, плюхнулся какой-то невысокий господин, наружности неприметной и одет неряшливо.

– Ах, Макар Тимофеевич, насилу я отыскал вас, дорогой вы наш.

– А чего меня искать? Вот, он я…

– Помилуйте-с, я уж, почитай три месяца, как вас ищу, – противным голосом затараторил он.

– Кто три месяца? – спрашиваю я и таращусь на него, как баран на новые ворота.

– Как кто-с? Да я, – отвечает незнакомец.

– Зачем?

– Макар Тимофеевич, дорогой мой, дело собственно, вот в чем: дядюшка ваш, Пантелеймон Захарович Булкин, полгода тому назад преставился и завещаньеце на вас оставил.

– Как так преставился? Когда?! – выпалил я и соскочил со стула.

– Тише, Макар Тимофеевич, вы присядьте, голубчик, я по порядку вам все изложу.

Какое там – по порядку! Я чуть с ума не сошел, узнав о кончине моего дяди. Он ведь и был единственной душой ро́дной после смерти батюшки. А тут такие новости, будто обухом по голове, слезы закипают, глаза света белого не видят. Сижу весь в смятении, а незнакомец ручонку махонькую, да короткопалую мне на колено положил, глаза потупил, перекрестился и вздохнул тяжко – будто горю моему сочувствует от души. И только тут я сумел разглядеть внешность того господина. И до сих пор вспоминаю, что каждый раз он по-разному выглядел… А в тот раз, при первом знакомстве, он поглазился мне обычным мелким стряпчим, чинушей низкого пошиба. И сюртучок-то на нем поношенный, на груди коробом дыбился, и брючишки мятые, из сукна дешевого, и штиблеты стоптанные, словно тысячу дорог ножки короткие протопали. А с лица был он бледен, губы тонкие, глазки мелкие, выцветшие – даже цвета не запомнил. Нос туфелькой, черт знает, какой формы – то ли короткий, то ли длинный, не разберешь толком. Голова, словно кочан капусты, да плешивая вся… Крапивное семя. Наружности мерзкой господин тот оказался. Я отчего так подробно рассказываю про него, потом уразумеете. Ибо, он и виноват во всей мерзости, что со мной приключилась. Но не стану вперед забегать.

И снова ручонка мелкая мне на колено легла, я дернулся. А он папочку картонную открыл и бумагу какую-то вынимает. Пред глазами почерк знакомый мелькнул. По буковам круглым я тот почерк из тысячи узнаю. Это была рука дядюшки моего – Пантелеймона Захаровича.

– Макар Тимофеевич, для начала, я хотел бы представиться. Меня зовут Гришкин Лука Никанорович. Я судебный исполнитель, назначенный нотариусом по завещанию вашего покойного дядюшки.

– Вы мне толком-то скажите, что с дядей моим стряслось?

– Ах ты, батюшки, а вы чай и не знаете? Неужто не слыхали? Ну, хорошо-с. Дядюшка ваш, Пантелеймон Захарович Булкин, умер от ножевых ранений, кои были нанесены злодеями, что его обоз с товаром ограбили. Ехал ваш дядюшка торговать в Москву по дороге из Рязани, и такое несчастье с ним приключилось… По делу о разбойничьем нападении на него и друга его, купца Мартына Иванова, прошло следствие, но, увы, душегубы до сих пор не найдены. Было подозрение на беглых крепостных князя Михайловского, что уже два года по лесам рязанским скитались, думали и на олончан бродяжьих, но явных улик сыщики так и не сыскали, да и разбойники те с места насиженного снялись и уехали в неизвестном направлении. Двух беглых с завода все-таки поймали, допрос учинили, ноздри вырвали, клеймили, но правды так и не дознались. Они только мычали в ответ. Ни вещей, ни денег дядюшки вашего при них не оказалось. Грешили и на татарина одного бедового, дебошира и воришку Мустафу, по кличке Беспалый. Дескать, видел кто-то в его доме два отреза шерстяной ткани, выделки нижегородской. Но и тот – в означенное время у околоточного за дебош пьяный сидел. – Гришкин вздохнул уныло, шмыгнул носом для порядку и продолжил: – к счастью для вас, Пантелеймон Захарович аккурат за месяц до оного происшествия, успел составить завещаньеце, будто предчувствовал сердешный погибель свою скорую.

– Вон оно что, – выдохнул я.

И такая жалость меня взяла, как вспомнил я родственника своего, что не смог сдержаться – слезы так и хлынули потоком из глаз. Я же плоть от плоти его, кость от кости. А судебный исполнитель Гришкин пуще прежнего принялся утешать меня.

– Не стоит так горевать, Макар Тимофеевич. Оно, конечно, родство – дело святое, однако же, дядюшку вашего уже не вернуть, а вам меж тем о делах надобно-с подумать, в права собственности вступить, деньги в банке принять. Почти, без малого, четыре миллиона ассигнациями, векселя казначейские, пай в купеческом банке, хозяйство, фабрику суконную, фабрику ситценабивную и шелковую, три текстильных магазина, галантерейный магазин, две маслобойни, склады с товаром, три парохода, солеварню близ Астрахани, три дома каменных, конюшню с рысаками, я еще не все, кажись, назвал.

– Чего, чего? – я будто поперхнулся, и слезы вмиг высохли. – Какие еще миллионы? Какие пароходы? Какие рысаки? Вы что-то путаете. Не было у моего дядюшки отродясь такого богатства. Три лавки суконные были в торговых рядах на Ильинке, да мастерская по пошиву одежи рабочей, да склад с тканями, дом под Рязанью. Скотина, правда, была кой какая, три лошади. Но что бы рысаки… Какие еще рысаки?

Мне даже полегчало немного. Ну, думаю, ошибаешься ты, крыса канцелярская. Может и помер чей дядюшка миллионщик, однако же, не мой. Я аж рассмеялся от радости, словно дурачок.

– Нет, братец, иди-ка ты подобру-поздорову, покамест не огрел я тебя от избытка чувств. Путаешь ты меня с кем-то… Чай, фамилию убитого купца перепутал, суматошная твоя душонка. Ходишь, людей без толку волнуешь, – уж я и встал, да выйти захотел, будто разговор-то окончен.

– Присядьте, Макар Тимофеевич. Никаких ошибок нет, – возразил этот Гришкин голосом решительным. Сказал, как отрезал. – Посмотрите завещание и убедитесь, что ваш дядюшка самолично эту бумагу выправил.

Эх, думаю, вот же, снова не сходится: почерк-то и впрямь дядюшкин.

И тут кто-то в глубине коридора выкрикнул мою фамилию, очередь взволновалась, и все людишки подневольные разом ко мне поворотились. Ага! Гляжу, будто и не лица то вовсе, а рыла свиные, да песьи и куньи, и даже птичьи клювы али рты жабьи на меня глядят, сопят, гудят по-звериному. И все дружненько кивают, шикают: иди, мол, твоя очередь в кабинет-то ступать. И Гришкин этот шепчет в самое ухо: «Макар Тимофеевич, вот и наш черед пришел. Если позволите, я с вами зайду – подпишите и мои бумаги от нотариуса о наследстве вашем – вашем-вашем».

По коридору дым откуда-то синий повалил. Облака мудреные возле рожи загустели, словно лохматые куски сала топленого, али воску пчелинного, гуталином запахло, дегтем. Все вокруг замедлилось, закуржавело, стало каким-то кондовым. Глянул на Гришкина, а он будто окунь, глазки выпучил, рот разевает, а звуки не идут. И меня от всех этих паскудств снова дрема одолела.

Спустя пару минуток на ухо конь вороной ржанул, али сыч захохотал, и кто-то невидимый меня встряхнул за шиворот. Хошь не хошь – глаза-то я раскрыл. Гляжу, вернулось все разом: домина казенный тот же, с коридором узким, стенами белеными, да очередь и сутолока те же. Зверьё, однакож, пропало, а на их местах снова люди обычные сидят – чиновники мелкие, да торговые людишки, тетушки в чепцах – каждый ждет, когда его фамилию выкрикнут, да в кабинет пригласят. Ну и мне пришлось сызнова на скамеечку присесть. Чем я лучше-то? Все сидят, молча ждут. Видать, и мне ждать надобно. И Гришкин тут как тут, снова подсел тихонечко: «Хватит спать, Макар Тимофеевич, счастье свое проспите-с. Пора!»

И маета меня оставила, будто с запоя протрезвел. И туточки, как раз, двери дубовые распахнулись. И зовут меня в кабинет. А зашел внутрь и оробел. Кабинет-то огромный. На полу паркет палисандровый наборный, стены мраморные, всюду канделябры медные горят – по дюжине свечей каждый. Впереди стол блестит, глянцевый вощеный, орехового дерева. Вокруг стола стулья мягкие, гобеленом обшиты, со спинками резными. А с самого краю другой стол притулился – зеленым сукном покрыт. На нем приборы мудреные: чернильницы серебряные с перьями, нож для бумаги с ручкой малахитовой, пресс из яшмы, серебряный поднос для мелких донесений, печати деревянные и чугунные, папки кожаные, карандаш костяной. Вспомнил: еще часы старинные тут же стояли, с виньетками, да пастушками. А из-под стола, словно черт из табакерки, вылез господин важный, седой, с бакенбардами, в мундире зеленом с эполетами, да воротником малиновым, в золотом пенсне. Может, он до этого с полу что поднимал. Только когда зашел я в кабинет, за столом никого не было. А тут раз – и появился. Позади него будто пламя полыхнуло, и гарью запахло. Присмотрелся я, а это – камин высокий – в два человечьих роста, и дрова в нем жарко горели.

И никак я в толк взять не могу, что это? Куда я попал? То ли это повытчик[40] какой, то ли начальник отделения, то ли начальник целого департамента, судя по важности и дороговизне обстановки…

Еще пуще я оробел. Чувствую, сзади меня снова Гришкин толкает в спину и шепчет: «Не бойтесь, Макар Тимофеевич, теперь ваше время пришло, господам диктовать…»

А начальник седовласый голову от бумаг оторвал, губами пожевал и говорит строго:

– Кто вы, господин хороший? По какому делу? Представьтесь, для начала, ибо времени нет у меня, в молчанку с вами играть.

Не успел я рта раскрыть, как Гришкин метнулся прямо к столоначальнику и зашептал тому что-то в самое ухо. Тот сразу в лице изменился, пенсне рукой оправил, физиономия в улыбке расплылась:

– Ах, это вы, любезный наш Макар Тимофеевич! Что же вы стоите, будто не родной? Милости прошу, – он соскочил с места, руки протянул и пригласил садиться прямо к его столу. – Располагайтесь, Ваше Степенство, располагайтесь.

– Помилуйте, какое ж я степенство? – прохрипел я, да видно покраснел, как рак в кипятке.

– Как это, какое? Самое, что ни на есть настоящее, – и засмеялся как-то гаденько. И Гришкин вместе с ним тоже засмеялся. – Я бы даже сказал Высокостепенство!

Я присел к столу на стул с резной спинкой. А столоначальник продолжил:

– Вот, Макар Тимофеевич, пришел ответ на ваше прошение о причислении вас к купечеству «Первой гильдии». Получите свидетельство.

И не успел я и глазом моргнуть, как он подает мне бумагу гербовую. Глянул я в нее, а пред глазами буквы прыгают, одно понял, что в свидетельстве значилось, будто теперь я – купец «Первой гильдии». Вон оно как! Из третьей сразу в первую шагнул. И за какие такие заслуги-то?

А седовласый застрекотал что-то важным голосом про купеческие династии, и про «Положение о товариществах по участникам или компаниям на акциях», и о каких-то акционерах, что ждут, мол, меня давно. И об акцизах, о торговых пошлинах, о мелкой и оптовой торговле, о гильдейских списках, в кои я непременно внесен буду, об именном реестре, о промысловых свидетельствах, о магазинах, казенных подрядах и прочей чепухе непонятной. Упомянул он какие-то прииски, и соледобычу, и дядюшку моего помянул не единожды. Сказал про мануфактурные торги и что, мол, я в них принимаю участие…

Много чего успел наговорить этот столоначальник. Я толком не понял ничего. А Гришкин в это время мне бумажки какие-то подсунул и велел всюду расписаться. А после они меня поздравили с получением наследства и вступлением в «Первую купеческую гильдию».

Столоначальник привстал слегка, живот толстый выкатил, а на животе пуговицы золотом горят, к сукну зеленому ладно приторочены. И цепочка от брегета тоже золотая, толстенная, через все пузо топорщится…Улыбается одобрительно, головой кивает. Но чую я: что-то неладное. Будто водой кто плесканул. От пола духом прелым понесло, словно из портомойни. Я голову-то наклонил под стол незаметно, гляжу, а ноги столоначальника не в сапоги обуты и не в штиблеты, а голые, да волосом длинным покрыты. Не человечьи ноги-то, а зверя какого, до того мохнаты. И держит он их в тазу, а вернее не таз-то вовсе, а лохань банная, грубая, плохо тесанная с ободом ржавым. Парит ноги, видать… И главное: с чего, прямо на службе? Да и запах не барский идет… А прямо скажу: вонь такая, что и не во всякой казарме такой дух-то тяжкий. Подивился я немало, но виду не подал.

А дальше что было? Дальше завертелась карусель еще быстрее. Вышел я из Присутственного места, а предо мной уж извозчик на пролетке новехонькой сидит. Лука Гришкин подскочил, плюхнулся на сиденье и мне кивает:

– Макар Тимофеевич, чего встали-с? Садитесь, это я велел подогнать. Сейчас к вашему дому поедем.

Проехали мы с десяток домов, церковку миновали. Я все в окошечко глядел и никак не разумел, что за город, что за губерния такая? Вроде как Рязань моя, а вроде и нет. Еще две улочки промелькнуло, прикатили мы к дому трехэтажному, кирпичному, белой побелки. Крыша красная, охлупень[41] в виде коня с раззявленной пастью, окна большущие, веранда резная, палисадник, яблони цветут, сирень. Я о таком-то доме и мечтать не мог. Выскочила прислуга: все больше бабы, да все нестарые, бойкие и аппетитные на вид. Были среди них и три мужичонки, но все неказистые: рябой дворник, кривой истопник, да хромой кучер. Других, вроде, не наблюдалось. Но скумекал я сразу: жены-то нет, и детишками тоже не пахнет… Стало быть, холостой я тут. Это сейчас мне думается: «Как не смутился я от обстоятельства того? Как за должное принял холостяцкую жизнь свою? Грешен, други: вроде, как душонка моя даже обрадовалась вольной жизни. Мол, сам себе хозяин. Такой я, братцы, окаянный подлец на поверку вышел – забыл и о Груне и о доченьках своих пригожих. Обо всем забыл напрочь, как с Гришкиным этим связался…»

Ну, а дальше что? Дальше Гришкин Лука мне и говорит: «Если вы не против, Ваше Степенство, я готов пожить с недельку в вашем новом доме, ибо ехать мне по казенным делам еще рано – нотариус мой, Арон Фогельзанг, которому я служу, укатил на воды с супружницей. Меж тем у нас с вами еще кое-какие дела бумажные имеются. Если хотите, я вас и в курс дел дядюшкиного наследства введу, хозяйство новое покажу, на фабрики вместе съездим. И визиты к градоначальнику, судье и почетным жителям города у нас запланированы. Вам же обживаться надобно-с. А в этом деле я для вас и есть ныне лучший советчик.

Я глянул Гришкину в харю, а он изменился – то ли помылся, то ли переоделся. Где? Когда? Черт знает – вроде при мне все время находился. Подивился я чародейству такому: стоит предо мной молодец, а не плешивый чинуша. И у молодца этого лицо словно похорошело, плечи распрямились, и глаза не кажутся такими уж маленькими, и волосы чистые по голове закудрявились, будто в цирюльню успел сбегать, и сюртук клетчатый и брюки – все новое, все по фигуре, и кажется, росту и весу даже прибавилось. Прямо светский франт – ни дать ни взять.

Ладно, думаю, пущай поживет у меня. Я сам-то не все разумею, вдвоем легче разобраться будет: и с рангом новым, и с хозяйством, и с бумагами.

А дальше обед нам подали. Да еще, какой обед-то! Уху стерляжью, и пироги мясные, и паштеты пяти видов, и закусок до дюжины, и разносолов и водки немерено. Закусили мы плотно с Гришкиным и захмелели чуток. А Гришкин этот во время трапезы нашей пару анекдотцев рассказал, новости местные – откуда только ведал он про все. Рассказал мне о городском Голове, о членах городской Управы, о местном судье, о купцах и горожанах именитых. Я, конечно, не все сразу запомнил, но представление кой – какое получил, кто в энтом городе чем дышит, да кто самый знатный, да при средствах, а кто только форсит для виду, имея на поверку долги, да недоимки.

А во время обеда, скажу я вам, сидели мы в столовой. И мебель в доме дорогущая: стол круглый обеденный, стулья шелком полосатым обтянуты, диван такой же, канапе на кривых ножках. Камин с виньетками золочеными, канделябры по дюжине свечей, статуэтки фарфоровые. Шкап из дерева красного, а в нем фарфору севрского ни на одну тыщу рублей. А под ногами ковер персидский – ворсу в три вершка. На стенах картины с кралями румяными. А крали те в кружевах и кудряшках, с кошками, да с бантами на руках. Ё-мое, думаю: да, неужто мне такое богатство привалило?

Забыл сказать: за столом нам такие павы прислуживали. Одна лучше другой: спелые бабочки, как на подбор. Груди у всех, словно арбузы молодые с бахчи, зады тоже крепкие, глаза веселые, щечки алые, а уста сахарные. Насчитал я их с пяток. И черненьких две, и беленьких две, и рыжих, вроде, две. И одеты все чисто: в кофтах нарядных, юбках кумачовых, да плисовых. Девицы те на стол блюда подавали, и кажная смотрела не меня так ласково, будто любила больше жизни. Ажно кусок у меня изо рта вываливался от взглядов знойных.

– Не дивитесь, Макар Тимофеевич, вы теперь богач наипервейший в городе, миллионщик. Эти красавицы – горничные ваши. Они крепостные и оттого в вашем полнейшем распоряжении теперь. Это я их подобрал к вашему приезду. Любы они вам?

– Помилуй, Лука, да где ж ты столько красавиц-то набрал? В каких краях сыскал? Они же все, словно дочери царские, как на подбор. Неужто крепостные мои? И документы в исправности?

– Документы, купчие – все в порядке. Самолично потом убедитесь. Я за документами завсегда строго слежу. Я ведь до службы у нотариуса и маклером служил, и приказчиком у господ Шенкер. Да тут еще не все ваши крепостные. Там еще девы есть. Они в девичьей сидят. Не приказано было пока покидать.

– Слушай, Лука, я запамятовал, как тебя по батюшке?

– Никанорович, – отозвался Гришкин, глядя на меня ласково, мягонько, словно друг он мне давнишний.

– А ну, правда! Лука Никанорович. Слухай, Лука Никанорович, ты бы подольше пожил у меня? А? Мне же тепереча, ой, как приказчик толковый нужен. Мне одному-то не с руки разбираться во всем. Оставайся у меня насовсем. А?

– Макар Тимофеевич, ваше Степенство, я не могу… Вот вернется мой душеприказчик, Арон Фогельзанг, а меня на службе нет. У меня ведь, окромя вашего, еще есть пару делишек о наследствах. И не уговаривайте, я – человек долга. И права не имею, так поступать…

– Да, ты погоди, Лука, не отказывайся, – стал я его улещивать. – Ты какое жалование у Арона свого получаешь?

– Нет-нет, ваше Степенство, сие – тайна коммерческая. У меня прав-с нет посторонним докладать о суммах моих гонораров.

– Уж я-то тебе и посторонний? – не унимался я спьяну. – Разве не вместе мы сидим, пьем?

– Оно, конечно, так. И все-таки, я человек чести и права не имею…

– Молчи, Гришкин. А что, ежели, я буду тебе платить в три раза больше, чем твой Арон? А? Что ты на это скажешь?

– Помилуйте, ваше Высокостепенство… – забормотал Гришкин, но глазки у него вмиг сделались маслеными.

«Ага, – думаю, – врешь, каналья, про честность и неподкупность свою. Всё, милай, свою цену имеет».

– А сумму жалования потом сам назовешь, – ляпнул я сдуру.

– Ну, хорошо, Макар Тимофеевич, я подумаю, – скромно ответствовал Гришкин.

Незаметно сумерки наступили.

Потом мы на радостях выпили шампанского и разошлись по опочивальням. А надобно сказать, что в новом доме комнат у меня оказалось без счету. И обстановка всюду дворянская, али княжеская – мебеля дорогущие, диваны, этажерки, кресла, пуфики шелковы, гераниумы, да фикусы, клетки с канарейками, ковры затейные, картины с ангелочками кудрявыми, да с кошками разных мастей…

Зашел я в свою опочивальню. Гляжу: комната большая, да вся шелку. Шторы голубого шелка с кружевами белыми, кровать арабская с покрывалом атласным. Подушки пуховые в три ряда, и обычные с виду и круглые. И все-то дорогущее.

Не успел я нагнуться, чтобы сапоги-то стянуть, как из соседней светелки выплыли две девицы, красоты неописуемой, и одеты как-то модно, но вроде небрежно. То ли халаты на них шелковые заморские были надеты, то ли платья широкие, только вся одежа разъезжалась – то нога холеная обнажиться, то плечико, то рука по локоток. И стали мои горничные с меня сапоги сымать. А потом и кафтан и штаны. Раздели меня до рубахи исподней. Две другие бабы, что покрепче, занесли прямо в комнату лохань огромную, натаскали туда воды теплой, усадили меня в неё, намылили всего, да чистой водой окатили. Да и какие блудницы наученные. Каждая из баб так и стремилась в воде уд мой тронуть, тормошили перстами-то. Подняли меня во весь рост, а он, мерзавец, стоит уж оглоблей примерной. Да так, что обомлели мои банщицы и вытаращились, словно не видали никогда хозяйства мужеского на изготовке.

Две, что вначале сапоги снимали, засмущались и отскочили в стороны. Стоят и глаза поднять боятся. А та, что постарше, и говорит:

– Макар Тимофеевич, Варвара и Матрена еще девы, им в диковину такое счастье… Они уда мужеского живьем еще не видали. А я учить их приставлена. Меня Степанидой все величают. Я – вдовица. Мне уж тридцатый годок пошел.

Я аж крякнул от неожиданности. А Степанида крикнула девкам строго:

– Чего, дурехи, рты раззявили? Подите сюда: учить вас начну, как барина нашего ублажать. Вы сюда приставлены, чтобы не студиться, а кункой споро шевелиться!

Недолго думая, Степанида эта – а я скажу, что баба она крепкая была, сбитая, брови черные, глаза, что две вишни на ветке – подхватила пуфик шелковый. Взлезла на него коленками, привлекла меня умело, уста ее горячие, да жадные к уду моёму присосались, что пиявка трясинная. И хоть молодец-то мой не мал размером, однакож и глотка у Степаниды, что колодец – так весь уд и вошел до конца. А она головой задвигала ловко – девки аж ахнули… А для меня такое райское блаженство наступило, что и трех минуточек я не продержался… Грехом сладким изошел. Всю глотку энтой бабе, премудрой, залил. Чуть не поперхнулась. Встала, отерла губы и говорит:

– Вот так, девки, учитесь пока жива, как мужика ублажать надобно. Это лишь вам первый урок. Завтрева другие будут.

А я стою, аж голова кружится и коленки дрожат. Обсушили меня Варвара и Матрена полотенцами, надели рубаху чистую. И почивать уложили. А сами не уходят. То одна мимо пройдет – подушку поправит, то другая ночной горшок принесет, то третья квас тащит. Лежу я и чую, что снова приперло, да так, что аж одеяло приподнялось. А девки пялятся и в кулачки прыскают. Я думаю, а чего это мне, да в собственном доме, бояться? Гришкин сказал же, что то крепостные мои, значится в полном моем распоряжении девы эти…

* * *

В этом месте Булкин внезапно прервал свой рассказ, будто очнулся от дремы. Он смутился и огляделся по сторонам. Трое его собеседников, включая госпожу Худову, слушали рассказчика внимательно, полуоткрыв рты.

– Ты чего остановился, Макарушка? – спросил Владимир осипшим голосом.

– Продолжайте же, Макар Тимофеевич. Нам всем очень интересно, – поддакнул Травин.

А Худова только судорожно сглотнула и отпила глоток зельтерской из своего бокала. От «герцогинюшек» со сливками и шоколадных корзиночек на тарелке остались одни крошки.

– А может, ну его? Я с вами заболтался тут. Несу какие-то скабрёзности. Говорить начинаю и сам себя не помню. Срамота, похоже, да и только весь рассказ-то мой, – огромная ручища поскребла русый затылок рязанского купчишки.

– Макар, а ты тут не в благородном собрании речи толкаешь. Я уж поминал, кто мы нынче. Здесь каждая тварь талдычит о том, что чем будем мы откровенней, тем, дескать, для нас же лучше. А потому не останавливайся, прошу тебя, – успокоил его Махнев.

– Макар Тимофеевич, а вы теперь и вправду купцом первой гильдии стали-с? И правда, вам дядюшка наследство оставил? – неловко поинтересовался Родион Николаевич.

На что Булкин прошил его огненным взглядом:

– Ну, ты дослушай, ученая твоя голова. А потом и вопросы свои глупые задавай, – он буркнул матерное слово, плюнул, покраснел, заерзал на стуле. А после соскочил, ударил себя по бокам. – Нет, не дослушал, а туда же – вопросики задает.

– Макар, сядь и успокойся. Чего ты кипятишься? Кому прок от твоих волнений? Третья или первая гильдия – не все ли равно? Мне это ровным счетом безразлично. А вы, господа, иного мнения?

Худова и Травин отрицательно мотнули головами.

– Макар Тимофеевич, просим вас, продолжайте, голубчик. Нам всем очень интересна каждая деталь вашего рассказа.

После этих слов Худовой Макар как-то успокоился, присел к столу. Он пододвинул к себе бутылку Шустовской, налил полную рюмку, выпил залпом. Бутерброд с ветчиной отправился следом за водкой.

Прожевав бутерброд, Макар вздохнул, взор его вновь сделался холодным, почти отрешенным, он будто снова погрузился в какую-то дрему.

– Черт с вами, расскажу. Одно не пойму, зачем мне все это…

* * *

Продолжение рассказа Булкина Макара Тимофеевича, купца третьей гильдии:

И вот, как только я осознал, что все в доме теперь моё: и девки, и бабы тоже по сути рабыни мои, я разом осмелел. Рука моя выскочила из-под одеяла и цапнула сначала Варвару. Она ойкнула и зарделась, что маков цвет, рукавом лицо прикрыла. А я, словно бы озверел: сорвал с нее одежу шелковую и бросил на кровать широкую. Как увидел перси ее медоточивые, живот круглый, ляжки сбитые, да глаза васильковые, бездонные – не стал долго ждать. Ноги длинные раздвинул, к себе подтянул и вошел в нее, в тугую… Сразу понял: дева она. И кровь на шелковой простыни показалась. Варвара опосля плакала по-девичьи. Я утешил ее, но без особого рвения.

А через пять минут зашла в комнату Степанида.

– Варвара, чего разлеглась, как коровища? Чай, не телилась ты ешо. Дело сделано, ступай в девичью. Там бабка Лексевна скажет, чего делать.

Варвара встала, словно пьяная, и в девичью удалилась. Я полежал с четверть часа. А Степанида тут как тут.

– Прикажете, барин, еще одну привести?

– Веди, коли не шутишь…

– Вам девку снова, али бабу умелую?

– У тебя сколько там девок-то непорченых осталось?

– Довольно ешо.

– А они, случаем, не чьи-то невесты? – обеспокоился я.

– Нет. Приказчик тщательно подбирал вам горничных и девок. Никаких проблем с имя не будет. Они в полном вашем распоряжении.

– Так, я что теперь, навроде султана иноземного?

– Слов таких я не знаю. И не слыхала, кто таки́ султане? Народ что ли, какой? Но по вашим деньжищам вам теперь многое позволительно и чести много, – молвила она и ручку мою поцеловала.

Я оконфузился немного.

– Ну… Веди тогда снова девку.

Степанида усмехнулась и воротилась со второй красавицей, Матреной. Матрена уже нагая была, волосами темными, шелковыми прикрывалась.

– Порти, батюшка, да так, чтобы другим не осталось, – хмыкнула Степанида дерзко. – Порченная девка хорошей бабой будет.

Я и вторую оприходовал, да так, что криком кричала бедная Матренушка. А вошел я в нее, раком поставив. И срамно это, но страсть зверская во мне еще пуще разгорелась.

Не поверите, за тот вечер я пять дев невинности лишил. Опосля дев, ко мне Степанида жаркая в постель нырнула, принялась молодца снова взбадривать. Уж она сосала его, да гладила, дергала, да дро́чила. Встал-таки, окаянный. И на Степаниду я залез, и ее нутро потешил. Баба она и впрямь матерая выдалась: полная, да пахучая – так меня подбрасывала на себе, так лисой вертелась – то сидя, то стоя, то на карачках, что семь потов с меня сошло. А Степанида как взвыла от радости бабьей, что мой уд в ней, словно в капкане замер… Я уж и не шевелюсь, а она все одно: блажит во весь голос. Аж девки любопытные из-за шторки выглянули. Опосля упал я, словно мертвый, и заснул крепко. Перед самым сном, в тумане, увидал я Гришкина. Тот стоял рядом с кроватью и хихикал одобрительно. А может, померещилось мне.

Утром проснулся я от щебета птичьего – это по всему дому канарейки пели. Да звонко так, переливчато. Я вообще птичек-то люблю. Ловил их много по младости лет: и щеглов, и галок, и соловьев. Помню, как садки, да приманки для птиц мастерил.

Ну, отвлекся я. Утром за завтраком Гришкин и говорит:

– Макар Тимофеевич, сейчас мы с вами поедем принимать товар. Пришел пароход с мануфактурой. Я вас с капитаном познакомлю, распорядимся и насчет тюков с грузом.

Прикажем все к буяну[42] сгрузить. Я ластовому[43] приплатил чуть более, – подмигнул он, – чтобы всю пристань нам отдали под грузы. Он похлопочет за нас… Надо, надо! Приходится и взятки совать. А то, как же? Потом сходим на фабрики, поговорим с цеховыми, съездим в банк, навестим членов Купеческой гильдии. Да много, куда съездить-то надо. Уж и карета подана.

– Ну, оно понятно, – важно вторил я, стараясь выглядеть как можно убедительней. – Ты суй взятки-то, ежели берут…

– Макар Тимофеевич, да кто же нынче не берет-с? Все берут, кто при должности. Я и суммы в расходники под отдельной графой вписываю. А как же-с? Везде свой порядок должон быть, даже в этом. Чтобы вы знали, что для Луки честность – превыше всего.

И поехали. Весь день в кутерьме прошел. Много, куда съездили.

И пароход я свой в тот день видал. Построен он был в Голландии, почти 200 лошадей силища его, 120 футов длиной. Он и баржу огромную с товаром мог тянуть. У меня аж голова от восторга закружилась, как я на палубу энтого зверя-то ступил. «Неужто это все мое?» – подумал я.

А Гришкин ободряет: «Ваш-с, как есть, ваш зверь этот. И еще два с Астрахани не вернулись».

Да и капитан мне сделал под козырек и поклонился: «Здравие желаю, ваше Высокостепенство! Примите ваш пароходик в целости и сохранности. Мы дядюшке вашему служили верой и правдой – упокой его душу. Хороший человек был, правильный. Лишь царствия небесного и достоин он. А теперь и вам, Макар Тимофеевич, готовы послужить. Котел, гребное колесо, плицы в исправности, палуба чистая, команда вышколена».

Капитан долго водил меня по пароходу, показывал рулевую часть, капитанскую рубку, каюты, трюм, казенку[44]. Знакомил с лоцманом и матросами. Я всего и не упомнил, да и о судоходстве я разумения никакого не имел.

Вот сейчас я пытаюсь вспомнить, как пароход мой звали-величали. И верите? Словно память отшибло: какие-то буковки золоченые вертятся в глазах, а прочитать память не дает. Эх, бесовская-то забава, от того и не помню ничегошеньки…

Выпили тогда мы шампанского с капитаном для знакомства. А приказчик мой новоявленный, Лука, видя мое замешательство, рапортовал, что он вошел в курс всех ближайших перевозок и о товарах представление имеет. Даже бумаги показал – везде печати, подписи стояли – все чин чином. Успокоил меня, что и к ярмарке мы сукна вовремя доставим, и в торговые ряды, на Ильинку, и в магазины, и лавки галантерейные. И мол, скоро будем с немцами и англичанами торговлю вести – сырье для фабрик покупать. Я только рот открывал, да крякал от умиления, слушая резвые распоряжения Гришкина. И капитан его слушал и команда. А я думал про себя: «Как хорошо я придумал, молодца этого в приказчики к себе позвать. Где бы второго, такого толкового, я нашел?»

Сошли мы с мостков на причал, Гришкин куда-то к буяну бегал, хлопотал о выгрузке. А после поехали на фабрику. Трубы дымят, неба не видно. А в цехах хамовных[45] станки мудреные стоят. Тут и бархат лионским манером ладили и плюш, муары, тафту, сатины, атласы. Вот это уже было по моей части. Я и руками ткани пощупал, и понюхал, и спичкой жег, и плетение смотрел – все по нраву пришлось. А краски-то какие! И на склады сходили – там штабеля рулонов готовых хранились. Под самую крышу накатали. Такая красота, что дух у меня зашелся. Сел я посерёдке склада и аж всплакнул от умиления. Подозвал Гришкина и зачем-то, видно от жадности, велел ему пятьдесят рулонов сукна и шелку со склада извлечь и домой доставить.

– Помилуйте, Макар Тимофеевич, а где мы пятьдесят рулонов-то разместим?

– Гришкин, я тебя для чего нанял? Думай-кумекай сам, куды схороним. А хошь, в сарайке или в чулане сховай, да и комнат у меня сколько… Чего им даром-то порожними простаивать? Мебеля в сторону сдвинь – так не только пятьдесят, а все сто рулонов войдут.

– А зачем-с? Позвольте-с узнать. Отчего бы сукнам на складике фабричном не полежать? У вас еще таких складов до десяти штук наберется: и холодных и теплых.

– Ну, не пытай ты меня, – конфузился я. – А хоть бы и бабеночкам моим платьев пошьем. Их вона у меня скоко, да кажной по три аршина на юбки пойдет. Да ежели и не пойдет – пущай прозапас лежит. А чего? Есть, пить не просит. Схорони, а? Да гляди, ксандрейку-то не хватай… Ты там, того, получше присмотри. Самому-то мне неловко – вдруг худое обо мне, как о хозяине, говорить зачнут, а тебе – в самый раз. Поди, не впервой ловчить.

– С чего это не впервой?

– Ну как же? Сам рассказывал, каков ты молодец – и в пяле и в мяле[46], дескать, бывал.

Пятьдесят рулонов цветного шелку, бархата и шерстяного сукна в тот же день доставили прямиком к моему дому. Я ходил меж холодных, блестящих штабелей и гладил их, словно детей ро́дных.

В тот же день мы и по магазинам проехались. Накупил я там себе одёжи разной: сюртуков, фраков, пиджачных пар, рубах тонких – таких вон, как у Владимира Ивановича. Булкин чуточку смутился. Хотел форсистых фраков и сюртуков набрать, да Гришкин сказал, что такие не модно нонче носить, что, мол, моднее узкие, да темного сукна аглицкого. Будто, даже траурные. Ну, да ладно. Мне оно что? Я же не против моды. Галштуков набрал, ботинок с кнопками, с каблуками рюмочкой, две пары сапог опойковых. Да много еще всякого барахла. И Гришкину пару пиджаков в полоску серую прикупил. Потом мы с ним к цирюльнику заехали. Побрили меня, кудри завили, напомадили и припудрили.

Посетили банк. Там я почти ничего не делал. Лишь только на диване зеленом тафтовом сидел и кофий с главным банкиром распивал. А Гришкин все куда-то бегал по конторкам, билеты казначейские подписывал, бумаги какие-то…

Опосля поехали мы в Гильдию купеческую, на собрание. Там зала огромная была убрана богато, стол орехового дерева, канделябры со свечами, ливрейные с подносами в париках пудренных, словно в опере, вазы китайские фарфоровые, кадки с пальмами. Приняли нас почтительно, трости и цилиндры швейцар в красной ливрее у входа забрал. А надобно сказать, что Гришкин к этому визиту велел мне фрак надеть. И хоть непривычно мне было во фраке щеголять – галстук все горло сдавил. Однако таким важным я себя в нем почувствовал, и сидел фрак на мне ладно, по фигуре. Когда по широкой лестнице поднимались на второй этаж, там зеркало пятиаршинное, в бронзовой оправе висело. Как узрел я себя в нем, да во весь рост, то таким себе важным и пригожим показался. Вот думаю, когда она, жизнь-то, богатая началась. И денег у меня мульон. За меня теперь любая дворянка замуж пойдет. Да что там дворянка? Я и сам могу титул дворянский купить или «почетное гражданство». Чем я не князь или не граф? Неужто рылом не вышел? Да я посмекалистее иных господ вельможных буду…

Пришли, сели чинно вокруг стола. Я огляделся: рядом со мной еще кое-какие купчишки расселись: молодые и не очень. Кто-то хорошо был одет, как и я, а кто небрежно – особенно один мордатый – Кириллом Львовичем величали. Так от того овчарней за версту несло. Председатель, старик с белой бородой и в пенсне золотом, сначала меня представил всем остальным членам Гильдии, а после речь держал. Говорил о паях, о ярмарке губернской, о таможенных сборах и тарифах. Обсуждали все бурно. Даже я выступил. Сказал о необходимости защиты нашего брата, русского купца, от засилья товаров английских и немецких. Говорил я много, горячо. Помню, что слушали все меня внимательно. А под конец все зааплодировали, а я крикнул: «Даешь русское сукно и шелк! Долой басурманскую ветошь!». Тут и вовсе все «браво» закричали. А потом снова шампанское пили и тосты за русское купечество поднимали. А Гришкин мне на ухо шептал: «Макар Тимофеевич, да вы у нас какой толковый! И полгода не пройдет, как Председателем вас сделают. А там, глядишь, и до Городской Управы рукой подать. По вашим способностям я вижу вас товарищем Градоначальника, а через пару лет и самим Градоначальником. Местному-то два годика верховодить осталось».

Все эти речи так меня вдохновляли, что аж голова от гордости кругом шла.

А после мы с тем, разудалым Кириллом Львовичем, и еще двумя купцами, и с Гришкиным в местную ресторацию поехали. Заказали там закусок прорву, вина разного, водок фруктовых. Цыган позвали, а после и к девкам поехали, в нумера. Ну, это-то занятие привычно для моей утробы. Помню, мало мне одной-то оказалось. Я с тремя сразу грешил. Помню, что кричал им: «Эх, девки, поиграйте с бубенцами моими, а жеребец вас верхом прокатит». Помню, мамка ихняя сама как лошадь ржала и поперед девок на жеребца моего лезла. А Кирилла Львович, приятель мой новый, таким дураком спьяну вышел, что на шкап залез и лаял, словно пес цепной. Девки визжали, прятались от дурней его. Снизу дворник прискакал, водой колодезной окатил лихотного. Тот вначале затих, а после и выть зачал. Короче, хороши мы были – нечего сказать…

А поутру, с похмелья, я сидел ужо без фрака, в одном исподнем. Пил рассол огуречный и квас с хреном. Гришкин ко мне зашел. Девок я прогнал.

– Лука, а где я давеча фрак-то посеял? – спросил я его.

– Так вы вчера сами его сняли – душно, да туго вам стало. А потом отчего-то полезли к буфетчику, фрак за рукава узлом связали и конфеты с пряниками приказали туда сыпать.

– А для чего?

– Так цыганам отдать хотели-с. Вы и с запевалой ихним голосами мерялись. Оконфузил он вас немного, ибо спор вы вчистую проиграли. Вы сначала бить его хотели, а потом денег ему полный поднос отдали.

– Эвона как. Ну и дурак я.

Гришкин молчал для приличия, но физиономия его сияла, словно яйцо пасхальное, золоченое.

А на другой день снова – пьянки, да гулянки, и Кирилла Львович стал к нам каждый день визиты делать и другие купцы зачастили на обеды. А Гришкин этот все трезвым ходил. И рюмки лишней не выпьет. Все с бумагами моими возился, распоряжения давал, товар сопровождал.

А ночами я, когда дома ночевал, все своих крепостных бабеночек пользовал. Степанида мне каждую ночь по три девы водила. Откуда только брала? Одна краше другой. Да все откормленные – телеса, словно шаньги с творогом. А я знай, окаянный, все порчу их одну за другой – в раж вошел. Будто басурманин в гареме. И чем больше плакали они и боялись по девичьей скромности и невинности, тем похоть во мне еще сильнее разгоралась. А Степанида такая коварная и развратная оказалась, что от иных ее затей, у меня кровь в жилах стыла. Куда черт не поспеет, туда бабу пошлет. Стыдно признаться, бывало и так, что сама Степанида портила девушек у меня на глазах. У нее для того и приспособы греховные в арсенале имелись. Я таких штук там насмотрелся… Она девок моих иной раз так связывала, что всё девичество наружу. И оставляла так часами, в наказание. А наказывала она их по всякому пустяку придуманному. А если девки студились или плакали, она им рты тряпками затыкала….

Помню, читал в «Гиштории», что был такой правитель в Древнем Риме, Калигулой, кажись, звали. И вот, думаю, что тому супостату проделки Степаниды были бы по душе его дьявольской. А я словно заговоренный на все это глядел и попустительствовал. Иногда и Кирилла Львович мне в затеях советы мерзкие давал. Степанида моя и его приладила к разврату богомерзкому. А тот, некошный, и вовсе чудил так, что меня иной раз мутило от дикости его…

Помню, как однажды нажрался я с утра полугара, захмелел и уснул. Проснулся уже в сумерках от бабского гомона и возни. Гляжу, а распутная Степанида уготовила спектакль паскудный и ждала лишь моего пробуждения. Ставни все наглухо закрыла, свечей кучу зажгла. Тени, словно идолища страшные по стенам поползли. Кирилла в кресле засел, трясло его словно в лихоманке, от предвкушения. Буркалы его бычьи в центр комнаты, не мигая, уставились. А там табурет диковинный стоял – высокий, и из сидушки торчал округлый колышек – не малых размеров и толщиной чуть ли ни в руку…

Я со сна не сразу понял, что за штука такая. А Степанида вышла на середину комнаты и молвила торжественно:

– В ночь полнолуния, в честь священного бога Приапа, сына Диониса и Афродиты, мы приносим в жертву десять девственниц.

Какого такого Приапа? Откуда эта волочайка безграмотная могла о Приапе каком-то представление иметь? Что это было, братцы мои? Мне иногда казалось, что не Степанида то вещала, а будто вселялся в нее кто.

И вот дивитесь: комната вся огнем озарилась. По стенам языки пламени полыхнули, и стало мне так тревожно, что аж в горле пересохло. Я сижу на диване и на середину таращусь. А Степанида начала какую-то песню дикую петь и в ладоши хлопать. Словно шаман – камлать. Не по-русски… И, вроде, вообще не человечий язык тот был. А тарабарщина какая-то с заклинаниями. Она, то шипит что-то, то поет, то воет. Меня такая дрожь одолела – язык прикусил. А Кирилла вообще заскулил отчего-то. Степанида покамлала и молвит:

– Приведите ко мне первую жертву.

Смотрю, ведут к ней девушку, совсем молоденькую. Моложе тех, с кем я до того сожительствовал. И не видал я ее прежде в своих покоях.

– Готова ли жертва?

– Готова, матушка, – отвечают ей две бабы в черных платках и платья, словно монашенки. Они эту несчастную за рученьки крепко держали.

– Покажите мне ее готовность, – приказала Степанида.

Те сорвали с девицы покрывало. А под покрывалом голое тело – худенькое, беленькое. Груди маленькие. Но что нового я узрел? Лобок у этой девицы был безволос. И это сразу мне в глаза-то бросилась! А Степанида удовлетворенно крякнула: «Правильно, мол, подготовили!»

А дальше что было? Не могу рассказывать… Худо мне от этого. Эта лярва приказала девице ноги раздвинуть и самой сесть на колышек, что из табурета торчал. Девица дернулась, запричитала, а Степанида с бабами ее насильно усадили, да не один раз. На плечи давили руками крепкими, и вставать не давали раньше времени… Горемычная кричала от боли, пыталась соскочить, а Степанида только смеялась и удерживала ее силой, ударяя розгой по ногам, чтобы она колени не сводила… Дева от позора и боли сознания лишилась. Но ушлые бабы ее вмиг в чувства привели, окатив водой колодезной.

После тоже самое сотворили со всеми десятью жертвами, по очереди. И все десять были точно также «подготовлены» к этому ритуалу. Редкая дева не кричала от боли…

– Не своди ноги! – зверела Степанида и била девок розгами по голым ляжкам. Сама растрепалась, глаза почернели, губы трясутся, но смотрит пристально, как плоть тоненькая рвется в лоскуты. Смотрит и скалится…

Видать, хотелось ей видеть ближе все девичество обнаженное и поруганное.

После порчи каждой девы, она воздевала руки кверху и возвещала: «Приап получил свою жертву!»

Верите, к концу этого спектакля весь табурет и пол вокруг него были залиты девственной кровью и водой колодезной. Лужа кровавая и холодная собралась. Страшная лужа. И потекла она к моему дивану. И как только голых ног моих коснулась эта кровища, я заорал диким криком. И Кирилла заорал:

– Теперь я, теперь мне их давай. Теперь я Приапом буду! – и заржал Кирилла-остолбень, словно ирод.

А меня от крови так замутило, что я упал навзничь и сном забылся. Сквозь туман слышал еще крики, камлание, визги, хохот Кириллы и плачь девичий…

Утром я проснулся. Вокруг чистота, все прибрано. Ставни открыты, канарейки поют. Сиренью и ландышами пахнет. Тишь, да благодать. А Степанида кроткая и причесанная квас на подносе мне подает.

– Ты что же, срамница, вчера удумала? – увернулся я от ковша.

– Чего, батюшка? – отвечает она невинно.

– Как это чего? Что за спектакль устроила?

– Не ведаю, о чем вы вашество?

– Не лги мне! Где табурет твой изуверский? Ты зачем столько девок испортила? Где ты их только берешь!

– Наговариваете вы, барин. Я вчера весь вечер белье штопала. Вам, поди, приснилось чего.

– Как же приснилось, лгунья! Я все видел своими глазами. И где Кирилла? – я ухватил Степаниду за косу и дернул больно.

– Не было его вчерась! – завизжала она. – Меньше пить надо, еще не то приснится. Спи после обеда – увидишь медведя! Отпусти волосы!

Я прогнал ее с глаз долой. Лежал полдня и думал: то ли я сошел с ума, то ли Степанида лжет?

Уже и успокоился почти, свыкся с мыслью, что де приснилось… Но, спустя три дня полез за ширму дальнюю, что в кладовочке стояла. Глядь, а там этот табурет валяется, почернел, заскоруз от крови… Выругался я матерно. Но затаился на время.

Сейчас думаю: это сколько же всего дев я за это время невинности лишил? Сотни две? И подумать мне тогда, что не бывает столько девушек красивых и невинных в одном хозяйстве. Как сразу-то не скумекать, что бесовщина то!

Еще думаю: я сюда на исправление попал, а получилось, что еще больше грехов-то нахватал, словно пес блох.

А Гришкин, ого! О нем-то сказ впереди еще.

Он при пакостях этих тоже часто присутствовал. Смотрит жадно на все, улыбается, а после сделает физиономию важную, пенсне натянет и пойдет в конторку свою с бумагами возиться – круглые ноченьки что-то считал. К слову сказать, теперь он не кудрявым ходил и пиджаков клетчатых больше не носил. Теперь его физиономия более на немецкую походила. Прямо вылитый Ганс – щуплый, прилизанный, белобрысый, в жилетке с карманами, в рубашке дорогой, но не маркой. И даже слова по-немецки коверкать начал: «Дас ист хер Шульц, бите, данкен, гутен так».

И еще всякую неметчину. Я, бывало, спрашиваю: «Ты хто таков? Какого роду племени? Немец, жид, хохол, али просто жулик?»

А он на счетах все считает и лыбится гаденько: «Я, господин Булкин, и немец, и еврей, и хохол. Но более всего мордвин».

«Какой же ты, каналья, мордвин?» – спрашиваю я. – Да из тебя мокша, как из меня тунгус. Смотри у меня, Гришкин, я пропьюсь и того, начну твою канцелярию шерстить. Здесь дело такое. Хоть по-немецки гутарь, хоть по-татарски, а меня не проведешь. Здесь, брат, доверяй, но проверяй.

– Обижаете, Макар Тимофеевич, – смотрел на меня Гришкин чистыми, как небеса глазами. – Хоть нынче ревизию делайте. По всем чекам, по всем счетам отчет сделаю-с.

Погляжу на него с похмелья, плюну и уйду к бабам дальше блажить.

А тут он меня как-то заставил помыться в бане, причесаться, нарядиться.

– Сегодня, Макар Тимофеевич, мы с вами идем в гости к губернскому прокурору. Нам надо и с ним знакомство свести. На завтра у нас назначен визит к полицеймейстеру.

Послезавтра мы нанесем визит к Его Превосходительству, председателю казенной палаты. Пятого дня мы приглашены на званый обед к Его Сиятельству, графу Скобейде Александру Никандровичу. У него, кстати, дочки милые, обе на выданье. А в воскресенье вы идете на бал в Губернское собрание. На следующей неделе мы должны посетить дом секретаря палаты гражданского суда.

– Батюшки святы! А нельзя того, не ездить ко всем сразу? Может, ну их? – мне после ночных выпивок и оргий все время спать хотелось. Соображал я туго. И было отчего.

Бывало встану утром, квасу испить. С одной руки Степанида жаркая прикорнула, с другой еще какие-то бабы распластались – титьками белыми сверкают. На диване пузо волосатое горой высится – то Кирилла Львович дрыхнет. Храпит так, что на абажуре висюльки стеклянные дрожат – звякают. Вскочит, буркалы красные выкатит и ну выть – блажить. Я его шугну, огрею подушкой – он снова засыпает, аки младенец, аж слюну пустит. Так ведь и прижился у меня. Все норовил за мой счет нажраться, напиться, даром прокатиться. На дармовщинку-то и уксус сладок. Хотя у самого полные сундуки золота где-то закопаны были, да золотой прииск в Канске, в Сибири далекой. Мне Гришкин о том сплетничал и Степанида. А бывало и так, что в моей спальне и цыгане ночевали и дружки новые – торговые дельцы. Все вповалку. Так обнаглели, что стали со Степанидой грешить и с девками крепостными. Степанида напивалась иной раз крепко. Блажила до икоты. Заставал я ее и в дальних покоях, голую с мужиками. По трое за раз подпускала к себе эта профура. Мужиков прогонял. А ее бил крепко. Пару раз за распутство даже по харе двинул, с синяками неделю ходила. Под ноги бросалась и голосила: «Отец родной, прости меня, дуру окаянную. Бей ешо, ежели желаешь, – и оголяла афедрон предо мной. – Так мне, ярыге, и надобно. А в искус я не по своей воле попала – опоили меня гости твои, черти барыжные». А сама принималась ласкать меня и целовать жарко. В уши шептала:

– Макарушка, голубь ты мой, сколько лет живу я на свете, а слаще твоего уда ничего не ведала.

– Врешь, изменщица. Ты на любого мужика падка.

– Истинный крест, не вру! Только у тебя он такой большой, да сильный. У других-то сморчки по сравнению с твоим.

– Так уж и сморчки?

– Ей богу, не вру! С места не сойти, во всей губернии больше твоего не сыскать.

– Что ж ты, лярва, со всей губернией спала? – спрашивал я и затрещину ей давал.

Она только сплюнет, глаза вишневые выкатит и брешет дальше:

– Зачем спала? Я итак знаю. Слухами бабьми земля полнится. Одной кума скажет, да сватья подскажет, а бабка-повитуха присказку из тех сказок свяжет.

Ну, что с бабы возьмешь? Может и врала она, но я, дурак, гордился похвалами такими. Да так, что считал себя вроде Геракла, который должо́н всех баб покрывать.

Встану, бывало, поутру – аж совестно. А Гришкин зайдет в опочивальню, носом поведет брезгливо.

– Дас ист бардак.

Видать, и впрямь дух в комнатах тяжкий стоял. Он окна настежь откроет, ветер чистый пустит. Все и расползались восвояси, словно тараканы. Мужики сапоги искали, штаны, кто, где бросил, а бабы голые визжали и в простыни заворачивались. Мне и самому на весь этот вертеп тяжко было глядеть.

Короче, отрезвил он меня тогда – водой колодезной обливал, чаем липовым отпаивал, дабы харю мою распухшую в человеческий облик привести. Степаниду и девок урезонил. Велел сидеть всем в девичьей, и носа не высовывать. Степаниде его приказы поперек горла были. Той – день без греха – все равно, что время даром. Вот такая баба развратная была. Она от печали чуть было не увязалась за Кириллой Львовичем, но Гришкин велел ее высечь немного, дабы жар телесный унять. Пригорюнилась она, но присмирела – куда деваться?

И наладились мы с ним визиты деловые наносить. За неделю столько домов богатых посетили. Со столькими господами я знакомство свел. Были на балу у Его Сиятельства, графа Скобейды. Там я мазурку танцевал и с женой его и дочерьми.

И вот, к Его Сиятельству, графу Скобейде, мы стали захаживать чаще других. Гришкин меня к ним наладил – дескать, знакомство козырное, и партия, если что, выгодная, со связями – титул можно вне очереди заполучить, должность высокую.

Граф только с виду важным казался, а на деле – дальше носа своего не видел. Принял меня радушно, коллекцию оружейную показал, фамильные портреты, винный погреб, рассказал о геройстве своем фронтовом. А я цирлих-манирлих соблюдаю, дескать, жених, да с состоянием, да непрочь жениться, ежели дочки-то две на выданье. Одна была высокая, темненькая, другая росту поменьше – пухленькая, да беленькая. Я им кажный день корзины с розами возил и наборы сластей из кондитерской. Забыл сказать, я Александру Никандровичу еще жеребца серого, испанских кровей, с собственной конюшни подарил – тут он и вовсе расчувствовался. Говорит: «Макар Тимофеевич, родной вы мой, любую дщерь за вас отдам, какая только вам глянется».

Стал я волочиться за той, что посправнее была, за белобрысенькой. И она ухаживания мои охотно принимала – хихикала, жеманилась, по-французски ворковала и на фортепьяно играла. Только чую, маман ее, Мария Михайловна, дама сытая, холеная, телесами обильная, рыжая и в летах, как-то стала косо смотреть на меня. За обедом зло острила, глядела вызывающе зелеными, словно крыжовник глазищами. Губки бантиком подожмет и пыхтит, особливо, когда я к дочке ее клинья подбивал – ручки целовал, моционы по парку совершал. А надобно сказать, что выглядел я тогда превосходно: рожа посвежела, волосья мне цирюльник щипцами укладывал, усы и бороду фабрил[47]. Костюмы на мне все аглицкие были: шляпы, трости, перчатки – все, как у господ важных.

С кувертом[48] ладить научился.

Что долго рассказывать? Эта самая, Мария Михайловна, как-то раз подкараулила меня возле ворот их фамильного особняка. А был тот особняк в три этажа, с балконами и львами спящими. Одно название – львы. Словно собачонки скрюченные лежали, пылью присыпаны. Ото львов одни гривы, да ноздри… Ага. Взяла под ручку:

– Господин Булкин, разрешите, я с вами пройдусь немного. Нам объясниться надобно.

– Я весь во внимании, Мария Михайловна, – ответствовал я, волнуясь, словно отрок.

Думаю, и чего этой бабенции надобно от меня? Наверное, рылом не вышел для дочерей ее, видно, не ко двору моя карета прикатила. А дельце-то по-другому обернулось, да так, что и не чаял я. Призналась она мне в тайной любви пылкой. Велела ухаживание за дочкой не прекращать, но сильно не усердствовать, ибо страсть ее такова, что любые знаки внимания от меня, даже к дочери родной, вызывают у нее ревность жгучую и приступы мигрени.

– Поедем, дорогой мой, на квартиру. Я сняла недавно здесь, в Кривом переулке, – жарко зашептала она.

Я обомлел вначале. Думаю: «Бабы, вы что, все рехнулись разом? Чего все влюблены в меня, словно кошки? Дома Степанида блажила, вусмерть меня залюбливала. Других не подпускала. Дев невинных не подкладывала более. Рассказывали даже, что из ревности высекла она сильно Варвару и Матрену – болели девки долго. А теперь и эта, рыжая барыня, сбрендила»

– Мария Михайловна, – говорю я, – вы давно мне глянулись, да только дама-то вы замужняя. Неловко мне перед Александром Никандровичем будет. Не по-людски оно как-то. Он меня приветил, а я черной неблагодарностью ему отплачу, словно хлыщ иль папильон[49] какой.

– Тю-юю, – сказала она и хохотнула. – Нашел, о чем печалиться. Да ежели бы я всех своих любовников сосчитала, так Скобейда бы в ворота дома нашего не вошел – рога бы не пустили. У меня и дочки не от него, мол, ро́ждены.

– Как так? – я прямо оторопел.

– А так. Сказала тебе. А ты молчи, иначе язык отрежут, – и снова захихикала. – Ты чего, булочка моя, испужался что ли меня? Не надо. Я только с виду грозная, а в постели буду с тобой кошечкой ласковой. Мур, мяу! – дурачилась она, выкатив крыжовины зеленых глаз. – А если по справедливости, то граф состояние от моего отца получил за меня в приданое. Сам он беден был, как церковная крыса. Один лишь титул и важности, хоть отбавляй. В этом доме все мое, и я сама себе хозяйка. А что до моих адюльтеров, так тут сам бог велел мне на сторону идти.

– Это отчего-с?

– А от того-с, что Александр несостоятелен по мужской части – обидел господь его – дал в пользование такой уж хренок махонький, что у мальчика пятилетнего. Вот так-то.

Она помолчала немного, шагая рядом, а потом добавила:

– И не советую мною неглижировать. Сбежишь – в порошок сотру! Со свету сживу… А будешь со мной пряничком медовым, я тебе жалованный дворянский титул сделаю и на высокую должность назначу. Потому, как есть у меня во всех министерствах и присутственных местах связи. И к Его Превосходительству я вхожа. Будешь со мной – станешь Главой.

На том и порешили. Глупо было мне от такого предложения нос воротить. Я хоть и при деньгах был, однако должность и титул мечтал заполучить.

Привела она меня в квартирку съемную, в Кривом переулке – на втором этаже кирпичного дома. Комнаты были убраны со вкусом. Зашла моя графинюшка за ширмочку, юбки сбросила, в одном корсете вышла ко мне. Груди белые, ляжки знатные, и афедрон, что подушки лебяжьи, а меж ног рыжий куст торчал – на огонь похожий. И сама вся рыжая и в конопатинах.

Не успел я и рта раскрыть, как она раздевать меня принялась. И скажу я вам, братцы, что вела себя графиня так, словно я баба, а она мужик. Сначала оседлала меня эта дъяволица – я и не шелохнулся ни разочка – все она скакала, как кавалергард на лошади. Глядел я на нее: она раскраснелась вся, язык высунула, хрипит, трясется, глаза закатила – будто бельма. Я тогда еще подумал: уж не больна ли Мария Михайловна падучей – прямо залихоманило сердешную. Ан-нет, как до пика ее страсти дело дошло, она оскалилась будто кляча, да как закричит на всю квартиру благим матом: «Ой, батюшки, святы, как хорошо-то!»

Ну думаю, ладно, ежели хорошо. Я и сам к тому времени кончил. Только с той поры я отчего-то стал побаиваться ее, будто льдом сердце тронуло. Ни одна баба в постели у меня страха такого не вызывала, как графиня эта.

Потом она меня принялась ласкать, да гладить. Все «пряничком», «бубликом», да «рогаликом» называла. Понятно, что по фамилии моей. Но, не смотря на ласки ее, холод из груди моей так и не вышел.

А потом она посадила меня на стул и руки связала. Ртом уд взбодрила и снова прыгнула на него – то задом, то передом скакала.

А в третий раз уж велела содомским грехом с ней заняться.

До самой ноченьки она меня пользовала. Когда я вышел от нее, то под ногами у меня мостовая качалась, и фонарь газовый плыл так, будто я на лодке по улице плыву.

И так, братцы, стали мы с ней встречаться по четыре, а то и пять раз в неделю. И все соки она из меня выжимала. Я много ел тогда, а сам все бледнее становился. Со Степанидой и девками моими любился редко. Отчего Степанида голосила по ночам, рубахи мои от злобы рвала. А девок Гришкин всех загрузил работой домашней. Многих заставил пуговицы к заказным мундирам пришивать, а кого и полотенца вышивать. У меня же не только суконные лавки и магазины были, но и мастерские по пошиву одежды и белья. Гришкин выбил заказ большой на пошив мундиров для чиновников из местной канцелярии. Вот к этой-то работе он красавиц моих и приладил. Сам все бумагами и делами занимался. А меня графинюшка приладила – стал жеребцом ее постоянным. Грешно сказать: прорва, а не женщина она была. Истинная дьяволица. Пуще Степаниды оказалась барыня-бесовка. Еле ноги я от нее уносил всякий раз после свидания. Я хизнул[50] день ото дня, а она лишь добрела, да толстела. Уж казалось мне, что и уд мой в ее телесах терялся.

Дом Скобейды я стал посещать все реже и реже. Александр Никандрович даже пенял мне неоднократно на охлаждение мое. Дочки обижались. Особенно невеста моя несостоявшаяся. Но, видно, мать их быстро урезонила, солгав, что женитьба не входит в мои ближайшие планы.

Но слово, данное мне, графиня-таки сдержала: пожаловали мне дворянский титул и грамоту о Почетном гражданстве, орден Святой Анны третьей степени дали, в обход всех правил, ибо не служил я двенадцать лет, как положено было.

И не устыдился я. Взял. Да еще о Святом Владимире мечтал. Эк, меня расперло-то от важности: «Не ждал, не гадал, а в первостатейные попал! Вот она гордыня-то моя!»

Я и ходил теперь степенно, и носом крутил, как Гришкин. Я уж и фраки научился правильно носить, и язык на французский манер коверкать. И в ресторациях лишь устриц с лимоном заказывал. А на кулебяки и паштеты у меня и аппетита, видишь ли, не было.

Но сколь веревочке-то не виться, конец, однако, предрешен.

Мария Михайловна как-то на воды вместе с мужем укатила. Перед поездкой грозилась мне, чтобы я ни на кого и смотреть не смел, ибо ревнива она без меры. Но только она со мной распрощалась, как тут же у меня словно пуд с груди свалился. И из сердца ледяная игла выскочила.

Я по комнатам своим прошелся, огляделся – всюду красота, да порядок. Канареек коноплей и овсянкой покормил, пение их послушал. Я каждый день этим пением-то наслаждался.

В тот день и поел отчего-то с аппетитом – впервые за долго время блинов с икрой заказал и пирогов с визигой. А на следующий день поел еще крепче: судок заливного выкушал и стерляжьей ушицы.

Вечером того же дня со Степанидой сошелся, к безмерной радости последней. Она даже всплакнула от счастья, что я ее приласкал. Да я и Варвару с Матреной приласкал. А после и других бабеночек. Попутно выяснил, что у меня к тому времени уже тридцать младенцев подрастало. Вот ведь…

Посетил я и фабрики свои и магазины. Гришкина отчитал за мелочь какую-то. Короче, возвращался я к нормальной жизни. С Кириллой Львовичем встретился, побузили вместе, к цыганам съездили.

А после и балы я принялся посещать. И даже знакомство свел с дочкой Председателя Казенной палаты – хорошенькой, молоденькой барышней – хрупкой и невинной. Уж и до поцелуев робких дело у нас дошло. Влюбился я в нее не на шутку. Цветы в корзинах посылал.

О Марии Михайловне я даже не вспоминал те дни. И тут, за завтраком как-то, Гришкин, читая газету, и говорит: «Макар Тимофеевич, а вы слыхали, что семейство графа Скобейды с вод вернулось?».

И будто ушат холодной воды на меня вылили, и в сердце вновь игла ледяная впилась. Даже аппетит пропал, как вспомнил я о рыжей бестии.

«Ну, нет, – думаю, – хватит с тебя, дорогуша, пряников и бубликов. Пора и попоститься. Ищи себе другого жеребца. А я свое уж отработал».

Взял, да и не пошел к ней. Наутро графиня мне записку прислала, в которой писала, чтобы я немедленно предстал пред ее очами. Я вновь не послушался. Взбунтовался.

Думаю: А чего мне бояться? Титул у меня уже есть. Я без пяти минут Градоначальник. Уже все шло к тому – мою кандидатуру на Городском совете обсуждали и рекомендацию уж направили. Вот-вот должно было письмо прийти от Императора с утверждением на должность.

Так и не поехал я к графине.

Два дня кутил без меры, все дурные мысли, пытаясь от себя отогнать.

В один вечер позвал я к себе Кириллу Львовича, еще пятерых собутыльников. Пили мы и гуляли до утра. По правде сказать, выпил я в тот вечер много. И оргия у нас тут же состоялась немыслимая.

Я приказал освободить самую большую залу от мебели. И снести туда ковры. Сам обрядился императором Калигулой – мантию на себя надел, венок на голову присобачил. Сделали мне трон из перин и подушек. Ел и пил из кубков золоченых – я для этого вазы из севрского фарфора из шкапа достал. И собутыльники мои тоже в тоги из простыней обрядились. Степанида оголилась и в шелковую белую ткань обмоталась, волосья распустила, словно ведьма, и села по правую руку от меня. А дальше состоялся такой гадкий спектакль, что и сейчас вспомнить страшно. По приказу Степаниды из девичьей приводили ко мне вновь девушек невинных в исподних рубахах. Тут же рубаху слуги срывали и таращились на нагую красоту несчастных. А потом все вмести глумились над каждой. Мнимые придворные давали мне советы, как лучше ту или иную деву невинности лишить. Придворные мои и лишали. А жарче других Степанида старалась… У той уда природного меж ног не было, так она скалками, да пестиками орудовала – с кухни приволокла. Девки ее боялись пуще мужиков. Девок бросали на лавки, за ноги мужики держали, а Степанида портила.

А после все напились еще крепче и разбрелись по углам парами – греху дружно предавались, и не один раз. А я ходил меж ними и Калигулой себя мнил. И все любил слушать крики притворные: «Виват Калигула! Пощади, амператор!». И все мне казалось спьяну, что не в своем я доме, а в зале древнего дворца римского. Мне и колонны гранитные мерещились и скамьи каменные и ложа, розами увитые, и статуи золотые, и рабы чернокожие, и строй преторианцев, вооруженных мечами. И будто тот зал огромен, с бассейном. И всюду обнаженные слуги мои и приятели греху предаются с жаром. Каких только соитий я не насмотрелся в ту ночь. И снова пил я вино из златых кубков и даже парил над телами любодеев.

Как заснул, не помню. Проснулся я от какого-то писка и мяуканья кошачьего. Думал: показалось. Ан-нет. Встал я потихонечку. Гляжу: все спят вповалку. И не дворцовые вокруг покои, а комната моя. Степанида, паскудница голая, в объятиях Кириллы Львовича, аккурат на пузе его волосатом уснула, только зад белокожий кверху торчит. Хотел я ее жогнуть кнутом для порядка, но не стал будить. Да еще мяуканье кошачье покоя мне не давало. Я и пошел на эти звуки. Зашел в соседнюю залу. Гляжу, а в ней светло от лунного света, словно днем, вся комната серебром отливает. А на полу кошки разных мастей сидят. Да много как! Штук пятьдесят. И кошки эти заняты работой – они яростно жрут чего-то, аж за ушами хрустит. И при этом мяучат, окаянные. Глянул я: а весь пол в комнатах усеян птичьими желтыми перьями, иные птички еще живы и трепещутся в смертной агонии. Я побежал смотреть дальше. И в каждой комнате клетки птичьи открыты и пусты. Сожрали коты всех канареек.

«Но откуда, же столько котов в дом набежало?» – думал я, холодея от страха. Да и коты, вроде, не простые. Все ухоженные, да с бантиками на шеях. И тут глаза мои наткнулись на картины, что по стенам висели. Подошел я со свечой ближе, а хотя итак от луны светло вокруг было. Глянул в одну, а она пустая, глянул в другую – тоже.

«Вон они, откуда напрыгали, с картин этих», – догадался я и чуть не заорал в голос от открытия-то моего. А крали кудрявые в картинах сидят, скалятся страшно, а глазки их голубые остекленели, словно у мертвяков. Вокруг хруст стоит невыносимый – это кошки птичек моих дожирают. И мяуканье противное прямо в уши лезет.

Хотел я перекреститься и молитву прочитать, а не могу – рука одеревенела. Будто паралич меня разбил. Да и язык не шевелился. Я только дышал, как зверь загнанный.

А тут слышу щелчки сухие. Думаю: откуда?

Пошел через коридор на эти звуки. А там сидит себе за столом Гришкин Лука и на счетиках что-то считает, бумажки перекладывает. На худых ручках сатиновые нарукавнички.

– Ох ты, слава богу, Гришкин, брат, а я уж было испужался, – пробормотал я. – Приснилась мне нечисть какая-то. А тут ты, голуба. Успокой меня, Лука. Прикажи капель валериановых дать, а то мне мертвечина всякая в морду лезет.

– Брат, гоффоришь? – отозвался Гришкин каким-то скрипучим голосом, не поднимая головы от бумаг. – Значится, побратался ты, Макар Тимоффеевич, теперь с самим чо́ртом.

– Ты что это, Лука? Что с тобой? – оторопел я и попятился.

– Дас ист чо́рт!

И после этих слов он поворотился ко мне, а вместо лица у него рыло чертяки матерого. Нечистый хихикал от счастья и ручками потирал. Нарукавники упали, и пенсне вдребезги разбилось, а черт Гришкин вдруг вскочил на стул, а со стула на стол, бумаги и счета все полетели по комнате. А сам он оказался без штанов. Лишь только голый волосатый хвост у меня перед глазами качался.

Я заорал было, но звуки изо рта не шли.

Так до сих пор не знаю, сон ли то пьяный был, али правда.

Утром я и мои собутыльники проснулись от громкого стука в двери. Степанида едва одеться успела, да и мужики в поисках портков по углам шарили. А я как был в простыне, под Калигулу и с венком в башке, так и остался. В таком непотребном виде меня и увидали бутари[51], что в дом ворвались. А во главе их стоял сам полицмейстер Сыромятников, собственной персоной. И не лень же было Его благородию подняться так рано и в мой дом ворваться. Видать, важной птицей я стал для них, раз такой чин ко мне пожаловал. А частный пристав зачитал мне бумагу, в которой говорилось о моем аресте. Вот бумага-то клочок, а в суд волочет.

Гости все, как один, куда-то разбежались, али попрятались. Степанида ревела белугой и поносила меня словами последними. Уж так она меня ругала: и бесстыдником, и растлителем, и срамником обзывала при полицмейстере и его помощниках. Жаловалась, дескать, я ее, вдовицу честную, набожную, кроткую, принуждал к распутным деяниям.

– Вот вам крест, Ваше благородие, во всем, как есть, господин Булкин один виноват!

– Сударыня, а о чем вы печалитесь? – ответствовал Сыромятников важно. – К вам у нас нет никаких вопросов, разве что в свидетели вас потом на суд позовем. А так ступайте на все четыре стороны.

У Степаниды слезы высохли, словно и не плакала она. Побежала она в девичью узлы набивать.

Вот такие дела-с.

А что Гришкин? Гришкина отчего-то и след простыл. Не обнаружили его в доме. Был, да сплыл мой приказчик. Говорят, все ценности вывез и сейф опустошил.

Дали, правда, мне возможность из простыни в сюртук переодеться. И когда я одевался за ширмой, то услыхал слова частного пристава:

– Ваше благородие, эти срамники отчего-то всех птиц сожрали.

– Как так, сожрали? Им что, есть было нечего? Вон, полон стол вин, да закусок.

– Не могу-с знать! А только перьями и хвостами птичьими весь пол усеян, клетки пусты, а морды у всех гостей кровью выпачканы.

А как меня арестованного из дома-то выводили, Степанида выскочила на крыльцо и крикнула истошно:

– Нашелся амператор в лаптях! Да от тебя за версту мужиком несло, а еще блахородного из себя корчил! В тюрьме-то быстро уквасишься, выйдешь вон – сединой окрасишься.

А пока она голосила, я глаза к небу поднял и увидал диво сатанинское: охлупень на крыше, что был выточен в виде конской головы, вдруг оскалился желтыми зубами, глаза сумасшедшие выкатил, инда заржал дико…

Отвезли меня потом в полицейский участок. Там и обвинения зачитали. Оказалось, что делом моим давно уже помощник прокурора губернского занимается. Выяснилось, что бумаги на наследство у меня были фальшивые, и миллиона никакого в банке нет, пароходы-то не мои, и фабрики тоже. И в банке счета нет. А всюду все оформлено по подложным документам, кои состряпал торговый маклер по фамилии Гришкин. И что сам Гришкин ныне в бегах. Но и это бы все ладно, если бы этот самый Гришкин не набрал долгов еще на миллион под мою подпись, и кассы фабричные с собой не умыкнул. Всюду был подлог и кража.

Меня спросили лишь, согласен ли я с обвинением?

– Согласен, – отвечал я. – Я сразу знал, что не мог мой покойный дядюшка быть владельцем такого-то богатства.

– А отчего же вы Гришкину поверили?

– А черт его знает…

– А скажите, Макар Тимофеевич, отчего вы улики не припрятали получше?

– Какие такие улики?

– Мы в доме у вас, кроме ворованной мебели, драгоценностей, фарфора и прочих дорогих вещей, обнаружили пятьдесят рулонов мануфактуры шелковой, произведенной на фабрике купца Сычева.

Я только рот открыл и рассмеялся, словно полоумный.

А потом меня судили и лишили всех званий, и наград, и титула жалованного, причем публично, в присутствии всех господ и дам, с кем я знакомство имел. А седой председатель Купеческой гильдии порвал мое свидетельство о вхождении в «Первую гильдию». А рядом стоял столоначальник, с которым меня Гришкин еще в первый день познакомил и возмущался более всех, дескать, не видел еще таких прохвостов, как я. Возмущался так истово, будто сам ангел небесный. И чем более он говорил, тем больше дух дурной от него валил. Тот самый дух, что при первом знакомстве я почуял. Грязными портянками воняло. Глянул я на ноги столоначальника и подивился немало: вместо сапог, али штиблетов каких, у того дяди на ногах тапочки домашние были надеты, да на босу ногу. Несуразица какая-то во всем. Ну, да ладно.

Дружок мой, Кирилла Львович, подошел и плюнул мне в лицо. Я утерся и думаю: «Ну, это-то не новость. Друзей я никогда себе выбирать не умел».

А после мне всыпали пятьдесят ударов розгами и в холодную земляную яму посадили, готовили к каторге.

* * *

Макар прервал свой рассказ. Он сидел бледный и подавленный.

– Макар Тимофеевич, а дальше что? – поинтересовалась Худова.

– Что-с?! – вскинулся Булкин. – А ничего-с. Пять дней я там отсидел, и наутро шестого дня проснулся, как обычно, а вокруг меня не стены земляного цугундера, а вотчина патрона нашего, Виктора. Урок, так сказать, был пройден! – он стукнул кулаком по столу, так, что задребезжали бокалы, а Екатерина Дмитриевна вздрогнула от неожиданности.

* * *

Макар рассказал почти все, утаив одну маленькую деталь.

Апофеозом всей этой позорной истории стало еще одно небольшое действо, о котором Булкин решил-таки умолчать.

Однажды под утро, подкупив стражу одной лишь наглой улыбкой и связкой маковых котелок, к решетчатому окошку земляного цугундера подкралась его бывшая любовница, графиня Скобейда Мария Михайловна. Макар не спал, глядя на звезды в маленький круг, связывающий его с внешним миром. В подземелье было сыро, голодные, худые крысы шоркали возле сапог, монотонно капала вода.

Сверху мелькнуло что-то пестрое.

– Ну что, голубчик, схлопотал? – услышал он голос своей зеленоглазой любовницы.

– Схлопотал, Маша, ох как я схлопотал, – отозвался Булкин жалостливым голосом.

– А разве я не упреждала, что со мной шутки плохи? Разве не говорила тебе, что я ревнива не в меру? Ты зачем за дочкой Председателя Казенной палаты стал волочиться? А, дуболом рязанский, сучье семя…

– Говорила, Мария Михайловна, да что с того? И ни за кем я не волочился…

– Молчи, изменщик проклятущий! Дорого тебе мои слезы отольются. Думаешь, только приказчик твой во всем повинен? Нет, дорогуша, я тоже свою ручку к твоему аресту приложила. У меня всюду связи и людишки верные, не чета тебе – при чинах, да при умах, – голос генеральши разносился по яме гулким эхом, ударяясь о склизкие стены, пугая голодных крыс. Крысы прядали розовыми ушками, внимая непривычные звуки. – Чего ты вообще о себе возомнил? Кто ты есть? Градоначальником стать захотел? А теперь вместо должности и чести, жирный кукиш получай, – сквозь чугунные прутья решетки генеральша протолкнула белый, крепко сжатый в фигу кулачок. До носа Булкина долетел навязчивый запах ее цветочных духов. Макара замутило. – Да рази у меня такие безродные валенки в полюбовниках-то ходили? Приголубила, приветила, добром-лаской одарила. А ты, неблагодарный, чем ответил?

– Прости, Мария Михайловна, дурака, – вяло отозвался Макар.

– Простить не прощу, а красоту ты мою напоследок увидишь. Чай, вспоминать будешь на каторге, а уж не дотянешься.

С этими словами, графиня задрала кверху ворох нижних юбок, присела на корточки, мелькнул яркий огонек рыжего пухлого лобка. Графиня поднатужилась, и прямо на голову Макару полилась золотистая струя горячей утренней мочи.

Каждое утро, на протяжении всех пяти дней пребывания Булкина в цугундере, графиня Мария Михайловна с удовольствием писала на своего несчастного, бывшего любовника, приговаривая при этом: «Получай, булочка, сверху маслица. Получай, пряничек, сверху патоку. Поделом тебе, подлец! А и хрен-то у тебя – не хрен вовсе, а хренок, размером с ноготок. Вот нынче-то я себе любовника взяла, не чета тебе – кавалергард Курдюмов! Вот уж, у кого дубинка славная…»

Глава 5

– Да уж, вот вам и урок, – присвистнул Владимир. – Крепко тебя помотало, друг мой Булкин.

– Веришь, Владимир Иванович, я будто жизнь целую в том уроке прожил?

– Верю, Макар. Похоже, это только начало. Сколько еще таких уроков с нами сотворят…

Екатерина Дмитриевна задумчиво молчала. Она сникла и пригорюнилась, словно темная тучка коснулась ее красивого и еще довольно моложавого лица. Она уже не кокетничала, острый, ухоженный ноготок рисовал на скатерти замысловатые вавилоны.

– Ну-с, господа, кто следующий? Теперь ваша очередь, господин учитель. Приступайте и вы к рассказу о ваших злоключениях, – обратился Владимир к Родиону Николаевичу.

– Отчего-с это моя? – возразил Травин. – Пускай наша дама рассказывает о своих рандеву. А потом уж и я.

– Сударь, я готова уступить вам свое место, – встрепенулась Худова.

– Я привык пропускать дам вперед, – ехидно парировал Травин.

– Ну, нет-с только после вас.

– Довольно, господа. Вам не надоели эти детские салочки? Спешить нам некуда. Приступайте, господин учитель. А после нам поведает свою историю и Екатерина Дмитриевна.

– Ну, если вы настаиваете, то извольте-с, я могу и рассказать в общих, так сказать, чертах, – нервно отозвался Травин и отчего-то подергал себя за нос.

Потом он смутился, покраснел, небрежным жестом налил себе стакан вина, чуть не расплескал его и выпил содержимое большими жадными глотками.

– Это чегой-то, жучило, в общих чертах? – развязано отозвался Макар. – Нет, я им тут более часа все о себе сказывал, ничего не утаил, даже о скабрезностях язык сам собой выболтал. Будто и не я говорил, а кто-то меня дергал. Но я уже привык… А он, видите ли, в общих чертах! – стул грозного купчишки отъехал в сторону, произведя неприятный скрежет.

Макар потянулся было руками к вороту господина Травина, но Махнев опередил своего горячего друга.

– Макар, полно, не хватало еще нам подраться. Родион Николаевич итак нам все расскажет. К чему таиться от своих же собратьев? Правда, господин учитель?

– Хорошо-с. Я расскажу. Я расскажу… – поспешно отвечал Травин, будто испугавшись напора здоровяка Булкина.

Он помолчал несколько минут, собираясь с мыслями. Внезапно его взор сделался туманным и отрешенным, ровно таким, каким некоторое время назад казался взгляд купца Булкина.

Рассказ Травина Родиона Николаевича, мелкопоместного дворянина и учителя русской словесности:

После того, как Булкина утянуло в маленькое оконце, что под потолком висело, наш магистр обратился и ко мне. Да, собственно, я к тому времени оставался один из его учеников.

– Ну-с, господин учитель, теперь дело за вами. И не говорите, что вы не готовы, – Виктор хохотнул и потер изящными ладонями.

А я сидел ни жив ни мертв, предвкушая всякие мерзости, кои могли бы со мной сотворить мои наказатели.

– Ладно, господин Травин, я не желаю вас излишне мистифицировать. Дело будет обстоять следующим образом: вы заснете здесь, в учебной аудитории, а проснетесь совсем в ином месте. Там, где и будет проходить ваш нынешний урок. То, как вы выдержите данное испытание, всецело зависит от вас и немного от моих сообразительных и ловких на выдумку слуг. Итак, приступим без лишних проволочек.

– Магистр, мне принести стакан с напитком? – раздался голос коротышки Овидия.

– Думаю, не стоит, Овидушка. Господин учитель у нас человек грамотный, законопослушный, не привередливый. Он и так заснет.

– Глубокоуважаемый Виктор, вы, в сущности, верно сказали, – обрадовался я. – По правде говоря, меня никто не может упрекнуть в не соблюдении законов Российской империи и Его Императорского Величества. За всю свою жизнь я никого и пальцем не тронул. И я полагаю… Вы знаете, я готов даже попросить прощения, и если вы будете столь великодушны, то может, позволите мне убыть отсюда? Я же ни какой-то отпетый преступник. Ей, богу. Я и грамоты и похвальные листы за добросовестное преподавание имею. Сам принц Ольденбургский[52] во время инспекции института, где я служил, пожал мне руку и сказал, что поднимет меня в чине за мой добросовестный труд. Мои ученицы, как помниться, прочли тогда Оду Державина и что-то из Пушкина. Герцог был в восторге. И директриса довольна и члены попечительского совета. Помилуйте, Ваше Высокопревосходительство, разве я достоин этого места и той компании, в которой здесь оказался? Я решительно настаиваю…

– Высокопревосходительство? Это что-то новенькое, – прервал меня насмешливо Виктор. – Довольно пустой риторики вкупе с патетикой. Не то, говорите, место? И компания не та? Отчего же вы умалчиваете о своих любодейских и извращенных пристрастиях, кои вы имели вне стен института благородных девиц и кадетского корпуса?

* * *

После этих слов мне снова стало так муторно.

* * *

– Гляди-ка, Овидий, как коротка память у наших подопечных. Пожалуй, мы чуточку задержимся в классе, и я поведаю тебе, мой верный слуга, одну любопытнейшую историю. Итак, Родион Николаевич совсем запамятовал о том, скольких юных сироток он умудрился соблазнить и погубить за свою не столь долгую жизнь. Я-то помню их всех по именам: a propos, Степанида Рыкова, гладенькая Стешенька, как вы ее называли… Овидий, у Стешеньки в пятнадцать лет были такие аппетитные полные плечики, груди, бедра… О! – патрон сладострастно застонал. – Соблазненная Стешенька горько плакала, а наш добрый учитель ее утешал, вытирая слезки клетчатым несвежим платком. Она верила ему, ибо учитель не может быть неблагородным или лживым человеком. Он же – учитель!

– Помилуйте, а где же были классные дамы, инспектрисы, директрисы и прочая ученая братия? – брови Овидия поползли вверх.

– Где? Да все там же, в институте, где им и быть положено. Здесь вот какой казус приключился. Слушай: наш доблестный учитель давно заприметил эту деревенскую дурочку, прибывшую на учение из Орловской губернии. Заприметил и по достоинству оценил сей откормленный образец целомудрия и кротости. А так как девица была сирота – кроме старой слепой тетки у нее никого не было – то и позаботиться о ней тоже было некому. Кстати, прежде чем приступить к ее соблазнению, наш визави все это выяснил у инспектрисы по документам вновь прибывшей девицы. Девица, как водится, была полуграмотна, едва отличала «Глаголъ от Добро», читала по слогам, зато знало кучу молитв. А годок ей шел ужо шестнадцатый. Учиться среди младших она не очень-то хотела. Ее, бедную, травили, обзывали «коровой» и «стоеросовой дубиной». Старшие, тем паче, не приняли ее в свой, «аристократический» круг. И нет, чтобы руководству изобрести какой-то достойный выход из положения и начать обучать девицу наукам с нуля, ведь Стешенька была далеко не глупа от природы. Но! В дело вмешался наш любезный Родион Николаевич. Он обстряпал все дело так, что институтский совет, вняв разумным доводам Родиона Николаевича, порешил перевести девицу в училище рангом пониже, где на грамотность и науки закрывали глаза, зато производили прекрасных белошвеек и горничных.

– О, как. Славно! – присвистнул карлик.

– Да, господин учитель с прискорбным выражением лица и доверительным тоном сообщил членам попечительского совета, что девица Рыкова отличается слабой памятью и неспособностью к усвоению элементарных знаний. Он даже пустил скупую слезу, сожаления о том, что дочь погибшего героя оказалась, чуть ли не слабоумной. Что она решительно не может запомнить ни строчки из хрестоматии и что ей не место в благородном институте. Члены попечительского совета были в полнейшем недоумении: решалась судьба девицы, однако, никто не желал брать на себя ответственность. Всем хотелось, чтобы это неприятное дело закончилось каким-то разумным способом и как можно быстрее. Директриса была приглашена на званый ужин к генералу, у инспектрисы было свидание с отставным поручиком… Словом, всем было недосуг. И тут, о чудо! Наш любезный учитель оказался на диво благородным человеком. Не смотря на свою полнейшую занятость и подготовку к экзаменам, он сам вызвался сопроводить Стешеньку в училище, находящееся в соседней губернии.

Классная дама попрощалась с нашей горемычной сиротой, отдала ей чемоданчик с сиротскими вещами и полностью доверила ее в руки нашего хитроумного растлителя. A propos, господин Травин поставил ее в известность, что он, дескать, уже договорился по поводу экипажа и лошадей. Но подвода не пришла в тот день, не пришла она и на следующий… Не на улице же ночевать девице…

– Вот именно! – встрял карлик с сочувствующим выражением лица. – Не на улице же.

– И наш любезнейший учитель пристроил ее на время у своей квартирной хозяйки. И не говори мне, Овидий, что наш визави был неблагороден. Наоборот, он оплатил девушке комнату, накупил ей еды и даже вина. А после кое-что из белья прикупил, чулок и два новых платья. Вот эти платья он и заставил ее примерить, когда впервые постучался к ней поздним вечерком. Я повторюсь, Стешенька была так аппетитна!

– Да ну!

– О, я тебя уверяю, Овидий! Я там был, мед и пиво пил… Ха-ха. А если серьезно, я люблю наблюдать за такими моментами. Сначала девица плакала. Она была решительно не готова к подобному повороту событий. А через месяц даже вошла во вкус. И так жарко отдавалась нашему плешивому Дон Жуану.

– Помилуйте, а как же училище? Разве девицу никто не хватился?

– Представьте себе: нет! Классная дама и инспектриса, обе, были уверены в необыкновенной порядочности господина Травина. С ним они отправили и письмо, и сопроводительные документы, кои так и не были доставлены адресату.

– Вот те раз! – присвистнул коротышка. – А что же господин учитель?

– Господин Травин совершенно на голубом глазу отчитался перед директрисой, инспектрисой и классной дамой, что сопроводил девицу Рыкову к месту назначения.

– Каков шельмец! Неужто так никто и не хватился её?

– Хватились, но только через год. А наш пострел и тут поспел – он перехватил казенное письмо, ибо знал, что директриса ждала ответа. Исправил сие письмо и написал в нем ответ администрации на запрос: дескать, девица Степанида Рыкова учиться в Н-ском сиротском училище на швею и благополучно перешла на второй курс.

– Лихо! А что девица?

– О, это – совсем грустная история. Стешенька, которая, как ты понимаешь, была уже не девица, вначале так забавляла нашего проходимца, что он оказывал ей внимание чуть ли ни каждый день… Потом, как водиться, Стешеньку стало тошнить. Она и ранее-то стала его раздражать своими деревенскими манерами, небрежностью, глупыми ужимками. Вся ее прелесть куда-то улетучилась в один миг. Пред ним сидела располневшая из-за отсутствия прогулок (ведь он не разрешал ей лишний раз выходить из комнаты) и обильных трапез девица. Тут он разглядел, что она курноса, рыжевата, и что подбородок, пожалуй, слишком тяжеловат, а глаза маловаты… И сутула-то она и ходит не так. А тут еще тошнота, да изжога.

– Ах, как неприятно-то все, – шутовски поморщился Овидий.

– И не говори! Ты только представь, каково было нашему герою. Стешу тошнило от неожиданного приплода, о котором она, по глупости, даже не подозревала, а Родиона Николаевича начало тошнить от Стеши. И тут он понял всю чудовищность того, что ему предстояло. Жениться на ней – было совсем немыслимо. Ему грозило разоблачение и позор. А делать что-то было надобно…

* * *

Я сидел ни жив ни мертв. Мне стало так страшно от того, что я совершил, такими чудовищными показались собственные злодеяния, что я не мог даже возразить ни слова. Несчастная Стешенька немым укором стояла предо мной, словно живая. И откуда-то сверху, будто и не со мной рядом, доносился разговор магистра и его кастеляна Овидия. Я их не видел, но отчетливо слышал весь разговор.

* * *

– Итак, что же предпринял наш герой? Какой выход из положения он нашел? Он таки избавился от надоевшей любовницы?

– А как же! Конечно, избавился.

– Неужто он отравил ее, а тело закопал? – широкая ладонь карлика прикрыла рот, бровки поднялись, а глаза сделались круглыми.

– Да нет… Хотя, не скрою: Родион Николаевич обдумывал и этот вариант. Но боялся, что в подобном случае, не сможет вынести тело так, чтобы его тайные манипуляции не увидела квартирная хозяйка. К слову сказать, хозяйка эта была и в правду особой любопытной. Уж она-то давно приметила, что ее новая жиличка понесла от пронырливого учителишки.

– И как же?

– Нет, он не решился ее убить. Его озарило более гуманное и пристойное решение, мучившей его проблемы. Родион Николаевич поволокся в специальный дом, где живут пришлые женщины разного достоинства. Там его свели с матушкой, хозяйкой этого заведения. Вот с ней он и поговорил откровенно, признавшись, что порядком измучен подобным нелицеприятным положением, в кое его толкнула судьба, ибо девица так навязчива, а у него лишь добрая душа. Да, безотказная и добрая – он так и сказал. При этом он снова пустил скупую слезу. Матушка внимательно выслушала его, и представь себе, приняла близко к сердцу его страдания. Она лишь чуточку пожурила его за неосмотрительность и легкомыслие, присущее молодости, и назначила сумму, за которую обещала разрешить все «тяжкие обстоятельства», в коих оказался ее визави. Мало того, она побожилась и поклялась держать все втайне – на репутацию молодого учителя не должно было пасть и тени. Старая карга выиграла дважды: мало того, что она приобрела для своей «богадельни» новую пансионерку, коя ввиду молодости и здоровья обещала принести ей неплохой доходец, да к тому же получила от Травина приличную мзду. Старая сводня даже ручки потирала от удовольствия, когда рассматривала Стешеньку, кою Травин привез ей на знакомство. Он наболтал девице всякой ерунды о дальней командировке и неотложных делах. Даже всплакнул от предстоящей разлуки. Сказал, что как вернется, то тут же заберет ее. Что она поживет в этом доме недолго, и что его знакомая, добрая хозяйка, будет относиться к ней, как собственной дочери, даже лучше. Напоследок он купил ей полный мешочек булочек и леденцов на палочке и оставил ее на попечение матушки.

– И что матушка? Отнеслась к Стешеньке с нежностью?

– О, да… Она ее сводила в баню, нарядила, причесала, напоила чаем с вареньем и… в этот же вечер Стешенька уже принимала посетителей. В первый же вечер их было трое!

* * *

– Как так! – вскричал я. – Этого не может быть. Я же заплатил за все. Ее не должны были трогать, пока она не разрешится от беременности. Ах, она старая карга! Лгунья! А я? Каков я мерзавец! – господа, я буквально зарыдал, когда услышал все это.

* * *

– Ах, не ломайте комедию, Родион Николаевич. Вы ни могли не допустить подобного сценария… Не стройте из себя «святую наивность».

– И что же Стешенька? – выдохнул Овидий.

– Я же предупредил вас, что это – печальная история. Стешеньку использовали по назначению до самых родов. Она даже пользовалась особым спросом: за нее хозяйка брала двойную плату. Среди нашего брата ведь довольно тех, кто предпочитает иметь дело с дамами, находящимися в подобном, пикантном положении. Это, знаете ли, особый изыск. Но я не буду углубляться в детали. Признаюсь, что однажды я сам, обрядившись в форму артиллерийского офицера, посетил это злачное местечко. Располневшая Стешенька была одета в свободный кружевной пеньюар, из-под которого просвечивал ее округлый животик и торчали спелые, словно дыни, волнительные груди. Я было уже оплатил хозяйке свидание со Стешенькой, но в последний момент отчего-то передумал. Побрезговал что ли… И пригласил другую, вновь прибывшую девицу – вертлявую немку. Но образ пышнотелой Стешеньки еще долго не выходил из моих навязчивых грез. Она родила слабенькую девочку, которая скончалась через три дня после рождения. Стешенька поплакала, но быстро успокоилась. Она все продолжала ждать приезда Родиона Николаевича. Однако вопреки ожиданиям, вместо учителя в бордель приехал врач и заставил ее лечь в ужасной позе. Ее обследовали на предмет наличия венерических заболеваний. Признали годной и выдали желтый билет.

– А где она сейчас? – поинтересовался Овидий.

– Она давно скончалась, и ангелы забрали ее…

– Как?!

– Да-с. Она отработала в борделе еще два года и заразилась сифилисом и чахоткой. Тяжко болела и через три года покинула этот бренный мир. Надобно добавить, что последние свои дни она провела в полнейшей нищете, практически на улице. Матушка выставила ее, дабы она не заражала других пансионерок…

– О как! Действительно, грустная история.

– Самое смешное, это то, что однажды к воротам института, где продолжал так славно служить Родион Николаевич, подошла оборванная и грязная нищенка. Но дворник шугнул ее прочь. А Родион Николаевич, которого она дожидалась более трех часов, прошел мимо и брезгливо поморщился. Он не узнал глупую Стешеньку. Женщина, стоявшая рядом с воротами, была худа и страшна, словно сама смерть.

* * *

– О, господи! Что я наделал! – возопил я.

* * *

– То же, что вы сделали и с другими. Ведь Степанида Рыкова была одной из первых ваших жертв. Вам тогда и лет-то было всего двадцать семь. За Степанидой была Софья Салопова, потом сирота Клавдия Пахомова, потом пепиньерка Регина Вильдт, потом… Мне продолжать?

* * *

– Не надо! Я прошу вас.

* * *

– Вот и я думаю, что не надо. Устал я чего-то. Овидий, давай закончим наше дело. Посылай ученика на урок.

– Принести ему напиток?

– Да и так заснет.

– Тогда можно, я на прощание дам ему в рыло? – развязано процедил коротышка.

– А это – валяй… – разрешил патрон.

Ликтор Овидий подлетел ко мне в одно мгновение, размахнулся, и его тяжелый кулак припечатался аккурат мне по носу. У меня потемнело в глазах, во рту появился привкус крови, и я потерял сознание.

А далее, господа, я будто во сне или в обмороке увидел какие-то обрывки странных видений: то стая диких гусей будто мне на голову упала, и главный гусак пребольно ущипнул меня. И снова за нос. То мне привиделся какой-то густой лес, и я продирался сквозь него, царапая в кровь руки. То я куда-то бежал, споткнулся о какую-то ступеньку и растянулся на каменном, скользком полу. Мимо меня текла грязная мыльная вода. А когда я поднял голову, то понял, что сижу на полу банной комнаты, где моются институтки. Девицы, обнаружив мое внезапное присутствие, принялись истошно визжать и закрывать руками голые груди и мохнатые лобки. А сзади кто-то подбежал и окатил меня горячей водой со словами: «Ах, мерзавец! Куда забрался?! Здесь же невинные девицы. Получай, шельмец, по заслугам». И меня огрели по спине мокрой грязной тряпкой.

А после я снова куда-то катился. И снова мне в уши вливался истошный женский крик. Потом я почувствовал, что с меня кто-то срывает одежду. Оглянулся и увидел, что лежу где-то в летнем парке, на земле, в глаза брызнули лучи яркого летнего солнца. И тут же подступила темнота – это меня окружила плотная толпа гимназисток первого курса[53]. У всех лица красивые, но злые. И принялись они меня тормошить, одежду срывать. Одна из них, я узнал ее лицо, Дарья Одинцова – моя бывшая курсистка, сорвала с носа пенсне и раздавила его каблуком. Другая сняла пелеринку и обмотала ею моё горло. Они принялись меня душить. А Липочка Горчакова и Татьяна Самойлова пинали в живот и пах. Я не узнавал моих славных девочек – лучших учениц. Казалось, что в их тела вползли страшные фурии, и не будет мне пощады.

– Давайте, стянем с него штаны, и я раздавлю каблуком его пенис! – вскричала Липочка, ее глаза сверкнули красными огнями.

Злорадным смехом ее поддержали подруги.

– Девочки, вы что! Что с вами? – кричал я, моля о пощаде.

Но они будто не слышали и продолжали меня бить. Мое тело содрогалось от их упругих кулачков, носки изящных шнурованных туфелек ударяли с такой силой, что я вскрикивал от боли. Двое таки стянули мои брюки. Мгновение и я остался почти обнаженным снизу.

Липочкино лицо исказилось от злобы. Над моим пахом занесся каблук. И тут я вторично потерял сознание.

* * *

– Потерпите, барин. Ишь, как дорогу-то развезло. Дождь окаянный, почитай уж два дня льет без передыху. Да и лошаденка моя, язви ее, совсем старая стала. Приеду домой, продам цыганам. Буду другую брать… Я ужо и деньжонок на новую скопил.

Я открыл глаза. Первое, что увидел – это был чей-то зад в тулупе. Я огляделся по сторонам и прислушался: по кожаному верху тарантаса, а ехал я именно в нем, словно горох стучали капли, сливаясь в один сплошной поток, льющийся ручейком на землю, вяло цокали копыта, скрипели рессоры, слышался надсадный кашель и окрики: «Но! Холера. Пошевеливайся. Мы так и до вечера в город не доедем».

Оказывается, я куда-то ехал.

– Голубчик, скажи пожалуйста, а куда ты меня везешь? – концом сложенного зонта я аккуратно постучал возницу по спине.

– О, да вы проснулись, барин. Ужо скоро. Почитай, третий день, как едем. А я гляжу, вы все, то спите, то дремлете. А тут, слава богу, стало быть, проснулись. А то я сам не решался вас будить, ваше благородие, – ответил ямщик, повернув ко мне красное, обветренное лицо, окаймленное рыжей густой бородой. Из-за мокрого, низко надвинутого суконного колпака было почти не видно его глаз.

– Ты знаешь, дружок, видно, я и в правду долго спал, ибо запамятовал, куда я направляюсь?

– А… Бывает. Мой кум давеча тоже захворал, проспал неделю, да все забыл, что с ним накануне было. А он как раз с кумой на ярманку накануне собирался. Кума ему: «Ну что, едем?» А тот отвечает: «Куды?». И смотрит так, словно в первый раз слышит. Дескать, сон тот последний ум из него выветрил. Так баба его веником по хребтине огрела, он вмиг все вспомнил, – засмеялся словоохотливый мужик. Потом осекся и чуть серьезнее добавил. – Мы с вами едем в город С-нск. У вас, барин, вон папочка с бумагами дорожными лежит.

Рука пошарила рядом, пальцы наткнулись на картонную прямоугольную папку. Я раскрыл ее. Сверху белело незапечатанное письмо. Я открыл конверт и принялся читать:

«Глубокоуважаемая, сиятельная княгиня Калерия Витольдовна, довожу до Вашего сведения, что я, Ваш покорный слуга, Никаканор Жалейкин, исполнил-таки Вашу просьбу. По решению Академеческого совета Санкт-Петербургских женских гимназий и с личного согласия ожидаемой Вами персоны, к Вам в училище мы направляем учителя русской словесности и литературы Травина Родиона Николаевича. Прошу его любить и жаловать, ибо сей господин снискал множество наград за свой кропотливый, благородный труд и усердие на службе.

С низким поклоном, инспектор Никанор Жалейкин».

Я еще раз бегло прочел письмо. Я решительно не помнил никакого Жалейкина… Под письмом лежали еще какие-то бумаги, подорожная, отчетные документы, листок с последнего места службы и еще пару рекомендательных писем. Картина стала потихонечку проясняться. Я ехал в город С-нск, на новое место. Судя по пейзажу, мы миновали заставу и въехали в предел городских кварталов. Потянулась длинная вереница одноэтажных деревянных домов, были здесь и постройки более добротные, из камня. Мелькнули тенистые аллеи. И пошли уже большие, двух и трех этажные каменные дома с колоннами и львами. Были здесь и мраморные портики.

Городишко этот был провинциальный, но центр города вполне себе казался недурным и напоминал обычные улицы столичных городов. Мой возница сделал несколько поворотов, и мы подъехали к высокому ажурному забору из черного чугуна. За ним росли вековые тополя, клены, акации. Извозчик остановился. К этому времени уже стало смеркаться. Из-за чугунных ворот показался дворник. Он побежал за швейцаром. Через несколько минут швейцар в красной ливрее распахнул ворота.

– Милости прошу, господин Травин. Позвольте, ваше благородие, я провожу вас в вашу комнату и распоряжусь отнести туда вещи.

И только тут я обнаружил, что к задней части дорожной повозки были прикреплены вместительные важи[54]. Швейцар расплатился с извозчиком. Дворник и его помощник подхватили мои чемоданы, связки книг, и мы пошли вглубь тенистого сада. Впереди мелькнул двухэтажный серо голубой особняк. Когда мы миновали большую часть сада и пару тенистых алей, мы очутились перед фасадом величественного здания, построенного в виде буквы П. Полукруглый фронтон украшала белая лепнина, ниже шел небольшой, но изящный портик, с шестью колоннами, мраморные ступени, огромные окна таили за собой драпировку шелковых светлых портьер. Я внутренне ахнул от неожиданности: увидеть в уездном городе столь величественное сооружение было почти диковиной. Видно, богатые и щедрые попечители у оного института, раз смогли предоставить для учащихся такую красоту.

Рядом с входом висела металлическая табличка: «Училище для бедных и благородных девиц и сирот всех свободных состояний. Город С-нск.»

Меня препроводили во второе крыло здания. Мы вошли в пустой и светлый коридор, по обеим сторонам которого располагались комнаты.

– В этом крыле проживают наши преподаватели мужеского пола: учитель географии, учитель истории и вот, наконец, ваша комната, любезный Родион Николаевич. Чуть дальше идут комнаты женские: одна инспектрисы и учительниц. Покои директрисы, княгини Калерии Витольдовны, находятся выше, в этой же части здания, но на втором этаже. Часть классных дам проживает в непосредственной близости к дортуарам воспитанниц, две инспектрисы и пара учителей живет отдельно – у них в городе есть собственное жилье и семьи. Сейчас уже поздно. Калерия Витольдовна распорядилась разместить вас. И, если пожелаете, то вас покормят в рефектории[55]. Сейчас уже поздно. Княгиня примет вас завтра утром и познакомит с нашим заведением.

– Премного благодарствую, я не голоден, – отчего-то соврал я, хотя у самого давно сосало под ложечкой.

– Ну-с, тогда спокойной ночи, – ответил швейцар и поклонился.

Я осмотрелся. Это была довольно просторная комната, гораздо более просторная, чем те, в которых мне приходилось жить ранее. В углу, как водится, стояла аккуратно заправленная пикейным покрывалом кровать, над ней, прямо к стене, был приколочен православный крест. Рядом располагался письменный стол, шкаф, высокая этажерка для книг, еще один шкаф для одежды. Возле противоположной стены стоял плюшевый диван и кресло. Рядом с креслом притулился стол, накрытый скатертью. Тут же возвышалась газовая лампа и тяжелый подсвечник с парой свечей. Сверху тоже горел газовый светильник. Недалеко от входа стоял комод с бельем и полотенцами, а на комоде поблескивал матовой белизной объемный китайский тазик и кувшин для умывания.

Пока я разместился, на улице совсем стемнело. Я распахнул окно. В комнату проникли живительные запахи летней ночи, те славные ароматы, кои безвозмездно, нам в наслаждение, посылает природа после долгого и благодатного августовского ливня. Застрекотали цикады и запела какая-то ночная птаха свою прощальную, предосеннюю песню.

«Господи, как тут хорошо, – подумал я. – И воздух чистый и комната отличная. Чего же лучшего желать?» – я рассмеялся от удовольствия.

Я упал на кровать и принялся мечтать бог знает о чем… И почти задремал, как меня разбудил треск сучьев прямо под моим окном. Я прислушался: внизу кто-то разговаривал шепотом, послышались смешки. Это были девичьи голоса. Я подбежал к окну и посмотрел вниз. После моего появления раздался девичий визг, и маленькие разбойницы, облаченные в длинные ночные рубашки и кружевные капоры, подобно стайке приведений, разлетелись в разные стороны.

«А где же бдительные классные дамы? Отчего они не следят за своими воспитанницами?» – подумал я.

Стоял август. Первая его половина. С десятого числа должны начинаться занятия.

«Видимо, еще идут летние вакации[56]. Вот девицы и шалят без должного присмотра, разомлевших от летней благодати классных дам. Ничего, скоро это все закончится. В случае чего, я сам поставлю вопрос на педсовете о недостойном поведении девиц. Надо будет разузнать, кто зачинщица. Хотя… Чего это я так педантичен? Ну, шалят… Они же еще дети», – с этими мыслями я и заснул в тот день.

Утром, вставши довольно рано, как и привык, я умылся, привел себя в порядок и разыскал горничную. Она отвела меня в просторную рефекторию. Надобно сказать, что место для трапез произвело на меня тоже весьма приятное впечатление: просторная зала была уставлена длинными столами для пансионерок. Все они были застланы накрахмаленными белыми скатертями, в голубеньких вазах стояли летние цветы: ромашки, васильки, маргаритки. Все это выглядело столь незатейливо, но мило и со вкусом. Яркое солнце лилось через открытые настежь окна, с кухни доносился стук ножей и певучие голоса поваров, пахло жареным луком. Видимо, повара уже готовили что-то к обеду.

После завтрака, который, к моему удовлетворению, оказался не так плох – я вкусил ватрушку с чаем и приличную порцию рисовой каши на молоке – ко мне подошла одна из инспектрис. Это была сухощавая, желчная особа с редкими, седыми волосами, прикрытыми шиньоном, и pince-nez на длинном, словно у щуки носу. Она была немкой, и звали ее Луиза Карловна. Она казалась довольно надменной особой, но, тем не менее, выразила желание познакомить меня со всем училищем.

Сначала она провела меня по учебной части. Я осмотрел классы, включая и тот, где я должен был преподавать. Я с удовлетворением заметил, что здесь стоял идеальный порядок: вычищенный до блеска пол, крашенные голубой краской ровные, высокие стены украшали портреты Жуковского, Пушкина, Ломоносова. Здесь же висели портреты императора и его супруги. Ровные ряды скамеек с пюпитрами заканчивались столом классной дамы. Позади небольшого возвышения и кафедры преподавателя находилась огромная доска для письма мелом.

– Дело ф том, господин Травин, – начала немка, волнуясь, с сильным акцентом, путая некоторые русские и немецкие слова, – что хоть наше заведение и называется «Училище для бедных и благородных девиц и сирот всех свободных состояний», однако весь учебный и воспитательный процесс здесь устроен на манер институтов Благородных девиц, за тем лишь маленьким дополнением, что кроме всех наук, преподаваемых в полном объеме и спрашиваемых с высочайшей степенью строгости, коя и выявляется ежегодно на публичных экзаменах, мы преподаем девицам много уроков по ручному труду. Как то: рукоделие, шитье, сестринское дело, уход за детьми – готовим гувернанток. Наша директриса, княгиня Мещерякова Калерия Витольдовна, сама является выпускницей Смольного института. И потому она старается устроить здесь все по образу и подобию собственной Alma mater. Хотя, иногда, в силу своей душевной доброты, допускает некие поблажки нашим воспитанницам.

Она еще долго рассказывала мне о том, что по ее мнению, залог хорошего воспитания молодых девиц кроется лишь в строжайшей дисциплине, холодных закаливаниях, понижении температуры в дортуарах, запрещении каких либо контактов с внешней средой, в сокращении рациона питания, в применении системы штрафов и наказаний за малейшее отступление от правил училища – о чем она неоднократно настаивала в своих выступлениях на педагогическом и попечительских советах.

– Увы, мои инициативы и педагогические взгляды не всегда находят должного понимания, особенно на попечительском совете, куда входит граф Любомудров и генерал Ростовцев. Ибо упомянутые господа известны своими вольтерианскими нравами и излишним мягкосердечием, – вздохнула немка. Потом она немного помолчала и, посмотрев на меня холодными, почти белыми глазами сквозь круглые стекла пенсне, тихонько добавила: – Я буду и дальше настаивать на введении ряда телесных наказаний для трудно управляемых и вздорных девиц. Господин Травин, как вы относитесь к телесным наказаниям розгами?

– Madame, ваш вопрос, пожалуй, застал меня врасплох, – растерялся я и покраснел. – Кабы мы работали с вами в мужеском заведении, я бы верно и сам прилично настаивал на применении подобного метода. Но мы имеем дело с девицами, с нежнейшим полом.

– Жаль, что и вы придерживаетесь этого распространенного на сегодня, глупого мнения, – отчеканила она. – Еще ни одна fräulein не стала хуже от применения розги.

«Да, еще та штучка, – подумал про себя я. – Должно быть воспитанницы не очень-то любят эту даму. Ей только дай волю…»

После посещения классов инспектриса показала мне просторную рекреационную[57] залу, актовый зал, от которого шел коридор, ведущий в местную церковку, лазарет на тридцать коек, поднялись мы и в дортуары. Они были пусты, там находилась лишь горничные. Все ученицы были на утренней прогулке.

Я с любопытством рассматривал эти тайные альковы, хранящие в себе сны юных прелестниц. По правде сказать, в тех институтах, где я преподавал до этого, было негласное правило: в дортуары не разрешалось входить мужчинам. Отчего инспектриса пренебрегла этим правилом? Казалось, будто она наслаждается моим любопытством: белесые глазки пытливо посматривали на меня, а тонкие губы едва сдерживали какую-то плотоядную улыбку. В моих тайных фантазиях и снах я не единожды пробирался в обители хорошеньких, юных созданий. Следил за ними спящими, а после принимался сдергивать одеяла с их полуобнаженных тел, окутанных парами Морфея. И ни одна из них не просыпалась от моих дерзких деяний. Обычно эти сны заканчивались тем, что девицы принимали фривольные позы, сорочки сбивались, а я коварно пользовался предоставленным мне случаем… Ах, я отвлекся. Это были лишь мои смелые и безудержные сны. Сны, свойственные мужчине еще не совсем преклонных лет. Но инспектриса… Она будто знала о предмете моих постоянных мечтаний. Более того, она повела меня даже в комнату, где девицы занимались утренним туалетом. На счастье, и это помещение оказалось пустым. Проходя мимо стройного ряда медных, начищенных до блеска умывальников, немка прошипела:

– Фтолько холотная вода… И холотный душ…

Спустя четверть часа меня приняла у себя Maman – княгиня Мещерякова Калерия Витольдовна. Это была тучная, пожилая женщина с мягкими манерами и приятным лицом. Одета она была в старомодное, но дорогое платье из гаруса, с пышными оборками. На голове ее красовался ажурный чепец. Мы немного поговорили с ней о моих планах и лекциях. Она изучила мои рекомендации и осталась вполне довольна всеми бумагами. Сиятельная княгиня осведомилась о наших общих знакомых, проживающих в Петербурге, расспросила о моих родственниках и кем были мои родители. Приятная улыбка не покидала ее тонкие губы. Перед тем как мне раскланяться, княгиня на минутку остановила меня и произнесла:

– Родион Николаевич, меня в вашей кандидатуре устраивает решительно все, кроме одного: того обстоятельства, что вы до сих пор не женаты. Вы знаете, если бы не рекомендации наших общих знакомых, я никогда бы не приняла на службу холостого мужчину, еще не в летах и довольно приятной наружности.

Я покраснел, а она продолжила:

– Ну, вы же знаете, что весь наш персонал – это почти одни дамы, за исключением четырех преподавателей мужеского пола и обслуги. Но все мужчины, служащие у нас, люди семейные, с детьми. А наши воспитанницы… О, я вас уверяю, что среди них есть вполне зрелые и развитые девицы, довольно приятной наружности, – и тут она жеманно хохотнула, – такие девицы, что хоть сегодня под венец. А пепиньерки… Все они, в силу юных мечтаний, свойственных молодым особам, могут напридумать себе бог знает что. Ах, эти «Objet»[58] Вы же знаете, насколько романтичны юные создания, и до каких немыслимых глупостей доводит это самое «обожание». Они и мел в папиросную бумагу заворачивают, и в тетрадках пишут стихи и признания в вечной любви, и таскают цветы с клумб, и пироги из столовой. Словом, бывают крайне несносны. Одна девица два года тому назад умудрилась влюбиться даже в отца Михаила, учителя богословия. Нет, Михаил Михайлович, конечно же, был вполне хорош собой и отличался изысканными чертами лица. Но вдумайтесь сами: какое святотатство – влюбиться в духовное лицо! Мы ее, конечно, исключили. Был скандал. Она отрезала у него от рясы одну полу и хранила ее у себя под корсетом.

Княгиня нахмурила брови, словно припоминая что-то, и нервно повела плечами.

– Я к чему вам, любезный мой друг, все это рассказываю? От вас потребуется полнейшая решительность в соблюдении строгих правил. Никаких поблажек. Никаких предпочтений. Чем более вы будете строги и осмотрительны, тем больше я буду вас ценить. Надеюсь, вы не разочаруете меня и не утратите доверия, которое я вам искренне и всецело предоставляю авансом, в самом начале вашего служения на благо нашего училища.

Я заверил княгиню, что она не будет разочарована моим поведением.

В конце нашего разговора княгиня чуточку смягчилась и уже по-дружески добавила:

– Вы простите меня, голубчик, за мои опасения. Но посудите сами: вы оказались много симпатичнее внешне, чем мне вас описывали, – она глянула на меня кокетливым взором, что при ее почтенных летах выглядело очень комично. – Обещайте, что вы не будете противиться новым знакомствам. У нас бывают балы в городском собрании. И мне думается, что мы с легкостью подберем вам невесту, – старая директриса погрозила мне полным пальцем, увенчанным массивным перстнем с темным александритом.

– Сударыня, ваше светлость, я премного благодарен вам за желание устроить мою судьбу, однако признаюсь, что сделать сие, увы, не так-то просто. Я, верно, в силу своего характера и особенностей службы стал настолько замкнутым, что не слишком легко схожусь с дамами. Я избегаю балов и званых обедов. О таких как я, говорят:

«Холостяк – это тот, кто со всей страстью души желает жениться и еще больше радуется, что до сих пор не сделал этого»

А про себя я подумал: «Представляю, каких невест вы можете мне сосватать – престарелых классных дам с пожелтевшей от желчи кожей, либо перезрелых дев, не дождавшихся своей партии – тощих и унылых. Увольте… Работать в розарии, а желать приобрести сухой веник. C’est impossible[59]»

– Ну ладно, это мы еще посмотрим! – шутя, погрозила мне старая сводня. – И да, сегодня с вами встретится наша вторая инспектриса, она моя обожаемая племянница. Зовут ее Дарья Наумовна. А завтра с вами желает побеседовать наш инспектор Петр Поликарпович Чернов. У него к вам есть ряд вопросов по части преподавания. Дело в том, что он, как и вы, когда-то читал курс лекций по русской словесности. А сейчас все больше занимается трудами по педагогике и дидактике, но и лекции иногда тоже почитывает.

Я раскланялся с Maman и только тут почувствовал, насколько устал.

Я решил прогуляться по саду, разбитому возле института. Пройдя до конца аллеи, я присел на лавочку и прикрыл глаза. Сквозь закрытые веки я увидел чью-то тень, и почувствовал легкое дуновение ветра, и едва уловимый аромат лаванды, а мне на колени упал маленький букетик цветов, связанных красной нитью. Я открыл глаза: в кустах мелькнуло чье-то коричневое школьное платье и белый передник.

«Ну вот, началось», – с тревогой подумал я, вспоминая недавний разговор с директрисой.

Но солнце было таким ярким, а день так пригож, что я мысленно послал к черту въедливую Maman с ее предостережениями, и стал предаваться грезам об нежных ручках, кои старательно собрали незатейливые цветочки и сбросили мне на колени этот милый букетик.

Надобно сказать, что за первую половину дня я так и не встретился близко ни одной ученицей. Лишь издалека я видел темно зеленые и коричневые пятна их камлотовых ученических платьев. Девочки на веранде слушали какую-то лекцию и, судя по долетавшим до меня фразам, это была лекция о растениях и птицах.

Сразу после обеда меня разыскала племянница директрисы Дарья Наумовна. Вот о ней мне хочется рассказать чуточку подробней, ибо эта дама сыграла роковую роль во всей этой истории. Но я не буду забегать вперед.

Это была очень красивая, потрясающе красивая шатенка с ярко-зелеными глазами. Её глаза, волосы, а вернее охапка русых, с пепельным отливом, вьщихся волос, и все черты лица были такими, что окажись она в Санкт-Петербурге, на балу у императора, то прослыла бы записной красавицей, за которой бы увивались десятки ферлакуров[60]. Ее облик даже не портило темно-синее строгое платье, которое носили здесь почти все классные дамы и инспектрисы. То ли ткань на этом платье была дороже, то ли пошито оно было иначе, то ли фигура владельцы оного выгодно отличалось от прочих, однако даже в нем она смотрелась, подобно юной Сильфиде, парящей в зефирном облаке. Именно такою, словно летящей над узкой аллей парка, я ее впервые и увидел. В ней было столько грации и обаяния, что я окунулся в некое подобие сна и растерял последние мысли.

Музыкальным, производящим эффект небольшого эха голосом, она вещала мне что-то об учебном процессе, называла какие-то даты, имена. Говорила что-то о начале занятий, о всеобщей линейке, а я стоял, словно зачарованный, и рассматривал ее лицо и фигуру. Странным было то, что откуда-то со стороны старого раскидистого платана, к голове Дарьи Наумовны подлетели три полупрозрачных существа, похожие на эльфов. Они сделали пару кругов над изящной, будто окутанной паутиной тонких светящихся волос, головкой Дарьи Наумовны. В ручках этих странных существ покоилась тяжелая алмазная диадема. Строя смешливые рожицы, хихикая и подмигивая, эльфы подлетели ближе и водрузили диадему на голову светоносной Сильфиды. Я протер глаза, но наваждение не пропало. Теперь ее локоны и чистый высокий лоб украшала полупрозрачная, играющая самоцветами диадема. Казалось, что сама Дарья Наумовна совсем не замечает происходящих с ней метаморфоз, а лишь невинно улыбается, глядя на меня ласковым и нежным взором.

Она немного повысила голос, и только тут до меня стал чуточку доходить смысл всего того, что она говорила. Из нашего странного диалога я вынес то, что в этом училище она не служит ради денежного содержания, ибо богата и не нуждается в средствах. Пребывает здесь она чаще от скуки и по просьбе ее престарелой тетушки Калерии Витольдовны. Сама Дарья Наумовна вот уже три года, как вдова, проживает недалеко от центра города, в шикарном особняке, имеет массу знакомств. И… даже готова принять у себя дома господина Травина. Да, да, он не ослышался: эта богатая цирцея, племянница Maman, наследница огромного состояния, приглашала его к себе в гости, на чай.

Я опомнился лишь тогда, когда Дарья Наумовна распрощалась со мной и, сделав едва заметный книксен, с блуждающей улыбкой на губах, удалилась восвояси, а вернее, поплыла далее. И все явственней мне казалось, что она не идет по аллее, а именно летит, не доставая стопами гравия. И лишь легкий ветерок разносит в стороны опавшие листья. Мне даже на мгновение почудилось, что позади ее находятся лазоревые, прозрачные, словно у стрекозы крылья – крылья воздушной Сильфиды.

Очнулся я снова на лавочке и долго не мог прийти в себя: то ли это был сон, то ли я, и в правду, имел знакомство и общение со столь удивительной женщиной. Позднее я узнал, что в училище ее все и звали за глаза – Сильфидой.

Пролетело несколько дней, я все далее знакомился со здешними порядками. Я потихоньку правил курс лекций, много читал, прогуливался по вечерам по обширному парку, разбитому окрест великолепнейшего здания, общался с прибывающими с летних вакаций учителями и классными дамами и ждал начала занятий.

И вот наступило десятое число. Я стоял на всеобщей линейке, в окружении прибывших учителей, чопорных классных дам, хорошеньких и кокетливых пепиньерок, членов попечительского совета и каких-то важных господ из городской знати и слушал торжественную речь директрисы. Она говорила много и обстоятельно. А мой взгляд с любопытством блуждал по лицам юных созданий, собранных под стенами этой диковинной Alma mater.

И вот что было поразительно, ибо такого я не видел никогда и нигде за всю мою служебную карьеру. В этом училище для сирот все ученицы, от девяти до восемнадцати летних, были необыкновенно хороши внешне. Я решительно не видел ни одной пансионерки, у которой была бы непривлекательная внешность. Все до одной они являлись носительницами настолько совершенных черт, что мнилось, будто я попал в какую-то волшебную сказку, к юным и прехорошеньким феям или нимфам. Ровный цвет кожи, выразительные глаза, роскошные волосы, заплетенные в тугие косы, грациозные фигурки, стянутые корсетами. Их не портили даже незатейливые камлотовые платья.

«Полно, не сниться ли мне все это? – рассуждал я. – Этого решительно не может быть, чтобы все эти сиротки были настолько хороши. Разве бывает подобное? Где же их взрастили? Кто их родители? Откуда столько породы? Это же какое-то волшебство…»

«Святилище знаний распахнуло пред вами двери, – слышал я монотонный и торжественный голос Калерии, – …на вас тратятся всевозможные заботы и средства, и вы обязаны оправдывать оказанное доверие, дабы в будущем вас легко отличали те признаки добродетели, коих мы не видим в женщинах более смиренного круга….»

После торжественной линейки все разошлись по классам. В этот день у меня было три лекции: в первом, старшем классе, затем во втором и у маленьких семиклассниц.

Господа, я не буду посвящать вас в детали собственных лекций и системы обучения. Скажу одно: после занятий я остался вполне доволен собой и детьми: многие девочки отвечали толково и охотно вспоминали уроки из программы прошлого года. Мы поупражнялись в орфографии и пунктуации, почитали стихи. С малышами я разучил небольшое четверостишье, посвященное родной речи и поговорил об алфавите.

В тот день было все как обычно: дети меж уроками прогуливались по рекреационной зале, парами, под строгим приглядом классных дам и пепиньерок, ходили на обед. Сам я ненавязчиво старался хоть чуточку ближе сойтись со всеми членами педагогического коллектива. Хотя, были из них и такие, кто вел себя довольно чопорно, не допуская даже и тени приятельского расположения, ни тем паче панибратства. Но это обстоятельство меня не сильно смущало, ибо по собственному опыту я знал, что именно такие люди чаще всего и бывают носителями стольких душевных недугов, а иногда и откровенно мерзких черт характера, что им ничего не остается, как держать нос кверху. И, наоборот, люди обладающие множеством добродетелей, ведут себя не в пример скромно, ничем не подчеркивая свое истинное превосходство. Но это я отвлекся.

Дело в ином: везде и всюду, словно назойливая муха, меня не покидала эта странная мысль: «Ну отчего все пансионерки настолько хороши собой? Ну, разве так бывает, чтобы около двухсот учениц, были все, словно на подбор? Не может же природа и случай свести под крышей одного образовательного учреждения такое количество безупречных красавиц?! Ведь ни одна из них не имела ровно никакого видимого изъяна» Мне казалось, что все иные служащие и учителя принимают эту странность за должное. Может, они уже привыкли?

Особенно эти мысли мне не давали покоя вечерами. Порой мне чудилось, будто эти девочки совсем не живые, и под камлотовыми платьями у них набита солома, а вместо настоящих голов прилажены кукольные головки из гипса и папье – маше. Меня не оставляло безудержное желание потрогать хоть одну из них, взять за ручку, сжать плечо, обхватить талию. Но о подобных вольностях не могло быть и речи. И посему мои желания пока оставались неосуществимыми.

Ночами мне снился один и тот же сон: часы бьют полночь, я встаю с постели, надеваю шлафрок и тапочки, и выскальзываю в пустой коридор. Очутившись там, я, не мешкая, устремляюсь через все переходы и каменные анфилады в другое крыло громадного здания. Каждый мой осторожный шаг отдается гулким эхом и врезается мне прямо в голову, я стараюсь ступать тише, но звук моих шагов только усиливается. Никем не замеченный, по широкой мраморной лестнице, я взлетаю на второй этаж. Туда, где расположены дортуары девиц. Со страшным скрипом отворяется высокая дубовая дверь, и проникаю в место, куда направлены все мои помыслы – в сонный альков непорочных, юных весталок. Несмотря на поздний час в дортуаре светло: это лик Селены, спелой и круглой, посеребрил своим светом все предметы и тела спящих красавиц. Почти на цыпочках я подхожу к крайней кровати. Моя рука дрожит от нетерпения, даже во сне меня прошибает пот. Пальцы осторожно тянут за край тонкого одеяла. И тут… В этом месте я отчего-то просыпался. Но пробуждение всякий раз сопровождалось моим собственным истошным, полным отчаяния, криком. Я силился вспомнить, чем был вызван сей внезапный страх и крик ужаса, но память моя не могла оказать эту невинную услугу. Я ни разу не вспомнил концовки этого странного сна.

Друзья, мне не хотелось бы утомлять вас излишними подробностями описания всех будней, кои я провел в этом довольно странном учебном заведении. Дни, как это и бывает, потянулись своей обычной чередой. Они были довольно однообразны. Но подобная однообразность мне привычна: подобно кропотливым муравьям, таскающим песчинки и прутики, учители и ученики, день за днем, шаг за шагом, вносят свою лепту в постройку прочного фундамента, называемого «образование».

По субботам я вместе со своими ученицами стоял обедню, потом был сам обед – совсем недурственный обед. После дети, по обыкновению, были предоставлены сами себе: одни шалили в дортуарах, иные, разбившись кучками, обсуждали свои девичьи тайны. Я уходил к себе в комнату и много читал.

В один из подобных вечеров в дверь моей комнаты постучали. Я гостеприимно раскрыл ее. На пороге показался высокий, черноволосый джентльмен с несколько суровым выражением лица. Одет он был в строгий коричневый сюртук и брюки. На бледном лице выделялись черные, словно уголь глаза, смоляная клиновидная бородка и тонкие губы. Орлиный нос с горбинкой обнаруживал в нем человека восточных кровей, либо болгарина.

– Разрешите представиться, Чернов Петр Поликарпович. Я являюсь председателем попечительского совета, инспектором городских училищ, членом городской думы и, наконец, преподавателем в данном училище. Правда, ныне я все более пишу научные работы и труды по педагогике и методике образования. А раньше, вот также, как и вы, Родион Николаевич, я преподавал русскую словесность, – зычным голосом сообщил мне посетитель.

– Милости прошу, – отвечал я. – Я очень рад нашему знакомству и крайне признателен, что вы оказали мне такую честь и почтили мою скромную обитель.

Чернов прошел вглубь комнаты, осмотрелся, рука, облаченная в черную лайковую перчатку, резко вытянула один из моих стульев, и он присел.

– Может быть, чаю или кофе прикажете? Я могу кликнуть горничную, – осторожно полюбопытствовал я.

– Спасибо, не стоит, – ответил небрежно Чернов. – Я недавно из-за стола. Мы у Калерии Витольдовны чаевничали.

Повисла неловкая пауза, в течение которой я думал о том, какого черта этот важный гусь приперся ко мне в столь поздний час, без предупреждения, да еще прямиком в комнату, где я живу. Но Петр Поликарпович и сам ответил на мой немой вопрос.

– Вы не суетитесь, господин Травин. Я, видите ли, не собирался к вам заходить нарочно. Так случай вышел. Княгиня очень хвалила вас, вашу систему преподавания, а так как я и сам по образованию славянист и всю жизнь преподавал русскую словесность, то мне отчего-то стало любопытно, насколько рекомендации и отзывы моих коллег соответствуют действительности. Грешен, но люблю самолично докопаться до сути всякой вещи и всякого явления, а равно имею все основания опровергать не только мнения товарищей по призванию, но и целые научные течения, школы, и даже, не побоюсь, законы, принятые в научной среде. А посему я решил не преминуть возможностью, ибо находился всего лишь в одном лестничном пролете от вашей комнаты. И вот, я у вас. Я не сильно вас отвлек от дел?

– Нет, ну что вы. Я премного благодарен, что вы вот так, запросто, зашли ко мне. Это делает мне честь, Петр Поликарпович, – я рассмеялся. Правда, каким-то деланным был этот смех.

Засмеялся и Чернов. Потом он резко оборвал веселье и решительным тоном произнес:

– Господин Травин, потрудитесь-ка достать все ваши лекции. Я намерен их подробно изучить, дабы дать вам дополнительные рекомендации. На основании того, что вы таки находитесь нынче в моем подчинении, ибо я инспектирую все учебные заведения города, да к тому же имею ученую степень в области изучения русской словесности.

– Конечно, конечно, – засуетился я и принялся судорожно доставать свои тетради и хрестоматии.

Чернов раскрыл первую из попавшихся тетрадей, пролистнул несколько страниц, прищурился в пенсне, что-то прочел. Потом совершенно вызывающе и нагло хмыкнул:

– Ну-ну! И это курс по орфографии? Так-с, а где же лексика и риторика?

Я достал требуемые тетради. От волнения и возмущения у меня немного затряслись руки.

«Это что еще за бесцеремонное обращение? – думал я. – Он что, решил, что перед ним студент?»

– Родион Николаевич, сейчас уже поздно. Я прихвачу все ваши лекции домой. За выходной день я их изучу и отдам вам со списком своих замечаний и дополнений.

Он решительно встал, сухо кивнул.

Мы довольно холодно распрощались. В ту ночь я плохо спал. Воскресенье прошло как-то тягостно. Мне совсем не хотелось прогуливаться по саду. Вдалеке я слышал девичий смех и стук мяча. Но оставался в своей комнате. Кроме того, у меня напрочь пропал аппетит, и я пропустил обед и ужин.

Наутро понедельника мои нервы были взведены, словно курок пистолета. После завтрака и перед началом занятий худосочная немка Луиза Карловна надменным голосом пригласила меня в учительскую.

Я вошел туда. В широком кресле, спиной ко мне, сидел инспектор Чернов. Не обернувшись, он сухо обронил:

– Присаживайтесь, господин Травин. Ваши ученицы немного подождут. Мне надо с вами побеседовать о методике вашего преподавания.

Я молча поклонился и сел напротив Петра Поликарповича.

– Ну-с, я изучил курс ваших лекций. Что-то мне понравилось, я, кстати, в каждую тетрадь вложил листок со своими замечаниями. А с чем-то я решительно не могу согласиться, – Чернов встал и, заложив руки за спину, принялся расхаживать по комнате.

– Родион Николаевич, наше училище относится ко второму разряду и вполне приравнивается к уровню заведений, называемых Институтами Благородных девиц. Весь педагогический коллектив, собранный на ниве лучших учебных заведений нашего Отечества, по настоянию ее сиятельства, княгини Мещеряковой Калерии Витольдовны и по распоряжению попечительского совета, а посему недопустимо хоть сколько-нибудь прохладное отношение к учебному процессу, без видимого рачения, с использованием устарелых методических программ и дидактического материала.

– Позвольте, Петр Поликарпович, вы право, ставите меня в затруднительное положение, если не сказать более – откровенно обижаете, – проговорил я. Голос мой дрожал более обычного, и краска заливала мне лицо.

– Неужто вы так обидчивы? Я обнаружил в ваших лекциях ряд методологических ошибок. На кои, я повторюсь, и указал вам в приложенных записках. Потрудитесь изучить все подробнейшим образом, а после отчитаться мне о том, каким образом вы готовы исправить собственные упущения и недочеты. И составьте к четвергу план того, как вы собираетесь улучшать качество вашего преподавания. Настоятельно прошу обратить внимание и на все пункты моих записок. Ибо, если вы проявите невнимание и неучтивость к вашему инспектору, то я буду готов поставить вопрос о дальнейшем пребывании вас в стенах нашего училища…

– Я все понимаю. Прочту и приму к сведению, – почти перебил я Чернова. – Смею заметить, что я окончил Санкт-Петербургский университет, имею ряд похвальных листов, и сам принц Ольденбургский выделял меня, как…

– Помилуйте, к лицу ли вам, ученому мужу, прикрываться заслугами прошлых лет? – насмешливо прервал меня инспектор. – Воспоминания о былых «прелестях» отрадны лишь грезам престарелых гризеток, – он снова презрительно хмыкнул. – Мне они не интересны. Мне интересна лишь ваша сегодняшняя служба. И то, какого признания вы достойны, позвольте решать лишь мне, вашему инспектору.

– Я понял. Разрешите откланяться?

– Ну-с, я рад, что вы вняли. И льщу себя надеждой, что вы таки попытаетесь исправить текущее положение дел.

Я подхватил свои тетрадки и хрестоматии и поплелся в свой класс. Никогда до этого я не чувствовал себя таким униженным, никчемным и подавленным. Даже урок мой прошел из рук вон плохо. От расстройства я терял мысль, что-то невнятно бормотал, сбивался и начинал заново. Классная дама смотрела на меня с удивлением, а девочки… О, эти кукольные мордашки. Мне отчего-то казалось, что все они как одна знают, о чем разговаривал со мной в учительской инспектор. Их лица казались мне насмешливыми, почти злыми.

Последний урок в этот злополучный день я проводил в первом, выпускном классе. Как обычно я начал с переклички. И обнаружил, что на уроке отсутствует ученица Морозова Елена и Гурвич Юлия. Я справился об их здоровье. На что мне ответили, что они здоровы, но находятся сейчас на индивидуальных занятиях у Дарьи Наумовны.

– Отчего они не посетили мою лекцию? – устало спросил я. Хотя, в тот день меня уже мало что удивляло.

Классная дама сбивчиво и пространно объяснила мне, что, дескать, училище рассчитано на ограниченное количество мест в дортуарах. Но каждый год девочек поступает чуть более, чем могут принять стены этого славного заведения. Но Дарье Наумовне очень жаль сироток и потому она, как правило, разрешает десятку пансионерок проживать в покоях собственного имения. Как правило, это – взрослые девицы, шестнадцати, восемнадцати лет. Трое из них поступили в училище в довольно зрелых летах, и к младшеньким их было определять уж очень поздно.

– Дарья Наумовна – сущий ангел, сущий ангел, – тараторила классная дама, косясь в сторону черным выпуклым глазом, – подумайте только: она сама, не щадя себя, не жалея сил и времени, занимается с отстающими девицами, дабы подогнать их по многим предметам. Дабы они, наравне со всеми, смогли держать выпускные экзамены и получить надлежащие аттестаты. Поймите, в нашем заведении не принято создавать классы из слабых учеников. Такую практику отменила директриса. Наши ученицы всегда и всюду должны быть лучшими. Таким образом, на личном попечении ее племянницы на сегодня находятся десять учениц.

– Так они появляются здесь, на занятиях?

– Да-с появляются. Но не часто. В основном, на уроках пения и рисования.

Я сам не помню, как прошел этот злополучный день: разговор с Черновым так и не выходил у меня из головы. Забыв отужинать, я скорее поспешил в свою комнату и засел за собственные лекции. Я читал записки инспектора, кои он, к слову сказать, написал мне красными, словно кровь чернилами, но буквы прыгали и мрели у меня перед глазами. Чем более я пытался вникнуть в смысл его замечаний, тем более этот самый смысл ускользал от меня. Я начинал читать их заново, и все, что написал Чернов, казалось полнейшей нелепицей, пустым набором слов. Иногда мне чудилось, что я постиг суть написанного, ухватился за главную мысль. Я делал карандашом пометки, переворачивал листок с красными, размашистыми буквами, откладывал его в сторону с чувством удовлетворения. Я даже ликовал от собственной сообразительности. Спустя время рука вновь тянулась за этим же листком бумаги, и тут, к своему ужасу, я обнаруживал на нем совсем иные слова, буквы, и предложения, искажающие всё предыдущее, и более того повествующие совсем иные, диаметрально иные мысли. В них появлялись целые абзацы, словно бы списанные из учебника философии, но они перемежались колонками формул из алгебры. Здесь же шли пространные рассуждения о сотворении мира, отрывки из Святого писания, в центр которых, ни с того ни с сего вклинивался рецепт гоголь-моголя из Поваренной книги. Пропадали и заметки, сделанные моей рукой. В моей голове была такая сумятица, что у меня начался жар. Вся ночь прошла в полуобморочном состоянии. Также сумбурно протекал и день.

Через два дня, перед обедом, когда я еле волочил от усталости ноги, прямо на широкой мраморной лестнице, я встретил местную Сильфиду. Почти не касаясь стопами мраморного пола – как ей это удавалось, уму непостижимо – она плыла навстречу мне и мило улыбалась.

– Ах, господин Травин, что-то вы совсем стали плохо выглядеть, – ласково пропела она. – Ваш лик скоро будет оправдывать вашу фамилию, – она тихонечко рассмеялась. – Вы прямо-таки позеленели. Не стоит так уж себя утруждать. Я слышала, что наш славный инспектор стал к вам чрезмерно придирчив?

– Ах, это пустяки, – неубедительно промямлил я.

– Хотите дружеского совета?

Я молча кивнул.

– Петр Поликарпович, конечно, знаменитый ученый и являет собой образец лучшего преподавателя. Однако и ему свойственны ошибки и некая пристрастность. Я советую вам не вчитываться в каждую букву его замечаний. А просто согласиться с ним по общим вопросам.

– Но как же? Он потребовал строгого отчета. А я, откровенно говоря, так и не понял и малой сути его замечаний, – мое лицо пылало.

– О, это мне не удивительно, – рассмеялась Сильфида и тряхнула облаком пепельных кудрей. – Вы просто сделайте вид, что приняли его замечания к сведению. На худой конец, подсуньте ему какую-нибудь вашу старую работу на любую тему.

– Но, как же так? Он ведь меня изобличит во лжи и глупости и опозорит перед всем педсоставом.

– Ах, делайте, как я говорю. И не пожалеете, – Дарья Наумовна махнула мне изящной ладошкой и взмыла вверх по лестнице.

В самую последнюю ночь, перед предстоящим отчетом, я провел словно узник замка перед назначенной казнью.

Я вновь засел за опусы инспектора, пытаясь хоть в последнюю ночь постичь их неуловимый и тайный смысл. Но моя затея оказалась напрасной, как и все предыдущие попытки. Произошло нечто иное. Ровно в полночь, ибо я услышал в холле, примыкающем к коридору, бой старинных часов, все красные буковки принялись отделяться от белого листа бумаги. Размашистые каракули инспектора будто ожили: они начали скакать, плясать и сбегаться в кучи. Я пытался схватить их и вернуть на лист, но они просачивались сквозь пальцы, образуя на столе кровавые лужицы. Я искал платок или полотенце и судорожно пытался промокнуть эти лужи тканью, дабы эта странная субстанция не испачкала мне остальные тетрадки и хрестоматии. Но лужицы заново распадались на отдельные буквы. Если бы кто-то в этот момент зашел ко мне в комнату, то верно подумал бы, что я сошел с ума, ибо я ползал по полу и уговаривал буквы вернуться на место, в записку инспектора.

Но дерзкие каракули не слушались меня. Напротив, они выросли и стали карабкаться на стены моей комнаты. О, это было запоминающееся и живописное зрелище – багровые, все также непонятные по смыслу письмена на бледно-голубой побелке высоких стен. Забавным было и то, что часть из них перестала быть русскими: сотня алфавитов сменилась предо мной в бешеном хороводе. Дело дошло даже до восточных иероглифов и древне шумерской письменности. Я зажмурил глаза, но когда открыл их, то буквы просочились в краску так, словно это были не чернила, а сама кровь. Вся моя комната теперь напоминала деревенскую бойню: по отштукатуренным стенам стекали кровавые подтеки. Мебель, кровать, одежда, книги – все в комнате покрывали зловещие брызги. Я даже не заметил, как потерял сознание.

Мне показалось, что в то утро меня разбудили крики петухов. Только откуда им было взяться в стенах сиротского училища? Своего подсобного хозяйства здесь не было. Дичь и прочую снедь на кухню привозили прямо с рынка. Однако именно в то утро мне явственно послышался крик петуха, и я раскрыл глаза.

За окном стоял пригожий октябрьский денек. Неяркое солнце, пробиваясь сквозь влажную паутину и затейливую резьбу пожелтевших кленов и акаций, бросало косые лучи на нежно-голубую побелку моей чистой и просторной комнаты. Я соскочил с кровати, сон сняло, словно рукой. Ничто в моей комнате не напоминало о признаках прошедшей ночи.

Все тетради и хрестоматии лежали на столе аккуратной стопочкой. Я был настолько измотан прошедшими попытками прочтения записок приснопамятного инспектора, что даже не стал открывать свои тетради.

«Будь что будет», – подумал я и положил поверх собственных лекций одну из моих прошлых работ, касающуюся синтаксиса и пунктуации.

Перед занятиями мой аристарх[61] уже поджидал меня в учительской. Он сидел в широком кресле, закинув ногу на ногу, и барабанил пальцами по поверхности маленького газетного столика.

Я поздоровался с ним, едва заметным кивком головы и молча сунул ему собственные тетради с его записками. Поверх тетрадей лежала моя старая работа. После этого я почти бегом покинул учительскую.

В этот день у меня не было с утра никаких занятий. Я накинул старый макинтош и ушел прогуляться вглубь пожелтевших осенних аллей. Свежий воздух распирал мои легкие, а я все шел и шел, пока не оказался в самом дальнем участке разросшегося сада. Только тут я понял, насколько устал за эти несколько дней. Под ногами шуршали опавшие листья. Я сам не заметил, как очутился возле старого раскидистого дуба. Корявый исполин распрощался уже с большей частью своей роскошной кроны – опавшие листья лежали вокруг небольшими кучками. Даже ветер не тревожил тихого сна старого дерева, собиравшегося пережить, пожалуй, свою сотую зиму на этой грешной земле.

Совершенно отстраненно я подумал о том, что если мне и придется покинуть училище, то надо смириться с этим неприятным событием, ибо на все воля божья Я уже думал о том, как пойду собирать свои вещи и для начала махну в свое фамильное имение, расположенное в Псковской губернии.

Позади себя я услышал торопливые шаги и тяжелое дыхание – словно бы кто-то меня догонял. Я оглянулся и увидел, одетую в серый английский клок, запыхавшуюся классную даму первого курса.

– Родион Николаевич, голубчик, насилу вас разыскала. Уж две инспектрисы сбились с ног – все этажи оббежали: куда, мол, Травин запропастился.

– Зачем меня искали? Уроки мои лишь через три часа начинаются, – нервно, но с достоинством отозвался я.

– Чернов собрал совещание и приглашает вас срочно явиться в учительскую. Туда придет и Maman.

Внутри меня словно бы что-то оборвалось.

«Ну, вот и все, – подумал я, – видно придется покинуть сию счастливую обитель, к коей я даже толком и привыкнуть не успел, но ставшую по роковому стечению обстоятельств юдолью моей бессмысленной печали. Ну, да ладно. Жаль, что этот самодур-инспектор скорее всего даст мне ужаснейшую характеристику. На всю Россию ославит…»

А далее, господа, произошло необъяснимое. Я не буду рассказывать обо всем подробнейшим образом. Постараюсь быть кратким. Как только я подошел к учительской комнате, высокие дубовые двери распахнулись. Навстречу мне вышел сам Петр Поликарпович. Черты его восточного лица казались нынче не хмурыми, а напротив, вполне благодушными. Я бы сказал более, инспектор почти сиял.

– Ах, ну вот и наша пропажа! Родион Николаевич, готов вас пожурить изрядно. Весь педсостав буквально сбился с ног, разыскивая вас по «долам и весям». Куда это вы спрятались?

– Я был в саду, – тихо ответил я.

– В саду он был! Вот-с господа, вам ярчайший образчик скромности, если хотите кротости нашего брата, сермяжного преподавателя русской словесности. Человек написал, можно сказать, научную работу, огромный труд, посвященный методике преподавания вышеупомянутого предмета, но, заметьте, у него ни в одном глазу нет и тени гордыни, я не побоюсь даже, что нет и намека на какое либо видимое удовлетворение и тем паче, самолюбование.

Я стоял, словно истукан, и ничего не понимал. Меж тем, как десяток пар глаз наших учителей и сама княгиня смотрели на меня с нескрываемым восхищением.

– Я продолжу, господа. Не скрою, я устроил нашему дорогому учителю небольшую проверку. Я подробнейшим образом изучил его лекции, составил о них определенное мнение. А изучив, внес свои замечания. Но то, что соблаговолил проделать наш Родион Николаевич за каких-то три дня, произвело на меня эффект столь ошеломительный, что я таки не нашел даже слов. Не скрою, господа, я буквально прослезился. Дело в том, что наш скромный словесник не просто ответил на мои замечания, он ни много ни мало, предоставил мне достойный труд, уровень которого по своей научной значимости сравним лишь только с лучшими образцами докторских диссертаций.

Теперь все, кто находился в комнате, смотрели на меня не просто восхищенно, а я бы даже сказал, что на лицах мужчин появилось какое-то подобострастное выражение, женщины же, казалось, все как одна шептали мое имя, словно я был герой войны, либо почетный гражданин. Дошло до того, что мои уши уловили какой-то странный чмокающий шелест. И лишь когда я очнулся, то понял, что все, кто находились в учительской, рукоплескали мне. У меня закружилась голова: сначала от нереальности происходящего, а потом от необыкновенного счастья, охватившего мою душу. В эту минуту все классные дамы, включая худощавую немку и старую княгиню, казались мне необычайными красавицами. Их лица были так добры, а глаза сияли от счастья. Ко мне подходили по очереди и преподаватели мужчины, пожимали руки, поздравляли с успехом. Одни из них, учитель географии, даже подмигнул заговорщически и прошептал на ухо: «Поздравляю! Заслужить похвалу самого Черного – это вам, батенька, не хухры-мухры, знаете ли…»

«Какие еще хухры-мухры?» – подумал я, но вслух ничего не сказал.

Подошел и сам Чернов, его клиновидная бородка оцарапала мне лицо, когда он обнял меня, и к совершеннейшему моему изумлению, облобызал трижды.

– Потешили, вы меня, сударь! Ай, да молодца! Голуба, то, что вы предоставили мне в своей, такой скромной и незаметной на вид тетрадочке, это же совсем другое дело. Это – совсем иная история, если хотите… Да там же настоящий клад! Я прочел, и право, сударь, с места сдвинуться смог не сразу. Подумал: «Ах, да Травин! Вот тебе и тихоня! Недаром столько рекомендаций ему почтеннейшие граждане предоставили. Сразу видно: заслужил!» Да, на таких как вы, русское языкознание, лингвистика и филология и держатся. – Инспектор хлопнул себя по бокам, его физиономия сияла так, словно бы он выиграл главный императорский приз на бегах в Лебедяни.

– Я право не ожидал. Всегда, пожалуйста. Я готов и далее работать в этом направлении…

– А теперь вы не отвертитесь, почтеннейший. Даю вам сроку три месяца: доведите сей труд до ума, отшлифуйте ваш алмаз до огранки бриллианта, добавьте опыта и живописных лексических примеров. И я сочту за честь и удовольствие представлять вас, как будущего докторанта. Мы с вами по этой теме защитим диссертацию. А я берусь быть вашим куратором и руководителем. Вы согласны?

– Я, право, не знаю: получится ли у меня? – краска заливала мое лицо. Я прямо-таки раздувался от гордости.

– И слышать обратное не желаю. Не просто получится, а получится с наилучшим и непременнейшим успехом. – Как только будет представлена диссертация, я напишу доклад о вас самому государю, – смуглый палец Чернова взметнулся вверх. – Таких ученых мужей надобно не только награждать степенями, но и давать ордена за заслуги перед Отечеством. А потом… Потом…

– Почту за честь работать под вашим руководством, Петр Поликарпович, – я кивнул и совсем по-военному щелкнул каблуком.

– Петр Поликарпович, давайте отпустим нашего будущего светилу. Он едва на ногах стоит. А ему еще сегодня две лекции читать, – услыхал я волшебный голос Дарьи Наумовны.

Ее пушистая головка выглядывала из-за плеча инспектора. И я снова, будто во сне, увидал трех полупрозрачных эльфов, парящих возле ее роскошных локонов. На этот раз маленькие диковинные духи сидели на плечах у Сильфиды и с умным и таинственным видом читали какие-то старинные, крошечные книжки, величиной с пятак. Причем, один из эльфов шевелил губами, следуя глазами по невидимому тексту, а двое других, состроив нарочито важные и значительные физиономии, водили перышком в открытой тетради. Я оглянулся по сторонам: неужто никто из присутствующих не видит этих странных существ, вечно парящих возле прекрасного лика Дарьи Наумовны? Что со мной? Может, это галлюцинации? И как только я это подумал, эльфы оторвались от чтения и чистописания, переглянулись, и вдруг совершенно бесцеремонно принялись хихикать. Вскоре их смех перешел в откровенный хохот. Один из них взял в руки свою малюсенькую книжку и бросил ее в мою сторону, двое других скомкали тетради – бумажные шарики также полетели мне в голову.

– Ну, знаете ли, Дарья Наумовна, это переходи всяческие границы! Я долго терпел. Но… выходки этих господ выглядят по меньшей мере странно! – выпалил я, глядя на эльфов, что дурачились возле головы своей хозяйки, – и я готов…

– Что вы сказали, Родион Николаевич? – невинно пролепетала светоносная Сильфида.

И именно в этот момент эльфы исчезли. Вернее, они ухохотались так, что лопнули от натуги. Вместо них, переливаясь всеми цветами радуги, по воздуху поплыли едва заметные мыльные пузыри. А Дарья Наумовна сморщила очаровательный носик и звонко чихнула.

– Будьте здоровы, голубушка! – словно эхом, отозвались все, кто находился в комнате.

– Премного благодарна, – ответила инспектриса и повела узким плечиком, будто стряхивая с себя невидимую пыль.

В одно мгновение она еще ближе подлетела ко мне. Я вздрогнул от неожиданности: на мое запястье легла ее прохладная, похожая на лепестки тюльпана, нежная ладонь. Я одернул руку, ибо подобная фамильярность со стороны дамы так нетипична для нашего общества, тем паче в стенах образовательного учреждения, где строгость нравов граничит с почти монашеской целомудренностью поведения. Но кажется, никто и не заметил ее смелого порыва.

– Наука наукой, но сегодня я вам не позволю снова засесть за ваши хрестоматии и тетради, – шепнула она мне на ухо. – Вот, возьмите мой адрес. Вы его быстро найдете. Мой особняк находится в центре города, сразу за городским садом. Я жду вас ровно в семь, – ее ловкие пальчики опустили в мой боковой карман сложенный пополам лист бумаги.

Когда я вышел в коридор, то обнаружил на бумаге адрес прекрасной Сильфиды: ее витиеватый почерк был столь же хорош, как и его хозяйка, а от бумаги пахло головокружительными духами.

В этот день я не мог ни о чем думать, кроме как о визите к нашей прекрасной инспектрисе. Я сам не заметил, как прочел оставшиеся лекции. Надобно сказать, что теперь мой голос звучал более уверенно, чем прежде. Намного уверенней. Меня словно прорвало: я говорил без остановки, не заглядывая в конспект, и речь моя была столь красива и умна, что дети буквально не сводили с меня восхищенных глазенок. Мой тонкий слух пару раз уловил чмокающе-вкусное: «Charmant, charmant!» И от этих возгласов кружилась моя голова, словно от бокала шампанского.

Не смотря на бессонные и кошмарные ночи, что я провел накануне по вине инспектора Чернова, я чувствовал себя очень бодро и не ходил, а словно бы парил по длинным коридорам училища. Ближе к вечеру я тщательно привел себя в порядок, напомадился, надел новый черный фрак и отправился в гости к Дарье Наумовне.

Глава 6

Травин откинулся на спинку стула. Остекленевший взор немного оттаял, он будто бы стряхнул с себя оковы магического транса. Сухая, чуть желтоватая кисть с веером вздутых вен, потянулась за бокалом. Родион Николаевич судорожно выпил остатки вина и поставил бокал на стол. Но сделал это столь неловко, что хрустальный сосуд перевернулся и скатился со стола. Раздался звон стекла.

– Ах, как же я неловок, – смущаясь, произнес он, рассматривая осколки.

Потом он выпрямился и отчего-то подергал себя за нос, будто хотел убедиться, на месте ли самая выдающаяся часть его лица. Нос был на месте, а Травин деланно усмехнулся.

– Да бросьте, вы. С кем не бывает, – поддержал его Махнев. – Не так уж вы и не ловки, судя по вашим рассказам. – Он обвел глазами их маленькую компанию. – Я бы даже сказал обратное: вы, Родион Николаевич, открылись для меня много иначе, чем я имел о вас представление. Я даже готов принести свои извинения за некое поверхностное отношение к вашей персоне.

– Я польщен, Владимир Иванович, – тихо и безрадостно проговорил Травин и кивнул.

– Да уж, и тебя в хороший оборот бесы взяли, – подтвердил Булкин с чуть сочувствующим видом.

К столику, где сидели друзья, подошел лакей в темном фраке, с веником и совком. Он в одно мгновение подмел осколки разбитого бокала.

– Ах, Родион Николаевич, отчего же вы остановились? – встряла Екатерина Дмитриевна.

– По правде говоря, мне неловко рассказывать вам обо всем. Я выгляжу в этой истории не совсем красиво. Да что там говорить, я выгляжу просто отвратительно.

– Родион Николаевич, при всем уважении к вам, я полагаю, что на «злачных пажитях» вы окажетесь еще не скоро. А посему, зачем излишняя скромность? Ведите себя сообразно обстоятельствам. Вы – не ангел, и судя по вашим деяниям, таковым никогда и не были, – спокойно возразил Махнев. – Господа, довольно всем нам манкировки и позерства. Уж, давайте по отношению друг к другу хотя бы не будем фарисеями. Это же смешно, ей богу!

Травин помолчал какое-то время. Его плечи опустились еще ниже, а взор будто снова остекленел. Он вздохнул и продолжил свой рассказ.

Продолжение рассказа Травина Родиона Николаевича, мелкопоместного дворянина и учителя русской словесности:

На улице я взял извозчика. Прошло не многим более четверти часа, как я стоял возле витых, покрытых резными кленовыми листьями, чугунных ворот роскошного темно-серого особняка, по своему виду напоминавшего особняки Большого стиля, вмещающего в себя детали отменной классики и пышного барокко. Откуда здесь, в уездном городишке, мог взяться сей чудный образчик архитектуры, могущий украсить и улицы столицы – было непостижимо.

Дом был трехэтажный. Серые гранитные стены покрывала белая лепнина в виде роз и лилий. Крыльцо с мраморными ступенями скорее походило на небольшой и изящный портик: шесть мраморных колон упирались в аттик, украшенный пухлыми амурами и ангелами с лирами. На белоснежном полотне аттика золотыми буквами проступала довольно интригующая надпись: «Все что прекрасно – нравственно». И только позднее я вспомнил, что эта цитата принадлежала вольному перу Гюстава Флобера.

Важный швейцар в темно-синей ливрее проводил меня в дом. Далее горничная приняла мой плащ, зонт и калоши. Пройдя небольшую, украшенную плюшевыми вишневыми портьерами и старинным овальным трюмо, с жирандолью в десять свечей, приемную я очутился в огромном зале. Посередине высилась широкая мраморная лестница, покрытая темно красной ковровой дорожкой. По обеим сторонам лестницы бежали кверху золоченые перила, огромные вазоны из каррарского мрамора с позолотой приютили в своем пузатом чреве охапки свежесрезанных роз и лилий. Ни в одном доме я не встречал столь грандиозного великолепия и роскоши.

На лестнице послышался легкий шорох, я поднял голову. Со ступенек слетала… Я повторюсь: именно слетала, не касаясь ногами даже пышного ворса ковровой дорожки, восхитительная Дарья Наумовна. Только нынче она была одета не в темно синее платье инспектрисы, а платье совершенно роскошное, почти бальное: тонкое византийское кружево бисквитного оттенка обтягивало нежные плечи и пленительную грудь, коя не замечалась так явственно в строгом форменном платье. Неимоверно длинными и красивыми казались руки и гибкий стан, ниже шла тонкая талия, охваченная витым золоченым пояском, усеянным палевыми жемчужинами.

– Ну, здравствуйте, мой дорогой, – молвила она нежным голоском. – Наконец-то я имею удовольствие видеть вас в своем дома. Милости прошу.

Далее она провела меня в другую, не менее великолепную залу, где был сервирован округлый столик. Я лишь пытался скрыть удивление от роскошного убранства этого дома. У меня было такое ощущение, что я нахожусь в покоях маркизы де Помпадур. По крайней мере, мнилось нечто подобное, ибо стены комнаты, обтянутые нежнейшим розовым шелком, были украшены картинами той эпохи. Великолепные дамы в напудренных и взбитых в облако, белых париках, взирали на нас из огромных золоченых рам томными и спокойными взорами. Были здесь и картины поменьше, изображающие морские пейзажи и дубовые рощи. Из той же эпохи казалась и мебель: мягкие, бархатистые канапе, округлый диван цвета темной Авроры, пуфики, шезлонг, кресла, этажерка с книгами, мягкие шелковые портьеры, полированный столик, инкрустированный жемчужной мозаикой. Закуска на столе была не очень обильна, но по-французски изыскана: маленькие тарталетки с фисташковым кремом и трюфелями, крошечные бутерброды с какой-то розоватой субстанцией, похожей на устричное мясо, фрукты, гусиный паштет с орехами и блюдо с омарами. Рядом с закуской стояла пузатая бутылка соломенной мадеры.

После казенной еды все это великолепие казалось мне очень изысканным, столь же изысканной была и сама хозяйка. Она ласково предложила мне поужинать вместе с ней. Еда была не только красивой, но и потрясающе вкусной. Меня все время не оставляло ощущение крайнего удивления. Я, в общем-то, обычный, небогатый человек, учитель русской словесности, вел жизнь скромную, скорее аскетичную. И такие барышни, какой мне чудилась Дарья Наумовна, племянница старой княгини, могли появиться разве что в моих самых смелых и необузданных фантазиях, если не снах. Да и по-правде говоря, таких персонажей я не видел даже во сне. От Сильфиды шло какое-то небесное сияние, черты красивого лица приковывали мой взор. Она ела тарталетки, округляя пухлые чувственные губы, а во мне просыпалось дерзкое и всесокрушающее желание отбросить все приличия и поцеловать эти самые губы. За время, проведенное в сиротском училище, я, кажется, уже сумел справиться с ужаснейшей плотской тягой, доводившей меня в прежнее время до безумия. Когда, насмотревшись на нежные лики курсисток, я шел вечерами в дом терпимости и там сбрасывал свое напряжение. Признаюсь: мне нелегко давалось преподавание в женских заведениях, ибо каждое плечико со спущенной пелеринкой, тонкие пальцы, перемазанные чернилами, ножка с перевязью узких туфелек, доводили меня до жутких и отчаянных страданий в собственной комнате.

Признаюсь, господа, я вожделел многих курсисток. Нет, я не пал столь низко, чтобы увлекаться детьми… Меня более привлекали первокурсницы. Как часто, в те пенаты, где мне доводилось служить, залетали пташки довольно зрелых форм, чьи черты, стать и грация будто созданы лишь для того, чтобы дерзкий приап алкал их нежную плоть. О, женщины! – коварство ваше имя. Даже самые юные избранницы Венеры, зубрящие стихи к моим урокам, выводящие пером буквы в диктантах, порой лукаво усмехались, глядя мне не в лицо, а прямо в душу. Они будто знали, насколько я желал их тела. Что они видели и знали, взращенные в строгости аристократических семейств, об искусстве соблазнения? И меж тем каждая из них уже чуяла свою природную суть, суть Евы, погубившей сердце Адама. Еще большим предметом, возбуждающим мои фантазии, я бы сказал более – тайные мечты, были девичьи дортуары. Как часто, проснувшись среди ночи, я мечтал оказаться среди строгих рядов из кроваток юных курсисток. О, эти дортуары – мое проклятье и погибель! Но я, кажется, уже об этом говорил. Простите, я повторяюсь, господа. Но к этой теме мы, увы, еще вынуждены будем вернуться.

А теперь к Дарье Наумовне…

Она взяла в руки серебряный колокольчик и позвонила им. Тут же в комнату вошла горничная – юная и хорошенькая. Весь ее вид, одежда и даже цвет камлотового платья, белый передничек с пелериной, отчего-то так напомнил вид институтки. Да что там говорить, девушка эта и была институтка! Это была Леночка Морозова, та самая воспитанница, коя отсутствовала на многих моих занятиях. От удивления я даже привстал: «Курсистка, и вдруг здесь! Я помню, мне что-то говорила классная дама о том, что несколько пансионерок проживают в доме Дарьи Наумовны».

Меж тем Леночка сделала глубокий книксен и, потупив глазки, стала прислуживать нам за столом. Я ошарашено поглядывал то на хозяйку дома, то на юную деву. Леночка наливала чай, ставила блюдца с печеньями, фарфоровый сливочник, полный тугих, желтоватых сливок, серебряные ложечки, а сама чуточку улыбалась и украдкой поглядывала на меня.

– Merci, ma chère, этого достаточно, – ласково, но вместе с тем повелительным тоном, тоном госпожи, проговорила Дарья Наумовна. – Можешь идти к себе.

И как только Леночка скрылась за плотными шторами, ведущими в другую комнату, Дарья Наумовна обратилась ко мне:

– Родион Николаевич, вам, верно, уже доложили, что я здесь завела такую моду: с десяток, полтора курсисток старших классов проживают прямо у меня в доме. Дело в том, что училище переполнено, и не всем сиротам хватает места. Маленьких я к себе не беру, ибо это – хлопотно. А вот со старшими я охотней нахожу общий язык. Они почти уже взрослые девушки. Я многому их обучаю: быть горничными, гувернантками, экономками, уметь вести хозяйство, уметь шить, готовить, уметь угождать мужчинам…

– Даже это? – очевидно мои брови полезли вверх.

– А что вас так удивляет, дорогой мой Родион? – она впервые просто так назвала меня по имени. И в этот самый момент, прямо под столом, я почувствовал, как маленькая обнаженная ножка, сбросив туфельку, потянулась к моей ноге. Вы даже представить себе не можете, господа: ее ножка уперлась прямо в мой пах.

Я растерялся настолько, что подавился тарталеткой и закашлялся.

– Мы не договорили… По выражению вашего лица и заданному вопросу, я делаю вывод, что вы, Родион Николаевич, находите предосудительным то, что я уделяю достаточно внимания воспитанию этих девушек в качестве будущих жен, матерей и…

– Нет, ну что вы, – поспешно отозвался я, – в этом нет ни капли предосудительного. Просто вы так странно сказали: «угождать мужчинам», и я подумал…

– Что вы подумали? – игриво отозвалась она и вдруг вскочила со своего мягкого стула и подлетела вплотную ко мне.

Все произошло довольно быстро: Дарья Наумовна нагнулась и поцеловала меня в губы такими сладостным и долгим поцелуем, что мною завладело невиданное доселе желание. Я потянулся за ней всем телом и крепко обнял гибкую талию. Но она мягко отстранилась, поправив воздушную прическу. Рядом с ее волосами снова появились полупрозрачные эльфы: один из них запросто расположился прямо на ее голове, другой, опустившись на стол, черпал ложкой вишневое варенье…

– Терпение, Родион Николаевич, терпение. Я хочу сделать для вас сюрприз, – таинственно проговорила Сильфида и щелкнула меня по носу длинными перстами.

– Какой сюрприз? – спросил я охрипшим голосом.

– Я чувствую и знаю о вас много больше, чем вы можете себе даже представить. Я знаю, что вы неравнодушны к прелестям юных институток. Разве нет?

– Как вы можете? – я соскочил с места. Моему возмущению не было предела.

– О, сколько пыла и сколько должного негодования! – хохотнула она.

– Возможно, я покажусь вам сводней, мамочкой, падшей растлительницей. Но я не желаю ходить вокруг и около, ибо мне лень продолжать эту бессмысленную мистификацию и играть в «хорошие манеры». Вы много трудились эти дни и вполне заслужили награду! Разве я не права? Разве Чернов не измучил вас? Разве это смуглявый сатрап, похожий на янычара, не извел вас своим сумасбродством? Заметьте, он еще вас долго будет мучить. За вами диссертация, вы не забыли?

Мне показалось, что после этих слов один из эльфов ехидно захихикал.

– И что? – рассеянно пробормотал я.

– А то, что вы вполне заслужили отдых, награду, трофей, если хотите, – победоносно заявила Сильфида.

Эльфы сидели на столе, свесив ножки, и внимательно слушали свою хозяйку. После ее последних слов о трофее, они дружно захлопали в ладоши.

– Помилуйте, о каком трофее может идти речь, несравненная Дарья Наумовна? – спросил я, но голос мой дрожал. Я еще доподлинно не знал, до какой черты дойдет эта коварная соблазнительница, но мой внутренний голос мне подсказывал, что сегодня произойдет что-то чрезвычайно греховное, но вместе с тем необыкновенно сладкое…

– Я не буду ходить кругами, риторствовать и томить вас, ибо у нас мало времени. Скоро полночь, а вам еще надобно вернуться в училище и хоть немного поспать, – деловито отвечала она. – Я приоткрою завесу тайны: все те девицы, что живут у меня в доме, давно не девственны. По крайней мере, большая их часть…

– Как?! – вскричал я притворно, но мое сердце забилось в бешеной скачке.

– Не кричите. К чему лишние сентенции? Да они не девственны. И что с того? Если бы не моя забота, то им бы давно всем выдали желтые билеты, ибо идти им ровным счетом некуда. Я же забочусь о бедных сиротках. Мало того, я всех потом пристраиваю замуж, либо в гувернантки, горничные, или… содержанки. Стать богатой содержанкой после нищеты и сиротства – разве недостойная участь? Уж лучше всю жизнь прожить в любовницах, чем голодать и побираться. Вы не находите?

«Благодетельница, – подумал я, внутренне усмехаясь, – хороша инспектриса: тайная сводня!»

– Вот только не надо грубых фраз и ханжеских выводов, – с усмешкой обронила она.

«Я же не сказал ничего вслух. Она что, читает мои мысли?»

И ныне ее лицо мне отчего-то показалось много старше: черты стали резче и жестче, а улыбка теперь не выглядела такой уж милой, как ранее. А прозрачные эльфы уже не парили вокруг ее головы – оба эльфа спали прямо на столе, возле вазы с фруктами.

– Итак, мой дорогой, вы видели сейчас Леночку. Она прислуживала нам скорее для контенансу, дабы показать себя. Находите ли вы ее привлекательной? Или мне позвать остальных?

– Нет, не стоит. Зачем? – выпалил я. – Не надо остальных, Леночка хороша. Только, как же? Ведь нельзя же: я учитель ее…

– Родион Николаевич, не стоит тратить драгоценное время и риторику впустую. Мои девушки все сироты. Они хорошо обучены многому, но более всего я обучила их молчанию. Никто и никогда с вас не спросит за то, что вы, как мужчина, воспользуетесь своим законным правом – правом обладания женским телом, юным телом. Разве не об этом вы мечтали столько лет? Не только мечтали, вы и имели молодых любовниц, но тайно, платя за это очень высокую цену, цену не столько серебром, сколько муками совести. К чему все эти издержки?

– Но ведь за все приходится платить, – неуверенно возразил я.

– Ха! Кто вам внушил эти глупости? Платить? Только не вам. Я достаточно богата. Деньги мне не нужны. Моя вольная натура подчас жаждет этих греховных страстей. Я нахожу в них главное удовольствие. Я также, как и вы, обожаю юные тела и души. Буду с вами откровенной: больше половины моих девиц я лишила невинности самолично.

– Как? – кровь бросилась мне в голову. А в штанах встрепенулся мой старый друг.

– Как? Я вам когда-нибудь расскажу, а лучше покажу. Но это – чуть позже. Для начала идите в голубую комнату. Леночка ждет вас.

Сильфида взяла меня за руку и повела по какому-то узкому коридору. Мы дошли до высокой, светлой двери. Дарья Наумовна распахнула ее и втолкнула меня в комнату.

– Будь смелее, учитель словесности. Отбрось все сомнения! Сейчас ты получишь то, о чем мечтаешь всеми ночами. Ты сможешь убедиться, что наши институтки не фарфоровые куклы, и их тела не набиты соломой, – она заговорщически подмигнула.

Господа, право, я был в таком состоянии, что казалось, будто меня околдовали или опоили каким-то приворотным зельем. Я стал совершенно безвольным, словно тряпичная марионетка. А может, всему виной сумасшедшие бессонные ночи, что я провел накануне. Скажу одно: голова моя кружилась так, словно бы я не пол бокала мадеры выпил, а стакан анисовой водки… Комната, в которую меня втолкнула Сильфида, выглядела как спальня. Посередине стояла огромная кровать с балдахином. Цвет шелковых стен, напольного ковра, двух пуфиков и балдахина был нежно голубого оттенка. Но главным было иное: на краю кровати, трогательно сложив ручки и потупив карие глазищи, сидела вся пунцовая от смущения Леночка Морозова.

Вопреки моим представлениям о домах терпимости, в коих дамы, даже совсем юные, одеты в яркие и пестрые пеньюары, либо платья, могущие привлечь внимание господ с непритязательным вкусом, вкусом простолюдинов, девушка была одета совсем неподобающим образом. Неподобающим для многих, но не для меня. Именно таких девушек, робких и невинных, я и вожделел в собственных снах. Леночка была одета в зеленое камлотовое платье и белый передничек с пелеринкой – так одевались все институтки.

О, я не буду и наверное, не смогу, вам, господа, поведать все подробности того свидания. Скажу одно: увидев Леночку, я прямо-таки озверел от страсти. Но сдержал себя. Я очень неторопливо, аккуратно и постепенно расстегивал все крючки и пуговки, я распутывал завязки от узеньких туфелек. О, как давно я мечтал об этом… Леночка почти не помогала мне. Она стояла вся пунцовая от стыда. Я даже пытался с ней разговаривать.

– Скажи, милая, сколько тебе лет?

– Скоро семнадцать, – кротко отвечала она.

– Давно ли ты живешь у Дарьи Наумовны?

– Больше года.

– У тебя уже были мужчины?

– Да.

– Много? – я просто таки озверел от желания.

– Я не считала, – ответила девушка и усмехнулась.

Она стояла теперь совершенно босая, без чулок. Русая коса пахла хлебом и перьями маленькой пташки. Я вдыхал и вдыхал этот волнительный аромат юной плоти. Из одежды на ней оставалась короткая батистовая сорочка, едва прикрывающая волнительные торчащие груди, тугой корсет и казенные панталончики. Через несколько минут я снял все. Я уронил Леночку на кровать и словно голодный зверь вошел в ее тугую плоть. Нельзя сказать, чтобы Леночка была умелой и опытной любовницей. Она лишь покорно подчинялась моему натиску. Но это поведение еще сильнее распаляло меня. Ее кожа светилась молодостью и здоровьем. Крепкие и сильные ноги оказались очень гибкими. Нежными и гибкими… К утру я измучил мою несчастную институтку, и сам был почти без сил. А лишь чуточку задремал, как услышал за дверью горячий шепот хозяйки дома: «Родион Николаевич, уже рассвет, вам надобно ехать в училище. Я вызвала извозчика. Одевайтесь, – она хохотнула. – Дорвался, голубчик, до бесплатного… Одевайтесь. Чай, не в последний раз. Я жду вас в ближайшие дни. Приезжайте. Не пожалеете».

Всю дорогу я думал о своем безумном поступке. Мое преступление казалось мне ужасным: переспать с собственной ученицей… И ладно я, мужчина. Каковы бы не были мои нравственные и духовные качества, насколько бы ни был я образован, глас природы и плоти берет свое. Многие познания дают человеку поток искушений иного рода и смысла, нежели те, что присущи безграмотному бедняку. О, эта проклятая искушенность! Отчего мое воображение не подталкивает меня к обладанию женщиной одного со мной возраста, спокойной и непритязательной женушкой? Да, да – женушкой… О боги, как ненавистно мне само это слово и все атрибуты с ним связанные: сползшие с полных ног, теплые чулки; чепец, снятый с редких, умащенных маслом волос; располневшая талия, много рожавшей женщины; тусклые глазки и вечно шевелящиеся губы, подсчитывающие дневные расходы; вязальные спицы и моток шерсти; подбитый мехом салоп и шерстяная шаль… Тлен и глупость. Животное отупение. Как можно возжелать тело, созданное не для любовных утех и любования красотой пропорций и ароматом молодости, но тело самки, беспрестанно рожающей детей?

Да, я – падший, испорченный человек, чудовище, коварный растлитель. Со мной дело ясное: я давно перешел тот рубеж, когда мой разум подсказывал мне слова оправданий. Я принимаю себя таковым, каким создала меня природа. Повторюсь: я греховен и искушен. Но Сильфида! Каковы ее нравы? Инспектриса, должная по образу, поведению и душевному складу скорее напоминать мадонну, ту «священноликую» избранницу, коя достойна взять на себя роль хранительницы «святая святых»: девственности, доверенных ей сирот. А кем же оказалась сия богиня и жрица неискушенных весталок? Падшей женщиной, распутницей, блудницей Вавилонской и сводней! Она – изысканная и коварная «мамочка» этого, изуверски слаженного борделя. Борделя, прикрываемого столь высоким авторитетом и щедрыми средствами. А как же княгиня? Неужто Калерия Витольдовна, эта добродетельная и строгая начальница, не догадывается о той ужасной и гнусной игре, которую ведет ее родная племянница? А я? Какая же я скотина!

Утром, взглянув мимоходом на Дарью Наумовну, я понял по ее блуждающей и откровенной улыбке, что она каким-то образом видела все, что происходило в голубой комнате. «Она подглядывает! Наверняка у нее есть такая возможность. Там много картин. Отчего бы в них не проделать смотровые отверстия? Она хозяйка диковинного дома, в котором многое устроено мудро».

Потом мои мысли упорно и своевольно уносились к прекрасному телу Леночки Морозовой. Ее свежесть и юная неопытность даже теперь, спустя пару часов, заставляли волноваться все мои члены, а душа моя трепетала так, как никогда ранее. Я обнаглел настолько, что вспомнил и о том, что кроме Леночки у Дарьи Наумовны наверняка есть и другие приживалки. Кажется, Гурвич Юлия… Я живо помню эту черноволосую кокетку с ослепительно белой кожей. Неужели и она?! Я бы и с ней хотел. Ведь это наверняка можно устроить. Боже, что я несу! А если кто-то узнает? Та же княгиня или Чернов. Ведь это же будет скандал. Но ведь сама Сильфида так спокойна и уверена в собственной безнаказанности, стало быть, у нее есть основания не опасаться разоблачения. С этими мыслями я и уснул, едва добравшись до своей постели. В этот день мои лекции начинались в три часа пополудни.

Проснулся я с головной болью, во рту было сухо и противно. Я провел свои уроки без особого энтузиазма, стараясь не вызывать девочек отвечать уроки. Порой мне чудилось, что все знают мою постыдную тайну, и меня ждет жестокое и неминуемое разоблачение. Девичьи лица то казались мне ликами неискушенных ангелов, смотрящих прямо в душу: кротко и беззащитно. То мерещилось, будто осенний день согнал серые тучи и дождь прямо в классную комнату, и оттого менялись и образы моих учениц. Они становились осмысленными, подозрительными – презрительные усмешки кривили девственные губы. «Неужели придет час, когда лучшие из вас падут жертвами чьей-то безумной похоти? – думал я. – Кто следующая? Эта? А может, вот эта, с серыми глазами? Ведь каждая из них так свежа и изыскано красива… Господи, о чем я только думаю?»

Мои мысли внезапно прервал визит Чернова. Он принес мне пару хрестоматий по языкознанию и бодро поинтересовался тем, когда же я приступлю к работе над диссертацией. Я вспомнил о своем обещании. К счастью, в этот день меня более не тревожили мысли о моем преступлении. Весь вечер и половину ночи я провел за книгами и рукописями. Рано утром Чернов постучался ко мне в комнату.

– Не удивляйтесь, голубчик, моему раннему визиту. У меня сегодня утром одна лекция в третьем классе, – проговорил он бодрыми голосом. Его длинный, с горбинкой нос и вправду делал его похожим на янычара. – Покажите-ка, с чего вы начали и сколько страниц наваяли?

Немного волнуясь, я показал инспектору свои рукописи.

– Ну вот! Это же другое дело! Ай, да молодца! Батюшка, а я и не знал, что вы так талантливы и умны. И каков подходец! Да, это именно то введение, кое я и желал видеть. А первая глава: и по лексике прошелся, и синтаксис захватил… – Чернов пробегал глазами исписанные листы и расплывался в благодушной улыбке. – Так, так… А здесь что? Правильно: честное благородное, все правильно…

Моей радости не было предела. Гордыня моя раздулась до таких неимоверных высот, что я казался себе не просто скромным учителем, а непризнанным гением, чья гениальность раскрылась не сразу, а таким вот, диковинным образом. И в этом мне помог тот, чье трудолюбие и скрупулезность я принял вначале за въедливость и педантство. Как я мог тогда возмущаться поступками этого незаурядного ученого? Ведь отчасти под его чутким руководством и благодаря собственным незаурядным способностям, я наконец-то обрету ту степень общественного признания и те награды, кои заслуживаю уже много лет. Все мои труды и научные изыскания не прошли даром! Вот когда пригодился мне весь десятилетний опыт и пытливость исследователя живого русского языка. О том, что совсем еще недавно я имел удовольствие познакомиться с кровавыми письменами моего нынешнего патрона и недавнего зоила[62], я как-то позабыл. Будто то был сон.

Надобно сказать что, получив такое щедрое и высокое одобрение, я вплотную засел за написание рукописи. Остальные учителя теперь смотрели на меня с таким уважением и пиететом, что всюду пропускали вперед. В учительской я держал себя по-особому, словно уже давно удостоился профессорского звания: я стал говорить и ходить гораздо медленнее. Прежде чем высказать мнение, я производил задумчивую мину и, очевидно, произносил нечто важное с таким видом, будто я не обсуждаю учебные дела, а нахожусь по меньшей мере на совещании Священного Синода. Даже мужчины преподаватели стали смотреть на меня снизу вверх и подобострастно здороваться, а женщины, те и вовсе тушевались, краснели и теряли нить своих поверхностных рассуждений. Я же на всех посматривал сквозь pince-nez и качал головой, если находил предмет обсуждения недостойным своих глубоких мыслительных процессов.

Вечерами я строчил главы своей диссертации. И порой мне казалось, что моей рукой водит какая-то неведомая сила: слова сами собой складывались в аккуратные и глубокие по смыслу предложения. Утром я перечитывал написанное и дивился собственному таланту. Откуда я все это знал? Какая ученая Муза снизошла на меня своей щедрой благосклонностью? Еще более ликовал Чернов. Теперь я принимал его похвалы как должное. Я привык к ним и я одновременно наслаждался ими, словно гениальный безумец.

Но я забыл о Сильфиде. Зато она не забывала обо мне… Сладость ученых изысканий перемежалась с праздниками плоти, которую я теперь позволял себе много чаще. Теперь я перестал терзаться муками совести. Сильфида с очаровательной и обезоруживающей откровенностью поведала мне о том, что ее тайный дом посещают многие важные господа города, она упомянула несколько незнакомых княжеских фамилий, рассказала и о членах Городской думы, важных чиновниках и даже о членах попечительского совета. Оказалось, не я один позволял себе подобные увлечения. Юная и неопытная плоть привлекала многих важных мужей и даже дам этого провинциального городишки. А чем же был я хуже? Или лучше? Ныне с помощью вольтерьянских и свободных взглядов моей приятельницы, с которой я, кстати сказать, вел себя более раскованно и по-приятельски, нежели прежде, я обрел некую новую философию. Или, если угодно, подогнал мои прежние взгляды под новую основу. В ней было что-то от эпикурейцев, и от Платона с Аристотелем. Я ныне твердо был уверен в том, что «в той мере, в какой тело может быть рассматриваемо, как микрокосмос, стремящийся к внутренней упорядоченности, то наслаждение может быть представлено как благо и, стало быть, добро. Из этого взгляда может вытекать определенная позиция, согласно которой внутренний баланс является идеальным состоянием организма, и человеку следует делать все то, чего желает его тело».

На мелованном полотне аттика роскошного дома Сильфиды теперь красовалась другая, более смелая надпись, сделанная золотыми буквами: «Гость, тебе здесь будет хорошо; здесь удовольствие – высшее благо»[63]

Благодаря Сильфиде я стал теперь более уверенным гедонистом.[64] Меня все меньше и меньше волновали нравственные аспекты моих греховных деяний. Я спокойно рассуждал о том, что вся эта юная плоть только и создана творцом для одной цели: быть сорванной, словно зрелый плод. Через месяц я познал не только Леночку Морозову, но и черноволосую кокетку, Юленьку Гурвич, и еще с десяток учениц. Надобно сказать, что в отличие от Леночки, Юлия была более темпераментна от природы. Это был этакий чертенок в скромном платьице институтки. Она заставляла обладать ею долго и страстно, до изнеможения, словно бы в семнадцатилетнем теле находилась уже зрелая, видавшая виды распутница.

Дарья Наумовна почти никогда не изменяла своим привычкам: все девицы ее тайного борделя всегда представали перед гостями в зеленых камлотовых ученических формах. Таков был порядок.

Я, как заправский посетитель, приезжал вечерами в дом к обожаемой инспектрисе. Мы пили вино, закусывали изысканными блюдами, и я оставался здесь на всю ночь. Никогда у меня не возникало желания воспользоваться благосклонным расположением самой хозяйки дома. Ее тело было ограничено табу для всех посетителей ее тайного борделя. Мне все больше и больше нравились наши раскованные беседы на темы литературы, истории и философии. Дарья Наумовна была очень образованной женщиной, слишком свободных взглядов, почитающей глас плоти не менее важным, нежели глас души. А может, и ее душевные порывы были столь же открыты чувственным изысканиям, что Сильфида не знала и тени сомнения в своих дерзких деяниях. Понятий о морали и совести для нее не существовало. Все что она делала, по ее мнению, было разумно и справедливо. Она не раз говорила мне о том, что «мораль выдумали слабаки и неудачники», что «мораль продается и покупается за хорошие деньги», что «моралист – это импотент и нищий», «сильный человек попирает любую мораль», «нравственность возникла вместе с пороком».

Дарья Наумовна была тонкой и изысканной рассказчицей. Когда она начинала говорить, я отлетал от реальности и видел те картины, которые в красках рисовало мое воображение в ответ на ее сладкоголосые сказки. Она рассказывала о жестоком вожделении греческих богов, любящих священные дефлорации земных и неземных царских дочерей. Вещала о сакральных культах в честь Диониса и Осириса, где девственная кровь смешивалась с вином и орошала жадную до влаги землю. О древнеиндийских храмах, украшенных барельефами совокупляющихся людей и животных. Упоминала Геродота с его рассказами о ритуалах ассирийцев и о священной проституции. Это занятие, по ее словам, было в древней Ассирии не только легальным, но обязательным для всех незамужних женщин. У ассирийцев был очень популярен культ Афродиты или, как они ещё называли, Милитты, Иштар. Они считали, что для того чтобы женщина получила милость богини, она должна совершить половой акт с незнакомцами в храме Афродиты. Каждая женщина в ассирийской империи, от особ царственных кровей до нищенок, должна была хотя бы один раз в жизни поучаствовать в этом священном обряде. Дарья Наумовна любила рассказывать и о том, что занятие фелляцией считалось богоугодным делом для древних египтян. И что они уделяли этому искусству огромное внимание, обучая ему наложниц фараонов.

– Ах, не смущайтесь, Родион Николаевич, – ворковала моя наставница. – Представьте, я тоже обучаю своих подопечных этому тонкому ремеслу: fellatio и irrumatio.[65]

После этих слов ее остренький язычок как бы невзначай касался пухлых губок, а мой старый друг дрожал от предвкушения…

Признаюсь, господа, я много интересного почерпнул из наших вольных бесед и был благодарен Сильфиде за тот ошеломительный поток исторических и философских познаний, который заставил меня несколько иначе смотреть на человеческую страсть и эротическую свободу.

Когда долгая беседа утомляла, хозяйка звонила в серебряный колокольчик, и в комнату входила каждый раз новая юная красотка. Если я находил ее привлекательной, я уединялся с ней до утра. В противном случае, а я теперь стал капризен, как и всякий избалованный гурман, мне приглашали другую юную жрицу «приапического культа». Иногда я имел удовольствие делать свой выбор из трех или пяти девушек. Признаюсь, что много раз я спал с девственницами. Мой собственный приап, к слову сказать, тоже словно бы вырос от гордости. О да, господа, я каждое утро с удивлением обнаруживал это странное явление, могущее стать отдельной темой медицинского исследования – мой детородный орган стал неприлично крупным, словно у племенного жеребца или сельского Казановы… И вот, когда я терзал нежную плоть девственниц, несчастные лишались чувств, а я мнил себя Гераклом в доме Феспия, либо жрецом кадеберизом[66], исполняющим свой священный долг.

Дарья Наумовна уже без стеснения наблюдала за мной, прикрытая лишь ширмой. Иногда она позволяла дать мне дерзкий совет, в какой позе удобнее всего сношать ту или иную девицу… Сама же она чаще всего предпочитала лесбийские игрища. Однажды я увидел ее, занимающуюся плотскими утехами с собственными приживалками. О, это было запоминающееся зрелище. Я шел по коридору ее роскошного дома и совершенно случайно заглянул в один из боковых пассажей. Я сделал несколько шагов и оказался перед невысокой белой дверью, ведущий в таинственный будуар. Там не было мебели. Прямо на полу комнаты была расстелена шкура огромного тигра. Откинув голову, увитую облаком золотых волос, сквозь которое проступал свет канделябра в шесть свечей, прикрыв прекрасные глаза, с широко раскинутыми ногами, облокотившись о голову убитого зверя, сидела возбужденная Сильфида. Краем глаза я уловил лишь то обстоятельство, что тайный альков несравненной инспектрисы был тщательно освобожден от волос. Перед моими глазами мелькнула устричная яркость и совершенно голый, влажный, слишком влажный лобок. Это так поразило меня. И притянуло одновременно. Я стоял и не мог сдвинуться с места, завороженный этой незащищенной и изысканной открытостью. Выбритый лобок! Грудь Сильфиды была небольшой, похожей на груди своих юниц: маленький розоватые соски торчали, словно спелая земляника. Возле ее ног сидели две обнаженные девушки. Одну из них я узнал. Это была Леночка Морозова. Сильфида, закусив нижнюю губу, делала тихие, но короткие распоряжения. Маленькие ладони другой, незнакомой девицы, гладили нежную грудь хозяйки, а Леночка, распластавшись перед ногами Дарьи Наумовны, остреньким языком ласкала розовую горошину ее клитора. Потом девицы менялись местами. В руках Леночки откуда-то появился деревянный фаллос, и она с наслаждением загнала его в узкую норку инспектрисы… Сильфида громко закричала, почти зарычала, тонкие пальцы вцепились в полосатую шкуру тигра.

– Сильнее, противная девчонка, – хрипела она. – Так еще…

– Мадам, вам не будет больно? – пролепетала Леночка.

– Нет, маленькая дрянь, мне будет много лучше, если ты воткнешь в меня что-нибудь потолще. Скорее же. Так… А ты, Катюша, будь поживее с язычком.

За всю свою жизнь я не встречал женщин, чья разрядка была бы столь яркой и бурной, что случилась у Дарьи Наумовны: она кусалась, стонала, царапалась и извивалась, подобно змее. В конце этого необычного представления она даже обмочилась. Я это понял по ее чуть оконфуженному выражению лица и тихому приказу подать полотенце. А может, все дело в том, что я сходился лишь с женщинами очень юными, не знающими толк в любовных соитиях настолько, насколько знала его многоопытная хозяйка дома.

Спустя время Сильфида наслаждалась видением распахнутой плоти своих учениц. Она заставила их растягивать половые губы и ласкать друг дружку столь дерзко и причудливо, что я, глядя на все их извращенные вольности, возбудился так, что не мог сдвинуться с места. И хоть за порогом ее комнаты густел влажный полумрак, Дарья Наумовна будто догадалась о том, что я рядом и наблюдаю за этой потрясающей сценой.

– Зайди сюда, Родион, и возьми еще раз любую. Я знаю, что твой приап снова рвется в бой, – вдруг обронила она, глядя в темноту. – Только уговор: ты войдешь в девицу сзади. Займись с ней содомией…

Признаюсь, я иногда любил входить своим пытливым другом в узкие задние норки юных развратниц. Но делал это нечасто, ибо девицы хныкали от боли, мне приходилось их долго уговаривать. Смею заметить, что я имел дело со столь юными особами, чьё природное место услады моего старого друга еще хранит всю сочность и узость врат, что я и не проявлял чудеса мужской настойчивости.

Не буду вас нагружать излишними деталями. Они постыдны, хоть и волнительны. По распоряжению Сильфиды, я занялся содомией с Леночкой. Её роскошные, прохладные на ощупь ягодицы так располагали к этому действу. Леночка вскрикнула вначале, но довольно быстро подчинилась мне и даже вошла во вкус. Более того, она кончила так бурно, как никогда ранее… Она лежала вся раскрасневшаяся, прямо на шкуре тигра, а хозяйка гладила ее по упругим грудям, удовлетворенно приговаривая: «Хорошая девочка. Очень хорошая и послушная девочка. Теперь я знаю, как тебе доставлять удовольствие…»

Сказать, что меня возбудила эта история, это не сказать ничего. Я был очарован этой дерзкой оргией.

Добавлю что, сколько усердия Дарья Наумовна проявляла в соблазнении девиц по ночам, столько же усердия, связанного с образованием своих подопечных она проявляла в дневные часы. Девочки продолжали учиться на дому, ибо весной им предстояли экзамены. И они их выдерживали, не хуже других учениц. И если какая-то из девиц вела себя несносно, или не выучила урок, то Дарья Наумовна, не особо церемонясь, применяла к ней и более жестокие методы воспитания. Целым ритуалом, пользовавшимся огромным спросом у хозяйки, была элементарная порка своих пансионерок.

Совсем незаметно пролетело еще пару месяцев, наступила снежная зима. Парк и прилегающий к нему пруд, все деревья и кусты оделись в белые наряды. Зима выдалась щедрой на снегопады. Институтки готовились к встрече Рождества. Близились и Рождественские вакации. Дети все чаще шалили во дворе: играли в снежки, катались на коньках и санках. Я любил иногда прогуляться по заснеженным аллеям парка. Навстречу мне попадались юные курсистки с розовыми от мороза щечками и сияющими глазами. В неформальной обстановке они жеманились, хихикали, и перешептывались, глядя на меня взорами, полными женского кокетства. В такие минуты мою душу снова и снова терзали противоречивые чувства. Начинало казаться, что и эти невинные создания также порочны, как и их подруги с первого курса, коих волей судьбы занесло в сети к коварной Дарье Наумовне. Я с ужасом думал и о том, что господь может послать нашей милой компании гедонистов внезапное и от того сокрушительное разоблачение. А за ним и возмездие. Во мне хоть и слабо, но звучал глас совести. Но я спешил заглушить его въедливый и нудный баритон: «Сильфида богата и влиятельна. Разве она позволит упасть хоть маленькой тени на свою безупречную репутацию? В нашем мире деньги и связи решают все. Чего тогда и мне бояться?» Через минуту я уже насвистывал модную мелодию и улыбался своим воспитанницам широкой и доброжелательной улыбкой, улыбкой заботливого, всепонимающего и благонадежного наставника.

В училище шли приготовления к елке и карнавалу. Девочки делали елочные игрушки из разноцветной бумаги и конфетти, шили в мастерских карнавальные костюмы, делали маски из папье-маше.

Однажды я заглянул в класс художественных работ и от души полюбовался целой выставкой карнавальных масок. Здесь были маски животных: козла, коровы, собаки, петуха, и даже свиньи, а также карнавальные маски героев сказок и былин.

– Вам нравится? – услышал я за спиной знакомый голосок.

Я обернулся: передо мной стояла Сильфида и нежно улыбалась.

– О, несомненно, – ответил я, и как всегда мой взгляд таил целый сонм эмоций: от прямого восхищения моей подругой и покровительницей, делящей со мной ночи необузданных страстей, до заговорщической улыбки, ищущей намек на все то, что еще может состояться в стенах ее великолепного и свободного дома.

О, не подумайте, господа, я не сошел с ума. Такими взглядами мы обменивались лишь в те минуты, когда рядом не было ни одной живой души – в узком коридоре, на лестнице, или в пустой аудитории. В обратном случае я смотрел на мою покровительницу взглядом, полным иного содержания: уважения, кроткой послушности и соблюдения легкой субординации – как учитель на инспектрису и племянницу Maman.

В свободной обстановке собственного дома Сильфида и сама неоднократно называла меня своей покровительницей, доверяла мне секреты и тайны, делилась мнением о членах педагогического и попечительского советов, вышучивая каждого. Особенно любила посмеяться над Черновым и моей вовлеченностью в написание диссертации. Но мне самому эта увлеченность не казалась шуточной. Я готов был высмеять любого преподавателя, легко посплетничать о классных дамах, пепиньерках, и даже по-доброму спародировать строгость и манерность самой княгини, но я был до ужаса серьезен в отношении собственного труда, который казался мне настолько значительным и совершенным, что у меня всякий раз перехватывало дыхание, когда я вновь и вновь садился за свои рукописи и заметки. Я жил и дышал этой научной работой. Мне казалось тогда, что ни одна моя служба на поприще образования ни была столь успешна и увлекательна во всех отношениях. Днем я занимался наукой и образованием. А ночами… Ах, впрочем, вы все знаете. Я снова отвлекся…

– Родион Николаевич, – Сильфида отвела меня в сторону. – Через два дня состоится детский карнавал. После него часть учениц разъедется на каникулы к родственникам, часть сирот, как всегда, останется здесь. В рождественскую неделю княгиня дает и нам, преподавателям, небольшой отдых. И вот я хотела бы…

– Да? Я весь во внимании, Дарья Наумовна, – я галантно поклонился и едва заметно прикоснулся губами к маленькой ручке.

– Ах, вы несносны, – вспыхнула она и игриво одернула руку. – Не целуйте мне руки. Здесь принято целовать ручку только у Maman.

– Ваши шаловливые ручки пахнут розами и лилиями, – прошептал я.

– Дорогой мой, я не договорила. Через день после детского праздника я жду вас у себя. В моем доме состоится рождественский карнавал, праздничный обед и… в конце праздника всех моих достопочтенных гостей ждет необыкновенный сюрприз. Приходите…

– Буду непременно, – ответил я и посмотрел на Дарью Наумовну дерзким и страстным взором.

Я все также много работал в эти дни. В ночь перед самым Рождеством мне приснился ужасный кошмар: я увидел себя привязанным к больничной кровати, а вокруг меня хрюкали и рычали полулюди-полузвери в карнавальных масках. Я проснулся в поту, выпил стакан воды и забыл об этом страшном сне.

Пришло и само Рождество и Сочельник. А надобно сказать, что бедные сиротки, в отличие от нас с Дарьей Наумовной, любивших обильные и изысканные трапезы и возлияния по вечерам, держали пост и до первой звезды отказывались от всяческой еды. В это день я вместе со всеми воспитанницами любовался нарядной елью, свечами, фигурками Марии и младенца Иисуса, самодельными яслями. Мы долго молились в маленькой и на удивление обшарпанной, давно не крашеной церкви, стоящей в глубине старинного сада. Я посматривал на склоненные, повязанные белыми платочками головки сирот. И тихое умиление сходило мне в душу, на глазах проступали слезы. Но в этот самый момент меня, словно трезвое озарение, поразила внезапная мысль: отчего во время ежедневных молитв (которые я и сам посещал не каждый день) и во время праздников я ни разу не встретил в местном храме, ни инспектрису Дарью Наумовну, ни инспектора Чернова. Это обстоятельство показалось мне настолько странным, что я внезапно закашлялся, чихнул, и тем самым задул с дюжину свечей, стоящих возле иконы.

Прошел рождественский карнавал и детский концерт. Я заглянул в актовый зал лишь на четверть часа, полюбовался пестрыми костюмами и карнавальными масками девочек. Под руководством классных дам и пепиньерок девочки водили дружный и слаженный хоровод, играли в «ручеек». А после мои ученицы обступили меня, но за масками я не узнал их лиц. Отчего-то, именно тогда, эти самые маски мне показались настолько неприятными и почти зловещими, что я поспешил уйти. Я буквально сбежал к себе в комнату. Мне не хотелось терять драгоценное время. Я снова сел за свой научный труд. В кропотливой, но упоительной работе незаметно промелькнули сутки. Меня никто не тревожил. В коридорах было непривычно тихо. Я тогда подумал, что, видимо, большая часть учениц разъехалась по родственникам и знакомым. Я наслаждался полной тишиной. Я забывал даже об еде, заваривая лишь чай и перекусывая сухарями и печеньем. Очнулся я лишь тогда, когда вспомнил, что Сильфида ждет меня на своем карнавале. «Пожалуй, довольно. Надо и меру знать, дорогой мой Родион, – сказал я сам себе важным тоном. – Эдак вы ни одну работу напишите, а целых две! – я рассмеялся и отложил тетради. – Интересно, что за публика будет там?»

Дело в том, что бывая у Дарьи Наумовны довольно часто, я лишь пару раз столкнулся с какими-то важными персонами во фраках. Но вокруг нас висел полумрак коридоров, а сии мужи, по-видимому, хотели оставаться инкогнито: мы лишь вежливо раскланялись при встрече. Плотные цилиндры бросали столь густую тень на серьезные и молчаливые лица, что невозможно было не только узнать, кто перед тобой, но даже разглядеть хоть какую-то часть лица неизвестного гостя. Сама Дарья Наумовна неохотно удовлетворяла мой интерес, касающийся всех ее посетителей. Да у нас и времени не было, обсуждать чины и знатные фамилии ее знакомых.

Я надел свой лучший фрак и к семи вечера уже входил в горящий тысячью свечей и разукрашенный еловыми ветками дом инспектрисы. В центральном зале играла музыка – небольшой оркестр музыкантов исполнял вальс. Вся разнаряженная публика: дамы в роскошных вечерних туалетах и господа во фраках, либо новеньких военных и чиновничьих мундирах, кружилась на зеркале начищенного паркета. Всюду стояли вазоны со свежими цветами. В правом углу, недалеко от оркестра, возвышалась великолепная рождественская ель, украшенная разноцветными китайскими стеклянными шарами, фонариками и мишурой.

Но главным было другое: лица гостей скрывали новогодние маски. О, это были маски, изготовленные моими ученицами. Я узнал многие из них. По-видимому, хозяйка дома, не мудрствуя лукаво, воспользовалась работами своих подопечных. Мне самому швейцар на входе выдал маску круторого козла с бородкой из мочалки.

– Господин Травин, хозяйка дома не велела входить в зал с открытым лицом, – важно поведал мне седовласый страж. – Наденьте, пожалуйста, эту маску.

– Голубчик, а нет ли там других? – смущенно произнес я. – Поищи, может, осталась маска Ильи Муромца, или на худой конец, Черномора?

– Никак нет-с, – ответствовал швейцар. – Осталась только маска русалки и ваша-с. Дарья Наумовна подписала: кому, какие надобно-с надеть.

«Отлично! – подумал я с легким раздражением. – Неужто иной роли у меня нет? Только как быть козлом?»

Но мне не дали слишком долго обижаться. Ко мне подлетела сама Сильфида. На ней было надето белое платье царевны Лебеди, с длинными рукавами и короной на голове. Ее прекрасное лицо закрывала узенькая маска, обсыпанная россыпью бриллиантов и мелкими бирюзовыми перышками райских птиц. Я невольно залюбовался на нее, и чуть не растянулся на скользком паркете.

– Родиоша, как тебе идет эта маска, – смеялась она. – Такие рога! Я нарекаю тебя… «козлом отпущения»! Да будет так! – она радовалась собственной, ловко придуманной шутке, от которой мне отчего-то стало не по себе. Мне казалось, что весь зал хохочет вместе с ней. Музыка сливалась с громким ржанием и улюлюканьем гостей.

Потом смех умолк, и рождественский бал потек своей обычной чередой. После танцев последовал роскошный ужин. Для этого был подготовлен соседний зал вместительного и диковинного дома Дарьи Наумовны. По правде говоря, я недоумевал, откуда в восточной стороне ее роскошного особняка взялись столь огромные помещения, напоминающие по размаху императорские бальные залы. По крайней мере, ранее я их не видел. Мне казалось, что ранее там находился обычный коридор с рядом комнат и будуаров. Неужто ее дом мог менять свое внутреннее устройство? Это обстоятельство вызывало у меня не просто удивление, а приступы легкого головокружения. Мне мерещилось, что я нахожусь не в доме, а в каком-то хитроумном механизме, части коего, не только могут менять свое первоначальное положение, но увеличиваться или уменьшаться…

Итак, об ужине. Стол, конечно, был великолепен: шампанское лилось рекой, а щегольски одетые официанты не успевали подносить блюда с диковинными яствами. Но, вот в чем странность: по предварительному ли сговору или капризу хозяйки дома, ни один из участников этого ужина так и не снял с лица своей маски. Каждый из гостей лишь сдвинул ее так, чтобы открылся рот для еды и питья. Таким образом, все гости оставались друг для друга инкогнито. Мне тоже пришлось оставаться в маске ненавистного козла. Капли пота сбегали на воротник моего фрака, но я продолжал вместе со всеми эту странную игру.

За столом слышался дамский смех, журчал мужской баритон и даже бас. Но вместе с человеческими голосами мне явственно слышались лошадиное ржание, петушиные крики, похрюкивания, рык медведя, стоны каких-то птиц, мычание. Очевидно, господа решили поиграть в зверинец.

«Воля ваша, дурачьтесь и резвитесь, но мекать по козлиному я не стану».

В разгаре шумной трапезы все услышали три громких хлопка и посмотрели в ту сторону, откуда доносились эти звуки. Противоположная стена огромного зала вдруг превратилась в широкую мраморную лестницу. Я готов поклясться, что еще пару минут назад там была золоченая стена, возле которой стояли пузатые вазоны с розами и висели витые жирандоли, каждая по сорок свечей. И вот теперь, там находилась гигантская лестница. На верхних ступенях стояла Дарья Наумовна.

Она успела переодеться. На голове отсутствовала корона, испарился и костюм царевны-лебеди. Дарья Наумовна надела… свое обычное, темное синее, форменное платье инспектрисы. Она слетела вниз по ступенькам.

– Господа, пришелся ли вам по вкусу мой праздник?

– Charmant! Да! Да, несравненная! – послышалось со всех сторон.

– Ну а теперь, если вы сыты и пьяны, мои дорогие, то я готова вам продемонстрировать свой сюрприз. Следуйте за мной, господа!

Гости встали. Молча и чуть торжественно они проследовали вслед за хозяйкой. Она повела нас в тот зал, где еще недавно играл оркестр и вальсировали пары. Теперь этот зал был переоборудован иначе. Вокруг царил легкий полумрак, сгущающийся по углам в кромешную антрацитовую тьму. В этой темноте мои глаза различили бархатные зрительные кресла, расставленные в два ряда. Середина зала тоже почти не просматривалась, но там шло какое-то легкое шевеление – так бывает всякий раз в театре, когда в темном зале едва просматриваются готовые к спектаклю декорации. И кто-то из работников сцены пробегает мимо, чтобы поправить картонное дерево.

Все гости расселись по местам. Они все также не снимали своих масок. По залу прокатился легкий шепот, слышались смешки, покашливание… Дамы обмахивались страусиными веерами. Мне досталось кресло во втором ряду, возле выхода. Наконец все смолкло, раздалась барабанная дробь! И центр зала в один миг осветило множество газовых софитов и фонарей.

И что же, господа, я увидел? В центре стоял довольно приличный помост, или, если угодно, некое подобие деревянной сцены. А сцена эта выглядела, словно обычный учебный класс. Здесь стояли ученические пюпитры в три ряда. Напротив каждого из них, на скамейке, сидела ученица. Все они были одеты в обычные, темно-зеленые, камлотовые платья и белые передники с пелеринами. На вид это был выпускной класс. Потому что все до одной ученицы было взрослые и довольно развитые девицы. Так как софиты горели очень ярко, я живо узнал многих из них. Здесь была и Леночка Морозова и Юлия Гурвич, и еще с десяток знакомых и незнакомых мне девиц. Все они сидели, опустив премилые мордашки, сложив руки перед собой. Часть учениц что-то старательно выводила в тетрадях заточенными перышками. Все они олицетворяли собой саму скромность и радение.

Напротив пюпитров, на небольшом возвышении, стоял стол учителя. За ним сидел крупный мужчина. С моего места был виден лишь его массивный темный затылок, начало смуглой щеки, курчавый бакенбард. Одет он был в учительский сюртук. Лицо этого человека плотно закрывала маска бурого медведя. Да и сам он был высок и массивен. Отчего-то он напомнил мне Чернова.

Справа от его стола располагался стол классной дамы. Это была сухопарая женщина, одетая в синее платье. На лице ее красовалась маска речной цапли.

«Отлично, господа, вы все продолжаете свои мистификации, – подумал я. – И только бедные ученицы у вас везде и всюду находятся публично».

Но как я ошибался! Эти бедные кукольные мордашки, пансионерки тайного борделя Дарьи Наумовны, не просто оказались на виду у достопочтенных гостей, но я скажу более: каждую из них в тот вечер ждал не просто позор, но тяжкое испытание. А может, я ошибаюсь, и дальнейшее гнусное действо не вызывало в них ни малейшего стыда, а слезы их были не более, чем театральная постановка. Но обо всем по порядку.

Все гости, как я уже упомянул, оказались сидящими вокруг деревянной сцены. А на сцене шел обычный урок. Это был урок русского языка. Учитель вызвал к доске отвечать одну из девиц.

– Mademoiselle Хитрова, соблаговолите мне рассказать все падежи русского языка, – голос учителя вновь показался мне знакомым. Невероятно, но в нем я более явственно уловил черновские интонации.

К доске вышла светленькая и голубоглазая девушка. Ранее я не встречал ее у Сильфиды. Она была новенькая. Девочка покраснела, словно маков цвет. И начала мучительно морщить лобик, пытаясь вспомнить урок.

– Ну-с, отчего вы молчите? – строго спросил учитель. – Вы учили урок?

– Да, господин, учитель, – пролепетала блондинка.

– Ну, так и отвечайте, как положено.

Девушка снова замолчала. Было видно, что она не знает падежей. Одна из учениц попыталась ей подсказать. Но учитель строго одернул ее и вынес вердикт.

– Mademoiselle Хитрова, я ставлю вам единицу. Но это еще не все. За вашу лень и нерадивость вы будете примерно наказаны. Наказана будет также и ваша подруга Петрова.

– За что, господин учитель? – послышался жалобный голосок с первого ряда.

– За вашу дерзость, mademoiselle. Вы посмели подсказать лентяйке, а стало быть, разделите сие наказание со своей подругой.

– Простите меня, господин учитель. Только не надо наказывать! Я выучу урок.

– И меня не надо. Я не подсказывала…

Обе девицы принялись хныкать. Но учитель был неумолим. Обычно, в подобных случаях самые строгие из учителей ставят нерадивых учениц возле доски, со снятыми передниками. Но в этом адском спектакле дела обстояли много иначе…

В этот спор вдруг вмешалась сама хозяйка дома: инспектриса Дарья Наумовна. Она решительно взлетела на сцену и произнесла примерно следующее:

– Как смеешь, ты, негодница, спорить с учителем?

Сильфида повернула голову к классной даме, сидящей за боковым столом.

– Я попрошу вас, госпожа N.N., принести скамью для наказаний и розги, – ее тонкая ладонь выпрямилась в указательном жесте.

– Фсе бутет сделано, госпожа, – кивнула головой сухопарая классная дама в маске цапли: ее красный клюв почти уткнулся ей в тощую грудь.

Этот голос мне тоже показался очень знакомым. И главное акцент! Нет, не было сомнений: роль классной дамы играла немка Луиза Карловна. Да, да, именно та немка, которая в самый первый день пыталась втолковать мне несомненные преимущества холодных процедур и наказаний розгами.

Откуда из-за бархатной портьеры, исполняющей роль кулисы, две ученицы вынесли деревянную скамью и ведро со снопом размоченных розог.

– Снимайте с себя обувь, чулки, белье и панталоны, – холодно приказала Дарья Наумовна дрожащим от страха ученицам.

Они обе, словно по команде, бросились к ней в ноги и принялись обсыпать поцелуями руки своей госпожи.

– О, простите нас! – кричали они довольно громко. Пожалуй, слишком громко для театральной сцены.

По залу прошел легкий шепот. Я просто кожей ощутил на себе общее волнение. Мне показалось даже, что я слышу взволнованное дыхание и стук десятков сердец, возбужденных гостей.

– Раздеть их! – крикнул какой-то пожилой и полный господин из второго ряда. На нем была надета маска какого-то степного хорька.

– Да, да! – с воодушевлением вторила ему дама в бордовом платье, отделанном соболями. Ее голова, увенчанная маской серой мыши, отчего-то затряслась, словно в лихорадке.

– Терпение, мои дорогие, терпение. Все впереди, – Сильфида просияла своей улыбкой, глядя в густую темноту зала.

Девицы на сцене принялись медленно развязывать тесемки на туфлях.

– Вы можете быть живее? Вы заставляете нашу публику ждать, – прикрикнула на них Дарья Наумовна. – Я попрошу классную даму вам помочь.

«Цапля» с радостью, будто собака, которой дали команду «ату», набросилась на девиц и принялась сдергивать с них чулки и снимать панталоны. Блондинка Хитрова неожиданно вцепилась в панталоны, не желая обнажаться. На помощь к цапле подошел и сам учитель – высокий темноволосый мужчина, в маске медведя. Когда он вышел из-за стола, я четко понял, что мои подозрения не были ошибочны: учителя играл сам Чернов! Мой научный руководитель… О, господи!

Вдвоем они, не спеша, раздели девиц ниже пояса – рядом со скамейкой валялись жалкие девичьи пожитки: чулки, панталоны, корсеты и нижние юбки. Мелькнули полные белокожие, словно слепленные из алебастра зады, треугольники темных волос, полные ляжки. У меня застучало в висках. Я чувствовал, как замерли зрители. Первой наказывали блондинку. Луиза Карловна с помощью Чернова и двух пепиньерок привязали бедную, провинившуюся институтку к широкой скамье. В том, что в этом гнусном спектакле, кроме Сильфиды и учениц, принимали участие именно немка Луиза Карловна и Петр Поликарпович, у меня уже не было сомнения. От усердия и пыхтения маски на них постоянно съезжали в сторону, и лично для меня эти бездарные актеришки перестали уже быть инкогнито.

А что же девицы? О, это отдельный рассказ. Повторюсь: первой наказывали блондинку. Ей было велено с помощью угроз и силы, задрать повыше платье и показать зрителям всю свою обнаженную красоту. Затем ее уложили животом на широкую скамью и развели ноги в стороны. Луиза Карловна привязала ей руки и ноги таким образом, что бедняжка не могла ими шевелить, а камлотовый подол темно-зеленого платья был задран на голову. Ее распластали по скамье так, что кроме сжатых от страха, полных ягодиц, зрителям была видна темная ложбинка курчавых волос, прикрывающих девичий трепетный бутон.

Затем последовала и сама порка. Чернов сидел теперь у девицы в голове и крепкими руками держал ее за тонкую шейку, а Луиза Карловна наносила бедняжке хлесткие удары, часть которых она умудрялась прилепить аккурат по промежности. Девица кричала и стонала, плакала и дергалась всем телом: но крепкие веревки впивались ей в руки и ноги, а коварный учитель в это время гладил ее по голове и вытирал платком слезы. Через минуту экзекуции белокожий зад Хитровой покрылся багровыми полосами.

Я слышал, как нервно дышит публика. Казалось, что вместе с ее тяжелым дыханием дышат и колышутся стены. Да, стены отчего-то стали вибрировать в такт каждому свистящему удару.

Девочку пороли до тех пор, пока она не издала звук иного толка. Мне показалось, что это был крик неописуемого экстаза. Она вся обмякла, словно потеряла сознание. Ее тут же отвязали. И увели под руки, словно пьяную. Она прятала лицо и часто моргала опухшими от слез глазами. На освободившуюся скамью теперь поместили ее подругу. С «подсказчицей» все повторилось тоже, что и с первой, не выучившей урок ученицей. Те же веревки, та же порка. И реакция возбужденной публики. Краем глаза я уловил, как один из гостей, высокий шатен в форме офицера и маске кота, откинувшись в кресле, совершал характерные движения в собственном паху. О, вы, догадываетесь, господа, чем он мог заниматься в полнейшей темноте, раззадоренный этими похотливыми сценами. Тоже самое делали и несколько дам: «лиса», «овца» и «золотая рыбка». Их пышные юбки были чуточку задраны, а руки…

Но этого устроителям показалось мало. После порки они заставили девиц встать возле доски, перед зрителями, задрав кверху подолы камлотовых платьиц, дабы все могли лицезреть их потрясающие юные прелести, разукрашенные багровыми полосами. Ученицы, потупив от стыда головки и зажмурив глаза, послушно выполняли сей изуверский приказ.

Чернов к тому времени задрал уже маску медведя повыше на голову, его разгоряченный взор искал следующую жертву. Ей стала пухленькая шатенка с длиной косой. Она, в отличие от mademoiselle Хитровой, падежи таки рассказала без запинки. Но коварному инспектору этого было мало. Он задавал ей кучу дополнительных вопросов до тех пор, пока она не ошиблась. Её тоже подвергли экзекуции, как и двух предыдущих учениц. С той только разницей, что ноги ей раздвигали еще шире, и сраму во всем было еще более. Затем ее послали стоять все также, к доске, задрав платье выше налитых грудей.

Толпа, насытившись и этим зрелищем, требовала раздеть всех остальных учениц. Что, как вы уже верно догадываетесь, и было сделано устроителями спектакля с превеликим удовольствием.

Меня терзали противоположные чувства: с одной стороны, я испытал огромной силы возбуждение – ибо мой приап стоял, подобно Александрийскому столпу… Вдохновение толпы еще более подливало масла в огонь этой публичной оргии. С другой стороны, приходили и мысли о том, насколько низки нравы лучших из лучших представителей этого города. Они напомнили мне праздную толпу пьяных римлян на декабрьских сатурналиях.

К концу зрелища все зрители вскочили с мест. Я видел, что несколько из них уже дергали девиц за груди, шарили по лобкам. Еще минута, и весь зал бы перешел в одну, неуправляемую оргию.

Откуда-то сверху, будто с высокого потолка, раздались три громких хлопка.

– Представление окончено, господа! – крикнула Сильфида. – Я прошу вас занять свои места!

Возбужденная толпа зашумела недовольным гулом. Было видно, что никто не желает усмирять свою, не на шутку разыгравшуюся похоть.

– О, успокойтесь, мои дорогие! Сейчас вы получите свои трофеи. Их довольно у меня. Кто пожелает, получит сразу по два, – она коварно усмехнулась.

– Да, мы желаем! Дай их нам, несравненная! – понеслось отовсюду.

«Бедные девицы, – подумал я. – Похоже, сегодня их изнасилуют не единожды».

Ах, господа, я не буду пересказывать все подробности. Скажу лишь одно. Со сцены убрали все пюпитры и скамейки, испарился и стол учителя, учебники, тетради и прочие атрибуты урока русского языка. Затем на сцену, словно на помост, ввели вереницу все тех же девушек, только теперь они были обнажены полностью. Сильфида командовала всем парадом.

– Господа, сейчас мы с вами проведем аукцион, на котором вы купите себе ночь с понравившейся вам девушкой, – торжественно произнесла она. – Деньги, вырученные с этого аукциона, как всегда, пойдут на благотворительность. Поможем рублем бедным сироткам, – после этих слов она лукаво хмыкнула.

Ну а далее пошел сам аукцион. В нем ей помогала немка Луиза Карловна. Она уже не скрывала своего лица под маской цапли. Белесые глаза немки полыхали льдистым огнем, сухие костяшки пальцев сжимали шестиконечную плеть. Она использовала каждый случай, дабы показать свою власть перед обнаженными бедняжками. Я слышал свистящие удары и жалобные всхлипывания.

Сильфида восседала за высоким столом. В ее руках был деревянный молоток и медный гонг. А далее на подиум выводили обнаженную девушку. Сильфида расхваливала ее стать и фигуру. Луиза Карловна подходила к девушке и заставляла ее открывать рот, показывать зубы, наклоняться, вставать в похотливые позы. Она не упускала удобного момента, чтобы засунуть свои острые пальцы туда, где их никто не ждал, или пребольно выкрутить соски очередной бедняжке.

За девицу назначалась немалая цена, но гости, как правило, давали цену много выше. И девушка под аплодисменты и бравые окрики гостей, уходила «с молотка». Ее провожала Луиза Карловна до дверей комнаты, где она должна была провести всю долгую январскую ночь с новым господином или госпожой. Причем дамы проявляли не меньше интереса и упорства в покупке пансионерок. «Серая мышь» в бордовом платье, отороченном соболями, умудрилась купить сразу трех девушек. На что ей бурно попеняли остальные участники аукциона. Но их возмущенные возгласы урезонила Дарья Наумовна.

– Не ссорьтесь, господа! Девушек хватит на всех. Здесь выставлены не все мои воспитанницы. У меня всегда есть в запасе десятка два, три девиц. Часть из них являются девственницами. Но цена на них будет намного выше.

Гости одобрительно загудели. «С молотка» ушла и Леночка Морозова, и Юлия Гурвич и Хитрова Ирэн. И многие другие.

Потом привели девственниц.

Что было дальше? О, я не могу более рассказывать. При воспоминаниях о том вечере, у меня начинает сжиматься горло. Я помню, что тоже впопыхах и общей неразберихе купил себе смуглую девушку, внешне похожую на гречанку. Луиза Карловна торжественно препроводила меня в отдельный будуар и оставила там наедине с девицей.

Забыл сказать, что в том месте, где еще недавно находился обеденный зал, теперь снова шел длинный коридор, с вереницей отдельных будуаров, в которых и разместились все гости этого странного дома.

И вот я остался наедине с гречанкой. Это была довольно миловидная девушка с темными волосами, заплетенными в толстую и длинную косу. Как вы уже поняли, она была полностью обнажена на прошедшем аукционе, и я мог свободно рассмотреть все детали ее фигуры. Она была невысока ростом, скорее коренаста. Миндалевидные, чуть выпуклые глаза с расширенными от похоти и ужаса зрачками и бархатными ресницами, казались очень влажными. А может, она плакала. Пухлые губы, смуглая кожа, и маленькая, очень маленькая, нежная грудь обещали много приятных и волнительных моментов. Да, девушка выглядела очень соблазнительно. Ее не портил даже чуть резковатый, греческий профиль. Узкие лодыжки, почти детские ступни… Я понял, что сейчас наброшусь на нее, словно голодный лев.

– Господин учитель, отпустите меня! – вдруг выпалила она против всяких правил.

Ее маленькая ладошка потянула на себя шелковую простыню – девушка прикрылась ей, словно щитом.

«Откуда она знает, что я учитель? – с тревогой подумал я. – Мы ведь не знакомы. Она ни разу не была на моих занятиях. Я вообще не знаю, числится ли она в списках училища».

Неожиданно девушка начала что-то выкрикивать мне в лицо на родном языке, и упреки эти были полны негодования. Смуглое личико скривилось от плача. А я? На меня отчего-то напало полное равнодушие, я понял, что более всего мне хочется сейчас уснуть. Я не желал с ней спать, мне вообще не хотелось ее трогать. Меня затошнило, ноги подкосились, и я плюхнулся в кресло и закрыл глаза. Девушка перестала кричать. Она лишь жалобно и протяжно всхлипывала. Внезапно ее одолел приступ икоты. Я открыл глаза и осмотрелся в поисках сосуда с водой. На маленьком прикроватном столике стояла лишь бутылка какого-то красного вина и ваза, полная фруктов, рядом на полу лежала плетеная корзина, полная разномастных бутылок.

Я нагнулся и достал одну из них. Это была бутылка рейнвейна. С трудом я открыл ее, хлебнул сам, и протянул девице.

– На, попей, – устало сказал я.

Девушка отхлебнула вина, но принялась икать еще сильнее. От досады она снова заплакала.

– Посиди здесь, я принесу тебе воды.

Я покинул комнату. Ноги сами несли меня по темному узкому коридору. Я намеревался разыскать официанта и попросить у него простой воды для маленькой гречанки. Но когда я вернулся в зал, где еще недавно шел аукцион, зал полный бесноватыми и похотливыми гостями, то он оказался абсолютно пустым. Мало того, было такое ощущение, что в нем уже поработали радивые горничные и официанты – не было ни сцены, ни помоста, ни зрительных стульев. Вообще ничего. Зал казался неимоверно огромным и пустым. Пустым до жути. Лишь канделябры в сотню свечей освещали его так, что рождественская ночь за окнами выглядела подобно летнему дню. Собственные шаги казались мне такими гулкими, что я зажал уши. Господа, мне стало не по себе. Какой-то липкий страх посетил мою душу. Мне казалось, что позади меня кто-то стоит и дышит мне в затылок.

Вы спросите: куда же подевались все гости и сама хозяйка? В тот момент я тоже думал об этом. Ведь прошло слишком мало времени, чтобы все успели разойтись по комнатам. Все было слишком странно. Я захотел пересечь зал и потихоньку улизнуть к выходу. Но тут же приключилась иная, скверная метаморфоза: зал будто удлинился до невозможных пределов. Я делал несколько шагов вперед, но оставался лишь в начале пути. Я даже ускорил шаги и побежал. Но моя поспешность произвела обратный эффект – противоположная дверь отдалилась на такое расстояние, что виделась теперь подобно маленькой точке. Я долго не мог понять: сон ли это или явь? Мне ничего не оставалось, как вернуться назад, к тому коридору, откуда я вышел. Я заглянул в свою комнату, которую совсем недавно покинул. Она была пуста. Маленькая гречанка сбежала от меня.

«Ну и пусть! – подумал я. – Наверное, это к лучшему. Я сильно устал»

Меня снова потянуло в кресло, и я выпил вина. Через полчаса я опустошил уже две бутылки рейнвейна и довольно прилично захмелел.

«Я впервые не исполнил свой мужской долг. Маленькая гречанка сбежала от меня. Интересно, а где же Сильфида и остальные гости? Неужели все развратничают в своих комнатах?»

Я тихонечко вышел из будуара и прошелся по коридору. Здесь также висела звенящая тишина. «Не могли же они все куда-то пропасть? – рассеянно думал я. – А где же Чернов? И немка? В каких комнатах они терзают свои невинные жертвы? И почему так тихо? Где все?»

Я вспомнил, как в общей вакханалии Луиза Карловна лишила одну из девушек невинности прямо на помосте. Она заставила ее сесть на край стола и развести широко ноги. В ее чрево вонзилась рукоять шестиконечной плетки. Девушка вскрикнула и лишилась чувств, а «жертвенный алтарь» окропили пухлые капли крови. При виде этой крови вся публика будто окончательно сошла с ума. Чернов, мой научный руководитель, осатанев от похоти, тащил за руки двух, купленных им девственниц. В какой-то момент он брякнулся об пол и, встав на четвереньки, изобразил из себя настоящего медведя, рыкнув столь злобно и раскатисто, что дамы завизжали от страха. Почудилось даже, что его черный фрак покрылся шерстью и стал отливать бурым цветом. Луиза Карловна, Дарья Наумовна, Чернов и остальные гости походили в тот момент на тех животных и сказочных персонажей, чьи маски они представляли. И все эти животные рвали когтями свою добычу. Я услышал сопение огромного хорька, на мою ногу наступила огромная, в человеческий рост белка, золотая рыбка плеснула мощным хвостом и ускользнула в противоположную часть помоста. Здесь бегали волки, куницы, дикие вонючие кабаны, рыси, лягушки…

Вы спросите: может, это был сон? И я не смогу вам дать определенного ответа: что за наваждение меня посетило в тот вечер. Да что там, в тот. Все мое пребывание в сиротском училище и было одним сплошным наваждением… Но я отвлекся…

Звериный облик гостей, равно как и их маски растаяли, словно снег, унося с собой запахи и краски дикого леса. На смену этим образам вернулись человеческие лики и тела. Но какие! Как мерзко и нелепо они выглядели. Гости свистели, сопели, кричали, прыгали и обнажались много раньше, чем попадали в отведенные им комнаты. Перед моими глазами мелькали перезрелые прелести толстозадых и немолодых дам, эрегированные члены гостей мужского пола. Вся эта обнаженная и липкая масса слилась в один жирный, колышущийся ком. Он катился от сцены, загребая с собой все новые тела, и распадался на куски возле дверей узкого коридора. От воспоминаний меня снова замутило. Я вернулся в комнату и опрокинул в себя залпом еще одну бутылку вина. По вкусу это оказалась мадера.

Господа, я сильно опьянел в ту ночь. Настолько сильно, что вторично очнулся лишь на кровати. Очнулся я от того, что невыносимо жарко стало лицу. Я поднес руку ко лбу. Пальцы ощутили что-то шерстяное. Я вскочил. Вся моя голова была покрыта жесткими волосами.

«Нет, этого не может быть! – лихорадочно думал я. – Это, верно, маска приклеилась к щекам и лбу».

Мой взгляд обнаружил на противоположной от кровати стене круглое зеркало в бронзовой оправе. Рядом с ним стоял витой подсвечник. Я заглянул в мутную гладь зеркала и закричал от ужаса. На меня из рамы смотрел самый настоящий козел с глупой, лупоглазой мордой, жалкой бородкой и парой витых рогов. На носу у козла красовалось пенсне.

Я в ужасе отпрянул и закричал так, что весь дом содрогнулся от моего дикого, козлиного крика. Но ответом мне была лишь мертвая тишина гостеприимного особняка Дарьи Наумовны.

А далее я снова проснулся. Но теперь уже это была моя собственная комната. Я приподнял голову, в уши ударили колокола. «Видимо, я слишком перепил на рождественском празднике у Сильфиды», – рассудил я.

В комнату постучались.

– Войдите, – едва слышно отозвался я и поскорее натянул на себя халат.

Я сделал пару шагов к столу и чуть не упал – пол бросился мне в лицо, потолок тоже не стоял на месте. «Да, рейнвейн и мадера сделали свое дело», – во рту было сухо и противно.

В комнату вошел Чернов. Одет он был в свой обычный сюртук инспектора, был чисто выбрит и трезв, в отличие от меня. Мой руководитель выглядел в то утро много строже, чем в предыдущие наши встречи. Он хмурил лоб и поджимал тонкие губы.

– Родион Николаевич, уже полдень, а вы все в кровати? – обратился он ко мне строгим тоном. – Что с вами? Уж не захворали ли вы? Я ждал вас утром на совещании, но вы отчего то не пришли. Потрудитесь-ка объяснить: что с вами стряслось?

«Как же так? – подумал я. – Неужели он сам не понимает? Он что, смеется надо мной? А сам-то вчера как скакал, зверя лютого из себя корежил. Девок лапал за титьки и зады. Хорош гусь!»

– Петр Поликарпович, ну как же… Вы должны понимать, – я посмотрел на него со значением и даже попытался подмигнуть. Правда, это у меня вышло неловко – только лицо опухшее скривилось.

– Голубчик, и я вторично вынужден обратиться к вам с просьбой, объясниться: отчего вы отсутствовали на совещании? И с какой стати я должен там чего-то понимать? – инспектор повысил голос. – И почему, наконец, от вас пахнет вином? И что у вас за вид? Вы забылись, где находитесь?

– Как же? – я растерялся. – А где Дарья Наумовна? И разве сейчас не идут рождественские вакации?

– Причем тут Дарья Наумовна? Она у себя в кабинете, вместе с Калерией Витольдовной и Луизой Карловной готовят дидактические материалы для нового курса по педагогике. А вакации закончились еще вчера. Что с вами? Вы точно не больны?

– Странно, – пробормотал я. По моим подсчетам оставалась еще неделя отдыха.

– Слушайте, вы злоупотребляете моим терпением, господин Травин, – почти рявкнул Чернов. – Приведите себя в порядок и ступайте на урок.

Он пошел к выходу, но перед тем как покинуть мою комнату, остановился.

– Да, чуть не забыл. Подготовьте все материалы вашей диссертации. К нам в училище на днях приезжает профессор Коромыслов Викентий Илларионович. Это известный в научных кругах филолог. Он возьмет ваши материалы на предварительную проверку. А после прочтения мы заслушаем ваш первый доклад по сделанной работе.

– Хорошо, – я кивнул головой. – Но у меня готово только четыре главы. И то они чуточку сыроваты.

– Ничего страшного. Это – лишь предварительное слушание. Профессор должен ознакомиться с вашей работой. О вас должен узнать ученый мир.

Инспектор вышел, а я сидел, туго соображая: диссертация диссертацией, но что же было со мной вчера?

Вы спросите меня: «А что же было далее?» И я вам отвечу: «Далее начался истинный кошмар». Я постараюсь, господа, не утруждать вас излишними подробностями, однако, чувствую некую ответственность, как рассказчик. А стало быть, доведу сие повествование до закономерного конца…

Начались занятия. Ни сама Сильфида, ни Луиза Карловна, ни Чернов, ни взором, ни единым намеком не обнаружили и малой толики понимания того, что все они, и я в том числе, оказались запачканы страшным, несмываемым грехом. Что та рождественская оргия в доме Дарьи Наумовны сделала нас тайными сообщниками. Напротив, все ловко делали вид, что никакого маскарада и вовсе не было. А я терзался в сомнениях о благополучии собственного рассудка. Я дважды подходил к Сильфиде и задавал ей наводящие вопросы:

– Несравненная Дарья Наумовна, голубушка, скажите мне, куда вы так быстро исчезли в тот вечер? – расспрашивал я, заглядывая в шалые и зеленые глаза этой коварной распутнице.

– В какой вечер я исчезла? – без тени смущения, искренно глядя на меня, удивлялась она. – Родион Николаевич, я решительно не понимаю о чем это вы, – при этом она учтиво улыбалась и встряхивала облаком золотисто русых волос.

– Ну как же… Я говорю о маскараде в вашем доме.

– Родион Николаевич, вы что-то напутали. Маскарад был у детишек, а не у меня. Вон и маски остались, пригодятся на следующее Рождество, – она кивнула на шкаф, стоящий в углу ее кабинета.

Я сделал несколько шагов к шкафу и без всяческих церемоний распахнул его. Все пять полок были заполнены теми самыми масками, кои я имел неудовольствие лицезреть на той, приснопамятной, рождественской оргии. При виде всего этого добра меня вновь замутило. А с верхней полки к моим ногам упала маска козла – моя маска. Я пошатнулся и очевидно побледнел.

– Родион Николаевич, – раздался строгий голос инспектрисы у меня за спиной. – Мне не нравится то, как вы выглядите последние дни. И ведете вы себя, по меньшей мере, странно. Не угодно ли вам почаще бывать на свежем воздухе, а не только писать научную работу? В противном случае, с вашим трудолюбием вы заработаете у нас расстройство нервов. Думаю, что летом есть смысл вам съездить на воды и поправить свое здоровье.

Я обернулся и внимательно посмотрел ей в лицо. В нем не было и тени лукавства. Сильфида смотрела на меня строго, внимательно и с сочувствием. Ровно так, как и положено смотреть инспектрисе на своего коллегу, учителя русской словесности.

– Извините, Родион Николаевич, но я не могу сейчас уделить вам время. У меня слишком много работы. Надо писать отчеты.

И я покинул ее кабинет с твердым убеждением, что мне уже сейчас надо ехать на воды, или обращаться к докторам, ибо я окончательно сошел с ума…

Не приглашала она меня более и к себе в дом. Ну а дальше произошло следующее.

Приехал старенький профессор Коромыслов. Он изучил мои вдохновенные труды и…

Сразу после этого меня вызвали на комиссию. За большим столом зеленого сукна сидел седенький старичок, профессор-филолог Коромыслов Викентий Илларионович, Петр Поликарпович Чернов, князь Краснобаев Иван Романович, три инспектрисы, включая саму Сильфиду, княгиня Калерия Витольдовна и несколько членов попечительского совета училища. Я встал за трибуну и готов был зачитывать предварительный доклад по собственной работе.

Но седенький профессор Коромыслов перебил меня. Шаркающей походкой он вышел из – за стола и обратился ко мне и к остальным присутствующим.

– Господа, вы позволите? – раздался его скрипучий голосок. – Родион Николаевич, скажите пожалуйста, сколько лет вы преподаете уроки русской словесности?

– Более пятнадцати лет, – скромно отвечал я.

– А сколько времени вам понадобилось, чтобы написать вот эти, четыре главы вашей работы?

– Около трех месяцев.

– Родион Николаевич, господа, я вчера внимательно прочел сей талантливый труд.

Я приосанился и гордо поглядывал в зал.

Профессор улыбнулся, благодушно глядя на меня, и продолжил:

– И вы знаете, я ни сколько не кривлю душой, утверждая это. Да и как мне покривить душой, ибо каждая строчка этой работы пронизана поистине гениальными мыслями и кропотливым исследовательским трудом. Но! Господа, есть одна маленькая, но весьма неприятная особенность или, если угодно, странность, касаемая человека, стоящего перед нами. Либо этот господин, травин Родион Николаевич, болен рассудком, либо он настолько дерзок, что решил нас одурачить.

– О чем это вы? – горячо возразил я. На моем лице сохранялась глупая улыбка, но сердце мне подсказывало то, что вот оно… началось. Пришла моя погибель. Я еще не понял смысла всего того, что говорил профессор, но мне уже становилось понятно, что меня в чем-то изобличили. Вот только, в чем?

– Я, господа, недаром сказал вам в самом начале, что сей труд поистине гениален. И вот, почему. Одна половина этой работы списана слово в слово из книги академика Федора Ивановича Буслаева «О преподавании отечественного языка»[67], а вторая часть работы опять же списана слово в слово из трудов Петра Алексеевича Лавровского[68].

– Этого не может быть! – вскрикнул я и нервно рассмеялся. – Не морочьте мне голову, профессор. Я писал все самолично вечерами и ночами…

– Это вы, молодой человек, изволите морочить головы всему педагогическому и научному коллективу! – взвизгнул старичок и затряс седой головой.

– Травин, как вы смеете разговаривать в подобном тоне с Викентием Илларионовичем! Стыдитесь!

– А почему я должен стыдиться?! Ежели на меня возводят такой поклеп? – бушевал я. – Неужели я заслужил сию насмешку и подлый наговор? Да, сам принц Ольденбургский жал мне руку!

– Причем тут Петр Георгиевич? Неужто бы принц одобрил вас? Молодой человек, ладно бы вы сделали компиляцию этих известных работ. Я бы, возможно, закрыл на это глаза. Возможно… И это только, учитывая протекцию Петра Поликарповича и из уважения к его авторитету. Я бы, конечно, был огорчен, но смолчал и не решился бы на подобную, гневную диатрибу[69]. Но списать слово в слово… Попахивает наглым плагиатом. Зачем вам это было нужно? Вы думали, что мы настолько глупы и невежественны?

– Да это же скандал! – прокричал мой научный руководитель Чернов. – Да как ты посмел, сукин сын, так меня опозорить?

– Успокойтесь, Петр Поликарпович, – жестко вторила ему Сильфида. – Господин Травин не вас, он себя опозорил.

Тут начался такой шум и гам. На меня понеслись такие угрозы и проклятия, что я чуть не лишился чувств. Последнее, что я услышал, был крик княгини: «Завтра же покиньте наше заведение. Таким лжецам не место в нашем благородном училище. Вон!!»

Забегая вперед, хочу сказать, что я раздобыл-таки работы этих ученых мужей. И когда открыл их, то просто остолбенел. Главы моей диссертации были списаны оттуда слово в слово. Какой злой демон водил моей рукой, когда я их писал?

Ни в тот день, ни на следующий, я уже не присутствовал на занятиях. Двое суток я просидел в своей комнате, горя от стыда и непонимания того, как такое вообще возможно. И чем долее я рассуждал, тем сильнее приходил к мысли о собственном сумасшествии.

К исходу второго дня я оделся и вышел из комнаты, стараясь быть незамеченным. Взял извозчика и поехал в ближайший кабак. Там я изрядно принял на грудь и прихватил с собой пару бутылок вина. По дороге назад я приказал извозчику поехать в сторону той улицы, где жила Сильфида. Я попросил извозчика подождать меня, а сам пробрался к воротам особняка. Дом спал – не горело ни одно окно. Более того, сам особняк уже не выглядел столь нарядным и ухоженным. Он казался заброшенным. Луна освещала довольно ярко все пространство за воротами. Сквозь резную решетку я разглядел покрытые снегом, разросшиеся деревья и кусты. Все спало под толщей зимнего савана. Но более всего меня поразило иное – от ворот к дому не было никакой дорожки…

Да, да, господа, на всем периметре двора снег лежал ровный и никем не тронутый, в аршин толщиной. Вы скажете, что этого не может быть. Я тоже подумал именно так. Я пытался вглядеться в окна, но большая часть из них была закрыта плотными ставнями. Оставшиеся глазницы казались черны и мутны. Да, они были мутны так, как бывают мутны окна, не открывавшиеся много лет. В лунном свете я разглядел и портик. Его тоже занесло снегом, охапки снега покрывали и мраморные ступени. И о, ужас – высокая дубовая дверь была заколочена крест-накрест.

Я вернулся к извозчику.

– Скажи голубчик, ты часто бываешь на этой улице? – спросил я у румяного детины, одетого в овечий тулуп.

– Никак нет, ваше благородие, не часто. Да и зачем? Нет надобности.

– Ну как же, ведь здесь живет княгиня Т-ская Дарья Наумовна.

– Не слыхал я, барин, о таковской. Мне ужо двадцать осьмой годок идет. Из них я пять лет в извозчиках служу. Три года, как лошадку свою приобрел и экипаж справил, но сколько себя помню, дом этот стоит без хозяина. Поговаривают, что он принадлежит детям графа О-го, почившего лет двадцать назад. Но наследнички проживают в Париже и приезжают сюда не часто… Сколько помню себя, ни разу здесь никого не видал.

Я вернулся к училищу. По идее, мне надо было собирать вещи, брать расчет и уезжать, куда глаза глядят. А глядели они у меня в сторону моего старого, покинутого много лет назад, псковского имения. «Поеду домой и там приду в чувства. Проведаю, может, жива моя старая нянюшка (родителей своих я схоронил уже давно), – рассуждал я. – А если и не поправится мой рассудок на родной земле, так, как говорится, пожил, пора и честь знать».

Но вместо того, чтобы собирать вещи, я снова напился вина. И тут меня снова стал бес в бок толкать: «Сейчас ночь. Сходи тихонечко в дортуары к девицам. Глянь хоть одним глазком».

И что вы думаете? Недаром в народе говорят, что «черт с пьяным рука об руку идет». Я взял свечу и поперся на второй этаж, в дортуары к пансионеркам. Вы спросите: «Зачем? За каким грехом меня туда понесло?» И мне нечего вам ответить…

Затаив дыхание, я старался идти очень тихо, и для этого даже снял штиблеты. Ощущая босыми ногами мраморный лед ступенек и крашенных деревянных полов, я проследовал до дортуара. Весь огромный дом спал, спали и классные дамы, и пепиньерки, и сами сиротки. Крепким сном была пронизана вся январская ночь. Я подошел к дортуару первого курса, здесь обитали самые старшие.

Скрипнула дверь, я сжался от напряжения и страха. Но уже через мгновение я оказался у цели. Яркая луна за высокими, стрельчатыми окнами и тусклый газовый фонарь, тлеющий возле уборной, освещали ровные ряды кроваток. На прикроватных тумбочках лежали аккуратно сложенные камлотовые платьица, чулки и корсеты институток. Казенные, болотного сукна одеяла закрывали собой маленькие бугорки девичьих тел. По подушкам разметались волосы. Ах, как мне захотелось погладить по плечу любую из них, вдохнуть аромат девичьих кос, нырнуть рукой в теплоту нежного, спящего тела, прикрытого батистовой сорочкой. Я присел на краешек ближайшей к входу кровати. Мой взгляд скользил по черным разметавшимся волосам и маленькому носику, уткнувшемуся в подушку.

Я долго смотрел на спящую нимфу. И отчего-то мне стало казаться, что она не дышит – я не уловил мерного дыхания девочки – болотный, шерстяной бугорок был неподвижен. Да, господа, я был пьян, но не настолько же, чтобы не видеть, дышит ли девица или нет.

«А может, она потеряла сознание или умерла?» – подумал я с тревогой.

И в этот миг я, позабыв об осторожности, попытался ее разбудить. Моя рука затрясла девичье плечико. Даже сквозь батист тонкой сорочки я ощутил мертвецкий холод и одеревенение девичьей руки.

«Батюшки святы! Да она точно мертва!»

Я откинул одеяло и перевернул девицу на спину. Она была легка, словно это была не девушка, а большая тряпичная марионетка с гипсовым лицом. В ореоле разметанных по подушке темных волос, белым мертвым пятном выделялось ее маленькое, кукольное личико. Глазницы остекленевших глаз были распахнуты и полны смоляной чернотой. Я вскрикнул и отпрянул в ужасе.

Тут же я принялся тормошить других девиц. Но ответом мне была полнейшая, звенящая тишина. Тело ее светловолосой соседки тоже было мертво. Я стаскивал одеяла с соседних кроватей – на меня падали окоченевшие кисти маленьких ручек. Холодные, длинные волосы цеплялись за мои руки. Одна из девушек с грохотом гипсовой головы стукнулась об пол в тот момент, как я потянул ее невесомое тельце вместе с одеялом. Я бегал по огромному дортуару и срывал покровы со спящих девиц. С кроватей свешивались неживые руки, ноги и головы – кукольные фарфоровые головы без всяких признаков жизни.

Поверьте, господа, я до сих пор не понял, были ли они в тот момент мертвы, или же в постелях лежали манекены, набитые соломой…

Я упал на колени, меня била крупная дрожь. Здесь и вправду было очень холодно, да к тому же я обнаружил еще одно неприятное обстоятельство: оказалось, что на мне из одежды были надеты лишь пижамные подштанники и исподняя рубаха. Позади себя я уловил едва заметное движение, легкое колыхание ветерка. На мое плечо, прикрытое лишь тонкой ксандрейкой рубахи, легла чья-то тяжелая, ледяная ладонь. Я обернулся. Позади меня стояла сама Сильфида. Только рост ее стал много выше. Но я не узнавал ее. Синяя шерсть форменного платья была покрыта тленом времени, ветхие клочья развевались на ветру. Облако волос не отливало пепельным золотом, ее распущенные локоны стояли дыбом и были седы, словно у старухи. Бледным и мертвым казалось и само лицо – его искажала кривая, злобная усмешка. А позади в ореоле какого-то синего, почти кобальтого свечения, трепетали черные, цвета вороньего крыла, растрепанные крылья.

Я потерял сознание. Очнулся я уже в своей комнате, рано утром. Ко мне зашла горничная Анюта, сделала книксен и передала письмо от княгини. В нем Калерия Витольдовна уведомляла меня о моем увольнении, просила взять расчет и в течение суток покинуть их сиротское училище. Я, не торопясь, собрал вещи и перед тем, как распрощаться с этим злополучным заведением, поднялся в учительскую. Там в шкафу оставались мои книги и учебники.

Когда я подошел к учительской, то услышал множество приглушенных голосов. Я открыл дверь, разговор тут же умолк. За столом как ни в чем не бывало, сидели Чернов, Дарья Наумовна, Луиза Карловна и еще несколько учителей. Дарья Наумовна шмыгала носом и утиралась батистовым платочком.

– Что с вами? – отчего-то без всяческих церемоний, ибо у меня уже не было ни сил, ни желания соблюдать приличия, спросил я.

Дарья Наумовна разрыдалась еще громче. Несколько дам бросились ее утешать.

– Как такое возможно? – едва сдерживая слезы, пролепетала она.

– О чем вы, сударыня?

– Нет, каков наглец! Он еще спрашивает, – раздался гневный голос Чернова.

– И все-таки, мне интересно, что так могло вас расстроить? – с легким вызовом спросил я, складывая учебники в стопку.

– Как, как вы могли? – она снова всхлипнула. – Я вам верила, считала вас порядочным человеком и добросовестным учителем. А вы…

– Да, а что я?

– Мало того, что вы оказались нечистоплотным в научной деятельности и опозорили весь наш педагогический состав перед Академией наук. Так вы оказались вдобавок подлым растлителем, вожделеющим юную плоть!

Пока, Сильфида с гневным выражением лица выкрикивала свои обвинения, я заметил некое шевеление на ее столе. Свесив толстые ножки, прямо на краю стола, сидели наши давние знакомцы, спутники дражайшей инспектрисы – хитрые эльфы. Причем один из них был облачен в судейскую мантию и парик – выражение маленького личика казалось строгим и проницательным. Он даже грозил Травину маленьким пальчиком. Другой эльф в это время блажил и прыгал, примеряя на лицо миниатюрную копию маскарадной маски козла. И как всегда эти странные существа были невидимы никому, кроме меня.

Меж тем Сильфида продолжала:

– И Калерия Витольдовна и я сделали вам известную преференцию, пригласив вас преподавать в нашем училище. Да, мы обе знали, что вы не женаты. Но неужели у вас не хватило сил и христианского смирения в душе, обуздать вашу греховную похоть?! Мне даже страшно подумать о том, что вы, взрослый мужчина, могли вожделеть плоть наших юных курсисток, коих еще долго не коснется не только рука мужчины, но и сама мысль греховная, ибо они воспитываются у нас в атмосфере целомудрия и кротости и…

От неожиданности я обронил одну из тетрадей. И это все мне говорила женщина, чьи нравы много хуже нравов уличных гризеток. Женщина, которая в своем доме завела изуверский бордель!

Я лишь усмехнулся в ответ. А она продолжала выкрикивать гневные слова.

– Вас застали в одних портках, в пьяном виде, и где? В «святая святых» – в женской сиротской спальне! Там, где сама Веста хранит целомудрие наших нежных сироток. По-хорошему вас надо было бы арестовать и отдать под суд.

– Пусть проваливает и как можно скорее, этот похотливый блудник. Смотреть на него тошно! – вторил ей Чернов. – Неуч, позер, выскочка! Украл чужие тексты!

– Какофф шельмец! Фон! – поддакивала немка, закатывая свои пустые бельма.

Господа, я принялся так хохотать, что мой смех сливался с грохотом дверей, захлопываемых позади меня. Я смутно помню и то, что напоследок швейцар грубо выкинул меня на улицу. В снежный сугроб полетели и мои пожитки: кожаные важи и связки книг.

А далее было вот что: уехать в псковскую губернию тогда, в середине января, не представлялось возможным. В этом городе не нашлось ни одного извозчика, согласного везти меня даже на станцию. Все отговаривались тем, что, дескать, накануне случилась сильная метель, и занесло все дороги и пути. Мне пришлось поселиться на время в гостинице, при трактире. Я выходил из своего номера лишь для того, чтобы поесть или купить газеты. Когда я спускался в обеденный зал, то все посетители разом замолкали. Они шептались у меня за спиной, сплетничая и пересказывая друг другу мой позор. Это было очень мучительно. Я спрашивал себя: «Какое до меня дело всем этим простолюдинам? Отчего им так интересна моя скромная персона?» Спрашивал и не находил ответа. Меня еще более добило то обстоятельство, что в местной газетенке, которая ни много ни мало называлась «С-нские ведомости», напечатали фельетон, посвященный моей скромной персоне. И знаете, как он назывался? Он назывался «Прохвост от науки»… Затем вышла и статья какого-то обличителя нравственных пороков и псевдо-педагога по совместительству, посвященная воспитанию юных девушек в духе добропорядочности, кротости и духовной чистоты. Большая часть этой статьи была посвящена рассказу о том, как скромный учитель словесности, Травин Родион Николаевич, в руки которого доверили воспитание непорочных сироток, оказался негодяем и развратником, покосившимся на святое – на женскую честь. Вот такой вышел камуфлет. Да, господа, меня обвиняли в том, что я полез ночью в дортуары…

* * *

Травин прервал свой рассказ и огляделся по сторонам. Его бледное лицо с покрасневшими глазами казалось растерянным. Он потянулся к носу и снова отчего-то подергал его.

– А далее что же? – спросила Екатерина Дмитриевна. – Далее вы оказались здесь, в замке у Виктора?

– Что? – Травин болезненно поморщился и рассмеялся нервным смехом. – В сущности, это почти конец моей истории. Я плохо помню, что было дальше… Дальше я много пил. Да я пил целыми днями и все…

Но Родион Николаевич немного лукавил. Он отлично помнил и то, что было далее. Он, действительно, много пил, слишком много. И, как водится, допился до белой горячки. Его отвезли в местную лечебницу для душевнобольных. И уже там врачи обнаружили у психически больного пациента все признаки глубоко зашедшей формы сифилиса. Родион Николаевич решительно не мог вспомнить и рассказать докторам, где он подхватил эту проклятую болезнь. А называть места его последних свиданий с девицами, проживающими в доме инспектрисы Дарьи Наумовны, он не посчитал возможным – ему бы вряд ли кто поверил.

Теперь его дни и ночи проходили в стенах дома скорби, да еще в особой палате, где доживали свой век местные сифилитики. Рядом с ним лежал его сумасшедший сосед, лохматый мужик, в цветастом бабьем сарафане и кричал во все горло:

– Чирии – это ерунда, господин учитель! Вот скоро нос у вас отвалиться, тогда начнется настоящая потеха…

Глава 7

– Да, брат, я гляжу, досталось тебе не меньше моего, – физиономия Макара выражала крайнюю степень сочувствия. – На-ка, выпей водки. Хватит эту кислятину тянуть.

Травин болезненно улыбнулся, по небритой щеке скатилась мутная слеза, он всхлипнул и махом опрокинул большую стопку анисовой.

– И закуси, – пухлая рука купчишки протянула учителю вилку с куском розоватой семги.

– Премного благодарен, Макар Тимофеевич, – отозвался Травин, с трудом унимая стук собственных зубов.

– Да, господа, занятные вы мне истории рассказали, – тихо отозвался Владимир, задумчиво разглядывая ровную линию боскетов за границей веранды. – Такие занятные, что хоть бери перо и записывай за вами. Бьюсь об заклад, издатели найдутся сразу… Я полагаю, что ежели мне придется здесь задержаться, так я засяду романы писать. Давно надо было бросить ветреную поэзию и попробовать себя в прозе.

– Господа, не кажется ли вам, что нам пора разойтись по домам? – пролепетала Екатерина Дмитриевна.

Она решительно приподнялась со стула.

– По домам? Пожалуй, что да, – рассеянно, отозвался Владимир.

Его не покидали мысли о творчестве. Отчего так молниеносно им овладело это страстное желание, он не мог до конца понять. Он даже позабыл данное Виктору обещание: никогда не марать зря бумагу. «Мы с хозяином говорили о поэзии. Он ни слова не упомянул тогда о прозе. Мне, в сущности, давно надо было попробовать отдать себя в руки несколько иной музе – ее более обстоятельной сестрице», – его рука уже болезненно сжималась от желания взять в руки перо.

– Погодите! – остановил всех Булкин. – Куда вы собрались? А как же наша тамбовская красотка? Что за преференции ей? Куда ты собралась, Катенька? Неужто не поведаешь нам о своих приключениях?

– А и правда, – тут же оживился Махнев. – Пожалуй, я повременю с поиском пера и бумаги. Тем паче, что история нашей дамы может оказаться куда интереснее двух предыдущих. Разве нет?

– Нет, нет, господа, в моей истории решительно нет ничего интересного, – Екатерина Дмитриевна стояла с розовеющим от стыдливых воспоминаний лицом.

– Как же, нету? – Булкин схватил женщину за руку и потянул ее на место. – Я давно уже горю желанием, узнать о том, что приключилось с нашей недотрогой? Бьюсь об заклад, наша дамочка имела приключение куда более интересное, чем мы с вами. И легла уже, чай, не под одного. А? – грозно добавил он. – Признавайся! Спала с сатирами?

– Как ты смеешь так разговаривать со мной, пся крев! – вскипела она и выдернула ладонь из загребущей руки опьяневшего купчишки. – Сатиры?! Идиот!

– Ну, не с сатирами, но с кем-то ты спала? Вон, как вся расфуфырилась. Кто тебя так одел в кружева, да малины? Одни серьги только немалых денег стоят. Признавайся, поди, нашла себе здесь любовничка?

– Ха! Десятерых любовников я себе нашла, – рассмеялась Худова, передразнивая Макара.

– С тебя станется. Ты и десятерых выдюжишь. Прорва!

– Скотина! Ненавижу, – зашипела она, сверкнув карими очами.

– Господа, господа, вы с ума что ли посходили? Стыдитесь! К лицу ли вам вести себя, словно на базаре?

– А чего она упирается и строит из себя благородную матрону? Ведь всем известно, что она проституткой была.

– Макар, успокойся! Ты что, блюститель нравственных пороков? Откуда столько пыла? Или сам ты был без греха?

– Я мужик! Какой с меня спрос?

– Ну, о твоих домостроевских замашках я давно осведомлен. Меж тем открою тебе тайну: просвещенная Европа уже давно приравняла женские права к мужским. Женщина имеет право поступать со своим телом так, как считает нужным, особенно, если она не обременена узами брака.

– Плевать мне на ваши Европы. У нас в Россеюшке баба должна знать свое место. А место ее стоит еще ниже хорошего коня.

– Владимир Иванович, если вы не заставите этого идиота заткнуться, я покину вашу компанию уже навсегда! – подбородок Екатерины Дмитриевны дрожал, карие глаза увлажнились и сделались огромными, лицо побледнело, а родинки на нем проступили много ярче.

«Как она красива! – подумал Владимир, не сводя восхищенных глаз с Екатерины Дмитриевны. В нем снова проснулось желание, остаться с ней наедине. – Отчего меня так волнуют ее слезы?»

– Макар, хоть ты мне и друг, но ведешь ты сейчас себя по-свински, – несколько устало констатировал Владимир. – Если бы мы находились с тобой в свете, то при подобном dialogue, я вынужден был бы вызвать тебя на дуэль.

– Во как! Из-за такой вздорной бабенки? – Булкин засопел от обиды.

– Макар, дуэль в этом месте бессмысленна, ибо, как ты знаешь, мы итак мертвы. Однако я прошу тебя, быть сдержаннее. В десятый раз я призываю вас быть терпимее друг к другу. Ну, ей богу, что толку в том, что мы переругаемся и передеремся? Я прошу вас, господа, занять свои места. Сейчас мы все успокоимся и выслушаем историю Екатерины Дмитриевны.

– Я ничего не буду рассказывать!

– Екатерина Дмитриевна, голубушка, успокойтесь, я вас прошу, – Владимир коснулся руки взволнованной красавицы. – Вы умная женщина. Давайте спишем все эти malentendus на обстоятельства нашей встречи, нашего положения, наконец.

Махнев налил вина разгоряченной женщине.

– Выпейте это, пожалуйста! Я прошу вас… Макар Тимофеевич будет аккуратнее в собственных речах. Давайте простим ему подобную горячность. Он довольно молод, и воспитание его оставляет желать лучшего. Но, что поделать? – потом он повернулся к хмурому Макару. – А вы, сударь, стыдитесь. Мне придется взяться за ваше l'éducation des bonnes manières[70].

Через несколько минут вся компания успокоилась. Взоры трех мужчин теперь были направлены на виновницу этого маленького стихийного конфликта. Она же сидела, потупив долу прекрасные карие глаза, обрамленные стрелами бархатных ресниц. Упрямый изгиб летящих бровей и чуть надутые губы говорили о том, что милая Катенька еще не простила этим наглым мужланам столь хамского обращения. Более всех ее негодующие взоры касались раскрасневшегося лица рязанского купчишки. Весь ее вид говорил о том, что она бы с превеликим удовольствием наградила последнего хотя бы звонкой пощечиной, если и не градом тумаков.

– Ну-с, Екатерина Дмитриевна, не томите нас, голубушка, – Владимир, как всегда, охотно принимал на себя роль распорядителя. – Начинайте и вы свой рассказ. Насколько мы все помним, вас забрала тогда из класса парочка рогатых джентльменов. Потом наша компания имела даже удовольствие лицезреть то место, куда вы попали.

– Как? Вам показали то место? Цирк? – губы женщины вновь задрожали, а на скулах расцвели пунцовые пятна.

– Да, не волнуйтесь вы так. Признаюсь честно, мы видели сцену издалека и весьма непродолжительно.

Владимир лукавил. Он живо припомнил обнаженное тело тамбовской красотки: ее волнующую маленькую грудь, торчащие алые соски, стройные ноги, темный, выпуклый мысок курчавых волос. Он вспомнил даже и то, как эти беззащитные ноги были раздвинуты и привязаны к позорному столбу. Он вспомнил вздувшиеся вены распахнутых, словно крылья, беспомощных рук. Он даже вспомнил капельки пота, стекающие по горячей коже влажных ягодиц и прилипшие к спине пряди волос. Та картина взволновала его так, что он с трудом подавил в себе жуткую волну вожделения. По напряженным лицам Травина и Булкина он понял, что те думают ровно о том же, о чем думал он сам. Они не забыли ни единой детали. А посему эта разряженная дама в бархатном, отороченном малином платье, стала мишенью недюжинного любопытства, замешанного на едва сдерживаемой, мужской страсти. Все трое вдруг почувствовали острое, почти неконтролируемое желание овладеть этой дамочкой прямо тут же, задрав кверху ворох нижних юбок.

Неожиданно что-то зазвенело. Все вздрогнули. Это буфетчик уронил серебряный нож. Мужчины отвели свои плотоядные взоры и чуть расслабились.

– Да, я стояла возле позорного столба, – всхлипнула Екатерина. – Вы помните, что те два негодяя, обманув меня и представившись поэтом и художником, познакомились со мной еще по дороге в замок Виктора. А далее? Далее, как вы знаете, я поплатилась за свое легкомыслие.

– Вас долго мучили? – глухо спросил Махнев.

– Да, эта мука показалась мне вечной…

– Вас били? Вам было больно?

– Не столько больно, сколь невыносимо постыдно! – Екатерина Дмитриевна упала грудью на стол и зарыдала.

Булкин и Травин от неожиданности соскочили со стульев и подошли к несчастной.

– Екатерина Дмитриевна, голубушка, успокойтесь, ведь все уже позади, – скороговоркой затараторил Травин.

Булкин в это время, закусив заусенец, выхаживал рядом с виноватым лицом.

– Ну, правда, чего уж так плакать? Пришла нарядная, здоровая. Стало быть, не покалечили. А? – рассуждал он вслух, наклоняя кудрявую голову к лицу рыдающей женщины.

– Полно, Катенька, не плачьте, – взволнованно добавил Махнев. Он протянул к ней стакан имбирного эля.

Постепенно женщина успокоилась и пригубила душистый напиток.

– Господа, я очень смутно все помню. Какое-то время я находилась в том злополучном цирке, потом я потеряла сознание и очнулась в ином месте. Со мной приключилась невероятная история. Я работала гувернанткой. Долго рассказывать… – длинные ресницы слиплись от слез, глаза покраснели, по напудренным щечкам пролегли тоненькие дорожки.

– Успокойтесь, милая Екатерина Дмитриевна, – участливо проговорил Махнев. – Мы все здесь в истории неприятные попали. Расскажите нам подробнее и вам станет легче.

Рассказ Худовой Екатерины Дмитриевны, мещанки из Тамбовской губернии.:

Екатерина Дмитриевна всхлипнула еще несколько раз, затем утерла изящный носик кружевным батистовым платочком. Она помолчала с минуту. Ее взор сделался немного сонным, карие глаза заволокло пленительной дремой. Как и два предыдущих рассказчика, Екатерина Дмитриевна впала в легкий транс, похожий на гипноз.

…Как вы помните, по приказу нашего магистра, два негодяя унесли меня в ужаснейшее место. Представьте, господа, я очутилась в каком-то странном здании, похожем на цирк или балаган. Отчего это место называлось именно так, я не знаю. Очевидно потому, что там находилась круглая арена, засыпанная серой и вонючей тырсой[71], зрительные ряды, уходящие вверх, словно амфитеатр, яркие газовые софиты. И вот, на этой самой арене, стояли два, вкопанных в землю столба. Меж ними и оставили меня, привязав за руки и ноги. Господа, это было ужасно, ибо я стояла перед публикой совершенно нагая и беспомощная. А все эти люди… О, как они были похожи на животных! Все эти люди хотели моего позора, моих страданий и моей боли.

Сначала они меня били. Один из монстров подкатил ко мне стол на колесиках. На этом столе лежали орудия пыток: несколько плеток с ужасными концами, какие-то крючья, железки, и… еще там были деревянные и кожаные… дубинки. Очень большие… и отвратительные. Вы понимаете, о чем я говорю. Вся эта гадость предназначалась именно мне! Самое первая мысль, коснувшаяся моего больного сознания, заключалась в том, что мне нужно как можно скорее умереть, чтобы покончить со всем этим кошмаром. Я даже не отдавала себе отчета в том, что итак давно мертва. Мертво мое тело. Но душа! Я стояла абсолютно живая, как и сейчас, и мне было очень больно. Я рассуждала: «Возможно ли, умереть дважды? Или заснуть навсегда, а проснуться совсем в ином месте? Как я хочу проснуться в своей кровати. Когда закончится весь этот кошмар?»

Меж тем мне дали вволю налюбоваться на все эти чудовищные инструменты. Один из козлоногих мерзавцев подошел ко мне вплотную и, обжигая горячим зловонным дыханием, шепнул на ухо: «Не закрывай глаза, прелестница! Посмотри, что мы приготовили для тебя. Оцени нашу коллекцию».

– Оставьте меня в покое! – крикнула я.

– Помилуй, тебя, грешница, да еще и в покое оставить? Да мы давно не мучили такую хорошенькую потаскуху. Смотри, лярва!

И я вынуждена была смотреть. О, там лежали такие огромные дилдо с круглыми шипастыми концами, железные груши с острыми, словно лезвия лепестками, воронки для воды, цепи, тиски, колодки для рук и ног, щипцы для накаливания, кляпы, иголки. В углу арены я разглядела даже «колыбель Иуды».[72] Да, господа, я знала, что это такое, ибо видела это орудие пыток на картинке, в одной старинной книжке с желтыми и обгоревшими снизу страничками. В ней говорилось о темных веках святой инквизиции.

– Да, да, милочка, и эта славная пирамидка тоже предназначена для тебя. Ты сядешь на нее своей нежной попкой, – прошептал мне другой козлоногий монстр. О, как отвратительно было его дыхание. Это был запах падали со скотобойни.

«О боже! Как такое вообще возможно? Я жила, живу в просвещенном веке. А все это пришло из мрачных веков, когда люди были жестоки и коварны. Вы что-то напутали. Отчего так? Вы сошли с ума! Не столь велики мои грехи, чтобы ко мне применялись подобные пытки», – все эти мысли проносились в моей воспаленной голове. Я до сих пор не понимаю, как я не потеряла сознания прямо там, увидев весь чудовищный арсенал этих пыточных орудий.

Один из монстров разводил костер прямо на сцене, подкладывая дрова в некое подобие металлической жаровни. Очевидно, он собирался накаливать там какие-то щипцы. Меж тем публика кричала и улюлюкала. Мой взгляд коснулся этих ужасных лиц. О боги, большая часть этих людей выглядела вполне прилично: это были наряженные в кружева и изысканные туалеты светские дамы. По дороговизне соболиных накидок и роскошным страусиным боа, я поняла, что все они принадлежат к довольно аристократическим и состоятельным кругам. Здесь были и офицеры в военной форме, мелькали и чиновничьи мундиры. Особенно мне бросилась в глаза одна молодая дама. На ее руках спал невинный младенец в чепчике и атласном пальто. А его мать была похожа на мадонну – так нежен был овал ее лица и кроток взор. Она смотрела на арену и радостно улыбалась.

Как? Скажите, как такое возможно? Ведь все они были людьми образованными и просвещенными. Что с ними? Неужели они не видят моих мучений? Неужели им не стыдно моей наготы? Неужели все эти офицеры позволят мучить меня и насиловать на глазах у толпы?

С первого ряда раздался крик:

– Хватит медлить! Раздвиньте ей ноги и воткните вон ту штуковину, что потолще! – этот крик принадлежал довольно пожилой, корпулентной даме в канареечном платье и широкополой шляпе. Ее рот, и даже зубы, были вымазаны яркой губной помадой. И мне казалось, будто она напилась крови. – Деньги плачены. Показывай нам все! Отходи ее по полной!

– Чичас, чичас, мадам Переспелова! Еще минуточку и начнется представление, – радостно загукал вонючка.

– Посадите ее на «Колыбель Иуды»! – прокричал красивый усатый офицер в морском кителе.

Мне казалось, что я схожу с ума.

Но представление только начиналось. Один из монстров схватил в руки кожаную плеть, замахнулся и ударил меня что есть силы. Потом мою спину, грудь, ноги и плечи покрыли сотни разящих, горячих ударов. Но вы знаете, господа, в чем странность? Я почувствовала их лишь самые первые секунды. А потом я уже не чувствовала ничего. Вы спросите, как? Как такое возможно? И я признаюсь, что до сих пор это осталось для меня загадкой. А дело было вот в чем. В тот момент, как меня ударили, я, как бы это объяснить? Я оставила сама себя. Да, да! Не смотрите на меня так, словно я сумасшедшая. Я вскрикнула от боли, и ровно в этот момент меня вытянуло через рот из собственного тела. Если то, что мы носим ныне, вообще можно назвать «телом». Нет, конечно же, тело! Однако все было именно так. Я вновь почувствовала себя легко, и мне были ровным счетом безразличны все удары и издевательства. Я была похожа на какое-то маленькое сиреневое облачко – настолько подвижное, что я тут же взмыла под купол этого странного цирка. И лишь оттуда я смотрела за тем, что делается внизу.

Меж тем один из монстров, по-видимому, устал меня бить. О, эта скотина, чудовищная скотина… Ах, я снова отвлеклась… Я посмотрела вниз. То, что было мною, выглядело немного некрасиво. Вернее, совсем ужасно: вся моя кожа была покрыта багровыми полосами, а лицо казалось мертвым, так оно было бледно. А далее? Далее я опустилась ниже. Я подлетела к голове того красивого морского офицера и стала слушать, о чем он думает. Да, да! Мне отчего-то были слышны все мысли этих людей, которые пришли посмотреть на мои мучения. Вернее так, я смотрела на чье-нибудь лицо, чуточку напрягала слух, и да я читала его мысли. И вот, представьте себе, господа, какая странность. Я услышала то, о чем думал этот офицер.

«А жонглеры нынче очень хороши! Особенно ловок вон тот, рыжий малый. И в пантомиме он силен. Кузина, верно, напекла моих любимых ватрушек. Дождусь антракта и возьму извозчика…» – вот, о чем думал он.

Какие еще жонглеры, какая пантомима? На арене ведь была я и два чудовища. О чем он говорит? Что он видит?

Далее мой взор упал на ту прекрасную молодую даму со спящим младенцем на руках. Она пробиралась к выходу. Когда ее худенькие ножки, обутые во французские ботики с медными пряжками – а я знаю, что это были именно французские ботики, ибо я когда-то покупала похожие, – застучали по ступенькам, ведущим вниз, я услыхала и ее мысли. И знаете, о чем она думала?

«Мой любимый Ванечка, ты еще слишком мал. А когда подрастешь, я снова приведу тебя в этот балаган. И ты увидишь этих замечательных дрессированных собачек. Они такие милые».

Какие собачки? Что она говорит? Вернее, что она там видела? Ведь на сцене была я, измученная побоями.

Я спустилась ниже. На арене произошли изменения. Один из козлоногих негодяев отвязал мое несчастное тело. Кстати, в тот момент я думала, что уже никогда в него не вернусь. Он кинул его прямо на грязную тырсу, а сам… сам он раздвинул мои безжизненные ноги и… он вошел в меня… О, далее я не желаю вам все это рассказывать. Да, он надругался надо мной на глазах у всех этих господ. Боже, какой стыд!

Тут Екатерина Дмитриевна поперхнулась. Взгляд ее карих глаз стал более осмысленным. Она словно бы вышла из странного транса.

– Что было дальше? – Макар смотрел на Худову расширенными глазами. По крепкой, красноватой шее прошла судорожная волна: Булкин сглотнул. – Он изнасиловал вас у всех на виду? А второй тоже?

– Вы знаете, я дальше ничего не помню. Я потеряла сознание, а проснулась уже совсем в другой обстановке.

– Как так? А куда же подевались те козлоногие? Неужели они отпустили вас?

– Слушайте, я решительно ничего не помню. И готова, если желаете, рассказать вам о том, что со мной произошло далее. Я заснула, а проснулась… Сначала я попала на выпускной бал в институте, а после я получила назначение: ехать в имение генерал-майора Корытова.

– Какого такого Корытова? Кто это?

– Его звали Филиппом Филипповичем.

– Извольте объясниться толком: как вы из цирка-то улетели к Корытову?

– Макар Тимофеевич, я нахожу ваше любопытство слишком навязчивым, – надменно произнесла Худова, вскинув кверху остренький подбородок.

– Нет, Володя, – он обратился за поддержкой к Махневу. – Что за вздорная бабенция нам попалась? Сама начала про цирк рассказывать и плакать. А теперь еще меня в навязчивости обвинила! А я меж тем очень вам сочувствовал, сударыня.

– Не стоило усилий, – выражение хорошенького личика Екатерины Дмитриевны сделалось еще более настырным.

– Им точно надо было посадить вас на «Колыбель Иуды», а лучше прямо на ищерь[73]! Глядишь, спеси-то поубавилось бы после подобного бдения.

– У пся крев! – прошипела женщина. – Ты такой же, как и те негодяи. У тебя одно на уме!

– Прекратите! Опять вы за своё? – повысил голос Владимир.

В этом месте, дорогие читатели, мы должны сделать небольшую остановку. И немного прояснить ту картину, которая укрылась от вашего взора. Как вы поняли, дорогие мои, герои этой странной во всех смыслах истории, не всегда бывают откровенны друг перед другом. Мы не видим в этом ничего предосудительного, ибо так устроен каждый из нас. И как говорил английский поэт Сэмюэл Джонсон: «Захватывающая история редко бывает правдивой».

Надо отдать должное тому, что в нашем романе герои и так довольно часто ведут себя слишком легкомысленно, открывая друг другу детали интимные, не могущие быть предметом стороннего внимания. Но откровенность сия не является потребностью их измученных душ. В другой обстановке они не рассказали бы и десятой доли того, что вынуждены были произнести вслух здесь, в «царстве прелюбодеев».

Как вы уже догадались, подобная болтливость была спровоцирована одними лишь чарами всемогущего хозяина этого странного и удивительного мира.

А потому, не смотря на нежелание Екатерины Дмитриевны рассказать все более подробно, нам так естественно оказаться на стороне любопытствующего Макара. Мы уберем мистический туман из рассказа Екатерины Дмитриевны. И откроем то звено, которое она обозначила одной лишь фразой: «Заснула, а далее не помню».

Но мы-то помним и мы-то знаем.

Насколько вы сами помните, в самом начале этой части нашего длинного романа мы поведали о трех дьяволицах, в чьих объятиях провел свой «урок» главный герой – Владимир Иванович Махнев. Одну из дьяволиц звали Мегиллой. А ее милые подружки называли ее просто Мег. Да, да – та самая худышка Мег, обладательница хриплого голоса, бледная и черноволосая дама с узким и прекрасным лицом и раскосыми глазами. Глазами, которые, то сияли мягким и невинным взором, то наливались ужасающей, черной смолой, в которой полыхало огненное пламя. Именно она была ярой поклонницей лесбийской любви. Что, впрочем, не помешало ей только ради разнообразия своих гурманских вкусов, а может из любопытства, либо от плотской всеядности, либо ради experience, либо за компанию, но переспать и с нашим главным героем. И сразу же после этого «утечь черным дымом», обратиться птицей и прибыть на место наказания нашей несчастной Екатерины Дмитриевны. И да, она ведь так любила худеньких и черноволосых дам с тонкими запястьями и щиколотками…

Мегилла в одно мгновение перенеслась в ту часть ведомства нашего великого мистификатора и демона Виктора, где проходил «урок» несчастной Катеньки, мещанки из Тамбовской губернии. И что же она увидела?

О боги! Она увидела женщину, чей облик так напомнил ей свою потерянную любовь Эмму – худенькую католичку Эмму. Которую ей так и не удалось тогда соблазнить, о чьей душе тосковала наша дьяволица несколько веков подряд.

«О, это либо переселение души, либо зеркальность облика! Неужели это она, моя ненаглядная Эмма?! Meine liebe… Это ее новое рождение, либо они просто похожи? – лихорадочно думала Мег. – Если это она, то неужели в новом воплощении она умудрилась столько нагрешить, что угодила сюда, в лапы к Виктору?»

А что же Екатерина Дмитриевна? Екатерина Дмитриевна в этот момент находилась в самом незавидном положении. Ее, истерзанное побоями тело, лежало на грязном полу арены. К мокрой и местами окровавленной коже прилипли грязные опилки и песок. Мало того, прямо на ней возлежало отвратительное чудовище и совершало характерные поступательные движения. А толпа зрителей поощряла его ужасные действия и провоцировала на новые издевательства над несчастной жертвой.

Из-под купола цирка опустилось темное облако, похожее на антрацитовый дым. Оно не просто опустилось – его контуры напомнили огромную черную птицу. И эта птица села прямо на арену. Теперь ее облик приобрел знакомые черты. На арене стояла высокая и худенькая красавица, одетая в черное кружевное платье.

– Кордак, остановись! Довольно! – крикнула Мегилла.

Огромный сатир дёрнулся еще пару раз и излил свою похоть рядом с телом несчастной жертвы. Затем он медленно поднялся с колен и натянул на внушительные гениталии кожаный фартук.

– А, это ты, легконогая дочь Астарота! Тебя ли я вижу? Но ты опоздала. Я итак уже остановился, а вернее, кончил, – сатир отвратительно засмеялся глухим и злорадным смехом. – Но это еще не все. Сейчас мой брат Марон займется с нашей барыней содомией. И если после этого она все еще будет в сознании, мы тут же посадим ее на «Колыбель Иуды». А потом в ход пойдут другие пытки. Так требует публика. Так что покинь нас, любительница однополой любви. Эта жертва не про тебя. Она – наша!

– Ты что не понял, рогатый слуга Диониса, что твоя жертва давно без чувств? Ее душа блуждает где-то рядом. Видишь ли ты, вон то, сиреневое облако? Она давно ничего не чувствует.

– Вот незадача! Ну что ж, мы обольем ее ледяной водой, и она вернется в тело. И сделает это мгновенно.

Марон прибежал откуда-то с ведром, полным колодезной воды и с размаху окатил ей несчастную жертву.

Екатерина Дмитриевна вздрогнула. К ней молниеносно вернулось сознание – сиреневое облачко вернулось в свой футляр. Она застонала так громко и жалобно, что у Мег сжалось сердце.

– Остановитесь, палачи! Отдайте ее мне.

– Ты в своем ли уме? У нас нет на то полномочий. Виктор приказал ее наказывать в течение пяти часов. А прошло лишь только два. Мы не имеем права ослушаться Хозяина. Да и потом у нас и желания нет. Потому, покинь нас, черноволосая ведьма. Твоя Катенька заслужила этого. И она пройдет весь курс экзекуции.

– Возьми за нее это! – откуда-то из-под полы длинного черного плаща ведьма вытащила увесистый мешочек и кинула его в руки Кордака.

Волосатая лапища потянула за тесемки и развязала мешок. Из темноты кожаного нутра блеснули золотые монеты.

– Здесь довольно приличная сумма. Забирайте ее, и мы в расчете.

У Кордака при виде золота заблестели глаза. Но его брат Марон шепнул ему на ухо: «Не бери, не соглашайся. Да и потом мои чресла горят в желании проткнуть эту Катеньку. Я ведь еще не баловался с ней, как ты! Стыдись, брат! Уступи мне очередь, а золото верни.

Кордак с сожалением стянул кошель и вернул его Мегилле.

– Я говорю, нет, коварная. Ты не получишь Катьку.

В этот момент несчастная жертва застонала еще сильнее. И хищная Мег, не думая ни секунды, обратилась дымом, похожим на змею. Эта змея огрызнулась на сатиров, полыхнув облаком огня. Сатиры отскочили в сторону. Потом змея ударилась о землю и обернулась огромной птицей. Птица легко подхватила Екатерину Дмитриевну мощными когтями и, прорвав металлический купол странного балагана, понеслась прочь, подальше от этого места.

Екатерина Дмитриевна очнулась. Перед глазами мелькнуло что-то ярко-зеленое, синее, малиновое. Какой-то фейерверк цветов. Выше этого находилось море. Да, да, именно море. И плескалось оно отчего-то на небе. «Как такое возможно? Высокое море… А где же я? Я на дне»? – разрозненные мысли рассыпались, словно бисер, всякий раз, как она пыталась сосредоточиться. И тут же сильная дрема смеживала веки. Она снова падала в глубокий сон. Временами, рядом с собой, она слышала какой-то страстный шепот: «Эмма, моя Эмма, девочка моя. Я не отдам тебя никому… И запах, твой родной запах. Так пахнет твоя душа… Сквозь века…»

«Кто это, Эмма»? – с трудом рассуждала Екатерина Дмитриевна.

Когда она очнулась в очередной раз, то почувствовала на своей ладони чьи-то сухие поцелуи. Она тихонько пошевелила пальцами, они уперлись в чью-то нежную кожу. Екатерина Дмитриевна в этот раз попыталась сфокусировать взгляд. Она увидела, что пестрое пятно было ничем иным, как опахалом, сделанным из павлиньего хвоста. И это опахало закрывало ей весь просвет от синего моря. Когда она пригляделась лучше, то увидела, что купол моря имеет отчего-то вид выпуклого яйца, по двум сторонам которого, сбегали золотые ручейки.

Она повернула голову и посмотрела туда, куда упирались ее пальцы. Екатерина одернула руку, ибо пальцы упирались в нежные губы и щечку женщины, склонившейся возле нее. Изящная голова, гладко зачесанные назад волосы, уложенные в строгую прическу, серебряные головки шпилек, красивые мочки ушей, украшенные продолговатыми серьгами тонкой червленой вязи – все это мелькнуло перед глазами. И все это показалось, как не странно, таким знакомым. И тоже запах… Он мнился далеким и волнующе прекрасным. Так пахнут ночные фиалки? Или это аромат черной розы, смешанный с сандалом?

Женщина подняла подбородок. На Екатерину Дмитриевну смотрели чуть раскосые, восточные, черные и бархатистые, прекрасные глаза. Взгляд довольно быстро охватил весь облик той, что сидела подле нашей несчастной героини. Это была красивая, худенькая женщина, одетая в черный ажурный халат, восточного покроя, из-под которого виднелся ворот тончайшей шелковой сорочки. Тонкие кисти дамы увивали изящные золотые браслеты, холодным блеском сиял бриллиантовый перстень, бездонной синевой отливали и сапфиры, украшающие вторую руку.

– Моя девочка очнулась! Моя Эмма… Meine liebe… Ты, конечно, старше себя прежней. Но это ты!

Екатерина Дмитриевна резко поднялась, тело пронзило множество острых игл. Тупой болью отозвался живот. Она застонала и снова упала.

– Мерзкие твари! Что они с тобой сделали, моя бедняжка! Моя Эмма…

– Сударыня, вы, верно, ошиблись, я не та, за которую вы меня принимаете. Меня зовут не Эмма. Меня зовут Екатериной, – едва выговорила несчастная.

– Это неважно, meine liebe, как тебя нарекли в твоей недавней жизни. Я точно знаю, что ты и есть – моя возлюбленная Эмма. Меня зовут Мегилла, или просто Мег. Я встретила тебя три века тому назад в немецком Кельне. И полюбила так, что эта любовь мне не давала покоя все эти годы. Я искала тебя, Эмма, – чуть хрипловатым голосом отозвалась ее визави.

– Почему там море? – Катерина подняла глаза к потолку.

– Глупенькая… Это же купол крыши. В моем замке он сделан из синего горного хрусталя.

Теперь все предметы выглядели много четче. Она огляделась и поняла, что лежит в середине огромного зала. Высоко под потолком плескалось синее море хрустального купола, по которому сбегали золотые стрелы каркаса. Стрелы тоже выглядели волнистыми потоками и мрели гроздьями вкрапленных алмазов. Игра множества теней и света создавала волшебную иллюзию подводного течения и морской глубины. Светлые блики падали на темный полированный пол ливанского кедра, и чудилось, будто отсветы волнующихся волн приводят в легкое движение всю комнату. Стены она видела с трудом. Казалось, что они были изготовлены из черного мрамора с прорезью серебристых прожилок. На расстоянии в несколько локтей друг от друга, прямо на мраморе, цвели огромные цветы жемчужного оттенка.

Она лежала на высокой кровати, ладони ощутили приятный холод шелковых простыней. Откуда-то издалека текла спокойная, умиротворяющая мелодия.

– Я в раю?

В ответ она услышала смех.

– Что ты, дитя мое. Мои любимые цвета и краски слишком мрачны для того места, которое ты зовешь Раем. Там любят иные цвета. Что на мой вкус, они слишком режут глаза… Но мне приятно твое восхищение. Отныне и впредь я постараюсь тебя удивлять и радовать, meine liebe.

Катерина облизала сухие губы и улыбнулась. И вдруг она вспомнила. Её душу, словно копье, пронзило воспоминание о боли и публичном позоре: «Меня же изнасиловало чудовище!»

– Он только сатир! Грязный, вонючий сатир. Его зовут Кордак. Он чуть крупнее обычных сатиров и делает у Виктора всю грязную работу. Он просто палач, как и его тупой братец, – хриплым голосом, в котором слышались нотки едва сдерживаемого гнева, прошептала черноволосая женщина. – Эмма, я клянусь, что отомщу ему.

– Наверное, не стоит. Я ведь была наказана…

– А ты так послушна? – прошептала Мег, наклоняясь к самому уху Екатерины. Цепкие пальцы ухватили волосы возлюбленной и подтянули ее голову так, что выгнулась белая шея.

Екатерина ощутила на себе горячее дыхание и стук сердца темноволосой хозяйки. Ей стало немного больно и одновременно волнительно. Это волнение ударило в пах, заставив и ее сердце биться в унисон с сердцем Мег.

– Ты даже не представляешь, как я ценю это качество, моя маленькая Эмма. Ты должна быть послушной девочкой, чтобы нравиться мне… О, боги, как я хочу тебя. Прямо сейчас. Я хотела тебя столько лет… Для того я и украла тебя из цирка.

– У вас могут быть неприятности?

– Пустяки. Это мои проблемы. Я сумею договориться с Виктором. Теперь ты – моя. И только от меня зависит твоя будущая судьба.

– Вы будете называть меня Эммой?

– А ты хочешь иначе?

– Я привыкла к своему имени.

– Хорошо, я буду называть тебя Екатериной. Но если собьюсь, не взыщи. А ты зови меня по имени или госпожой. Последнее предпочтительней. И еще, если ты будешь строптива, я буду тебя наказывать. Понятно?

– Да, госпожа…

– Как быстро ты осваиваешь науку. Сейчас я позову своих рабынь. Они отведут тебя в ванну. Это будет лечебная ванна. Она затянет твои раны и сделает спокойным сердце. Тебя приведут в надлежащий вид. Покормят. Только не ешь много… Я сама тебя потом покормлю… А потом тебя приведут ко мне.

– А меня не хватится Виктор? Мне кажется, я слишком долго спала.

– Привыкай доверять мне, девочка. Я довольно долго здесь живу и научилась играть не только с пространством, но и со временем. Я могу раздвинуть его границы до черт знает, каких пределов. Ты будешь со мной вечность, а в мире пройдет лишь пару минут. И только Хозяин вправе прервать течение моей игры с Хроносом. Но я тебя уверяю, пока тебе ничто не грозит.

Мегилла хлопнула трижды в ладоши. От одной из стен отделилась невидимая дверь, и в комнату вошли три женщины, укутанные в восточные газовые платки, из-под которых были видны лишь одни глаза. Они откинули с тела Екатерины тонкое покрывало и подняли ее. Горячие ступни коснулись холода блестящего пола, Екатерина пошатнулась и прикрыла руками обнаженный лобок и нежную грудь.

– Мерзкие твари! Так исполосовать твою кожу, – Мег провожала цепким взглядом обнаженную Екатерину. – И ступни, и щиколотки, и ребрышки – вся мое… Все, как я люблю, – она плотоядно облизнулась.

Через несколько минут Екатерина очутилась в некоем подобии турецкой бани. В середине роскошного беломраморного хаммама[74] стояли две объемные ванны. Одна из них была наполнена молоком и травами, другая апельсиновой и лавандовой водой. По обеим сторонам от ванн стояли мраморные скамьи и стол. На каждой стене висели огромные зеркала в бронзовой оправе и фарфоровые газовые лампы. Тут же располагались золоченые шкафчики с пушистыми полотенцами, лежало множество гребешков, щеточек, ножниц и других приборов.

Сначала Екатерину опустили в молочную ванну. Кожу саднило от побоев. Она даже вскрикнула, когда одна из девушек принялась натирать ее каким-то снадобьем. Ее вынимали и укладывали на мраморный стол, массировали, мазали душистыми маслами и притирками. И о чудо: через четверть часа на теле не было и следа от недавних побоев. Екатерина Дмитриевна чувствовала себя абсолютно свежей и здоровой, а белая кожа, покрытая мелкими капельками душистой воды, светилась в лучах газовых фонарей.

– А теперь нам надо удалить все волоски с вашего тела.

– Это еще зачем? – искренне удивилась тамбовская мещанка.

– Это приказ госпожи. Она любит, когда все гладко, – тихим голосом ответила одна из рабынь.

– Так положено. На Востоке все женщины делают так.

Рабыни положили Екатерину на стол и велели развести ноги. Одна из них принесла чашку с серым порошком. Размешав его с водой, они намазали лобок, ноги и подмышки нашей героине. И уже через несколько минут все лишние темные волоски покинули тело нашей красавицы.

Пальцы тянулись к мягкой нижней раковине. Как непривычны были касания. Как трепетны и нежны. Екатерина осмотрела свою безволосую наготу в зеркало. И, казалось, осталась довольна преображением. Мысли путались в голове, а меж ног отчего-то сделалось влажно. Не помогало даже полотенце. Одна из служанок заметила это.

– Вы так горячи, что придетесь по вкусу нашей госпоже.

Затем служанки Мегиллы тщательно промыли ей волосы, высушили и завили концы горячими щипцами. Одна из женщин достала из шкафа шкатулку с жемчугом.

Понадобилось еще полчаса, чтобы перевить волоски окатными жемчужинами…

«Как я хороша собой и, по-моему, я выгляжу на десять лет моложе», – думала Екатерина Худова, разглядывая в зеркале собственное отражение. На нее из зеркала смотрела худенькая и прекрасная темноволосая девушка, облаченная в светлую, шелковую тунику, прихваченную у талии золотистым пояском. Сквозь прозрачную ткань проступали четкие изгибы бедер, талии, чашечки маленьких грудей венчали острые соски. Густые темные локоны, перевитые жемчугом, щедрым каскадом спускались на плечи и спину. Девушке нельзя было дать более восемнадцати лет. Она любовалась собой и улыбалась смущенно и кокетливо.

Екатерину Дмитриевну вывели из хаммама и проводили в обеденную залу. Пока она шла по длинным коридорам, ее взор блуждал по сторонам. Всюду во дворце Мегиллы царили роскошь и изысканное великолепие. Стены одного из пассажей были отделаны малахитом. В боковых нишах утопали искусственные гроты – со стен спускались изумрудные сталактиты; в низине коих плескался ручей лазоревого оттенка, тут же росла нежная травка, покрытая алыми бутонами мелких цветов; по лакированным корягам скользили юркие ящерки; в невидимых софитах грели спинки две королевские кобры.

Другой пассаж был выдержан в темно-бордовом цвете. Здесь господствовал вишневый гранат, китайские лалы, аметисты, корунды и яркие рубины. Именно эти камни задавали тон всему интерьеру, сплетаясь в сложные узоры-мандалы, украшающие стены и ниши. В нишах располагались бархатные банкетки и диваны для отдыха.

Третий широкий пассаж был выдержан в сапфировой гамме: шелковые драпировки, в виде цветов, переходили в темно-синий бархат, расшитый сапфирами, аквамаринами и топазами.

Екатерина, потрясенная всем этим великолепием, смотрела по сторонам, не в силах отвести взгляд. Ее тихонечко подтолкнули в спину, и она очутилась в просторной обеденной зале. В этом помещении все стены горели желтым янтарем, в середине каждой панели разноцветными красками играла каменная цветная мозаика – выпуклые груши, яблоки, виноград, блюда с яствами и кувшины с вином. Под ногами лежал толстый персидский ковер, в коем босые ноги утопали по щиколотку. Под потолком висела огромная люстра, в сотню свечей. Посередине зала красовался довольно большой, овальный ореховый стол. Вокруг стола располагались мягкие, бархатные стулья с высокими спинками. В этой комнате пахло ванилью и кофе. Стол был сервирован на одну персону. Только тут Екатерина почувствовала, как голодна. Она бы съела целого быка. Но на маленькой крахмальной салфетке стояла лишь чашка с кофе, маленький сливочник и небольшое пирожное, середину которого венчала засахаренная клубника.

«Я похудею еще сильнее», – подумала наша героиня. Но делать было нечего. Она быстро проглотила пирожное и запила его кофе.

Через несколько минут в комнату вошла другая служанка. На ее руках был поднос с кувшином и чашей.

– Сударыня, омойте руки и рот розовой водой, и я отведу вас к госпоже. Она ждет вас.

Екатерина сделала все так, как ей сказали, и с волнующимся сердцем последовала за служанкой. Та провела ее в анфиладу двух других диковинных коридоров. Они миновали несколько поворотов и, наконец, уперлись в высокую палисандровую дверь. Екатерина Дмитриевна толкнула ее рукой, дверь бесшумно отворилась. Темные волосы нашей тамбовской красавицы взвились от порыва внезапного ветра, но тут же послушно опали по плечам, как только позади захлопнулась дверь. Потянуло ночной свежестью. Эта комната была выдержана в лиловых тонах. Стены, издалека мерцающие гроздьями то ли огней, то ли алмазов, казались живыми. Они колыхались тончайшими, словно паутина, газовыми тканями. Легкий ветерок, или воздушная струя, гуляя меж ними, заставляла их трепетать. Этот трепет завораживал: было волнительно и страшно. Ибо за живыми стенами проступала чернильная мгла, и казалось, что эта мгла простирается на огромное расстояние. Вся комната будто плавала в открытом космосе и жила вне пространства и времени. Свет яркой луны, идущий с прозрачного купола, затоплял всю середину. Он был настолько ярок, что не нужны были ни газовые лампы, ни свечи. И вместе с тем все контуры плавились и трепетали в нежной и холодной белизне ночного светила. Лик Селены вызывал немой восторг, граничащий с экстазом. Екатерина Дмитриевна ахнула.

Посередине комнаты располагался небольшой постамент, вершину которого венчало огромное ложе, застеленное ослепительно белым атласным покрывалом. У изголовья лежали разномастные подущки и тюфячки – белого и лилового цветов. И запах. Здесь пахло Мегиллой. Это был аромат черной розы, ночной фиалки, и еще чего-то неуловимого… Родного и одновременно волнительного.

– Пройди и ляг на кровать, – шепот Мегиллы прозвучал возле самого уха, но она не увидела саму говорящую.

Екатерина взошла на помост и робко присела на край кровати.

– Ложись.

– Где вы, госпожа? Я совсем не вижу вас.

– Тебе не обязательно видеть меня. Даже если ты меня не видишь, я все равно рядом. Я теперь почти всегда буду рядом с тобой. Даже незримо. По крайней мере, ровно до тех пор, пока не разлюблю тебя, – она хохотнула.

Екатерина сглотнула. Руки и ноги предательски дрожали.

– Тебе страшно?

– Немного.

– Да, наверное, это страшно – связаться с ведьмой. Когда-нибудь я расскажу тебе свою историю. Историю о том, как я стала ведьмой. Но не сейчас… Сейчас ты мне немного расскажешь о себе. Об этой твоей жизни. А для начала, научись исполнять мои приказы. Если еще раз ослушаешься, я накажу тебя. Я не Кордак, но мое наказание тоже может быть строгим. Иногда, очень строгим.

Екатерина послушно легла. Гладь шелкового покрывала приятно охладила тело. Голова откинулась на одну из подушек. Ее грудь вздымалась от учащенного дыхания.

– Не дрожи. Развяжи пояс на тунике и разведи полы.

Екатерина исполнила приказ.

– Как красива твоя грудь, а кожа… Она белее снега. Волосы твои похожи на струи черной реки. Руки подобны паре лебедей. А ноги… О, эти ноги стройны и гибки. Они обовьют меня, когда я обниму тебя… Любимая Эмма… Ты помнишь, те вязанные синие чулки? Они мне часто снились…

– Какие чулки? Я не ношу толстых чулок.

– Дуреха. Ты их носила тогда, в 16 веке. Вспомни, один грязный испанец хотел тебя изнасиловать, а я не дала. Тогда ты была в синих чулках, толстых и колючих. Я непременно раздобуду такие же и надену их на тебя…

– Зачем?

– Затем, что эти чулки вывернули мне душу.

– Если честно, я ничего не помню…

– Так и должно быть. Мы быстро забываем прошлые жизни, пока у нас не появляется потребность вспомнить…

Екатерина слышала шепот своей госпожи, чувствовала ее горячее дыхание рядом с собой. Но так и не видела ее саму.

– Скажи, Катенька, ты совсем не терпишь боли?

– Не знаю, а что?

– Ты так ловко улизнула из тела, когда тебя начал бить тот негодяй, Кордак. Как тебе это удалось?

– Я сама не поняла, как очутилась под потолком.

– Тебе повезло. Ты оказалась очень подвижна. Иные не могут совершать таких трюков, бедняжки. И принимают весь спектр боли.

– О, господи!

– Не волнуйся, я научу тебя получать от боли и удовольствие… Теперь вся твоя боль будет принадлежать только мне… Мне ведомо то, что неведомо этому идиоту Кордаку. Поверь, если бы я захотела, то заткнула бы те лазейки, куда ты умудрилась ускользнуть. И ты бы испытала всю гамму наслаждения… болью…

Екатерина Дмитриевна побледнела и отвернулась. Её глаза увлажнились от слез.

– Зачем вы меня пугаете?

– Чтобы видеть иногда твои слезы и утешать…

– Неужели вам меня не жалко?

– Жалко, любимая, – прошептала невидимая Мег в самое ухо Екатерине. – Но, такова моя природа. Запомни: только я теперь имею право мучить тебя и жалеть. Наказывать и миловать. И всякий иной будет убит, кто посягнет на эту священную прерогативу. Не плачь, meine liebe, удовольствий и радости ты будешь получать в сотни раз больше… Я ведь люблю тебя… Пока…

На противоположном конце кровати появилось легкое углубление – было очевидно, что невидимая Мег решила присесть рядом.

– Сними тунику совсем.

Екатерина приподнялась. Через мгновение она была полностью обнажена. Невидимые руки сжали ей грудь. Она чувствовала, как твердые, почти мужские на ощупь пальцы заскользили всюду. Один из них оказался во рту. Другой прикоснулся к беспомощному холму Венеры и скользнул вдоль припухшей трещины.

– Ты такая мокрая… Неужели ты уже хочешь меня? Или ты течешь как сучка, всякий раз, как предстоит очередное рандеву? Независимо от вида и пола, желающего вкусить эту нежную плоть? А? – после этих слов невидимая рука схватила ее за волосы. Екатерина вскрикнула от боли.

– Кричишь? О, ты еще неоднократно будешь у меня кричать и корчится от боли и оргазмов.

Мегилла отпустила ее волосы. Невидимые пальцы снова проникли в нежное лоно Екатерины, продвинувшись чуть дальше. В ответ на дерзкую ласку Екатерина задрожала, ноги разъехались сами собой.

– О боги, да ты уже ноги раздвигаешь? Какая горячая девочка. Скажи только, отчего, тогда в Кёльне, ты не могла их как следует раздвинуть? Почему ты не позволила себя соблазнить? Я ведь уже тогда ласкала тебя перышками и язычком. Ты спустила однажды, но побежала в церковь к отцу Эверту. Дура! Хорошо, что ты тогда умерла от воспаления легких, иначе бы «святоша» Эверт не оставил на тебе живого места со своими благочестивыми сотоварищами инквизиторами. Знаешь, что он хотел сотворить с тобой? Сначала бы он изнасиловал тебя, прямо у себя в приходе. Ну, а потом… Потом бы он написал донос в «Святой отдел по поиску и наказанию ведьм», в котором бы сообщил, что прихожанка, по имени Эмма Кунц, одержима дьяволом. Ведь именно это ты ему и ляпнула на исповеди. И тогда… Тогда бы не только «колыбель Иуды» стала твоей, но и множество других приятных орудий для пыток. А потом бы тебя сожгли. Как и меня когда-то…

– Госпожа, но я решительно не понимаю, о чем вы говорите. Я не помню, – Екатерина всхлипнула.

– Пройдет время, и ты все вспомнишь… Если не все, то самое важное. А теперь расскажи мне о последней твоей жизни.

После этого диалога на противоположной части кровати сгустился воздух, он потемнел, и прямо из эфира появилась черноволосая Мег, собственной персоной. На этот раз она была одета в атласный халат цвета алого бакана, по вороту и рукавам которого сверкающими ручейками стекали нити мелких, словно просо, рубинов. В тон рубинам сверкали острые, изысканно оточенные ноготки ведьмы. Руки были свободны от украшений. Безымянный палец правой руки венчал лишь перстень с огромным бриллиантом, окантованный также рубинами. Ансамбль завершали яркие, словно кровь, губы. Густые локоны, как всегда, были убраны в строгую прическу.

– Ах, как вы красивы! – вырвалось из уст Екатерины. – Можно я сяду?

– Сядь. Я разрешаю.

Екатерина села на колени.

– У тебя совсем девичья грудь, – Мег наклонилась и нежно поцеловала сосок своей возлюбленной.

Екатерина вздрогнула и закрыла глаза от удовольствия, – острый язык Мегиллы обжог место поцелуя.

– О, ты снова поплыла… Я тяну удовольствие. Я столько ждала, что ныне собираюсь вкусить тебя маленькими кусочками и выпить мелкими глотками…Ммм… – она резко отпрянула от Екатерины. – Рассказывай!

– А что рассказывать? – Екатерина едва владела собой. Её охватило сильное желание.

– Рассказывай, – повысила голос Мегилла.

– Я родилась в небогатой семье, в Тамбове. На окраине города. Мой отец был мещанского сословия, а мать… Мать он взял жены из деревни. Обменял ее у мелкого помещика Кротова на пару опойковых сапог. Да, мой отец был хорошим сапожником и держал две собственные мастерские. У нас было шесть работников. Когда отец посватался к маме, той шел только пятнадцатый год. Она была очень красива и неглупа. Я на нее похожа. Все дело в том, что в деревне, где жила мама, свирепствовал сыпняк. Многие умерли, в том числе и её родители. А маму, тощую и стриженную, приглядел тогда мой отец возле хозяйского двора. Ее тогда и не подпускали близко к дому. Брезговали. Отец предложил за нее хозяину новые сапоги, тот согласился с радостью. Кажется и даром бы отдал. Так она была худа, да чумаза. Отец сначала держал ее тоже в чулане. А потом она отмылась, отъелась, волосы черные отросли. И однажды увидел он, что во дворе у него сидит дева распрекрасная. А через полгода они и свадьбу сыграли. А еще через полгода я родилась. Родители любили друг друга и прожили всю жизнь счастливо. Они и сейчас живы. Когда я умерла, они оба были в здравии. Я даже не знаю, как они перенесли мою смерть, – всхлипнула Екатерина. – Я смутно все помню. Кажется, мама очень плакала над гробом, где я лежала. А я ведь была жива и стояла рядом. Я все-все слышала, что говорили вокруг. Помню, как ее соседка Варвара с другой соседкой злобничала: «Убили дочку у жидовки – они за черные волосы мою мать, сестер и меня считали иудейками, – да и поделом ей. Дочка у нее шалава-то в городе известная… Все по-французски калякала. Фуфырилась, да в платья дорогущие рядилась. Кума моего с панталыку сбила. Да ни одного его… Сколь мужиков-то через ее манду прошло. Словно медом им мазано там было». Так они обо мне сплетничали. А я стояла рядом и недоумевала, как они не видят, что живая я и перед ними стою…

– У тебя были сестры?

– Да, у меня было две сестры и брат Костенька. Когда я умерла, он был еще очень маленький.

– А дальше?

– Дальше? Когда гроб уже стали заколачивать, а бабы взвыли, словно стадо коров, то я почувствовала, что меня кто-то за рукав тянет. Я оглянулась. Позади стоял высокий и красивый мужчина в темном фраке. Он широко улыбался. Он был единственным, кто видел меня. Да, он видел меня. Он взял меня под руку и вывел из толпы. Он сказал: «Екатерина Дмитриевна, не составите ли мне компанию? Я думаю, что вам вполне наскучили все эти плебейские сплетни и театральная скорбь».

«О, вы видите меня?» – обрадовалась я.

«Обрадую вас, сударыня, я не только вижу вас ныне, но и наблюдаю уже оче-ее-нь давно».

– И это был наш общий друг…

– Да, вы угадали, это был Виктор…

– Не сложная загадка. Но ты ничего не рассказала о своем детстве, юности. Как ты вышла замуж? А то, родилась – умерла. Полно, Катенька, неужто все было столь уныло? Уж чем-то твоя жизнь должна была быть веселее той, когда ты была в теле Эммы, раз ты очутилась здесь. Кстати, я не смотрела еще твое дело. Оно находится у Виктора под замком. Вполне возможно, что между жизнью в теле Эммы и твоей последней, у тебя случилась еще одна жизнь. Вот только, кем ты родилась, и какая судьба тебе выпала? Я попробую после разузнать. Почему я подумала о потерянной цепочке? Да потому, что слишком быстро произошло твое грехопадение: с недосягаемых высот девственной католички Эммы, рожденной на берегах холодного Рейна, до проститутки и содержательницы притона из Тамбова. Так редко бывает. Должно быть еще одно, промежуточное звено. А может и два…

– Продажной женщиной я стала не от хорошей жизни. Я осталась вдовой…

– Правда? Тебе было нечего есть?

– Бывало и так…

– Жаль, я ничего не знала о моей бедной девочке. Упустила я тебя, Эмма, из виду. Уж со мной бы ты не голодала. Только позволь узнать, отчего ты денег у отца не попросила или не пошла в белошвейки? Или замуж, наконец, не вышла?

– Замуж?! Не было подходящей кандидатуры. Один был толст и лыс, а от другого дурно пахло. А третий и вовсе был старик отвратительный. А те, что мне нравились хоть немного, уже состояли в браке.

– Как я тебя понимаю…

После этих слов коварная соблазнительница провела острым ноготком по плоскому животу своей визави от самых грудей до освобожденного от волос, нежного и беззащитного устья лобка, и снова насладилась ее реакцией – кожа покрылась мурашками, взор Екатерины заволокло туманом, рот полуоткрылся и она выдохнула:

– Может, я чуть позже обо всем расскажу? У меня нет сил…

– Уже? Ты слишком нетерпелива. Успокойся… Умей сдерживать себя. Не забывай, кто перед тобой. Только я решаю, что и как тебе делать. Отвыкай от своенравности, – она снова наклонилась и поцеловала Екатерине долгим обжигающим поцелуем другой сосок. И снова пытливо посмотрела в глаза. – Ну, что ты качаешься и клонишь голову к подушке? Продолжай свой рассказ. Как прошло твое детство? Ты училась?

– Да, – глухим голосом отозвалась Екатерина. Она с трудом выпрямилась – каскад темных волос убежал с шелковой подушки и снова рассыпался по спине и плечам. – Детство мое было обычным. Мы никогда не жили богато, но у папеньки имелись небольшие сбережения. А потому мы хорошо питались. У нас работала кухарка – толстая тетка Матрена. Они вместе с мамой вели хозяйство. На обед у нас часто подавали окорок, утку, куриц, гусей. На завтрак мы с сестрами пили кофе со сливками и маковыми котелками. Наш двухэтажный дом стоял на Никольской улице, недалеко от речки Студенец. Мы с подругами и сестрами часто бегали на речку. Я любила рыбачить. Да, да я любила это мальчишеское занятие. Бывало, искусают меня комары так, что живого места нет, а я все стою и смотрю на воду – жду, когда рыбка клюнет.

– Клевала?

– Да, – кивнула Екатерина и улыбнулась.

– Я бы тоже клюнула, – усмехнулась Мег. – В той, кёльнской жизни, ты тоже любила таскаться на речку. Там я тебя и встретила.

– До двенадцати лет я воспитывалась дома, под присмотром матушки. Моя мама была безграмотная, но со мной занимался сосед Архип Сергеевич. Он ранее служил на почте, вот и научил меня чтению и письму. И нескольким фразам по-французски. В двенадцать меня отдали в частную женскую гимназию. Я отучилась там пять лет.

– Он трогал тебя?

– Кто?

– Сосед Архип.

– Нет, пожалуй, нет.

– Что, даже ни разу не потрогал твою упругую попку? И не залез к тебе под юбку? – Мег протянула руку и ущипнула свою возлюбленную за белокожий зад.

– Ай!

– Молчи! Ты не ответила.

– Нет, я не помню. Может, однажды. Однажды он лишь тихонечко обнял меня и держал в объятиях чуть долее, чем обычно. Он задрожал тогда всем телом. Ах, теперь я понимаю, отчего… Да и потом, моя мама не оставляла меня с ним надолго. Право, сейчас все прошлое, как в тумане…

– Ты уже сейчас мало что помнишь, а в новом воплощение и вовсе твою память затянет пеленой. Ты забудешь о своем Тамбове точно так, как забыла и Кёльн.

– Как все странно… А вспомнить мне дано?

– Есть время, час и место, когда по желанию души, ей открывают тайные книги, в коих изложены все ее жизни и родственные связи. Но пока ты находишься у Виктора, тебе вряд ли дадут эту возможность. По крайней мере, если я не похлопочу. Но и я сама ныне полагаю, что тебе слишком рано все это знать. Пускай твоя головка не будет отягощена излишними познаниями. Ибо, как говаривал Соломон: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

– Да? Так сказал Соломон?

– Ты же в гимназии училась. Хорошо ли?

– Да, я была старательной ученицей.

– А Соломона не знаешь.

– Я, верно, забыла. Да и в голове туман…

– Ты всегда была такой худенькой?

– Нет, в детстве я росла довольно упитанным ребенком. Но после семи лет вытянулась и похудела…

– А когда начала расти твоя нежная грудь? – дерзкие пальцы Мег снова потрогали соски и немного сжали их до боли.

Екатерина застонала. Мег приблизилась к ней и утопила стон в глубоком поцелуе.

Екатерине показалось, что вместе с этим поцелуем в нее вошла энергия десяти солнц. Она на несколько минут потеряла сознание. А когда открыла глаза, то увидела силуэт Мегиллы, растворенный в лучах ночного светила. Но свет Селены теперь не тек ровно, он был полон дыхания, игры света и тени, легких хлопков и мерцания. И только тут наша тамбовская красавица сумела разглядеть удивительную картину. Прямо из высокого купола, вливаясь в поток лунного света, начинаясь с маленькой, едва заметной точки, находящейся, казалось, на самой Луне и, расширяясь книзу, прямо на постель, летели огромные бархатистые бабочки. Екатерина при жизни ни разу не видела таких огромных бабочек. Часть из них были лилового цвета, в тон живых и трепещущих на ветру стен, а часть были окрашены в ярко красный – ровно такой же, каким был пеньюар Мегиллы. Они садились на руки и голову Мег, а она тихонечко смеялась. Тело Екатерины тоже покрыли эти удивительные ночные летуньи. Одна из них села на ее кисть. Екатерина поднесла руку к глазам и рассмотрела это чудо природы. Крылья бабочки казались бархатистыми и отливали в ночном свете так, будто были усыпаны мелкими драгоценными камнями. Усики и лапки ночных летуний приятно щекотали тело, сводя его сладостной судорогой. Екатерина снова застонала. Она с трудом выдерживала накал этой ночной феерии.

– У меня сейчас остановится сердце, – прошептала Екатерина.

– Оно у тебя остановится тогда, когда я посажу пару бабочек на твой клитор, – хриплым голосом прошептала ведьма, – изысканная пытка, я тебе скажу. У тебя все впереди…

– Ах…

– Assez! – бабочки растаяли, словно их и не было. – Довольно на сегодня и рассказов о твоем прошлом. Продолжишь в следующий раз. А сейчас… Иди ко мне.

С этими словами Мегилла скинула красный пеньюар. Пред взором Екатерины предстала обнаженная, стройная, почти сухопарая женщина с сильными и крепкими, почти мужскими мышцами, не прикрытыми и дюймом жира. Вся она была подобна мускулистой черной пантере, величаво ступающей по своим владениям.

Дорогие читатели, мы хотели напомнить вам о том, что ведьма, по имени Мегилла, довольно часто меняла свою природную суть. Наш герой Владимир успел впечатлиться вереницей ее сложных преображений. Временами ее тело выглядело жестким, словно отлитым из бронзы или высеченным из гранита. И сила в нем таилась недюжинная. Но по малейшему капризу, присущему ее взбалмошной и загадочной натуре, она с легкостью переходила и в иную ипостась, становясь на время нежной и ранимой. Соответственно менялись и контуры ее тела. Более того, Мег умудрялась с легкостью менять и свой пол…

И что же ныне? Маленькая грудь, увенчанная острыми темно-коричневыми сосками, плоский живот, узкие бедра, переходящие в длинные, стройные ноги – все это, без ложного стыда было явлено перед Екатериной. Но последняя с трудом воспринимала все метаморфозы своей новой госпожи. Ибо тело Мег трепетало и плавилось в лунной дымке. Она, то появлялась, то исчезала, подобно миражу. В зале звучал торопливый, нежный и страстный шепот: «Эмма, девочка моя, я люблю тебя… meine liebe».

Екатерина давно находилась в полуобморочном состоянии. Временами ей чудилось, что она и вовсе спит… Мегилла то улетала куда-то, под потолок, к самой луне, то стремительно обрушивалась на нее, влекомая молочным потоком, превращаясь в черный дым. И этот дым нежно баюкал, отрывая Екатерину от шелкового ложа. Мегилла держала возлюбленную в сильных объятиях и носилась с ней по огромному пространству комнаты. Иногда тамбовской красавице казалось, что и сама комната оставлена где-то позади. Пред ними простиралось одно лишь ночное небо, полное мерцающих звезд, а неведомый путь освещала огромная, спелая и влажная луна. Грудь томилась в предвкушении необыкновенного счастья, того счастья, чьи легкие мгновения люди способны ощутить лишь в ранней юности. Того счастья, от которого перехватывает дух и текут слезы. И это счастье, дурманящее много сильнее самого крепкого вина, Екатерина вдыхала вместе с холодным ночным воздухом, пахнущим фиалкой и черной розой.

А после она очнулась на атласном ложе. И крепкий поцелуй ведьмы вновь заставил трепетать ее тело. Мег целовала груди и живот Катерины мелкими страстными поцелуями, а пальцы ее ныряли в горячую норку возлюбленной, вызывая сладостные спазмы. Она раздвигала ее ноги и входила туда… Да, а вот чем же в нее входила Мег? Екатерина почувствовала, что в нее проник таинственный гость – орудие, достойное разве что довольно сильного мужчины. В нее входил… живой, теплый и трепетный член!

Она с удивлением посмотрела в глаза Мегиллы.

– Что это? Разве это… есть у вас??

– А это, дорогая, мой сюрприз. Один из сюрпризов, коих будет довольно много. У меня есть все, что я захочу. Я знаю, что ты любишь толстые дубинки крепких кобелей. Я готова предоставить тебе весь излюбленный арсенал.

– Но как?… Ах, да… так, так. Еще… Повыше… Сильнее, нажмите сильнее. Еще… Быстрее… Господи, как хорошо!

– Ах, ты сучка, meine liebe… Я раздвину тебя так, как не раздвигал никто иной во всех твоих воплощениях. Во все дыры, да… Я буду страшнее, чем тот идальго, от которого я тебя тогда спасла…

– Почему так… хорошо? О, боги! Аа-аа-аа-аа!

Через несколько мгновений сильный оргазм сотряс тела обеих сладострастниц. Комната, а заодно и само темное небо и луна – все содрогнулось от громкого и безудержного крика Екатерины Дмитриевны. Крик этот подхватило гулкое эхо и унесло его за пределы преисподней. Сама Вселенная приняла его и проводила по темным парсекам и лабиринтам бесконечных творений. Две души уснули в объятиях друг друга.

Шли часы, и капали минуты в неведомую пропасть, ту временную пропасть, которую без разрешения Виктора сотворила ведьма, по имени Мегилла. Первой очнулась она.

– Я удлиню время до бесконечности, meine liebe, Эмма.

– Разве это возможно?

– Пожалуй, что да. Я постараюсь выторговать тебя у Виктора…

– Да… – Екатерина закрывала глаза, убаюканная сладкой истомой. Еще ни одна любовная постель – ни с мужчиной, ни с женщиной, не приносила ей такого удовольствия, как та, в которой она лежала ныне. Все ее естество было наполнено звенящей радостью, умиротворяющей праной и полнотой нечеловеческого счастья.

– Тебе понравилось?

– Я люблю вас, Мег… – шептала она еле слышно, и прозрачные слёзы катились по бледным щекам. – Наверное, господь нас создал друг для друга…

Мег наклонялась над ней, острый язычок слизывал эти соленые капельки, похожие на чистые бриллианты.

– Моя девочка, как долго я тебя искала… Как долго я тебя ждала… Мы меняем тела, мы меняем пол, но суть наша остается прежней… Ты все потом поймешь. Еще раньше, в другой эпохе, я была твоим рыцарем, а ты моей возлюбленной… Я сама с трудом вспоминаю все это. Но мы все вспомним. Обязательно вспомним…

– Я хочу есть, – вдруг отозвалась Екатерина и вопросительно посмотрела на Мег.

– Ах, да. Прости меня, любимая. Я как-то позабыла о еде. Сейчас я все исправлю, – она трижды хлопнула в ладоши.

В комнату вошла служанка в длинном и плотном одеянии.

– Принесите нам поесть. Прямо сюда, – она кивнула на постель. – Что ты хочешь, моя дорогая? – обратилась она к Екатерине.

– Я хочу мяса.

– Мое ты счастье, – Мег летуче поцеловала, лежащую подле нее Екатерину. – Принесите нам жаренного мяса, хлеба, фруктов и вина. И сладостей тоже принесите.

Через несколько минут к ним внесли подносы. На подушке из зелени лежали куски горячего, будто снятого с углей, пахучего и аппетитного мяса ягненка; тут же, в другой тарелке, покоились гусиные окорока в чесночной приправе; керамическое блюдо приютило горку душистого плова, в коем блестели прозрачные от жира рисинки; теплые лепешки белого хлеба источали дух лучших пекарней всего мира. На другом блюде торжествовали фрукты: спелая дыня, благоухающая томным южным солнцем; влажная мякоть арбуза сочилась сладким соком; спелый виноград горел изнутри теплым светом балтийского янтаря; диковинная вишня превышала размеры грецкого ореха. Да, были здесь и сами орехи, пяти сортов. Третье блюдо вмещало в себе десять видов восточных сладостей: от пахлавы и зефира, до ореховой халвы. Два высоких медных кувшина плескались темным, словно кровь, иллирийским вином.

А потом была трапеза, перемежающаяся легкими поцелуями и смехом. Мег с упоением наблюдала за тем, с каким аппетитом кушает ее возлюбленная. Сама она почти ничего не ела. Провожая взглядом каждый кусочек, она любовно округляла рот, словно заботливая мать, кормящая ненаглядное чадо… Иногда тонкие пальцы выуживали спелые виноградинки и отправляли их в рот к увлеченной обедом, Екатерине.

– Оближи мои пальцы… – шептала сладострастница.

Внезапно эту идиллию прервал странный стук. Казалось, что стучат в невидимую дверь.

Мег нахмурилась и спустила ноги с ложа. Торопливым движением она накинула на плечи пеньюар и запахнулась.

– Кого это черти несут? – раздраженно произнесла она.

Екатерина Дмитриевна же в эту минуту застыла с куском пахлавы возле округленного рта и беспомощно посмотрела на Мег.

– Войдите!

Запрятанная в складках трепещущей стены, невидимая дверь бесшумно отворилась. И на пороге появился карлик в красной феске, парчовом синем халате и розовых восточных туфлях. Как вы догадались, это был Овидий, ликтор и слуга демона.

– Мадам, я приветствую вас, – низким голосом проговорил малютка.

– И я тебя приветствую, вездесущий паж.

– Я прибыл сюда по поручению нашего магистра.

– Мог бы и не говорить, проныра. Как только я увидела тебя здесь, то отпала сама необходимость твоих пустых словоблудий… Говори короче, что нужно Виктору?

– Ему нужно, чтобы ты, дочь Астарота, на этапе учения не вмешивалась в учебный процесс. Худова Екатерина Дмитриевна должна пройти все уроки и лишь потом она сможет быть в полном твоем распоряжении, хоть до конца времён.

Мег посмотрела на Екатерину. Та давно перестала есть. Ее и без того белое лицо побледнело пуще полотна. Лишь только родинки стали еще темнее, и карие глазищи, полные ужаса, блестели в свете луны.

– Я забираю ее, – молвил Овидий.

– Нет! Передай Виктору, что я сама сделаю все, как надо. Он знает меня, я ни разу не дала ему и малейшего повода, усомниться в моей преданности. Я исполню все так, как должно, – она вздохнула. – Но после урока эта, избранная мной женщина, вновь вернется ко мне.

Овидий молча кивнул и вышел из комнаты.

– Госпожа, что будет со мной? Меня вернут в цирк, к тем негодяям? – Екатерина зарыдала, уронив голову на грудь. – Они ведь заново начнут меня насиловать и пытать.

– Нет, нет, Катенька, туда ты более не вернешься. Успокойся, родная. Я обещала тебя любить, оберегать и раздвигать ради тебя время и пространство. Но есть законы и правила, над которыми не властна даже я. Я не могу пока отменить твои уроки. Я лишь могу их смягчить. Что я и сделаю. Я усыплю тебя, моя возлюбленная. Во время сна ты попадешь в иной мир, и даже помнить не будешь, откуда пришла. Ты войдешь в этот мир также естественно, как и родишься. И в той реальности ты проживешь коротенькую жизнь.

– Мне будет плохо без тебя, – захныкала Екатерина.

– Ты не будешь помнить ни о чем, и ни о ком. На время ты позабудешь даже обо мне, – молвила Мег. – Но я постараюсь проникнуть и туда и хоть как-то облегчить твои душевные страдания. Я постараюсь быть рядом… – А теперь выпей это вино, и сон коснется твоей головки нежно, словно газовый платок. Я целую тебя и жду твоего возвращения.

Мегилла подала Екатерине бокал душистого вина, всыпав в него какой-то белый порошок.

– Это яд? Я умру?

– Разве я способна убить тебя, даже вторично? Это – снотворное, возлюбленная моя. Лети в сон… Я люблю тебя…

Как только Екатерина Худова, тамбовская мещанка, пригубила рубиновой и губительной магии холодного иллирийского вина, ее нагое и прекрасное тело оторвало от кровати и понесло в сторону высокого купола. Раздался легкий звон стекла – Екатерина пробила головой дыру в тончайшей и прозрачной крыше. Но падающие осколки так и не добрались до пола. Они таяли, словно первый лед в весеннюю оттепель. Бледной щеки Мег коснулось лишь несколько капель воды. Она вздрогнула, смахнула их пальцами и закусила в задумчивости губу. Какая-то неведомая сила тащила ее голую возлюбленную Катьку прямо к мерцающим звездам. А на фарфоровой тарелке остался сиротливо лежать кусочек надкушенной пахлавы.

Глава 8

Итак, мои дорогие читатели, мы приоткрыли небольшую завесу, скрывающую от нас то, чего не пожелала поведать Екатерина Дмитриевна Худова компании своих новых друзей. Она скрыла свое тайное рандеву с ведьмой по имени Мег.

«С какой стати, я должна быть откровенна с этими мужланами? Кто они мне? – Случайные попутчики на неизвестной дороге. Не более. Даже господин Махнев, этот светский лев, и тот мне кажется мужланом, по сравнению… – трезво рассуждала она. – Нас связал его величество случай и горькие обстоятельства, но все же… Хотя… Я теперь не нахожу эти обстоятельства такими уж горькими. Если бы я не очутилась здесь, то не встретила бы ЕЁ», – при мыслях о ведьме Мег, сердце Екатерины начинало биться столь трепетно и одновременно волнительно, что она смущалась и оглядывалась по сторонам.

Ну а теперь мы снова вернемся к той милой и познавательной беседе наших старых знакомцев, волею судьбы оказавшихся в этом странном мире – «царстве прелюбодеев». Остановились мы на том, как вездесущий Макар Тимофеевич Булкин выразил недоверие словам единственной в их компании женщине:

– Что было дальше?

– А далее я ничего не помню. Я потеряла сознание, а проснулась уже совсем в другой обстановке.

– Как так? А куда же подевались те козлоногие? Неужели они отпустили вас?

– Слушайте, я решительно ничего не помню. И готова, если желаете, рассказать вам о том, что со мной произошло далее. Я заснула, а проснулась… Сначала я попала в институт Благородных девиц, аккурат к самому выпуску, а после я получила назначение: ехать в имение генерал-майора Корытова.

– Какого еще Корытова? Причем тут Корытов? Кто таков этот ваш Корытов?

– Кто, кто? Да в сущности, такой же мерзавец, как и вы! Как и все подлые мужчины…

– Эвона как она заговорила… А ты, ты…

– Довольно! Нет, мне определенно попались в компанию какие-то склочники и скандалисты, – прервал их диалог Владимир Махнев. – Может, вы уже замолчите? И пусть Екатерина Дмитриевна спокойно расскажет нам о своих приключениях. S'il vous plaît[75], мадам Худова. Приступайте.

Продолжение рассказа Тамбовской мещанки Худовой Екатерины Дмитриевны.

– И вот я уснула. И не спрашивайте меня как, зачем и почему? По-видимому, мои душевные муки от бесчеловечной пытки, сотворенной в том балагане, были столь чудовищны, а стыд настолько невыносим, что я… в общем, я заснула, – сбивчиво произнесла Екатерина Дмитриевна.

– Простите меня, трогательная вы наша, – снова встрял Булкин, – однако же, как вам уснуть на тех столбцах-то удалось, да под кнутом?

– Не знаю. Может, я просто потеряла сознание, – упорно продолжала Екатерина Дмитриевна. – Знаете что, вы мне порядком надоели…

Она откинула изящную головку, тонкие пальцы, унизанные двумя серебряными перстнями, поднесли к губам бокал с элем, по шее, украшенной жемчужной нитью, прошла красивая волна. Взгляд карих глаз сделался надменным и презрительным. Казалось, еще минута, и она пошлет всю компанию к чертям собачьим и удалиться из этого странного парка. Она даже привстала в решительном порыве. Но вдруг поперхнулась, закашлялась. Снова села и зажмурила глаза. А когда их открыла, то взор ее сделался совсем иным: решительность во взгляде уступила место легкой растерянности. Она неожиданно зевнула, моргнула длинными ресницами и снова зевнула. Выражение красивого лица сделалось чуточку глупым и по-женски доверчивым. А еще через минуту Екатерина Дмитриевна впала в легкий полутранс. Голос сделался бесстрастным и почти монотонным.

…Я проснулась в бане. Это была наша институтская баня, куда мы ходили мыться раз в неделю. А проснулась я от того, что на меня, разомлевшую от жара, полетели холодные брызги. Это на соседней скамье шалила m-lle Грибанова. Я посмотрела на ее толстые ноги, белый живот и выпуклый лоб, усеянный красными от парной бутондамурами[76]. Ах, m-lle Грибанова никогда не отличалась особой красотой и изяществом форм. Разве только ее косы были дивно хороши – рыжие, почти огненные. Когда она их распускала, то они доставали до крупных колен. Ныне Грибанова сидела на скамье, ее роскошные волосы намокли и были завязаны на затылке в смешную буклю. От того ее лицо выглядело смешным и по-деревенски глупым. Лукавые, маленькие глазки напоминали глаза шаловливого ребенка, конопатый нос был чуточку вздернут, под мягкими, толстыми губами скрывались крупные зубы. Маруся – так звали эту девицу – производила впечатление очень здоровой и румяной особы, что называется «кровь с молоком». Она была на два года старше всех нас. Маруся Грибанова носила прозвище – «рыжик». И теперь «рыжик» хохотала так, что тряслись ее белые, словно парное молоко, не по-девичьи опущенные, огромные груди. Из всех институток нашего класса одна Маруся производила впечатление грубой и разбитной простолюдинки.

Она и на самом деле прибыла на обучение из небольшой деревни Орловской губернии, в которой прожила почти до четырнадцати лет среди сердобольных, сонных и малограмотных тетушек. В институте ей с трудом давались науки. Она слыла ужасной ленивицей и мовешкой[77]. Чтение по-русски она освоила лишь по слогам. С французским дела обстояли еще хуже. Коверкая слова и глотая буквы, пыжась и краснея, «рыжик» едва умела произнести лишь несколько расхожих фраз. Таким же образом обстояли дела и с немецким языком. Учителя закрывали глаза на ее учебные огрехи, ибо родной дядька Маруси, богатый вдовец, вносил ежегодно чуть ли не тройную плату за обучение своей рыжей племянницы. Ходили слухи, что дядя этот совратил Марусю, и что она давно не девственна. Правда, об этом мы с ужасом узнали лишь на последнем курсе от горничной Христины. Горничная заручилась нашими горячими девичьими клятвами, что мы не выдадим эту страшную институтскую тайну, и только после этого рассказала нам о том, что Маруся, дескать, давно не девица. Сей казус казался настолько скандальным и нелепым, что мы сначала не поверили нашей правдивой Христине.

А дело было вот как: у «рыжика» как-то раз случились желудочные колики, и к ней прислали доктора их городского госпиталя. Осмотрев Марусю, он прописал ей какие-то порошки, ну а после зашел в кабинет Maman. О чем они там говорили, было неведомо. Однако через час послали за дядей Грибановой. Он квартировал недалеко от института, и Маруся довольно часто, по выходным и на вакациях, гостила у него дома. Говорят, что Maman что-то громко и возмущенно выговаривала ушлому дядюшке, грозилась скандалом и отчислением «рыжика» из института. Но купчина с толстым кошельком сумел-таки откупиться от взыскательной и благонравной директрисы. Он перевел на счет института столь внушительную сумму, что закрылись даже рты у самых рьяных моралисток. С тех пор я отлично усвоила то, насколько большие деньги и связи решали в этом мире множество проблем. В итоге старая княгиня сдержала свой гнев и благосклонно разрешила m-lle Грибановой окончить институт.

В этом был и определенный резон. Купец уверил ее, что как только пройдет выпускной бал, он тут же поведет Марусю под венец. Ибо ему была нужна хорошая жена и хозяйка в его роскошном особняке. Таким образом, судьба Грибановой была решена, директриса получила хороший барыш, а мы делали вид, что ни о чем ровным счетом не догадываемся. Хотя, сама Грибанова довольно часто вызывала нас на провокационные, скабрезные разговоры, кои нам, юным и кротким институткам, казались столь возмутительными, что мы краснели, словно маков цвет, однако, и пресекать их не спешили. Наоборот, мы лишь возмущенно цокали, но вслушивались в каждое слово рыжеволосой распутницы Маруськи. Буйное цветение плоти заставляло нас проявлять сей греховный и тайный интерес. И лишь одна дочь дьячка Кабанова, востроносенькая Лизонька, при подобных разговорах убегала молиться и призывала в помощь всех святых и царя Давида.

Надобно добавить и то, что часть институток нашего класса лишь в тот год, и только от горничной Христины впервые узнали о том, откуда вообще берутся дети. И кое таинство этому предшествует. Трое из нас при этих откровениях были настолько поражены физической неприглядностью плотской стороны любви, что им сделалось дурно. На что наша бедная Христенька, оправдываясь, толковала:

– Месдамочки, вам же нынче выпускаться, а вы ничегошеньки, бедные, о жизни-то не знаете. Научили вас заморским словечкам, а как мужик на бабу ложится, так и не рассказали.

– Тю-юю, ну ты сказала! Мужики в деревнях. Это – подлое сословие. Что с них взять? Они и не на такое способны, – возражала глупая Евдокия Мокрицина. – У нас, благородных, такого срама нету, а деток приносит аист. Я точно знаю… И не рассказывай нам, Христя, этих гадостей.

– Ну, может и не аист, – возражала ей Геращенко Танечка. – Мне маменька сказывала, что она ягоды какие-то съела, у нее живот вырос, вот я и народилась. А потом и братец также.

– Месдамочки, помилуйте, какие аисты, какие ягоды? Это от них, от мужиков, пуза-то растут! – Так лучше же я вам все это расскажу, нежели мужья ваши нападут на вас в ночь брачную, аки волки на овец, а вы и знать не будете, за ради чего… Вы же дети неразумные…

Но мы ей верили, и не верили… Но перед самым выпуском эта греховная тема стала нас интересовать много больше предстоящих экзаменов или наравне с ними. Стоял чарующий месяц май, мы ходили, словно пьяные и чуточку шалые от предстоящих волнительных хлопот и подготовки к выпускному балу, одуревшие от зубрежки и стращаний наших классных дам.

У нескольких из нас уже были женихи в свете: кавалергарды и румяные гусары. Были и те, кто не спал ночами, томно глядя на луну и строча любовные записки своим воздыхателям. Мне тоже нравился один мужчина… Стыдно признаться, что я, презрев всяческие сословные законы, а лишь по воле чувств тайно симпатизировала нашему работнику, широкоплечему красавцу Василию. И ни один гусар не мог сравниться красотой и статью с этим богатырем. Я чувствовала к нему тайное телесное томление и мечтала лишь о том, чтобы его огромные ручищи сгребли меня в охапку и сжали так, чтобы захрустели косточки. Я почти не виделась с моим тайным объектом страсти, а он, кажется, и не подозревал о чаяниях хозяйской дочки. Но как я ревновала его и к собственным сестрам, и к уличным девицам, в те редкие дни, когда нас отпускали домой на вакации.

Но вернемся к бане. Я остановилась на том, как обнаженная Грибанова обрызгала меня холодной водой и громко рассмеялась.

– Honte à vous, mademoiselle[78] Грибанова! Вы хохочете так громко, словно солдат в казарме.

– Откуда же ты, худышка, знаешь, как смеются солдаты? – Маруся покатилась еще пуще. Так, что чуть не свалилась со скользкой, мыльной лавки.

Вместе с ней смеялись и другие девицы нашего класса. Да, я забыла сказать, что у меня в институте было обидное прозвище – «худышка». Я хоть и была тоненькой и изящной, но все-таки имела хорошее сложение, а на прозвище отзывалась очень редко, находя его непристойным. Однако из песни слов не выкинешь. Так меня называли, благодаря моей фамилии – Худова.

– Откуда? – я немного смутилась. – Так мой папенька шил сапоги артиллерийским офицерам и нескольким солдатам. Они и приходили в папенькину мастерскую мерки снимать.

– А ты Катюша, небось, подсматривала за ними?

– Рыжик, а что мне на них любоваться? Была охота!

– Ну как же, – не унималась Маруся, – они, чай, все здоровенные, да усатые. И ножищи у них огромные. Так?

– Тьфу! Я еще на ноги только их не глядела! – фыркнула я и стала ополаскивать волосы.

– Месдамочки, а какие я видала ножищи у бакалейщика! – с соседней лавки отозвалась Людмилочка. – Ну, прямо в аршин стопы-то будут!

– Ну, ты наплетешь в аршин. Таких не бывает. А вот то, что размер ноги о мужчине многое говорит – есть такое…

– О чем это, «рыжик», говорят большие ноги?

– Да малы вы, чтобы я вам об этом сказывала, – отмахнулась Грибанова. – Ох, и жарища тут. Блошка банюшку топила, вошка парилася, с полка ударилася. Я выхожу, – она лениво встала со скамьи и потянулась, словно сытая кошка, выпятив, тяжелые груди. – Баня парит, баня правит, баня все исправит, – с этими словами Маруся с размаху выплеснула воду из шайки прямо на пол.

– Ах, m-lle Грибанова, как вы détestable![79] Вы обрызгали меня! – взвизгнула Людмилочка, отирая лицо. – И манеры ваши… Вы лучше бы к экзамену французского пословицы выучили, а то все какие-то vulgaire[80] русские тараторите. Фу!

– Ой, а что ты фукаешь? Али ты сама не русская?

– Я-то русская. Но это не значит…

– Вот поедешь ты гувернанткой в какую-нибудь глушь, там тебя крестьянские бабы и не такому научат. А все фраксузские словечки вмиг позабудешь. – Я-то взамуж пойду и буду, как королевишна по палатам хаживать. А такую как ты, к примеру, даже в прислужницы не возьму! Ты нерасторопная и гордячка. Да! А франксузскому моих детишек будут мусьё учить. Поняла?

Перед самым выпуском Грибанова уже не стремилась казаться ровней всем девочкам, охладел ее пыл и к институтской дружбе. Очевидно, она мнила себя уже супругой своего дядюшки, богатой купчихой и матерью. Четыре года учебы в институте благородных девиц, увы, не сделали из нее утонченную аристократку. Перед нами сидела молодая деревенская баба. Только и всего. И все девочки понимали это и не связывались с языкастой одноклассницей.

Людмилочка Попова после ее горьких и обидных слов вся сникла и зашмыгала носом. Мы знали, что Попова сирота, и после института ее вполне могли отправить гувернанткой в глухую деревню.

Дверь в банный зал распахнулась, и на пороге появилась наша классная дама в форменном синем платье – звали ее Юлия Романовна. Она была старая дева, и никогда не мылась с нами. Поговаривали, что ее тело было покрыто какими-то болячками, ибо даже в летнюю жару Юленька (мы так звали ее за глаза) всегда носила глухие воротнички и длинные рукава.

– Mademoiselle, время истекло. Выходите! Одевайтесь и следуйте в дортуары. Там пришли портные. Будут снимать мерки. Ne soyez pas en retard![81]

Девочки оживились и поспешили к выходу в предбанник. В дортуарах нас ждали портные. Нам шили выпускные платья.

– Катюша, ты уже помылась? – спросила Раечка Грановская и посмотрела на меня таким взглядом, что у меня по телу пробежали мурашки. – Пойдем в сушилку. Я расчешу тебе волосы, а то снова запутаются.

– Конечно, как ей без тебя с волосами справиться? – ехидно встряла Маруся. – Только княжна Грановская и может нашей худышке волосы расчесывать. Помоги лучше мне волосы расчесать! А худышка и сама причешется, или горничная поможет.

– Твою гриву пусть деревенский конюх гребнем чешет, когда ты в свою деревню вернешься, – тихо, но решительно произнесла Раиса.

Я хотела сказать несколько слов о Раисе Грановской. Насколько я помнила, она училась у нас лишь второй год. Её отца перевели из Москвы в нашу губернию, и Раечке пришлось доучиваться с нами лишь полтора года. Это была высокая и темноволосая брюнетка, с чуть раскосыми, восточными глазами. По происхождению она была княжеского рода – ее манеры, стать, воспитание и образование – все выдавали в ней аристократку не только по роду, но и по духу своему. Она была парфетка[82] – одна из лучших учениц института. И на выпускном ей должны были вручить шифр[83] и медаль.

Телосложение Раечки, которая, к слову сказать, все эти полтора года была мне подругой, казалось тоже довольно субтильным. Раечка выглядела еще худее, чем я. Иногда ее белокожее тело казалось мне до невозможности прозрачным, а длинные руки с тонкими пальчиками выглядели хрупкими, словно у фарфоровой статуэтки. Но когда она прикасалась к моему плечу или брала за ладонь, меня пронзала какая-то неведомая сила, и по телу бежали мурашки. И рукопожатие Раечки было неслабым, как могло показаться на первые взгляд.

Если у меня к тому времени уже года два, как красовались красивые, торчащие кверху, упругие груди, то груди Грановской скорее походили на груди девочки-подростка – расплывчатые соски едва набухали над маленькими бугорками нежных полушарий. Ни одна рубашка не топорщилась на ней, а висела спущенным полотном. Когда она надевала корсет, ее талию можно было ухватить растопыренными пальцами – такою тонкой она была. Но Грановская не стыдилась своих неразвитых форм. На институтских балах она держалась этаким дичком. И даже когда ей выпадал шанс пойти на танец с каким-нибудь кадетом, то она делала книксен и тихо шептала: «Non, merci. Je regrette, mais je ne peux pas. Je ne danse pas…»[84]

Как часто, общаясь с ней по учебе или по-дружески, я ловила на себе ее жгучий и проницательный взгляд. Временами казалось, что в теле моей подруги живет мужская душа. Это было необъяснимо. Но ее дерзкие и пытливые взгляды приводили меня в некое горячее замешательство.

– Душка, Раечка, не смотри на меня так.

– А что, divine[85]? – с вызовом отзывалась она и бегло целовала меня в щечку, в запястье, или в плечо, прикрытое пелеринкой. – Разве ты не разрешишь своей подруге обожать мою прекрасную пери? – взгляд раскосых глаз делался настолько темным и одновременно притягательным, а полуулыбка сверкала чистотою белых, словно жемчуг зубов, что я терялась, смущалась и со смехом убегала.

Моя подруга Грановская свободно говорила как по-французски, так и по-немецки. К слову сказать, чаще всего из ее уст звучало обращение ко мне, как Meine liebe…

Хочу напомнить вам господа, что атмосфера института благородных девиц, местные нравы, устои и привычки допускали подобное «обожание» своих подруг. Младшие «седьмушки» обычно обожали старшеклассниц. Они писали им записочки, в которых признавались в горячей любви, посылали пирожные (кои покупались на сэкономленные копейки в соседней кондитерской) и конфеты, бусы и разные, милые сердцу безделушки. Нет, нас редко выпускали на улицу. И за конфетами в кондитерскую тайно отправляли горничных, либо дворника.

Нам же, первоклассницам, оставалось обожать лишь собственных подруг, либо пепиньерок, если мы находили последних, исполненными всяческих достоинств. Получается, что Грановская обожала меня. Но обожание это было, как мне казалось, несколько иного свойства. Она испытывала ко мне некую тайную и отчаянную страсть. В дортуаре наши кровати стояли почти рядом. Случалось, я просыпалась среди ночи, разбуженная магией пристального и темного, словно бездна, взгляда моей подруги. Она любила помогать мне, одеваться по утрам – восковые, лёгкие, словно мотыльки, пальчики нежно касались моих ключиц, начала грудей, живота, затылка. И в эти минуты мне становилось жарко и одновременно волнительно. А потом приходила тупая боль. Я не знала, как разрешиться от нее – эта боль внизу живота мучила меня и заставляла желать того, чего я совсем не знала. Я плохо спала ночами. В эти минуты я представляла себя, то в объятиях сапожника Василия, то, как ни странно, рядом с моей книжной Грановской. Как мучительны были эти майские ночи перед самым выпуском. Зачем я вам все это рассказываю? Это же стыд… Да, видно, так надо…

Простите господа, я все сбиваюсь и рассказываю путано. Как вы, верно, поняли, я очутилась в каком-то неизвестном Институте благородных девиц. Появление мое почти совпало с самым выпуском. Надобно сказать что, не смотря на всю странность и внезапность моего появления в оном заведении, в голове и душе моей не случилось ровно никакого смятения: все, что происходило со мной, казалось мне логичным и вполне закономерным. Каким-то странным образом я знала обо всем, что происходило с самого начала учебы. Вся обстановка, люди и события были знакомы мне до боли и по-своему милы. Ровно бы я и родилась в этом городе, росла и училась до семнадцати лет. А город? Город в этой, новой жизни, не слишком напоминал Тамбов – улицы казались мне немного мрачными, хотя дома здесь были выше и богаче. Однако семья моя была прежней – отец, мещанского сословия, состоятельный сапожный мастер и торговец, имеющий две мастерские и огромный двухэтажный дом. Прежней выглядела и мать. Правда, в ту весну я редко виделась с родными – нас почти не отпускали на выходные домой.

Сейчас мне кажется, что моя прежняя жизнь каким-то странным образом наложилась и переплелась с новой жизнью, в коей я почувствовала себя совсем юной и хорошенькой выпускницей Института благородных девиц. Только ныне я способна отличать и сравнивать обе эти жизни, их детали и малейшие нюансы. А тогда я воспринимала все так, будто и не было иной, той, в которой я стала вдовой, и мне пришлось торговать своим телом. Каким-то образом обе жизни были очень похожи друг на друга, ровно до семнадцати лет. А потом неведомый режиссер чуточку изменил сценарий, и моя новая судьба пошла по другой колее. Вы спросите меня: была ли эта судьба лучше той, в которой я умерла? Меня же убила подруга Нина топором по голове. Я спала, а топор вошел мне в затылок – так подло… Хорошо, что не по лицу, иначе бы я ужасно выглядела в гробу. Ах, я снова несу какую-то ерунду и путаюсь. Скажете: «Какое вам, Екатерина Дмитриевна, дело до той оболочки, что называлась когда-то вашим земным телом?» И я отвечу вам: «Господа, вы, мужчины, менее щепетильны в подобных вопросах. А мне… Мне было приятно: я смотрелась очень красиво даже… в гробу…» А новая судьба? Нет, она тоже не была ко мне благосклонна. Порой мне кажется, что я родилась проклятой, ибо любой сценарий имел лишь роковое течение и неуклонно вел меня к погибели.

Но я снова отвлеклась. Вернемся к тому дню, когда я вышла вместе с Грановской из парной. Все девочки уже оделись. В комнате не было ни души, лишь на стуле сиротливо висела кем-то забытая лента от косы. Раиса накинула на меня пушистое полотенце. Она с трогательной любовью вытирала мои влажные плечи, спину и ягодицы. И снова я ощущала на коже ее нежные пальцы. В какой-то момент мне сделалось дурно. Этот момент совпал ровно с тем, как один из пальчиков моей подруги как бы невзначай коснулся моего лобка и задержался на нем долее положенного срока. Раздвинув темные волоски, пальчик проскользнул в расщелину, а я чуть не потеряла сознание. Грановская медленно убрала руку. Увидев мою бледность, она принесла стакан с водой. А после распахнула окно. Свежий майский день ворвался живительной прохладой. Я томно смотрела на Раису, и мне было так хорошо, как никогда прежде. Мы тонули в глазах друг друга, и казалось, что само время остановило свой бешеный бег. Даже муха на окне замерла так, словно попала в банку с липовым медом. В уши вливался какой-то диковинный медный звон… Но распахнулась дверь, и в сушилку заглянула Юлия Романовна.

– Mademoiselle Худова и Грановская, вот вы где! Отчего вы не одеты? Весь класс давно уже пополдничал и снимает мерки в дортуаре. Пришли портнихи. Вы разве не слышите? Девочки, что с вами? Вы перепарились? Depechez-vous![86]

Грановская помогла мне одеться. А я стояла, словно пьяная, вспоминая то сладкое и острое чувство, которое доставил мне один лишь пальчик Грановской. У меня снова заныл низ живота так, что я стиснула зубы. Уже в дортуаре княжна причесала мои непослушные, вьющиеся волосы. Собственные волосы Раисы не вились. Они были густые и тяжелые, их чернота отливала вороньим крылом.

Через несколько минут к нам пришли две модистки с образцами лент, тканей и кружев. У меня разбежались глаза от обилия бархата, муслина, шелков, гроденапля, гродетура, газа, барежа, ажура, атласа, гипюра… У Раисы был изысканный и утонченный вкус. Себе она заказала легкое барежевое платье, отороченное алансонским кружевом – строгое и изысканное, цвета чайной розы. Мне же она посоветовала сшить белое атласное платье, похожее на платье невесты, с открытым декольте, по которому шли искусственные, лиловые фиалки с мелкими фисташковыми листиками. Лилового оттенка был и мой газовый шарф. У Раисы не было и тени женской зависти – она предлагала мне ткань и фасон намного более выигрышные, чем выбирала себе. Забегая вперед, хочу сказать, что в том наряде, придуманном моей незабвенной Грановской, на выпускном, я была королевой бала.

До экзаменов и выпускного бала оставалось две недели. Целыми днями мы, подгоняемые классными дамами, зубрили контрольные билеты, читали друг дружке отрывки из поэм, диктовали французские глаголы. Грановская не готовилась, целыми днями она лишь гуляла по саду, либо что-то читала. Но если ее что-то спрашивали учителя, она отвечала уроки легко, чуть небрежно и без запинки, поражая учителей объёмом знаний, который превосходил те рамки, что давали нам в институте.

Грибанова тоже не готовилась к экзаменам. Но как вы догадываетесь, совсем по иной причине: она стала томной и ленивой, а по утрам ее тошнило. Maman велела устроить все таким образом, чтобы Маруся выучила лишь по одному билету к каждому экзамену – в этом скромном объеме и должны были испытывать нашего располневшего «рыжика».

– Что ж, я вынуждена закрыть глаза на эту mauvaise[87] ученицу. О сироте так хлопотал ее дядюшка, купец второй гильдии. Я обещала пойти ему на уступки. M-lle Грибанофф покинет наш институт через пару недель. И мы забудем о ее присутствии, как о страшном сне…

Я хотела бы рассказать вам об одной памятной и тревожной ночи, в которой «рыжик» сыграла немалую роль. Примерно за три дня до экзамена, мы все, утомленные последними приготовлениями и дневной суетой, улеглись спать. В эти, последние дни, наши классные дамы и пепиньерки давали нам больше свободы. Случалось и так, что пожелав bonne nuit[88], Юлия Романовна за всю ночь нас ни разу не тревожила. А мы предавались нашим девичьим разговорам. Перебивая друг дружку, мы обсуждали учителей, называя кого-то милым и душкой, кого-то злюками; билеты и экзамены; фасоны платьев, модные аксессуары; нравы женщин света и полусвета. Словом, несли тот юный и милый бред, который присущ только цветущей молодости. Постепенно мы разговорились о кавалерах, обсуждая те редкие фигуры дальних родственников или кадетов, кои имели удовольствие присутствовать на наших скромных институтских балах.

– Mesdames, ах какие смешные усики у племянника нашей Maman. Он такой душка, что я просто таю, – ворковала Людмилочка Попова. – Он смотрит так, что я теряю рассудок.

– Нашла в кого влюбиться, – злобно хмыкнула Маруся Грибанова.

– А что?

– Разве он ровня тебе, бесприданнице?

Людмилочка как всегда пригорюнилась, но за нее неожиданно заступилась Грановская. Это было необычно, ибо Раиса почти не участвовала в наших девичьих разговорах.

– А вы, сударыня, чай мните себя уже замужней дамой?

– А что? – настороженно отозвалась Грибанова. – Николай Николаевич сказал, что совершенно точно поведет меня под венец.

– Обещать жениться, не значит жениться, – тихо и твердо возразила Раиса.

– Николай Николаевич – человек порядочный. И он мой дядя.

– То-то он порядочно набил вашу утробу.

– Откуда ты знаешь?

– Сие – не тайна за семью печатями, – отозвалась Грановская. – Я вижу много больше, чем вы можете себе даже вообразить. – У вас родится девочка, такая же рыжая, как и вы сами…

В дортуаре повисла полная тишина.

– «Рыжик», ты что наелась тех ягод, от которых растет живот? – прошептала Романова Танечка.

– Дура! – зло отозвалась Грибанова. – Нет таких ягод. Да, я тяжелая. А ребенок у меня будет от Николая Николаевича.

– Ну вот, и я об этом же, – снова тихо отозвалась Грановская. – Вы ведь с ним, кажется, уже более двух лет сожительствуете?

– Да откуда ты все знаешь? Тебе Грушка, его прислуга, все выболтала? Рассчитать надо заразу.

– О нет, сударыня. Прислуга ваша совсем тут не причем. Я знаю это из иных сфер.

– Каких таких сфер? – Грибанова ни на шутку разволновалась.

– Вас это не касается. Но разрешите дать вам маленький совет? Если вы действительно хотите привести вашего похотливого дядюшку к алтарю, то пригрозите ему доносом в Городскую управу и разоблачением в растлении и сожительстве с родственницей. Пригрозите скандалом…

– Зачем это? – Грибанова села на кровати, поджав толстые ноги, и испуганно заморгала белесыми ресницами. – Я ему не прямая родственница. Он мне дядя, но через колено…

– И снова из иных сфер мне стали известны некие пикантные подробности вашей будущей судьбы. Скажем так: я прочитала мысли драгоценного Николая Николаевича, – в этом месте Раиса сделала многозначительную паузу, во время которой нежданный порыв ветра с шумом распахнул настежь одну из оконных фрамуг. Девочки вздрогнули. В темноте нельзя было разглядеть их лица, но я полагаю, что многие из присутствующих побледнели. – Так вот, сразу же после выпускного он намеревается отвезти вас назад, в Орловскую губернию, и оставить там на попечении старых тетушек вместе с нагулянным приплодом. Ибо задумал он жениться на дочке начальника полицейской управы. Этот брак он считает более выгодным. Нет, он вам, конечно же, оставит средства. Но законного замужества вам не видать, как собственных ушей… Увы… И доля ваша будет много незавидней той доли, что уготована вашей визави, бесприданнице Людмиле.

– А со мной что будет? – робко поинтересовалась Людмила, охрипшим от волнения голосом.

– С вами, если не будете дурой и изживете привычку плакать при всяком удобном случае, и оправдываться перед всякой сволочью, все станется не так уж и плохо. У вас родится четверо детей. И супруг ваш будет довольно приличный и добрый человек.

– Ах, – только и воскликнула воодушевленная Людмила. – Спасибо вам, княжна.

– S'il vous plait.[89] De rien.[90]

– А у меня как жизнь сложится? А у меня? – понеслось со всех сторон.

– Mesdames, сеанс связи с высшими сферами окончен. Я – не оракул и предсказывать ваши судьбы не намерена.

В дортуаре снова нависла полная тишина.

– Ах, он каналья! – в темноте послышался голос Грибановой. – Я ему покажу дочку начальника полиции. Я ему такое устрою! Меня заушить[91]?

– А вот это – правильный ход мыслей. Только подобная решимость и может вас спасти от одинокого и безрадостного прозябания в глуши.

– Раечка, – тихо позвала я. – Откуда ты все это знаешь?

– Mon amour[92], не бери в свою прекрасную головку. На самом деле я вовсе ничего не знаю.

– Так ты морочишь их?

– И да, и нет… Как часто слова создают шифр всей нашей судьбы. Словами мы выбираем себе дорогу. А потому, будь осторожна в речах. И никогда не проси себе предсказаний.

Разве подобное могла сказать юная девушка? Я улыбаюсь мысленно, вспоминая все те чувства, что овладели мной в ту памятную ночь. Это было смятение, удивление и восторг неопытной души, коснувшейся чего-то мистического, волнительного и непостижимого. Я вслушивалась в каждое ее слово и пьянела без вина. Но это было только начало.

После нескольких минут полнейшей тишины, «рыжик» села на кровати и с трагизмом крепостной актрисы обратилась в темноту дортуара:

– Ах, он старый мерин! Ах, негодяй! То-то я смотрю, вот уже вторую неделю он и носа ко мне не кажет. Даже булочек в прошлое воскресенье не прислал, как я просила, – и тут она взвыла протяжно и жалобно.

Девочки бросились успокаивать подругу.

– Марусенька, «рыжик», не плачь! Он женится на тебе непременно! – послышалось со всех сторон.

– Как же? Же-ее-нится? Аа-аа, – плакала безутешная Грибанова.

– А как же? Ты у нас красавица. Вон, косы-то у тебя какие! Ни у кого таких кос не сыщешь.

Прошло еще с четверть часа, прежде чем Маруся успокоилась. Кто-то из девочек принес ей тарелку с домашней ветчиной, несколько пирожков и конфет. Она кушала с аппетитом, утирая слезы и всхлипывая:

– Спасибо, месдамочки, это не мне. Это дитё требует.

– Кушай, кушай, Марусенька…

Еще через четверть часа сытый «рыжик» лежала на спине, закинув полные руки за голову, и мечтательно улыбалась.

– Маруся, скажи, а как это чувствовать, что в тебе ребеночек сидит? – послышался чей-то девичий шепот.

– Я сама пока не поняла, как оно. Я не чую его пока. Я, то кушать хочу сильно, то мутит меня, – басом отозвалась непутевая Маруся.

– А откуда он у тебя там взялся?

– Месдамочки, вы точно все глупые? Заладили: откуда, да откуда? Да от уда – вот откуда! – выпалила бесстыжая девица.

– Ой, мамочки… Чего она только говорит? Святые угодники…

– А хотите, месдамочки, я вам расскажу, как оно у меня с ним было?

– Нет, я заткну уши! – горячим шепотом возразила Кабанова. – И мой совет, m-lle Грибанова, идите завтра к батюшке на исповедь и повинитесь в грехах. Я бы на месте директрисы похлопотала об определении вас в монастырь после учебы.

– Ага! Сейчас! Сама, святоша, в монастырь катись. А мне теперь без моёва Коленьки и дня не прожить.

Девочки еще шумели и спорили и, наконец, разделились на два лагеря. Большая часть, укутавшись в одеяла, расселась возле кровати Грибановой. Они приготовились без сна и отдыха слушать рассказ Маруси о ее грехопадении. Другие же, примкнув к дочке дьяка, Елизавете Кабановой, выразили полное презрение к предстоящим откровениям и заткнули уши, накрывшись одеялами с головой.

Я не стала вставать и подходить ближе к кровати Маруси. Ее кровать стояла через одну от моей. И я могла прекрасно слышать все то, о чем вещала, соблазненная купцом девица. Полная луна хорошо освещала комнату, кроме того, на тумбочке у «рыжика» стоял подсвечник в две свечи.

– Ой, девочки, – начала она чуть торжественно. – Сначала было очень больно, ибо «девичий глазок» от природы не широк, а мужик его своим удом рвет так, что кровища хлещет.

– Как это?!

– Ну как? Обыкновенно льется кровушка родимая, – стращала девочек Маруся.

– Так это же, чай, больно как?

– Да больно, я же сказала.

– Уж не врешь ли, что льется? Если бы так оно было, так ты бы умерла давно.

– С чего это, умерла-то? От этого, месдамочки, только толстеешь, но не мрешь, – лукаво улыбнулась Маруся. – А простыни, и вправду, были все в крови. Я потом все пальцы стерла, пока их отстирала.

– Ой, мамочки…

– Вот те и мамочки! Как загонит он туда свою шишку, тут и будут мамочки… У нас, с Николаем Николаевичем, в первый-то раз это дело еще в деревне случилось. Днем он обедал в доме у теток. Как сейчас помню: щами, да курой его кормили, а я смородиновых розанцев подала – самолично напекла. А Николай Николаевич кушал с аппетитом, да все о своих доходах рассказывал, хвастал, как всегда: что, дескать, есть у него с пяток лавок в обжорных рядах. И два магазина. Сказывал, скоко в прошлом годе кругов сыра высолил, сколько куфей[93] масла закатал, да сколько работников у него на маслобойне работает, да какой дом отстроил… Поминал родителей моих покойных, да на меня, сироту, поглядывал. Он и ночевать у нас остался. Обе мои тетки спать-то рано ложатся, да еще туги на уши. Вот и не слыхали они, что в ту ноченьку сделалось.

Слышу я вечером – кто-то стучится тихонечко. Я, глупая, дверь-то и отворила в спаленку. Гляжу, а на пороге Николай Николаевич стоит в рубахе одной и тапочках. Говорит, дескать, шел из баньки, да решил заглянуть. А я, дурища, улыбаюсь и глазами-то хлопаю. А он присел на кровать и ну, жалеть меня, да по голове гладить – дескать, приголубить сироту захотелось. Я и разрюмилась. Жалиться стала, как тяжко мне без родительской ласки. А он, разбойник, прилег рядом и еще сильнее прижал к себе. А я все плачу и сама к нему прижимаюсь. И чувствую, что прямо под рубахой, у него какая-то палка торчит.

«Что это, дяденька?» – спрашиваю.

А он и ответить ничего не смог, задышал как-то тяжко и давай мне слова ласковые в уши шептать, а сам рубашку-то с меня сымает. Свечку поднес ближе и смотрит пристально. Руки к грудям потянул. Целовать начал прямо в них и в живот. А потом я и ахнуть не успела, как он ноги мои развел, да и вошел…

– Как так вошел? Куда?

– Туда!

– Ты же сказала, что узко там. То, как же?

– А у него сразу и не вышло ловко – туго все шло. Измучился он. Но все-таки загнал… Дело-то свое греховное сделал, а я как заплачу, да запричитаю. Он испужался. И говорит: «Марусенька, ты только теткам не сказывай, что я приходил в твою комнатку. А я тебя на следующей недельке заберу – на учебу, в институт, мол, определю. А как отучишься, женюсь на тебе. А ты покуда отучись, да подрасти чуток. Будешь у меня, словно дворянка, грамотная, да при манерах. По-французски говорить. Мне как раз такая жена и нужна».

Сказано-сделано. Я тут, сколь училась, столько с ним и жила. И на вакациях у него ночевала, и по выходным, когда отпускали. Уж он намял-то меня по-всякому.

– Маруся, да как же ты два года терпишь такую боль? – испугано спросила Таня Геращенко.

– Почему боль? Это сначала больно, а потом так сладко, что мочи нет терпеть разлуку с ним, – вздохнула Маруся. – Ах, как сладко, месдамочки…

Девочки притихли, каждая думала о своем.

– А дядьку-то ты обманула! – раздался из угла ехидный голос Кабановой.

– С чего бы?

– По-французски говорить так и не научилась. Зря старался и деньги за тебя платил.

– А ты, святоша, чего слушать-то меня удумала? А ну, заткни уши…

Девочки рассмеялись в ответ на этот короткий диалог.

– Очень надо… Ты бы молились, не то бог покарает: во грехе дите-то зачала.

– А вот шиш тебе! Бог все видит, и меня, сироту, пожалеет.

– Девочки, не ссорьтесь!

Потом Маруся еще долго отвечала на неожиданные вопросы одноклассниц. Но я уже почти не слушала их интересную, во всех смыслах беседу. Мной овладел тот неистовый жар, что мучил меня все последние дни. Видно, незатейливый рассказ «рыжика» произвел сей неожиданный эффект. Казалось, что со мной случилась горячка, а низ живота заныл так, что я легла на спину, раскинула ноги и… тихонечко заплакала. Через минуту я почувствовала на своей щеке легкое и горячее касание. Это Раиса Грановская присела ко мне на кровать и поцеловала меня в щеку.

– Не плачь, meine liebe, я облегчу твою боль, – с этими словами, она откинула одеяло и скользнула в мою кровать.

От неожиданности я перестала плакать и удивленно смотрела на княжну.

– Раечка, откуда ты знаешь про мою боль? – смущенно прошептала я.

– Я все о тебе знаю… Молчи, – она прижалась очень близко и обняла меня.

– А если они увидят?

– Им не до нас, они слушают альковные тайны рыжей дурёхи. Да и луна ушла в сторону. Нас не видно, – горячо шептала княжна.

Я даже не могла дать себе отчета, для чего, для какой неведомой надобности Раиса легла рядом? В эти минуты я желала почувствовать мужчину, но рядом была моя странная и сумасшедшая подруга. Она принялась осыпать меня такими горячими и страстными поцелуями, что я чуть не задохнулась от восторга и неведомого дотоле счастья. Я и сама обнимала княжну и прижималась к ее худенькому и гибкому телу.

– Я тебя сейчас чуточку поласкаю, meine liebe, и тебе станет легче, – горячая ладонь Раисы нырнула к моему опухшему лону, – раздвинь ножки, мой пальчик будет легче двигаться по твоему клитору.

– Ах, – застонала я протяжно от неописуемого удовольствия.

– Не кричи, а то они услышат, – прошептала она.

Ее нежные пальчики скользили то вверх и низ, то вправо и влево, то по кругу. Я никогда не испытывала в жизни ничего подобного. Все было легко и просто. Но что это было? Казалось бы обычные движения пальцев. Но, отчего так сладко?

– Только не убирай, Раечка, прошу тебя… Умоляю… Мне будет больно! Не убирай, – едва дышала я, влекомая какой-то всесокрушающей силой.

– Я буду долго тебя ласкать, Катенька. Сейчас ты спустишь…

И в этот момент мое лоно содрогнулось от какой-то неведомой и тягучей боли. И боль эта стала таким огромным наслаждением, что я едва не закричала в голос. Горячая и мокрая ладонь опередила мой крик, и я лишь прикусила княжну за палец.

– Моя девочка, вот и случился твой первый раз, – выдохнула она. – Женщина не всегда получает удовольствие от близости с мужчиной. Но другая женщина всегда знает твое тело, как и свое собственное.

А лежала неподвижно. Впервые за долгое время я избавилась от той пытки, что разрывала мое нутро всеми ночами. От счастья и исступления я не могла вымолвить ни слова. А рядом сверкали черные, словно смоль, глаза моей княжны.

– Раечка, почему мы не делали этого раньше? – спросила я.

– Всему свое время. Мы скоро расстанемся, и я хочу, чтобы ты помнила обо мне.

В ту ночь она еще пару раз довела меня до оргазма. Только теперь она ласкала мой бугорок ловким и нежным языком. А я… Я задыхалась от избытка чувств.

– Ты так горяча, beauté,[94] и вся течешь, – шептала Раиса, нажимая пальчиками на распухший от ласк клитор. – Я бы вошла сейчас в твое сокровище. И раздвинула тебя так, как не сможет ни один мужчина. Но не хочу портить тебя раньше срока.

И она вводила в мою норку лишь один пальчик, безумно дразня и заставляя сгибать ноги в коленях, раздвигать их еще шире. Временами она переворачивала меня на живот, откидывала одеяло – горячая ладонь гладила мои влажные ягодицы, а после ее пальчик снова ныряли в сжатую щель. Другая рука нежно надавливала на бутон клитора.

– Рая, порви меня. Пусть я достанусь тебе. Наполни меня, – шептала я, одуревшая от страсти.

– Нет, meine liebe, я не могу. Тогда я испорчу все…

Незаметно наступил рассвет. Когда мы оторвались друг от друга, все девочки давно спали на своих кроватках.

* * *

И вот, наконец, были сданы все экзамены, получены шифры, медали, аттестаты. Словно вихрь пронесся наш выпускной. От которого я запомнила лишь кружение вальса, слезы, смех, восторги, поздравления, аромат духов и запах новых кожаных туфелек на каблучке, кои сшил мне сам папенька. Я даже не помню точно, с кем танцевала в тот вечер. Я была нарасхват. Меня приглашали юнкера, кавалергарды, офицеры. Я танцевала с князем Рюминым и даже с инспектором нашего института. Слышались возгласы: «Charmant, charmant!» А я кружилась по залу, словно пьяная, и искала глазами свою Раечку. В эти минуты мне казалось, что блеск тысячи свечей разбивается на искры и множится в сказочном хороводе, а в каждом углу, словно трепетный мираж, мерещился силуэт бледнолицей и черноволосой княжны. Ее взгляд проникал прямо в душу, разрывая грудь. Как только я вспоминала ту, нашу с ней ночь, меня охватывало смертельное возбуждение. Случайные кавалеры, видя трепет моих ресниц и полураскрытые для поцелуя губы, приписывали сии метаморфозы на свой счет. Но это была их ошибка. Надо ли говорить, что каждый из танцоров не сводил с меня горящих глаз и стремился добиться повторного танца.

Когда я запыхалась в вихре вальса, одурманенная дерзким кружением, моей ладони коснулись чуть прохладные, знакомые пальцы. Грановская потянула меня за руку, провела сквозь нарядную толпу, и мы очутились в институтском саду. В небе ярко светила луна, обливая жемчужным светом все деревья, каждый куст, траву и узкую дорожку из гравия. Все вокруг выглядело так, словно я попала в диковинную сказку. Соловьи захлебывались от чарующих и томительных трелей. Я ступила на дорожку. Грановская обняла меня, притянула к себе, словно мужчина, и принялась нежно и страстно целовать в губы. Это было так прекрасно, что в какой-то момент я осознала, что мы обе оторвались от земли и парим высоко в небе, влекомые новой, лунной дорогой… Был ли то сон или явь, теперь мне трудно дать в этом отчет.

А после было пробуждение. Наступил день расставания с институтом. Утром вместо папеньки за мной отчего-то приехала наша кухарка. У нее было заплаканное лицо. Она рассказала о том, что мой отец арестован и по суду отправляется на каторгу. Вы спросите, за что? И я поясню. История эта была долгой и мучительной для нашей семьи. Но я не буду утруждать вас, господа, излишними подробностями. Постараюсь быть краткой.

Незадолго до моего выпуска с отцом случилось несчастье. Он шил сапоги для полицейского унтер-офицера… Заказчик был мужик вредный и настоял на том, чтобы отец сшил ему сапоги бесплатно. Отец уважил его просьбу и сшил. Но бессовестный страж порядка потребовал для себя еще одну пару бесплатных опойковых сапог. Отец и тут пошел ему навстречу – не ссориться же с властью. Но тот пришел и в третий раз, требуя при этом бесплатный пошив для сына своего, Гришки. Отец отказал. Унтер-офицер был во хмелю, а потому вел себя грубо и разнузданно. Он оскорбил папеньку и обругал матерно при свидетелях. А свидетелями были два подмастерья и сапожник Василий – мой тайный объект любви.

И надо же случиться такому, что когда пьяный унтер-офицер возвращался поздним вечером от папеньки, его кто-то стукнул по голове. Он умер от удара. А рядом нашли молоток из мастерской моего отца. Все инструменты у папеньки были именные – на них стоял наш неброский фамильный вензель: два скрещенных сапожных молотка, а между ними сапожок. Приехала полиция, и отца арестовали. На допросе именно Василий ни с того ни с сего дал показания против папеньки. Он сказал что, дескать, отец мой сам набрасывался драться на офицера и грозился последнему расправой. Отца посадили в каталажку, через пару дней судили и, учитывая тяжесть преступления, отправили на каторгу, в Сибирь.

Во мне еще не развеялся аромат и хмель институтского бала, и не остыли поцелуи моей страстной возлюбленной княжны, а я стояла пред плачущей матерью и сестрами. Мама сказала, что одну из мастерских у них конфисковали, вследствие тяжести преступления, другую же выкупил тот самый Василий… Мама распродала часть имущества и оставила кое-какие средства на собственное проживание. О том, чтобы далее учиться сестрам не было и речи. Их судьба теперь в лучшем случае вела в белошвейки или горничные. А маме надо было поднять на ноги еще и младшего брата.

Мой же путь теперь лежал прямиком в гувернантки. Разве о такой судьбе я мечтала? Я поплакала, но делать было нечего? Мама обратилась за помощью к директрисе моего института, похлопотать о поиске достойного места. И место такое было найдено. Матери пришлось даже заплатить Maman, дабы та умолчала о позоре нашей семьи. Дело решилось довольно скоро – я уезжала в Нижегородскую губернию, в гувернантки, в имение генерал-майора Корытова Филиппа Филипповича. Он был вдовец. Меня нанимали для учебы и воспитания двух мальчиков, его сыновей.

В хлопотах прошло три дня. За это время я имела удовольствие встретить работника Василия. Я шла на базар за покупками – надо было помочь, убитой горем матери. А возле забора, недалеко от нашего дома, на лавке, расположился красавец Василий. Возле него, словно кошки, крутились две девицы. Одна из них обнимала его за мощную шею, другая тоже ластилась, стараясь прижаться как можно ближе. Я ненавидела этого человека, считая подлым изветчиком[95], но, в то же время во мне не угасло еще тревожное чувство первой любви и большой симпатии к нему. От вида разнузданных девиц, вольных свободно прикасаться к объекту моей страсти, во мне проснулась и старая подружка – ревность. Казалось, что я сейчас подойду к нему и дам пощечину. Я вся трепетала от волнения и вдруг услышала рядом:

– А вот и дочка убивца Худова, собственной персоной! Институтка наша! Что, кончилась ваша власть? Теперь моя взяла! – эти гневные и обидные слова прозвучали из уст того, кого я обожала всеми ночами.

– Как вы смеете? Вы же знаете, что мой папа не убивал! – выкрикнула я. – Мой отец и мухи даром не прибьет.

– Отец твой?! Довольно я на него горбатился, лучшие свои денечки в каморке просиживал. А теперь моя поперед вашей взяла. Поняла, красотка?

– Но ведь отец всегда щедро платил вам.

– Да?! А я так не считал. Хочу теперь, как твой папенька пожить, для души! А ты, красавица, иди ко мне в горничные. А что? Я возьму тебя. Будешь мне вечерами петь по-французски. Я и пианино для такого случая куплю. А? – и он захохотал громко и вызывающе.

– Вы ничтожество! – я пятилась, и слезы закипали в моих глазах.

Одна из его подруг подошла сзади и ударила меня под колено, я пошатнулась и рухнула прямо в грязную лужу. Испачкалось мое кружевной платье, зонтик, и даже шляпа укатилась в кусты. Казалось, я не испытывала большего унижения в своей жизни. Я пыталась отряхнуть грязь со светлого платья, но оно пачкалось еще сильнее. Я горько и безутешно плакала, а Василий и девицы потешались, глядя на мой позор. Я бросилась домой, но мама не пожалела меня, а только отругала за испорченный наряд.

– Выучили тебя на свою головушку! Кому ты такая здесь нужна? Уезжай отседова…

На следующий день я покинула дом с небольшим чемоданом для вещей. Мой путь теперь лежал в Нижегородскую губернию. Перед самым отъездом я встретилась с княжной, чтобы попрощаться. Та уезжала в Париж.

Мы встретились с ней в холле института. Грановская была одета в великолепное темно-синее платье, стоящее целое состояние. Тяжелый шелк драпированной юбки переливался при каждом движении. По подолу сверкали такие же синие сапфиры, сотканные в диковинные цветы. Такого же тона была изящная шляпа с темно-синим, павлиньим пером, горящим, перламутровым глазом. На шее красовалось тоненькое бриллиантовое ожерелье. От моей институтской подруги не осталось и следа. Предо мной стояла великосветская цирцея – тонкая и роскошная.

Княжна ласково поцеловала меня в глаза.

– Прощай, meine liebe, мы не скоро увидимся с тобой.

– Раечка, как я буду без тебя? – заплакала я. – Попроси своего отца, пусть он разрешит мне ехать с тобой.

– Нет, c'est impossible[96], – отчего-то холодно возразила Грановская.

– Раечка, я умру от тоски в гувернантках…

– У каждого своя судьба, mon ange[97]… Здесь мы не властны.

Она резко отпрянула, развернулась и поспешила к выходу. Я долго еще слышала стук ее удаляющихся каблуков.

* * *

Через пару часов я ехала на почтовой карете в Нижегородскую губернию. Другой кареты не нашлось. Я встретила с равнодушием отсутствие каких-либо удобств: жесткое сидение, обшарпанные, дребезжащие от тряски двери, и маленькое, треснутое оконце. Извозчик сказал, что дорога займет около двух дней. Глазами, полными слез, я смотрела на однообразный пейзаж, разломленный по диагонали трещиной в пыльном стекле. Мы миновали заставу с тремя веселыми солдатами, мелькали деревья, поля, деревянные домишки. Яркое солнце озаряло землю смелым и жгучим весенним светом. Засеянные поля проклюнулись первыми ростками, а леса и долы уже вовсю зеленели сочной и нежной муравой. Но даже весны, с щедрой палитрой красок, не хватало на то, чтобы изжить в моем сердце нестерпимую тоску. В углу гудела зеленоватая муха, а почтовая карета казалась мне затхлым и пыльным чуланом. Примерно такой же представлялась и моя новая жизнь в Нижегородском имении.

Приехали мы на утро третьего дня. Скрипнули ступеньки, кучер распахнул дверь.

– Все, барышня, выходите. Добрались.

Я спрыгнула с шаткой ступеньки на землю и чуть не упала: руки и ноги затекли и не слушались меня. С непривычки казалось, что и земля качается в такт рессорам. Вход в усадьбу Корытовых начинался с невысоких чугунных ворот и крашеного голубой краской, деревянного забора. Меня никто не ждал. Калитка была не заперта. Я толкнула рукой низенькую дверцу – она со скрипом отворилась. Сразу за воротами шел сад, более похожий на березовую рощу. Здесь росли кусты сирени, увенчанные первыми, пухлыми, лиловыми и белыми бутончиками, росли и кусты жасмина со сливочной россыпью едва, проклюнувшихся, душистых цветов. Невысокие яблоньки закипали розоватым, кисельным цветом. Но все это в меньшинстве. В основном, в саду красовались высокие и стройные березки. Их было так много, что казалось, за оградой начинается обычная роща – не виделось и признака какого-либо жилья. Я повернула на узкую тропинку. «Куда-то она меня и приведет», – рассудила я. И не ошиблась. Шла я довольно долго, любуясь первыми цветами и травами. Я ставила чемодан на траву, присаживалась, мои глаза ловили всякое движение в траве. По пням и корягам скользили пятнистые ящерки, полосатые бурундуки нюхали воздух и спешили в свои норки, рыжехвостые белки летали по веткам и прыгали прямо на тропинку. Свежий, чуть прохладный воздух приятно овевал лицо и отгонял незваных гостей: огромных комаров. Я сорвала веточку, чтобы отмахиваться от рыжих разбойников. В утренних лучах засверкали слюдяными крыльями тонкие и глазастые стрекозы, загудели мохнатые шмели, с открытых цветов сорвался хоровод пестрых бабочек. Одна из них – огромная, ярко желтая лимонница – села мне прямо на грудь. Я залюбовалась этой красивой летуньей и нечаянно поймала себя на мысли о том, что вот уже более часа, как по моим щекам не катятся слезы. Более того, моя печаль показалась мне такой далекой и ненастоящей, что я неожиданно улыбнулась и ускорила шаги.

Деревья поредели, и предо мной во всей красе предстала огромная поляна, залитая ярким светом. Лучи рассеивались сквозь утреннюю дымку и грели ласково и чуточку томно. Под ногами расстилалась какая-то неведомая травка – короткая и мягкая, словно пушистый ковер. Поляна переходила в небольшой холм, также покрытый нежной муравой. Прямо за холмом, в пол версте, висело черное, резное коромысло. А по обеим сторонам от коромысла, в утренней дымке дрожали два белых треугольника. Я быстро вскарабкалась на холм, прищурилась и только тут разглядела, что резное коромысло является не чем иным, как миленьким мостиком, идущим через неширокую речушку. А белые треугольники явили собой остроконечные фронтоны двух крыш. Ниже которых трепетали едва различимые, чуть желтоватые стены, довольно красивых домов. Это и была усадьба отставного генерал-майора Корытова.

От высоты до подножия, и далее, вплоть до песчаного берега реки, вся земля была покрыта этой диковинной травой. Только теперь среди нее, словно огоньки, зажглись полураскрытые головки красных маков. От такого великолепия я невольно ахнула и присела, чтобы погладить трепетные бутоны. Позади себя я услышала чью-то горячее дыхание и оглянулась. С левой стороны холма на меня бежала крупная, пегая легавая с мокрой от слюны мордой и злыми выпуклыми глазами.

– Фуу, Альма! Фуу! Стоять! – прозвучал чуть грубоватый мужской голос. – Не бойтесь, она не тронет. Вы боитесь собак?

– Да, то есть, нет…

Позади меня, на холме, стоял коренастый, широкий в плечах, рыжеволосый и рыжебородый мужчина, лет сорока. На нем ладно сидел охотничий костюм: кожаные ремни скрещивались на выпуклой груди, облаченной в английский сюртук, темного сукна. Болотного цвета брюки были заправлены в высокие щегольские сапоги, мягкой выделки. На кудрявой голове красовалась тирольская охотничья шляпа с пером цесарки. Из-за плеча виднелся старинный штуцер[98]. Широкий ремень солидного ягдташа впивался в могучее плечо. Карие глаза мужчины были очень похожи на глаза его охотничьей собаки – они казались такими же выпуклыми и бесстрастными. Он снял высокую лайковую перчатку и приподнял шляпу.

– Разрешите представиться, меня зовут Филиппом Филипповичем Корытовым. Я владелец этого поместья.

– Худова Екатерина Дмитриевна, выпускница Н-ского Института благородных девиц, – представилась я и сделала книксен.

– Так вот вы какая, Екатерина Дмитриевна. Это вас княгиня так настойчиво рекомендовала ко мне в гувернантки?

– Да, меня, – ответила я и отчего-то смутилась. Наверное от того, что дерзкие и пытливые глаза хозяина дольше положенного задержались у меня на груди.

– Как вы доехали, m-lle?

– Спасибо, хорошо.

– Вам нравятся эти цветы?

– Маки? Да, очень…

– Это моя покойная жена расстаралась: засеяла этот кривой луг английской газонной травой, да маками. До нее здесь одни лопухи и чертополохи росли. Она любила садоводство. За домами у нас разбит палисадник и фруктовый сад. И в этой роще она устроила все на свой la manière. Если вы прогуляетесь, то сможете заметить – там есть великолепные гроты, несколько экзотов и клумбы с цветами. А справа, возле японской вишни, стоит статуя – точная копия моей жены, Ольги. А теперь я вдовец. Она покинула меня два года тому назад, оставив двух сыновей, – последнюю фразу генерал произнес чуть медленнее, чеканя каждое слово.

– Мне очень жаль, господин Корытов.

– Ах, не зовите меня так официально, мадемуазель… Пойдемте, я покажу дом и вашу комнату.

Собака побежала впереди, а хозяин поместья, подхватив, словно пушинку чемодан, повел меня к усадьбе. Массивные чугунные ступеньки вели на неширокий мостик, перекинутый через речку. Кованая ажурная вязь украшала перила этого моста. Лепестки металлических черных цветов перемежались с живым садовым вьюнком. Мы дошли до середины. Отсюда речка казалась намного шире, чем с холма. «Пожалуй, здесь можно запросто утонуть», – отчего-то подумала я. Порыв ветра чуть не сорвал мою шляпу – я придержала ее рукой. И глянула вниз. Темно зеленые, длинные, словно волосы русалки водоросли, колыхались в темно-синей глубине. Меж ними сновали шустрые, серые карпы.

– Здесь глубоко? – спросила я.

– Да, довольно глубоко, – рассеянно ответствовал Филипп Филиппович. – Пойдемте, я не люблю стоять на этом мосту.

Через четверть часа я уже рассматривала роскошное убранство усадьбы. Мне не хочется, господа, загружать вас излишними деталями. Скажу одно: господская усадьба состояла из двух больших, трехэтажных домов. Стены отливали лимонной желтизной, на фоне которой, ослепительно белыми казались рамы высоких, стрельчатых окон и маленькие балкончики с цветочными горшками, полными флоксов и петуний. Такими же белыми были и треугольные фронтоны крыш, украшенные лепными толстозадыми ангелочками. Всюду царил порядок и почти английская строгость и чистота. Ровные мощеные дорожки вели к крыльцу с высокими, мраморными ступеньками.

Мы обошли дом с другой стороны. Здесь находилась ослепительно белая терраса, перила которой тоже были увиты каким-то диковинным ползущим растением, цветущим огромными, лиловыми цветами.

– Как у вас мило, господин Корытов, – восхищенно пролепетала я.

Внезапно дверь на террасу распахнулась, и к нам навстречу выбежали два огненно рыжих мальчика в ночных рубашках. Они были похожи на своего отца как две капли воды. Их можно было назвать маленькими копиями генерала Корытова. Одному мальчику на вид было около семи, восьми лет. Другой выглядел еще моложе. Ему было не более пяти.

– А вот и те сорванцы, ради которых вы и были приглашены в мой дом, m-lle Худова.

– Худова? – хмыкнул старший из мальчиков. – Какая смешная фамилия! А ты не сбежишь от нас, как немецкая бонна?

«Может и сбегу, – подумала я с обидой. – Если вам будет не нравится моя фамилия. Смею заметить, что фамилия Корытов находится и вовсе за гранью моего тонкого восприятия. Корытов? Что может звучать более нелепо?»

– Видите, m-lle, воспитание этих господ оставляет желать лучшего, прервал мои рассуждения генерал. – Я прямо-таки полагаю, что ждет вас непочатый край работы с этими джентльменами. – Мальчики, идите к себе в комнату и переоденьтесь, – строго добавил он. – Это не comme il faut щеголять перед дамой в неглиже.

И дети послушались его. Старшего мальчика звали Михаилом. А младшего Кириллом. Мне показали мою комнату. Она была довольно проста и типична – как все комнаты прислуги – стол, кровать, шкаф, сундук и полочка для книг. В доме было довольно слуг: от швейцара, сторожей, дворецкого и садовника до горничных и поваров. Заправляла всем этим хозяйством экономка, немка по происхождению, сухопарая и желчная Хильда Ричардовна. Причем, это было ее упрощенное для нашего языка имя. На самом деле ее звали как-то сложно, с применением приставки «фон»…

За завтраком генерал вел себя довольно сдержанно, но в то же время галантно:

– Soyez comme chez vous[99].

– Merci beaucoup. Vous etes tres gentil.[100]

Да, да, генерал распорядился накрыть завтрак для нас двоих, чем неимоверно смутил меня и, кажется, разозлил экономку. Она долго стояла у меня за спиной, пока хозяин не сделал глазами и рукой какой-то решительный жест в ее сторону, после которого она тихо удалилась. Смущаться и краснеть я начала уже за завтраком. Несмотря на голод, я с трудом проглотила несколько ложек овсянки и выпила чашечку кофе. Генерал бросал на меня такие пристальные взгляды, что моя рука онемела, но так и не потянулась к сияющему золотой окантовкой, огромному блюду с маковыми рогаликами. Хотя мне очень этого хотелось…

Генерал к завтраку переоделся. Поверх белоснежной шелковой рубашки на нем был надет серый, щегольской сюртук и шелковый шейный платок. Кроме того, от него пахло английским одеколоном и дорогими сигарами. Беглым взглядом я смогла рассмотреть черты его лица. Они выдавали в нем человека мужественного. И хотя генерала нельзя было назвать красивым мужчиной, но что-то привлекало в его лице. Что именно, мне трудно было осознать.

После завтрака он пригласил меня в свой огромный и роскошный кабинет и предложил присесть на широкий и глубокий, темно-зеленый, плюшевый диван. Я буквально утонула в мягких подушках и почувствовала себя такой беспомощной. Его отвлек дворецкий на несколько минут по какому-то важному делу, в течение которых я смогла оглядеться по сторонам. Было видно, что это – именно мужской кабинет. Он сочетал в себе английский и восточный стили. На противоположной стене висел персидский ковер, украшенный холодным оружием. Впрочем, я совсем не разбираюсь в оружии, а потому не могу повторить названия многочисленных кинжалов, саблей и пистолетов. Могу сказать одно: коллекция выглядела довольно внушительно. Я даже определила, что часть этого оружия была старинной, ибо металл почернел от времени. По темным рукоятям шли резные узоры, холодным блеском отливали полустёртые грани темных драгоценных камней. Вдоль другой стены кабинета тянулись стеллажи с темными фолиантами. За стеклом стояли и незнакомые приборы, из которых я узнала лишь микроскоп. Были здесь и глобусы, и песочные часы, и бронзовая астролябия. Третья стена приютила огромное художественное полотно, на котором была написана какая-то батальная сцена. На переднем плане картины был изображен раненный солдат с зияющей раной на груди. И сама рана и кровь, льющаяся фонтаном – все это выглядело столь натурально, что я невольно зажмурила глаза. Посередине кабинета располагался постамент с письменным столом. На столе стоял малахитовый письменный прибор, чернильницы, подставки для карандашей, несколько книг, журналы и стопка газет. В кабинете генерала тоже царил необыкновенный порядок, как и всюду в его поместье. А пахло ароматным табаком и какими-то восточными благовониями.

Филипп Филиппович вернулся в кабинет и расположился напротив меня, на стуле. Закинув ногу на ногу, спокойным, чуть насмешливым тоном ФФ (позвольте, господа, мне и далее называть этого господина краткой аббревиатурой – «ФФ») поведал о моих служебных обязанностях. О том, какие знания должны были получить его мальчики. Я слушала его, казалось, очень внимательно. Но поза, в которой я сидела, оказалась столь неловкой, что из длинного монолога я уловила лишь то, что пригласили меня в имение на время. Ибо старшего мальчика полагалось позднее отправить в военное училище, а младшего в гимназию. Мои задачи сводились к начальному обучению обоих, воспитанию принятых в обществе манер, обращению с кувертом. Я должна была играть с ними, петь, танцевать и просто находиться рядом.

– Не скрою, я желал нанять для мальчиков именно гувернера. Но, увы, не нашел подходящего. Один оказался прохвостом, другой неучем. Приглашали мы и немку. Увы, мои сорванцы устроили фройляйн такой Galaaudienz[101], что она сбежала ровно через три дня. Вот так-то, Екатерина Дмитриевна. Мальчики после смерти матери совсем отбились от рук… – его карие глаза с грустью смотрели куда-то вдаль. – Сегодня вы можете отдохнуть с дороги, а завтра приступайте к работе. И si cela ne vous fait rien[102], будьте с ними построже. Не желаю вас обнадеживать, а потому скажу откровенно: я и ныне продолжаю искать гувернера. И если найду подходящего, то вас, мадемуазель, мне придется рассчитать, либо оставить на часть тех уроков, которые допускают присутствие женщины.

– Господин Корытов, зачем же вы сразу не продолжили поиски месье? – с обидой в голосе спросила я.

– Видите ли, сейчас лето. Вакации. И я решил дать детям небольшое попущение. Возможно, последнее в их жизни… А потом… за вас так просила княгиня… – ФФ многозначительно посмотрел на меня. Ироничная улыбка тронула его губы.

А я покраснела, словно мак на его лугу. Я с трудом поднялась из мягкого омута темно-зеленого дивана, сделала книксен и отправилась в свою комнату. Она находилась в самом большом доме, на первом этаже. Остаток дня прошел в разборе вещей, утюжке блузок и приведении себя в порядок.

Я сильно устала в тот день, сон одолел меня, едва голова коснулась прохладной подушки. Но проснулась я довольно рано – вокруг было еще темно. Я встала с кровати и подошла к окну. Заря едва-едва занималась за краем темного холма. Где-то мучительно и прекрасно пел соловей. Из моего окошка мне был отчетливо виден не только холм, но и мостик с чугунными перилами, и русло реки, от которой поднимался густой белый туман, кутающий саму речку, и маковый луг, и лес в плотное одеяло сна. Я долго всматривалась в белую мглу, и мне вдруг показалось, что на мосту стоит высокая белая фигура. Это была фигура женщины с длинными, черными волосами. «Кто это гуляет по усадьбе в такую рань?» – подумала я. И в этот самый момент странная женщина пропала. Её фигура затрепетала и растворилась в густом тумане, словно мираж. Я даже не успела удивиться, ибо чары Морфея еще окончательно не покинул мое тело. Я вернулась на кровать, но сон пропал. «Неужто меня преследует образ моей ненаглядной княжны? Где ты, моя Раечка?» – думала я. Высокая фигура на мосту сильно напомнила мне образ незабвенной Грановской. Меня снова охватила волна возбуждения, и знакомая ноющая боль напомнила о себе.

Вспоминая ласки Раисы, я раздвинула ноги и принялась повторять движения ее нежных пальчиков. Что сказать? У меня это получилось: через несколько минут тугая волна ударила мне в пах, словно взрыв фейерверка – оказалось, что я способна и сама доставлять себе это удовольствие. Управлять своим телом? Что может быть разумнее? Я повторила это дважды. В один из моментов нарастающей внутри меня похоти, я будто почувствовала рядом с собой милую княжну: ее гибкое тело, сильные руки и жесткие губы. Мне даже показалось, что в воздухе запахло фиалкой и черной розой. Это был ее запах. Я вскрикнула от удовольствия и снова отключилась. Сколько длился этот сон, я не помню. Но проснулась я тогда, когда вовсю светило солнце. Я посмотрела на часы – надо было вставать. «Господи, я совсем не знаю, как обращаться с этими рыжеволосыми мальчуганами. Они совсем чужие для меня. О чем мы будем разговаривать? Похоже, они очень непослушны. Надо вспомнить все лекции по педагогике и дидактике… Должна ли я говорить с ними по-французски? Отчего умерла их мать? А отец? У него такие смелые глаза и сильные руки… Ах, о чем я только думаю? Интересно, а с мужчиной лучше обниматься, чем с женщиной?» – целый рой вопросов кружился в моей голове, но, увы, оставался без ответов.

Закончилось все тем, что в мою комнату постучались.

– Войдите.

– Пожалуйте в учебный класс, – сухо, не здороваясь, пригласила меня экономка таким тоном, будто приказала.

Ах, как ее тон напомнил мне наших институтских инспектрис и классных дам. Я будто и не уезжала из родных пенатов. Я проследовала за немкой на второй этаж, в комнату, оборудованную, как гимназический кабинет. Здесь стояли два пюпитра, стол учителя, шкаф с книгами и глобусом. На высокой стене расположилась даже большая доска для письма мелом и ландкарта.

Первый учебный день прошел сносно, если не считать того, что старший Корытов баловался и скакал, словно рыжий чертенок, показывая всем своим видом, что я для него не авторитет. Маленький же пытался не отстать от старшего брата. Неловким движением руки Михаил и опрокинул на себя чернильницу. Разбойник умудрился перемазаться с ног до головы. Даже его рыжий чуб окрасился в темно-лиловый цвет. И за этот инцидент Хильда Ричардовна, конечно же, отругала именно меня. Причем в присутствии моих горе – учеников. Что совсем непедагогично. Вы полагаете, что я вела себя, словно послушная ослица? О да, я тоже полагаю именно так. Случись это ныне, экономка вылетела бы за дверь, едва успев открыть свой зубастый рот… Но тогда я была юна и неопытна. Что вы хотите от семнадцатилетней выпускницы института благородных девиц?

Как ни странно, именно этот инцидент, после которого я плакала, укрывшись от любопытных глаз в дальней садовой беседке, необыкновенно сблизил меня с мальчиками. Отмытый от чернил Михаил, шмыгая носом, обнял меня маленькой ручкой вокруг шеи, а Кирилл без всяческих церемоний уселся прямо на мои колени.

– Мы думали, что ты сбежала от нас, – с тихим придыханием обронил Михаил.

Мальчики робко прижимались ко мне и, как могли, утешали. Я тоже обнимала их и целовала в детские чистые лобики.

– А вы хотите, чтобы я осталась?

– Да! – не сговариваясь, выпалили сорванцы.

– Ладно, я прощаю вас на первый раз…

– Ура! – крикнул Миша.

– А ты знаес, где зивет наша мамочка? – спросил меня младший без всякого перехода.

– Да, маленький, ваша мамочка на небесах, – ответила я, и слезы тут же высохли на моих щеках.

– Нет, наса мамочка зивет в речке, под мостом.

Я недоуменно посмотрела на Кирюшу.

– Не слушайте его, Екатерина Дмитриевна, – возразил Миша. – Наша мамочка утонула, а потом полетела на небо.

– Я луце знаю! Мамочка зивет под мостом. Я видел ее там, – капризничал младший. – Я кичал ее, а она уходила.

– Мальчики, не ссорьтесь, – успокаивала я своих воспитанников. Но мне отчего-то стало страшно.

– Вы такая же добрая, как она, – прижимался ко мне Михаил, словно котенок.

Он распахнул ворот своей рубашонки. На узкой мальчишеской груди висел золотой медальон. Мальчик снял его и поднес к моему лицу.

– Смотрите, здесь ее портрет, – тонкие пальцы раскрыли замочек – медальон распахнулся.

Из маленького овала медальона на меня смотрела красивая молодая женщина с темными, расчесанными на пробор волосами. Мне стало не по себе, ибо мать мальчиков была очень похожа на мою тайную возлюбленную, княжну Грановскую. О, это, верно, было наваждение, что мне всюду мерещилась моя незабвенная Раиса. Мне нечего добавить: портрет был ее точной копией.

Прошел месяц. Я постепенно привыкла к своей новой роли, и даже вошла во вкус. Мальчики слушались меня и очень любили. Это обстоятельство радовало и импонировало ФФ, ибо его сыновья находились ныне под присмотром. Но отчего-то расстраивало мою негласную соперницу – Хильду.

Надобно сказать, что генерал не слишком докучал мне своими проверками и визитами. Лишь пару раз он заглянул ко мне на уроки, послушал ответы родных сорванцов и, удовлетворенно крякнув, тихонечко вышел. Мне не в чем было упрекнуть своих подопечных. Как ни странно, оба мальчика, стараясь угодить мне, выучивали уроки прилежно. Братья знали уже около двадцати французских фраз. Разучивали мы и песенки на французском и немецком языках. Я читала детям русские стихи и сказки. Ровно через месяц Михаил уже бодро читал по слогам, Кирилл же выучил весь русский алфавит. Он тараторил его без запинки, бегая по двору, к тихому и молчаливому раздражению Хильды. Последняя же использовала малейший повод, чтобы отругать меня в неприлежании, либо в опоздании хоть на пять минут. Забыла добавить, что обедала и завтракала я теперь в компании мальчиков – горничная, по настоянию вездесущей экономки, накрывала нам стол в генеральской столовой после того, как ФФ уже успевал отобедать. Либо он обедал прямо в своем кабинете. Во время трапезы я должна была учить маленьких джентльменов хорошим манерам. Что я и делала с большим удовольствием. Но не всегда юная учительница умела сохранить чопорный и невозмутимый вид. Довольно часто наши совместные обеды заканчивались шутками и дружным смехом, от которого Хильда зеленела за толстыми дверями.

В теплые, сухие дни мы заигрывались с малышами в саду до позднего вечера. В эти минуты я ловила на себе пристальные взгляды генерала. Он посматривал на меня сквозь прозрачную портьеру за окном. Либо случайно оказывался на дороге, именно в тот момент, когда мы совершали пешие прогулки. Я сама, словно, курсистка младшего класса, бегала взапуски с мальчишками, падала и царапала руки. В дождливые дни я музицировала на фортепьяно, а мальчики слушали, как я пою, и подпевали мне тихими голосами. По скрипу дверей я понимала, что кроме братьев Корытовых, у меня есть и другие слушатели.

Утром, после уроков чтения, чистописания и французского, мы уходили в сад, или лес. Однажды мальчики привели меня к той японской вишне, что находилась по ту сторону реки. Вишня к тому времени уже отцвела, ветер не оставил даже розового ковра из лепестков подле ее толстого, корявого ствола. В тени зеленых веток на небольшом постаменте стояла мраморная, точеная фигурка покойной матери моих мальчиков, Ольги. Увидев ее, я вздрогнула. Ибо поворот головы и сама поза статуи снова напомнили мне незабвенную княжну. Искусный мастер так восхитительно изваял облик этой женщины, что казалось, будто перед нами стоит живая Ольга Корытова.

– Je ne vais pas vous deranger?[103] – услышала я позади себя.

– Ca va, je vous en prie[104], – ответила я и немного смутилась.

– Папочка, папочка! – запрыгали от радости мальчики. – Мы показали Екатерине Дмитриевне нашу мамочку.

– Je suis content de vous revoir![105] Qu’il fait beau[106], Екатерина Дмитриевна, вы не находите? – ФФ стоял рядом и немного улыбался. – Я все последнее время был занят. Писал статью для военного журнала.

– Вы правы, похода прекрасная, – ответила я. – Il y aura du soleil demain[107]

Мальчики прыгали от счастья. Нечасто отец гулял с ними по лесу. Они так нуждались в отцовском внимании, но ФФ чаще был занят, а еще чаще откровенно холоден с детьми. Очевидно, он полагал, что излишняя ласка идет не на пользу в воспитании мальчиков. Да и что вы хотите, если большую часть своей жизни он провел на войне, либо в походах?

Мы вернулись к реке. Мальчишки сняли обувь и бегали по берегу босиком. Мы с генералом стояли рядом и весело смеялись, глядя на детские шалости. Это был настоящий праздник для мальчиков: видеть отца улыбающимся и позволяющим им шалить.

– J’aime bien votre nouvelle coiffure[108], – тихо произнес ФФ, глядя на мои растрепанные от ветра, вьющиеся волосы. У меня на макушке красовался венок из полевых цветов, о котором я забыла. Я засмущалась и сорвала его с головы. – Нет, нет, оставьте, вы так похожи на лесную нимфу с этим венком.

Он взял меня за локоть и немного удержал возле себя. Потом он наклонился ко мне и, поднеся губы к самому уху, прошептал: «Что вы делаете со мной, Катрин? Вот уже месяц, как я влюблен в вас. А вы, кажется, и не догадываетесь…»

Впервые ФФ прикоснулся ко мне руками. Я ощутила его дыхание и так разволновалась, что не нашла ничего лучше, как побежать к реке и присоединиться к своим воспитанникам. Я сняла летние туфельки и, приподняв юбку, вошла в воду по самые икры. А генерал стоял на берегу и пожирал меня голодным взором. Все последующие дни я старалась не попадать ему на глаза. Теперь у меня появился повод, безотчетно опасаться его откровенного внимания. Мы уходили с мальчиками в дальний угол сада, либо далеко в лес. Но мне казалось, что за мной всюду неусыпно и бдительно следят два карих глаза. У генерала, который очень любил и уважал охоту, начался период охоты на мою персону. А я, сама не подозревая о последствиях, почти интуитивно, избрала модель поведения, присущее опытным сердцеедкам и светским кокеткам: я морочила ФФ и водила его за нос. И поведение сие шло не от моей искушенности, а скорее от глупости. Но генерал не знал об этом и шел по моему следу, словно его Альма за зайцем.

Но как я не старалась ускользнуть, однажды охотник-таки выследил свою жертву. Во время урока я спустилась в библиотеку за нужной мне книгой. Когда я стояла между высоких стеллажей, ко мне сбоку, быстрыми шагами подошел ФФ. Он шел на меня, а я пятилась к окну. Мы уперлись в подоконник, он решительно обнял меня и поцеловал долгим и страстным поцелуем. Нет, его поцелуй не был похож на изысканные и нежные поцелуи княжны, но мне все равно было очень волнительно. Его рыжие усы приятно щекотали верхнюю губу. Я вся обмякла от страсти, а генерал уже до боли сжал мою грудь. Вторая же его рука, задрав подол, шарила по ногам, облаченным в тонкие чулки.

– Я приду сегодня к тебе, – шептал он, сгорая от страсти.

– Нет, не надо. Я порядочная девушка, – слабо сопротивлялась я.

– Не говори ерунды, ты тоже хочешь меня давно…

В этот момент на лестнице, за библиотекой, послышались чьи-то торопливые шаги, дверь распахнулась.

– Мадемуазель, где вы? – раздался противный голос Хильды. – Идите в класс, мальчики шалят без вашего присмотра.

Я отпрянула от генерала, поправила волосы и, стараясь выглядеть спокойной, вышла из-за стеллажей с нужной мне книгой.

– Старая ведьма, – прошептал генерал, стиснув от вожделения зубы. – Жди меня ночью, – настырно шепнул он мне вслед.

Я разочарую вас, господа, на этом этапе моего повествования. Я оказалась настолько смелой, что не пустила ночью в свою комнату влюбленного генерала. Он приходил ко мне трижды за ночь. Он стучался и умалял меня о свидании. Но я выдержала это искушение и не открыла ему дверь. На следующее утро я видела, как ФФ взял из конюшни резвого каурого скакуна и поскакал куда-то за пределы поместья.

Так вышло, что в этот же день, а вернее вечер, я сошлась довольно близко с горничной Павлиной. Павлина была маленькой и улыбчивой толстушкой. Она, также как и я, не любила экономку. Я пригласила девушку к себе комнату попить чайку. За чаем мы разговорились с ней о местных порядках, посплетничали и пожаловались друг дружке на ненавистную Хильду. А потом я осторожно стала расспрашивать Павлину о нашем хозяине. Но, вопреки моим опасениям, девушка не стала таиться. Она была столь словоохотливой, что выложила мне все начистоту:

– Вы думаете куда, барышня, подался наш Филиппок?

– Не знаю, – рассеянно протянула я. – Как смешно ты его зовешь…

– Это не я. Так его покойница звала. Он не любил этого прозвища. Стыдился перед прислугой. Она так называла его, когда сердилась. И презрение было в ее голосе. Ох, какое презрение. Особенно страшно она хохотала в ту, памятную ночь. Она кричала на всю усадьбу хриплым голосом: «Филиппок! Филиппок!» И смеялась, как умалишенная.

– Ты расскажи все толком, – взволнованно проговорила я.

– А что толком? Ладно, барышня, я расскажу. Поехал наш хозяин в соседнее село. Там у него живет любовница Нюрка. Знойная бабенка, вдовица. Но окромя Нюрки, у него и другие полюбовницы имеются. И завсегда были. Он еще тот ходок. Чай, не только на охоте пропадает. Он все больше по бабеночкам шастает.

– Надо же… – я старалась выглядеть невозмутимой. Но откровенный рассказ Павлины сильно расстроил меня.

– У него от этой Нюрки даже байстрюк подрастает. Такой же рыжий, как и Мишка с Кирюшкой. Одна порода. Кровь – не вода, ничем не разбавишь. Вот об этом-то байстрюке и прознала тогда покойница Ольга Николаевна. Да так осерчала, что принялась браниться. Да так громко, что и вся прислуга ту ссору слыхала. Уж она его как только не нарекала: и бабником и прохиндеем. Упрекала, что жизнь ее загубил, что деньги отцовы на содержание полюбовниц тратит… Тогда-то и хохотать она начала и Филиппком обзывать. Так долго смеялась, что послали за доктором. Он ей каких-то капель налил. Два дня она проспала. А на третьи сутки пошла и утопилась. Вытащили ее багром далеко по течению реки. Она, сердешная, на перекате за корягу зацепилась. Так и полоскало ее полтора суток. Аж, посинела вся. Страшная в гробу лежала – жуть. На синем лице черные волосы, словно у ведьмы. Мальчиков убрали с похорон, чтобы не боялись. При жизни-то Ольга Николаевна такая уж милая, да хорошенькая была. А смерть-то никого не красит.

Таким нехитрым способом я расспросила все то, что интересовали меня относительно генерала и его покойной жены.

Павлина прихлебывала чай из блюдца, а сама выбалтывала все барские секреты.

– После похорон генерал сильно затосковал. Много пил с горя, даже по кабакам шлялся. Пострелял там немного, к нам даже полиция приезжала. Мальчишек совсем забросил. Правда, приезжала его ро́дная сестра, Людмила Филипповна. Она в Москве живет. И наставляла выпивоху на путь истинный: «Что полно, мол, пить, да плакать. Вином, дескать, горю не поможешь, а у тебя меж тем сыновья растут». Генерал, вроде, послушался Людмилы Филипповны, а может и сам одумался. Но пить с тех пор перестал. Хозяйством мало-помалу занялся. Порядок пуще прежнего навел… Стал со всеми строг.

Я только качала задумчиво головой в ответ на незатейливый рассказ горничной. А она продолжала.

– И знаете, что самое страшное? – шепотом добавила она. – Беда в том, что покойница, Ольга Николаевна, никуда не исчезла из поместья.

– Как это?

– А так… Ее привидение каждую ночь на мосту появляется. Все стоит и зовет в темноте генерала: «Филиппок, Филиппок…» И смеется страшно. Уж и батюшку на тот мост приглашали. Он святой водой все окропил. С год, наверное, не видали привидение. Будто упокоилась душенька генеральши. Да вот, люди говорят, что с месяц, как снова объявилась. Ходит и ходит ночью по мосту. И волосы черные на ветру колышутся.

Как вы уже догадываетесь, генерал-майор Корытов Филипп Филиппович даже после поездки к любовнице Нюрке, не оставил своих горячих попыток по соблазнению моей скромной персоны. Только и персона моя была настолько глупа и неопытна, что не могла просчитать даже малейшие варианты этого авантюрного предприятия. Я лишь активно избегала ухаживаний, тем самым распаляя интерес ловеласа до немыслимых высот. Но не таков был генерал, чтобы отступиться. Он забрасывал меня цветами, наборами конфет, дарил персидские платки.

– Катенька, поехали со мной в город, – говорил он. – Я не знаю вашего размера, но готов самолично купить все, что только вам глянется, да на вашу стройную фигурку сядет, – уговаривал он. – Ведь гардероб у вас больно строг. Оно и понятно: вы учительница детей моих. Но с вашей красой вам не в скромных блузках надобно ходить, а в шелках, и кринолинах. Вы же – королева.

Какая юная девушка не мечтает о красивых нарядах? Но я делала вид, что меня не соблазняют подобные посулы. Отказывалась я и от украшений. Институтские классные дамы с начальных классов вдалбливали в наши, неотягощенные познаниям и жизненным опытом головки, что только «скромность украшает девушку». И я, как могла, терпела все искушения, предлагаемые распаленным воображением генерала.

И генерал сдался. Он кинул свои флаги к моим ногам… Однажды утром он постучался ко мне в комнату. Я отворила и обомлела. ФФ облачился в генеральский мундир. В эполетах, с грудью, увешанной орденами и крестами, надушенный и припудренный, он был хорош необыкновенно. ФФ занес в комнату корзину, полную красных роз, и торжественно протянул маленькую голубую коробочку. В ней лежало тоненькое обручальное кольцо.

– Екатерина Дмитриевна, я все обдумал. И принял решение, жениться на вас. Я прошу вашей руки, – волнуясь, произнес он.

Что было делать мне? Конечно же, я согласилась. Была назначена дата нашей свадьбы на пятнадцатое октября. Генерал обещался съездить и к моей матушке. Об отце и роковых обстоятельствах нашей семьи я до времени молчала.

Была ли я счастлива? Пожалуй, да. Нет, я не полюбила генерала так, как должно любить мужчину, но он был мне и не противен. Я, словно юный, молодой и познающий жизнь зверек, тянулась ко всему новому. Быть невестой и женой – это ли не мечта каждой девушки? Да, я мечтала, чтобы и мне открылась вся полнота жизни взрослой женщины. И неважно, что постигала я эту сторону жизни не с истинным возлюбленным. Разве многие женщины могут похвастаться тем, что они сумели выйти замуж по настоящей любви? Я думаю, что ответ будет неутешительным. Вдохновляло меня и то, что любая из моих бывших одноклассниц, выпускниц института, мечтала бы стать генеральшей. О том, что мой будущий супруг имеет на стороне внебрачного сына, я старалась и вовсе не думать. Генерал окружил меня такой лаской и заботой, после которых все правдивые рассказы словоохотливых кумушек кажутся не более чем выдумками, а откровения свидетелей злыми сплетнями и гнусными наговорами.

В имении уже все догадывались, а вернее знали о сватовстве генерала. Прислуга стала заискивать предо мной, как перед будущей хозяйкой. Даже мальчики чуточку отдались от меня. Нет, они не перестали меня любить, как прежде. Но что-то новое появилось в их детских глазенках: смесь восхищения и острого любопытства. Маленький Кирюша все чаще задавал мне один и тот же вопрос:

– А, правда, что ты станешь теперь нашей мамой? – он прижимался к моей руке.

Я обнимала малыша и ласкала так, словно и была его настоящей матерью.

И только одного человека не радовали предстоящие изменения в семействе Корытовых. Этим человеком была экономка Хильда Ричардовна. Пока я беззаботно проводила время, стареющая паучиха вила свои коварные сети…

Глава 9

– Котенок, сегодня суббота и мы поедем в город. Там ждут нас модистки и рулоны прекраснейших тканей. Только вчера из Парижа, – ФФ целовал мои руки, поворачивая к себе запястьями.

– Tres gentil de votre part.[109]. Pourquoi? – кокетничала я.

– Vous habillez avec le gout magnifique[110]. Мне нравится все, что ты носишь. Но позволь, ma chère, осыпать тебя подарками, – мурлыкал он. – Мы и к ювелиру заедем.

– Но, я хотела повторить с мальчиками урок французского…

– Ваше усердие в обучении моих отпрысков делает вам честь, сударыня. Ах, я мечтаю увидеть и наших общих детей… У них будет такая великолепная учительница, – он наклонялся и осыпал мою шею страстными поцелуями.

А после мы ехали к парижским модисткам, и он покупал мне за раз несколько шикарных туалетов и коробочки с украшениями. Когда я, сияющая от счастья, выходила из примерочной в нежно бисквитном атласном платье с открытым декольте, а зефирные розочки окаймляли мою, поднятую корсетом грудь, генерал садился предо мной на колено. От умиления он не мог вымолвить ни слова.

– Que tu es jolie jeune fille![111] – шептал он, спустя несколько минут.

Не скрою, мой будущий супруг пытался соблазнить меня еще в самую первую ночь после своего предложения о замужестве. Но я решительно отказывала ему. Мои ночи проходили в страшном телесном возбуждении, от которого я избавлялась с помощью собственных пальцев. В эти минуты из плотного палантина летней ночи, шепча ласковые слова и обжигая страстным дыханием, ко мне выходил образ моей незабвенной Грановской. О, я сходила с ума от острого наслаждения! Утром я не могла дать полного отчета: был ли это сон, или мятежный призрак увлекал меня в пучину страсти.

Так пролетел еще один месяц. Генерал был со мной все также ласков. Но иногда, распаленный долгими поцелуями, он зверел от возбуждения и убегал из комнаты, оставив меня одну с совершенно глупым выражением лица.

Но был бы плох генерал Корытов, если бы он не решился взять крепость решительным штурмом. Однажды в полдень он позвал меня в свой кабинет под предлогом показа одной старинной литографии. И как только за мной захлопнулась дверь, он сделал два оборота ключом, а сам ключ запрятал на высокий шкаф. Не говоря лишних слов, а французский в такие минуты он и вовсе забывал, он развернул меня спиной и решительно толкнул в сторону зеленого дивана.

Господа, я представляла первую близость с мужчиной совсем в иной позе. А тут… Этот мужлан наклонил меня вперед, задрал ворох юбок прямо на голову и, не говоря ни слова, резким движением вошел в меня. Что я ощутила? Конечно же, боль. Я даже вскрикнула. А он, после нескольких сильных толчков, задвигался во мне довольно ритмично. А когда кончил, то я посмотрела себе под колени – по глянцевой плюшевой ткани дивана растекались струи его обильного семени, смешанные с моей кровью.

«Вот я и стала женщиной, – равнодушно подумала я. – А крови-то не так много, как рассказывала Маруся Грибанова… Но, неужели, вот это – и есть акт любви?»

ФФ, удовлетворив свою похоть, повел себя очень странно. Он лишь чмокнул меня в висок, а сам упал на диван и тут же заснул. Что было делать? Я опустила юбки, машинально оправила волосы. А после присела рядом, ожидая, что будет далее. А далее ничего не было. Генерал и вовсе сладко захрапел. Красные губы под щеткой рыжих усов округлились по-детски смешно и беззащитно. В эти минуты он был очень похож на спящего Кирюшку. Куда делась его бравада и лоск? Он показался мне таким жалким и некрасивым, что я взяла стул и приставила его к высокому шкафу. Осторожно, стараясь не разбудить жениха, я вскарабкалась на него, рука нащупала медный ключ, лежащий в слое пыли. Также тихо я открыла дверь и выскользнула из кабинета. Прямо перед моим носом, словно крыса из подпола, прошмыгнула Хильда. Похоже, она подслушивала и подглядывала в замочную скважину. У немки было такое выражение лица, будто она хватила хинину.

В этот день я более не выходила из своей комнаты, а генерал меня не тревожил. Сказать, что я была разочарована – это не сказать ничего.

«Если все мужчины таковы, то я хочу лишь близости с женщинами».

Спустя пару дней ФФ уже входил ко мне на правах победителя и будущего супруга.

– Катрин, я благодарен вам за вашу уступчивость. И право дело, вы – моя будущая супруга. И я на правах… – он снова припадал ко мне с поцелуями.

Теперь наша близость проходила в иной манере. Генерал наваливался на меня всем весом, подминал под себя, раздвигал ноги и… И я ровным счетом не испытывала никакого наслаждения. Все мое естество тянулось в поисках хоть малейшей ласки. Я прижималась к нему бедрами. Но ни разу его рука не коснулась моего опухшего лона. Он даже грудь мою почти оставлял без внимания. После одного короткого соития, ФФ либо засыпал в моей кровати на несколько часов, а я, боясь встревожить его сон, лежала неподвижно и ждала его пробуждения. Либо он тут же удалялся в свои покои, оставив в моей душе множество вопросов, а в животе тугую, словно крученая веревка, ноющую боль.

Оставшись одна, я подходила к окну и всматривалась в темнеющую даль. Ночи к осени стали длиннее. Сырой туман все также клубился над холодной и сонной рекой. А на мосту немым укором, смотря на меня сквозь расстояние, стоял призрак Ольги. И взгляд ее, казалось, проникал в самое сердце. Меня уже не удивлял этот призрак. Постояв совсем недолго, Ольга, точная копия моей княжны, удалялась в густеющую и тоскливую мглу.

Я принималась плакать и плакала до тех пор, пока не забывалась крепким сном. Во сне же ко мне являлась моя несравненная княжна. Она обнимала меня, раздвигала пальчиками мокрую раковину и припадала к устью трепетным языком. О, какое это было блаженство. Мы обе стонали и извивались, словно две молодые змеи в жаркий полдень… Я кончала с каждым разом все сильнее и сильнее. Боль, оставленная неласковым женихом, испарялась, словно роса с цветка. Утром, лежа в неге и блаженстве, я снова и снова задавалась вопросом: «Что со мной? Снится ли мне все это? Либо, Грановская – ведьма, умеющая рассекать пространство?»

Недаром я так часто упоминала Хильду Ричардовну и ее неприязнь ко мне. Пока я рассуждала о мужской состоятельности жениха и философствовала на темы супружеской близости и роли мужчин в жизни женщины, либо млела ночами от безумных ласк призрачной княжны Грановской – иными словами, пока я витала в облаках, нашлись люди, кои попытались с превеликим удовольствием опустить меня на грешную землю. А вернее в самую ее грязь.

Постараюсь быть краткой. Ненавидящая меня экономка, сумела разыскать недругов нашей семьи. Она списалась с какой-то маменькиной приятельницей. А после и сама съездила ко мне в родной город, на мою улицу, и разузнала все об обстоятельствах, в которых оказался мой отец. Затем она потрудилась заехать в Москву и встретилась там с сестрой генерала – Людмилой.

Однажды утром я проснулась и вышла в легком халатике прямо на террасу. Там, за завтраком, меня обычно ждал жених – генерал Корытов. Теперь он любил завтракать в моей компании. Нередко, по настоянию жениха, сразу после трапезы, мы отправлялись в мою спальню. И генерал снова и снова, без затей и лишних изысков, утолял свою похоть.

Но в это утро, вместо него, прямо за столом, сидела незнакомая пожилая дама с высокой прической из рыжих волос. Она удивительным образом была похожа на своего брата. Если бы к этому лицу добавить щетку усов и бакенбарды, то я подумала бы, что предо мной сидит сам ФФ, только изрядно располневший и в строгом женском платье. Я даже внутренне усмехнулась подобному сходству. Это была сестра ФФ – Людмила Филипповна. На вид ей было около пятидесяти лет.

– Ах, вот и вы, милочка. Нет, нет, не уходите. Постойте-ка. Присядьте, мне нужно с вами поговорить, – строго проговорила дама, рассматривая меня сквозь пенсне.

Я покорно села. Мне стало страшно, и сердце забилось так, словно я вернулась в институтские стены, в кабинет инспектрисы. И словно меня должны были отчитать за нерадение в учебе. Мои ладони судорожно пытались сильнее запахнуть халат, одернуть его примятую полу. Этот утренний, фривольный наряд, который допустим лишь в общении любовников, был крайне неуместен в разговоре с чужой, и как я поняла, враждебно настроенной женщиной. Где-то внизу, возле палисадника с розами, послышался шорох и звон падающего прибора. Всеми фибрами души я почувствовала и близкое присутствие Хильды Ричардовны. Казалось, я даже слышу ее злорадный смешок. Кровь ударила мне в голову: против меня замышлялось что-то подлое и коварное.

– Сударыня, позвольте я оденусь?

– Сидите! – властным голосом повелела дама. Толстый палец, унизанный огромным бриллиантом, указал мне на место. – Голубушка, – медленно и строго начала дама. – Скажите, как вы здесь очутились?

– Меня прислали в имение генерала Корытова Филиппа Филипповича, учить его сыновей, – проговорила я. Но голос мой звучал предательски хрипло и неубедительно.

– Откуда, позвольте, прислали? И кто?

– Maman… Начальница прислала. Я выпускница Института благородных девиц.

– Ах, вот, как. Благородных… значит? – дама встала из-за стола и нервно заходила по террасе.

– Значит, именно в институте вас научили подобному благородству?!

– Что вы, мадам, имеете ввиду?

– И вы еще спрашиваете?! Или это, по вашему, благородно, вешаться на шею генералу, герою войны?

– Я никому не вешалась. Я – невеста его… Он сам сделал мне предложение.

Но дама меня не слушала.

– Отчего вы не сказали Филиппу Филипповичу, что вы – дочь каторжанина и убийцы? Неужто вы имели наглость полагать, что вас бы пустили к детям хоть на пушечный выстрел, зная о ваших обстоятельствах?!

– Но папенька никого не убивал, – заплакала я.

– Это вы так думаете. А суд и следствие решили по-другому.

– Это был наговор. Мой отец очень порядочный человек! – выкрикивала я.

– Какая неслыханная наглость! – надменно и злобно продолжала она. – Так вот, милочка, я опозорю не только вас лично. Я дам вам такую рекомендацию, после которой перед вами будут закрыты все приличные дома в нашей губернии и даже во всей империи! – толстый, красноватый палец сестры генерала вознесся к небу. – Ни одна семья не возьмет вас не только в гувернантки. Вас даже в прислуги не возьмут. Вам останется лишь одна дорожка – в дом терпимости! А, собственно, лишь на это ремесло вы и годны. А на вашу начальницу я напишу донос самому Генерал-губернатору, а лучше Его Императорскому Величеству! Пусть ее накажут за подлый обман и введение в заблуждение высоких господ.

– Не надо! Она ни в чем не виновата. Она из доброты душевной хотела мне помочь…

– Это из доброты она поступила так подло и коварно?! Да и помилуйте, разве же вы ровня Филиппу Филипповичу? Кто вы, и кто он?! Это хорошо, что Хильда Ричардовна меня вовремя оповестила. Я-то ведь уже невесту подходящую ему сыскала – княгиню Лидию Фролову. И с состоянием! Ах, мне даже страшно думать, кабы я опоздала, и вы, падшая женщина, поволокли бы моего неосмотрительного и доверчивого брата под венец… Какой бы был скандал! Как бы я опозорилась в свете. Ведь я уже почти сосватала дочку Фроловых. Она такая красавица, да с состоянием. Не то, что ты, нищенка безродная! Дочь злодея! И ведь ни рожи, ни кожи… Нашлась, генеральша! Это же неслыханный мезальянс!

Она еще что-то гневно выкрикивала и сыпала проклятия на мою бедную голову. Но я уже не слышала ее. Мне вдруг сделалось дурно: рыжий стог на голове этой злобной женщины растекся мутным жирным пятном; терраса закачалась под ногами, словно палуба морского корабля; угол желтого дома завалился набок; а край зеленого леса, вместе с речкой и резным мостиком потек с крахмального сервированного стола, словно молоко из опрокинутого кувшина. Мгновение и мое лицо с глухим стуком ударилось о прохладный, мраморный пол террасы, а маленький паучок побежал по моей руке. Но рука уже не шевелилась – она была, словно ватная.

Очнулась я ночью, в своей кровати. В темноте блеснули два круглых стекла. Рядом со мной, как ни странно, находилась сонная Хильда Ричардовна. Она сидела на стуле возле кровати и смотрела на меня сквозь пенсне. Я едва разлепила спекшиеся губы:

– Позовите Филиппа Филипповича.

– Это не есть возможно, – громким шепотом прошипела немка с сильным акцентом. – Вы есть поправляться и уезжать отсюда, как можно скоро.

– Куда? – глупо спросила я.

– Домой.

– А как же свадьба?

– Свадьбы не будет. Генерал расторг вашу помолффку. Вы есть убираться отсюда домой, – с этими словами она встала со стула. Через мгновение ее ровная, словно пенал, серая спина скрылась в проеме комнаты.

Но я «не есть поправляться и уезжать» ни на следующий день, ни через неделю. Господа, я подхватила горячку и провела в постели около месяца. За все это время мой пылкий жених ни разу не навестил меня. Я лежала одна, словно прокаженная. Лишь горничная Павлина ухаживала за мной во время болезни. Детей ко мне более не пускали. Уже сквозь пелену горячечного бреда я слышала безутешный плач Кирюши и его крики: «Пустите, она будет нашей мамой. Пустите меня к ней!» Но малыша я более не увидела. Как выяснилось позднее, детей на время, до определения в учебные заведения, забрала к себе в Москву сестра генерала.

В короткие промежутки между бредом и прояснением сознания я плакала и призывала к себе генерала. Но он не пришел. Мне было мучительно больно и хотелось лишь одного: как можно скорее умереть. Зачем весь этот позор? Как я переживу все это? За что?

Спасали меня лишь периоды глубокого сна. Горячечный бред строился так хитроумно, что в потоке сновидений я с трудом отделяла явь от прави. Странные призраки навещали меня в эти дни и ночи. Прямо из створок платяного шкафа ко мне выходили незнакомые дамы и господа. Они прогуливались парами мимо моей кровати, а мне казалось, будто узкая комнатка превратилась в широкую аллею, а я сама сижу в роскошном белом ландо, запряженном парой великолепных лошадей. Лошади фыркали и били копытами. Иногда они трогались с места, а я неслась по невидимой мне дороге, и только вихри пыли клубились по сторонам от ландо. Иногда ко мне подсаживался кто-нибудь из господ, выходящих из шкафа, и принимался вести долгие и нудные беседы. Особенно запомнилась одна седенькая, носатая старушка с выпуклыми, словно у карпа глазами, облаченная в пыльный малиновый салоп. Она укоризненно качала головой и назойливо повторяла:

– Катенька, ты же прилежная ученица, парфетка. Но, как ты могла!? Ты опозорила своего папеньку.

– Это не правда, – возражала я и морщилась от боли. Горячие пальцы мучительно сжимали виски.

– Папенька твой генерал, а ты убила унтер – офицера. Ай-яй-яй. Там нашли молоточек с вензелем. Стало быть, ты и убила. Какой позор на всю семью…

– Она и сапожника Василия убила и двух подмастерьев, – цокал из-за плеча бабуси какой-то важный господин в цилиндре и черном фраке.

– Что вы такое говорите? Я никого не убивала! – хрипела я.

– Тихо, тихо. Барышня, господь с вами, – на мой горячий лоб опускалась вонючая тряпка, пропитанная уксусной водой, от которой меня мутило. Фантомы таяли, а на их месте оказывалась горничная Павлина.

Но самые интересные видения случались ночью. Порой мне казалось, что жар спал, и голова более не болит. Сознание становилось ясным, как никогда прежде. Павлины рядом не было. В комнате висела тугая, словно кисель, затхлая мгла, пропахшая потом, болезнью и горькими лекарствами. Затворенные наглухо окна не пропускали и малейшего ветерка – пламя свечи застыло неподвижной каплей. За окном царила темная октябрьская ночь, от которой обычное тепло печи и запах семейного ужина наполняются тем особым смыслом покоя и умиротворения, присущим человеку смиренному, жаждущему прожить свою короткую жизнь правильно, не выходя из рамок отпущенной «меры» счастья и несчастья. Вы не замечали, господа, что осень всегда приносит в душу именно умиротворение и покой мятежному духу, что был так неистов в короткие летние ночи и пряные от томной жары, беспечные дни. Лето всегда пахнет ранней свежестью свежескошенных трав, а после их прелым жаром и сухостью. Вы замечали, как многое в природе похоже на нашу собственную жизнь? Рождение и медленное угасание: от пухлой почки до сухого листа. А далее и праха… Но я отвлеклась… Горькие перипетии судьбы делают из человека философа. Но наше общество, где бразды правления давно отданы мужчинам, не приемлет женщин, умеющих думать, а тем паче, склонных к философии. Потому я прекращаю. Одно могу сказать, после той болезни на смену институтке родилась иная женщина. Я стала другой. Хотя, тогда я не совсем осознавала этого факта.

Меня так и тянуло к окну: открыть настежь и, словно страждущий путник, наглотаться холодного воздуха. Слабая от болезни рука потянулась к створке. Окно с шумом распахнулось – будто чья-то невидимая сила толкнула его со стороны улицы. Прохладный сырой ветер охладил горячее лицо и растрепал сбившиеся волосы. Ночь подарила мне несколько пожелтевших кленовых листьев, упавших веером на белый подоконник. Я жадно всматривалась в темноту, пытаясь разглядеть речку и черный мост.

«Интересно, гуляет ли теперь призрак Ольги? Упокоилась ли душа этой несчастной женщины? А если я умру, то неужели тоже буду слоняться, словно неприкаянная, по ненавистному ныне поместью? Как же она была несчастна с таким мужем…» Как только я подумала об этом, мои глаза тут же разглядели вдалеке тоненькую фигурку призрака. Чем более я вглядывалась вдаль, тем явственнее проступал облик покойницы. Она манила меня рукой, в уши вливался ее шепот: «Катя, Катя, иди ко мне. Иди в лес, к японской вишне».

Что я делала? Не знаю. Только в следующий момент я обнаружила себя уже на дороге. В одной рубашке и босиком. Позади остался господский дом и моя душная комната. Ногам было холодно, зубы стучали от страха, но я бежала на зов призрака, который был так похож на мою незабвенную княжну. Возможно, и в эти минуты я спала, ибо длинное расстояние до реки я преодолела за несколько мгновений. Я оцарапала руки о пожелтевшие, тронутые первыми заморозками кусты. Лишь только луна, снующая сквозь паутину темных облаков, освещала мне путь. Призрак бежал впереди меня, то растворяясь, то проступая столь явственно, что я могла разобрать даже черты бледного лица несчастной женщины. Мертвые губы звали за собой. Я вскарабкалась на мост. Призрак взлетел над мостом аршин на десять от поверхности. Порывы осеннего ветра трепали длинные черные волосы и полы белого, тронутого тленом, савана. Ольга-то опускалась ниже, то зависала над самой рекой, касаясь восковыми, полупрозрачными ступнями холодной воды. От поверхности реки струился белый туман, но даже сквозь него я отчетливо видела какое-то темное шевеление. Длинные бурые водоросли колыхались так, будто их кто-то тревожил с самого дна. Мало того, от реки шел странный гул, переходящий в далекое эхо, кое разбивалось далеко по течению на множество то ли женских, то ли птичьих криков. Спустя несколько мгновений она летела дальше по направлению к холму и маковому лугу. Очевидно, её путь лежал к лесу. К японской вишне.

Вы спросите, отчего я бежала за ней? И нет у меня внятного ответа. Я вела себя ровно так, как ведут люди во сне. Именно во сне мы идем до конца, по предначертанной нам дороге, не в силах изменить навязанный кем-то сюжет. Какая-то неведомая сила заставляла меня бежать вослед страшному призраку. И успокаивало лишь одно обстоятельство: как я и упоминала ранее, образ покойной Ольги Корытовой как две капли воды походил на образ княжны Грановской.

Через несколько мгновений мы миновали пожелтевший луг и холм. Призрак ступил на широкую лесную тропу. И тут я услышала лошадиное ржание. Прямо на моем пути стоял темный, крытый экипаж, запряженный тройкой тонконогих арабских вороных скакунов. Я никогда не видела таких роскошных красавцев. Их изящные крупы и бока в свете луны отливали глянцем вороньего крыла. Шелковые гривы струились почти до земли. Лошади фыркали и били копытами. На козлах сидел возница с невидимым лицом. Дверь экипажа мягко распахнулась, скрипнула деревянная ступенька и… на меня повеяло ночной фиалкой и черной розой. Из экипажа вышел не призрак. Моя незабвенная возлюбленная, княжна Раиса Грановская, сошла со ступеньки на тропу – живая, во плоти, затянутая в узкий корсет, шуршащая шелком плотного темно вишневого платья. Позади раздался протяжный стон. Я оглянулась. Белый призрак Ольги, затрепетав длинными рукавами тлеющего савана, метнулся в сторону и растворился в ветках высокого дуба.

– Ну что, meine liebe, вот мы и встретились. Я гляжу, что работа гувернанткой не пошла тебе на пользу?

– Раечка! – я бросилась к ней на шею. – Раечка, я так соскучилась!

– Разве? Мне казалось, что я не давала тебе заскучать…

– Раечка, я не понимаю, ты мне снилась или… А сейчас, это сон?

– Тсс, – княжна поднесла тоненький палец, облаченный в черную кружевную перчатку, к карминовым губам. – Садись в экипаж.

Ноги плохо слушались меня, я дрожала от лихорадки, но все-таки мне удалось подняться на высокую ступеньку. Через мгновение я сидела в экипаже. Очутившись внутри, я ахнула – стены и мягкие сидения, более похожие на роскошные диваны, были оббиты темно-синим бархатом и шелком. Вместо шляпок мелких драпировочных булавок, тут и там сияли холодные горошины речного жемчуга. Подлокотники и задние подушки также переливались узорами, сотканными из тысячи молочных, зрелых жемчужин.

– Раечка, я заболела… Дело в том, что меня бросил жених. Я опозорена и обесчещена, – всхлипнула я, разглядывая бледное и прекрасное лицо княжны.

Ее темные волосы были убраны в гладкую прическу, а на голове красовалась роскошная шляпа в тон вишневому платью. Высокий чистый лоб, сияющие чернотой, бархатные глаза с длинными, прямыми, словно стрелы ресницами и часть нежной щеки закрывала тень роскошного страусинного пера. Мочки маленьких ушей украшали серьги с продолговатыми александритами.

– Раечка, как ты прекрасна… А я… Я испачкаю тебе весь экипаж. Я босая и я не мылась давно, – от смущения я не знала, куда деть глаза.

Грановская же, не говоря ни слова, обняла меня крепко и поцеловала в губы.

– Meine liebe, я украду тебя на несколько часов. Ровно настолько, сколько длится эта ночь… Трогай! – хриплым голосом крикнула она кучеру.

Экипаж тронулся с места. Я попыталась посмотреть в окно, но там началось такое кружение, какое бывает в осеннюю бурю. Ни деревья, ни ночной лес были совсем не различимы. По цоканью копыт я поняла, что лошади полетели галопом, а сам экипаж закачался так, словно его оторвало от земли. Раиса отвернула мое лицо от темного окна.

– Закрой глаза. Мы скоро будем у меня в фамильном замке.

– Да? А где он? Разве твой замок не в Польше или Австрии? Разве он здесь, в Нижегородской губернии? – глупо расспрашивала я.

– Meine liebe, открою тебе тайну, у меня во владении множество замков и домов. Но тот, в который мы отправляемся сейчас, уж точно не в Нижегородской губернии, – она рассмеялась хриплым смехом. – Я выбрала лишь ближайший из возможных. Не задавай лишних вопросов…

Она обнимала меня, словно девочку и гладила мои волосы. Прошло четверть часа, и я почувствовала, что лошади замедлили свой ход. Карета качнулась несколько раз и встала на месте. Двери распахнулись. Из темноты показалась крупная мужская рука, облаченная в белую перчатку с обшлагом широкого рукава, расшитого золочеными галунами. Рядом с каретой возвышался огромный швейцар, мужчина неопределенного возраста. Скорее всего, ему было не более сорока. А внешне он походил на светловолосого баварца.

– Пожалуйте, госпожа…

– Спасибо, Пьер.

Швейцар протянул мне бархатный плащ и накинул его на плечи.

– Она босая, отнеси ее в мою спальню…

Швейцар кивнул госпоже и, словно пушинку, подхватил меня на руки и понес к воротам замка. Надобно сказать, что и в том месте, куда мы приехали, стояла тоже ночь. Только безлунная, ибо лик Селены скрывался за плотными тучами. В темноте мне показалось, что замок окружают высокие деревья-исполины. Судя по аромату, это были дубы или каштаны. Где-то впереди трепетал огонь. Ноги мужчины ступили на каменную дорожку. Я поняла это по характерному цокающему звуку каблуков. Через некоторое время огонь стал ярче. Свет шел от двух огромных факелов, закрепленных по обеим сторонам высокой, закопченной от времени, дубовой двери, перетянутой железными щитками. В середине двери располагалось маленькое решетчатое оконце. Пламя неровными языками осветило и каменную, покрытую мхом кладку стены. Она казалось такой старой, будто этому замку несколько сотен, а может и тысяч лет. Я подняла голову, чтобы рассмотреть крышу, но ее не было видно – стена уходила в ночную высь, теряясь в бесконечности.

Дверь со скрипом отворилась, и мы очутились в огромном каменном зале. Убранство замка выглядело аскетично и строго. Судя по всему, это был замок эпохи раннего Средневековья. Серые каменные стены, отсутствие портьер и вообще каких-либо тряпок в декоре придавали обстановке несколько суровый вид. Огромное медное паникадило в два яруса, с полусотней старинных, сальных свечей, освещало весь зал. Но потолок был так высок, что свет не доходил до широких и мрачных дубовых балок. Казалось, что мгла, разметавшаяся по углам, дышит и курится струйками дыма.

Посередине располагался дубовый стол для гостей. Вокруг него высокими горбатыми спинами топорщились грубо отесанные стулья. Широкие сидения покрывали шкуры диких животных. По полу огромным бурым пятном растекалась шкура медведя. Я ужаснулась, глядя на мертвую морду с открытой клыкастой пастью и когтистые лапы. Это была шкура исполинского зверя. Коричневый густой ворс озаряло пламя огромного камина. Скорее это был не камин, а просто открытый очаг в два человеческих роста, обрамленный темно-серыми гранитовыми валунами. На противоположной стене располагались и другие охотничьи трофеи: голова кабана, похожего на калидонского вепря, чучела рысей, леопардов и даже саблезубого тигра.

Швейцар, которого звали Пьером, пронес меня через весь зал, и свернул к каменной лестнице. Миновав несколько пролетов, мы очутились в длинном коридоре, с обеих сторон которого шли толстые дубовые двери. Слуга княгини был очень сильным мужчиной, ибо ни один его мускул не дрогнул от тяжести. Он нес меня так, словно во мне и не было никакого веса. Наконец мы пришли. Распахнулась тяжелая дверь, и я очутилась в огромной комнате. Пьер поднес меня к кровати с высоким шелковым пологом и опустил на мягкую перину. Затем он низко поклонился и вышел. Теперь я могла спокойно осмотреться. Стены этой комнаты были отделаны иначе, чем зал внизу. Деревянные, потемневшие от времени панели высились с четырех сторон. Искусный резчик ни мало потрудился для росписи этих необычных стен. Здесь были нарисованы непонятные моему разуму тайные знаки, иероглифы и мандалы. Что это были за письмена, мне было неведомо. Они походили и на знаки древней Кабалы и на египетские иероглифы. Пока я их разглядывала, я думала о другом: неужели вчерашняя парфетка и институтка Раиса Грановская управляет всем этим замком? Кто она, что живет в таких странных покоях? И как необычно она себя ведет. Может ее отец вовсе не князь, а какой-нибудь колдун, либо хранитель тайных знаний, кои он передал дочери? Чем более я думала о Грановской, тем сильнее меня охватывало жгучее любопытство – кто она?

В этой комнате тоже горел камин, но гораздо меньший по размерам, по сравнению с тем, что я увидела внизу. Я спрыгнула с кровати, оставив бархатный плащ, и в одной рубашке подошла к огню. Я даже не услышала ни скрипа двери – она была закрыта, ни звука каблуков. Грановская словно материализовалась из воздуха, пахшего горячей хвоей и можжевельником. Она бесшумно подошла сзади и обняла меня. Руки, облаченные в шелковую вишневую ткань, стиснули мою грудь так, что она сладко заныла. Как она здесь очутилась, в пустой, закрытой комнате?

– Ты согрелась, моя радость?

– Да, Раечка, мне тепло, – не оборачиваясь, ответила я.

– Сейчас тебя помоют, расчешут и приведут ко мне. У нас мало времени. Рассвет разрушит твой сон.

– Раечка, неужели я сплю?

– Мы все спим и видим сны во сне, моя дорогая. Просто доверься мне и не задавай лишних вопросов.

Раиса Грановская хлопнула в ладоши, и из боковой стены открылась дверь. Оттуда вышли две женщины, облаченные в черные монашеские ризы. Такие одежды точно носили лишь в «темные века». Но внешне их можно было назвать красивыми. Они двигались очень грациозно. Моментами ткань, скрывающая их ноги и руки, распахивалась, и моему взору открывались гладкие стройные ноги и белые, нежные руки. Волосы этих женщин, не стянутые шпильками, струились свободным потоком по спине. Они повели меня в какой-то узкий каменный коридор. Свернув направо, мы оказались в комнате с невысоким потолком. В середине располагалась огромная дубовая бочка, полная теплой, душистой водой. В нее и было мне предложено сесть.

Постараюсь быть краткой. Женщины намыливали мое измученное тело, возили по нему мочалой, массировали мои члены какими-то маслами и благовониями. Потом снова окатывали водой. Через четверть часа я стояла перед закопченным зеркалом – свежая и отдохнувшая. Будто и не было месяца ужаснейшей горячки. Женщины просушили мои волосы и расчесали их широким гребнем. Я любовалась на собственное отражение. Мои вьющиеся темные локоны струились щедрым водопадом на бледные плечи, глаза сияли, словно промытые росой, а губы горели коралловым цветом. Мне не дали никакой одежды. Лишь накинули на плечи бархатный плащ.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – спросила меня княжна, разглядывая зорким и пытливым взором.

– Спасибо, Раечка, мне гораздо лучше. Я снова, будто на свет родилась, – улыбнулась я и тут же нахмурилась, вспомнив о коварстве генерала, его сестры и экономки.

– Не вспоминай об этих людях. Когда ты проснешься, то плохо будешь помнить смысл наших бесед. А сейчас я готова сказать тебе лишь одно: и генерал, и его грубая сестра, и немка – все они – лишь актеры одной бездарной пьесы.

– Актеры? А кто же тогда я?

– Давай договоримся: ты будешь молчать, а я буду говорить. Не задавай лишних вопросов, иначе наше рандеву закончится много раньше, чем я этого хочу… – Грановская отошла в сторону, взяла со стола маленькую коробочку. Ажурные пальцы выудили из ее недр тонкую пахитоску. Язычок огонька озарил красивое лицо – княжна затянулась дымом.

– Раиса, ты куришь? – с удивлением спросила я и тут же осеклась: мне не велено было задавать лишних вопросов.

– Сейчас ты немного поешь. Только запомни: немного…

– Хорошо, – ответила я, чувствуя, что в животе моем заурчало от голода.

Те же две служанки принесли мне бокал красного вина, два тоненьких ломтика ветчины и две маленькие, душистые булочки. Я подкрепилась всем этим и почувствовала себя еще лучше. Голова чуточку захмелела. Грановская подошла вплотную и, приподняв мой подбородок, нежно поцеловала мои глаза и губы.

– Сейчас у нас будут гости. Ничему не удивляйся. А лучше расслабься. Я лишь хочу исправить некоторое положение вещей и немного приласкать тебя, meine liebe.

– Исправить?…

– Именно. Твой рыжий муженек оказался таким несостоятельным самцом, что даже ни разу не довел мою девочку до оргазма. Я исправлю это положение. Ты убедишься, что не все мужчины таковы, – Грановская, щурясь от дыма, лукаво улыбнулась. Служанки принесли ей кресло с высокой резной спинкой и широким сидением, покрытый шкурой леопарда. Грановская села на него, шурша длинной юбкой, и закинула ногу на ногу.

– Сними с себя плащ и ложись на кровать. Сейчас я приглашу моего слугу. Он отменный самец, с хорошим орудием, и с ним ты испытаешь настоящее блаженство.

– Раечка, но я хочу твоих объятий… – испуганно возразила я.

– Не в этот раз. У меня мало времени. Открою тебе тайну: иногда я обожаю просто смотреть. Созерцание подобных сцен доставляет мне ни с чем несравнимое удовольствие. Созерцание…

Она снова трижды хлопнула в ладоши, и прямо из боковой двери вышел обнаженный мужчина. О, господа, я ни разу за всю свою короткую жизнь не видела мужчин такой мужественности и красоты. Он был похож на древнегреческого атлета или гладиатора. Широкий, мускулистый торс переходил в узкую талию и маленькие ягодицы. Чистая, чуть смугловатая кожа источала легкое свечение. Лицо его было настолько красиво, что я задохнулась от стыда и волнения. Роскошные волнистые волосы были зачесаны назад, синие глаза были полны решимости и в тоже время в них горел какой-то вызывающий, лукавый огонек.

– Самсон, я хочу, чтобы ты прямо при мне овладел моей девочкой. Возьми ее несколько раз. Она должна испытать сильное удовольствие. Сделай это. Покажи ей, какими бывают настоящие самцы.

Я ахнула от неожиданности. Мне стало так неловко: мужчина был обнажен и, глядя на меня горящим взором, он возбуждался все сильнее. Как? Да, я увидела, как это бывает… Меж его ног встрепенулось и налилось свинцовой тяжестью такое огромное орудие, что я невольно попятилась. Через секунду я уже сидела в изголовье кровати и со страхом рассматривала эту дубинку.

– Quelle surprise![112] Ты боишься мужского члена? – хохотнула княжна. – Да, орудие Самсона несколько отличается от скромненького пениса твоего генерала. Но и тот рыжий стручок сгодился для того, чтобы покончить с твоим целомудрием. Сейчас твоя вагина готова для приема более роскошного гостя. Поверь мне…

После этих слов княжна встала и подошла к кровати. Она потянула меня за руку и нежно уложила на спину. После этого ее твердые губы и острый язычок коснулись моих сосков, шеи и, наконец, она добралась до раскрытых губ и принялась целовать меня длительным поцелуем. У меня сильно закружилась голова от возбуждения и страсти, а ноги раздвинулись сами собой. Княжна сняла с левой руки кружевную перчатку, ее тонкие пальцы нырнули в пушистую поросль моей раковины, которая к этому времени заструилась обильными соками.

– Calme-toi, tout sera bien[113] – хрипловатым голосом молвила она. – Ты так течешь, что в твою норку с легкостью войдет любое орудие. Прими его, meine liebe, как желанного гостя. Только шире разведи ноги … Помнишь, как когда-то в институтской спальне ты просила меня порвать тебя и радвинуть так, как никто не раздвигал? Помнишь? – шептала она на ухо, а ее пальцы ласкали мой бутон так, что я стонала от удовольствия. – Все мои слуги – это лишь инструменты. Пускай же, для начала, Самсон раздвинет тебя так, как ты этого заслуживаешь…

Я сама не заметила, как княжна кивнула Самсону и тот, подойдя к кровати, взялся за мои щиколотки и резко притянул меня к краю. Затем он развел мои ноги и, упираясь руками, с силой вошел. Не смотря на обещания Грановской о легкости проникновения, его огромный член едва двигался во мне. Я застонала от приятной боли и посмотрела на Раису. Та сидела уже в своем кресле и смотрела на нас немигающим взором. Самсон двигался надо мною, то медленно, то быстро, а я трепетала всем телом. Разве можно было сравнить этого жеребца с моим несостоявшимся муженьком? Я даже внутренне улыбнулась этому сравнению.

После сильного и страстного соития, Самсон освободил меня, но эрекция его не спала. Он лишь опустился на колени и принялся целовать мои распахнутые бедра и мокрый живот… Затем его большие пальцы растянули мою раковину, а его ловкий и нежный язык принялся ласкать трепетный бутон, который был готов к сильному взрыву.

– Обожди, Самсон. Она сейчас кончит… Не торопитесь… Продли эту сладость. Я понимаю, что моя горячая девочка уже готова… И все-таки…

Самсон оторвался от моего лона, а я застонала от страшной муки – горячее облако уже подкатывалось к устью, в надежде прорваться молнией через все мое естество.

– Как люблю я такие моменты… Я буду мучить и мучить тебя… Потом, когда мы будем вместе, я буду наказывать тебя подобным образом – возбуждать многажды, но оставлять без сладкого. Иногда я связываю руки моим рабыням или надеваю металлический «пояс верности», и оставляю без оргазма на всю ночь. И они плачут горькими слезами, не в силах разрешится от мучительной боли… Зато как они взрываются, когда я их милую… Для вящего эффекта я пою их афродизиаками…

Я слушала Грановскую и не верила своим ушам.

– Раечка, только сейчас не связывай меня… – я еле дышала от нечеловеческого возбуждения.

Мне показалось, что из пахитоски, которую курила княжна, пошли клубы бурого дыма. От него и вовсе закружилась голова, а кровать, на которой я лежала, поплыла в неизвестном направлении. Порой мне чудилось, что кровать превратилась в лодку, а шелковый балдахин затрепетал на ветру, словно парус.

Я повернула лицо к княжне. Она все также сидела на кресле. Только теперь ее собственные ноги были раздвинуты очень широко – они почти лежали на подлокотниках. А пышный подол вишневой юбки был задран до корсета. Темный, распахнутый яркой и бесстыжей раковиной лобок, был виден мне до малейших деталей. Княжна струилась сладким соком. Одна из тех женщин, что мыла меня накануне, скинув монашескую ризу, сидела возле ее ног. Другая женщина в это самое время ласкала княжну языком.

– Созерцание и страсть, ma chère, плохие попутчики. Они часто мешают друг другу…

Из красиво очерченных ноздрей Раисы шел дым, карминовые губы были полуоткрыты, а глаза закрыты в сладкой истоме. Я впервые видела Раису в подобной позе. Она открыла глаза и, сжав зубы от возбуждения, коротко скомандовала Самсону:

– Переверни ее на живот и войди сзади. Не в попку, а просто сзади. Понял? Сделай так, чтобы она взорвалась…

Самсон сделал все так, как приказала хозяйка – он вошел в меня сзади. И одновременно его палец лег на мою распухшую горошину. Он ритмично двигался во мне скользким и толстым членом, а его пальцы совершали такие дразнящие и сладкие движения, что через несколько минут я взорвалась и закричала безумным криком. Вместе со мной закричала и княжна, а Самсон застонал, влив в меня добрую порцию семени…

* * *

– Тихо, тихо, Екатерина Дмитриевна! – услышала я над собой. – Надо же, почитай, как третью неделю хворает… И кричит в забытьи, бедняжка…

– Неужели ей не стать лутсшше? – прозвучал скрипучий голос чуть поодаль. – Вы даете ей лекарство, что прописал дохтур?

– А как же, Хильда Ричардовна? Все делаю ровно по часам.

– Ну-ну! Будем надеяться. Скорее бы она есть поправляться. Третьего дня в имение приезжает невеста генерала – Литочка Фролова. И есть желательно, чтобы эта больная женщина покинуть имение.

– Желательно… Есть… Кого ты есть собралась, старая карга? – Павлина незлобно передразнивала экономку, когда та тихо вышла из комнаты.

Послышались быстрые, удаляющиеся шаги по гулкому коридору.

– Где я? – слабо проговорила я.

– Ах ты, батюшки! Катенька, да ты все в имении Корытовых. Ты что же расхворалась-то так? Я ходить уж за тобой измучилась. На-ко, выпей лекарство…

Морщась, я сделала несколько глотков и откинулась на подушку. Голова моя кружилась, но вместе с тем из тела неохотно уходило то волшебное и неистовое возбуждение, которое мне подарила моя княжна. Я снова проваливалась в глубокий сон. Теперь уж без сновидений.

– Ох, девка, видать по всему, ты не жилица… Уж коли надумала помирать, так помирай быстрее – руки мне развяжешь. Смертушка на пядень, а все никак душеньку-то богу не отдашь, – хоронила меня бесхитростная балаболка Павлина. – Я из-за тебя почитай уж третью неделю к Петьке свому на свидание не бегаю. Он у меня до женского полу больно охоч. Разве усидит, меня ожидаючи? – ворчала Павлина, пока я уносилась в свои эмпиреи.

«А может, правда, я умираю?» – рассуждала я, не в силах противиться сильному жару.

Прошла еще одна неделя. Как я понимала по обрывкам фраз, ко мне уже приходил батюшка, чтобы меня соборовать. Все ждали моей скорой кончины. Возможно, я бы и умерла вскоре, если бы не случай. В самую последнюю ночь моего пребывания в злополучном имении Корытовых, я проснулась, примерно, в полночь. Разбудил меня бой невидимых часов. Почему невидимых? Дело в том, что в моей комнате не было никаких часов – ни ходиков с кукушкой, ни брегетов. Бой раздавался откуда-то издалека. От бреда мне показалось, что звук идет из широкого пассажа – он открылся на месте ровной стены и входной двери, словно тоннель, уходящий в неведомое пространство. Из него валил смертельный холод. От порыва ветра погасла свеча на моей тумбочке. Меня так и тянуло к этому коридору, словно тоннель превратился в сосущую воронку. Я встала с кровати и пошла навстречу часовому бою.

Горячие ноги почувствовали холод ледяного пола, по бокам от меня шло странное шевеление – то ли стираные простыни и полотенца трепетали на ветру, на скрещенных, как попало веревках, то ли это были грязные, больничные бинты. Мимо меня ходили какие-то обнаженные люди. И не все они выглядели красиво. Я видела нескольких обрюзгших стариков и старух с кожей, похожей на пергамент. Я видела младенцев в люльках, спящих странным сном. Они выглядели так, словно были давно мертвы. Их синюшные тела вызывали во мне страх и желание закричать. Моих распущенных волос касались чьи-то невидимые руки. Какой-то бледный, словно бумажный, юноша пытался остановить меня – его обветренные губы беззвучно шевелились. Словом, в тоннеле этом творилась настоящая чертовщина.

И вот мой путь преградил знакомый призрак утопленницы. Прямо передо мной, не касаясь босыми ногами холодного пола, в воздухе висела Ольга Корытова. Я видела ее настолько близко, насколько я вижу вас, господа. Ольга протяжно вздохнула и, глядя на меня мертвыми глазами, мысленно приказала: «Идем со мной, Екатерина! Мы должны завершить важное дело».

Она молча взяла меня за руку и потянула в сторону. Со странным чмокающим звуком мы вышли с боковой стороны темного тоннеля, словно бы вырвались из очередного липкого сна. Я осмотрелась: мы стояли в одном из коридоров главного дома генерала. Здесь царил полумрак, только на комоде, приставленном к нише, горела карсельская лампа[114] с матовым абажуром. Я незаметно посмотрела на призрак. Теперь Ольга не выглядела столь уж зловеще. Тем паче, она все также казалась мне точной копией княжны Грановской, если бы не мертвецкая бледность и острота черт. Шла ли я за ней по доброй воле? Скорее нет. А, впрочем, волен ли делать ясный выбор человек, барахтающийся на грани полуяви и сна. Я не выбирала попутчиков. Они сами выбирали меня.

– Идем. Я покажу тебе, – выдохнула мертвая генеральша.

– Что?

– Идем…

Ее бледные губы почти не шевелились. Все слова раздавались в моей голове. Сначала мы свернули к комнате, где жила экономка. Покойница провела рукой, облаченной в саван, и толстая стена сделалась почти прозрачной. Казалось, что комнату немки отделяет от нас лишь тоненькая паутина. За ней я разглядела Хильду Ричардовну, колдующую над таинственными склянками и пузырьками. Важная и затянутая в корсет днем, теперь под покровом ночи, она казалась очень жалкой, в набивной теплой рубахе и нелепом чепце. Трясущимися от волнения руками она отчитывала количество какого-то зелья. Темная жидкость пухлыми и жирными каплями вливалась в бутылек с широким горлышком. О боги, это был точно такой же бутылек, из которого меня поила лекарством горничная Павлина. Что она подливала в него? Когда правая рука освободила склянку, я прочитала зловещее слово – «Яд». Теперь мне стало все понятно. Вот уже месяц, как старая карга перехватывала лекарство, присылаемое доктором Ригелем, и подливала туда мою смерть. Вот почему я угасала день ото дня. Вот откуда рождались все эти странные и гибельные видения. Но за что? Призрак затрепетал в негодовании. По усмешке, перекосившим лицо Ольги, стало понятно, что она знала правду и ныне рада тому, что и мне она, наконец-то, открылась.

Спустя несколько минут призрак Ольги повернул назад, к холодному тоннелю. И снова этот хлюпающий звук – так чавкают башмаки на болоте. Влажный холод сковал все тело. Мы проскользнули сквозь толстую, похожую на пласт тугого холодца, стену. Ольга летела рядом, не касаясь ногами пола. И вновь нас встретили странные обнаженные призраки, фланирующие меж галерей и веревок, завешанных белыми простынями и тряпками. Мы шли недолго, и вновь рука Ольги потянула меня в сторону. Мы вышли из липкого и холодного тоннеля.

В глаза ударил яркий, слепящий свет, ветер разметал пряди моих волос, мокрые брызги коснулись лица. В пяти шагах, острым кинжалом, землю распорол разряд молнии. На мгновение вся округа осветилась ярче, чем днем – мокрая трава, полуголые деревья и белая статуя. В лицо ударили струи дождя. Я тут же промокла до самых костей. Я стояла в ночном лесу усадьбы Корытова, рядом с японской вишней и беломраморной статуей покойной генеральши. Сама же генеральша никуда не исчезла. Ее призрак все также парил рядом, не касаясь земли восковыми пальцами ног.

Ольга кивнула мне и подлетела к своему каменному изваянию. Призрак облетел статую со стороны вишни и поманил меня. Я последовала за ним. И снова небо содрогнулось от яркой молнии, а затем ударил и гром. В этой вспышке я увидела то, зачем покойная генеральша проделала весь этот путь. В жухлой, подернутой осенней желтизной траве, прямо у постамента фигуры, что-то блеснуло. Я наклонилась ниже. На земле лежал турецкий кинжал с красивой рукояткой, украшенной синими сапфирами.

– Возьми его и убей! – проговорил призрак, не разжимая губ.

Удивительно, но я не стала требовать никаких объяснений. Я знала, кого должна убить.

А далее, господа, я очень плохо помню детали. Все было, словно во сне. Я снова куда-то бежала, царапая в кровь руки и лицо, падала на скользкой траве, ветер трепал мои волосы. Я с силой толкала какие-то двери, брела наугад. В моей голове пульсировала лишь одна страшная мысль: убить подлеца генерала. Не помню как, но я оказалась в спальне ФФ. Я уже занесла руку над спящим телом моего обидчика. И только тут я разглядела то обстоятельство, что рядом с генералом, прямо в его объятиях, лежала красивая обнаженная девушка. Это была блондинка удивительной красоты, новая невеста генерала – княгиня Лидия Фролова. Девушка была так хороша, что я невольно отпрянула. Ревность и обида ударили мне в голову. Меня заменили. И замена была много лучше, красивее и породистей, чем я сама. По крайней мере, в это мгновение я рассуждала именно так. Кто я? И кто она? Мне даже показалось, что я впервые прозрела после страшного омута тяжелой болезни и безумия, в котором я провела долгие дни и ночи.

«О господи, что я здесь делаю?» – Я вскрикнула и выронила из рук кинжал.

Кинжал упал со страшным грохотом. В тот же миг генерал проснулся, проснулась и его невеста. Заспанная княгиня, подобно милому ребенку удивленно округлила пухлые, яркие губы, нежная ручка потянула на себя одеяло, чтобы прикрыть наготу, золото волос растеклось по покатым молочным плечам. Она глупо улыбалась, рассматривая меня. Она была блаженна в своем восприятии жизни, ибо родилась и воспитывалась в тепличных условиях. В ее красивую головку не могла войти и мысль о каком-то чужом коварстве. Она лишь удивленно подняла брови и закусила нижнюю губу. В ее глазах не было страха, а было одно удивление. А я, вместо того, чтобы бежать, стояла и рассматривала красоту этой неземной пери. Но генерал не растерялся. Его рука метнулась к колокольчику. Через мгновение в комнату влетели слуги.

– Вон! Самозванка, вон! – визжал генерал, багровея, лицом. – Вот, кто украл у меня османский кинжал! Арестовать! Каторжанка!

Удивительно, я так давно не слышала его голоса, что даже стала забывать. Что было далее? Я плохо помню. Меня, конечно же, связали. И ударили по лицу. Ко мне тут же подлетела Хильда Ричардовна и протянула знакомый до боли бутылек.

– Надо пить! Дохтур прописал лекарство. Пейте, вам станет лучше. Это все от нервов. Пейте!

И вот тут я, что было силы, рванулась из тугой простыни, которой связали меня дворецкий и дворник, и пнула ненавистную экономку. Пузырек выскользнул из ее цепкой ладошки – мутная, бурая жидкость растеклась по роскошному генеральскому ковру. Немка взвизгнула, град ударов посыпался по моей голове и лицу. Я даже не могла увернуться – крепкие мужские руки не давали мне двигаться. Голова моя клонилась на плечо – я снова теряла сознание. Сквозь пелену охватывающего меня дурмана я слышала лишь смех хорошенькой княгини Фроловой и бранные ругательства, озверевшей от негодования немки. Мой угасающий взор выхватил убегающую вбок кровать, генерала в длинной ночной рубашке, золотистое облако волос его невесты, ее спелые, ничем не прикрытые груди, малиновый халат Хильды, из – под которого торчали ее огромные ноги в стоптанных башмаках, свечи, огни… И над всем этим, прямо посередине комнаты, висел призрак утопленницы Ольги Корытовой.

– Филиппок, какой же ты мерзавец… – беззвучно прошептала утопленница.

Но только я могла видеть и слышать её. Ольга тяжко вздохнула, укоризненно качнула головой и растворилась в дверном проеме.

Очнулась я снова от холода. Попыталась встать. Но не смогла. Крепкие кожаные ремни плотно держали мое тело – я была привязана к плоской, словно доска, кровати. Откуда-то сверху шел слабый свет. Я повернула голову и увидела серую и влажную, высокую стену. Где-то под потолком тлело маленькое, решетчатое оконце. Сквозь него и пробивался тусклый осенний рассвет.

«Где я? В тюрьме или сумасшедшем доме?» – рассуждала я.

За дверью послышались чьи-то шаги. Щелкнула металлическая щеколда, скрипнула дверь. В комнату вошел высокий, седой господин в полицейском мундире, поверх которого был накинут несвежий медицинский халат. Он взял табурет и присел к кровати.

– Мадемуазель Худова, я следователь, и меня назначили заниматься вашим делом. Вас обвиняют в покушении на жизнь генерал-майора Корытова Филиппа Филипповича и его невесты княгини Лидии Фроловой.

– Но я не собиралась их убивать, – прошептала я сухими губами. – Дайте мне, пожалуйста, воды.

– Вас напоют, когда я уйду, – сухо отозвался следователь и покосился на мою грудь, перетянутую жестким ремнем. – А сейчас я должен задать вам несколько вопросов:

– Как долго вы работаете в имении генерала?

– Я поступила на службу в мае…

– Вы учили и воспитывали сыновей генерала?

– Да.

– Скажите, Екатерина Дмитриевна, где вы взяли холодное оружие, с которым вас застали в спальне генерала и его невесты?

– Я? Я не помню…

– Ну, как же… Генерал утверждает, что вы его украли из коллекции.

– Это неправда! Мне его дали.

– Кто? У вас есть соучастники?

– Нет.

– А кто тогда вам его дал?

– Ольга.

– Какая Ольга?

– Покойная супруга генерала, Ольга Корытова.

– Позвольте-с, вы с ней были знакомы? Вы встречались ранее? Где? Когда?

– Нет. Я познакомилась с ней… – я осеклась, осознавая весь тот бред, который несу.

– Почему вы замолчали? – строго спросил следователь.

– Я впервые увидела ее в доме генерала.

– Но, позвольте… Ольга Корытова умерла три года назад.

– Да, я знаю. Ее призрак дал мне этот кинжал.

– Так-с, сударыня, я полагаю, что свидетельница Фольмер Хильда Ричардовна права, утверждая, что у вас давно помутился разум, либо вы изначально были больны душевным расстройством. До следствия и суда я назначаю вам проведение медицинской экспертизы и полное освидетельствование состояния вашего здоровья. От этого будет зависеть: сошлют ли вас на каторгу, либо вы останетесь в больнице, в отделении для душевно больных.

– Но я здорова рассудком!

– Здорова? Стало быть, вы пошли по той же дорожке, что и ваш батюшка, – почему-то обрадовался этот странный господин. Его тонкие губы растянулись в препротивной улыбочке, приоткрыв ряд несвежих зубов. – Чем долее я служу на поприще уголовного судопроизводства, тем чаще мне попадаются дела, в коих я так или иначе наблюдаю семейную преемственность. Склонность одной ветви родственников к аналогичным преступлением. В народе о подобных случаях говорят: «яблоко от яблони недалеко катится». А я, сударыня, меж тем пишу диссертацию по противозаконным деяниям – коллекционирую подобные случаи кровной преемственности в нарушении закона. Как бы там не было, не будем спешить. Через два дня к вам придет медицинская комиссия. Она и вынесет последний вердикт.

С этими словами он поднялся и вышел из комнаты.

О чем я думала? Реальность обрушилась на меня со столь ужасающей силой, что от потрясения я не могла даже плакать. Я таращилась сухими глазами на желтый и растрескавшийся потолок моей камеры. Теперь я уже отчетливо понимала, что нахожусь в тюрьме, в камере лазарета.

Через пару часов ко мне пришли два медбрата в нечистых халатах. Один был толстый и огромный детина с красными, будто распаренными руками, покрытыми рыжим волосом. Его оплывшее, то ли ото сна, то ли от водки лицо, с маленькими, словно буравчики глазами и сальными волосами, казалось мне настолько неприятным, что я старалась не смотреть в его сторону. К тому же, от него нещадно несло луком и мочой. Другой служитель, напротив, был высок и худ. Казалось даже, что его точит какой-то недуг, ибо лицо его выглядело слишком бледно, а глаза блестели, словно у чахоточного. Не говоря ни слова, они отвязали меня и отвели в уборную. Потом передо мной поставили тарелку с какой-то серой жижей, воняющей старой рыбой. По виду я поняла, что это какая-то каша. Но есть эту неприглядную еду я не смогла. Меня чуть не стошнило, только от одного запаха. Я лишь попила воды, она тоже пахла – ржавчиной и лекарством. Толстый медбрат, которого, к слову, звали Григорием, отчего-то обрадовался моему отказу от еды и тут же забрал тарелку. Он снова велел мне лечь и туго пристегнул меня к кровати кожаными ремнями. На этот раз меня пристегнули еще крепче, чем накануне – плотная кожа ремня впилась в ребра так сильно, что я едва дышала, а груди подпрыгнули выше, сверх меры натянув тонкую холстину. Другой широкий ремень лег поперек бедер. Григорий без стыда пялился на мою грудь. Второй же служитель, которого звали Ермилой, привязал мне запястья рук и щиколотки тугими веревками. Последним штрихом, что сделали эти изуверы, был ошейник, надетый мне прямо на горло. Меня притянули к кровати так, что я не могла пошевелить ни одним мускулом.

– Зачем вы меня так связываете? – крикнула я.

– Молчи, дура. Будешь громко говорить, мы заткнем твой рот кляпом, – раздался противный, булькающий смешок рыжего Григория прямо над моим ухом. – Лежи смирно, черноглазая, пока не поколотили.

– Привыкай, дева, ты попала в преддверие Ада, – с нотками обреченности и сочувствия молвил Ермила. – Он протяжно вздохнул и присел на табурет, рядом с моей кроватью. – Ты, говорят, генерала прикорнала?

– Я никого не убивала!

– Ну что ж, все так говорят: не виновата, не судите. Однако же суд божий уже готовится по ваши души, – тоном священника проповедовал Ермила, глядя на меня лихорадочным взором. – Мне жаль вас, голубушка, ибо плоть ваша так нежна и невинна, а сколь ей предстоит мук познать, прежде чем она попадет на суд божий…

– Кончай, студент, с ней разговаривать. Еще наговоришься. Пойдем, там картопля уже стынет и горилка ждет. Обедать давно пора.

– Вы не удивляйтесь, сударыня, что Гриша вот назвал меня студентом. Я, в сущности, и есть – вечный студент, – он криво усмехнулся. – Я студент медицинской академии. Но не доучился два курса, был отчислен. И знаете, за что? За сущий пустяк. Меня, напротив, должны были премировать хорошими отметками за рвение и трудолюбие к науке, а они… – Ермила соскочил и нервно заходил по комнате. Потом вернулся и снова подсел к моей кровати. – Вот, вы тоже барышня тонкая, ранимая – это я сразу почувствовал. Как только вчера вас привезли, я сразу подумал: «Экая нежность к нам прибыла. Как повезло тебе, Ермила… Как повезло»… – он принялся гладить и целовать мою руку. – Вы, должно быть, чуткая натура, а стало быть, вам не чуждо понимание того, какие муки душевного свойства несет в себе оскорбленная и гонимая всеми личность. Тем паче, если она знает о своей незаурядности. Я не побоюсь даже слова – гениальности…

– Ермила, хорош языком чесать. Пошли. Ты все еще расскажешь нашей премилой Екатерине Дмитриевне. Она здесь еще с неделю пробудет. Все расскажешь. А ежели признают Катеньку нашу хворой, то и вечно она с нами останется. Он расскажет вам, Катенька, за что его отчислили. Он всем дамам любит об этом рассказывать.

Высокий Ермила насупился.

– А я и сейчас скажу: Катенька, сударыня, меня отчислили за мое рвение к медицине…

– Ну, да, – загукал Григорий, – именно это он и доказывал академической комиссии, когда его обнаружили в анатомическом театре, с порезанными на куски, пятью женскими трупами.

– Я для науки! – взвизгнул Ермила. – Я препарировал те трупики на предмет обнаружения главного паразита: Широкого лентеца!

– То-то ты их и порубал в фарш!

Здоровяк уже ржал без остановки, ударяя себя по толстым ляжкам и утирая слезы. А я цепенела от ужаса: «Куда я попала? В компанию к двум ненормальным маньякам?» Я должна провести здесь неделю. И не только дни, но и ночи… А если меня признают невменяемой, то и всю жизнь. Вот он, настоящий АД!

И будто в ответ на мои мысли, Ермила шепнул тихонько на ухо:

– Ты мне очень нравишься, дева. Я сделаю все, чтобы тебя оставили здесь. Недаром я отучился три года медицине. Я знаю действие многих ядов и снадобий. Вот и сейчас ты уснешь крепко, но твое сознание с каждым часом будет приближаться к сознанию маленькой девочки. Ты не бойся, это – временно. Я не позволил бы тебе сойти с ума. Ибо, так неинтересно. Ты должна живо реагировать на все. А потому, твое помешательство будет носить временный характер, лишь на время работы комиссии. И поверь, мне все равно: убивала ли ты того генерала. Я бы даже сказал, что лучше бы ты его убила… Я так обожаю нервные натуры – пылкие и страстные. Скажи, ты его ножом порезала? Много крови было?

– Я его не убивала!

– Ермила, пошли обедать.

Высокий медбрат, нехотя, поднялся и проследовал за своим толстым товарищем. А я в отчаянии закусила губу. Сколько я так пролежала, я не помню. Внезапно я заметила, как мое сознание стало туманиться – видимо, этот паршивый медик подсыпал мне что-то в воду. Опять меня травили, словно бессловесное животное. Сон затягивал в глубокий омут, рот сводило зевотой. Тело сделалось каким-то ватным и бесчувственным, а губы одеревенели. Я помню, что попыталась крикнуть или позвать на помощь. Вот, только кого? Я не знаю, сколько времени я спала. Но проснулась я от какого-то шума и возни. В камере моей уже стояла кромешная темнота. Лишь тонкий месяц светил сквозь решетку высокого окна. Где-то в углу скреблись мыши, и монотонно капала вода. Шум снова повторился. Он шел из-за двери. А после я услышала и сам разговор. Разговаривали трое. К знакомым голосам медика Ермилы и толстого Григория присоединился еще чей-то неприятный и нервный басок…

– Я говорю, пошли. Никто не узнает, – бухтел новый, незнакомый голос.

– Михась, надо бы обождать. Всего одну неделю.

– А вдруг ее по этапу отправят?

– Не должны. Ее у нас оставят. Я пою ее одной травкой.

– Травкой, – передразнил Ермилу невидимый Михась. – А ежели не сработает твоя травка, и все одно – осудят. Тогда ее быстро к уголовным переведут. А там все одно: всем гуртом ее оприходуют. И нам сладкого не достанется. Нет, вы как хотите, а я сейчас возьму свое.

– Обожди, вдруг она девственница? – встрял Григорий. – Тогда комиссия все поймет. Нас накажут.

– А вот мы сейчас и проверим, насколько она девственница. А хоть и накажут, однако, мочи нет терпеть. Я уже три недели, как с бабой не спал. А ну, пустите. Я, чур, первый, а вы опосля.

– Чегой-то ты первый? – канючил Ермила. – Всегда ты первый. В прошлый раз ты рыбачку тоже первый оприходовал. Это – нечестно.

– А ну, цыть, пархатый. Ты у меня еще поговори, плотолюбец. Я тебя и вовсе сладкого лишу!

Дверь в темноте распахнулась. Свет одинокой свечи вырвал из темноты три высокие фигуры: это были Григорий, Ермила и еще один крепкий здоровяк. В темноте не было видно их лиц. Рваное пламя высвечивало лишь огромные головы, носы и провали темных глазниц. Я с ужасом понимала, что меня собираются изнасиловать трое мужчин. Я сжалась от страха, но плотные кожаные ремни мешали мне даже пошевелиться. Насколько мне позволяла стиснутая грудь, я набрала воздуха и что есть силы, крикнула. Мой крик ударился о темный свод сырого потолка и эхом прокатился за пределы камеры.

– Чего орешь, дура? Не услышит тебя никто, только мышей распугаешь. Гриша, дай мне кляп.

Невидимый Михась подошел вплотную, и тут же я почувствовала на губах пару влажных и соленых на вкус пальца. Я мотнула головой и с отвращением сжала зубы. Но он больно надавил на подбородок, заставив раскрыть губы. Затем его пальцы по-хозяйски нырнули в мой полуоткрытый рот и задвигались в нем, а я чуть не задохнулась.

– Славная девочка, горячая девочка. Давай-ка, для начала, кляп. Сил нет терпеть. А ротик твой сгодится нам чуть позже.

Через мгновение мой рот растянулся под комом сухих бинтов. Это было невыносимо больно. Судорогой свело не только гортань, но и ключицы. Я только мычала. Из глаз текли слезы. Михась еще сильнее забил кляп, и я онемела. Пыхтя от возбуждения, негодяи отвязали лишь щиколотки и широко развели мои ноги. Рубашка была задрана почти к грудям. Ко мне присел Михась. Огромная ручища до боли сжала груди. Пальцы мяли и скручивали соски. В моем чреве забился какой-то раскаленный нерв.

– Погоди, может тебе еще понравится… Вот мы и проверим, насколько ты дева. Григорий, притяни ей колени ремнями, чтобы наша кобылка не вздумала лягаться. Да, покрепче… Люблю я это дело! Ох, как люблю!

В полутьме мелкнуло белое пузо и темная поросль паха с багровым членом.

– Ты знаешь, как до тебя мы мучили одну купчиху? Она к нам по доносу старосты, тоже за покушение на мужа сюда попала, – горячее дыхание мерзавца обожгло мою щеку. – Она, сучка, скончалась слишком рано, – зловеще нашептывал мне на ухо Михась. – Всего на месяц ее хватило… Наш студент ей соски любил прижигать и иглами всюду колоть… Экспериментатор же! Ага! У него есть саквояжик с множеством приспособ. А я страсть, как люблю за всем эти наблюдать… И такой, матушка моя, он педант! Всякий раз моет и кипятит свой инструментарий, – захихикал Михась. – А потом разложит все на белой салфеточке и приступает. Пытливый, черт… Признаюсь тебе, дева, он не студент, а сам сатана от медицины. Бьюсь об заклад – ты не выдюжишь и месяца. От чего богу душу отдашь – никто и не узнает. Наши судейские не лезут в эти дела. Померла полоумная душегубица – и бог с ней. Ни разу даже на вскрытие тело не посылали. Всегда без любопытства душевнобольных хоронят…

Мне казалось, что сейчас снова наступит то мгновение, когда моя душа вылетит из тела. Уже похолодели руки и ноги, а дух собрался возле груди.

Неожиданно в коридоре послышался какой-то шум, а вернее стук. Это был громкий и дробный стук чьих-то каблуков. Судя по всему, по каменному полу, быстрыми шагами, шла женщина. Михась замер надо мной со спущенными штанами.

– Кого это черт несет? Ты что, не проверил замок? – обратился он к Ермиле злобным окриком.

– Как всегда, после ухода врача и следователя, я запер все двери, – оправдывался медик-недоучка.

– А кто это тогда?

Но он не успел, ни удивиться, ни встать с моей кровати. В темноте я увидела две фигуры – одну чуть поменьше – судя по контуру, это была женщина в шляпе, другая фигура принадлежала крепкому и высокому мужчине. Раздались какие-то глухие удары, ласкающее и тугое скольжение стали, хриплый стон, звук падающих тел. Мгновение, и я почувствовала, как меня, тяжелым мешком, придавило грузное тело Михася, а по грудям и животу заструилось что-то теплое. Это была кровь, ее было так много, что моя рубашка намокла, а к горлу подкатил ком.

Забегая вперед, господа, я должна прояснить всю картину происшедшего в ту ночь. Как вы уже поняли, кто-то пришел мне на помощь. Мои несостоявшиеся насильники были зарезаны. И кем? Конечно, это была княжна Грановская. Моя возлюбленная подруга. Она и здесь оказалась моей спасительницей. Через несколько минут я, закутанная в темный бархатный плащ, обнаженная, ибо мокрую, пропитанную кровью рубашку княжна велела снять и бросить в камере, сидела уже в роскошной карете княжны. Рядом с нами расположился красавец Самсон.

– Раечка, это ты?! – еле прошептала я.

– Да, meine liebe, это снова я. Мы чуть не опоздали…

– Раечка, меня обвиняют в покушении на генерала. Они травили меня. А потом забрали в тюрьму, – шептала я, трясясь, словно в лихорадке. – А эти мерзавцы хотели насиловать меня и пытать. Раечка, ты их убила? Но теперь же меня точно отправят на каторгу…

– Meine liebe, не болтай глупостей. Каторга – это слишком долго и, пожалуй, неуместно. Каторга не входит в наши планы, – загадочно произнесла княжна. – Все позади. Скоро ты отдохнешь. Все позади…

* * *

Рассказчица откинулась на спинку стула и замолчала.

– Это конец вашей истории?

– Да, – устало отозвалась Екатерина Дмитриевна. Изящная ладонь потянулась за бокалом с элем.

– Да уж, – протянул Травин.

– Как я устал, – отозвался Владимир. – Как все мы устали.

– А что далее-то было? Чем закончился этот ваш сон? И где теперь ваша княжна? – любопытствовал Макар.

– Я не помню. Все в тумане… И я проснулась уже здесь.

– Странно это все…

– Странно, это не то слово! – усмехнулся Владимир. – Идемте, господа, по домам. Надо отдохнуть. Свою историю я поведаю вам чуточку позже. И поверьте, она была много прозаичнее, чем ваши…

* * *

И снова, дорогие читатели, мы готовы хоть немного приоткрыть завесу, так ловко возводимую подчас нашими героями. Как вы, наверное, уже имели удовольствие заметить, Екатерина Дмитриевна довольно часто злоупотребляла собственной забывчивостью и склонностью к обморокам. На деле же картина была несколько иной, более удивительной. Но о деталях Екатерина Дмитриевна предпочла умолчать.

* * *

– Meine liebe, не болтай глупостей. Каторга – это слишком долго, и, пожалуй, неуместно. Каторга не входит в наши планы, – загадочно произнесла княжна. – Все позади. Скоро ты отдохнешь. Все позади…

Именно эту фразу адресовала нашей героине подруга ее институтских будней, княжна Грановская.

Карета мчалась по неведомой дороге. Глаза Екатерины едва различали сырые, быстро бегущие облака и контур далеких темных лесов и даже гор. Но она уже ничему не удивлялась, понимая, что скоро произойдет нечто необыкновенное. Когда рядом оказывалась княжна, жизнь превращалась в таинственную сказку, наполненную чувственным, сводящим с ума жаром. Обрис тонкого профиля гордой княжны под сенью широкополой, как всегда, роскошной шляпы, ее узкое, но жесткое плечо, облаченное в холодный шелк гроденапля, и аромат, ее неповторимый аромат – все это трепетало в лунной дымке. Княжна молча смотрела в окно, а Екатерина пыталась угадать знакомые и милые сердцу черты. Грановская медленно повернула лицо, пристальный взгляд проник в самое сердце. Пляшущие тени, лунный свет и таинственное, едва заметное, голубоватое свечение – все это размывало и делало нечетким образ институтской подруги. Внезапный порыв ветра распахнул стеклянную створку каретного оконца. Послышался звон стекла, а из окна потянуло ночной прохладой. Ветер не только растрепал локоны прекрасной княжны, но он и сдул куда-то ее прежние черты. Перед Екатериной сидела уже не княжна Грановская. О боги, это была совсем другая женщина. Это была ОНА! На Екатерину смотрели другие, до боли знакомые глаза. И она все вспомнила. Она вспомнила то место, откуда ее забрали в этот долгий сон, называемый «уроком». Она вспомнила ту, которая обещала перед расставанием, быть с ней рядом.

– А я и была рядом, насколько могла, – раздался знакомый, чуть хрипловатый голос.

– Мег?! Это вы?

– Я, meine liebe… Из жизни в жизнь, из сна в сон, из нави в навь, мы часто меняем нашу форму, но суть наша остается прежней. Всюду, где ты бывала, я старалась быть рядом. Всей душой я давала тебе знать о себе. Я делала это настолько, насколько мне позволяли, а иногда и более того. Этот урок закончен. И мы едем домой.

Екатерина медленно опустилась на колени и прижалась щекой к руке Мег.

– Я все в вашей власти, моя госпожа, – по ее щекам катились слезы любви, благодарности и кроткого умиления.

Глава 10

Владимир крикнул лакея. Тот возник, словно из-под земли.

– Сколько мы тебе должны, голубчик?

– Сущие пустяки. Я сию минуточку выпишу вам счет.

Через пару минут лакей подал поднос, на котором лежал розоватый листочек бумаги с аккуратными столбцами букв и циферок. Владимир посмотрел на него и полез в карман брюк.

«Что я, в сущности, делаю? – с тревогой рассуждал он. – С какой стати у меня в штанах снова должен лежать кошелек? Я ведь его туда не клал. Или клал? Чего доброго могу и опозориться. Откуда здесь могут быть деньги? Хотя… Тогда, в харчевне, они ведь у меня оказались. Чего бы сейчас им не быть?»

И как только он мысленно представил тугой кошель, ему тут же показалось, что ткань штанов мгновенно оттянулась от увесистой поклажи. О чудо, пальцы нащупали бугристую поверхность кожаного кошелька. Он извлек его наружу. Булкин и Травин с удивлением вывернули шеи – из плюшевого, красного зева английского кошелька на стол вывалились золотые червонцы и пачка бумажных ассигнаций.

– Ого барин, да ты и тут, как я погляжу, богач, – хохотнул Макар.

Владимир только скромно улыбнулся. Он старался не выдавать своего смущения перед Екатериной Дмитриевной. Отвергнув все возражения своих товарищей о том, что те обязаны сложиться в расчете, он единолично и быстро расплатился с лакеем, и дружная четверка друзей покинула летнюю веранду. Сколько они здесь пробыли, так никто и не понял. Рассказы их были продолжительны и затейливы, и время промчалось незаметно, если оно вообще хоть как-то мчалось в этот странном царстве…

Как только они вышли с веранды, за одним из свободных столиков сам собой отъехал стул – чья-то невидимая рука отставила его в сторону. Стул скрипнул и немного осел, а потом снова встал на место. Скатерть сморщилась так, словно кто-то поставил на нее невидимые локти.

– Ну, и что вы мне на это все скажете, господа хорошие? – раздался знакомый баритон.

Воздух сгустился в эфирное облако, и из него вылилась отчетливая фигура мужчины. По ней пробежала едва заметная волна, фигура сия оправилась, тряхнув рыжеватыми кудрями, и перед нами предстал хозяин царства прелюбодеев – красавец Виктор.

– Чего молчите?! А?

И в тот же миг вокруг стола пошло легкое шевеление эфирных струй. И не все их движения были столь же изящны и элегантны, как у того, кто материализовался пару минут назад. Плотная и низкорослая форма напротив, появилась на пустом месте, словно бы слепленная из отдельных, неказистых на вид и цвет ошметков глины. Ошметки эти забурлили неведомой кашей, и пред очи магистра предстал из неоткуда его верный слуга – карлик Овидий. Рядом с ним, на соседнем стуле, плюхнулась и скромно растеклась лиловая капля. Она набухла и разрослась до гигантских размеров. Сквозь ее поверхность прорвалась седая голова, плечи, облаченные в военный мундир с эполетами, две, странного вида руки и ноги. Рядом с Овидием, скромно потупив очи, притулился обер-офицер лейб-гвардии гренадерского полка, поручик Василий Степанович Рукомойников, собственной персоной. Виктор приподнял от удивления бровь.

– Это со мной, – поспешно объяснил карлик и засмущался.

Затем произошла материализация и следующего субъекта. В воздухе затанцевал диковинный хоровод из розовых тюльпанов и орхидей. Все эти цветы слепились в один благоухающий и влажный ком непонятной консистенции, который размашистыми движениям, словно по воле невидимого скульптора слепился в огромную белую розу. Виктор хмыкнул, а роза, недолго провисев в воздухе, смущенно упала на стул и превратилась в красавицу Полин. Она была одета в роскошное фисташковое платье с глубоким декольте и шляпку в тон платью. Волнующие полусферы нежного бюста украшало колье из травянистых изумрудов. Розовые пухлые губки загадочно улыбались, карие глаза лучились от восторга. Полин с нескрываемым обожанием и преданностью смотрела на патрона.

– Матушка, зачем столько подобострастия? Ваш преданный и кроткий вид как никогда свидетельствует лишь о том, что вы где-то да оступились…

– Никак нет, мой господин. Ведь вы же знаете мои чувства к вам. Я соскучилась, и не могу на вас смотреть иначе…

– Х-м, посмотрим, – деланно нахмурился Виктор, усмехаясь в рыжие усы.

На соседний стул, расположенный рядом с Полин, запрыгнула дымчатая и томная кошечка – она забежала на летнюю веранду откуда-то из боскетных зарослей. Кошечка трогательно мяукнула, отряхнулась и превратилась в ведьму Месс. Наряд этой красавицы был нежно-сиреневого оттенка. Затянутая в корсет тонкая талия возвышалась над пышным кринолином роскошной юбки, украшенной атласными сиреневыми цветами и крупным жемчугом. Шейку красавицы тоже огибало жемчужное колье, а декольте было еще больше, чем у ее подруги. Казалось, что достаточно неловкого движения, и шарики упругих грудей выскочат наружу. Было видно, что дамочки соревнуются друг с другом в завоевании симпатии у патрона.

Третьей и последней из званых персон была Мег. Она прибыла на встречу облаком антрацитового дыма. Виктор чихнул, глотнув черных клубов. Дым уплотнился и принял форму прекрасной ведьмы. Мег, в отличие от подруг, не выглядела бисквитным тортом на блюде. Она была отблачена в темно-синее шелковое платье, закрывающее маленькую грудь, и роскошную шляпу со страусинным пером. Ее тонкие пальцы и мочки ушей украшали скромные, но чертовски дорогие, редкой огранки, бриллианты. Она, в отличие от своих подруг, не смотрела на Виктора с обожанием и кротким умилением. Ее взгляд блуждал где-то далеко, а бархатные глаза вспыхивали внутренним светом при воспоминаниях, не имеющих никакого отношения к собравшимся. Виктор снова чихнул.

– Я скоро задохнусь от ваших паров, цветочков и кошачей шерсти! – беззлобно проворчал он. – Все на месте из приглашенных?

– Все, – нестройно ответили присутствующие.

Лакей, ссутулившись и низко наклоняя мелкую прилизанную головенку, подбежал к посетителям.

– Что прикажете подать, хозяин?

– Пока ничего, голубчик. Мы здесь по иной надобности. Свободен!

– Слушаюсь, – ответствовал лакей и отполз на полусогнутых ногах за буфетную стойку веранды.

– Ну что ж, начнем-с, пожалуй, благословясь. Я собрал вас здесь лишь для того, чтобы подвести некоторые итоги прошедших уроков с одной из последних наших групп. Уроки эти шли под одной тематической задачей: «укрощение гордыни». Конечно, я и сам сделал определенные вывода и оценки. Однако я хочу послушать и ваше мнение, а заодно и премировать нескольких артистов, сыгравших роли в наших спектаклях. Среди них были даже те, кто сумел потрудиться одновременно в двух уроках. Я говорю о нашей доблестной актрисе, немецких кровей. Мег знает ее давно. Она была когда-то тетушкой ее незабвенной Эммы. Так ведь, Мег? Ты понимаешь, о ком я говорю?

– Мне ли не понимать? – оживилась Мег. – О, она хорошо сыграла свою партию и довольно помучила мою… Екатерину Дмитриевну…

– Я и предлагаю начать с награждения наших лучших исполнителей. А потом мы обсудим и некие детали уроков, а заодно и ваши роли, мои милые.

Откуда-то, из-под широкой полы роскошного бархатного плаща, Виктор вытащил увесистый мешок и поставил его на стол. Холщевые края мешка расползлись по сторонам, и на присутствующих рыжим бесстыдным светом полыхнули золотые монеты, арабской чеканки.

– Итак, я приглашаю сюда нашу знаменитую актрису, коя сыграла роль экономки и отравительницы – Фольмер Хильды Ричардовны в уроках Худовой Екатерины Дмитриевны, а также менее заметную, но все же похвальную роль инспектрисы в уроках Травина Родиона Николаевича – Луизы Карловны, – с этими словами Виктор трижды хлопнул в ладоши.

Прямо перед зрителями, сидевшими за столом, закружился темный вихрь, и пахнуло валерианой. Через мгновение напротив Виктора стояла сухопарая и желчная особа – исполнительница выше озвученных ролей.

– Ну что сказать, голубушка? Я очень доволен. Такие яркие типажи и какое коварство. Я сам, откровенно говоря, пару раз хотел вас отравить, так вы показались мне милы и органичны.

– Я рада служить фам, mein Herr, – немка низко поклонилась.

– Хер-то, я хер, – усмехнулся Виктор. – Однако повторюсь: я вами доволен. Получайте! – С этими словами он достал из мешка горсть монет и подал их смущенной и растроганной немке.

Белесая голова, облаченная в байковый чепец затряслась более обычного, желтые пальцы с поспешностью схватили награду. Фрау сделала шаг назад и растворилась в свежем летнем воздухе, оставив после себя шлейф лекарственных запахов.

– А теперь позовите ко мне господина, сыгравшего роль нашего славного генерал-майора Корытова Филиппа Филипповича. – Филиппок, ты где, рыжий сукин сын?!

Пространство напротив демона распахнулось так, будто воздух вспороли с обратной стороны, и в эту прорезь пролез невысокий и крепкий мужчина приятной наружности, одетый в охотничий сюртук и австрийскую охотничью шапочку. Господин низко поклонился и приподнял шляпу. В огненно-рыжих кудрях бугрились небольшие рожки. Красноватый кулак сжимал знакомый читателю кинжал.

– А вот и ты, любитель холодного оружия и псовой охоты. Герой войны и ловелас. Соблазнитель юных гувернанток. Ах, подлец! А по-французски-то как калякал, словно заправский ферлакур на балу. Молодец, ты выглядел убедительно. И сестрице своей, при встрече, передай мой поклон. Merci beaucoup[115] – Забирай награду! – Виктор отсыпал рыжему добрую порцию золотых монет.

– Je vous en prie, mon Seigneur![116]

Рогатый рыжий актер, исполняющий роль генерала Корытова, шаркнул упитанной ножкой, откланялся и снова залез в невидимую прорезь. Раздался легкий хлопок и джентльмен пропал.

– Так-с, кто мне там еще приглянулся? А… Где моя нежная инспектриса Сильфида из уроков Родиона Николаевича? И пусть вместе с ней придет и наш ученый и педант Чернов Петр Поликарпович.

Раздался цокот невидимых копыт, и прямо по садовой дорожке к летней веранде подкатило роскошное серое ландо. Странность заключалась лишь в том, что ландо ехало само по себе, без тягловой силы. А лошади, не смотря на громкое и отчетливое цоканье копыт, напрочь отсутствовали. Дверь ландо распахнулась. Первым вышел высокий мужчина. Если бы мы присмотрелись к нему чуть ближе, то в его облике без труда бы угадали инспектора Чернова. Он галантно подал руку своей прекрасной спутнице. В облаке роскошных вьющихся волос, с сияющей каменьями диадемой, в синем форменном платье, рядом с Петром Поликарповичем, величаво шествовала инспектриса Дарья Наумовна, незабвенная Сильфида. Она почти не касалась ступнями пола веранды – роскошные крылья за спиной позволяли ей быть невесомой. На ее плечах сидели наши старые знакомцы – толстые эльфы со смиренными выражениями полного почтения на кукольных и лукавых мордочках.

– А вот и наши доблестные учителя и воспитатели целой когорты благородных девиц! Вот они – ревнители и поборники целомудрия и нравственности! Вот они – служители культа богини Весты и стражи мрачных гинекей[117]! Вот они – кропатели научных трудов и диссертаций по педагогике. Хороши, нечего сказать! Так заморочили голову бедному учителишке. Такого наворотили, что сам черт не разберется, – Виктор рассматривал своих актеров с нескрываемым восхищением. – Чего только стоят кровавые письмена на стенах и плагиат трудов нашего подопечного. Молодцы! Тонкая и изысканная работа.

– Мы старались, монсеньор, – скромно поклонился Чернов, а Сильфида улыбнулась одними губами и сделала реверанс.

Виктор и им отсыпал добрую порцию золотых монет. Сильфида и Чернов удалились. Впереди шествовал Петр Поликарпович медленной и важной походкой, за ним, шурша крыльями, скользила Дарья Наумовна. Они сели в свое роскошное ландо и умчались прочь от веранды, вдоль садовой дорожки. Через минуту их повозка превратилась в легкое серое пятнышко, кое растаяло в дальних зарослях парковой аллеи.

– Ну, и еще одного любимчика я готов одарить лично. А пусть сюда явится черный маклер и приказчик, гениальный прохиндей и гаер – Гришкин Лука Никанорович. И да, скажите, чтобы он прихватил с собой генеральшу, рыжую прорву, Скобейду Марию Михайловну.

В ту же секунду за соседним столиком, прямо из воздуха, материализовалась интересная парочка наших старых знакомцев. Мужчина неброской наружности, в костюмчике мелкого клерка, расчесанный на прямой пробор, держал в руках, облаченных в серые и аккуратные нарукавнички, папку с бумагами и костяные счеты. Умильная и удовлетворенная улыбочка кривила его тонкие губы, глазки сияли от радости. Дама же, напротив, смотрела немного надменно. Полная рука, обсыпанная крупными ржавыми конопатинами, держала опахало огромного веера. Ее обильным телесам было жарко в летнем саду.

– Милости прошу, господа хорошие. Премного благодарен вам за участие. Господин Гришкин, ваши фокусы с наследством и приписками должны войти в анналы «школы мошенничества», а фантасмагории с кошками и канарейками в список ночных кошмаров, присущих душам с тонкой нервной организацией, – Виктор хохотнул. – Как вы мучили моего румяного правдолюба Макарку! А вы, Мария Михайловна, ваш темперамент дорогого стоит… – Виктор лукаво приподнял бровь.

Гришкин и рыжая генеральша раскраснелись от удовольствия и горделиво поглядывали на всех присутствующих.

– Эта кобыла хоть кого ускачет, – тихо шепнула Полин на ухо своей подруге Мессалине.

– Мария Михайловна, а как эффектно вы распрощались с господином Булкиным, – Виктор хитро подмигнул, – я оценил…

Генеральша зарделась, словно маковый бутон, и хохотнула.

– Поверите, бедный Макарушка до сих пор ходит и принюхивается.

Мария Михайловна расхохоталась в ответ.

– Ах, проказница! Забирайте награду. Молодцы!

– Всегда к вашим услугам, наш любимый патрон, – Мария Михайловна поклонилась, а Гришкин учтиво кивнул и шаркнул ножкой.

И рыжая генеральша, и проныра приказчик, нацепив на себя сладенькие улыбочки, вышли из летней веранды и тут же, с легким хлопком, подобно мыльным пузырям, растворились в воздухе.

– Так-с, кто там еще? – красивого лица демона коснулась легкая задумчивость.

– Позвольте, патрон? – робко откашлялся Овидий.

– Говори.

– Мне кажется, что отдельной похвалы достойны Кордак и Марон.

– Козлорогие?

– Да-с.

– Уволь меня, Овидий, от общения с этими господами, ибо погодка славная, воздух чистый. И не хотел бы я его нынче портить.

– Как угодно, монсеньор.

– Ты вот что… Забирай-ка себе этот мешок с монетами, – изящная ладонь, словно пушинку перекинула увесистый мешок с золотом в руки своего верного слуги. – Раздашь их всем остальным участникам. Там еще и столоначальник был неплох и Степанида, и все господа из уроков Травина, и санитары из уроков Худовой. И кстати, твои козлорогие. Одари всех щедро. Монет не жалей. Я после проверю.

– Слушаюсь, монсеньор.

– Ну все, господа хорошие. На сегодня довольно личных аудиенций. Они меня несколько утомляют, – демон откинулся на спинку стула и щелкнул пальцами, подозвав к себе лакея. – Голубчик, принеси-ка мне бокал бургундского.

Лакей не заставил себя долго ждать. Через мгновение на серебряном подносе, сверкая и преломляясь точеными гранями, стоял хрустальный бокал, полный темно-вишневого холодного вина. Виктор с нескрываемым наслаждением отпил несколько глотков. Все приглашенные с затаенным вниманием смотрели на своего хозяина. Никто из присутствующих даже не решился себе что-либо заказать выпить или закусить. Все ожидали того, чем закончится эта встреча.

Виктор помолчал несколько минут. Казалось, что он, забыв о присутствующих, просто наслаждается прекрасной погодой и бокалом вина. Он рассматривал синий купол шелковой крыши, красные маки, трепещущие на ветру, пейзаж летнего парка, простирающийся за пределы веранды. Незаметно, но благостное выражение его лица сменилось на хмурое, почти злое.

– Итак, мои дорогие, насколько вы успели заметить, я награждал участников трех снов-уроков, сыгранных для Худовой, Булкина и Травина. Так?

– Так! – ответил ликтор Овидий. Ему робко вторил поручик Василий Степанович.

Все три ведьмы молчали, словно набрали в рот воды.

– А раз так, то скажите мне на милость, где у нас премированные актеры из уроков Махнева Владимира Ивановича? А?!

Овидий закашлялся, а все три дамы покраснели.

– Нет, вы отвечайте, где? – еще суровее произнес Виктор. – Позвольте, мои дорогие, а что Владимир Махнев уже прошел все уроки, либо отчислен? Или же он переведен в другое ведомство наказаний? А?

– Никак нет…

– А может, Махнева самого нет? Может, в этом потоке у меня лишь три ученика? А?

Ответом была оглушительная тишина.

– Так какого же черта, с ним не провели урока?!

Виктор хлопнул кулаком по столу так, что воздух летнего дня вмиг сгустился и потемнел. Небо заволокло вспухающими черными тучами. Раскатистый гром и шквал сильного ветра, сорвав ворох листьев и пригнув до земли деревья и кусты, прокатился от одного конца сада до другого. Казалось, что неведомый гигантский гребень причесал все растения, кусты и деревья. Острые молнии, подобно мечам, раскололи воздух и воткнулись концами пик в светлый гравий и стриженые газоны. В местах, куда они вошли, оплавились мелкие камни, обуглилась земля и полыхнула трава. Поднялся ветер такой силы, что часть боскетов смялась, подобно картонным коробкам, отдельные деревца вырвало с корнем из земли, клубами пыли занесло аляповатые клумбы и экзотов в урнах. Начался такой тарарам, что стало тошно всем чертям.

Вся живописная публика, фланирующая по саду, бросилась наутек. Джентльмены, забыв о воспитании и приличных манерах, оставляли своих дам и удирали, сломя голову, кто куда. Дамы визжали от страха, с трудом удерживая свои шляпки и пышные юбки на кринолинах, хотя часть шляпок и шиньонов уже летала в воздухе. Одну из дамочек пришпилило к макушке живой изгороди. Ветер задрал подол круглого, лимонного цвета робронда[118], обнажив полные ляжки, укутанные в белые панталоны. Ее кавалер изобразил тщетную попытку помочь несчастной, но сам, подхваченный упругим порывом ветра, улетел к фонтану и плюхнулся в глубокую мраморную чашу. В этом фонтане, кстати сказать, уже беспомощно барахтались двое других джентльменов. На вершине гигантского цветка, струящегося потоками воды, поджав полные ноги, сидела корпулентная дама с растрепанной рыжей куафюрой и кричала: «Караул!»

У мраморного бюста Нерона оторвало лавровый венок – этот золотой полумесяц, с острыми краями резных листьев, покатился колесом и, словно серп, врезался в ногу какого-то убегающего от грозы, упитанного джентльмена. У бюста Чезаре Борджиа оторвало голову вместе с прекрасной шапочкой и синим сапфиром. Бюст Калигулы тоже представлял жалкое зрелище – он раскололась ровно пополам. Другие статуи, имеющие полный рост, и вовсе распались на куски.

Купол летнего шатра, подобно легкой детской панамке, трогательно увитой маками, легко оторвался от деревянных стропил веранды и улетел в неизвестном направлении. Прямо за ним унесло и лакея, вместе со всеми напитками, вазами с фруктами, пирожными и прочей буфетной ерундой. Там, где стоял стол, за которым восседал сам Виктор и его свита, зияла огромная яма. Стулья с ведьмами, кастеляном Овидием и его новым другом разлетелись по сторонам.

– Итак, я снова задаю вопрос: какого черта?! Этот господин у вас на каком-то особом счету?!

– Патрон, но он тоже страдал, – робко крикнула Полин, едва удерживая на голове фисташковую шляпу.

– Страдал?! – Виктор подлетел к ней и сжал ее за горло. – Ты точно знаешь, что страдал? Глупые гусыни, я доверил вам самого дорогого моего ученика, надеясь, что вы-то лучше других участников сумеете провести игру тонкую, хитроумную, дабы она согнала последние остатки спеси с этого наглеца. И что? Вы утащили его в другой предел. Плохо то, что я пока не знаю, чем он там у вас занимался? Неужели ваша похоть до сих пор не дает вам покоя? После стольких-то сладострастных веков?! Неужели вы не сыты, старые развратницы?

– Виктор, не стоит так горячиться, – стараясь сохранять спокойствие, подтвердила Мег. – Владимир прошел свой урок, хотя и не столь традиционно, как принято. Но все-таки он страдал…

– Ты точно знаешь? – демон приблизился к Мег.

– Точно… Он даже плакал…

– Ну, гляди у меня. Тебе, старая лесбиянка, я всегда доверял больше, чем этим двум потаскухам. Не смей меня разочаровывать и в этот раз. У меня есть небольшие претензии, касающиеся твоей личной пристрастности к ученице Худовой. Но я закрыл на них глаза, учитывая то, что с заданием ты все-таки, справилась. И Худова получила сполна… Но в отношении Махнева ты поступила недальновидно.

– Я исправлюсь…

– Надеюсь, – гнев Владимира стал потихоньку ослабевать. – За ваше нерадение мне придется с моего любимчика взыскать более обычного на других уроках. А это – не есть хорошо.

Небо просветлело, ветер стал тише, деревья и кусты сами собой влезли назад, в развороченные ямки, расчистились аллеи и клумбы – будто невидимая метла прошлась по грязным дорожкам и убрала весь мусор, опавшие листья и комья земли. Статуи, ожив на время, помогли друг другу отыскать оторванные детали своих монументальных изваяний. Они деловито и слаженно, в полном молчании, приставляли оторванные руки, ноги и головы ровно до тех пор, пока все не совпало и склеилось. Высокие статуи, с руками, помогли воздвигнуть на место бюсты. На их мраморных лицах застыли виноватые улыбки, а после вся скульптурная братия дружно окаменела.

Высоко в небе показалась синяя точка – это была шелковая крыша летней веранды. Легко спланировав, она тоже встала на свое место. Вслед за крышей и буфетной стойкой, шлепнулся испуганный лакей. Подобрав разбросанные пирожные и несколько бутылок, он как ни в чем не бывало с еще большим с усердием принялся протирать полотенцем бокалы и тарелки.

Яма затянулась, стол встал на место – все участники этой интересной во всех смыслах беседы, сидели молча, словно мышки на плашке и смотрели на своего хозяина. Хозяин же допил вино и отставил хрустальный бокал.

– А ты, старый мой слуга, чем думал ты? – Виктор повернул голову к карлику. – Или ты настолько увлекся своим новым визави, что остальные дела тебя перестали беспокоить?

– Вовсе нет, монсеньор. Я следил, я направлял.

– Следил? Если бы ты следил, то не было бы сегодняшней бури. Я зол на тебя. Если ты еще когда-нибудь проявишь подобную халатность, я отправлю твоего славного вояку назад, в трактир Лондон, на угол Невского. Он итак здесь, черти знает как оказался? А, Василий Степанович? Как это вас угораздило так обремизиться? Срок-то ваш еще не пришел. Вы должны были еще пожить годков десять в своей узенькой каморке на радость местным пьянчужкам и проституткам. Да и после смерти физической вы не в моем ведомстве должны были очутиться. Не скажу, что в Раю, ибо лакали вы добро последние-то годы. Кто знает, сколько бутылок мадеры и водки вы успели бы влить в себя за этот десяток лет.

Василий Степанович покраснел до кончиков мохнатых ушей и крякнул смущенно.

– Вы ведь, в отличие от остальных «художественных образов» нашего общего протеже и любителя опия, лицо реальное. А тебе, Овидушка, я в следующий раз только ножку с туфелькой на память и оставлю от твоего усатого друга, – Виктор брезгливо поморщился, глядя на новые члены поручика. – Нашли же такую гадость! Все кладбища облазили?

– Так не было ничего лучше. И не все, – оправдывался карлик.

– А что так?

– Некогда было.

– Вы посмотрите еще на полях брани. Там, как раз много подобного добра. Порой валяется совсем новенькое, молодое и усатое тело какого-нибудь драгуна или гусара. А порчи на нем – одна дырочка у виска, или штык в ребрах. Короче, уберите это дамское безобразие и поищите там что-то поприличнее. Смотреть тошно на ваши непотребства.

– Слушаюсь! – ответил за двоих поручик. – Ваше высокоблагородие, простите меня, старого вояку, за дерзость мою, что просить я, никудышный, вас осмелился.

– Чего еще?

– Не посылайте меня назад. Пущай я и раньше срока прибыл… Разрешите мне здесь остаться. И именно на вашем этаже. Больно хорошо мне тут.

– Чего же хорошего ты тут нашел, дуралей старый?

– Да все! Все мне здесь мило: тут и трактиров много, и природа хороша, и воздух свежий, и бабенки приличные. Все мне по сердцу… Не гоните, Христа ради.

Овидий одернул за рукав своего друга, но слово – не воробей.

– А вот это лишнее, – нахмурился Виктор. – Думай, чего несешь, болван. За ради кого ты стремишься остаться у меня? Ладно, на первый раз прощаю. Оставлю пока, а там поглядим. И кстати, как обзаведешься новыми руками и ногами, так станешь помогать Овидию. Жить тоже пока у него будешь. Все.

Друзья радостно переглянулись.

– Магистр, можно мне уйти? – спросила Мег, что было против всяких правил и выглядело, как дерзость.

– А что, так не терпится Катьку догнать и в свою постель уволочь? Боишься, что наш любимый барин уведет ее к себе?

– Не боюсь, но она доверчивая дура.

– Так и собираешься все время ее опекать?

– Не знаю… Но сейчас мне надо идти. Разрешите?

– Иди… А вы, чего смотрите, прорвы ненасытные? Чего зенки на меня пялите? – обратился он к притихшим Полин и Месс.

– Мы соскучились…

– Дуры, – беззлобно отозвался Виктор. – Вот вам ключи. Летите ко мне в замок и ждите меня в рубиновой спальне. И берегитесь, я задам вам сегодня такого жару, что мало не покажется. У меня там две новые плетки есть – у китайцев приглядел. Хорошие ребята, эти китайцы. Я там и новые способы связывания перенял. Воистину, не оскудеет человеческая смекалка по части похоти!

Полин радостно вспорхнула, и став на одно колено, трепетно поцеловала у Виктора руку.

Демон встал во весь рост, запахнулся темным плащом. Красивое лицо тронула легкая усмешка, бровь лукаво приподнялась. Задумчивый взгляд стал чуточку бесстрастным, он помолчал несколько минут, а после изрек:

Вершина первого урока с грехом и тягостью взята…

А вы, ревнители порока, ужели вам хватило срока,

Сыграв в сих пьесах роль богов и судей мантию примерив,

Всех мерой равною измерять? Заставить и меня поверить,

Что сказок ваших хоровод «гордыню» напрочь изживет?

Так вот вам, чада, мой вердикт:

Уж сколько солнц и лун взлетит на небосвода божью чашу,

И сколько жизней минет ваших,

Гордыня будет жить вовек, сколь жив на свете человек.

* * *

Тем временем четверо наших друзей покинули летний сад. Они не застали ни бури, ни грозы, учиненные Виктором. Ученики устало двигались по тропинке, ведущей прочь из этого странного вертограда.

– Эх, приду сейчас домой, попарюсь, как следует, и немного вздремну, – сообщил о своих планах Макар Булкин.

– Я тоже не прочь отдохнуть, – рассуждал Владимир, поглядывая на Екатерину Дмитриевну.

«А если позвать ее к себе? Вдруг она согласится? С каким бы наслаждением я ухватил ее за талию и нагнул. Нет, я определенно хочу ее», – после этого внутреннего монолога Владимир чуточку замедлил шаг, взял Худову за локоток и незаметно погладил предплечье.

Она поняла его нежный знак, но посмотрела рассеянно и даже огляделась по сторонам.

– Екатерина Дмитриевна, – тихонько вымолвил он. – Я хотел вас пригласить к себе… Как вы на это смотрите?

– Благодарю вас за приглашение, Владимир Иванович, но не сейчас… – ответила она и чуточку покраснела, а после снова испуганно оглянулась.

– Отчего же не сейчас? – продолжал настойчиво Владимир, трогая Екатерину за талию и незаметно дуя ей в затылок.

От неожиданности Екатерина потеряла нить разговора. Она даже приостановилась и закатила глаза в легкой истоме. Но вовремя одумалась и снова отпрянула от настойчивого поклонника.

– Нет, нет, сударь. Сейчас не лучшее время…

– Помилуйте, птичка моя, да когда же лучшее будет? Мы на сегодня свободны от иезуитских уроков нашего Архонта, а стало быть, вольны хоть немного, но распорядиться нашим свободным временем. Идемте, вы не пожалеете, он наклонился к самому уху женщины: – Катрин, у меня нет сил, терпеть. Я вожделею вас с того самого момента, как впервые увидел. Я заласкаю вас, Катенька, до потери чувств… Я бываю очень нежным и страстным любовником…

Она кротко улыбнулась, но снова тихонечко ускользнула от натиска Махнева.

Наша славная четверка как раз двигалась по узкой тропинке, мимо поля с исполинскими желто-оранжевыми цветами. Бархатные, почти мохнатые, огромные цветки и на этот раз были открыты. Казалось, они приветливо смотрят в сторону наших героев. И аромат над полем стоял куда более соответствующий их внешнему виду: волнительный, тонкий, почти волшебный. Пахло то зрелыми абрикосами, то нежными ландышами, то цветущим миндалем. Екатерина Дмитриевна даже присела, чтобы поближе понюхать огромные лепестки.

– Осторожно, Катенька! Не наклоняйтесь так близко. Сдается мне, что цветики эти не столь приветливы, какими кажутся. Однажды в Париже, на ботанической выставке, я видал нечто подобное. За стеклом был выставлен цветок неземной красоты и волшебного аромата. И что вы думаете? Экскурсовод поведал нам довольно интересную историю: оказывается, это удивительное растение называют убийцей. Оно притягивает к себе мелких грызунов, птиц и прочую живность, а потом забирает жертву в сети, опутывает клейкой паутиной и впрыскивает смертельный яд. Зверек умирает в агонии, а цветик-убийца питается соками жертвы.

– Вы шутите, – не поверила Худова, – однако же, не стала испытывать судьбу и отошла от края поля на несколько шагов.

– Я не шучу. Не суйте к ним свой великолепный носик. Не то – откусят.

– Да ну вас, – тихонечко засмеялась она.

– И где вы, Владимир Иванович, видели такие цветы, – вмешался в разговор учитель Травин.

– В Париже, на ботанической выставке, Родион Николаевич, – ответил Махнев.

– Интересно, право. И здесь много интересного, – приложив руку козырьком ко лбу, Травин вглядывался вдаль. – Много интересного…

– Да уж, так интересно, что хоть тысячу лет тут живи: если ведьмы не изведут, так цветы сожрут, – крякнул Макар.

– Смотрите! Что это?! – взволновано проговорил Травин.

По противоположному краю поля двигалась чья-то фигура. По мере приближения, образ становился все четче. Легкий обрис выдавал в ней женские формы. Странным было иное, при сохранении оболочки, тонкой и светящейся, с чуть золотистым отливом, фигура сия производила ощущение пустотелости. Она казалась прозрачной. Это была юная и хорошенькая девушка, почти обнаженная. Из одежды на ней была лишь шелковая набедренная повязка и множество браслетов на тонких руках. Длинные волосы струились по прозрачным плечам, высокие, маленькие груди подрагивали при каждом движении. Девушка беззаботно улыбалась и напевала себе под нос какую-то песенку.

– Это что за чудо чудное? – присвистнул Макар.

– Час от часу не легче. Здесь и прозрачные люди есть? – вторил ему Травин.

– Не думаю, что много… – смущенно произнес Владимир. – Господа, я знаю эту деву.

Все удивленно посмотрели на Владимира.

– Ну, ты даешь! Когда же ты с ней познакомиться-то успел?

– Было дело, господа. Эта барышня еще недавно появилась в моем собственном доме.

– Вот это да. И тут к тебе бабы более всех липнут, барин. Даже полые, – не без зависти произнес Макар. – И откуда она у тебя взялась?

– Да скажешь тоже, – отмахнулся Владимир и покосился на Екатерину Дмитриевну. – Право, господа, я и сам до сих пор не знаю, откуда она появилась в моем доме. Я спал, – соврал он, – а проснулся – она уже в моей комнате стоит и танцует под музыку.

– Да уж, Владимир Иванович, умеете вы удивить, – возразила Худова с легкой обидой в голосе. А потом чуть тише добавила: – А еще в гости меня зовете…

– Ну, что вы такое говорите, Екатерина Дмитриевна! Как можно ревновать меня к этой игрушке? – также, почти шепотом, горячо возразил ей Махнев.

– Вы, право, слишком самонадеянны, если позволяете себе думать о том, что я могу вас ревновать! – фыркнула Екатерина.

– Да, вы меня не так поняли…

– Смотрите, что она делает? – снова взволновано крикнул Травин. – Барышня, не ходите туда!

Но было уже поздно. Доверчивая танцовщица ступила на бархатную поверхность оранжевого цветочного ковра. Прозрачные ножки легко коснулись тяжелых и влажных лепестков. Девушка с радостью пробежалась по полю. Цветы поворачивали свои мохнатые соцветия и зорко следили за ее движением. Казалось, что их приветливые головки улыбаются и рады такой удивительной гостье. Над полем усилился сладкий аромат. Его струи были столь густы, что поднимались от поверхности, подобно воздушным протуберанцам. Струи эти создавали радужные дуги или отрывались огненными, но прозрачными вспышками. Это было удивительное зрелище: поле заиграло такими яркими красками, словно на него опрокинули разом несколько разноцветных радуг. От каждого прикосновения девушки сыпались бенгальские огненные искры и разлетались белые, похожие на крупный жемчуг, шары. Поле заходило волнами, напряглось одним движением, словно внутри его натянулось крепкое полотно, а после полотно взметнулось легким парусом и… прорвалось сказочной мелодией. Кто был ее автор? Неизвестно. Владимир еще ни разу не слышал этой великолепной музыки. По стилю она напоминала лучшие произведения Бетховена. В ней угадывалось что-то от Аппассионаты, но вплетались и иные, почти космические темы. И музыка эта, прекрасная и волнительная как сон или сказка, звучала так громко, что невольные зрители и слушатели этого чарующего действа замерли, словно вкопанные. Мелодия наполнила собою все пространство. Казалось, что звуки улетают высоко в небо и возвращаются оттуда гулким эхом, создавая множественную полифонию, чарующую до потери рассудка.

А полая девушка, сложив ручки возле лица и покачиваясь в такт, стояла посередине этого цветущего и звукового марева и слушала. Казалось, что она впала в транс от глубокого и потрясающего умиления. Потом она сделала одно легкое движение, другое и закрутилась в вихре, словно подхваченная неведомой силой. Всем своим тонким, почти невесомым существом, она отдалась воле волшебной мелодии.

– Вот это да! – прошептал Булкин.

– Такого не увидишь и в Раю, – подтвердил Травин. – Как красиво…

А девушка меж тем кружилась в тонком рисунке пленительного танца, совершая движения, подобные тем, что совершают легконогие балерины. Она не просто танцевала, она парила над поверхностью поля. А музыка несла ее все выше и выше, и огненные искры и светящиеся шары, и радуги света, и протуберанцы – все слилось в головокружительной феерии.

Где-то, на последнем аккорде, когда симфония, сотрясая пространство сотнями невидимых музыкальных инструментов, близилась к логической развязке, над головой прозрачной девушки приподнялась рыхлая оранжевая волна. Она была столь огромна и неожиданна, что девушка замерла на минуту и отступила. А волна, состоящая из бархатного ворса цветов, вдруг хищно улыбнулась и оскалилась зловещей земляной пастью. С барабанным грохотом музыкальной симфонии пасть опала на танцовщицу и с хрустом зажевала ее хрупкое тельце.

Зрители этой страшной и волнительной фантасмагории увидали лишь слюдяной блеск осколков, посыпавшихся из бархатистого рта. Оранжевое поле, ничуть не смущаясь, сожрало пленительную гостью и даже не подавилось. Щетинистая, наглая пасть плотоядно отрыгнула, проурчав в своем чреве грохотом, подобным сотне голодных желудков или водоворотом гигантского водопада. И на последнем тоненьком звуке, похожем на трель тоскующей свирели или серебряной флейты, завершающем великолепную мелодию, пасть опала и убралась восвояси. Растворились цветные радуги, растаяли, словно град, и утекли в землю светлые, похожие на жемчужины шары, не вспыхивали более и огненные протуберанцы. Поле успокоилось, затихло и погрузилось в тягучую дрему. А аромат абрикосов и цветущего миндаля сменился на тошнотворный запах паленой свинины.

– Что это было? – пробормотала, побледневшая, словно полотно, Екатерина Дмитриевна.

Она стояла в большом отдалении от поля, возле кустов цветущей сирени, и смотрела на поле раскрытыми от страха глазами.

– Вот тебе и лютики-цветочки! А я предупреждал. Мне это поле сразу доверия не внушило. Чудища, а не цветы. И как завлекать-то умеют, – возмущался Макар. Он оказался еще дальше, чем наша тамбовская красотка. Макар убежал на середину лесной поляны, находящейся в леске напротив.

Родион Николаевич, отряхиваясь и сплевывая, вылез из-за травяной кочки. И лишь Владимир не успел далеко уйти. Его снова мучили муки совести.

«Если бы я не отпустил ее тогда из дома, она, возможно, осталась бы жива. И кстати, где музыканты из оркестра? Где плутают эти бедолаги? Может, их тоже кто-то сожрал? А про рыжеволосую Аленку с младенцами мне и думать тошно. Где они все?»

– Володя, а что ежели выкосить всю эту гадость? Или иную какую потраву навести? – послышался голос Булкина.

– Ох, не советую. Не мы сажали, – задумчиво произнес Махнев.

Он сбрасывал с себя остатки легких уколов совести и осматривался. Его глаза искали Худову. Пока Травин с Булкиным жарко обсуждали возможную судьбу коварного поля, Владимир быстрыми шагами подошел к Худовой.

– Екатерина Дмитриевна, наша прогулка несколько затянулась. Я утомлен последними событиями и нашей немногочисленной компанией. Единственное, что мне сейчас хочется, это заснуть, уткнувшись в ваши роскошные локоны. Если вы не желаете, то я не прикоснусь к вам. Позвольте лишь только заснуть рядом… Мне очень нужно человеческое тепло. Мне очень нужны вы. Пойдемте, я прошу вас, – он взял ее за руку и потянул к себе.

Но тут произошло нечто странное. Екатерина Дмитриевна не успела даже и рта раскрыть, как прямо с неба, к ее ногам, упало что-то темное. И это что-то было похоже на тучку, или шар, состоящий из дыма. Внутри этого шара шло движение черных струй. Шар покачался из стороны в сторону, а после стал вытягиваться, превращаясь в тонкое, вращающееся веретено или вихрь. На мгновение вихрь сложился в более плотную форму, напоминающую фигуру высокой и худенькой женщины. А после темные струи дыма рассеялись – растаял и мимолетный образ. Екатерина радостно ахнула и протянула руки навстречу этому вихрю. Вихрь обернулся вокруг нашей тамбовской красавицы, плотно обхватил ее, оторвал от земли и унес в небо.

Перед глазами изумленных мужчин мелькнул край кружевной нижней юбки и изящные туфельки. Екатерина Дмитриевна очень быстро удалялась от земли, влекомая неведомой силой. Через мгновение от нее осталась лишь маленькая точка, а потом пропала и она.

– Ну, все. Теперь ей точно конец, – удрученно констатировал правдолюб Булкин.

– С чего ты взял? – злобно огрызнулся Махнев.

– С чего? Да потому, что она – баба. А, стало быть, и спрос с нее больше.

– Твоя логика просто убийственна, – поморщился обескураженный Владимир.

– Ну, а куда ее, по-твоему, умыкнули?

– Может, это те сатиры решили снова помучить ее? – встрял Травин.

– Ох, не знаю… Как все гадко! Надо бы спросить у хозяина, куда ее забрали… – рассуждал Владимир.

– Знаете что, други, если честно, то мне отчего-то расхотелось спать. А пойдемте, прогуляемся по этому царству-коварству. Раз с нами так, стало быть, и мы стесняться не намерены. Дадим им всем жару.

– А что? Я тоже бы прогулялся, если вы возьмете меня в свою компанию? – настороженно осведомился Травин.

– А возьмем. Отчего бы не взять? Правда, Володя?

Тот обреченно кивнул. Он был зол на то, что кто-то помешал его планам поваляться в постели с Екатериной Дмитриевной. И еще ему стало очень тревожно: а вдруг эти рогатые и вправду начнут ее мучить в том цирке? Эх, поймать бы этих козлов и подпалить им хвосты и яйца.

– А, пойдем, – вдруг дерзко ответил он Булкину. – У меня кровь в жилах кипит. Так и хочется дать кому-нибудь в рыло.

– Вот и я о том же! – обрадовался Булкин. – Изловим какого-нибудь черта и морду ему разукрасим.

– А мне можно с вами? – повторил свою просьбу Травин.

– Конечно, господин учитель. Теперь мы без вас никак.

Разгоряченная троица зашагала вдоль по дороге, хищно осматривая цветущие окрестности.

– И куда, интересно, бабочки бесстыжие попрятались? Когда туда шли, они все голышом прятались по кустам. А сейчас, как назло, ни одной не видно, – сокрушался Булкин.

– А зачем они тебе?

– А так… хочу изловить парочку, а там видно будет.

– Их днем мало. Днем они спят.

– А это мы сейчас посмотрим.

– Тебе бы сейчас сачок натуралиста для ловли насекомых, – рассмеялся Владимир, глядя на зловещую физиономию Макара.

– Да, было бы неплохо. Сачок нужен. Большой нужен. Вот бы я накрыл этих голозадых летунов.

К радости румяного купчишки, он увидал в кустах жасмина легкое шевеление. Друзья, не сговариваясь, перешли на шепот и тихонечко приблизились к плотным зарослям. Крупная ладонь Макара одним махом развела кусты.

– Вот они, голубчики! – тихонечко выдохнул Булкин. – Этим и ночи мало. Сластолюбцы.

Прямо на ковре из опавших лепестков жасмина лежала красивая бабочка с головой и телом Венеры. Она широко раскинула полные ноги. На ней, покачиваясь грузным телом, совершал поступательные, быстрые движения какой-то толстый, усатый мотыль с лицом, похожим на автопортрет самого Рембрандта, в молодые годы.

– Пойдем отсюда, – предложил Владимир. Он не хотел вмешиваться в это бесстыдное таинство.

– А вот, фигу! Обождите минуту, – с этими словами Булкин бросился в противоположную сторону дороги.

Кудрявая голова мелькнула пару раз в зарослях, раздалось небольшое кряхтение, а затем и некий удовлетворенный возглас.

– Вот она, родимая! Как ей не быть! И здесь нашлась, – торжествовал Булкин.

В его руках покачивался внушительный веник из крапивы.

– Сейчас я им задам горяченького. Будут знать, как срамиться средь бела дня.

– А может, не стоит? – запротестовал Владимир. – Ну что, они тебе мешают?

Но купчишка уже не слушал его. Он решительно подошел к кусту жасмина, под сенью которого приютилась парочка крылатых любодеев. Сильные руки развели ветки. Через мгновение послышались хлесткие удары, тоненький писк, возмущенные крики, возня. Макар от души отходил по голому заду усатого мотыля и его пышнотелую подругу. Махнев и Травин увидели лишь итог: две корпулентные фигурки, почесываясь, ругаясь и посылая проклятия на голову Булкина, улетали восвояси, тяжело взмахивая короткими желтоватыми, словно у капустницы крыльями. Через мгновение их красные от крапивы зады исчезли в дальних зарослях.

– Летите, летите, маленькие позорники, – кричал им вслед Макар. – Летите прямо к полю с милыми цветочками. Оно еще плохо закусило. Споет вам песенку, а после сожрет.

– Зачем ты так?

– Не спрашивай, друг мой Володя. Зол я нынче. Ох, как зол!

– Пошли, может прогулка тебя развеет.

Незаметно троица подошла к голубым холмам.

– Помнишь ли ты нашу незабвенную, Эсмеральду Ивановну? Где сейчас наша старушка-молодушка. И где ее козы? – улыбнулся Владимир.

– Отчего не помнить? – буркнул Макар. – Память у меня не отшибло, пока я на уроках с Гришкиным и Марией Михайловной болтался. Еще помню, что до всего этого происходило.

Он обратился к Травину, поясняя то, о чем они говорили с Владимиром.

– Родя, можно я так буду тебя называть?

Травин кивнул, с трудом сдерживая радость.

– Родя, тут, видишь, какое дело. Прямо за этим лазоревым холмиком живет одна старая цыганка, она же гадалка и ведьма. То старуха с виду, то молодуха. Есть у нее кот ученый, который вовсе не кот, а цыган хитроумный. И вот, мы с Володей как-то побывали у ведьмы в гостях. Она приняла нас ласково, накормила, напоила, спать уложила. А после в козлов черных обратила.

– Как так?

– А вот так, Родя. Стукнула ладошкой по лбу, мы и заблеяли, да черными козликами на луга поскакали, с беленькими козами пастись.

Владимир усмехался, слушая рассказ Макара.

– Ну, с козами-то ты более дружбу свел, – рассмеялся он.

– Да ладно, ты не очень-то отстал.

Друзья приблизились к голубым холмам. И о чудо! Вдалеке они разглядели пестрый, живой островок. Стоило им присмотреться, как пестрый островок трансформировался в небольшое козье стадо. Только стадо это теперь выглядело иначе. Среди белорунных и тонконогих козочек паслись маленькие, угольно-черные козлята. Их было много. Почти возле каждой белой козы резвилось по одному, а иногда и по двое и трое черных козлят.

– Вот это да! – присвистнул Булкин и почесал кудрявый затылок.

Владимир смеялся так, что едва держался на ногах. Травин тоже улыбался.

– А неплохо ты, монсеньор Козлофф, постарался! Увеличил, так сказать, поголовье в два раза! Когда козлята подрастут, то у Эсмеральды Ивановны будет два стада: белое и черное. Как «день и ночь». Ловко она нас использовала.

Булкин тоже смущенно фыркал.

– А я тебе говорил, что все это нам тогда не снилось… Вот тебе, бабушка, и «Юрьев день»!

– Ну что, навестим нашу старушку?

– Пожалуй, не стоит. Давай, как-нибудь в следующий раз.

– Боишься, что снова козлом обернут?

– Ничего я не боюсь, просто не хочется. Пошли, а?

Насмеявшись вволю, друзья двинулись дальше. Они миновали еще несколько верст и встретили по дороге несколько обнаженных бабочек с головами и телами, являющимися копиями образов лучших живописцев. Как ни странно, бабочки, завидев издали бравую троицу, сами разлетались кто куда.

– Смотри-ка, боятся. Будто знают, что я для них крапиву припас.

– Может и знают уже, а может твой вид на них страху нагнал. Посмотрел бы ты сейчас на себя.

– Ох, и зол я, Володя. До сих пор зол.

Они незаметно подошли к дому Горохова. Самого хозяина во дворе не оказалось. Все ставни в доме были закрыты.

– Ну что, зайдем? – предложил Владимир.

– К этому только попади. Надолго задержишься. Лучше в следующий раз. Охота мне нынче по свежему воздуху гулять, пока день стоит. А пошли-ка в лес. Помнишь, ты мне рассказывал, что там много русалок, древесных дев, нимф всяких толстозадых.

– Рассказывал, – Владимир вспомнил о русалке Глаше и загрустил.

– Вот! Пошли-ка в лес. Поищем баб или жару кому-нибудь зададим. Эх, руки, мои руки стосковались по афедрону знатному.

– Или нам зададут. Там полно сатиров.

– А вот этим бы я с удовольствием рожу разбил.

– Экий ты забияка, Макар Тимофеевич, – усмехнулся Травин. – Ты видел, какие у них рога, да и росту они немалого.

– А все одно: отсиживаться по домам скучно.

И они зашагали в сторону леса, обнаружив новую, извилистую тропинку, сворачивающую к лавандовому полю, не доходя дома Владимира, Генриха Францевича, таинственной певуньи и самой Полин. Макару не терпелось оказаться в лесу, поближе к русалочьему озеру. А Владимир и Травин не препятствовали его душевному порыву.

Взору друзей открылось лиловое марево цветущей лаванды.

– Как тут красиво! – вырвалось у Травина.

– А вы здесь еще не были, Родион Николаевич?

– Нет, Владимир Иванович, пока не пришлось. Я первые дни далеко не ходил. А если и гулял, то по той стороне улицы, где стоит мой дом.

– У тебя большой дом? – полюбопытствовал Макар.

– Нет, что вы. Я проживаю лишь в половине дома.

– А во второй кто? – разом удивились Макар и Владимир.

– Я, по правде говоря, толком и не знаком со своей соседкой.

– Соседкой?

– Да, за стеной у меня живет одна дама, в летах. Она часто играет на фортепьяно и поет романсы. И ходят к ней посетители. В основном, мужчины.

– Ловко! А мы думали, что Виктор здесь селит всех поодиночке.

– Что вы. На моей улице много таких домов, где проживает по двое или трое жильцов.

– Это нам с тобой, Володя, выходит, свезло, раз нас в одиночные заселили.

– Выходит, да…

– Возможно, в этом есть некий резон, – задумчиво обронил Травин. – Я, господа, и при жизни-то привык довольствоваться малым. Частенько жил во флигелях, при училищах, либо гимназиях. Иногда квартировал в съемных меблированных комнатах. А их я повидал немало. И не все они были сухи, да уютны. Я и не мечтал о собственном доме. Служба-с такая. А свой дом был лишь у моих родителей, в Псковской губернии. Но я редко бывал там. А потому, даже половина дома, для меня роскошь неслыханная.

Макар и Владимир пожали плечами. Какое-то время все трое шли молча.

Макар нагнулся к кустикам лаванды, сорвал веточку лиловых цветов и понюхал ее.

– Quelle surprise! Давно не виделись! Барчук наш пожаловал. Да, не один – еще двух бездельников с собой прихватил, – раздалось старческое ворчание с сильным французским акцентом. Сам источник голоса не был обнаружен. Получалось, что звук исходил от самого поля.

– Володя, кто это?

– А, господа, не удивляйтесь. В этом царстве-государстве даже поля разговаривают. Я уже имел неосторожность общаться с этим невидимым господином. Он не пожелал разоблачить себя.

– Не пожелал, – передразнил невидимый ворчун. – Поля у него здесь разговаривают! Каков шельмец! А ты забыл, как при жизни, тебя однажды, после десятидневного запоя, посетил делирий, и с тобой заговорил обеденный стол? А? – ехидно парировал невидимый господин. – Tu me donne des nausees.[119] Ходят и ходят, шастают и шастают. А ты, кудрявый жуир,[120] не тронь мои цветочки…

– Mon Dieu, quelle horreur![121] Вас от меня тошнит. Вы полагаете, что я расстроен?

– Володя, что оно говорит?

– Ne faites pas attention a ce qu’il a dit,[122] – чуть нервно обронил Владимир.

– Володя, я в Парижах не бывал и мало что понимаю. Толмача бы мне.

– Прости, Макарушка, мне пришлось немного побеседовать с нашим невидимым визави. А тебя я попросту просил не обращать внимания на его негостеприимные инсинуации. Пошли, и выбрось ты его цветы. Здесь вообще вся флора опасна.

– Я не понял, ему что, жалко что ли?

– Куда тебе понять, румяный губошлеп? Топай отседа, – не унимался невидимка.

Травин тоже удивленно таращился и дивился на весь этот странный диалог.

– Не удивляйтесь, господин учитель. Здесь многие вещи, растения и животные умеют говорить. То ли еще увидеть нам предстоит… Да и что вы, господа, забыли об померанцевом поле? Забыли о том, как оно сожрало танцовщицу? Что же у вас такая память-то короткая. Пошли отсюда…

– Володя, да что это такое делается? Что ни поле, так само разговаривает. Мало разговаривает, так еще грубит? – не унимался Макар.

– Макар, остынь. Пошли быстрее. С этим французским скаредом можно долго перепираться. Пользы от этих дискуссий не будет, – и он потянул Макара за рукав.

– Ну, погоди, я назад-то пойду когда, то все цветочки твои вытопчу, – грозился он на прощание, силой увлекаемый Владимиром.

– Я тебе вытопчу, рязанский дуболом! Нажалуюсь Виктору, что ты его любимую лаванду своими грязными ручонками лапаешь, так он тебе не то что ноги оторвет, а и голову твою пустую! – кричало поле старческим визгливым голосом.

При этом оно заволновалось так, словно невидимый ветер качнул цветы в разные стороны. По лиловому и лазурному сонмищу живых цветов пошли настоящие волны, подобно тем, что бывают на море в ветреную погоду. Даже небо чуточку потемнело.

– Я же говорил, не связывайся.

– Да как же?!

– Il faut pas vous enerver[123]. Нам не нужны ваши цветы. Мы сейчас уйдем! – сообщил он визгливому и не на шутку разбушевавшемуся лавандовому стражу.

Владимиру стоило огромных усилий утихомирить забияку Макара и увести его подальше от поля, ближе к лесу. Почти в конце, ближе к лесной опушке, возле небольшого стожка травы, вполоборота к нашим друзьям, сидела странная парочка. Владимир сразу узнал в ней шалую и распутную Селестину и ее маленького незадачливого муженька Фрола Карповича. Селестина вновь была обнажена: ее распущенные светлые волосы, перепутанные с травой и васильками, лежали роскошными локонами на высокой обнаженной груди. Она закинула ногу на ногу, выставив полное и округлое бедро, и смотрела куда-то вдаль блуждающим и бесстрастным взором. Рядом с ней стоял на коленях ее несчастный муженек в нелепом полосатом колпаке и, морща и без того старообразное личико, что-то горячо доказывал своей красавице жене.

Владимир замер и показал знаками своим друзьям, чтобы они не говорили громко. Казалось, что парочка настолько занята общением, что не видит никого вокруг.

– Селеста, девочка моя, ну почему, почему?

– Потому, – отмахнулась красотка. – Потому что, потому…

– За что ты так со мной? Я ведь тебя люблю больше жизни! Я ведь твой муж.

– И что с того?

– Ну, как же?! Опять ты пропадала всю прошедшую ночь. И предыдущую тоже. Мне стыдно, право.

– Раз стыдно, то стыдись. Что с того?

– Надо мной все смеются.

– Разве? Давай и я посмеюсь. Ты, Фролушка, и в правду, смешон. Ха-ха-ха!

– Нет в тебе сердца! Бессердечная! – скулил он, лобызая ее обнаженные и немного грязные пальчики прекрасных и нежных ступней. – Ну, полюби же хоть раз меня! Должна же ты исполнять свой супружеский долг. Не то я пожалуюсь на тебя Виктору.

– Напугал! – хмыкнула она и легонечко пнула малютку.

Тот сел на зад и побагровел от злости, ибо в это самый момент в поле его зрения попались трое наших героев.

– Селестина, прикройся сейчас же. Спрячься за стог! – скомандовал он. – Здесь мужчины.

Но его распутная жена, напротив, развернулась к зрителям так, что густые волосы опали за плечи, обнажив аппетитную, торчащую розовыми сосками, трепетную грудь.

– Вот это красотка! – невольно вырвалось у Макара. – А этот малютка, что рядом с ней, кто он? Неужто ее муж? – Ага, да я же помню его. Мы видели этого проныру возле Секвоевой рощи, перед самым уроком. Он еще не хотел с нами здороваться.

– Bonjour, господа! – поздоровался Владимир, глядя на Селестину и Фрола Карповича.

Селестина чуточку покраснела, фыркнула и, кокетливо изогнувшись гибким телом, спряталась-таки за стожок. А ее муж, напротив, вскочил на короткие ножки и крикнул в сторону наших друзей.

– Я вам покажу бонжуры! Идете и идите дальше. И не смейте, пялиться на мою жену! Она вам не…

– Успокойтесь, Фрол Карпович! В цель нашей прогулки не входило более близкое знакомство с вами и вашей супругой, – откликнулся Владимир.

– А жаль, – шепнул Макар и усмехнулся. – Хороша чертовка, и не пара она ему.

– Тебе пара, – также тихо отозвался Владимир. – Пошли уж, мой рязанский ферлакур, ненадобны нам скандалы. Пусть эту странную парочку усердно бдит зоркое око Гименея. И узами своими оплетает. А если серьезно, то этот идиот еще тот кляузник. Не связывайся с его женой. По крайней мере, сейчас. Потом, как-нибудь, потом… – приглушив голос, заговорщически ответствовал Владимир.

Родион Николаевич тоже немало подивился красоте белокурой распутницы. Трое друзей пошли дальше, со смехом отмахиваясь от бранных слов несчастного рогоносца.

Их ноги ступили на нежную мураву изумрудной полянки, сплошь покрытой алыми огоньками маков и еще каких-то диковинных ярко-желтых цветов.

– Какая всюду красота! – дивился Травин.

– Я тоже так думал, – поддакивал Владимир. – Поверите, други, я сначала вообще посчитал, что попал в райский Эдем. По крайней мере, до тех пор, пока сатиров не увидел.

– А где они живут?

– Да, шут их знает. Сейчас день. Они могут спать по ямам и оврагам или отсиживаться по берегам рек или лесных ручьев. Они возле воды – нимф и русалок все сторожат. Если выйдет какая, они ее тут же цап…

– Раздолье им тут, – разглядывая диковинные деревья, – рассуждал Макар. – Я смотрю, ягод и грибов здесь видимо невидимо. А вон и орехи гроздьями висят. О! А вон и бананы и яблоки.

– Здесь надо быть осторожным. Всюду подвох, да обман. Пробовал я как-то эти ягодки спелые. Поверишь, хуже хинина.

Но Макар уже не слушал его, он стоял в густом малиннике и с аппетитом поедал крупные ягоды.

– Вкуснотища-то какая!

Травин тоже не отставал от Макара.

– Так, где же нимфы и русалки? – между делом, любопытствовал он.

– Это нам надо пройти вглубь леса. Там будет озеро чудное. В нем они и живут.

– Ну, так пошли скорее.

– Пошли, коли, ты сыт.

Макар рассмеялся и выбрался из малинника. Родион Николаевич тоже перестал есть ягоды. И они двинулись дальше.

– Я смотрю, здесь половина деревьев, как у нас в Рязани, а половина – черт знает откуда. И пальмы вон стоят и кипарисы. Чудеса, да и только.

– Чудеса, – кивал Травин.

– И чертей лохматых что-то не видать! Может, они на деревах сидят? – он запрокидывал кудрявую голову и всматривался в высокие кроны деревьев. Там шло небольшое шевеление, но трудно было разобрать: то ли птицы прятались на ветках, то ли еще кто.

– Ох, торопишься ты, как я погляжу, сыскать себе приключение на буйну головушку.

– Володя, жизнь без куража для меня – не жизнь.

– Вот и накуражился, что здесь теперь гуляешь!

– Так, тем паче, кого ж теперь-то бояться? Раз убили, второй раз не убьют.

Незаметно среди деревьев мелькнула темно-синяя полоска лесного озера. С каждым шагом деревья все более редели, и перед глазами путников во всей красе предстало огромное водное пространство сказочной красоты.

Булкин присвистнул от восторга. Травин тоже, казалось, онемел. На противоположном берегу струился клубнично-сливочный поток.

– Это фламинго. На том берегу их гнезда, – пояснил Владимир.

– Какие такие «минго»? Как ты их назвал?

– Фла-мин-го, – по складам проговорил Владимир. – Это птицы такие.

– Ни разу не видел, – насупился Макар.

– И немудрено. Они не живут в нашем климате.

– Отчего они цвета такого диковинного?

– Кто ж знает. Природа так их окрасила.

– А, по-моему, так бесовское это все.

– Да нет, Макарушка. Я хоть и не видел этих птиц вживую, однако, на картинках видал. Есть такие, – подтвердил учитель словесности.

В этот самый момент алая парочка красавцев, пробежав длинными ногами по поверхности озера, взмыла в воздух, расправив клубничные крылья.

– Хороши! – выдохнул Травин.

Вволю налюбовавшись приозерной экзотикой, друзья приблизились к воде.

– Ну, и где твои водяные девы?

– А шут их знает? – волнуясь, ответил Владимир. Он вспомнил русалку Глашу. Он и хотел и боялся встречи с ней. – Должны быть здесь. Когда я приходил сюда в последний раз, их было штук пятнадцать, не меньше.

– Пятнадцать? А что же сейчас ни одной не видать.

Воды озера и вправду казались очень тихими. Лишь только ряска, да кувшинки ослепительной белизны, словно вырезанные из яичной скорлупы, покачивались на ровной поверхности. Казалось, что озеро спит – не было ни единого всплеска.

– Странно все это. Где они все?

За высоким кустом осоки, растущим слева по берегу, раздалось какое-то бормотание, и через мгновение оттуда пошел дым. Это был настоящий табачный дым! За осокой кто-то курил.

Макар, Родион и Владимир, не сговариваясь, бросились туда.

Сидя на плоском белом валуне, таким образом, что мощный, серый, покрытый крупной, словно у карпа склизкой чешуёй, хвост загнулся внушительным и жирным валиком, предстала русалка…

Дорогие мои читатели, если бы вы увидели это существо, едва бы ваш язык повернулся назвать его русалкой. Вы сильно бы усомнились в подобном определении или не поверили глазам своим. Ибо образ русалки в молве народной чаще всего имеет лик юной девы, красоты неземной. Пред нашими героями тоже оказалась особь женского пола и с хвостом. Все, как положено. Да не все!

Этой русалке было на вид не менее шестидесяти земных лет. Длинные, сальные волосы, тронутые с избытком сединой, прикрывали огромные расплывшиеся и отвисшие груди. Живот же ее казался столь толстым, что волосы не прикрывали его самой выдающейся части. Дама была не просто корпулентной, она казалось очень грузной. На круглом, оплывшем лице, в зарослях густых бровей, словно две арбузные семечки, терялись глаза. Мясистый, красноватый нос нависал над оттянутыми, крашеными кармином, губами. Щеки свисали чуть ли не до плеч, шеи почти не было видно. Полная рука, растопырив короткие, толстые пальцы, держала трубку с длинной рукоятью и массивным, темного дерева, чубуком. Сизые клубы дыма валили из могнатых ноздрей.

– Кого-то потеряли, господа хорошие? – проговорила сия дама хриплым басом.

Сказать, что «господа хорошие» были растеряны, это не сказать ничего. Все трое словно бы онемели, подобно жене Лота. Первым обрел дар речи Владимир.

– Сударыня, а где… девочки? – с глупой улыбкой спросил он.

– Все девочки заняты, – невозмутимо ответила русалка, попыхивая трубкой.

– Простите, я, к сожалению, не имею удовольствия быть представленным вам, однако…

– К чему все эти политесы, милай? – перебила его русалка. – Говори, что надобно, а ежели нечего сказать, то проваливай.

– Тогда я повторю вопрос: куда подевались все водные девы?

– Вот неугомонный человек. Я же говорю, все при деле. К ним посетители пришли.

– Мамаша, – встрял Макар. – Неужто ни одной не осталось?

– Неа, – мотнула она бычьей головой. – Кучерявенький, а ты больно мне глянулся. Хочешь, я с тобой под кустики прогуляюсь? Самолично обслужу.

– Спасибо, мамаша. Не стоит себя утруждать.

– А ну, дело хозяйское. А вообще зайдите попозже, на неделе, и лучше в то время суток, когда луна взойдет. Тогда я что-нибудь придумаю. Вам двоим, – толстый, словно сосиска перст, дерзко указал на Травина и Булкина. А тебе, барчук, – она обратилась к Владимиру, – более не видать наших девочек.

Владимир покраснел до корней волос. Он сразу понял, на что намекала предводительница русалок.

– Ты думаешь, я не ведаю, как ты умыкнул одну из моих красавиц, мучил ее, а после ей всю спинку сжег?

– Я не хотел. Она сама.

– Сама! Не хотел! – все вы так мужики говорите. – Убирайся отсюда, нижегородский повеса. Не видать тебе Глашки, как своих ушей.

Проговорив эти слова, ударившие Владимира в самое сердце, она грузно шлепнулась на влажный песок и, вильнув, словно тюлень жирным плесом, оставив после себя глубокую борозду, ускользнула в воды тихого озера. Мелькнула массивная спина, и внушительный серый зад. Седые волосы веером растеклись по поверхности воды. Словно поплавок, качнулась пегая, круглая макушка, а через мгновение пропала и она. Лишь широкие круги пошли по озерной глади, волнуя ряску и белые кувшинки.

– Вот так сходили к девочкам, – обескуражено молвил Макар.

– Да уж, – подтвердил Родион Николаевич.

– Володя, а про какую Глашку она говорила?

– Макар, лучше не спрашивай, – тихо ответил Владимир. На нем не было лица. Грусть поселилась в серых глазах, тронутых волнующими воспоминаниями. Он удалялся быстрыми шагами, подальше от озера, а впереди него, по тропинке, в ситцевом летнем платье, бежал мысленный образ той, что любила его на земле больше жизни…

«Глаша, моя Глаша, – думал он с тоскою, – какой я был негодяй и дурак».

Он присел на какой-то пенек и обхватил голову.

– Володя, что с тобой? Ты, часом, не заболел? Может, это ведьма сурочила тебя?

– Я сам себя сурочил, Макарушка.

– Владимир Иванович, расскажите толком, что вас так расстроило? Если отсутствие русалок, так думаю, что сие не столь уж великое огорчение. Жили же как-то и без них, – вымолвил Травин, участливо глядя на Махнева.

– Что вы, Родион Николаевич, это-то как раз меня не расстроило. Если быть откровенным, так, то длинная история. Перед самой смертью я обидел одну девушку. Да что там обидел… Я загубил ее душу. А она? Она любила меня по-настоящему. Понимаете?

– Да понимаем мы, Володя, – с сочувствующим видом утешал его Макар. – Ты думаешь, я не вспоминаю свою жену, Аграфену Ивановну? Вспоминаю каждый день и час… Жду, не дождусь, когда свободней стану и смогу навестить ее.

– Да ты-то хоть жениться успел, детей народить. А я, словно бобыль жил, с блядями дружил. И додружился. Эх! – Владимир укусил собственный кулак. – А тут увидел русалку одну, а она будто копия моей Глаши – одно лицо. Муторно рассказывать. Я повелся на приманку, а она, как была русалкой с хладной кровью, так и осталась. А получается так, что и русалку эту я тоже зря обидел.

– Да не горюй ты, Володя! Велика невидаль – русалка? Пущай обижается. Не хватало еще перед этой нечистью чувствовать себя во грехе. И так кругом, куда не глянь, всюду виноваты.

Владимир нехотя встал и поплелся вслед за Макаром и Родионом. Они миновали пару полянок, когда до их ушей донеслось какое-то нестройное пиликанье – будто начинающий музыкант мучил смычком новую скрипку. Скрипка ржаво кряхтела и кашляла, но иногда, через нестройную какофонию пробивались отрывки вполне знакомой мелодии Моцарта. Когда закончилось насилие над инструментом, послышались вздохи, кряхтение и чертыханье. Друзья раздвинули кусты и увидели необычную картину. Пред ними предстал невысокий мужчина. Внешний вид его казался более чем странным. Он был бос и лохмат, пожалуй, даже излишне лохмат. Длинные, черные волосы, похожие на шерсть, густо покрывали его крупные руки и ноги. Из одежды на нем был надет измятый и грязный темный фрак, с оторванными рукавами и брюки, обрезанные неровным краем возле самых колен. Возле ворота, путаными клочьями торчала шерсть, на красноватой, грязной шее болтался клочок старой манишки. Лицо мужчины украшала неровная борода. Маленькие глаза смотрели то угрюмо, то слезливо и жалостливо. Он садился на пенек, доставал откуда-то нежнейшую скрипку и принимался терзать инструмент – смычок плохо держался в огромной и когтистой волосатой руке этого странного джентльмена. Видя собственные бесплодные попытки, он сильно огорчался и принимался охать, вздыхать и подтирать набежавшую слезу.

Повернувшись лицом к нашим героям, джентльмен сначала безразлично скользнул по ним взглядом, а потом округлил от удивления рот и сразу же уставился на Махнева. Его лица коснулась вереница разномастных эмоций от удивления и радости, к негодованию и обиде.

– Вы меня не узнаете, Владимир Иванович? – раздался хриплый голос. – Хотя, что я удивляюсь: наверное, я так изменился… Здесь, господа, нет зеркал, но я имел несчастие видеть свое отражение в озере. И соглашусь: оно безобразно. Я, одичал, как и пятеро моих товарищей. Да и знакомство наше, господин Махнев, было столь мимолетно… Однако же я вас хорошо помню.

– Разве мы с вами знакомы? – холодно, но с долей тревоги обронил Владимир.

– Как же, неужто вы решительно не помните меня? Вы пригласили наш оркестр исполнять музыку под пляски и песни певицы Бочкиной Алены Митрофановны. А я был первой скрипкой в оркестре. Как же… Мне еще так аплодировала ваша публика, и друг ваш, инвалид войны, поручик, если я не ошибаюсь.

– Я пригласил оркестр? – удивился Махнев, но тут же осекся и покраснел. – Да, да, я понимаю… Теперь, кажется, я понял, где мы с вами встречались.

– Вот! – с облегчением выпалил оборванный и лохматый скрипач. Его мутные, красноватые глаза увлажнились. – Вот! Наконец-то вы и вспомнили.

– Позвольте, а что с вами приключилось? Отчего вы один? Где все остальные? И где публика с того концерта?

– О публике я не знаю ровным счетом ничего, а вот про своих оркестрантов я готов вам поведать. Правда, лишь о шестерых из нас. Оркестр наш был небольшой, можно сказать, камерный. Нас там насчитывалось двадцать человек. Так вот, когда закончилось выступление Алены Митрофановны, то какой-то странный распорядитель – он нам не представился – сказал, что мы можем быть свободны. Мы вышли на улицу и разбились на группы. Около пяти человек пошли вверх по дороге. Еще пять ушли в противоположную сторону. Другие десять, среди которых был ваш покорный слуга, отправились в сторону лавандового поля и леса. После лавандового поля четверо из нас решили пойти направо. Забегая вперед, я хочу сказать, что более я никого из моих коллег не встречал. А нас, шестеро, включая меня, попали в этот злосчастный лес.

– Господи, но сколько же прошло времени, что вы так одичали? И, право, мне кажется, что в этом лесу невозможно умереть с голоду, – оправдываясь, произнес Владимир.

– Причем тут голод, Владимир Иванович? – с нескрываемой горечью и сарказмом выпалил музыкант. – Вы полагаете, что голод – это было самое страшное? Нет, дорогой мой. Я право, до сих пор не знаю, какова степень вашей вины в том, что с нами приключилось. Но того, кто повинен во всем по-настоящему, я готов самолично убить.

– Что с тобой сталось, говори толком? – встрял Булкин.

– Что? Эх… Сначала мы гуляли по лесу, срывали плоды, орехи, нежились в высокой траве, купались в озере. Ходили даже окрест его – смотрели на птичек с розовыми перьями. С той стороны озера есть роскошные луга и долины, и леса простираются на многие мили кругом. И как только мы собрались покинуть эту чащобу и искать место для ночлега, наступила ночь – огромная бледная луна выскочила на небо, словно до этого ее кто-то держал на аркане. И началось… В ушах музыка странная зазвучала – я, как музыкант вам скажу: волшебная музыка, чарующая, местами в нарушение гармонии мелодия текла, однако же ни разу я не слышал такой пленительной музыки, после которой сердце то ноет и плачет от грусти и тоски, то рвется в буйство, веселье и на подвиг лихой. После такой музыки хотелось бежать куда-то, подобно цыгану по полю и кричать, что есть силы от радости. Причем, замечу господа, что мы, музыканты, люди смирные и в страстях человеческих редко замечены бываем. Все наши страсти отданы на алтарь скрипичному ключу. Помимо музыки странным было и то, что к рукам нашим, ногам и головам будто кто-то прикасаться стал. Все загорелось огоньками, ожило, задышало. Лес словно наполнился посетителями, коих оказалось слишком много. И каждый из них нес свою опасность. Сначала, откуда-то из высоких трав, словно белые изваяния, стали подниматься обнаженные и прекрасные девы. Они обнимали нас, щекотали, срывали одежду. Мы сложили все инструменты: три скрипки, альт, валторну и флейту под высоким дубом, прикрыли свои сокровища листьями лопуха и…свободно предались плотским утехам. Сколько проходило времени, мы не внимали. Казалось, что каждый из нас совокупился с десятком юных, похотливых дев, но ночь так и не заканчивалась. Она тянулась и тянулась без конца. Вволю насытившись любовью, девы потащили нас к своей предводительнице. Её покои, – он перешел на шепот, – находятся в лесном гроте, под моховой горой. С виду – обычная пещера. А как минуешь узкий проход, там открываются просторные залы – все в хрустале, да камне самоцветном – горят, переливаются множеством огней. Там есть и палаты с пурпурными пологами и перины для отдыха и мебель резная. Вышла к нам королева. Звали ее Гея младшая. Она повелевала всеми нимфами в этом лесу.

– Час от часу не легче! Вот и леса тут… Того и гляди в какую-нибудь блудину угодишь, – подивился Макар.

Родион Николаевич тоже внимательно слушал лохматого музыканта.

– А дальше началось форменное безобразие. Предводительница нимф раздела нас донага, осмотрела всех, выбрала себе одного, самого, по ее мнению, подходящего. А остальных отправила в подземный чулан. Что стало с Патриком, так его звали – я, увы, не знаю… Догадываюсь, что остался он в любовниках у этой дамочки. Патрик играл у нас на валторне. Сегодня я смотрел наш схрон под дубом – валторна уже поржавела – Патрик так и не хватился ее. А за нами на следующий день пришел огромный сатир, которого все величали Нубиусом. Этот Нубиус походил на работорговца. Он был грубым и жестоким. С головы до ног его тело покрывала полосатая, словно у зебры шерсть: темные, неровные полосы перемежались со светлыми. Всем пятерым он надел на шею железные ошейники с длинными поводками и отвел нас в свой дом, что стоит в каштановой роще, это за несколько миль вправо. У него огромный дом, подстать этому монстру. Но суть не в этом, – музыкант стал странно дергаться и причитать.

Владимир похолодел от тревоги. Макар и Травин тоже болезненно напряглись.

– Суть в том, – всхлипывая и размазывая набежавшие слезы, продолжил он, – что в этом доме он определил нам комнату в подвале. Нас приковали к стене цепями, закрепленными в ошейники. Спали мы на жесткой соломе. Из еды нам давали вино, хлеб и мясо. И потекли дни ужасных мук. Для начала он поставил всем нам на спину, ниже поясницы огромное тавро с изображением бычьей головы. Мы корчились от боли. Мучениям нашим не было конца и края… Он начал нас насиловать. Да, этот монстр известен в среде сатиров своими содомскими наклонностями. Его не тянет на особей женского пола, он насилует лишь мужчин… Он насиловал нас поодиночке и всех вместе. Изобретательность его была коварна и жестока. Все мы безмерно страдали. Сначала… А после трое из нас почти привыкли, и даже, к моему ужасу, вошли во вкус… Сколько прошло времени, я не знаю. Знаю одно: сменилось несколько лун, прежде чем он собрал нас у себя, в главной комнате. Он благосклонно снял ужасные ошейники, кои безбожно кололи нам шеи, и сказал: «Вы выдержали испытание и прошли инициацию. Один из вас, он указал на Людвига, может, если хочет, остаться со мной. И стать моим постоянным рабом. Остальным я предлагаю выпить мое зелье, и ровно через месяц ваша природа изменится. Вы постепенно превратитесь в сатиров. Из вас не получится сатиров первого ранга. Сначала вы станете обычными сатирами – мелкими, низшего ранга. Но и в этом есть своя прелесть. Пройдет сотня лет, и вы станете на ранг старше. Жизнь сатира – это воля, кровь, наслаждение, порок, битва, похоть и разгул. Пред вашими ногами будут лежать лучшие девы. В вас потечет кровь воинов порока. Вы будете соблазнять, искушать и властвовать. Вы согласны?

А что нам оставалось делать? Разве у нас был выбор? Людвиг согласился служить рабом для утех Нубиуса. Он лишь попросил своего хозяина принести ему любимый альт. Тот великодушно разрешил. Я слышал однажды у ручья, как из рощи доносилась партия альта. Нежный Людвиг играл великого Генделя.

Для нас же Нубиус приготовил специальное зелье. Прямо на наших глазах он зарезал молодого ягненка, собрал его кровь в малахитовую чашу, добавил туда каких-то снадобий и трав. Я знаю лишь, что в зелье входило множество афродизиаков и каких-то колдовских порошков. Затем он приказал нам все это выпить. Мы выпили. Наши тела затрясло, словно в лихорадке, нас бросало то в жар, то в холод, стучали зубы, текла слюна, набухали и уплотнялись наши мышцы. Стыдно сказать, наши детородные органы увеличились в размерах ровно в три раза. У двоих разошлись на спинах фраки, мой же – лопнул на рукавах. Теперь, увы, мы выглядели уже не прежними людьми и музыкантами. Свое творчество мы потихоньку стали забывать.

Через три дня Нубиус ввел нас в стаю таких же, как и мы сатиров. Мы еще не стали таковыми, но все идет к тому. С каждым днем мы со товарищами обнаруживаем все новые и новые признаки. Тела наши покрываются шерстью, становится шире спина. Ноги грубеют. Я не удивлюсь, что скоро, вместо ступней, у нас вырастут копыта, а на голове проклюнутся рога. С каждым днем по нашим жилам все сильнее разливается какая-то новая кровь. Она делает нас бесстрашными, ловкими, верткими и… похотливыми. О, господа, если бы вы знали, что это такое – быть в шкуре сатира. Мы, мужчины, и так зачастую, особенно в молодости, отличаемся буйством темперамента. А тут… Представьте, что этот самый юношеский темперамент увеличился в вас в сотню раз. Каково бы вам было? С утра до ночи вы только и рыщите в поиске женской плоти. Основная ваша задача – это сбросить семя – жгучее, ядовитое семя, распирающее ваши тяжелые чресла.

– О, господи! – вскрикнул Травин.

– Ты это… Того… Стой-ка подальше, – добавил взволнованный Булкин.

– Вы смеетесь надо мной. Прошла лишь неделя с момента вкушения зелья Нубиуса. Я еще «недосатир», но уже не человек. Но самое страшное, господа, это – мои руки. Что есть руки для скрипача? – бедняга протянул распухшие и покрытые волосом, когтистые пальцы. – Разве я могу теперь играть такими-то руками? – он быстро заморгал и заплакал. – Вместо Моцарта из под моих пальцев вылетает скрежет.

– Вы не назвали свое имя, – спросил, потрясенный Владимир.

– Меня зовут Николасом. Я поляк по происхождению…

– Николас, сейчас я не могу для вас ничего сделать, ибо сам пока не свободен. Но я обещаю, что при первой же возможности, я сделаю все, что в моих силах для вашего спасения и возвращения к музыкальной деятельности, – проговорил он с волнением в голосе.

– Спасибо, Владимир Иванович, я буду верить и ждать. И своим товарищам я поведаю о нашей встрече. А скрипку я оберну в платок и спрячу в надежное место. Я уже присмотрел одно – сухое и тихое.

– Хорошо, сударь. Я говорю вам до свидания, – Владимир приподнял шляпу и поклонился.

Трое друзей поспешили подальше от плачущего музыканта.

– Володя, ты нам не рассказывал, отчего эти музыканты оказались в твоем доме.

– Макарушка, не мучай меня. Дай срок – я все расскажу. Мне тошно сейчас. Просто помолчи, а? Как друга, прошу.

– А куда, тогда делись остальные музыканты – те, что пошли в другую сторону? – вслух рассуждал Травин.

– А вот и мне, Родион Николаевич, это хотелось бы узнать. Где остальные?

– А куда, господа, мы с вами идем? – спросил Булкин. – Не хотелось бы мне попасть в лапы, черт знает, кому. Раз здесь всюду каверзы, да капканы.

– Насколько мне помнится, кто-то желал кулаками помахать?

– Так я и сейчас, Володя, не против, кулаками помахать. Только, пока не с кем…

– Если мне не изменяет память, в той стороне расположен дом некоего господина Печенкина и его распрекрасной женушки Клариссы.

– И что, мы пойдем к ним?

– А почему бы и нет?

– В прошлый раз хозяйка была очень гостеприимна. Накрыла нам роскошный стол.

– Ого, а может, и нам накроет? Она, как с виду, ничего?

– О, она очень даже… ничего. Думаю, тебе понравится.

– Ну, тогда пошли!

Все трое миновали несколько полянок, сворачивали на дороги, любовались пальмами, кипарисами и платанами, растущими по обочинам. И наконец, среди деревьев показался легкий дымок. Они приблизились к жилищу господина Печенкина и его сколь прекрасной, столь и деспотичной женушке. Тропинка стала шире, и наши друзья уперлись в невысокий, чугунный забор. Ажурная калитка, как ни странно, была открыта. Она впустила наших путников. Ни собак, ни иных тварей здесь не наблюдалось. Владимир приложил палец к губам, призывая своих товарищей двигаться тише.

– Владимир Иванович, но это же не прилично, – прошептал Травин. – Нас же никто не звал. А незваный гость, как говорится…

– Тсс, не шумите. Родион Николаевич, голубчик, оставьте на время свои земные политесы. Если бы я не знал о некоторых привычках хозяйки этого дома, то вел бы себя иначе, – жарким шепотом ответил ему Владимир. – Хозяйка этого дома еще та штучка… Потому я и осторожничаю. Сейчас разведаем обстановку.

Друзья прошли мимо нескольких фруктовых деревьев и роскошных клумб и уперлись в широкую летнюю террасу, примыкающую к добротному дому из серого камня. Владимир потянул за рукав Макара, знаками велел пригнуться и Травину. Вся троица схоронилась в кустах цветущей жимолости. На террасе, вытянув прекрасные босые ножки на бархатную поверхность канапе, оттенка шамуа[124], сидела Клариса Феофановна. По выражению недовольного лица – губкам, собранным в трубочку, сдвинутым черным бровям и нахмуренному лбу – было видно, что хозяйка явно не в духе. Ее роскошное, полнеющее тело, все его крутые изгибы и выпуклости, плотным глянцем обтекал малиновый шелковый китайский халат, расписанный чайными розами и иероглифами. Темные волосы перехватывала у лба газовая, в тон, косынка. Ниже косынки, тяжелым потоком, струились на полные плечи и внушительную грудь роскошные локоны. Она была не одна. Подле ее ног, прямо на полу, в унизительной, коленопреклоненной позе, сидел ее супруг – Осип Аполлонович Печенкин.

– Кларсончик, ну, не сердись, – уговаривал супругу Осип.

– Ах, Ося, как же не сердиться, если скучно? Понимаешь, мне скуч-но!

– Ну, давай я тебе помассирую ножки, – с этими словами Ося присел на край канапе и с нескрываемым наслаждением принялся поглаживать растопыренные пальчики своей супруги.

Последняя же сморщилась от отвращения, согнула ногу в колене и что есть силы, пнула Осипа. Он неуклюже взмахнул руками и шлепнулся на пол.

– Кларочка, ну зачем ты так?

– Лижи их языком. Быстро!

– Слушаюсь! – радостно ответил он, подполз к канапе и с наслаждением захватил ртом изящную ступню своей жены.

– И пяточки и между пальчиками, – командовала Кларисса, подставляя ему ступни с накрашенными ноготками.

Осип вылизывал ступни своей ненаглядной супруги. Его бледные губы захватывали ее пальцы то по одному, словно лакомые конфеты, то сразу по несколько. Он чмокал от удовольствия и замирал в томительной истоме.

– Сильнее, – обронила она, тонкие веки с длинными, словно стрелы ресницами, прикрыли карие глаза.

– Кларочка, пойдем в спальню. Я хочу облизать тебя всю. И в первую очередь, твой персик… Я буду лизать и лизать его… долго…

Клара встрепенулась и открыла глаза. Она отдернула ноги и села по-другому.

– Еще чего! Персик ему подай. Сладкого, Ося, ты не заслужил, – ее ладонь щелкнула Осипа по лбу. Несчастный засопел и обиженно отодвинулся.

– Ну отчего тогда, ты скрипачу Левону давала лизать свой персик?

– Это потому Ося, что он мне еще не надоел так, как ты. А сегодня я дам себя облизывать другому музыканту.

– Кларсончик, давай их отпустим? – взмолился Осип.

– Что?

– Я ревную, безумно ревную. Ты все время проводишь в подвале с этими бродячими артистами. Это же шантрапа, Клара! Где твои глаза?

– Сразу видно, что в тебе говорит зависть и ревность. Тебе отлично известно, что эти джентльмены – музыканты из оркестра, что они образованны, тонки и интеллигентны. К тому же они молоды и хороши собой, в отличие от тебя.

– С каких это пор таперы, трубадуры, бродячие фигляры стали тонки и интеллигентны?

– Отстань!

– Но, я же твой муж!

– И лишь только поэтому я до сих пор не кастрировала тебя и не прогнала с глаз долой! – язвительно выкрикнула Клара.

– О, злокозненная! За что ты так со мной? – Ося трагически и несколько театрально всплеснул руками.

Оба помолчали некоторое время. Затем Клара снова протянула ножки:

– Лижи! Только сначала сбегай на кухню за мороженным. Я хочу шоколадного с ликером.

Макар, Владимир и Родион оказались свидетелями этого милого диалога, состоявшегося меж супругами.

– Вот стервоза… – тихо выдохнул Макар. – Но хороша! А бедра-то какие. Дал бы я ей жару!

– А вот и дашь! – вызывающе ответил Владимир. – Я давно мечтаю разделаться с этой чертовкой именно так, как она заслуживает. Видимо, этот кисляй не вдувал ей ни разу так, чтобы, отбить всякую охоту вести себя подобным образом.

– А вы слышали, они что-то упоминали про музыкантов? – проговорил Травин.

– Слышали. Сейчас все потихоньку разузнаем.

И троица вышла из-за кустов, напустив на себя невозмутимый вид, будто и не подслушивали они разговор меж супругами, а недавно лишь вошли в калитку.

Когда Клара увидела нежданных гостей, она переменилась в лице. Приход троих мужчин произвел на нее значительное впечатление. Она одернула подол, лишив тем самым своего незадачливого муженька любимого занятия, а наших героев лицезрения ее холеных и аппетитных ляжек. Дамочка проворно опустила ноги на пол и обулась в бархатные туфельки на высоком каблучке. Осип не сразу понял такую резкую перемену в поведении жены. Он так и сидел спиной к гостям. Затем повернул голову – тяжкий вздох, похожий на свист, вырвался из его мокрого и растянутого рта. Ревнивец совсем был не рад таким гостям. Трое новых мужчин в доме. Хотя… С одним из них он был прекрасно знаком.

– Рад приветствовать вас, Осип Апполонович и Кларисса Феофановна! – чуть торжественно произнес Владимир. – Вот, шли мимо, решили зайти.

– Правильно сделали, Владимир Иванович! Как я рада! – она уже спешила подать Владимиру обе руки для поцелуя. – В прошлый раз вы так быстро исчезли, что я немного огорчилась и мысленно попеняла вам на столь невежливый и скоропалительный уход. Не расстраивайте хозяйку впредь! – сюсюкалась она, жеманно улыбаясь. Ее глаза стреляли по лицам и фигурам Булкина и Травина. – Представьте же скорее меня своим друзьям. Ах, какие джентльмены…

После короткого знакомства и приличествующих политесов, хозяева и гости проследовали в столовую.

– Господа, я распоряжусь, подать нам обед, если вы не против, отобедать вместе с нами? – ворковала она. – Ося, развлекай гостей, а я вас оставлю на минуточку, чтобы переодеться. Вы итак застали меня в неглиже. Почти… – кокетничала она.

Кларисса произвела столь ошеломительное впечатление на Булкина и Травина, что оба лишь молча кивали, пожирая хозяйку глазами.

Через пятнадцать минут был накрыт стол – его накрывала немолодая, но расторопная горничная, мулатка, в темном шерстяном платье и белом переднике, едва сходящимся на ее обильных телесах. На столе появилась фарфоровая супница, полная ароматным, зеленоватым французским супом-пюре, чесночные гренки, несколько различных паштетов, грибной жульен с аппетитной корочкой, жареная цесарка, украшенная розетками и кремовой вязью, свиной галантир и фрукты. Словом, у гостей разбежались глаза и потекли слюнки. К еде полагались и вина. Хозяйка распорядилась принести крепленые образцы столовых вин – от мадеры до хереса.

К концу сервировки явилась и сама хозяйка. На ней было надето ошеломительной красоты платье, нежно лимонного оттенка. Узкий корсет плотного шелка затянул талию, но высвободил матовые, чуть смугловатые шарики грудей. Декольте было настолько глубоким, что сквозь воздушное кружево белоснежной оборки виднелись края ореолы плотных сосков. Полные ручки, унизанные браслетами, впивавшимися в запястья, были оголены до плеч. Лишь на бретельках колыхались лепестки белых кружев, похожих на взбитые сливки – точно такие же кружева, что обрамляли и само декольте. Пышные волосы Кларисса убрала в высокую прическу, лишь один небрежный завиток спускался ласкающей волной на ее милую шейку.

Сказать, что Родион Николаевич и Макар Тимофеевич были ошеломлены, это не сказать ничего. Они буквально не сводили глаз с хозяйки.

– Кларочка, ты, как всегда, прекрасна! – промямлил Осип. – Но может, не стоило надевать это платье? В нем ты… совсем уж, непристойно хороша. Господа могут подумать, что ты, – в этом месте он запнулся, покраснел и с досадным выражением на бледном лице плюхнулся за стол.

– Если я не покажусь вам столь дерзким, Кларисса Феофановна, то готов присоединиться к мнению вашего благоверного супруга – лишь к той его части, в которой он говорит о вашей несомненной красоте, – молвил Владимир и галантно поцеловал Кларе ручку.

Булкин и Травин молча взирая на вызывающие прелести Клары, вслед за Махневым неловко клюнули носом благоухающие и нежные ручки хозяйки.

– Господа, довольно комплиментов. Я тронута, – она кокетливо и лукаво улыбнулась. – А теперь, милости просим за стол.

Через минуту все приступили к трапезе.

Нужно ли говорить вам, дорогие мои читатели, что трапеза сия была обильна не только вкушаемой едой, но и выпитыми напитками. Остроты и шутки гостей текли рекой. Травин даже продекламировал наизусть небольшую сатирическую оду на латыни и, путаясь, смешно перевел ее смысл. Прочел он и пару академических анекдотов. Клара от души смеялась, изящно обмахиваясь крахмальной салфеткой. Булкин тоже, стараясь сохранить лицо, рассказал невинную и довольно приличную побасенку из жизни российских купцов. Владимир сыпал тонкими комплиментами и эпиграммами на известных государственных мужей.

Через полчаса все гости прилично захмелели. Их взоры все более дерзостно касались рук и грудей прелестной Клариссы. Она же, пропустив несколько бокалов портвейна, тоже была сверх меры пьяна, ибо ее голая ножка теперь свободно фланировала под столом и гостила не на чреслах своего супруга… Эта «птичка» залетела совсем в иные, более гостеприимные и пышные гнезда. Хозяева «гнезд» готовы были прекратить трапезу и… Ну, к чему они были готовы мы итак с вами догадались. Воздух наполняли флюиды всесокрушающего вожделения. Каждый, без зазрения совести думал о том, кто первый уединиться с хозяйкой. В том, что это произойдет, не смотря на слабые протесты Осипа Аполлоновича, теперь никто не сомневался. И вдруг Владимир задал неожиданный вопрос:

– Кларисса Феофановна, мы так славно с вами сидим, а между тем ходят упорные слухи, что в вашем доме нашли приют четверо прекрасных музыкантов. Если слухи правдивы, то не соблаговолите ли позвать сей квартет к столу и исполнить нам какую-нибудь сюиту.

После этого вопроса Осип чуть не подавился виноградиной. Он покраснел и сильно закашлялся. Клара же, напротив, нисколько не смутилась.

– Вы правы, Владимир Иванович, музыканты находятся в нашем доме.

– И где же они?

– Они сейчас отдыхают.

– И как долго продлится сей отдых?

– Я думаю, что мы смело можем его потревожить… И очень скоро. А пока, Осип, сходи в кладовую за пивом, господа желают выпить по кружечке хмельного напитка, – обратилась она к мужу.

«Зачем, после стольких бокалов вина, нам еще пиво? – рассуждал Владимир. – Эта бесовка что-то задумала».

И он не ошибся. Когда Осип, ворча и удивляясь безмерному питейному аппетиту гостей, нехотя поплелся в кладовую, Клара незамедлительно проследовала за ним. Через минуту она вернулась с торжествующим и лукавым выражением на пылающем от возбуждения лице. Волосы ее к тому времени выбились из высокой прически и лежали на волнительных плечах длинными прядями. Она шла на каблуках неровной и пьяной походкой и скорее походила на ведьму, готовящуюся к ночному шабашу. Словно талисманом она покачала перед мужчинами маленьким ключиком на веревке.

– Как только мой олух полез в кладовую, вытаскивать бочонок с пивом, я тут же его заперла!

– Кларочка, вы прелесть! – вымолвил осоловевший от вина, беспрестанно улыбающийся Булкин.

– А зачем он нам теперь? – невинно оправдываясь, произнесла она, красиво поводя тонкими пальчиками с острыми накрашенными ноготками, на которых болтался ключ. – Ося бывает совершенно несносен, и ревность его доводит меня до злости… А когда я не в духе… – на прекрасном лице Клары появилось людоедское выражение. Она даже плотоядно щелкнула острыми, ослепительной белизны зубками. – Ах господа, не будем говорить о скучном… Пойдемте лучше в мои подвалы. Владимир Иванович уже бывал там однажды. Там очень мило. И, кстати, там вы встретитесь с господами из оркестра. У меня, действительно, загостились в доме четверо из них.

Она опустила подбородок и загадочно сузила глаза.

– Следуйте за мной, господа, – она сделала призывный жест изящной ладонью.

Мужчины заворожено проследовали за ней. Они миновали еще одну комнату, напоминающую по виду библиотеку, свернули в узкий пассаж и уперлись в низкую, темную дверь с тяжелым засовом. Хозяйка ловко отворила засов, дверь скрипнула, потянуло сыростью и летучими мышами. Дверь вела на каменную площадку, ниже которой шла узкая винтовая лестница. По бокам от лестницы, на закопченных стенах, весели укрепленные металлические факелы. Неровные языки пламени выхватывали темноту, удлиняли и искажали тени. Все четверо начали спускаться вниз.

Макар поскользнулся на узкой лестнице и чуть не свалился.

– Осторожней, господа…

– Да тут у вас, похоже, крысы снуют, – эхом отозвался Булкин. – Вон, глаза как в темноте горят.

– Ох, и не говорите, Макар Тимофеевич, никак это племя я вывести не могу. Сколько не травили, а они все одно – на месте. По каменным галереям скачут.

Владимир брезгливо поежился.

Наконец они оказались на месте. Это была довольно большая, темная комната, почти зал, без окон. Освещение шло от множества закрепленных на каменных стенах, факелов. Посередине комнаты стоял все тот же прямоугольный, деревянный стол, пара лавок, темный шкаф, несколько юфтевых кресел. Тут же красовалось… три пыточных креста. И все три были заняты…

«Опять… – с тревогой и нарастающим возбуждением, подумал Владимир. – Тогда здесь была задействована одна конструкция, на которой маялся Ося. А теперь целых три».

Он попытался рассмотреть в темноте, кого теперь мучила кровожадная сладострастница. Все трое были мужчины. Каждому на вид было не более тридцати. Он заметил, что все они довольно приятны внешне и стройны телом. Хотя фигуры и не отличались атлетическим сложением. Запястья длинных, покрытых волосом рук, щиколотки ног у всех троих были крепко прикованы к концам креста, при этом на ногах, на уровне колен, стояли металлические распорки, широко раздвигающие голени и выставляющие на показ гениталии. Владимир отвел глаза…

Рты всех троих были заткнуты черными резиновыми кляпами на ремешках. Мужчины лишь только мычали и таращили без меры испуганные глаза. Мычание их усилилось, как только они увидели Клару и ее гостей.

– Ё-мое! – присвистнул Макар. – Это как же?!

Он не отводил изумленного взгляда от троих, изуверски выставленных, бедолаг. И было отчего впасть в ступор… Соски жертв, сжатые мелкими прищепками, оттягивались под грузом маленьких гирек. Но самым ужасным было иное: их половые члены также были закованы в некое подобие тисков – это были очень маленькие деревянные и металлические тиски. У блондина в основания пениса стояла какая-то хитроумная конструкция, отчего его пенис торчал сверх меры. У крепкого и миловидного, похожего на болгарина брюнета, в этом же месте их весело целых две, и грузило на цепочке оттягивало мошонку. Рыжий, белокожий бедняга имел на своем пенисе целых три металлических кольца и подозрительную трубочку. Ведущую в уретру…

Когда наши друзья освоились в темноте, они обнаружили в стороне и четвертого мужчину. Это был довольно тучный по комплекции и немолодой мужчина, с бородой. Он просто восседал на табурете, привязанный спиной к высокому контрабасу. И, судя по тому, как он ерзал и кряхтел, создавалось впечатление, что этот табурет был не прост.

– Ну вот, господа, и наш славный квартет! – пьяным и торжественным голосом произнесла Клара. – Как он вам? Нравится? – и она громко рассмеялась.

Макар, глядя на нее, то ли гневным, то ли восхищенным взглядом, выругался матом.

– Ха, как приятен моим ушам, ваш, Макар Тимофеевич, родной язык! К чему стесняться? Продолжайте в том же духе! Если вы и в постели столь же горячи, то цены вам нет…

– Да вы! Да ты! Как ты можешь?!

– Хочешь и сам попробовать? Нет? А я, судя по твоим штанам, вижу, что хочешь… Ох, как хочешь… Держу пари, господа, что вам сии наслаждения не ведомы. А порки хорошей никто из вас не вкушал? У меня и розги и плетки для этой цели найдутся – на любой вкус.

– Ну, почему же? – спокойно возразил Владимир. – Пробовали, знаем.

– Ну, вы может, и пробовали, а ваш румяный правдолюб вряд ли. Не в той среде, так сказать, воспитывался наш славный купчик. Там, где вы, Макар Тимофеевич, обитали, такие изыски, вашему брату купцу, – в этом месте она скорчила умильную рожицу и передразнила Булкина, – небось, и не снились. Ни к чему, простолюдинам, эдакое… А давай, я тебя привяжу и немного поласкаю, помучаю? У меня целый шкаф таких игрушек, о которых ты не и не мечтал. Ты кончишь так, что лишишься рассудка. Я тебе обещаю…

Клара уселась в кресло, закинула ногу на ногу и раскурила длинную пахитоску с опием – они лежали у нее на трехногом столике, возле кресла.

– Ну-с, а вы, господин учитель? Ваше-то образование и воспитание, надеюсь, позволяет лицезреть подобные плотские прихоти?

– Позволяет, – тихо ответил Травин.

– Так, уже интереснее, – бурый дым маленьким клубочком оторвался от ее красиво очерченных ноздрей и улетел в темнеющий высокий потолок.

Макар судорожно глотнул воздуха.

– Да что же это делается-то?!

– Не суетитесь, Макар Тимофеевич! Вы слишком далеки и поверхностны от того, чтобы судить о соответствиях. Закройте рот и помолчите. Если вы не будете суетиться, то я готова вам показать маленький фокус.

Она встала из кресла и прошла к крестам.

– Владимир Иванович, мне удобнее в подобных темах вести разговор именно с вами. Приходилось ли вам применять к своим сельским рабыням или рабам технику «отложенного оргазма»? Слышали ли вы о подобном?

– Безусловно, – обронил Владимир, слегка усмехнувшись.

– Ну, тогда мне не стоит тратить силы на какие бы то ни было разъяснения. Думаю, что и Родион Николаевич понимает, о чем, примерно, идет речь.

Травин кивнул, глядя на Клариссу расширенными зрачками.

– Славно! А нашему нижегородскому другу вы и сами все объясните, только чуть позже, – она повернулась к Макару. – Ты все понял, кудрявый купидон? А теперь смотри, о чем идет речь.

Быстрой походкой она подошла к первому привязанному мужчине и сняла с него кляп. Тот немного застонал.

– Теперь я разрешаю тебе кончить. Кончай, мой белокурый ангел…

После этого ее проворные ручки отцепили прищепки с сосков и хитроумное приспособление с пениса. Она нагнулась к паху блондина, сделала несколько характерных движений рукой, и вслед за этой короткой манипуляцией раздался хриплый стон. Но этот стон не был похож на стон боли или физической муки. Это был иной стон. Торчащий пенис исторг из себя целый поток горячего семени. Всем показалось, что длилось сие действо слишком долго, гораздо дольше обычного. После этого тело мужчины содрогнулось в сильной судороге и обмякло. Казалось, что он тут же отключился, ибо белокурая голова с длинными и чуть влажными от пота волосами, повисла, как у мертвого.

– Хорошо, мой мальчик. Надеюсь, что тебе было хорошо. Я знаю, что ты этого ждал более трех часов. И вот… Наслаждайся, искусный скрипач. Теперь тебе есть, что вспомнить. Надеюсь, что и музыка твоя от этого станет только лучше. Ибо твой дух познал единение муки и наслаждения. Самого высокого наслаждения!

Затем она подошла к брюнету.

– О ты, прекрасный трубач. Труби во всю свою глотку, труби клич победы…

Она сняла с него кляп и долгим поцелуем поцеловала чувственный рот темноволосого мужчины. Она прижалась к нему всем гибким телом и, спустив тоненькую бретельку с полного плеча, оголила грудь.

– Прежде чем ты получишь свое, поцелуй меня в горячие соски… Почувствуй их.

И словно младенец за материнской грудью, брюнет потянулся к прелестям Клариссы. Он целовал ее нежную грудь и плакал от вожделения и муки. Она склонилась ниже и освободила его горячий пенис. Достаточно было нескольких легких касаний-поглаживаний надутой головки, как славная дубинка взорвалась, подобно раскаленному вулкану – выбросив из жерла поток огненной лавы. А сам трубач прокричал что-то нечленораздельное: из его рта вырывались какие-то гортанные крики, похожие на крики горцев.

– Я люблю вас, люблю! – это была первая понятная фраза. Он прокричал ее так, словно выплюнул что-то инородное и лишился чувств.

Тоже самое Клара проделала и с рыжим музыкантом. Он был виолончелистом. В отличие от первых двух, рыжий музыкант после сильной разрядки принялся плакать, упрашивая Клару дать поцеловать ее ноги. После недолгой, но довольно бурной истерики, он тоже отключился, как и его товарищи.

Играющей и томной походкой, с торчащими в разные стороны матовыми грудями – она не позаботилась о том, чтобы спрятать их назад в декольте, а наоборот, выставила сие великолепие наружу – Кларисса Феофановна добралась и до третьего, полного и немолодого музыканта.

– Ну, а ты как, рыжебородый, насиделся на моем страпоне?

– О да, божественная, – выдохнул музыкант.

– Отлично, давай-ка я тебя еще им немножечко помассирую, а твоего коня стреножу губами.

Она наклонилась к его паху и быстро задвигала руками и головой. По сладострастному, почти звериному стону четвертого мужчины, стало понятно, что тот получил желаемое.

Кларисса выпрямилась и утерла губы. Она стояла перед нашими героями, сверкая обнаженной грудью, растрепанная, пьяная и прекрасная. Подол ее лимонного платья, был задран кверху и подогнут так, что обнажился край полной и стройной ножки, облаченной в кремовый чулок с кружевной подвязкой.

– Ну, и как вам сей спектакль? И где тут жертвы, Макар Тимофеевич? Я нарочно поясню для вас, неискушенный мой купец небесной гильдии, – издеваясь, обратилась она к Макару. – Вся штука в том, что я ласкала этих мужчин еще до вашего прихода. Долго ласкала. А после я заставила их немножечко помучиться в ожидании финала… Но я уверяю, это была изысканная мука, где кинжал боли сливается с клинком наслаждения… Не скрою, я поставила небольшой эксперимент. Обычно я откладываю оргазм на несколько минут, максимум час… А тут… Хвала небесам! Они выдержали более трех часов.

– Мучительница, коварная! – выдохнул Макар – Три часа!

– А ну, так надо было меньше трапезничать, дорогой мой, – хихикнула она. – Я же не могла бросить моих гостей.

– Ты думаешь, тебе все это сойдет с рук?

– Ха! А что ты мне можешь сделать?

– А это ты сейчас увидишь!

Макар надвигался на Клариссу, а та лишь лукаво улыбалась, приподняв тонкую бровь.

– Интригует…

– Сейчас я так тебя заинтригую, что ты не сможешь ходить… Ведьма!

– Ну, ну… – виляющей походкой Клара двинулась в сторону юфтевого кресла и с наслаждением плюхнулась в его просторное лоно. – Я что-то утомилась, – она кротко и обольстительно глянула на Владимира. Тонкий палец скользнул по торчащему соску, а после она его облизала. – Владимир Иванович, угомоните своего румяного торговца. А не то я вмиг его угомоню, – прозвучал ее томный голосок.

– Где это видано, чтобы бабу так распустили! – не унимался Булкин. – Бесстыдница! Оголилась вся…

– Макар Тимофеевич, зачем вы так-с? – встрял Травин.

– И ты туда же? Спустить ей все? Ну, уж нет!

На милое лицо Клариссы Феофановны опустилась темная туча. Пухлые губы скривились в презрительной и хищной усмешке.

Откуда-то с нижней полки столика, ловко изогнувшись, она выхватила маленький черный пуффер и наставила его на Булкина.

– Остынь, купидон! Сейчас ты поднимешься по лестнице и покинешь мой дом. И кстати, ты совсем не в моем вкусе! Проваливай, мужлан неотесанный!

Владимир и Родион остолбенели, удивленные подобным поворотом. Но Макар оказался ловчее. Он кинулся на Клару, раздался выстрел, но пуля просвистела в другой конец подвала. Выстрел потревожил нескольких летучих мышей. С писком и клекотом они влетели на середину комнаты и, покружив, взметнулись в темный и влажный мрак каменного потолка. Завязалась легкая потасовка. Клара визжала, кусалась и ругалась матом, но Макар оказался сильнее. Пуффер был отброшен далеко в сторону, а хозяйка дома связана по рукам и ногам. Макар воспользовался веревкой, висящей на стене, возле одной из пыточных дыб. Пригодился и один из резиновых кляпов.

– Вот, полежи-ка и ты, красотка, в тишине. Я, конечно, извиняюсь, что причинил вам некоторые неудобства. А только, что же с меня взять? Вашим графским этикетам не обучен-с. Не та среда, так сказать. Но зато вдую я тебя славно. За весь купеческий род вдую. Обожди немного. Я только пленников твоих отпущу. Небось замаялись мусье из оркестра на твоих хитроумных дыбах висеть.

Клара, крепко связанная по рукам и ногам, извивалась змеей и напрягала все части роскошного тела, но не могла освободиться от пут, наложенных Макаром. Растрепанная, с горящими от ненависти глазами и пунцовым лицом, сверкающая обнаженной матовой грудью с темными ореолами торчащих сосков, она лишь хрипела сквозь заткнутый кляпом рот.

Макар по очереди освободил всех четверых музыкантов, ножом перерезав веревки.

– А ну, мужики, бегите-ка отседа. И контрабас не забудьте.

Те, молча, не говоря ни слова, побежали вверх по винтовой лестнице. И как только захлопнулась дверь за последним из них, Макар, злорадно посмеиваясь, подошел ко связанной Клариссе.

– Ну что, птичка? Каково оно, биться в силках? Я гляжу, у тебя плетки разные имеются, и хрены лаженные… Как насчет того, чтобы всем этим воспользоваться?

Клара билась от немой злобы, метая мысленные проклятия в адрес румяного купчишки.

– Ладно, не бойся, мы с тобой по старинке разделаемся. Ублажим так, что отобьем всю охоту над мужиками изгаляться. Не знаю, как мои товарищи, но я мужик молодой, крепкий, как ты не раз замечала – духу мужицкого, а потому упреждаю, что мне одной ходки на тебя маловато будет. Я раз пять к тебе подойду…

А далее, мои дорогие читатели, произошло именно то, что и обещал горячий Макар. С Клариссы Феофановны сняли ее роскошное лимонное платье, тугой корсет и все нижние юбки. Из одежды на ней оставили лишь одни кремовые чулочки и бархатные туфельки. Затем ее положили на деревянный стол, согнули и притянули веревками ноги, для удобства использования… Самое пикантное, что Владимир Махнев и Родион Травин не возразили ни слова в адрес коварного Булкина…

Спустя пару часов Владимир и Макар сидели на тихой террасе уютного домика Печенкиных и курили сигары. Длинный день сменился яркой, по южному влажной, ароматной и звездной ночью. Прямо над домом, огромным сырным кругом, висела спелая луна.

– Смотри-ка, как светит окаянное светило! Зело светло, даже свечей не надо зажигать, – дивился Макар. – Хорошо-то как! Птички поют.

Он сидел в широком кресле, вытянув длинные ноги, и пускал колечками дым из открытого рта.

– Да, у хозяина дивные ночи… Травин все еще в подвале? Вытяни его оттуда – замучил он бедную Клару.

– И не говори… Не знал я, что наш учитель еще тот… ходок, – Макар беззлобно рассмеялся. – Нет, а ты видал, как она кончала? Красивая, сильная баба! Не вдувал ей кисляй, как надобно, ни разу. Точно говорю…

– Знаток… – лениво отозвался Владимир. Ему смертельно хотелось спать.

За террасой раздался какой-то шорох.

– Кто там?

Из кустов робко вышли четверо мужчин. Двое были одеты в рваные и потрепанные фраки, один был гол по пояс и в одних подштанниках, а четвертый и вовсе облачен в цветастый халат Клары.

– А вы как здесь? Почему не сбежали? Я же отпустил вас.

– Нам, господин Булкин, собственно идти-то некуда. В лесу страшно: сатиры, лешие ходят, лихие люди разные.

– Убьют нас, – добавил второй музыкант. – Или снасильничают еще хуже, чем здесь.

– А здесь вам сладко что ли пришлось?

Музыканты топтались и молчали в ответ.

– Нет, Володя, ты погляди на них!

– Клара не всегда нас мучила… Она добрая.

– Она нас мороженным и взбитыми сливками кормила, – стесняясь, дополнил блондин.

– И ласковая она, и красивая.

– А я люблю ее, – буркнул полный контрабасист.

– Эвона как…

– Макарушка, не мучай ты наших господ, музыкантов. Пускай сами решают, где им жить, – рассудил Владимир. – Идите, господа, в дом, а то простудитесь. Вот вам ключ. Отоприте, пожалуйста, Осипа Аполлоновича. А потом сделайте милость: спуститесь в подвал и отвяжите свою ненаглядную хозяйку. А нам пора и честь знать. Загостились мы у вас. Макар, кликни там Травина. Скажи, что уходим мы.

Через четверть часа наша доблестная троица покинула ворота усадьбы Печенкиных. Они шли по дороге, освещаемой луной, и тихо разговаривали меж собой.

– Ты куда, Володя?

– Я спать…

– Я тоже сильно устал…

– Да, господа, вот мы сегодня погуляли.

– Интересно, а где же наша Екатерина Дмитриевна? – вспомнил Владимир. – Что с ней?

А что происходило с Екатериной Дмитриевной и многое-многое другое, вы, дорогие мои, узнаете лишь в следующий раз, ибо

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ!

Сноски

1

Meine liebe – моя любовь (нем.)

2

Штризель – (австро-нем. Striezet) кондитерское изделие, приготавливаемое из куличного сдобного дрожжевого теста с изюмом и пряностями.

3

Шпанская мушка – известный афродизиак. Средство для возбуждения либидо.

4

Целибат – обет безбрачия, как правило, принятый по религиозным соображениям.

5

Конфессионал (исповедальня) – в римско-католической церкви и некоторых англиканских церквях, место (кабинка) отведенное для исповеди.

6

Из всех зол выбери наименьшее (латынь).

7

Либертин – последователь философского течения либертинажа. Так называли в 17 – 18 веках сторонников свободной, гедонистической морали. Заметным идеологом либертинажа был маркиз де Сад. (Примеч. автора)

8

Festina lente – крылатое латинское выражение, означающее: «поспешай медленно».

9

Мариус, ты слышал стук? (франц.)

10

Нет, не слышал. (франц.)

11

Почему залаяла собака? (франц.)

12

Я не знаю. Надо пойти, посмотреть, Франсуаза. (франц.)

13

Собака взбесилась? (франц.)

14

Нет, я не думаю. (франц.)

15

Господа, помогите, пожалуйста. (франц.)

16

Assez – довольно (франц.)

17

Австерия – трактир, гостиница.

18

Ксандрейка – это бумажная ткань с цветными полосками; крашеная пестрядь, иначе – александрийка.

19

Казинет – это плотная бумажная или полушерстяная ткань для верхней одежды.

20

Суровский товар – это шелковые, бумажные и легкие шерстяные ткани.

21

Единорог – (здесь) старинное русское гладкоствольное артиллерийское орудие-гаубица.

22

Брандскугель – зажигательный снаряд гладкоствольной артиллерии, представлявший собой пустотелое ядро с отверстиями (скважинами), начиненное зажигательным составом.

23

Вольтижер – французский пехотинец времен Наполеоновских войн.

24

Грибоваль (Jean-Baptiste Vaquette de Gribeauval) – французский артиллерийский офицер, который разработал многочисленные усовершенствования различных отраслей артиллерийского дела.

25

Здесь имеется в виду значимость военных реформ графа Алексея Андреевича Аракчеева, накануне войны 1812 года. (Примеч. автора)

26

Ки́вер – весьма распространённый военный головной убор, существовавший в русской армии с 1803 по 1846 г., а в конно-гренадерских подразделениях и до Первой мировой войны. Эти головные уборы были высокие, тяжёлые и весьма неудобные, зато берегли голову всадника от непрямого сабельного удара.

27

Лондон (здесь) (1781 – приблизительно 1898) – известный в Санкт-Петербурге трактир и гостиница на углу Невского и Адмиралтейского проспектов. (Примеч. автора)

28

Лоншан – крупнейший французский ипподром, созданный в 1837 г. (Примеч. автора).

29

Ливенка – однорядная гармоника.

30

Малин – тоже, что и кружево, производимое в Мехелене. Тонкий и прозрачный узор. Это один из самых известных видов фламандских кружев. (Примеч. автора)

31

Боскет – (фр. bosquet, от итал. boschetto – лесок, рощица) – элемент ландшафтного дизайна, участок парка или посаженная в декоративных целях густая группа деревьев или кустарников, которые благодаря декоративной стрижке образуют сплошные зелёные стены в виде шпалер, геометрические объёмы, иногда имитирующие архитектуру с арками и башенками и т. п.

32

Ерофеич – старинная русская водка. Русское традиционное название спиртовых настоек на травах и пряностях (без добавления сахара). Произошло, по преданию, от имени цирюльника Ерофеича, вылечившего в 1767-1768 гг. графа Алексея Орлова от тяжелого желудочного заболевания подобными настойками и получившего право производить их на продажу. (Примеч. автора).

33

Герцогинюшка – petite duchesse, или еще «хлеб для герцогини», пирожные. То же самое, что эклер. Так называли эклеры до середины 19 века. (Примеч. автора).

34

Мильфей – от французского mille feuille, «тысяча лепестков». Кондитерское изделие, состоящее из слоев хрустящего пресного теста, смазанных взбитыми сливками и джемом.

35

Макарон – от французского macaron. Кондитерское изделие круглой формы из яичных белков, сахарной пудры, сахарного песка, молотого миндаля и пищевых красителей.

36

Petits fours (франц.) – птифуры. Это – ассорти из разного маленького печенья (или пирожных), которое чаще готовится из одинакового теста, но отличается оформлением и добавками.

37

Навы, навь – в славянской мифологии воплощение смерти. В старинных русских памятниках «навье» – мертвец.

38

Кастелян – смотритель укрепленного замка, общественного здания.

39

Вретище – рубище, одежда из грубой, толстой ткани.

40

Повытчик – (устар.) – должностное лицо, ведающее делопроизводством в Приказе.

41

Охлупень (шелом, конек) – деталь крыши в традиционном русском жилище. Охлупень изготовлялся из целого бревна в виде буквы V в сечении; конец бревна зачастую вырубался в виде головы коня.

42

Буян – торговые амбары на пристани, а также сама пристань.

43

Ластовой – чиновник по сбору налогов с купеческих судов.

44

Казенка – это отдельная жилая рубка на речном судне, используемая для надобностей команды.

45

Хамовный – ткацкий (Примеч. автора)

46

В пяле и мяле бывать – так говорили о бывалом, тертом человеке. Пяло(а) – чем растягивают сукно. Мяло – чем мнут лен, кожу.

47

Фабрить – натирать, красить фаброй усы. Фабра – косметический состав для окраски в черный цвет бороды и усов, а также для придания усам определенной формы.

48

Куверт – полный набор столовых приборов.

49

Папильон – здесь: легкомысленный, несерьезный человек. От французкого papillon и от латинского papilio, что в переводе означает: бабочка.

50

Хизнуть – хиреть, худеть, становиться слабым и болезненным.

51

Бутарь – низший полицейский чин.

52

Принц Пётр Георгиевич Ольденбургский (1812-1881) Его Императорское Высочество (1845), российский военный и государственный деятель, член российского Императорского Дома, сенатор, член Государственного Совета и председатель департамента гражданских и духовных дел, главноуправляющий IV Отделением, почётный опекун и председатель Санкт-Петербургского Опекунского Совета, главный начальник женских учебных заведений ведомства императрицы Марии, попечитель Императорского Училища Правоведения Санкт-Петербургского Коммерческого Училища, Императорского Александровского лицея, почётный член различных ученых и благотворительных обществ. (Примеч. автора)

53

Принятый вначале 12-летний курс обучения (с шести лет) в XIX веке был заменен 6–8-летним (в разных учреждениях – по-разному), это значит, что девочки обучались с 10–12 до 16–18 лет. При этом нумерация классов шла в обратном порядке: VII класс был младшим, а I – выпускным. (Примеч. автора)

54

Важи – чемоданы из коровьей кожи. Чемодан, сундук, прикрепляемый на крыше кареты.

55

Рефектория – здесь имеется в виду институтская столовая.

56

Вакации – гулящая, праздная пора; в значении каникул или праздничных дней.

57

Рекреационная зала – место отдыха учениц. Здесь они обычно прогуливались во время перерывов между уроками.

58

Objet! – объект (в данном контексте «предмет обожания) (франц.)

59

Это невозможно (франц.)

60

Ферлакур – с французского: волокита, ловелас.

61

Аристарх – строгий критик, ученый педант. Слово произошло от от имени жившего во II в. до н. э. греческого ученого Аристарха, грамматика и критика; известен критическим разбором «Илиады» и «Одиссеи» Гомера.

62

Зоил – придирчивый, злой критик, постоянный хулитель. Слово произошло от имени древнегреческого ритора и критика Зоила, жившего в 4-3 веках до н. э.

63

Подобная надпись красовалась на вратах школы Эпикура. «Эпикуреец» – так чаще всего называют человека, ищущего наслаждений, человека чувственного и даже более – явно распутного. (Примеч. автора.)

64

Гедонизм – этическое учение, согласно которому удовольствие является высшим благом и целью жизни.

65

Fellatio и irrumatio – разновидности техники минета.

66

Кадеберизы – так на Востоке называли людей, чьей единственной обязанностью и профессией являлась дефлорация девушек перед вступлением в брак. Лишение девственности считалось очень ответственным и опасным делом.

67

Федор Иванович Буслаев (1818-1897) – русский языковед, фольклорист, историк литературы и искусства. Основатель лингвистической русистики. (Примеч. автора)

68

Петр Алексеевич Лавровский (1827-1886) – известный филолог-славист, профессор Харьковского университета и ректор Варшавского. (Примеч. автора)

69

Диатриба – речь устная или письменная, носящая резкий обличительный характер. От греч. diatribe, от diatribo раздавить, разрушить.

70

l'éducation des bonnes manières – воспитание хороших манер (франц.)

71

Тырса – смесь песка и опилок, которой в старину в цирке устилался манеж. (Примеч. автора).

72

Колыбель Иуды – орудие пыток. По преданию, изобретение принадлежит палачу Ипполиту Марсили. В свое время это орудие пытки посчитали лояльным – кости оно не ломало, связки не рвало. Сначала грешника поднимали на веревке, а потом усаживали в голом виде на Колыбель, причем вершина треугольника вставлялась в анус, либо вагину. Боль была настолько невыносимой, что грешник терял сознание.

73

Ищерь – горячие угли, старорусское слово. (Примеч. автора)

74

Хаммам – турецкая баня.

75

S'il vous plaît – пожалуйста (франц.)

76

Бутондамуры – прыщи на лицах молодых людей. От французского «Bouton (d’amour)», что в переводе означает – бутон, прыщ (любви). (Примеч. автора)

77

Мовешка – шалуний, строптивиц или просто нерадивых учениц называли «мовешками», от слова mauvaise (примеч. автора)

78

Honte à vous, mademoiselle! – Как вам, не стыдно? (франц.)

79

Détestable – противны, ужасны, несносны (франц.)

80

Vulgaire – вульгарный, пошлый (франц.)

81

Не опаздывайте. (франц.)

82

Парфетка – от французскго «parfaite» – безупречная. Так обычно называли лучших учениц, отличающихся безукоризненным поведением, манерами и отличной учебой.

83

По окончании института шесть лучших выпускниц получали «шифр» – золотой вензель в виде инициала императрицы Екатерины II, который носили на белом банте с золотыми полосками.

84

Нет, спасибо. К сожалению, я не могу. Я не танцую. (франц.)

85

Divine – божественная (франц.)

86

Поторопитесь! (франц.)

87

Mauvaise – дурная. (франц).

88

Bonne nuit – доброй ночи. (франц.)

89

S'il vous plait – пожалуйста (франц.)

90

De rien – не стоит благодарностей (франц.)

91

Заушить – позорить, порочить (Примеч. автора)

92

Mon amour – моя любовь (франц.)

93

Куфа – бочка, чан. От немецкого Kufe, что в переводе означает – бочка.

94

Beauté – красавица (франц.)

95

Изветчик – доносчик, клеветник. (устар.)

96

C'est impossible – это невозможно (франц.)

97

Mon ange – мой ангел (франц.)

98

Штуцер – нарезное охотничье ружье крупного калибра. (примеч. автора)

99

Soyez comme chez vous – чувствуйте себя как дома. (франц.)

100

Merci beaucoup. Vous etes tres gentil – Спасибо большое. Вы очень добры. (франц.)

101

Galaaudienz – торжественный прием (немец.)

102

Si cela ne vous fait rien. – сделайте одолжение (франц.)

103

Je ne vais pas vous deranger? – Я вам не помешаю? (франц.)

104

Ca va, je vous en prie – Ничего, пожалуйста. (франц.)

105

Je suis content de vous revoir – Рад вас видеть. (франц.)

106

Qu’il fait beau – Какой чудесный день! (франц.)

107

Il y aura du soleil demain – Завтра тоже будет солнечно.

108

J’aime bien votre nouvelle coiffure – Мне нравится ваша новая прическа.

109

Tres gentil de votre part. Pourquoi – Это очень любезно с вашей стороны. Но зачем? (франц.)

110

Vous habillez avec le gout magnifique – У вас великолепный вкус в одежде (франц.)

111

Que tu es jolie jeune fille – какая вы очаровательная девушка.

112

Quelle surprise – вот сюрприз! (франц.)

113

Calme-toi, tout sera bien – Успокойся, все будет в порядке (франц.)

114

Карсельская лампа – это старинная лампа с насосом, нагнетавшим с помощью часового механизма масло из резервуара к светильне. (Примеч. автора)

115

Merci beaucoup – спасибо большое (франц.)

116

Je vous en prie, mon Seigneur! – пожалуйста, мой господин. (франц)

117

Гинекей – это женская половина в древнегреческом доме. В Элладе носительницами дионисовского избытка сил были преимущественно женщины – выключенные из широкой жизни, проводившие время в мрачных своих гинекеях.

118

Робронд – старинное женское платье с широкой юбкой на каркасе в виде обруча.

119

Tu me donne des nausees – Как меня от тебя тошнит! (франц.)

120

Жуир – от французского глагола jouir. Означает – весельчак, кутила, праздно живущий человек.

121

Mon Dieu, quelle horreur – О боже, какой кошмар! (франц.)

122

Ne faites pas attention a ce qu’il a dit – Не обращай внимания на то, что он сказал. (франц.)

123

Il faut pas vous enerver – Не надо нервничать (франц.)

124

Шамуа – светлый рыже-коричневый от французского chameau – верблюд.

Content

Лана Ланитова
Блуждание во снах

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Сноски