Станислав Петрович Федотов

Амур. Лицом к лицу. Выше неба не будешь. Книга третья

Как ни поднимайся вверх, а выше неба не будешь.

Китайская пословица

1

Генерал от артиллерии, генерал-адъютант свиты Его Императорского Величества и туркестанский генерал-губернатор Павел Иванович Мищенко, уйдя в отставку «по состоянию здоровья», занимался для души садоводством и пчеловодством. У себя на родине, в Темир-Хан-Шуре, стольном городе Дагестанской области, имея полтора гектара каменистой земли, он разбил хороший фруктовый сад с цветником, нанял толкового садовника и ежедневно наслаждался возможностью, буквально сойдя со ступенек своего скромного, на восемь комнат, одноэтажного дома, вступать в благоухающий мир тишины и спокойствия. Правда при этом всегда был одет в серую суконную на ватной подкладке бекешу с генеральскими погонами, на седой голове – офицерская фуражка с лакированным козырьком, на кожаном ремне, опоясывающем стройную не по годам фигуру, наградной георгиевский кинжал, а на груди – крест ордена Святого Георгия 4-й степени, полученный за Китайский поход 1900 года. У Павла Ивановича было ещё десять орденов, от Святого Станислава до Александра Невского, разных степеней, однако к Георгиевскому он относился с непоказным уважением. Жена однажды попеняла ему, что он год как в отставке, мог бы уже облачаться в гражданское платье. Павел Иванович грозно глянул на супругу, однако ответил в своей обычной мягкой манере:

– Дорогая, я же с младых ногтей связан с армией, она – кровь и плоть моя! Куда ж я без неё?

Говоря «с младых ногтей», он имел в виду, что даже в гимназии учился не простой, а в Первой московской военной, потом в Павловском училище и Офицерской артиллерийской школе, и служить начинал с прапорщика в артиллерийской бригаде. Потому и дослужился в результате до генерала от артиллерии. А в отставке оказался не из-за болезни и усталости от армейской службы (какая там усталость, когда имя генерала Мищенко гремело на фронтах не только русско-японской, но и мировой войны, когда его корпус покрыл себя неувядаемой славой в Брусиловском прорыве, когда солдаты и офицеры готовы были идти за ним в огонь и воду!) – наоборот, он получил предложение возглавить армию, однако исходило оно уже после отречения государя императора от комиссара Временного правительства, и Павел Иванович, слывший в армии прямым и смелым человеком, соответственно и ответил:

– Генерал-адъютанту государя неуместно служить прохиндеям, как бы они себя ни называли.

После чего был уволен из армии «по болезни» правда с сохранением мундира и пенсии и уехал в родную Темир-Хан-Шуру.

В городе о нём знали, при встрече относились с подчёркнутым уважением и русские, и коренные кавказцы. Супруги Мищенко регулярно посещали Андреевский военный собор и городской театр, иногда – правда очень редко – принимали приглашения на званые обеды: Павел Иванович не любил публичности и предпочитал большую часть времени проводить на пасеке или в саду. Там ему лучше дышалось и думалось.

А думалось генералу о многом, главным образом о времени и событиях, давно ушедших. Мысленно он проходил маршрутами своих летучих отрядов во время Китайского похода и войны с японцами, сокрушался об ошибках и потерях, благодарно вспоминал боевых товарищей, но главное – очень часто как бы поверх этих размышлений всплывал то расплывчато-размытой, то резко-контрастной фотографией незабываемый образ женщины, верной спутницы и страстной любовницы – казачки Марьяны! Его по-прежнему терзало чувство вины из-за невыполненного обещания вернуться за ней и ранеными, оставленными в Яньтае по пути на Инкоу: они бы тормозили движение отряда, а требовалось как можно быстрее захватить этот порт, через который японцы доставляли войска на Ляодунский полуостров. Правда и без них операция не удалась, японцев словно кто-то предупредил, и они успели подготовить оборону, но в круговерти непрерывных сражений при отступлении, вплоть до «котла» у деревушки с непроизносимым названием, что-то вроде Синепупинска (на самом-то деле Синюпунченза, но Павел Иванович нарочно выворачивал китайское название на русский лад – будто мстил по-малому за крупную неудачу), когда удалось вырваться лишь ценой многих безвозвратных потерь, он, честно говоря, отметал всё, мешающее решению сиюминутных задач. А после готов был провалиться сквозь землю, услышав разговор своих ближайших соратников полковника Баратова и подполковника Деникина. Они обсуждали ранение командира: пуля, попавшая в бедро, на два дня вышибла генерала из седла.

– Была бы Марьяна, – говорил Деникин, – она бы живо поставила Павла Ивановича на ноги.

– Была бы Марьяна, – отвечал Баратов, – мы бы выполнили задачу гораздо успешней. Что ни говори, а она была нашим талисманом.

Сердце генерала резануло это слово – «была». Он вдруг осознал, что потерял навсегда женщину, которую, казалось, сам Господь Бог создал для него. Она и только она была его радостью, счастьем, звездой путеводной…

Была!!! Страшное своей безысходностью, смертоносное слово!

Он равнодушно воспринял объявление его национальным героем, награждение орденом Святой Анны 1-й степени с мечами, присвоение звания генерал-лейтенанта и даже включение в свиту Его Императорского Величества. Ему казалось: всё теперь не имеет смысла. Он продолжал воевать, отличился в ряде операций, после окончания сражений получил несколько иностранных наград и перевод командиром 2-го Кавказского армейского корпуса, но продолжал не жить, а существовать, вплоть до того момента, когда на харбинской улице встретил Марьяну. Ему тогда показалось, что сердце ухнуло в пятки, но тут же вернулось и застучало в несколько раз быстрей.

Жива!!! Господи, слава Тебе, она – жива!!!

Да, она отказалась ехать с ним на Кавказ, но подарила ему потрясающую ночь, воспоминания о которой до сих пор вскипают в его крови. И он бесконечно благодарен ей за этот подарок. И ещё, наверное, самое важное: каким-то шестым, седьмым, десятым чувством он ощутил, что передал ей тогда самую сокровенную часть своей оставшейся жизни, а все последующие годы сознавал, что она, эта часть, переживёт его собственную, оставшуюся где-то на дне души.

Жена, к которой он вернулся из Маньчжурии, делала вид, что не замечает изменений в его настрое, а, впрочем, вряд ли человек, практически десяток лет не выходивший из боя, мог оставаться прежним. Она знала, за кого шла замуж: до венчания Павел Иванович участвовал в Хивинском походе, затем в очередной русско-турецкой войне и Ахал-Текинской экспедиции и так далее, и так далее. Удивительно, что вообще выбрал время для женитьбы. Он не мог долго быть в бездействии, товарищи говорили, что пушкинские строки «Есть упоение в бою…» – это о Мищенко. Узнав, что создаётся Охранная стража строящейся Восточно-Китайской железной дороги, он немедленно добился перевода в Маньчжурию, где стал командиром стражи южной ветки КВЖД и позже испытал на себе все перипетии борьбы с повстанцами-ихэтуанями.

Жена в Китай не поехала, предпочтя заниматься семьёй и домашним хозяйством в Темир-Хан-Шуре. Павел Иванович не настаивал: слишком уж несовместны были военные и семейные заботы. Теперь же они остались вдвоём: дети выросли и покинули родительский дом, кухарка и уборщица были приходящими, садовник вообще появлялся от случая к случаю, по особому приглашению, так что супруги занимались каждый своим делом – Агния Александровна увлеклась вышивками, Павел Иванович пчеловодством (даже выписывал специальные журналы), встречались они в течение дня только за обеденным столом, но вечерами читали вслух сочинения Фенимора Купера и Томаса Майн Рида. Книжные приключения заменили генералу его прошлые, настоящие, но не могли отвлечь от мыслей.

Интересно устроена жизнь, размышлял он. В начале её человек совершает поступки, мало задумываясь об их последствиях, нередко изумляясь нежданно неприятным результатам. И лишь потом, по достижении определённого возраста, начинает анализировать свои и чужие действия, связь между ними и пытаться предугадать их финал. Вот взять его и Марьяну. При всех его восторгах, преклонении перед её телесной и душевной красотой, он, если по-настоящему честно, ни разу не посчитал их связь проявлением Судьбы. Именно так – Судьбы, с большой буквы! Да, восхитительный роман, радость любовного сумасшествия, но… без даже мимолётного взгляда в будущее – ни в своё, ни, тем более, в её будущее! Он столько времени был с ней лицом к лицу и не понимал отпущенного счастья. И только последняя встреча в Харбине открыла ему глаза на предопределённость их сближения, но было уже невозможно что-то изменить.

Воспоминания о Марьяне иногда согревали, иногда сжимали сердце тоской, но Павел Иванович не был бы русским генералом, если бы не думал о судьбе Отечества. И судьба Родины в мыслях странным образом переплеталась с его личной, однако не в том смысле, что он всю сознательную жизнь служил Отчизне, не в том, что в течение событий последних двадцати лет прослеживается схожесть. А именно: гениальный министр Сергей Юльевич Витте выдвинул идею Китайско-Восточной железной дороги, предполагая, что она послужит замыслам императора Николая Александровича развивать Дальний Восток, но ни он, ни другие, кто, имея в виду свои планы, поддержал его, не подумали, к чему это приведёт. А привело это сначала к восстанию ихэтуаней, затем к русско-японской войне с оглушительным провалом Российской империи, к революции в Китае и, наконец к революции и гражданской войне в самой России. Разве Витте рассчитывал на такой результат? Правда, осталась прекрасная железная дорога, построенная талантливыми русскими инженерами, которая – увы! – к развитию русского Дальнего Востока не имеет теперь никакого отношения. Мы говорим: пути Господни неисповедимы, – заключил Павел Иванович, – а китайцы говорят: дорога в тысячу ли начинается с первого шага. Мы уповаем на Бога и проигрываем, а китайцы неторопливо идут вперёд.

2

В начале мая в усадьбе Мищенко неожиданно объявился Николай Николаевич Баратов, бывший на русско-японской начальником его штаба. Генерал, кавалер многих орденов, сейчас он был в цивильном костюме.

– Откуда вы и куда теперь, старый товарищ, да ещё в таком виде? – поинтересовался Павел Иванович, когда они остались вдвоём за столом под тенистой купой любимой Мищенко буйной персидской сирени. Генерал сам пытался заниматься селекцией и надеялся вывести новый сорт, которому уже придумал название – разумеется, «Марьянка».

Жужжали пчёлы, распевали свои песенки какие-то птицы. Был уже выпит графинчик ароматной виноградной водки, так называемой «кизлярки», съедены жареные фазаны под гранатовым соусом, жена Павла Ивановича, Агния Александровна, подала чай с мёдом собственной пасеки и удалилась, дабы не мешать воинам вспоминать минувшие дни. Но они, наоборот, заговорили о сегодняшнем, насущном: о кипящем революционными страстями Кавказе, о противоборстве «красных» и «белых» – этой жестокой и беспощадной войне.

В Темир-Хан-Шуре, кстати, уже две недели, как утвердилась власть «красных», то бишь городского Совета рабочих и солдатских депутатов.

– Прошу меня извинить, дорогой Павел Иванович, но в каком виде вы меня ожидали увидеть? Вы конечно же слышали, что большевистская власть царских офицеров, не говоря уже о генералах, мягко говоря, не жалует. К вам «красные» ещё не являлись?

Павел Иванович помедлил с ответом, пригубив ложечку янтарной ароматной сладости и запив её мелкими глотками ароматного китайского чая. Баратов терпеливо ждал.

– Я газет не читаю, – ответил наконец хозяин, – да, по-моему, их тут и не печатают. Пользуюсь слухами, на востоке они точнее и оперативнее любых журналистов. Слышал о Добровольческой армии Лавра Георгиевича Корнилова, об её поражении от большевиков под Екатеринодаром и смерти славного генерала. Слух об избрании генерала Деникина новым верховным главнокомандующим меня тоже не миновал. – Павел Иванович горестно вздохнул и подкрутил седой ус. – Не могу сказать, что рад за Антона Ивановича: невелик почёт в гражданскую войну оказаться во главе одной из противоборствующих сторон. – Усмехнулся и снова отпил чаю. – К тому же забавно, Деникин отнюдь не высшего сословия, чуть ли не из крепостных крестьян, а командует дворянскими добровольцами. Парадокс! Впрочем, и Лавр Георгиевич тоже был не из дворян.

– Ну, в армии Деникина не только дворяне, – возразил Баратов. – Много разночинцев, казаков, мещан…

– Да-да, мещан, – Павел Иванович презрительно поморщился. – У большевиков тоже не одни рабочие и крестьяне. И дворяне есть. Даже их Ленин – из потомственных. Ну да бог с ними, разберутся. Но я в гражданской войне участвовать не хочу. Не хочу и не могу. Русские убивают русских из-за каких-то эфемерных идей – это противоестественно… это, наконец, отвратительно! – И без перехода добавил: – Простите за резкость, но вы не ответили на мой прямой вопрос.

– Помню, помню: вы всегда славились прямотой, как истинно русский человек. А я-то – из грузин, был Баратошвили, стал Баратов. Так сказать, мимикрировал под русского, как многие инородцы.

– Тут вы категорически не правы! В Российской империи никто никого и никогда не заставлял мимикрировать. Разве только евреи меняли имена и фамилии, однако они – статья особая. Им «линию оседлости» надо было преодолевать. Но…

– Да-да, не будем про евреев, однако отвечу на ваш прямой вопрос. Так вот, пробираюсь в Тифлис, на свою историческую родину. Спрóсите: зачем? Надеюсь, там принесу больше пользы Отечеству…

Николай Николаевич не успел закончить – в саду появилась крайне взволнованная Агния Александровна.

– Прошу простить, что прерываю, только что сообщили из совдепа: к нам направляется военный комиссар.

– Мне необходимо исчезнуть, – вскочил Баратов. – У вас есть другой выход?

– Да-да, идёмте, я покажу, – поспешно откликнулась хозяйка. – А тебе, Павел Иванович, следует надеть мундир с орденами.

– Боюсь, это лишь навредит, – заметил Баратов.

– Ну как же! – неуверенно возразила Агния Александровна. – Всё-таки заслуги…

Баратов исчез, а Мищенко последовал совету жены. Но совсем не потому, что привык ей доверять, – в другое время он лишь пожал бы плечами, однако сейчас должен был прийти военный комиссар, а военного, по его глубокому убеждению, и встречать следовало соответственно, то есть при полном параде. Правда его резануло слово «комиссар», он вспомнил представителя Временного правительства, тоже комиссара, которого в марте прошлого года послал куда подальше, но – что поделаешь?! – с волками жить… Поэтому вышел к незваному в офицерском белом кителе с погонами генерал-лейтенанта, при всех орденах, даже иностранные нацепил. Георгиевскую шашку с бриллиантами оставил на месте, в шкафчике за стеклом.

Комиссар оказался молодым человеком с приятным интеллигентным лицом. Впечатление портили кожаная тужурка и кобура маузера на ремне через плечо. Пожалуй, из гимназических учителей, из тех, кто преодолел «линию оседлости», подумал Мищенко и не стал прикладывать пальцы к фуражке, а лишь слегка наклонил голову здороваясь.

Незваный гость пришёл не один. Его сопровождали матрос в широченных клёшах, рваной тельняшке и бескозырке с надписью «Баку» и пара солдатиков в пропотевших гимнастёрках с винтовками без штыков; их лохматые белобрысые головы прикрывали выгоревшие фуражки без кокард.

– Военный комиссар Каргальский, – представился «красный» в кожанке.

– Чем обязан? – сухо поинтересовался Мищенко.

– Нам сообщили, что в вашем доме скрывается белогвардейский генерал Баратов, объявленный в розыск как представитель так называемой Добровольческой армии. Что вы можете сообщить по этому поводу?

– По этому поводу – ничего. С генералом Баратовым, моим сослуживцем в годы войны с японцами, в последнее время не имел чести общаться. Могу лишь сказать, что он блестящий русский боевой офицер.

– Русский! – усмехнулся комиссар. – Он же грузин.

– В пределах Российской империи все – русские. Даже евреи, – по-прежнему холодно ответствовал Павел Иванович. – Позволю себе заметить, я сам – из донских казаков. Малоросс, разумеется, русский. Вы что-то ещё хотите спросить?

– Советская власть отменила царские чины, звания и награды, – голос комиссара креп с каждым словом, – на основании чего мы конфискуем ваши ордена…

– И сыми погоны, сволочь! – вмешался матрос и схватил Мищенко за плечо. – К стенке захотел? Так мы тебе это обеспечим!

Он попытался сорвать погон, но Павел Иванович перехватил его запястье и так сжал, что матрос взвыл и весь перекосился.

Солдаты дружно хмыкнули и выставили винтовки, нацелив генералу в живот. Мищенко отпустил матроса, тот моментально выудил из штанины наган и взвёл курок. Неизвестно, что произошло бы дальше, но комиссар, видимо, слегка ошарашенный бесцеремонностью подчинённого, пришёл в себя:

– А ну прекратить! – крикнул он, дав петуха, и оттолкнул матроса от генерала. – Мы действуем по закону! А вам, генерал, советую подчиниться. Погоны надо снять.

– Я с десяти лет ношу погоны, – сказал Павел Иванович. – С ними и в гроб лягу. Честь имею!

Он чётко повернулся, поднялся по ступенькам крыльца и скрылся за дверью. Комиссар в недоумении переглянулся с подчинёнными, не зная, что делать, и тут раздался выстрел. Толкаясь, они ринулись в дом.

Генерал лежал на полу кабинета, на персидском ковре, возле застеклённого шкафчика. В левой руке, прижатой к груди, он держал Георгиевскую шашку, в правой был браунинг; из раны в виске на ковёр вытекала кровь.

– Ушёл, ссука! – сплюнул матрос.

– Паша-а-а!..

Растолкав солдат, в кабинет вбежала Агния Александровна. Секунду она смотрела на мужа, словно не веря своим глазам, и рухнула в беспамятстве рядом с трупом.

3

В детской проснулся и тоненько заплакал Никита. Елена метнулась туда и принялась успокаивать:

– Ну, чё с тобой, мой хороший? Опять чудо-юдо приснилось? Успокойся, это – всего лишь сон. Ты мне его расскажи, и он не сбудется, всё страшное там, во сне, и останется.

Никита, всхлипывая, рассказал…

Раньше он несколько раз видел, как какая-то женщина тонет в реке, он хочет ей помочь и не может, потому что нет силы двинуть ни рукой, ни ногой. Ему кажется, что эта женщина – его матушка, но она совсем не похожа на настоящую: у женщины волосы длинные, распущенные и чёрные, в то время как у матушки, у настоящей, – золотистые и заплетены в косу, обвитую вокруг головы. На берегу стоят люди, и никто не хочет спасать тонущую, а ему, Никите, говорят: «Спасай, это же мать твоя!»

Когда Елена рассказала про эти сны Павлу, тот аж побелел.

– Так почти что и было, – произнёс сквозь зубы. – Никитку-то спелёнутого из саней выбросило, я об нём думал, не об Марьяне… Ох, ты, Господи, вона как аукнулось!

Павел по-прежнему не молился и к Богу обращаться не желал ни при каких обстоятельствах, тем более что Дальневосточный краевой комитет советов, взявший на себя полноту власти на всём Дальнем Востоке, после разгрома мятежа атамана Гамова оценил участие в нём бочкарёвского отряда рабочих и его командира Черныха и назначил Павла комиссаром по безопасности участка Амурской железной дороги от Свободного до Благовещенска. Какие уж тут отношения с Всевышним, а вот надо же – невольно вспомнился, когда такая жуть сыну привиделась. (Черныхи считали Никиту своим сыном с самого его появления в их доме, да и Машутку с Федей, привезённых Еленой, тут же записали на себя. А как иначе-то?!)

И вот новый сон! Да не один! Поначалу снилось Никите, что тятя его рубится шашкой с какими-то зверями, те уворачиваются, а потом сворой набрасываются на него. И тятя почему-то весь седой и в орденах, но всё равно тятя, а у зверей морды почти человечьи. Никите жутко, страшно, однако он хочет тяте помочь, но не успевает: откуда-то наваливается темнота, и сон обрывается. А следом выплывает новый: будто бы они с тятей стоят рядом на краю пропасти, и тятя уже другой, совсем не седой, и оба они в форме военной, и Никитка уже совсем взрослый. Из пропасти тянет жутким холодом, и Никитка знает, что они сейчас туда упадут, а вокруг нет никого, кто бы помог удержаться…

Елена успокаивала сына, а сама обливалась холодным потом: ведь ежели в тех снах, что про мать, ему увиделось похожее на то, как было на самом деле, то что тогда означает первый сон?! Ясно, что Павлу, да навроде и самому Никитке, угрожает опасность, но – какая, с какой стороны? Про «красных» мародёров никто из посторонних не знает (Илька Паршин и Сяосун, конечно, вроде бы как посторонние, но они сами участники той расправы над «красными», так что не проговорятся), а больше со зверями и сравнить некого. Да и седой «тятя» с орденами – кто таков? Неужто отец-генерал?! Однако ж Никитка ни генералов, ни орденов не видал – ни в жизни, ни в книжках. И какая пропасть им с отцом уготована?!

Господи Боже, спаси и сохрани… спаси и сохрани!

Сын вроде бы успокоился, снова заснул, и Елена постаралась отвлечься – подумать о чём-нибудь другом. Хотя бы о новой службе Павла. После благовещенской бойни муж поначалу не хотел служить большевикам, но Сяосун ублатовал[1]. Елена даже подивилась: какими врагами они были прежде и какими пущай не друзьями, но товарищами стали. И ещё, как сильно изменился за семнадцать лет прежде вспыльчивый прямодушный китайчонок, заглядывавший в рот брату Ивану, – теперь это был расчётливый, не по годам умудрённый жизнью человек.

– Большевики пришли навсегда, – говорил он Павлу. – Да, они бывают жестоки, не боятся крови, но они взяли власть и дерутся за неё насмерть, а это заслуживает по меньшей мере уважения. Причём заметь: они её взяли не для себя лично, а для блага народа. По крайней мере, так говорит их вождь Ленин.

– Они убивали женщин и детей! Скажешь: для блага народа?!

– Скажу: это были бандиты и мародёры. С ними сейчас разбираются. Тот же Мухин возглавляет комиссию.

– Ну, ладно, взяли власть навсегда. И чё, думаешь, они властью не попользуются? – ехидно возражал Павел.

– Конечно, попользуются, – спокойно соглашался Сяосун. – Однако попользуются единицы, а блага достанутся всему народу. И что ты всё время твердишь «они», «они»? Ты же сам из большевиков! Сражался против Гамова, кровь проливал. И вот тебе предлагается место во власти, хорошее место, где ты можешь много пользы принести. Не себе лично, а власти народной. Что тебе не нравится? Декреты Далькрайкома?

– Декреты хорошие, – неохотно признал Павел. – Только на сердце как-то неуютно. Бесчурно[2] много супротивников и далеко не все из богатых.

– А ты как думал? Богачи всегда всё руками бедных делают. На чьей стороне беднота – у тех и победа. Но беднота – она же разная. Кто обманулся, потерял верную дорогу – тех следует вернуть на нужный путь, а кто упорствует – беспощадно ликвидировать! Работы будет много: время уж очень неспокойное. А ты бери меня в помощники – вместе-то легче будет.

Сяосун и сам не понял, как это у него вырвалось. Он мог бы поклясться, что ещё минуту назад лаже не думал о чём-то подобном, а тут – словно молния в голове блеснула – он вдруг увидел, но главное – осознал, какие открываются возможности для той цели, которую он поставил себе после разговора с Юань Шикаем.

Разговор со старым генералом случился после того, как Ван Сяосун, досрочный выпускник Цинхэйского училища Бэйянской армии, по рекомендации начальника училища был направлен в охрану нового премьер-министра, которым стал возвращённый из ссылки Юань Шикай. Служить охранником ему не хотелось, поэтому, когда цинское правительство призвало всех военных на защиту империи от восставших учанцев, он сразу подал рапорт о переводе в действующую армию. Как ни странно, его рапорт попал на стол премьера, а тот вызвал к себе молодого офицера.

Оказывается, генерал заметил и запомнил его в одну из своих инспекционных поездок по военным училищам, готовившим офицеров для армии нового образца.

Премьер был толст, одышлив и явно тщеславен: Сяосун так решил, видя, что генерал на гражданскую службу одевается, как на парад, – в мундир со всеми регалиями и орденами – и в рабочем кресле не сидит, а восседает. Тщеславные – люди недалёкого ума, подумал он, и приготовился к занудным поучениям, однако Юань Шикай решительно обманул его ожидания.

– Ради чего ты рвёшься на фронт? – устало спросил он. Голос был тихий, надорванный, как будто до того генерал целый день кричал на тупых подчинённых. Может, так оно и было.

Сяосун на секунду даже растерялся: до того странным показался такой вопрос из уст профессионального военного, прошедшего все армейские ступеньки снизу доверху. Но ответил прямо – как всегда, если не требовали раскрытия какого-либо секрета:

– Я давал присягу.

– Кому? Кому ты давал присягу?

– Императору.

– Императоры приходят и уходят. Остаётся великий Китай! Знаешь, почему наша империя называется Поднебесной? Потому что только китайцы получили право на вечное небо, остальные народы – варвары. Иногда они захватывают наши земли, но проходит их время, и они исчезают. Исчезли чжурчжэни, исчезли монголы, сейчас исчезают маньчжуры. А великий Китай продолжает жить! Благодаря нам и таким, как мы, как я и ты! Ради этого стоит жить и воевать!

…Павел вернул его к действительности:

– Так ты ж в Китай воротишься.

– Сначала научусь у вас, у русских, как надо власть брать и драться за неё. В России сейчас таких, как я, очень много. И не только китайцев. И чехи есть с австрийцами, и венгры с немцами. Все у русских учатся. Красной гвардии все нужны. Ты же знаешь: во Владивостоке интервенты высаживаются, японцы, англичане… Советы там отступили, создали Уссурийский фронт…

– Говорят: чехи против нас восстали. Сколько их эшелонов во Владик прошло, я со счёту сбился! За каким лешим их собирали, вооружали?! Слава богу, им атаман Семёнов в Чите дорогу перекрыл, а то бы и у нас их власть была.

Елена в их разговоры не вмешивалась, так, слушала краем уха – ей с детьми забот хватало. Машутка плохо к новой жизни привыкала, маму с папой звала, братика Кузю вспоминала, ну и плакала, конечно, надрывая тётке сердце. Елена и сама всех своих не могла забыть – деда Кузьму, отца с матерью, убитых красногвардейцами, брата Ивана с Кузей и беременной Настей, попавших в Китай. Но – что поделаешь?! – революция, война, а что дале будет – кто бы ведал!

В общем, принял Павел Черных службу новую, но выговорил себе в помощники Вана Сяосуна, благо товарищ Мухин, председатель Амурского областного исполкома, дал командиру отряда китайских добровольцев, сражавшихся против Гамова, весьма похвальную характеристику. Добавил свой голос и председатель ЦК профсоюза амурских железнодорожников Владимир Иванович Шимановский, который организовывал и посылал в Благовещенск на помощь большевикам отряд путейцев. Павлу как комиссару выделили на станции большую квартиру, в которой раньше жил с семьёй начальник службы тяги; две комнатушки, в которых прежде ютились Черныхи со своими родными и приёмными детьми, занял Илья Паршин с беременной женой, а комнатка Паршиных досталась Сяосуну. Его семья – беременная жена и сын – оставалась в Китае и, судя по всему, становиться советской не намеревалась.

Решением революционной власти все вроде бы остались довольны, однако Павла не покидала тревога: заезжавшие в Бочкарёвку крестьяне из окрестных сёл и деревень рассказывали о недовольстве казаков и сельчан действиями большевиков, которые начали бесцеремонно реквизировать у них «излишки продовольствия». В Приморье интервенты и противники советов – объединившиеся офицеры, назвавшие себя «белой гвардией» в противовес «красной», и часть уссурийского казачества под командой есаула Калмыкова – успешно теснили плохо организованные отряды красногвардейцев. Поэтому Далькрайком, обосновавшийся в Хабаровске, выпустил директиву о мобилизации рабочих и крестьян в новую Красную армию. Амурские большевики для её исполнения направили в сёла и станицы вооружённые отряды. Вначале добровольная, а затем кое-где добровольно-принудительная мобилизация, нередко сопровождавшаяся насильственным изъятием продовольствия для нужд рабочих и сельской бедноты, породила сопротивление. Где-то мобилизационный отряд разоружили и выгнали из села, где-то казаки сами взялись за оружие. Помня о том, что на правом берегу Амура скопились бежавшие от разгрома вполне боеспособные враги советской власти, готовые в любой момент вернуться и мстить, невольно задумаешься, как дальше жить. Особенно, когда отвечаешь за безопасность работы на огромном участке железной дороги, а людей под твоим началом раз-два и обчёлся. Невольно скажешь «спасибо» атаману забайкальских белоказаков, что не поладил с чехословаками и задержал движение их эшелонов во Владивосток. Впрочем, судя по последним сводкам, они и сами туда не спешат, берут власть в свои руки всюду, докуда они, эти руки, дотягиваются.

Через несколько дней после назначения Павла к нему приезжал председатель ЦК Союза амурских железнодорожников Шимановский. Инженер, выпускник Томского технологического института, интеллигент в каждом сказанном слове – куда до него бывшему казаку с образованием портового грузчика! – а вот нате вам, разговаривал с полным уважением. Советовал перевезти семью (шутка ли – пятеро детей!) в безопасное место – может, в Благовещенск, где легче было затеряться, или в глухую тайгу. В любом случае уехать из маленькой Бочкарёвки, в которой каждый человек на виду, и все всё про всех знают. Бодрости эти советы никому не добавили, а вот Сяосун, выговорив отдельную встречу с Шимановским, предложил себя в качестве секретного агента, чтобы вести постоянную разведку на обоих берегах Амура.

– Я не поклонник шпионажа, – морщась, сказал Владимир Иванович, – но не могу не признать его нужности и даже необходимости в нынешней политической и военной неразберихе. Интервенты вот-вот возьмут Хабаровск, у революционной власти пока что не хватает сил, и мне думается, что самой подходящей формой борьбы в сложившихся условиях будет организация партизанских отрядов. Данные разведки очень пригодятся. Однако, товарищ Ван, к вам вряд ли отнесутся с доверием жители русского берега Амура.

– Я могу пригодиться, – неожиданно предложил Павел.

Он вовсе не собирался становиться шпионом или разведчиком. Получилось как-то само собой. Просто он неплохо знал эти зазейские земли. Исходил их, когда сбежал из дому. Где-то подворовывал, где-то подрабатывал, пока добрался до Благовещенска. Давно это было, больше двадцати лет прошло.

– Нет, вас могут быстро разоблачить. Вы уже посещали станции и разъезды с проверкой безопасности?

– Само собой, – кивнул Черных. – Отсюда и до Благовещенска. До Свободного правда не успел.

– Вот видите. Вас все уже знают. Нет, нужен незаметный и очень надёжный товарищ.

– Илья Паршин, – вместе сказали Сяосун и Павел и, переглянувшись, улыбнулись: надо же, нашли общий язык!

Правда назвать их улыбки радостными не рискнул бы и сам Илька, хотя его неуёмная натура давно уже закисала от однообразия жизни на станции, где его определили начальником охраны. Слишком большая гроза надвигалась на Амур, а у него вот-вот жена разродится – куда её с дитёнком прятать? Но в том, что Илья согласится, по крайней мере у Павла сомнений не было.

А с семьями – чего гадать? – дом-то бабушки Татьяны в Благовещенске пустует, туда их и определить.

4

– Дошло до меня, Иван Фёдорович, что ты собираешься на ту сторону?

Иван даже не стал оборачиваться: и так знал, что Гамов. Шаг неслышный, голос спокойно-вкрадчивый – не атаман Амурского войска, а агент секретной службы. Уже несколько раз приходил на берег Амура на окраине Сахаляна, где Иван облюбовал себе местечко – посидеть в одиночестве, отдохнуть от капризов двухмесячной Олюшки и слёз Насти. Видать, из-за раны, которая не давала о себе забыть болью и кашлем, он стал чаще раздражаться. А жена так много плакала, тоскуя по Феде и Маше, оставшимся с Черныхами, что Иван всерьёз начал удивляться: где в человеке столько слёз помещается?

Поначалу, до Настиных родов, они приходили на берег все вместе, потом Кузе стало скучно, и он откололся. Родители не корили: шестнадцать лет парню, друзья-товарищи нужны, да и на девок подошла пора заглядываться, благо и тех, и других из семей перебежчиков хватало.

Потом роды. Это, само собой, отделило Настю, ей стало не до посиделок, да и сам Иван приходил сюда всё реже, потому что понадобилось зарабатывать на кусок хлеба. Первое время после перехода на китайский берег их привечал в своей «десятидворке» Лю Чжэнь. Это к нему привели небольшой обоз Сяосун с помощником. Сани с имуществом, лошади, коровы и свиньи по решению Сяосуна пошли как бы в уплату за «постояльцев». Лю попытался было отказаться, но Сяосун заявил ему с глазу на глаз:

– Ты это брось – «друзья-товарищи» и прочую чепуху. Это всё-таки не китайцы, а русские. Сегодня они братья, а завтра неизвестно кто. Мы им ничем не обязаны, они нам – тоже.

– Не скажи, – возразил Лю Чжэнь. – Я видел, как они рисковали, чтобы помочь мне и моим рабочим спастись от тех же ихэтуаней. Мы им были никто, обуза, а они нас не бросили.

При упоминании ихэтуаней Сяосун помрачнел, но сказал по-прежнему спокойно:

– Я тоже их не бросил, спас от русских «больших кулаков». Но для нас, китайцев, важней всего интересы нашей страны. И даже в малом мы должны блюсти свои интересы. Так что не изображай благородство, а принимай то, что тебе предлагается, как должное.

– Если ты думаешь, что я благородство изображаю… – Лю Чжэнь даже задохнулся от негодования.

– Извини, сорвалось, – поспешил исправить свою оплошность Сяосун. – Ты, конечно, такой и есть.

– Благородный человек думает о долге, маленький человек думает о выгоде, – отдышавшись, уже спокойно сказал Лю.

– Знаю, знаю: «Лунь Юй», Великий Учитель и тому подобное. Дорогой Лю, весь Китай живёт по учению Кун Фуцзы, как будто за две с половиной тысячи лет ничего в мире не изменилось. Увы, изменилось! Может быть, пора и Китаю меняться?

Лю Чжэнь вздохнул и смирился. Он лишь предоставил Саяпиным пустующую фанзу и позаботился о лечении раны Ивана. Фанза была маленькой – кухня и две комнатки, дров для отопления и приготовления пищи требовалось совсем немного. Лю Чжэнь привёз полные сани уже поколотых поленьев, их должно было хватить надолго. Да и с кормёжкой не обижал. А ещё – помог с похоронами погибших Саяпиных. Деда Кузьму он не знал, но вот Фёдор Кузьмич был для него родней некуда, ну и жену его Арину Григорьевну в сторону не отложишь. Счастливые: умерли в один день!

На окраине Сахаляна уже образовалось небольшое русское кладбище, при нём – часовенка, в которой совершал необходимые обряды священник отец Паисий, тоже из беженцев, – так что отпевание деда Кузьмы и семейной пары Саяпиных прошло, как полагается по православному обряду.

Иван весь март промаялся в постели: рана гноилась и никак не желала затягиваться. Китайский знахарь несколько раз менял свои приёмы и снадобья и в конце концов победил: 1 апреля Иван встал на ноги, а через день уже пришёл с Настей и Кузей на берег Амура. Там и встретился впервые после исхода из Благовещенска с атаманом Гамовым. Тот, выдержав пару минут скорби, подошёл и без предисловий предложил Ивану вступить в Союз Амурского казачьего войска на чужбине.

– Ни в какой союз мой муж вступать не будет, – заявила Настя. – Он своё отвоевал!

– Погоди, Настёна, – остановил Иван, сам спросил: – И чем должен заниматься этот Союз?

– Помогать выживать друг другу. Сохранять братство и единство казачества, – спокойно, не обращая внимания на рассерженную женщину, ответствовал атаман. – Тут создано Бюро помощи русским эмигрантам, мы ему помогаем. Находим жильё, работу, собираем деньги на нужды беженцев. Жить-то надо.

– Ты считаешь, что нам назад ходу нет?

– Пока нет. А дальше будет видно.

– Дальше, Ваня, рейды будут, – снова вмешалась Настя. Она сама удивлялась своей смелости, но не отступала: на кону было благополучие семьи. – Как ваш был, в девятисотом. Только теперь на ту сторону, на русскую.

– Женщина, вы бы помолчали, когда говорят мужчины, – поморщился Гамов.

– Настёна, ты и верно, попридержи язык. Всё ж таки атаман говорит, головарь[3].

– Ты и правда так считаешь? Чё ж так безголово войском командовал, что мы тут оказались? – Настя с болью в глазах глянула на мужа, потом взяла за руку Кузю, который со стороны смотрел, как базанят[4] взрослые, и они пошли домой, к фанзе, стоявшей на отшибе от сахалянской улицы.

Иван проводил их взглядом и повернулся к Гамову:

– Ежели б ты знал, через что ещё девчонкой прошла Настя, ты бы убавил атаманского гонору. Сам пороху не нюхал, шашку в руке не держал, а туда же – «мужчина»! Не хотел при сыне авторитет твой подрывать, но и ты в наши дела семейные не лезь. Понял?!

– Да понял, понял… Ты давай долечивайся, потом поговорим.

Дома разговор на эту тему не продолжился. Иван видел, что сын тяготится молчанием родителей, что хочет о чём-то спросить, но не решается, однако помогать не стал, так как и сам не знал, куда делать следующий шаг.

Вечером Настя наложила на рану мужа повязку с какой-то пахучей мазью, которую сварил присланный Лю Чжэнем знахарь (мазь явно ускоряла заживление). Поужинали смесью варёных овощей и свинины, запивая китайским чаем. Кузя занялся печкой, дым которой подогревал каны во всей фанзе. Иван лёг в их с Настей комнатке, ощутил блаженное тепло и мгновенно провалился в глубокий сон.

Проснулся резко, словно кто-то толкнул и сказал «вставай!». В комнате было темно; половинка убывающей луны ушла за горизонт, в оконце, выходящее на запад, заглядывала неяркая звезда. В первый момент после пробуждения Ивану показалось, что он на кане один, но протянул вправо руку и наткнулся на большой живот Насти. Боясь навредить будущему ребёнку, жена спала на спине. На хорошо нагретом кане было жарко, она сбросила ватное одеяло и заголила ноги. Он просунул руку под задравшуюся рубаху и осторожно погладил живой холм, огибая ладонью выпирающий пупок. Ощутил подрагивание, следующее за движением руки, как будто изнутри живота ребёнок не хотел отпускать отца. От этой догадки ему стало на мгновение радостно, но в следующий миг нахлынула тоска – по ушедшим родным, по утраченным – пусть даже временно, а он был уверен, что временно – Феде и Маше. И крохотными искорками как бы поверх всего промелькнула грусть по Цзинь и Сяопине – где они, живы ли?!

Неожиданно тишину ночи нарушили звуки из соседней комнаты, где спал Кузя. Странные, похожие на всхлипы. Ничего подобного Иван прежде не слышал. Он вскочил, неловко зацепив Настю, отчего она заворочалась и застонала. Иван замер, выбирая что делать – бежать к сыну или вернуться к жене. Настя успокоилась, а всхлипы продолжались, и он больше не раздумывал.

Кузя плакал, прикрываясь ватным одеялом. Иван обнял его, прижал к себе:

– Чё ты, сынок, чё ты? Кошмары снятся?

Кузя замотал головой, заговорил, всхлипывая:

– Я их вижу… Они приходят ко мне… как живые… просят не плакать… а я не могу…

– Ну-ну, не ворошись… – Иван сразу понял, что «они» – это дед Кузьма и родители, тятя с маманей. – Правильно они говорят: ведь мы все казаки, а казакам плакать не положено… Казак воин, воины не плачут – они оплакивают товарищей, провожая их в последний путь… А после не плачут, а мстят!.. И мы отомстим, обязательно отомстим…

Иван говорил, говорил, а у самого слёзы закипали – не на глазах, а в сердце. Обидно было за деда Кузьму, за отца: через сколько боёв прошли, сколько пуль над ними просвистело, а полегли от каких-то пьяных бандитов. Красногвардейцы – у кого только язык повернулся гвардейцами назвать эту тюремную шваль?! И как среди них оказались и Пашка Черных, и Илька Паршин, и Сяосун?! Иван со своей раной то и дело впадал в беспамятство, но, когда сознание прояснялось, всё ухватывал, всё в душе запечатывал. Да, дружество для них оказалось сильней и выше, чем какие-то идеи, спасли они остатки семьи Саяпиных, но…

Что там скрывалось за этим «но», Иван додумать не успел: протяжный стон Насти сорвал его и Кузю с места. Даже в полумраке они увидели, как её выгибает боль, услышали, как она задыхается.

– Беги к Лю Чжэню, повитуха нужна! – приказал отец, и Кузя, поняв, что начинаются роды, умчался к «десятидворке». Только оттуда могла прийти помощь.

Настя притихла. Иван вернулся на кухню, разжёг фонарь и пошуровал кочергой в печке: там оставались горячие угли, а нужен был огонь, чтобы нагреть воды. Побросал в печь сухих берёзовых полешков, изо всех сил дунул, и пламя занялось, побежало по бересте. Он узнал, что требуется при родах, когда Настя рожала Федю. Повитуха тогда не прогнала его, а наоборот – сказала:

– Смотри и запоминай. Поди-ка не последний, а в жизни всё может пригодиться.

Вот и пригодилось.

Иван успел наполнить водой и поставить на огонь жестяной бак и чайник, приготовить корыто и чистые тряпки (Настя их собрала заранее), когда уже не стон, а истошный крик жены «Ваня-а!» призвал его в спальню.

Настя сползла с кана на пол. Сидела, раскинув ноги, и смотрела, как по полу расползается мокрое пятно.

– Настёна, милая, ты потерпи, сейчас придут, помогут, – бормотал Иван, расчищая на кане место от всего лишнего.

Он оставил соломенный матрац, застелил его простынкой, бросил в изголовье соломенную подушку и помог Насте перебраться с пола на кан.

Всё это время она молчала и лишь тяжело дышала, стиснув зубы. Лицо было мокрое от пота, волосы слиплись, под глазами залегли глубокие тени.

Иван бережно уложил её, расправил складки на подстилке и прикрыл ноги подолом рубахи.

– Ванечка, не оставляй меня, – сипло сказала она, схватив мужа за руку. – Чёй-то мне тяжко. Никада так не было.

– Не боись, я с тобой до последу[5]. Щас повитуха прибежит.

– Ох, чужой человек придёт, а у нас не прибрано, – заволновалась Настя. – Зарно, возьмёт в голову, что хозяйка маланга[6].

– Не об этом тебе думать надобно, – Иван погладил вздрагивающий, как от нетерпения, живот. – Ты давай рожай помаленьку.

– Ага, вот приберусь и рожу, – Настя привстала, словно и впрямь вздумала прибраться, и вдруг, на выдохе, заорала так пронзительно, что у Ивана заложило уши: – Рожаю-у-у-у…

Упала на спину, руками потянула на себя рубаху, оголяя колени и бёдра, раздвинула ноги…

– Ванечка, миленький, рожаю…

И родила, как выстрелила. Не успел Иван опомниться, а в протянутые руки ему выпал маленький человечек, мокрый и скользкий. Он забыл напрочь, что надо делать дальше, но тут в фанзу вбежала маленькая китаянка в штанах и рубахе до колен, за ней Лю Чжэнь и Кузя. Китаянка выхватила новорожденную из рук Ивана, что-то крикнула (Лю Чжэнь перевёл: «Тёплая вода, спирт и ножницы»), и всё завертелось по её указаниям.

Через пару минут раздался писк новорожденной (оказалась девочка), и повитуха вручила отцу тряпочный кулёк, из которого выглядывало розовое личико с кнопкой-носиком. Кузя первым рванулся посмотреть на сестрёнку:

– Тять, давай назовём её Оленькой.

– Почто Оленькой?

– А сегодня день святой Ольги, преподобномученицы.

– Я и не знал, – пробормотал Иван, а громко сказал: – Вот окрестим, как полагается, батюшка по святцам и назовёт.

– Пущай будет Оленька, – подала свой голос мать. – Хорошее имя.

Дочка родилась через три недели после перехода Амура, а теперь была середина мая. Иван всё-таки обратился за помощью в Бюро эмигрантов, а там условием поставили вступление в Союз Амурского войска. Пришлось вступить. Получил работу – составлять реестр со всеми подробностями – семья, имущество, необходимая помощь, политическое настроение – вынужденных эмигрантов-казаков. Поставили на довольствие, Кузю определили во временное училище – казалось бы, живи и будь доволен, но Ивана не переставала грызть мысль-тоска по детям, по Феде и Маше. И он действительно подумывал, не сгонять ли тайком на ту сторону, добраться до Бочкарёвки (подумаешь, сотня вёрст!) – хоть посмотреть на своих родненьких, а уж обнять, так и вовсе счастье.

А Гамов присел рядышком на пригорок и, не ожидая ответа на свой вопрос, продолжил:

– Потерпи, Ваня, власть большевиков скоро кончится. Их вышибают отовсюду, народ недоволен поборами и мобилизациями, Семёнов и Калмыков казаков готовят, мы тоже занимаемся. В том числе и благодаря твоей работе.

– А ещё японцы, англичане, американцы – все кинулись нам помогать? – угрюмо продолжил Иван. – Ты же был учителем, Иван, ты ж, верно, ученикам говорил, что каждый русский должен Родину защищать от любых врагов.

– Я и остаюсь учителем. И учу, что враги нашей Родины сегодня – это большевики. Из-за них мы унизительно вышли из войны с Германией, когда победа была уже не за горами. Точно так же революция в девятьсот пятом с позором вышибла Россию из войны с Японией. А кто ту революцию устроил? Опять же большевики. Вот и получается, что они – главные враги России. И долг каждого русского, каждого казака – спасать от них нашу Родину. Пускай даже с чужой помощью. Разделаемся с советами – отправим чужих восвояси.

Помолчали. У Саяпина не было слов для возражения, да, по совести, и не хотелось возражать: по всем статьям выходило: прав атаман, хоть и муторно на сердце – а прав.

Гамов смотрел вроде бы через реку на родной город, однако нет-нет да скашивал глаза на Ивана. И наконец, сказал главное:

– А ребятишки твои в Благовещенске, в шлыковском доме живут, с сестрой твоей Еленой. Ваш-то дом сгорел дотла.

Иван вздрогнул и впился взглядом в невозмутимое лицо атамана:

– Правда?! Не врёшь?!

– Про детей? Или про дом?

– Конечно, про детей. Дом жалко, но надо будет – новый поставим.

– Надёжный информатор докладывал.

– Кто?! Я его знаю?

– Знаешь. Но кто он – не скажу. Однако верить можно. Так что сам не страдай и жене закажи. Всё образуется.

Гамов ушёл, а Иван собирался ещё посидеть, но понял, что должен немедленно поделиться новостями с Настей и Кузей. И не пошёл домой, а почти побежал, что при его крупности, наверно, выглядело со стороны смешно. Но Иван об этом не думал, пока не налетел на человека, едва не сбив того с ног. Правда, человек-то был в сравнении с ним совсем невелик.

– Ну и здоров ты, Ваня! Истинный бог, ведмедь!

– Илька! Ты?! Надёжный информатор!

Иван сжал друга так крепко, что кости захрустели.

– Чего ты?! Какой такой форматор? – запыхтел, высвобождаясь Илья.

– Давай к нам, всё расскажешь, – потащил его Иван, благо до дома было уже недалеко.

Илья не сопротивлялся, однако попытался отмахнуться:

– Ты чего меня обозвал?

– Это не я, это Гамов сказал «надёжный информатор». Постой-постой, – Иван остановился, повернул Илью лицом к себе, взглянул прямо и требовательно. – Говори, как на духу: ты принёс весточку из Благовещенска? Ежели чё – просто кивни. Но не юли, я всё равно увижу.

Илья вздохнул и кивнул.

– Нельзя мне, я на задании, – сказал он, предварительно оглянувшись.

– От Союза казаков? Так я ж тоже его член.

– И от Союза тоже. Связной я. И больше не спрашивай, и так много лишнего сказал.

– Всё, молчу! – Иван даже рот ладонью прикрыл. – Пошли к нам, у меня дочка родилась, Оленька.

– С дочкой проздравляю, а пойти не могу. Я ж сказал: на задании. Ну, бывай!

Илья приобнял друга и поспешил обратно. Через несколько шагов обернулся и крикнул:

– У меня тоже дочь, Валюхой назвали!

Махнул рукой и исчез за углом фанзы.

– Ишь ты, – покачал головой Иван. – Я уж и крест на нём по семейной линии поставил, а он – нате вам! – отцом стал, да ещё и служит. Связной! Ин-фор-матор!

5

Цзинь нашла Ли Дачжао в библиотеке Пекинского университета. Молодой профессор недавно вернулся из Японии, где изучал политическую экономию, и кроме курса лекций получил заведование библиотекой.

В кабинете заведующего находились ещё два человека – широколицый высокий юноша с роскошной чёрной шевелюрой и грациозная девушка в модном европейском платье. Все трое оживлённо говорили о Карле Марксе и его труде «Капитал»; вернее, оживлённо говорил Ли, а молодые люди возражали, спорили, причём особенно активным спорщиком был юноша.

Увидев Цзинь, Ли Дачжао совершенно искренне обрадовался, обнял её и представил собеседникам как свою очень способную ученицу. Правда Цзинь была на шесть лет старше учителя, но выглядела гораздо моложе своих лет, сохранив красоту и стройность даже после рождения троих детей. Разумеется, профессор об этом не сказал ни слова. Он и в прежнее время, когда, будучи студентом, занимался с Цзинь в одном кружке, совершенно не интересовался её возрастом, настойчиво пытался ухаживать за «хорошенькой девушкой» и был искренне огорчён её отказом.

– Как тебе не стыдно! – сказала тогда Цзинь. – Твой друг Чаншунь поручил тебе заботиться обо мне, а ты…

– А что – я? – нисколько не смущаясь, возразил Дачжан. – Я виноват, что ты такая красивая?! Подожди, создам коммунистическую партию Китая, и ты пожалеешь, что отвернулась от меня.

– А что, коммунисту можно совращать жену друга? – ехидно поинтересовалась Цзинь.

– У коммунистов всё будет общее, – с пафосом заявил Дачжан. – И женщины в том числе.

– А если женщина не захочет?

– Не имеет значения. Коммунистка не имеет права отказываться.

– Ну, я пока не коммунистка, поэтому отказываюсь, – засмеялась Цзинь.

Разговор, казалось, был шутливый, но Цзинь решительно отдалилась от Дачжана, хотя кружок не бросила и была на занятиях самой лучшей. Так что, когда Ли Дачжан должен был уехать, он с лёгким сердцем поручил Цзинь вести занятия вместо себя.

И вот теперь – встреча почти через десять лет!

– Ян Кайхуэй и Мао Цзэдун, – представил Ли своих собеседников. – Кайхуэй – дочь профессора этики Яна Чанцзи, а Цзэдун – мой ассистент в библиотеке, учится сейчас на курсах подготовки к поездке во Францию. Мы тут спорим о Марксовой теории прибавочной стоимости, тебе она знакома, а молодые люди не всё понимают и принимают.

– Мы пойдём, профессор, – сказал Мао Цзэдун, беря девушку за руку. – Я вам сегодня ещё нужен?

– Нет, договорим после. Вы свободны.

– Не будем вам мешать, – с милой улыбкой добавила Ян Кайхуэй.

Цзинь показалось, что девчонка даже озорно подмигнула.

Они исчезли, а у Ли Дачжао усы встопорщились.

– Вот чертовка! – ругнулся он. – На что намекает?!

– Да ни на что она не намекает, просто озорничает, – засмеялась Цзинь. – У них любовь, чего она и нам желает. Ты со своими лекциями, наверное, уже забыл, что это такое.

– Любо-овь, – проворчал Дачжао. – Я-то тебя любил, а ты на меня внимания не обращала. Вернее, просто отшила как пошлого ухажёра.

– Любил-любил, и всё прошло… – Цзинь грустно улыбнулась. Честно говоря, она чуть было не увлеклась этим красивым и восторженным юношей, но вовремя спохватилась – к тому же была беременна! – и подавила в себе непрошеное чувство. И потом – не угасала память об Иване. – А у меня не проходит. Время прошло, а любовь – нет.

– Жаль, это не про меня. Пойдём, посидим где-нибудь в кафе, – предложил Дачжао. – Поговорим. Ты ведь нашла меня не просто так.

Они обосновались за столиком кафе неподалёку от перекрёстка Южной улицы Сюэюань и Синьцзекоувайдацзе, заказали кофе и пирожные с кремом.

– Ну, дорогая Цзинь, я слушаю тебя. Но сначала скажи, как себя чувствуют твои муж и дети. Где они?

– Муж в Японии. После изгнания Сунь Ятсена не стал дожидаться ареста, ведь он был командиром полка, воевал против бэйянской клики.

– Ты не боишься об этом говорить?

– Ты же не побежишь в службу безопасности? – Цзинь улыбнулась, смягчая невольную резкость своих слов. Ли усиленно закивал, подтверждая, а Цзинь продолжила: – Дети в Харбине, вместе со мной. Я служу в Управлении КВЖД. Сяопину уже семнадцать…

– Семнадцать?! – ахнул Дачжао. – Кажется, совсем недавно мальчонка бегал, кудрявый, глазастый…

– Он и сейчас кудрявый и глазастый, – засмеялась Цзинь. – Закончил гимназию, поступает в университет. Я его знакомлю с марксизмом. Госян девять, ходит в русскую школу, а Цюшэ – в садик, ему только четыре. Ну, вот, обо мне – всё, теперь скажи о себе.

– Я подружился с деканом филологического факультета Чэнь Дусю, он тоже давно проникся идеями марксизма, мы ведём кружки, мечтаем создать партию большевиков, устроить революцию, как в России.

– Как твои семья, дети?

– Семья растёт, уже трое, старшему девять лет. Жена, – Дачжао усмехнулся, – к марксизму равнодушна, а детей просвещать ещё рановато. И как вы с мужем только ладите? Он – гоминьдановец, ты – коммунистка.

– Чаншунь – левый гоминьдановец, так что ладим, – вздохнула Цзинь. – Да и видимся редко, при встречах, сам понимаешь, – она улыбнулась уголками тонко очерченных губ, – не до ссор.

Дачжун сглотнул – понял улыбку, но мгновенно принял прежний вид:

– А твой брат, он где?

– Сяосун где-то в России. Я давно его не видела.

– В России? – удивился Дачжао. – Он же бэйянский офицер, окончил Цинхэйское училище и даже был в охране Юань Шикая.

– И у Чжан Цзолиня послужил. Правда совсем недолго, он называл его Бэй Вейшенгом и смеялся, что маршал был когда-то хунхузом, предводителем «Черноголовых орлов».

– Мне показалось, что русских он ненавидит.

– Не всех, а только казаков и солдат. Да и то… – Цзинь опустила глаза, по щеке прокатилась слезинка. – Время всё меняет.

– Ты мне так и не ответила: зачем приехала в Пекин. Или это секрет?

– Никакого секрета нет, – поспешила Цзинь. – Я узнала, что ты после Японии читаешь интересные лекции по «Капиталу» Маркса, и захотела послушать. Китайского-то перевода «Капитала» нет, а по-немецки и по-японски я не понимаю.

– Да, в Японии хороший перевод. Чэнь Дусю так сказал, он японский знает прекрасно. А с китайским, думаю, будет сложно: в «Капитале» много слов, которых в китайском нет вообще. Может, Чэнь возьмётся…

Кофе был давно выпит, пирожные съедены, да и разговор, судя по всему, подошёл к концу. Ли надо было готовиться к лекции, а Цзинь, договорившись о своём присутствии на его занятиях, поспешила взять рикшу: предстоял долгий путь через весь Пекин – к Храму Неба, там на улице Юндинмыньдунцзе в доме родителей жила жена Сяосуна Фэнсянь с сыном. В октябре или ноябре она должна была родить, и Цзинь считала себя обязанной поддержать жену брата и, если надо, чем-то помочь.

Дверь ей открыла юная красавица в шёлковом белом ципао, расшитом разноцветными попугаями.

– Вам кого? – спросила она голосом, в котором звенели весёлые колокольчики.

Цзинь невольно улыбнулась:

– Я – сестра Ван Сяосуна Дэ Цзинь. Приехала из Харбина.

– Сестра Сяосуна?! Ой, как здорово, как замечательно! – Цзинь показалось, что девушка, как ребёнок, сейчас захлопает в ладоши. – А я – сестра Фэнсянь, меня зовут Пань Мэйлань. Что же мы стоим на пороге? Проходите, проходите, пожалуйста! Будьте, как дома, а я позову Фэнсянь.

Мэйлань умчалась куда-то в глубину квартиры, а навстречу Цзинь вышел черноголовый карапуз лет четырёх в жёлтых штанишках кайданку и красной рубашонке с большой аппликацией на груди в виде байлуна – белого дракона.

– Ба! – сказал малыш и показал на кончик хвоста дракона, который указывал на низ живота.

Просится в туалет, поняла Цзинь. Кайданку имеют внизу разрез, так что можно не снимать, но куда опростаться? Она поискала глазами – мальчишка, видимо, догадался и вытащил горшок из-за большой кадки с фикусом.

– Ба! – требовательно повторил он.

Цзинь взяла его на руки так, чтобы разрез в кайданку пришёлся над горшком – эта поза и называлась «ба», чуть-чуть присвистнула, изображая звук бегущей струи, и малыш пустил свою.

– Шаогун! – укоризненно сказала Фэнсянь, появившаяся вместе с Мэйлань в самый ответственный момент.

Мальчуган повернул голову на голос матери и в третий раз сказал «Ба!» с чувством глубокого удовлетворения.

Цзинь засмеялась и поставила его на пол. Он моментально исчез.

– У меня самой трое детей, – сказала Цзинь, с удовольствием оглядывая округлившийся живот Фэнсянь, заметный даже под ченсам[7], – так что это мне хорошо знакомо. Здравствуй, Фэнсянь! Как я рада тебя видеть!

– Здравствуй, Цзинь! Я тоже рада. Проходи. Ты голодна?

– Спасибо, нет.

– Тогда будем пить чай. Мэйлань, займись.

Девушка кивнула и ушла. Хозяйка и гостья прошли в гостиную. Фэнсянь усадила Цзинь на диван. Села и сама, сложив руки на животе. Помолчав для приличия, спросила:

– Есть весточка от Сяосуна?

– Весточки нет, – покачала головой Цзинь, – но я знаю, что он обещал приехать к родам.

– Сяосун приедет, он всегда выполняет обещания. Но я так соскучилась!

– Что делать, дорогая! Мой Чаншунь тоже далеко, и я очень скучаю. Уж такие у нас мужья беспокойные.

– Это время беспокойное.

– Сестра у тебя очень красивая, – сказала Цзинь, наблюдая, как порхает из кухни в гостиную девушка в белом ципао. – Сколько ей – лет пятнадцать?

– Уже семнадцать, – вздохнула Фэнсянь. – Замуж пора.

– И жених есть?

– Какой жених! И слышать об этом не хочет. В университет собирается, на филологическое отделение.

– Надо же! – удивилась Цзинь. – Мой Сяопин туда же поступает.

– Замечательно! – обрадовалась Фэнсянь. – А где жить будет?

– Не знаю, – неуверенно сказала Цзинь. – Наверное, в общежитии. Забыла спросить у Дачжао, есть ли у них общежитие.

– А зачем ему общежитие? Пусть живёт у нас, комната лишняя имеется. Будут вместе с Мэй на лекции ходить. Мэй, ты слышала? Сяопин, сын тётушки Цзинь, тоже в университет поступает, на ваше отделение. Я приглашаю его жить у нас. Ты не против?

Мэйлань с чайным подносом в руках замерла в дверях кухни. Фэнсянь и Цзинь с любопытством глянули на неё.

– Интересно, – протянула девушка. – А он красивый?

– Думаю, тебе понравится, – засмеялась Цзинь.

6

Наклонив упрямо лысую лобастую голову, что означало глубокое обдумывание важной мысли, Владимир Ильич Ульянов мерил вдоль и поперёк маленькую столовую своей неуютной двухкомнатной квартирки в Кавалерском корпусе Московского Кремля. Он уже выпил скверного чая с ржаными сухариками – обычный завтрак председателя Совета народных комиссаров республики после спешного переезда верховной власти большевиков из Петрограда в Москву. До начала заседания Совнаркома оставалось пятнадцать минут и следовало освежить в памяти вступительное слово: оно должно было задать тон в обсуждении архиважного вопроса – необходимости жесточайшего красного террора.

Владимир Ильич был взбешён: накануне ему положили на стол докладную записку некоего Алексея Боброва о том, что в Нижнем Новгороде проститутки спаивают солдат, бывших офицеров и мобилизованных в Красную Армию, и можно предположить, что готовится белогвардейский мятеж. Ещё не остыла память о левоэсеровском мятеже в Москве, о белогвардейских кровавых выступлениях в Ярославле и Астрахани, не дают спать донесения о начале интервенции Антанты на Севере и Дальнем Востоке, о развязанном белыми терроре в Поволжье, Приморье, на Кавказе и вот снова – угроза из Нижнего Новгорода!

– Стр-релять! – почти зарычал предсовнаркома. Правда из-за природной картавости полноценного рычания не получилось, что обозлило его ещё больше. – Беспощадно расстреливать и расстреливать!

Надежда Константиновна, до того невозмутимо продолжавшая пить чай, размачивая сухари в кипятке, поинтересовалась:

– Кого это, Володя, ты собрался расстреливать на этот раз?

Владимир Ильич резко остановился, словно налетел на препятствие:

– Кого?!! Наденька, ты своим благодушием меня удивляешь. Кого! Проституток, попов, буржуев, дворян, офицеров… Всю эту белогвардейскую сволочь!

– Мы с тобой – тоже из дворян. И офицеры есть – из народа, из крестьян. А проститутки тут вообще ни при чём. Так что разбираться надо.

– Некогда нам разбираться, Наденька! Если мы с каждым будем разбираться, нас раздавят, уничтожат! Чтобы революция выстояла, мы должны быть беспощадны! Безжалостны! На каждый их удар отвечать десятью нашими! А если понадобится, то и двадцатью, и тридцатью!

– Вряд ли русский сможет безжалостно убивать русского. У русских милосердие в крови.

– Надо выпустить эту грязную кровь! Чем больше, тем лучше для революции! – Владимир Ильич взглянул на часы-ходики, висевшие на стене. – Всё! Время! Мне пора! – Он потянул носом воздух. – Кофе пахнет. Троцкого на кухне не было? Он из Казани должен был приехать.

Квартира Троцкого была рядом, кухня у них была общая.

– Не видела, – покачала головой Надежда Константиновна.

Владимир Ильич распахнул дверь и едва не упёрся в спину человека с ружьём. Человек посторонился, пропуская председателя Совнаркома, при этом слегка повернул голову, и Ульянов искренне удивился:

– Китаец?!

– Китаиса, китаиса, – закивал человек. – Моя охланяла товалиса Ленин.

– Новая охрана, комендант Мальков организовал, – подтвердил, подходя, народный комиссар по военным и морским делам Троцкий. – Здравствуйте, Владимир Ильич.

– Здравствуйте, Лев Давидович, – увлекаемый наркомвоенмором, Ульянов зашагал по коридору. Оглянулся на часового. – Но почему именно китаец?

– А вас не удивляет, что у нас в специальных отрядах латыши, мадьяры, финны и даже австрийцы с немцами?

– Они более надёжны, чем наши…

– Вот именно! А китайцы более надёжны, чем все прочие. Во время войны им открыли пути для работы, и сейчас их в России сотни тысяч. Они бездомны, оторваны от Родины и готовы служить хоть за кормёжку. Они услужливы, исполнительны до запятой, не сомневаются в приказах начальства. Якир в Тирасполе уже создал расстрельный отряд китайцев – результатами доволен: все приговоры немедленно приводятся в исполнение, без проволочек и снисхождения. И дерутся до последнего. Якир писал, дословно помню: «Китаец стоек, ничего не боится. Брат родной погибнет в бою, а он и глазом не моргнет. Китаец будет драться до последнего». Вот я и считаю: на основании опыта Якира нужно немедленно создавать части особого назначения с максимальным привлечением китайцев.

– Да-да-да, революции такие бойцы, как воздух, нужны. Архисвоевременное предложение! Сейчас на Совнаркоме и обсудим. Кстати, вы не знаете товарища Алексея Боброва?

Троцкий подумал:

– Нет, не знаю. Кто это?

– Я тоже не знаю, но, судя по его мандату, очень нужный товарищ. Надо бы его найти и запрячь в работу.

– С этим – к Дзержинскому, – ядовито усмехнулся в усы Троцкий. – Чекисты и найдут, и запрягут… Да, Владимир Ильич, я тут решил узнать о китайцах побольше и кое-что почитал. Оказывается, у них есть школы специальных единоборств, где выпускники показывают уникальные результаты. А ещё китайцы – мастера дознания. Ни один европеец не додумается до пыток, которые они применяют. Думаю, если среди китайцев, кто у нас служит, таковые найдутся, их надо будет обязательно привлечь в наши военные училища.

– Пожалуй, вы правы, Лев Давидович. Да-да, в училища и в органы ЧК. Сегодня же разошлём указания по выявлению таких специалистов. Особо Дальревкому, Краснощёкову – там-то их наверняка больше, чем здесь у нас.

– А вы, Владимир Ильич, продолжаете переписываться с их вождём Сунь Ятсеном?

– Изредка. Он никак не хочет принимать социализм в нашем понимании. Восторгается мной, вами, нашей борьбой, но остаётся на позиции мелкого буржуа. Партию основал, Гоминьдан, на трёх принципах – национализм, народовластие, народное благосостояние. У него в партии могут состоять и помещики, если они за единство Китая. Не понимают, что без диктатуры пролетариата никакого единства не будет!

Они подошли к залу заседаний правительства. Ленин приоткрыл дверь, заглянул внутрь, сказал кому-то: «Сейчас будем» – и снова повернулся к Троцкому:

– Ещё не все собрались. Дисциплина архибезобразная! Как можно строить новое государство с такой дисциплиной руководителей?! Да, на чём мы остановились?

– В Китае очень мало пролетариата, – сказал Троцкий. – О какой диктатуре можно говорить?

– Когда большевики взяли власть, в нашей партии было меньше двадцати тысяч на сто миллионов населения. Диктатура заключается не в количестве правящего класса, а в политической воле руководства. В царской России тоже правило не большинство… А-а, вот и наши нарушители, – переключился Владимир Ильич, увидев подходящих народного комиссара Дзержинского и редактора газеты «Правда» Бухарина. – Первым делом и поговорим о дисциплине.

7

Конец августа 1918 года выдался в Приамурье особенно жарким. От Хабаровска вдоль железной дороги двигались японцы, в Забайкалье наводил свои свирепые порядки атаман Семёнов, на правом берегу Амура и вокруг полосы отчуждения КВЖД накапливали силы бэйянские милитаристы во главе с Чжан Цзолинем, к ним примыкали бежавшие с левого берега белогвардейцы; тут и там начинали поднимать голову недовольные разорительными и бесцеремонными действиями большевиков богатые казаки и крестьяне.

Все жаждали одного – свержения новой власти. И хотя она, эта власть, упорно сопротивлялась, ведя кровавые бои за каждый город, каждую станцию, каждую деревню, силы были неравны: районы, подконтрольные советской власти, сокращались, как выразился председатель ЦК Амурской железной дороги Шимановский, подобно шагреневой коже из романа французского писателя Бальзака. Услышав это сравнение, председатель Далькрайкома Александр Краснощёков сказал своему другу, большевистскому контрразведчику Мееру Трилиссеру:

– У Шимановского получается, что советам скоро придёт конец.

– Почему? – удивился тот.

– В романе Бальзака владелец кожи умирает, когда она сокращается насовсем.

– Вот как?! – Трилиссер подумал. – Получается контрреволюция. За такие сравнения расстреливают.

– Ну уж так сразу! Нас есть кому расстреливать.

Советские работники, бежавшие от интервентов и белогвардейцев, скапливались в Амурской области. Дальневосточный крайком советов решил обосноваться в городе Свободном. Спецпоезд из трех пассажирских и одного товарного вагонов, перевозивший сотрудников и их семьи, задержался на станции Бочкарёво: Александру Краснощёкову понадобилось съездить в Благовещенск, чтобы согласовать план дальнейших действий с председателем Амурского исполкома Фёдором Мухиным.

На станции из начальства остался только Павел Черных. Краснощёков обратился к нему с требованием выделить транспорт для поездки.

– Паровозов у меня нет, – спокойно отрезал комиссар безопасности пути. – Можно отцепить ваш и – пожалуйста! – езжайте.

Краснощёков побагровел – не от самого возражения, скорее от удивления, что его выдвиженец смеет возражать, – однако быстро одумался: вариантов-то не было. Но тут вмешался присутствовавший при разговоре Ван Сяосун:

– Товарищ Черных, у нас в депо стоит мотодрезина. Правда бензина нет.

– И бензина нет, и места на ней мало, – хмуро сказал Черных, явно недовольный инициативой Сяосуна.

– Мотодрезина? – насторожился Краснощёков. – Это что такое?

– Это тележка такая с бензиновым мотором. Обходчики путей на ней ездят. Ездили, – поправился Павел, – пока бензин не кончился. Там всего-то три места, а вам же охрана нужна. Дорога нонче стала опасна: белобандиты шастают. Товарищ Ван со своим отрядом китайских добровольцев еле справляется.

– Китайские добровольцы – это очень хорошо! – оживился Краснощёков. – Я получил указание от товарищей Ленина и Троцкого о привлечении китайских добровольцев в части особого назначения – для борьбы с контрреволюцией. Мы, конечно, уже привлекали, и китайские товарищи отлично сражались на Уссурийском фронте. И ваш отряд я помню по подавлению гамовского мятежа, да вы и сами там отличились. Так что я предлагаю, товарищ Ван, реорганизовать ваш отряд в часть особого назначения при Далькрайкоме. Правда я вас пока что плохо знаю, а точней – не знаю совсем…

– «Не печалься, что люди не знают тебя, но печалься, что ты не знаешь людей», – Сяосун улыбкой смягчил излишнюю назидательность суждения и добавил: – Так говорил Учитель, которого вы называете Конфуций.

– Да-да, – покивал Краснощёков, – слышали о таком. Однако вернёмся к дрезине. Бензин мы найдём. В Хабаровске думали забрать с собой автомобили, бензин погрузили, а машины не успели: слишком быстро объявились японцы. Давайте решать с охраной.

– Предлагаю, – быстро среагировал Сяосун. – К мотодрезине прицепить тележку, они тоже имеются – использовали для ремонтных грузов. На тележку поместится человека четыре. Поставить пулемёт – вот и охрана!

– А вы, товарищ Ван, рассуждаете прямо, как военный человек, – заметил Краснощёков. – В армии служили?

Сяосун решил идти в открытую: вдруг вздумают проверять и обнаружат умолчание.

– Служил. Но уволился.

– Уволиться может только офицер. В каком были звании?

– Майор.

– Ого! А происхождение? Помещик, чиновник?

– Сын сапожника.

– В Цинской империи сын сапожника не мог дослужиться до майора. – Краснощёков испытующе взглянул на молодого китайца. – Просто по определению.

Но Сяосун не смутился:

– Я служил после Синьхайской революции. Тогда можно было быстро продвинуться.

– Хорошо. А какова причина увольнения?

– Понял, что армия Китайской республики служит богатеям и продажным политикам. Мне ближе российская революция. Поэтому я вернулся в Россию. Я родился в Благовещенске.

– А-а, всё понятно. И твой русский язык – тоже. Извини, товарищ Ван, за этот допрос.

– Я понимаю. Чтобы доверять, надо знать.

– Вот именно. Ты меня убедил. Однако мы отвлеклись. Какова скорость мотодрезины? – спросил Краснощёков Черныха и пояснил: – На случай, вдруг бандиты окажутся конные.

– Наверняка конные, – подтвердил Павел. – А что касательно скорости дрезины – всё едино быстрей лошади. Без прицепа вёрст сорок в час, с прицепом… – он задумался, проворачивая в уме сложную задачу.

– Чуть поменьше, – пришёл на выручку Сяосун, – но всё равно достаточно.

– Отлично! А охрану обеспечите вы, товарищ Ван. Это будет первое задание вашей части особого назначения.

Через час по благовещенской ветке резво покатил крохотный поезд: мотодрезиной управлял личный шофёр председателя Далькрайкома Михаил Воеводин, рядом с ним восседал Краснощёков; на площадке прицепа поставили пять табуреток, четыре заняли китайские бойцы с винтовками, на пятой – в центре площадки – установили колесо в качестве турели, а на колесе – ружьё-пулемёт «льюис» (нашлось в совнаркомовском эшелоне, даже с запасными магазинами). За него на патронном ящике уселся сам Сяосун.

До станции Среднебелой всё шло, как по маслу. Дорога почти прямиком бежала по желтеющей пшеничными полями равнине, кое-где украшенной ярко-зелёными островками мелколесья и кустарников. За Среднебелой островки стали объединяться в рощи и подступать к полотну, и это не могло не вселять тревогу.

Сяосун приказал своим подчинённым быть настороже, а сам проверил все детали пулемёта, в первую очередь турель. Вроде бы всё в порядке, но он своим чутьём, необычайно обострившимся во время пребывания в рядах хунхузов, явно ощущал нараставшую угрозу. Когда за селом Берёзовка – это где-то на шестидесятом километре – дорога нырнула в настоящий лес, его словно ударили по голове: здесь! сейчас!

– Ложись! – скомандовал Сяосун. – Оружие к бою!

Китайцам дважды приказывать необходимости не было: они тут же распластались на площадке, выставив стволы винтовок в разные стороны.

Шофёр и Краснощёков за треском мотора команду плохо расслышали, начали оглядываться на прицеп, в этот момент из-за стволов деревьев вразнобой ударили выстрелы, и они тоже мгновенно очутились на полу дрезины, под слабой защитой сидений и ограждения. У Краснощёкова был маузер, но он, казалось, забыл о его существовании и, сидя на коленях, опустился ничком, прикрывая руками голову. Шофёр нажимал руками педали управления, стараясь повысить скорость мотодрезины, но она и так была на пределе.

Охранники, стерегущие левую сторону, спокойно и деловито стреляли из винтовок. Правосторонние следили за зарослями, держа их под прицелом. Сяосун, присев за пулемётной табуреткой, дал веером очередь по уровню человеческого роста, услышал вскрик – значит, хотя бы в одного попал – и прекратил огонь. Но не из-за попадания – в прогале меж деревьями он вдруг увидел голову кого-то из нападавших и неприятно удивился, потому что знал рыжий чуб и чёрную повязку на правом глазу.

Иван! Саяпин, дьявол его побери! Связался с беляками!

Засада осталась далеко позади. Шофёр и Краснощёков снова заняли свои места. Китайские бойцы сели на табуретки, обменивались впечатлениями о кратковременном бое. Колёса негромко постукивали на стыках рельсов, под их перестук Сяопин думал о своём старом друге-побратиме.

Видимо, допекло тебя, друг мой, вынужденное бегство на чужой берег. Да оно и понятно: без денег, без работы – а какую работу можно найти городовому казаку, который только и умеет воевать? Семью-то кормить надо! Ну, ладно, Кузе уже шестнадцать лет, может, возьмёт какой-нибудь лавочник на побегушки, а Настю с малышом – наверняка ведь уже родила! – куда определишь? Вот, выходит, и связался опять с Гамовым, с белыми! Илья докладывал, что там организовали Союз амурских казаков, уж, конечно, не для джигитовок и застолий. И засада эта, скорее всего, – начало новых военных действий в Амурской области. Гражданская война, о которой говорил полковник Кавасима.

Неизвестно, сколько бы ещё размышлял Сяосун о сложностях российской революции и перипетиях человеческой судьбы, но их маленький поезд пересёк Зею, а на станции Белогорье Краснощёкову вздумалось остановиться и заглянуть на телеграф, нет ли новостей. Оказалось, Далькрайком уже полмесяца не получал телеграмм – ни указаний из центра, ни ответов на свои донесения. Где-то на участке от Бочкарёва до Хабаровска была оборвана связь.

Сяосун пошёл с ним. Он ждал, что председатель что-нибудь скажет о происшествии, как-то оценит их действия, но тот был замкнут и, похоже, раздражён. Он стыдится своего поведения, догадался Сяосун, имеет маузер, но от страха забыл о нём и теперь не знает, как себя вести. Конечно, можно сказать, что в его страхе ничего особенного нет, только дурак не боится получить пулю, но вдруг это утешение озлобит его ещё сильнее? Навлекать на себя немилость начальства не входило в планы Сяосуна. Пожалуй, лучше делать вид, что ничего не произошло, а то, что произошло – в порядке вещей.

– Какие были телеграммы за последние две недели? – спросил Краснощёков телеграфиста, тщедушного человека лет тридцати.

– Я не имею права… – начал было телеграфист, но Сяосун бесцеремонно оборвал его:

– Перед тобой глава советской власти всего Дальнего Востока, так что выкладывай, что спрашивают.

– Всего три телеграммы. Одна из Читы, про ограбление Читинского банка и Горного управления. Грабила банда некого Пережогина. Взяли две с лишним тонны золота, четыре тонны серебра и несколько миллионов бумажных денег.

– Банду повязали? – спросил Краснощёков.

– Скрылась.

– Какие другие телеграммы?

– Со станции Урульга. Там прошла конференция советских работников, военных, профсоюзов. Двадцать седьмого августа атаман Семёнов взял Читу, а конференция была двадцать восьмого. Призвали Советы переходить к партизанской войне. А ещё прислали список каких-то лиц, которых следует арестовать.

– Покажите список.

– Пожалуйста, – телеграфист протянул моток телеграфной ленты.

Краснощёков нашёл начало и стал читать, разматывая ленту. Сяосун краем глаза видел текст: десяток незнакомых фамилий, но последней стояла – Пережогин, а она уже упоминалась.

Телеграфист словно почувствовал его заинтересованность.

– Говорят, Пережогин несколько дней назад прибыл в Благовещенск, – сказал он. – Гуляют, расплачиваются золотом, причём рубят его шашками на куски. А в лавках и магазинах много чего реквизируют. И не вздумай сопротивляться – могут пристрелить.

– Это кто ж такие страсти рассказывает? – с явной иронией спросил Краснощёков.

Телеграфист иронию уловил, ответил с обидой:

– Дядька мой вчера приехал. Самого едва не убили. Только тем и спасся, что с ними за анархию выпил.

– И не один раз, – добавил с усмешкой Сяосун.

– Жить захочешь – бочку выпьешь.

– Оставим досужие разговоры, – оборвал Краснощёков. – А что, в Благовещенске у советской власти не хватает сил справиться с бандитами? Позовите вашего дядьку, я хочу услышать от него, какая в городе ситуация.

Дядька, плохо проспавшийся после перепоя, через пень-колоду повторил слова племянника, а насчёт сил советской власти заявил, что она пытается урезонить Пережогина и даже единожды арестовала его, но тут же выпустила. Причём в его похмельном заявлении прозвучал почти нескрываемый восторг:

– Да и попробуйте заарестуйте такого бугая! Ростом в сажень, на поясе гранаты, за поясом револьверы, в руках – дубинка, которой он направо и налево плюхи отвешивает… И охрана кругом, в рваных тельняшках, все в пулемётных лентах с маузерами на боку… Ну, Мухин, конечно, милицию поднял, красногвардейцев, а банда на вокзале окопалась, отстреливается…

Больше из дядьки выжать ничего не удалось. Телеграфист сказал: ежели б ему поднесли стаканчик на опохмелку, он бы всё выложил, как на духу, но у Краснощёкова чудодейственного элексира не было, пришлось довольствоваться полученной информацией.

– Что делать? Какие будут предложения? – спросил председатель у Сяосуна, но заодно и у телеграфиста.

У племянника предложений конечно же не нашлось, а начальник охраны сказал:

– Надо переставить местами мотодрезину и платформу охраны и на полной скорости идти к вокзалу. Банда с тыла нападения не ждёт, используем эффект неожиданности.

– Верно мыслишь, майор. А с этими что делать? – кивнул Краснощёков на дядьку и племянника. – Вдруг позарятся на золото и телеграфируют банде, что мы идём на помощь Мухину?

– Запереть в каком-нибудь амбаре, а местному населению запретить их освобождать по крайней мере сутки.

– Лучше было бы расстрелять, – раздумчиво сказал Краснощёков. – Для надёжности. Мёртвым золото без надобности.

– Не надо нас расстреливать! – чуть не взвизгнул телеграфист. – У дядьки сараюшка пустая, заприте нас на замок, только не расстреливайте! Дядька, скажи, что у тебя дети малые, а я жениться хочу! Пожалейте, Христа ради!

Телеграфист упал на колени, стукнулся лбом об пол. Дядька осоловело глянул на него и бухнулся рядом. При этом из кармана его штанов выпал блестящий жёлтый кусочек. Краснощёков поднял его, осмотрел, хотел попробовать на зуб, но взглянул на грязные штаны дядьки и передумал.

– Похоже, и верно – золото. Нам бы ох как пригодилось! Вот хотя бы вам и вашим бойцам, – глянул на Сяосуна, – платить за службу. – Он ещё раз осмотрел бесформенный кусочек, сунул в свой карман и махнул рукой: – Ладно, чёрт с ними, пусть живут! Товарищ Ван, запри их понадёжней и собери местных, чтобы помогли переставить тележки.

Сяосуну понравилось, что председатель Далькрайкома не усомнился в его предложении, не занервничал, не стал праздновать труса – спокойно и деловито взял ситуацию в свои руки. Потому и команды его без колебаний стал принимать к исполнению.

8

На станцию Благовещенск они въехали, что называется, под шумок: шла такая отчаянная перестрелка между бандитами Пережогина и советской милицией, что на появление возле пассажирской платформы странного крохотного «поезда» никто не обратил внимания. Пережогинцы засели в здании вокзала, они выбили окна и вели огонь по милиции, которая устроила вокруг привокзальной площади баррикады; атаковать противника милиционеры не решались, видимо, собрались взять «на измор», то есть пока у противника не кончатся патроны.

Вокзал был красив, похож на дворец из сказки, но ни Сяосуну, ни Краснощёкову это было ни к чему. Для них вокзал явился чем-то вроде крепости, которую следовало взять и желательно без потерь. Со стороны платформы здание имело два входа – пассажирский двустворчатый и служебный, несколько окон разной высоты, похоже, никем не контролируемые, – и было ясно: надо проникать внутрь и действовать по обстановке. Сяосун указал своим бойцам на служебную дверь:

– Войти без шума и уничтожать всех, никого не жалея, пленных не брать. Кроме заложников, если такие найдутся.

Сам же снял пулемёт с «турели», повесил его на шею, приспособив поясной ремень, сунул за пазуху запасной магазин, махнул рукой Краснощёкову – дескать, давай за мной! – и бросился к двустворчатой выходной двери вокзала.

Нападение с тыла явилось для бандитов полной неожиданностью. Увлечённые собственной стрельбой, они не заметили появления за спиной узкоглазых бойцов в гражданской одежде и спохватились лишь тогда, когда от выстрелов в упор один за другим стали падать их увешанные оружием «боевые товарищи». Хватило двух десятков патронов из четырёх стволов, чтобы бóльшая часть банды была уничтожена.

Сяосун со своим ружьём-пулемётом и Краснощёков с маузером ворвались в вокзальный ресторан и увидели картину, достойную, как потом выразился председатель Далькрайкома, кисти художника-баталиста. В зале плавали облака сизого дыма, непрерывно гремели выстрелы. К трём большим окнам бандиты приставили столы, стоя на них и выглядывая из-за откосов, они вели огонь, даже не прицеливаясь. Посреди зала за столом, уставленным бутылками с яркими этикетками, стаканами и тарелками с разнообразной едой, восседал здоровенный детина в белой полотняной рубахе-косоворотке, перекрещенной ремнями портупеи; на седой кудрявой шевелюре красовалась широкополая шляпа, украшенная рыжим петушиным пером. Детина обедал. Это, без сомнения, был сам Пережогин. Возле стола суетился тонколицый парень в чёрном фраке и белой рубашке с галстуком-бабочкой – явно, ресторанный официант. Парень наполнял стаканы напитками из бутылок и подносил их стрелявшим бандитам; те отрывались на две-три секунды, чтобы опустошить стакан, и продолжали своё весёлое занятие.

Сяосун очередью, что называется «от живота», резанул по стрелкам возле окон, несколько пуль добавил Краснощёков, и наступила тишина. Пережогин с куском жареной курицы во рту остолбенел от неожиданности, но остолбенение длилось всего несколько секунд, после чего в его руках очутилось по браунингу, однако пустить их в ход бандит не успел: Краснощёков хладнокровно разрядил в него магазин маузера.

На привокзальной площади послышались крики «ура!», через минуту вокзал заполнился людьми с винтовками и красными повязками на левой руке. Увидев человека в кожанке, а рядом группу вооружённых китайцев без опознавательных знаков, многие тут же взяли их на прицел. Поднялся шум: кто, мол, такие, уж не бандиты ли, откуда взялись китайцы и тому подобное. Но сквозь плотный ряд красногвардейцев и милиционеров протиснулся человек – невысокий плотный, в потёртом пиджаке мастерового и кепке – и поднял руку:

– Тише, товарищи, тише!

Шум улёгся. Человек вынул и показал всем бумагу с печатью:

– Я – член военного комиссариата Мамонов, это мой мандат. А перед вами председатель Далькрайкома Советов товарищ Краснощёков. Вы что, не поняли, что товарищ Краснощёков со своей охраной только что уничтожили банду Пережогина и его самого? Они – герои, а вы их на мушку! Давайте проверьте, может, кто-то из бандитов просто ранен. Таких перевязать и арестовать! Действуйте, товарищи!

– Товарищ Мамонов, – вполголоса сказал Краснощёков, – мне необходимо срочно встретиться с товарищем Мухиным. У вас есть транспорт?

– Да, я приехал на извозчике, он ждёт на площади.

– Очень хорошо. А вы займитесь награбленным золотом, оно должно быть где-то тут. Товарищ Ван, ты – со мной, а твои бойцы пусть помогут товарищу Мамонову.

В бричке по пути в город Краснощёков неожиданно спросил Сяосуна:

– Ты состоишь в какой-нибудь партии?

– Нет, – невозмутимо ответил тот.

– А почему ты помогаешь нам? Ну, тебе нравится наша революция – это понятно. Но я знаю, что японские интервенты договорились с китайскими милитаристами о совместных действиях против советской власти в России. За Амуром собираются китайские войска, я бы сказал точнее: белокитайские войска, чтобы напасть на нас. И тебя они жалеть не станут.

– Как и я – их. А на вашей стороне, потому что я – за свободный Китай, против рабства и угнетения с любой стороны.

– Да, похоже, ты очень ценный кадр, товарищ Ван! – задумчиво сказал Краснощёков. – Советская республика обязательно будет налаживать отношения с Китайской, и такие люди, как ты, могут сыграть очень большую роль. Ты можешь продвинуться в России, а потом использовать свой опыт в Китае. Как ты отнесёшься к тому, чтобы вступить в партию большевиков? Я дам рекомендацию.

Сяосун сделал вид, что задумался, хотя на самом деле сердце радостно встрепенулось: вот они, открывающиеся возможности!

Краснощёков ждал, искоса поглядывая на своего охранника.

– Предложение неожиданное, – наконец сказал Сяосун, – но многообещающее. Для свободы Китая я готов отдать всего себя. Но мне хотелось бы работать по линии безопасности. Вы убедились, что я кое-что умею и смогу быть полезным советской власти.

– Вот и славно! – сказал Краснощёков. – Вместе мы её восстановим, нашу власть, на всём Дальнем Востоке.

9

– Мама, мама! – в распахнутую настежь дверь влетел Сяопин, высокий кудрявый золотоволосый юноша. – Мама, ты где?!

– Я в детской, – откликнулась Цзинь. – Что случилось?

– Меня зачислили!

Сяопин пробежал по квартире и остановился на пороге детской комнаты, где его девятилетняя сестра Госян делала уроки, а Цзинь переодевала четырёхлетнего Цюшэ.

– Меня зачислили, – повторил он. – Я – студент первого курса Пекинского университета. Поздравь меня, мама!

Цзинь, а за ней Госян, бросились обнимать Сяопина.

– Разрешите присоединиться? – знакомый всей семье баритон вызвал новый взрыв обнимашек.

– Папа, папа приехал!

Чаншунь едва успел поставить на пол чемоданчик, как был буквально облеплен детьми. Даже Сяопин, который был выше Чаншуня, и тот обнимал его так же крепко и возбуждённо, как маленькая тоненькая Госян, а совсем крохотный Цюшэ просто вцепился в ногу отца, обхватив её ручонками, и не двигался.

Чаншунь умоляюще смотрел на жену – «вмешайся, пожалуйста», – но та с улыбкой ждала естественного завершения церемонии «Встреча любимого главы семейства».

А вечером с поздравлением и корзинкой домашних пирогов, которые как нельзя кстати добавились к праздничному чаепитию, пришли Ваграновы, всё семейство: и Семён Иванович, и Мария Ефимовна и, конечно, четырнадцатилетняя красавица Лиза. Это ей, с детских лет своей подружке, Сяопин первой сообщил о зачислении. Он уже довольно сносно говорил по-русски, а Лиза – по-китайски: когда-то взаимное обучение было их игрой, а потом незаметно превратилось в необходимость. Сяопину понравилось учить, и он с удовольствием обучал китайскому Лизу и её родителей.

Семён Иванович уже вышел на пенсию, однако казачья кровь не позволяла ему гнуться под тяжестью лет, а потому старый путеец увлёкся садоводством по примеру агронома Прикащикова. Семён Иванович стал энтузиастом столь полезного дела, и корзинка с банкой вишнёвого варенья и десятком зимних груш, вручённая в подарок новоиспечённому студенту, подтверждала его успехи.

Мария Ефимовна из начальника узла связи доросла до руководства канцелярией Управления КВЖД, Цзинь была её подчинённой – руководила отделением по связям с китайским населением полосы отчуждения дороги. Маша слегка располнела, но это лишь добавило ей дружелюбия и весёлости. Эти качества своего характера она тут же обратила не только на Сяопина, которого любила, как родного сына и втайне прочила в женихи Елизавете, но и на нежданно приехавшего Чаншуня.

– Сявка, мой Сявка, – говорила она, прижимая к полной груди кудрявую голову парня, – какой же ты молодец! Правда мамке будет добавочная нагрузка – платить за твою учёбу, но я поговорю с Дмитрием Леонидовичем, чтобы ей повысили жалованье. Генерал наш – человек всенародный, не чета иным чиновникам, при нём вся дорога живёт сытно и спокойно.

– Да уж, не в России раздраенной живём, а в благословенной «Хорватии», – улыбаясь, сказал Семён Иванович.

Ваграновы говорили о генерал-лейтенанте Хорвате, управляющем Китайско-Восточной железной дорогой, и о полосе отчуждения дороги, подконтрольной России, которую какой-то остроумец прозвал «Счастливой Хорватией».

– Ему, пожалуй, не до жалованья какой-то рядовой сотрудницы, тем более руководителя марксистского кружка, – заявил Чаншунь, с удовольствием уплетая пирожок с капустой. – Очень вкусно, – пояснил удивлённой Маше, – соскучился в Японии по нормальной еде. А у генерала Хорвата новые заботы: он же объявил себя верховным правителем, но ведь это бремя потяжелей управления КВЖД.

– Во-первых, объявился временным верховным правителем, – возразила Мария Ефимовна. – До восстановления в России государственной власти. А во-вторых, он остался фактически управляющим и, насколько я знаю Дмитрия Леонидовича, не снимает с себя обязанности заботиться о подчинённых.

– Я слышала, у него какие-то неприятности, – осторожно сказала Цзинь.

– Не знаю, можно ли это назвать неприятностями, – вздохнула Маша. – Он согласился признать Сибирское правительство и омскую Директорию, а сам принял пост верховного уполномоченного по Дальнему Востоку. Можно сказать, тот же верховный правитель, но не всей России, а лишь Дальнего Востока, ну, естественно, и КВЖД.

– У нас есть поговорка: хрен редьки не слаще, – Семён Иванович помешал ложечкой в чашке, пригубил чаю и вкусно почмокал. Все ждали продолжения, и он закончил: – Что верховный России, что уполномоченный – генерал опирается на интервентов. Вспомните, как он призвал Чжан Цзолиня, чтобы разогнать советы?

– Советы устроили беспорядки на дороге, а генерал с помощью Чжана восстановил всё, как надо, и мы уже второй год живём без забот, – возразила мужу Мария Ефимовна.

– Ключевые слова – «с помощью Чжана», – неожиданно жёстко сказал Вагранов. – У генерала своих сил нет, выходит, он – марионетка, а марионетки во все века плохо заканчивают.

– А вдруг Сибирское правительство победит? – подал голос виновник торжества, до того втихомолку поглощавший с Лизой принесённые Ваграновыми вкусняшки.

– Вот когда победит, тогда и поглядим, – ответил Семён Иванович. – Думаю, ждать недолго: года два-три, от силы четыре, и эта политическая чехарда закончится.

Поздно вечером, когда гости ушли, а дети легли спать, Цзинь и Чаншунь остались вдвоём. Постель была расстелена. Цзинь быстро разделась, оглянулась на мужа, который сидел на краю кровати и странно выглядел каким-то потерянным. Видимо, несколько лет разлуки подействовали на него не лучшим образом, подумала она и не стала надевать, как собиралась, ночную рубашку: пусть вспомнит наши восторженные ночи!

А они, особенно первый год их семейной жизни, были, и верно, восторженными. Точнее, нежно-восторженными. Правда тогда в первую ночь скованной была она: ей почему-то было стыдно, что она старше Чаншуня на целых четыре года, что была невенчаной возлюбленной русского казака и родила от него сына, а потом были два года замужества за русским офицером, который очень хотел ребёнка, но она так и не смогла забеременеть. Наверно, потому, что он был старше на тридцать лет и, скорее всего, уже не мог иметь детей. Чаншунь с его робкой влюблённостью ей очень нравился, было приятно-радостно чувствовать себя любимой, она ждала и хотела близости, тем более, когда тебе двадцать пять лет, а ты уже два года не знала мужской ласки, но природная застенчивость связывала не только руки-ноги, но и язык, не давая произнести слова нежности, которая переполняла всё её существо. Однако покрывавший её поцелуями Чаншунь в какой-то момент нашёл губами особо чувствительную точку, и прикосновение к ней мгновенно сорвало, вернее испарило, все путы стеснительности и на них обрушился тот самый восторг, который окрашивал во все цвета радости почти каждую ночь первого года их семейной жизни. Потом родились дети, нежная восторженность поутихла, наступило время простого тихого счастья. А сейчас…

Цзинь, как была обнажённая, села на колени мужа, обняла – он неуверенно-вяло ответил, погладив её ладонью по спине. Она взъерошила его чёрную с проседью шевелюру – он уткнулся лицом в её грудь и осторожно прикоснулся губами к той самой точке; она вздрогнула и неприятно удивилась, что не почувствовала прежней вспышки возбуждения.

– Что с тобой, Чан? – спросила через силу, потому что ей не хотелось задавать такой вопрос: он таил в себе пугающую неизвестность. И тут же шутливо добавила: – Или тебе теперь больше нравятся японские женщины?

Он испуганно вскинул голову, впился взглядом в её лицо:

– Ты знаешь?!

– О чём? – она спросила машинально, хотя уже поняла, и от этого понимания всё внутри мгновенно заледенело.

Он не ответил.

Цзинь встала с его колен, прошлась по спальне, подбирая свою одежду. Надела шёлковый халат с драконами, изо всех сил затянула пояс и очнулась лишь тогда, когда не хватило воздуха для глубокого вдоха.

Она оглянулась на кровать – Чаншунь по-прежнему сидел, понурившись. Ей стало его жалко: герой Синьхая, командир гоминьдановского полка выглядел сейчас, как полураздавленная гусеница шелкопряда. Надо же, не смог два года прожить без женщины! Я-то ведь смогла – без него! А Ли Дачжан чуть ли не напрямую выражал желание и надежду! Стоило лишь согласно моргнуть.

– Так и будем молчать?

– Я не знаю, что сказать. – Чаншунь судорожно вздохнул, как ребёнок, готовый заплакать. – Тогда была вечеринка…

– Избавь меня от подробностей, – холодно оборвала Цзинь. Она и сама не ожидала от себя такой холодности – получилось помимо её воли, но отступать она не хотела. Было больно, сердце стучало так, что отдавалось в ушах, но Цзинь решила пройти путь на свою Голгофу до конца: не случайно же она приняла обряд крещения. – Скажи кратко: кто, когда и что думаешь делать дальше.

Чаншунь встрепенулся: требование краткости пробудило в нём военного.

– Она японка, преподаватель китайского языка, подруга Сун Цинлин, жены Сунь Ятсена. Случилось… – он замолчал, подбирая слово, с трудом продолжил: – это… год назад… Она предлагала мне остаться в Японии, но я отказался… Я не могу без вас… без тебя… Прости меня, Цзинь!

Цзинь слушала его, стоя у окна и глядя на расцвеченную огнями улицу. Вспоминала, как выглядела она, когда Василий Вагранов впервые привёл молодую жену и маленького Сяопина в эту квартиру. В то время улица была тусклой, мутной в жёлтом свете редких фонарей, а в душе, наоборот, разгорался огонёк счастливой радости: наконец-то они с сыном обретали настоящую семью! Потом были новые потери и годы одиночества, и новые надежды, связанные уже с любовью Чаншуня. А мир постепенно менялся – и весь Харбин, и эта улица – всё становилось ярче, нарядней, веселей, но сейчас… Чего сейчас стóит вся эта праздничность, когда мир в душе рушится, превращаясь в серую пыль?!

– Я вернулся к вам… Прости меня, Цзинь! – Чаншунь выкрикнул шёпотом, чтобы не разбудить детей, и Цзинь это оценила.

– Поступим так, – сказала она не шёпотом, но вполголоса: – Для детей мы по-прежнему одна семья. Этот дом – твой дом. А там – посмотрим.

– А как… мы будем спать?

– Кровать у нас одна, прогонять тебя не буду. Значит, будем спать вместе, но под разными одеялами.

Раньше они спали под одним, обнажённые, и Чаншунь говорил, что впервые узнал, как это прекрасно, а Цзинь, смеясь, отвечала:

– Если мужу нравится – так тому и быть всегда!

И вот это «всегда» кончилось.

10

В сентябре все советские фронты на Дальнем Востоке рухнули. По железной дороге от Хабаровска до Свободного двигались отряды японских, американских, русских и китайских войск под общим командованием генерал-майора Ямады. Красногвардейцы, красноармейцы, коммунисты и сочувствующие уходили в тайгу, туда же перебирались органы власти. Начиналась партизанская борьба с интервентами и белогвардейцами.

В ночь с 17 на 18 сентября из Благовещенска вверх по Зее вышел караван из пяти пароходов и семи барж под охраной канонерки «Орочанин». На них эвакуировался исполком Амурского областного Совета, военный комиссариат с подчинёнными ему подразделениями, советская милиция и другие работники органов власти. На одном из пароходов везли казну областного банка и, по народным сведениям, возвращённую добычу Пережогина.

Караван прошёл Белогорье и был на пути к Новопетровке, когда в Благовещенск с двух сторон – через Зею и Амур – вошли соединённые японо-китайские и белогвардейские, при значительном участии казаков, части. Японским отрядом из Сахаляна командовал генерал-майор Фунабаси, белогвардейцами – полковник Никитин, а из Хабаровска по Амуру пришёл отряд канонерок во главе с адмиралом Носэ.

В тот же день областная земская управа и правительство во главе с Алексеевским приступили к исполнению своих обязанностей. В состав правительства вошли Гамов и Никитин; полковник немедленно объявил Благовещенск на военном положении.

В город стали возвращаться бежавшие от большевиков предприниматели, владельцы магазинов и увеселительных заведений, врачи, учителя… Благовещенск пытался вернуться к прежней, досоветской жизни.

Состоялся очередной круг Амурского войска, и Гамов вновь был избран атаманом. Иван Саяпин стал членом войскового правления. В тот же день он перевёз Настю с Кузей и трёхмесячной Олей на русский берег, и все вместе они направились к дому Шлыков, где, по сведениям Ильи Паршина, жили две семьи – Елена с тремя сыновьями (считая Никиту и Федю) и двумя дочерьми (считая Машу) и Катя Паршина с пятимесячной Валей.

Они подошли сначала к пепелищу дома Саяпиных. Обнажили головы возле обугленных останков некогда крепкой усадьбы, простоявшей почти шестьдесят лет. Иван нашёл в укромном уголке кучку нетронутого пепла и ссыпал щепотку себе в кисет с табаком. Настя передала ему спящую Оленьку, порылась в заплечном мешке Кузьмы, нашла платок, набрала в него того же пепла и завязала узелком. Пояснила мужу:

– В походах будет с тобой. Табак с пеплом ты искуришь, а этот узелок будет у тебя, как ладанка, на груди – напоминать о дедуле и тяте с матушкой.

– Я их и так никогда не забуду, – голос Ивана пресёкся непрошеной слезой. – Мы не забудем и отомстим за них. Верно говорю, сынок?

Шестнадцатилетний Кузьма, рослый красавец с золотистым чубом, непокорно выбившимся из-под казачьей фуражки, поставил на землю объёмистый чемодан, который нёс от самой пристани, и перекрестился. Сначала – на пепелище, затем повернулся к недалёкой церкви Вознесения Господня и тоже возложил на себя крестное знамение.

Иван с удивлением следил за его действиями. Никогда за сыном он не замечал подобного рвения. Правда, в Сахаляне после погребения деда и родителей Кузьма задержался у священника, отца Паисия, да и после навещал, как объяснял, ради доброго наставления, чему ни отец, ни мать, конечно, не препятствовали, но чтобы так вот, с усердием, преклонять главу – чего ради? Господь, понятно, всеобщий Спаситель, живым иногда помогает, но вряд ли кого Он вернёт с того света.

– Идёмте, порадуем, кого сможем, – сказал Иван, не дождавшись ответа от сына, и пошёл впереди к воротам соседней усадьбы.

Встреча была, как и полагается, с криками, объятиями, поцелуями и слезами радости – только между Саяпиными и Черныхами. Катя Паршина с ребёнком на руках сидела в уголке возле печи, стараясь не привлекать внимания, однако Иван заметил её.

– Никак это Илюхино семейство? – слегка поклонился он в их сторону.

– Да, это – Катя с дочкой Валюшкой, – сказала Елена. Катя привстала и поклонилась всем. – Ой, что ж это мы кинулись обниматься, да с поцелуями, а гости не кормлены, не поены? Катюш, давай займись сосунками, устрой их наверху, а мы с Настей пока стол накроем.

За обедом первым делом помянули убиенных, вторым – Иван поднял стопку за окончательную победу над большевиками. Елена, а за ней Катя, пить не стали. Иван с Настей выпили, Иван со стуком поставил стопку на стол.

– Вы чё, за большевиков? – спросил с плохо скрытой угрозой.

– Нет, – ответила Елена, смело глядя брату в глаза, – но наши мужья служат у большевиков, и мы против них пить не будем.

– Какой же Илька большевик, ежели он у нас связным? – удивился Иван. Удивился и тут же задумался: кому же Паршин служит на самом деле и надо ли об этом сообщить тому же Гамову? – А Пашка чё у большевиков забыл?

– Спроси у самого при встрече, – Елена зло прищурила глаза. – Промежду прочим, эти самые большевики – Пашка с Илькой, а с ними Сяосун – спасли тебя и не дали надругаться над дедом и тятей с маманей.

– А кто их убил?! – у Ивана появилось яростное желания матерно выругаться, но он его подавил: за столом сидели дети – Кузя, Ваня, Федя и Никита, Лизу и Машу отправили к сосункам спать. – Кто… их… убил?! – повторил он шёпотом, отделяя каждое слово.

– Бандиты, – просто сказала Елена. – Нацепили красные повязки и пошли грабить и убивать. А их самих как раз наши мужья, – она усмехнулась, – большевики, и убили.

– Большевики и берут к себе на службу бандитов и всякое отребье. Посмотрел я на их реквизиции. Не хочет казак отдавать горбом нажитое – к стенке!

– Ты что же, братец, думаешь, что мой Паша или корефан твой Паршин будут братов своих, казаков, расстреливать?

– А ежели им прикажут: стреляй или сам к стенке встанешь? Тогда – как? А? Чего замолчали?

Иван налил себе водки, выпил, достал кисет и трубку, набил её табаком и закурил.

– Дети, давайте-ка спать, – сказала Елена. – Кузя, ты – самый старший, уложи всех и сам ложись. Наверху всё приготовлено. Кому-то придётся на полу.

– Я хочу на полу, – заявил Никита, его сразу перебили Федя и Ваня:

– Я, я хочу…

– Вот и хорошо, – подала голос Катя. – Все мальчики лягут на полу. Рядком, как китайцы на кане.

Кузя увёл братьев, Катя тоже ушла. За столом остались Иван с Настей и Елена. Настя прижалась к плечу мужа и, счастливая, закрыла глаза.

Елена вздохнула и накрыла ладонью большие руки брата, лежавшие на столе:

– Ты про Сяосуна ничего не слыхал?

– Слыхать не слыхал, но, кажись, видел.

– Как это?

Иван коротко рассказал про мотодрезину.

– Едва меня не подстрелил, чёрт косоглазый!

– А может, это и не он вовсе, – возразила Елена.

– Да нет, он! – уже более уверенно сказал Иван. – Как меня увидел, стрельбу прекратил.

– Вот видишь! Он, промежду прочим, когда тебя с Настей увозил на тот берег, ещё и коров, и свиней снарядил, чтобы вам пригодились для пропитания. А ты его во враги записал!

– Друг… враг! Нонеча поди-ка разбери. Вот Илья на том берегу крутился, вроде как связной, а кто он всамделе – никак не решу. Однако ж доносить не стану. Хотя… встренемся в бою – могу и убить. И он меня может. В бою, понимашь, Еленка, мерки иные. А касательно Сяосуна… Ежели он ехал в город, то, можа, и щас тута скрывается?

– Навряд ли, – неожиданно открыла глаза Настя. – На пристани говорили, что по Зее караван ушёл большевицкий. Золото увезли, скоко-то пудов.

Иван аж поперхнулся дымом, прокашлялся:

– Да-а, ихнее золото нам нонеча ой как бы пригодилось!

– Вам? – прищурилась Еленка. – Кому это – вам? Ты, братец, кем щас служишь?

– А тебе – зачем? – Иван пыхнул дымом в её сторону. – Для тебя я – родный брат, и ладно! Али чё проведать хошь?

– Очень нужно про тебя проведывать! – фыркнула Еленка. – Небось, сотню доверили – и гуляй, Ваня!

Иван хмыкнул:

– Сотню не сотню, а кой-чё доверили. Так что не переживай за одноглазого.

– Мне-то чё! Вон, пущай Настёна переживат, у меня есть за кого.

– Кстати, а где он, твой муженёк-бегунок? Чёй-то, как ни погляжу, он всё в бегах, – хохотнул Иван. – И когда только дитёв успеват делать?! Теперича, поди-ка, в тайгу подался?

– В тайгу? – удивилась сестра. – Чё ему там спонадобилось?

– А туда все большевики бегут. В партизаны. Думаю, и Сяосун с имя.

11

И то ли настолько глубоко Иван сокрушался, то ли у него была очень уж прочная мыслительная связь с побратимом, но Сяосун, собравшийся поужинать, вздрогнул от непонятной боли, прокатившейся волной в левой стороне груди. Он обретался со своими бойцами на пароходике «Брянта», куда загрузили всю наличность Амурского банка – золото, серебро и бумажные деньги, а вдобавок к этому – ящики с остатками читинского капитала, нерастраченными бандитами Пережогина.

Вся команда Сяосуна устроилась в трюме парохода, возле этих самых ящиков. Областной исполком хотел назначить на столь ответственное дело русских красногвардейцев, однако председатель Далькрайкома Краснощёков предложил китайцев и сумел отстоять своё мнение в яростном споре один на один с Фёдором Мухиным, председателем Амурского областного исполкома. Причём в качестве «убойного» аргумента Александр Михайлович допустил прозрачный намёк на уголовное прошлое большевика Мухина, когда тот был замешан и даже осуждён по делу фальшивомонетчиков и присвоения крупной суммы денег. Мол, не появилось ли желание в сложившейся ситуации вернуться к прошлому?

Обветренное и загорелое лицо Мухина побледнело:

– Партия меня оправдала. Эти деньги были предназначены для каторжан, которые трудились на колесухе из Благовещенска в Алексеевск. Напоминать об этом нечестно, товарищ Краснощёков. В твоей биографии тоже есть сомнительные загогулины, связанные с твоей американской жизнью.

Настала очередь Краснощёкова, только лицо его не побледнело, а заполыхало, как бы оправдывая фамилию. Крыть, однако, было нечем: да, эмигрировал в Америку, работал портным, но откуда-то нашёл деньги на обучение в школе права, а затем был успешным адвокатом.

– Я в Америке работал с товарищем Троцким, – заявил Александр Михайлович. – Мы основали Рабочий университет Чикаго. Я выступал с лекциями.

– Ладно, – сдался Мухин. – Товарищ Троцкий, конечно, авторитет. Пущай будет по-твоему. Сяосуна я знаю ещё по подавлению Гамова, надёжный товарищ. И в партизанской войне пригодится.

Сяосун, само собой, об этом разговоре ничего не знал, но он, как и Краснощёков, не доверял красногвардейцам, которые занимали всю верхнюю палубу. Борцы за народную власть получили двухдневные пайки, раздобыли где-то водки и теперь гуляли во всю широту русской души. Предлагали и китайцам, но Сяосун отказался наотрез и запер дверь в свой отсек трюма.

Судя по свету, проникавшему через два иллюминатора по бортам парохода, – смеркалось. На палубе пьяными голосами – не в строй, не в лад – пели «По диким степям Забайкалья». Кто-то, спускаясь, простучал сапогами по трапу, дёрнул дверь – заперто! – матюгнулся и вернулся на палубу. Вслед за тем что-то гулко ухнуло в воду, совсем рядом, – поток обрушился сверху, песня захлебнулась, сменившись криками: «Беляки!», «Японцы, мать их за ногу!», «Ложись!» – и снова ухнуло возле борта. Пароход завалился на другую сторону, дёрнулся, выровнялся, плицы колёс зашлёпали быстрее, судно повернуло в одну сторону, потом в другую, так, что Сяосуна бросало то к двери, то на ящики, взрывы слышались уже позади; в иллюминаторах неровно зарозовело.

– Что-то горит, – сказал Сяосун бойцам. – Пойду посмотрю. Заприте за мной дверь и никого не впускайте. Я постучу вот так, – он стукнул три раза, потом один и снова три.

Проверив, хорошо ли закрыта дверь, Сяосун поднялся на мостик. За штурвалом стоял парень в тельняшке и белой фуражке с кокардой; он улыбнулся Сяосуну и крутанул колесо штурвала.

– Хватит вилять, – сказал капитан, худой мужчина в морском кителе и чёрной фуражке. – Оторвались и слава богу. Давай к «Мудрецу»! – Он повернулся к Сяосуну. – Японцы захватили мост и пушку поставили. «Мудреца» подбили, горит. Идём спасать.

В полукилометре от «Брянты» горел двухпалубный пароход. В пламени пожара видно было, как мечутся по палубам люди, кто-то прыгает в воду, кто-то пытается спустить спасательный ялик. Оставшиеся пароходы спешили к пострадавшему.

– Нам нельзя туда идти, – сказал Сяосун. – У нас груз чрезвычайной важности и на борту людей больше, чем полагается.

– Но мы же не можем бросить их в беде. Русские своих не бросают, – возразил капитан.

– Это – демагогия! У меня приказ областного исполкома!

– А у меня – совесть человеческая!

Сяосун выхватил наган:

– Я вас расстреляю как контрреволюционный элемент!

Капитан ухмыльнулся:

– А кто поведёт пароход? Зея – река коварная, сесть на мель – плёвое дело, и ваш груз достанется япошкам.

Сяосун скрипнул зубами и убрал наган в кобуру:

– Ладно, делайте, что должны…

Закончить он не успел: в трюме раздались выстрелы и как бы издалека послышались крики по-китайски, вперемешку с русским матом. Сяосун бросился с мостика, на ходу снова вынимая наган. У трапа, ведущего в трюм, толпились красногвардейцы.

– Пропустите! – Сяосун выстрелил в воздух.

Красногвардейцы поспешно расступились, и он скатился вниз по трапу; толпа последовала за ним. У двери его отсека, расщеплённой пулями, выпущенными изнутри, лежали и стонали два окровавленных человека, третий не шевелился, возле его откинутой руки валялся пожарный ломик. Три ружья были прислонены к стенке рядом с дверью.

– Эй, вы живы? – крикнул Сяосун по-китайски.

– Живы, командир, – откликнулся кто-то из его бойцов. – Шао Минь ранен в плечо.

– Оставайтесь на своих местах, я тут разберусь.

Однако разобраться ему не дали.

– Братцы! – крикнул кто-то из-за спин столпившихся красногвардейцев. – Жёлтожопые наших братов убивают! За борт их! И золото будет наше!

Толпа угрожающе надвинулась на Сяосуна. Он впервые почувствовал смертельную опасность. «И что тебе это золото? – промелькнула мысль. – Твоя жизнь, жизнь твоих бойцов дороже». Но наперерез ей сверкнула другая: «А слово чести, данное тобой, – сохранить груз любой ценой, разве оно ничего не стоит?!»

Он выстрелил в потолок, но этого, похоже, никто и не заметил. То ли водка, которой красногвардейцы накачивались целый день, то ли накопившееся раздражение от поспешного бегства из города, то ли действительно жажда быстрого обогащения притупили у них чувство самосохранения – к Сяосуну потянулись десятки рук со скрюченными от желания схватить пальцами, он увидел не лица, а рычащие морды с оскаленными зубами, выпученные глаза, понял, что четырьмя оставшимися в нагане пулями их не остановить, – оставалась слабая надежда на приёмы шаолиньцюань, однако для них уже не было свободного пространства. Кто-то из красногвардейцев схватил за ствол стоявшее у стены ружьё и с хаканьем опустил приклад на голову Сяосуна. Фуражка немного смягчила удар, но его всё-таки хватило, чтобы вырубить сознание.

…Сяосун очнулся, когда, погрузившись с головой, хлебнул зейской воды. Заработав руками и ногами, выгреб на поверхность, осмотрелся. Чёрный силуэт «Брянты» уходил в сторону от догоравшего «Мудреца». Безлунная ночь уже вступила в свои права. Отсветы пламени ложились на воду и в их рассеянном свете Сяосун увидел, что поблизости никого нет. Похоже, что красногвардейцы решили, что он убит, и просто выбросили тело за борт. Сяосун вспомнил, как по Амуру плыли тела убитых его соплеменников, и тело перекрутила внезапная судорога. Как бы не утонуть после всего случившегося, подумал он, с трудом преодолевая спазмы мышц в руках и ногах. Справившись с судорогой, вспомнил Великого Учителя: «Хоть жизнь и не повязана бантиком, это все равно подарок». Интересно, что бы он сказал про моё положение? Всего лишь полчаса назад в моих руках были сотни, если не тысячи, лянов[8] золота и серебра, а сейчас я имею только то, что на мне, я не знаю, куда двигаться и что меня ждёт впереди…

Сяосун выбрал направление – в противоположную от пароходов сторону, поскольку берег не был виден – и поплыл, тихо благодаря Ивана Саяпина за то, что двадцать лет назад научил его плавать. О золоте он не думал – ему было только жаль своих бойцов: пьяная орда красногвардейцев вряд ли их пощадила. Думал он о другом – каким образом срочно добраться до Пекина, где Фэнсянь вот-вот должна родить, а он перед своим отъездом твёрдо обещал в эти дни быть рядом. Так что неожиданная расправа с ним красногвардейцев оказалась лишь на руку: он получил как бы незапланированный отпуск. А перед большевистским начальством – если оно к тому времени ещё будет существовать – как-нибудь оправдается. Скажет, что скитался в тайге, и это, в какой-то мере будет правдой, потому что как раз скитания и ждут его впереди.

Сяосун плыл по течению, понемногу подгребая к берегу. Отблески огня от горящего парохода остались далеко позади. А по берегам темно, хоть глаз выколи!

В воде было не холодно, однако, что ждёт его на берегу? В мокрой одежде на сентябрьском ветерке, пусть даже и несильном, – простуда, а то и воспаление лёгких, можно сказать, обеспечены.

Ноги коснулись дна, и что дальше делать?! Что тут скажешь, товарищ Кун-цзы? Где твоя мудрость? «Куда бы ты ни шел, иди со всей душой» или «Не жалуйся на холод окружающего мира, если сам не вложил в него ни капли тепла»? А может быть, вот это:«Некоторые люди наслаждаются дождём, другие просто промокают»? Нет, самое, пожалуй, подходящее: «Осень– то время года, когда люди должны согревать друг друга: своими словами, своими чувствами, своими губами. И тогда никакие холода не страшны»!

Сяосун брёл по мелководью к берегу, перебирая в уме суждения древнего мудреца. Все хороши, все подходят – вот только не подсказывают, как быть, как согреться.

Вышел на песок и пошёл дальше, совершенно не ориентируясь в темноте. Были бы звёзды, выбрал бы направление по Полярной звезде, но небо затянуло то ли тучами, то ли облаками – только осеннего дождя не хватает. Мелкого, долгого, промозглого!

По лицу ударили ветки. Ага, кусты, деревья – уже лучше! Среди них по меньшей мере теплее: какая-никакая, а защита от ветра.

Вслепую раздвигая ветви, Сяосун шагнул дальше – раз, два – и упёрся в какую-то преграду. Ощупал – доски, похоже, забор, ограда. Значит, рядом что-то жилое. Какое-то строение. Что может быть на берегу? Избушка рыбака? Вполне возможно. С хозяином или без него – всё равно спасение!

Ощупью вдоль забора Сяосун добрался до калитки, открыл и вошёл в ограду. Глаза приспособились и уже что-то различали. Песчаная дорожка была светлее, по ней дошёл до домика, нашёл дверь, постучал. Ответа не было. Постучал сильней – безрезультатно. Толкнул дверь – она открывалась внутрь, – и дверь подалась. Эх, спички бы! Он вошёл в темноту, нащупал справа стенку, ведя по ней рукой, дошёл до двери, под пальцами оказался висячий замок. Ну, это для него было пустяком! Удар ребром ладони – и замок открылся. Звякнул пробой, скрип давно немазанных петель показался музыкой пекинской оперы; пахнуло теплом.

Сяосун закрыл за собой дверь, упал на пол и провалился в сон.

12

Дмитрий Вагранов освободился в августе семнадцатого года. Начальство угольных копей на севере Сахалина, где отрабатывали свои сроки каторжане, получило циркулярное письмо о немедленном прекращении действия приговоров всем политическим и обеспечении их возвращения в места проживания.

Надзиратели в последний раз согнали политических на площадку перед конторой. На крыльцо вышли директор и начальник охраны шахты и лагеря каторжан. Директор прочитал выдержки из письма, касающиеся непосредственно освобождения, и заявил:

– Бумаги об освобождении можете получить завтра. Но, к нашему великому сожалению, выполнить пункт об обеспечении возвращения в места проживания возможно только частично, а именно – отправить вас с очередным узкоколейным эшелоном до Тымовского, а там – своим ходом, кому куда надо.

«А куда мне надо? – подумал Дмитрий. – К брату в Китай – зачем? Мне пятьдесят пять лет, туберкулёз, обузой быть никому не хочу. А чего хочу?»

Ему вспомнилось детство на Амуре, когда они всей большой семьёй – отец, мать и он, Митя, с братьями – приезжали в гости к дяде Кузьме Саяпину и дяде Грише Шлыку в городок Благовещенск, где всего-то была одна улица с двумя десятками усадеб и одна деревянная церковь. По сравнению с Иркутском, где отец служил офицером для особых поручений у генерал-губернатора Восточной Сибири Михаила Семёновича Корсакова, Благовещенск казался захудалой деревушкой, но зато здесь можно было целыми днями заниматься чем хочешь – купаться в Амуре, кувыркаться в густой траве-мураве, деревянной саблей воевать с зарослями крапивы и конопли, лазать на черёмухи за поспевшей ягодой, качаться на качелях, которые соорудили для своих детей, Феди и Арины, казаки-побратимы. Неразлучные Федя и Ариша были ещё маленькие, всего на два года старше Мити, но знали уже все окрестности городка и водили гостей на заветные рыбацкие места на огромной, даже больше Амура, реке Зее, на берегу которой были настоящие россыпи красивых разноцветных камней – из них дома складывали сказочные картинки. А рыбалка там, на Зее, была просто потрясающей! Взрослые на другом берегу, по песчаным отмелям ходят с бреднями и возвращаются на лодках, полных рыбного живого серебра, а ребятня с удочками по затокам и омутам знай таскает то ленка, то сига, то хариуса, а то и тайменя. Вася с Сёмой домой всегда несли по полному мешку – пока донесёшь, упаришься!

Воспоминания разбередили душу, и Дмитрию так захотелось вернуться в то золотое время, что он стиснул зубы и решил: если куда и поеду, то только на Амур.

На следующий день, получив в конторе бумагу с печатью, удостоверяющую, что Вагранов Дмитрий Иванович освобождён по решению Временного правительства Российской республики, он с угольным эшелоном доехал до Тымовского. Южней была территория, занятая Японией в результате войны, на запад шла дорога через горы к посту Александровскому. Там порт, оттуда можно на попутном судне перебраться через Татарский пролив, а дальше до Амура – рукой подать!

Однако надо было не только путешествовать, но и что-то есть и где-то спать. То есть необходимо найти работу.

Дмитрий пошёл по Тымовскому. Посёлок как посёлок – одноэтажные дома, лиственничные срубы, окна в резных наличниках, тесовые ворота. Рабочее время, и на улицах пусто. Правда, кое-где на лавочках у ворот сидят старики и старухи, лузгают семечки, разговаривают о своём стариковском.

Дмитрий подошёл к одной паре бабулек, поздоровался. Ему приветливо ответили.

– А скажите, уважаемые, где тут можно найти временную работу? – спросил Дмитрий.

Бабульки, не торопясь, оглядели высокую, но уже сутулую фигуру, бородатое лицо, вещмешок на плече, и одна ответила, прикрыв сухой ладонью шамкающий рот:

– Вше времянные работы, кашатик, на путине. Нерешт идёт.

– Да какой же сейчас нерест, в конце-то августа? – удивился Дмитрий.

– Погоды были холодные, – пояснила вторая бабуля, – нерест и затянулся. Нерка идёт, кижуч опеть же. Все мущщины наши на реках. Там работы полным-полно. А в городе тута навряд ли сыщешь.

– Поня-а-тно, – приуныл Дмитрий. – А я так надеялся заработать на кусок хлеба да на ночлег!

– А ты, небошь, каторжный?

– Освобождённый. До дому как-то надо добраться. Думаю, попробовать через Александровск.

– Так бы и шкажал, – бабуля встала и призывно махнула рукой. – Пошли, покормлю, а ты про шебя рашшкажешь. Ты ш нами, Евшевна?

– С вами, с вами, – поднялась и вторая. – Ты, Федосья, найдёшь, где гостю постелить, а то и ко мне?

– Найду, конешно, как не найти.

– Спасибо, родные мои! – чуть не прослезился Дмитрий от столь неожиданного милосердия. – Только у меня и копейки нет.

– Нету и не надо, – отозвалась Федосья. – Мне на тот швет вшкорошти, туда и беж копейки вожьмут.

Бабульки не только накормили Дмитрия и выспаться дали, но и указали, где можно сесть на попутный обоз с рыбой в Александровск, и узелок подорожный собрали. А Вагранов им рассказывал про войну с китайцами, про борьбу против самодержавия, осторожно обходя личность самого царя, потому что не раз убеждался, что народ, поддерживая низвержение чиновников, помазанника Божьего не трогал, считал его самого жертвой казнокрадов и обманщиков.

Рыбный обоз – семь двуконных возов свежепойманного лосося в специальных мешках, пересыпанного солью и обложенного водорослями, – направлялся в Александровский порт на рыбозавод. Полсотни вёрст по дороге через горы, по долинам рек – Армудан до перевала и Арково после – должны были одолеть в течение светового дня.

Погода была прохладная, с гор дул порывистый ветер, но небо оставалось чистым, и солнце на участках дороги, не прикрытых тенью деревьев, даже припекало. Каменистая колея то приближалась к бурливой реке, то уползала ближе к тайге, где стройные лиственницы по-семейному обнимались с мохнатыми елями и пихтами, а понизу к ним жались кусты багульника и жимолости. Воздух был насыщен запахами чистой воды, свежей зелени и ликующим настроением свободной природы. И всё это Дмитрий впитывал не только больными лёгкими, а и всем своим существом.

Он сидел на передке телеги, откинувшись спиной на горку мешков, прикрытых для сохранения прохлады простёганным покрывалом, и слушал возницу, который при подъёме дороги спрыгивал на землю, чтобы лошадям было легче тянуть воз, а на спуске забирался обратно и говорил, говорил и спрашивал, спрашивал… Возница Никифор, юркий мужичок средних лет, этакий живчик, рад был безмерно, что на полсотни вёрст получил покладистого компаньона, и не требовал слезать с телеги даже на длинном подъёме, который он называл «тягун». Но Вагранов нередко сам спускался с телеги, чтобы облегчить ход лошадям и угодить вознице.

Говорил он обо всём, что знал, и спрашивал обо всём, что хотел узнать. Рассказал, к примеру, какая красная рыба когда идёт на нерест и почему рыбаки нередко выбирают лишь икру, а саму рыбу выбрасывают. Этот вопрос давно волновал Дмитрия, когда он однажды случайно увидел на берегу речушки целую гору выпотрошенной рыбы, оставленной рыбаками. К счастью, она была достаточно свежая, и каторжане пару дней объедались кетой, зажаренной на костре. Оказывается, когда рыба заходит на нерест очень высоко, у неё весь жир уходит на подъём по реке, мясо становится вялым и невкусным, а икра, наоборот, – лучше некуда!

А самого Никифора интересовало всё – от образования гор до северного сияния или почему в одних землях круглый год зима, а в других – лето. Дмитрия поражала любознательность этого полугородского-полудеревенского человека, живущего на краю света, причём самым странным, на его взгляд, было полное равнодушие того к политике, к войне и революции. Встретившись с бабулями, а теперь с Никифором, ему показалось, что он лучше понял русский народ, проникся красотой его души, его стремлением к справедливости.

Ему несказанно повезло в Александровске: через пролив, в Де-Кастри уходила шхуна с углём для посёлка. Никифор подсуетился, и Дмитрия взяли на борт бесплатно и даже накормили в пути наваристым рыбным супом, что ещё больше укрепило его в понимании русского человека, который делает добро без малейшей для себя выгоды, а просто так.

В Де-Кастри он вдруг снова вспомнил отца. Иван Васильевич сам тут не воевал, но был близко знаком с героями Восточной войны.

– Ты знаешь, Митя, – говорил он, – два простых русских человека, столяр Степан Шлык и казак Герасим Устюжанин, безоружные, встали на защиту русского флага против большого отряда англичан и французов. В той самой бухте Де-Кастри. Казалось бы, что им этот флаг! Они никогда не слышали слов императора Николая Первого, сказавшего: «Там, где поднят русский флаг, он спущен быть не может». И вот чужой поднять не позволили. Погибли как герои. А сын Степана, Григорий, тоже столяр, записался в казаки и позже сражался в этой самой бухте. Мог бы работать в своей профессии и жить тихо-мирно, а он добровольно пошёл служить России. Постарайся и ты, сынок, быть достойным своего Отечества.

Вот уже тридцать лет, как ушёл из жизни майор Вагранов Иван Васильевич, простой сельский охотник, дослужившийся до офицерского звания, ничего за душой не имевший, кроме небольшой пенсии да личного дворянства, полученного за спасение командира, подполковника Муравьёва, будущего графа Амурского. А вот поди ж ты, передал свои кровные думы об Отечестве сыновьям, и они, думы эти, заставляют сердце сильнее биться и спрашивать себя заставляют: а всё ли ты сделал для этого самого Отечества?

Вот ведь какой, оказывается, я патриот, усмехнулся Дмитрий, разглядывая флагшток с трёхцветным полотнищем на том месте, где семьдесят лет назад погибли два русских человека. Потом снял шапку и поклонился – по призыву сердца.

В Де-Кастри он прожил почти год. Приняла его в дом сорокалетняя вдова Пелагея Матвеевна Ставцева, мать четырёх детей, от мала до велика. Два сына – Геннадию восемнадцать, Николаю шестнадцать, и две дочери – Зинаиде тринадцать и Марии десять. Муж у неё погиб шесть лет назад, утонул, смешно сказать, не в море, которое рядом, а в озере Большое Кизи, что за восемь вёрст от дома. Вздумал озёрной рыбы половить и попал в шторм, а на озере, на мелководье, шторм куда жутчее морского. Так и сгинул Гордей Антонович Ставцев, осиротил жену и четверых наследников. Однако не сдалась Пелагея, плакаться не стала. Оставила детей на хозяйстве, а оно немалое – огород да животина домашняя, корова, две козы, свинья с подсвинками, ну и пара лошадок, а сама подрядилась в артель рыбацкую засольщицей. Какая-никакая, а рыбная прибавка к столу весьма ощутима.

Пелагея – женщина по всем статьям видная, подкатывались к ней мужики, к мимолётным радостям склоняли, да не тут-то было: отшивала она одного за другим, так что скоро оставили её в покое: не хочет, ну и не надо. Что её привлекло в Дмитрии – возможно, она и сама не знала. Новый человек, уважительное к ней отношение, красивая речь, без матерщины и грубости – наверное, всё вместе, а кроме того, он был ещё и красив, даже давно не стриженый и обросший седоватой бородой. А самому Дмитрию Пелагея просто понравилась. У него не было большого опыта в отношениях с женщинами – никогда не влюблялся, занимался профессией и политикой, было не до романтики. Василий, с которым Митя после института очень сдружился и сработался, посмеивался над житейским целомудрием брата:

– Ты у нас в семье прямой последователь Базарова.

Он имел в виду героя романа Тургенева «Отцы и дети». Дмитрий внутренне был согласен, ощущал себя таким же нигилистом, болезненно переживал поражение революции 1905 года, а когда узнал об отречении царя и новой революции, скептически отнёсся к Временному правительству. Но это не имело никакого отношения к его равнодушию к женскому полу. А в Де-Кастри, высадившись со шхуны, он нос к носу столкнулся с женщиной в клеёнчатом фартуке, которая несла на плече мешок с надписью «Соль» весом не меньше полутора пудов.

– Давайте помогу, – предложил Дмитрий почти автоматически, потому что терпеть не мог, когда женщина несёт какую-то тяжесть. Он насмотрелся этого на стройках. Там женщины от помощи отказывались, поскольку это могло сказаться на их заработке, а тут она согласилась и водрузила свою ношу на спину нежданному доброхоту. Дмитрий крякнул под тяжестью, однако не прогнулся, донёс до широких дверей засолочного цеха. Хотел и дальше нести, но женщина остановила:

– Погоди, отдышись. Скинь мешок у порога. Гляжу: ты – человек новый, нездешний, значит, угол станешь искать.

– Стану, – кивнул Дмитрий. – И угол, и работу. Хочу пожить у вас, пока в себя не приду.

– Небось, каторжный? – женщина оценивающе оглядела помощника.

– Был, освободился.

– Уголовный?

– Политический.

– Ишь ты! – женщина протянула руку: – Пелагея.

– Дмитрий, – он пожал руку, ощутив ладонью жёсткие мозоли.

– Значит, так, Дмитрий. Есть у меня на задах времянка, жили в ней, пока дом строили, могу тебя поселить. Тепло, сухо, чисто. Питаться – как хочешь, но можешь с нами. У меня два сына, две дочки, я – вдова.

– Я на всё согласен, – не раздумывая, сказал Дмитрий. – Но у меня нет денег, поэтому срочно нужна работа.

– С работой поспособствую. А о деньгах пока не думай. Не объешь.

На работу его взяли как «шибко грамотного» – вести финансовые дела с компанией, на которую работала рыбацкая артель. Но он себе выговорил право выходить иногда с рыбаками на промысел – душу потешить азартом ловли.

13

Начальник оперативного управления гуандунской армии Цзян Чжунчжен был не в лучшем расположении духа: генералиссимус Сунь Ятсен выразил ему своё недовольство планом похода, разработанным управлением и лично его начальником. Поход, по указанию генералиссимуса, должен был сыграть роль иголки с ниткой, сшивающей в единое полотно разорванные генералами-милитаристами куски Поднебесной. Однако управление армии, по сути своей имеющее дело с военной силой, и в плане опиралось лишь на эту самую силу, что и вызвало ядовитое замечание генералиссимуса:

– Где вы столько вòйска возьмёте, генерал?

Кстати, Цзян не имел звания генерала, но с лёгкой руки Сунь Ятсена многие стали его так называть.

План был не возвращён на доработку, а отложен на неопределённое время.

– Он считает, что мы не учли, что население провинций, через которые собирались идти на север, политически не готово к объединению и будет сопротивляться, – жаловался Цзян своему давнишнему товарищу по революционной борьбе полковнику Дэ Чаншуню. – Его, мол, надо воспитывать. Собирается разослать в провинции толковых пропагандистов и сам будет выступать. Тысячелетия народ воспитывали в одном духе, а теперь доктор Сунь Ятсен собирается его перевоспитать – спрашивается: за сколько лет?!

Они сидели за ужином, который Чжунчжен организовал по случаю приезда Чаншуня. Они познакомились в Японии, оказавшись вместе в окружении Сунь Ятсена. Семьи, как таковой, у генерала не было. Он как-то с грустной улыбкой рассказал соратнику, что его женили в пятнадцать лет, а жена была на десять лет старше. Через восемь лет родился сын, которого назвали Цзянго. И жена, и сын жили на родине Цзяна, в провинции Чжецзян. Ему очень нравилась сестра молодой жены Сунь Ятсена Сун Мэйлин, и он сетовал, что никак не может с ней познакомиться поближе – всё время что-то мешает, как будто небеса против их знакомства.

– Но я добьюсь своего, она будет моей женой! – безапелляционно заявил генерал Цзян.

– Любовь – это купание, нужно либо нырять с головой, либо вообще не лезть в воду, – глубокомысленно заметил Чаншунь. – Я привожу суждение Кун-цзы, но и сам пережил что-то подобное, когда встретил Цзинь.

Ужин приготовили две приглашённые женщины – в лучших традициях гуандунской кухни. На столе красовалось блюдо с пирожками баоцзы в качестве лёгкой закуски дяньсин. Пирожки готовились на пару с различной начинкой – со свининой, овощами, креветками; были и сладкие – с фасолевой пастой. Блинчики с начинкой из проростков фасоли и грибами – чуньцзюань – соседствовали со свининой в кисло-сладком соусе – дунбо, а «гвоздём» застолья была «курица нищего» – целая птица, зажаренная в глине.

– А почему «курица нищего»? – спросил северянин Чаншунь южанина Чжунчжена, и тот рассказал ему легенду про голодного нищего, который украл курицу, но, не имея ни кухонных принадлежностей, ни поварских навыков, обмазал птицу прямо в перьях глиной и зажарил на костре. Перья и шкурка снялись вместе с глиной, а под ними оказалось восхитительное мясо. Люди узнали про это и сами стали так готовить.

Товарищи выпили мао-тай – пшенично-просяной водки, закусили пирожками и перешли на пицзю (пиво). Оба предпочитали «Циндао» – отменный напиток из провинции Шаньдун.

– Пойдёшь ко мне в оперативное управление? – спросил Цзян.

Дэ подумал, потом покачал головой:

– Какой из меня штабист?! Я – полевой командир. Готов командовать хоть ротой, хоть батальоном, на полк не замахиваюсь.

– Ты же командовал полком.

– То были ополченцы. Армия – другой уровень.

– Не хватает нам образованных офицеров, а без них и армия – не армия. Вон у бэйянцев три училища, что ни год – пополнение.

– У меня тоже образование, – усмехнулся Чаншунь. – Трактат Сунь-цзы «Искусство войны», которому две тысячи лет. Если не больше.

– Ты напрасно смеёшься, – сердито сказал Чжунчжен. – За эти годы изменились инструменты войны, а методы остались прежними. В первых же строчках Сунь-цзы говорит: «Война – это великое дело государства, основа жизни и смерти, Путь к выживанию или гибели». Если, прочитав трактат, ты этого не понял…

– Да понял я, понял, – перебил Чаншунь. – Просто хотел сказать: трактат – это теория, а чтобы стать кадровым военным – нужна практика.

– Если мы хотим объединить Китай, практики будет много. Ты, наверное, читал про Великую Французскую революцию – сколько там было революционных войн! Есть чему поучиться! – Чжунчжен поднял миниатюрную стопочку с водкой. – Да здравствует великая Франция!

Чаншунь выпил, но возразил:

– А зачем так далеко ходить? Близкий сосед – Россия. Почти, как у нас: в каждой провинции своё правительство, и все воюют.

– Но не между собой, а против большевиков.

– Бывает, и между собой. Ну, когда мы начнём объединять Поднебесную, наши все будут против нас.

– Я бы поехал в Россию – для практики, – усмехнулся Чжунчжен, – да вот не знаю русского языка. Ты говорил, что жена твоя знает. Кстати, как вы уживаетесь? Она же вроде как марксистка.

– Да, убеждённая. И поговаривает, что китайские марксисты хотят объединиться в партию. Коммунистическую.

– Не было печали! – Чжунчжен снова наполнил стопочки. – Ох, чувствую: доставят они Гоминьдану хлопот. А Сунь Ятсен намерен с ними сотрудничать. Он с русскими переписывается, с главным у них – Лениным. Одно радует: он категорически против диктатуры. Любой – хоть буржуазной, хоть рабоче-крестьянской. Он – за демократию и именно под этим лозунгом собирается объединить Китай.

– А что? Лозунг хороший – заметил Чаншунь, – для теории. Однако на практике без диктатуры, к сожалению, не обойтись. Сам же только что цитировал Сунь-цзы, что война – великое дело государства. Война – это единоначалие, а единоначалие – это диктатура. Кстати, Сунь Ятсен на словах против диктатуры, а на деле, когда основывал Китайскую революционную партию, требовал, чтобы члены партии присягали лично ему.

– Поэтому многие соратники тогда отвернулись от него, и он понял, что не прав.

– С личной присягой, конечно, перебор, но диктатура нужна. Без неё не построишь армию, а без армии не объединишь Китай. У русских таким диктатором стал Троцкий. Потому и побеждает их Красная Армия.

– Если понадобится… – Чжунчжэнь запнулся, словно хотел задержать слова, готовые сорваться с языка, но, подумав, всё-таки закончил: – Ради объединения страны я готов стать диктатором.

14

Табличка на двери квартиры оставалась прежней – «Инженеръ Василий Ваграновъ».

Сяосун звонить не стал – ключи у него всегда были с собой.

В прихожей горел свет. Цзинь должна быть на работе, Госян – в школе, Цюше – в садике, значит, дома Сяопин.

Никто навстречу не вышел, что, в общем-то, было неудивительно: Сяосун открывал замок очень осторожно. Во-первых, сохранялась привычка не производить лишнего шума, во-вторых, надо быть готовым ко всему: несмотря на некогда созданные им опорные точки по всей Маньчжурии, границу он всё-таки пересёк нелегально, а кто знает, какие о нём сведения имеет китайская полиция. Да, пожалуй, и русская, сохранившаяся под крылом генерала Хорвата. В-третьих, он просто жутко устал, тайно пробираясь по русским дорогам, вплавь одолев очень холодный Амур и под непрерывным октябрьским дождём дойдя, наконец, до сяохаоцзы Лю Чжэня. Дальше стало как будто легче, Лю отправил его в конной повозке с молчаливым возницей, однако, не доезжая до Цицикара, повозку реквизировал военный патруль. Сяосун стал тенью, сумел скрыться и опять где-то шёл пешком, где-то кто-нибудь подвозил, но усталость росла и росла. Он уже и выглядел как бродяга – одежда обтрепана, обувь растоптана, лицо в щетине, волосы грязные…

Но всё-таки добрался!

– Сяопин! – позвал Сяосун.

Никто не откликнулся. Да что, в самом деле, такое?!

Сяосун прошёл по квартире и в детской комнате наконец обнаружил Сяопина, лежавшего на кровати, с головой укрытого лоскутным одеялом. Он потряс его – племянник откинул одеяло и сел. Лицо его было красное и опухшее, как будто он долго плакал (а может, и правда плакал?), золотистые волосы всклокочены.

– Дядя, – сказал он, и губы его покривились, – маму арестовали.

– Та-ак, – немного ошарашенно произнёс Сяосун и сел на край кровати. – А теперь давай подробнее: кто арестовал, когда и как это происходило.

Всё произошло так, словно за Цзинь какое-то время следили и выбрали момент, когда она пришла домой «всего на минутку» – по крайней мере, так успела сказать сыну, прежде чем в дверь позвонила полиция.

– Какая полиция? – спросил Сяосун. – Китайская, русская?

– По-моему, военная. Есть такая?

– Военная? Вообще-то, есть. В Бэйянской армии была. Как они себя вели, что говорили? Был ли обыск?

– Вели себя вежливо, говорили про аресты марксистов. Похоже, разгромили мамин кружок, по приказу самого Чжан Цзолиня. Обыск был… Особо ничего не искали, просмотрели книги, тетради, что-то забрали.

– Говоришь: по приказу Чжан Цзолиня. Маршал в Харбине?

– Я понял, что да, в военном лагере.

– Тебя не допрашивали? Ты ведь тоже марксист!

– Я не состоял в кружке. Спросили, что я думаю о Марксе. Я хотел сказать правду, но мама качнула головой… так, чуть заметно… и я понял, что надо соврать. Сказал, что ничего не думаю, так как готовлюсь к занятиям в университете.

– Поверили?

– Посмотрели мои тетради, учебники и вроде бы поверили. Их начальник, в звании капитана, сказал: «Учись, парень, и держись подальше от марксистов. А маму твою мы перевоспитаем».

– Как она держалась?

– Мама наша держалась героически! Ничего не боялась! Попросила меня заботиться о Госян и Цюшэ, пока её не будет.

– Куда её повезли, не сказали?

– Сказали: в военную тюрьму.

– Хорошо. Ты занимайся домашними делами, а я займусь сестрой. Кстати, ты почему в Харбине, а не в Пекине на занятиях?

– Мы не заплатили за семестр, и меня отстранили, пока не заплатим.

– Ясно. Покажи, где вещи покойного Вагранова, мне надо переодеться.

Вещи инженера – костюм-тройка, пальто, сапоги и шляпа – Сяосуну подошли идеально. Он быстро принял душ, побрился, слегка перекусил с дороги, оделся и отправился не куда-нибудь, а прямиком в резиденцию генерал-инспектора Трёх Провинций Северо-Востока, то бишь фактического главы Маньчжурии маршала Чжан Цзолиня. Вообще-то, говорить «резиденция маршала» было неправильно, поскольку официальная резиденция генерал-инспектора находилась в Мукдене, а в Харбине местом его пребывания был штаб бэйянской 50-й дивизии, стоявшей лагерем на южной окраине города. Сяосуна туда доставил русский извозчик.

На контрольно-пропускном пункте Сяосуна задержали, но он предъявил удостоверение начальника личной охраны генерала Чжан Цзолиня (сохранил его на всякий случай после увольнения из армии), держался уверенно и независимо, чем подавил всякие сомнения у лейтенанта, командовавшего на КПП. Однако, собравшись уже пропустить неизвестного в гражданской одежде, лейтенант в последний момент спохватился:

– Извините, господин майор, я позвоню своему начальнику.

– А кто у вас начальник? – небрежно спросил Сяосун. – Не майор Мао Лун?

С Мао Луном он подружился в Цинхэйском училище; они вместе прошли ускоренный курс и как лучшие выпускники вместе надели капитанские погоны. Сяосун получил назначение в охрану генерала, а Мао – в штаб 50-й дивизии.

– Господин Мао уже подполковник, – ответил лейтенант. – Я обязан позвонить.

– Звоните, звоните. Скажите, что майор Ван Сяосун желает его срочно видеть.

– Простите, господин Ван, вы сказали: «желает»? – нерешительно осведомился лейтенант.

Оговорился, рассердился на себя Сяосун: я же рангом ниже.

– Вам послышалось, лейтенант. Я сказал: прошу меня принять.

Мао примчался на КПП чуть ли не бегом. Друзья обнялись, и подполковник повёл майора в свой отдел.

– Каким ветром тебя занесло? Ты же уволился из армии! С чего лейтенант решил, что ты майор, да ещё из охраны маршала? – спрашивал он на ходу, приобняв Сяосуна за плечи.

Сяосун показал своё «удостоверение». Мао расхохотался, а потом рассердился:

– Я накажу лейтенанта за невнимательность! Не отличил «охрану генерала» от «охраны маршала»!

– Прошу тебя: не наказывай! Если бы он оказался внимательнее, мы бы с тобой не увиделись.

– И то верно, – согласился Мао. – Ладно. Что тебя привело сюда?

– Военная полиция арестовала мою сестру Цзинь. Помнишь, она приезжала ко мне в училище? Ты ещё мечтал закрутить с ней роман.

– Ну, конечно, помню! А за что её арестовали?

– Полицейские сказали её сыну, что по приказу маршала.

– Она у тебя что, марксистка?!

– Неважно. Она – мать троих детей. Мне нужно поговорить с маршалом, чтобы её отпустили.

– Насколько я знаю, он закончил инспекцию и никого не принимает. Кажется, завтра уезжает в Мукден.

– А если как бы случайная встреча? Он же не сидит сутками в штабе.

– Да, каждый день после обеда он полчаса прогуливается по «Бэйянской аллее». Есть у нас в лагере такой зелёный уголок. Кстати, приближается время его прогулки.

– Очень хорошо! У тебя найдётся для меня меховая офицерская куртка и шапка? Приближаться к маршалу в гражданской одежде слишком подозрительно.

– Думаю, моя куртка тебе подойдет.

Маршал вышагивал по усыпанной жёлтыми листьями берёз тропинке, почти незаметной среди пожухлой травы. Тропинка была короткая, на пятьдесят шесть размеренных шагов, почти минута в один конец, но это маршалу как раз и нравилось: он не привык думать длинными периодами и строить какие-либо перспективные планы. У него была цель – стать главой всего Китая, – а движение к этой цели напоминало наступление короткими перебежками. Поэтому длина тропинки соответствовала таким перебежкам.

В воздухе висела мелкая водяная пыль, маомаою, – она освежала, и маршалу это тоже нравилось.

Внезапно он напрягся: впереди, в конце тропинки, показалась серая фигура, размытая водяной пылью. Фигура приблизилась, стало видно, что это офицер, и маршал расслабился: наверное, прислали какое-то донесение. Хотя какое может быть донесение? В Мукдене всё спокойно, там надёжный Чжан Цзунчан, командующий 1-й армией, и белогвардейский отряд генерала Нечаева с броневым дивизионом из 14 бронепоездов – эти не подведут. Здесь, в Харбине, как и во всей провинции Хэйлунцзян, обстановка немного напряжённая из-за возрастающей массы оккупационных войск, проходящих в Забайкалье по КВЖД, но японцы обещают поддержку в достижении главной цели – так что с этой стороны тоже порядок.

Эти короткие мысли промелькнули в голове маршала за те несколько шагов, которые остались до встречи с офицером. И вдруг…

– Здравствуй, Бэй Вэйшенг! – твёрдый голос мгновенно напомнил время, когда Чжан Цзолинь был главарём «Черноголовых орлов». А следующая фраза подтвердила, что человек явился из того времени: – От паотоу до маршала динюань дацзянцзюня[9] – настоящий прыжок тигра!

Они сошлись лицом к лицу, и маршал узнал своего бывшего цзыцзяньу – делопроизводителя «Черноголовых орлов», а много лет спустя начальника личной охраны.

– Ван Сяосун! За каким дьяволом ты здесь?!

– У тебя хорошая память, Бэй. Надеюсь, ты не забыл, как я помогал тебе и «черноголовым» сыграть важную роль в объединении хунхузов под рукой Ван Лаодао[10].

– Ещё бы не помнить! Лаодао заподозрил, что я замышляю занять его место, и мне пришлось уносить ноги.

– Ну, это уже без моего участия.

– Давай пройдёмся.

Они пошли по тропинке. Изморось прекратилась. Октябрьские сумерки сгустились, окутывая фигуры и со стороны могло показаться, что голоса ведут диалог сами по себе, без участия невидимых людей.

– Что тебе от меня нужно, Ван Сяосун?

– Военная полиция арестовала мою сестру Ван Цзинь, говорят, по твоему приказу. Ты её должен помнить – она нас вместе укрывала, когда русские разгромили «черноголовых» в бою под Таолайчжао, а потом казаки проводили зачистку ихэтуаней.

– Помню, – кивнул маршал. – Весёлое было время!

У маршала сохранилось чувство юмора, подумал Сяосун и поправился: чёрного юмора. Он хорошо помнил тот жестокий бой на окраине станционного посёлка Таолайчжао, что ровно на полпути между Харбином и Чанчунем. «Черноголовые орлы» лихо захватили станцию и подвергли разгрому. Хотели разграбить и посёлок, но Сяосун резко воспротивился и убедил Бэй Вэйшенга не трогать мирных людей. А вечером того же «весёлого» дня неожиданно появились казаки, окружили станцию, прижали «черноголовых» к берегу Сунгари и начался бой, точней – избиение хунхузов. Следует признать, Бэй дрался на совесть, сначала стрелял из маузера, потом ловко орудовал мечом; пару раз они с Сяосуном, сражаясь к плечу плечо, спасали друг друга от раны, а может, и смерти, чудом вырвались из окружения и скрылись, петляя между фанзами. За ними погнались несколько казаков и наверняка убили бы или взяли в плен, но на одном повороте они услышали: «Сюда, сюда!» – побежали на голос и оказались в загоне для скота, среди овец и свиней. В полумраке позднего вечера увидели женщину в тёмной одежде – она подняла что-то похожее на крышку погреба, и они нырнули в холодное подземелье, притаились. Крышка опустилась без стука. Слышно было, что во двор зашли казаки, стали спрашивать по-русски, не забегали ли сюда бандиты.

– Не понимаю, – отвечала женщина по-китайски, и Сяосуну показалось, что он слышит голос Цзинь.

– Они точно сюдой бежали, – пробасил один из преследователей. – Проверь загон.

Вокруг крышки протопали быстрые шаги; ситяньсиди[11], на неё не наступили.

– Нету никого! А давай бабу тряханём, – предложил молодой голос. – Наверняка видела.

– Я тебе тряхану! Под суд захотел, тряхальщик? Ежели чё и скажет, всё едино не поймёшь. Да и брюхатая она – пугать нельзя. Ладно, пошли отцель!

Голоса удалились и затихли. Беглецы посидели ещё некоторое время, потом крышка откинулась и тот же женский голос позвал:

– Выходите.

Сяосун вылез первым и лицом к лицу встретился с сестрой.

– Цзинь!

– Сяосун!

Они обнялись. Сяосун ощутил выпирающий живот: и верно, беременная! И сразу мысль, без тени сомнения, – от Ивана! И, следом, другая: ну и хорошо, что от Ивана; да, он – русский, но из тех русских, с кем можно обняться.

– Сестра моя, – сказал Сяосун вылезшему следом Вэйшенгу.

– Да ну?! – удивился тот. – Как в сказке. В жизни так не бывает.

– Выходит, бывает.

– Идите в дом, там отец, – позвала Цзинь. – Мы тут временно.

Как оказалось, Ван Сюймин и Цзинь, уйдя из Сахаляна – подальше от Благовещенска, от «боксёров»-ихэтуаней, – перебирались от посёлка к посёлку, останавливаясь, если у Сюймина находилась работа по ремонту и пошиву обуви. Вот уже месяц жили в Таолайчжоу, в фанзе сторожа загона для общественного скота, Цзинь помогала ухаживать за животными.

Беглецы укрывались два дня, потом Сяосун сказал:

– Мы уходим, у нас дела. – И ни отец, ни сестра возражать не стали.

Бэй Вэйшенг тогда подарил Цзинь завалявшуюся в кармане золотую цепочку. Сяосун напомнил ему об этом.

– Ну, вот! А теперь Цзинь сидит здесь, в лагере!

– А она у тебя кто, марксистка? Приказ пришёл из пекинского правительства: ликвидировать марксистские кружки. Они вздумали объединяться в коммунистическую партию. Мало нам Гоминьдана!

– У неё трое детей, Бэй! Ты не представляешь, что значит одной тащить такую ораву! И в кружок она ходила, чтобы развеяться, отдохнуть. – На этих словах маршал даже рот приоткрыл от удивления: ему в голову не приходило, что в политическом кружке можно отдыхать. – В конце-то концов, я никогда ни о чём не просил, а сейчас прошу: прикажи её отпустить. Даже если она марксистка, скажи: чем может навредить одна женщина?!

– Императрица Цыси тоже была одна, а вытащила нас всех из Средневековья. Великая женщина, хоть и маньчжурка!

– Цзинь – не Цыси, а просто одинокая мать. Я прошу тебя, Бэй!

– А что я буду иметь взамен? – в маршале проснулся и заговорил привычным языком хунхуз.

– У меня хорошие связи с японцами, есть контакты с высокими чинами Советской России.

– Японцы – ладно, а зачем мне контакты в России?

– Я правильно понимаю, что ты хочешь стать президентом всего Китая?

– Допустим.

– И тогда тебе понадобится признание такой великой державы, как Россия.

– Россия – да, но не большевистская.

– А другой, пожалуй, не будет. Большевики не боятся проливать кровь, хоть чужую, хоть свою. Я это увидел в Благовещенске. Значит, у них есть шанс взять в руки всю бывшую империю.

Помолчали, продолжая прогулку. Маршал думал целых два прохода – туда и обратно.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Иди на выход, её приведут. И помни: за тобой должок.

15

В Приамурье разгоралось пламя Гражданской войны.

В Благовещенске власть взяла областная земская управа. Областным комиссаром на совместном собрании демократических организаций (эсеров, меньшевиков, земства, городской думы) был избран бывший глава Временного правительства Амурской области правый эсер Алексеевский.

Начались репрессии. Газета «Амурское эхо» писала:

6 ноября расстреляли заместителя председателя областного совета казака Шадрина.

11 ноября в Свободном убит комиссар Амурской железной дороги большевик Чесноков.

15 ноября к смертной казни приговорён военно-полевым судом интернационалист Лихтенауэр.

22 ноября расстреляли председателя Центрального комитета Амурской железной дороги Шимановского.

23 ноября военно-полевой суд вынес смертный приговор казакам Поярковского станичного округа Черноморченко, Фомину, Перебоеву, Курочкину, Холощенко, Чайкуну, Светличному и почтальону Крупко за поддержку советской власти.

27 ноября расстрелян интернационалист Конрад.

7 декабря к смерти приговорён комиссар Сюткин.

Так, можно сказать своеобразно, отметили на Амуре первый год Октябрьского государственного переворота.

В деревнях и сёлах, где появлялись каратели, воцарился полный беспредел. Народ, прежде обозлённый бандитским поведением большевиков, понял, что «освободители от большевизма» ведут себя просто по-зверски – убивают за малейшую провинность, сжигают целые деревни, нередко с людьми, грабят так, как и в страшных снах не снилось, – и начал браться за оружие. То тут, то там вспыхивали маленькие восстания, которые подавлялись карателями с большой жестокостью, но волны сопротивления лишь нарастали. В Амурской области большевики провели совещание представителей групп партийных и советских работников, укрывшихся на таёжных заимках, пришли к решению – готовить всеобщее вооружённое восстание. Во многих сёлах начали создаваться подпольные ячейки. Напряжение нарастало и внезапно – очень несвоевременно! – разрядилось крестьянским восстанием в большом селе Мазаново. Его поддержали жители Сохатина, Путятина, Белоярова, Дмитриевки и других поселений Мазановской волости, в течение недели крестьяне громили небольшие японские и белогвардейские гарнизоны. Они не восстанавливали советскую власть, им вообще не нужна была никакая власть – достаточно самоуправления, – они изгоняли со своей земли пришлых завоевателей.

А через неделю в Мазаново вошли тысяча японских солдат и сотня амурских казаков. Японцы применили пулемёты и лёгкую артиллерию, так что сопротивление повстанцев было быстро сломлено, и началась расправа.

Иван вышел на крыльцо сельской управы подышать морозным воздухом. В избе, где велись допросы, было так накурено, что он, сам не чуравшийся трубки с крепким табаком, почувствовал дурноту.

Вечерело. На западе, на другом берегу Зеи, горело село Сохатино, подожжённое зажигательными снарядами; зарево пожара уже заменяло вечернюю зарю. С восточной части неба на землю равнодушно взирали огромные звёзды; между ними на невидимой волне задирала нос узкая ладья растущего месяца.

Возле крыльца в ожидании очередного приговорённого в две шеренги стояли японские солдаты. Они явно замёрзли, но не двигались, пока с крыльца не выталкивали новую жертву и не звучала команда «сейсан!»[12], которая означала любой метод уничтожения человека. Тогда от строя отделялись два или четыре солдата, в зависимости от опасности возможного сопротивления жертвы, и уводили несчастного на окраину села.

Из-за угла избы вышли несколько человек. Впереди твёрдо шагал казак Ивановой сотни хорунжий Прохор Трофимов. За ним хромал высокий широкоплечий мужик в какой-то форменной шинели и сапогах, из-под форменной же фуражки выбивался чёрный чуб. Два казака шли по бокам, держа карабины наготове. Замыкал шествие Илья Паршин, только накануне присоединившийся к сотне. Он прибыл из Благовещенска как бы с инспекцией от Гамова, избранного земской управой областным воинским начальником. Поэтому был без карабина и шашки – только с маузером в кобуре.

Ещё одного поймали, равнодушно подумал Иван. Его не печалила судьба повстанцев: защищаете кровавую власть – вот и умывайтесь кровью. Душили воспоминания о похоронах на китайской земле деда, отца и матери. Ему казалось, что с мыслями о расстрелах красных перед ним возникают родные лица, они одобрительно кивают и улыбаются. Становилось легче.

Он повернулся было, чтобы возвратиться в избу, и вдруг его словно по лбу ударили: а чего это Илька Паршин за арестованным плетётся? Однако неспроста! Иван напряг зрение и разглядел: да это ж Пашка Черных! Мысли сразу заметались: что же делать?! Расстреляют же зятя ни за хрен собачий! А ведь именно он с Сяосуном спас его, Ивана, и Настю, и детей от красногвардейцев! И в семье Пашки живут сейчас Маша и Федя! Что ж, он, есаул Амурского казачьего войска, вот так и отдаст япошкам на растерзание своего родича, пусть даже он трижды красный? Ежели что, потом посчитаемся, а теперича…

Додумать он не успел: казаки с арестованным подошли к крыльцу.

– Трофимов, – сказал Иван, – этого давай в мою избу!

Изба, которую занимал есаул, была через несколько домов. Илья явно обрадовался, а хорунжий что-то буркнул своим, и вся группа двинулась дальше.

– Татсу! Стоять! – раздалось за спиной Ивана.

Он оглянулся – на крыльце появился командир японского отряда полковник Кавасима. Он хорошо владел русским языком, поэтому и скомандовал сначала по-японски, а затем по-русски.

Трофимов с товарищами подчинился.

– В чём дело? – продолжил полковник. – Почему арестованного отправляют в другое место?

– Я приказал, – сказал Иван. – Я знаю этого человека. Он – казак, поэтому допрашивать его буду я.

– Какой же он казак, если на нём форменная одежда железнодорожника?

– Он – казак станицы Поярковой, а в форме – потому что сначала дорогу строил, а потом стал на ней служить. Казаку это не зазорно. Хорунжий, выполняйте приказ.

Группа Трофимова снова двинулась вперёд.

Лицо Кавасимы перекосила гримаса.

– Я вас арестую, есаул! – прошипел он.

– Вы забываете, полковник: моя сотня содействует вам, но не подчиняется. И хозяева тут мы, а не вы. Вы уйдёте, а мы останемся.

Иван вернулся в прокуренную избу, надел чекмень и папаху и отправился к своему временному пристанищу. На пороге его встретил хмурый Трофимов.

– Ты чё удумал, Иван? Из-за краснопузого с япошками ссоришься! А ну как они нам козью морду устроят?!

– Это, Прохор Степанович, мой зять…

– Да хоть сват и брат, – перебил хорунжий. – Кто не с нами – тот против нас. А кто против – подлежит ликвидации!

– Ты где это нахватался?! – удивился Иван. Ему было неприятно, что хорунжий чуть ли не лихоматом[13] перебил есаула, но он не забывал, что Прохор лет на двадцать старше, следовательно, по жизни опытней, и слушать его надо, а вот соглашаться необязательно. – Кажись, что-то такое я слышал от большевика Мухина.

– Ну, ты того… этого… – смутился Трофимов. – Неча меня в большевики записывать. Я их резал и буду резать. Помяни моё слово: ежели мы с имя не покончим, они покончат с нами и землю нашу заберут. А этот твой зять – агитатор ихний. Время придёт – он тя не пожалеет.

– Он меня и семью мою от красногвардейцев спас, когда Гамова валили. Долг платежом красен.

– Ну-у… это – другое дело, – смирился Прохор. – Долг для казака – свят!

В избе было тепло и сумеречно: горницу освещала лишь лампадка в красном углу. Павла усадили на лавку возле печи, в которой плясал огонь, казаки стояли у двери, упираясь спинами в косяки, а Илья занял место за столом.

Все молчали.

Иван вошёл, огляделся и кивнул казакам: свободны. Те вышли.

– Хозяйка! – позвал Иван.

Из-за завески, отделявшей запечье от горницы, вышла молодая женщина в чёрной казачке и широкой юбке почти до пола, из-под которой выглядывали выворотяшки[14].

– Чё хочете? – певуче спросила она и сверкнула весёлым глазом на Павла, а потом на Ивана.

– Давай сюда лампу да чего-нито пожрать на троих, – сказал Иван, снимая чекмень и вешая его на рожки косули, прибитые у двери.

Хозяйка вынесла керосиновую лампу, Иван зажёг фитиль, приладил стекло.

– А из пожрать, – певуче-насмешливо сказала женщина, – есть кондёр, калба[15] солёная…

– А жарёха? Капустянка?[16]

– Жарёху днём сожрали, – с издёвкой сказала хозяйка. – И капустянку тож приголубили.

– Ладно, давай свой кондёр, – со вздохом согласился Иван.

– И самогонки бутылёк, – добавил Илья. – Ты, Паша, разболокайся, – обратился он к Черныху. – Посидим, побалакаем, а с утреца со мной поедешь. Так, Иван Фёдорович?

– Так-так, Илья Прохорович, – в тон ему ответил есаул.

Павел снял форменную шинель и повесил на другие рожки, где уже висел кожушок Ильи, туда же пристроил фуражку и вернулся на лавку.

– Ну, чё ты, как неродной? – укорил Иван. – Сидай к столу, зятёк.

Павел, по-прежнему молча, пересел к столу.

Хозяйка водрузила на середину стола большой чугунок с кондёром и глубокую глиняную миску, полную тёмно-зелёной калбы, поставила три миски поменьше и небрежно бросила деревянные ложки – одна была похожа на черпачок. И наконец пристроила литровую бутылку мутной жидкости и три гранёных стаканчика.

– А себя позабыла? – спросил Илья.

– Неча бабе с мужиками зельем баловаться, – ответила хозяйка. – Привыкну, вас убьют, как мужа убили, а мне, вековухе, горе пестовать.

– Да ладно! – сказал Иван. – У нас у всех жены и детки имеются. Мы на тебя не претендуем. И помирать не собираемся.

– Не вам решать! – неожиданно зло сказала хозяйка и ушла к себе за завеску.

Иван пожал плечами и разлил по стаканчикам самогон. Илья проворно наложил в миски кондёру, в свою добавил калбы и взялся за стакан:

– Ну, коли Паша язык проглотил, выпьем молча – за жён и детей! Не зря же Иван об их помянул.

Выпили и принялись за еду.

– Чё ж ты всё ж таки молчишь? – немного погодя спросил Иван. Поев, он запалил свою трубку. – Ты и впрямь за красных?

Павел посмотрел ему в глаза:

– Впрямь. Я не знаю, как будет потом, но щас красные – защитники нашей земли от лиходеев заграничных, которым ты, Иван, служишь.

– Я лиходеям не служу! – Иван стукнул кулаком по столу. – Придёт час – дадим им пинка, выкинем с нашей земли. Но пока что они с нами против красных, которые власть подлым образом захватили, царя с его детками убили и головы таким, как ты, Паша, заморочили. За кого вы кровь проливаете? За бандитов и убийц, которые ни стариков, ни женщин не жалеют!

– А япошки жалеют, по головке гладют, – усмехнулся Павел. – Скоко они деревень пожгли, скоко невинных душ загубили – и всё с вашей помощью!

– Лес рубят – щепки летят.

– Люди живые – не щепки! – Павел даже вцепился пальцами в край столешницы. – Бабы, дети – не щепки!

– Промежду прочим, – пыхнул Иван дымом в лицо Павлу, – щепками их кто-то из ваших, из красных, назвал.

– Ежели кто и назвал, найдём – посчитаемся.

– Ишь, разговорился: посчитаемся! Хлопнули бы тебя япошки – вот и весь твой счёт. Скажи спасибо, что на меня наткнулся. Илюшка случáем тут оказался, да и сделать ничего бы не смог. Трофимов, хорунжий, глазом не моргнув, сдал бы тебя: оченно он на красных зол, они хозяйство его порушили.

– Выходит: я тебе в ножки кланяться должон? – скривил губы Павел.

– Мы – родичи, нам друг за дружку держаться надобно, а не политикой заниматься. Земля семьёй сильна, а не партией самой расхорошей.

– Вы пытались семьёй отсидеться подальше от политики, а она к вам нагрянула – и чё от семьи осталось? А партия семьи в один кулак собирает и этим кулаком ворога бьёт.

Пока Иван с Павлом зубатились – Илья сидел помалкивал. Случáем он тут оказался, али нет, его дело – Пашку отцель вывезти в целости и сохранности. Катя просила, говорила, что приснилось: Павел в опасности. Прям ясновидящая! Правда, где его искать, не сказала. Ладно, всё так совпало, да и Ваня молодец: не спасовал перед японцем.

А ещё Илья размышлял – сказать или не сказать Павлу, что япошки Еленку его таскали в контрразведку. Допрашивали, где муж скрывается. Грозились расстрелять. Только она ведь, Еленка, не из пугливых. «А чем, говорит, вам муж мой не потрафил?» – «Красный он, говорят, значит, партизанит». – «Как он может быть красным, – Еленка говорит, – ежели нашу родню красные поубивали: и деда моего, и тятю с маманей, тоись у мужа моего тестя с тёщей любимой?» – «А где же он тогда, спрашивают, куда скрылся?» Еленка в слёзы: «Сама не знаю. Можа, тоже убили, те же партизаны». Плюнули япошки и отпустили.

Нет, не скажу, решил Илья, увидятся, сама скажет. А промолчит – их дело.

16

«Напрасно мы сюда вернулись. Из огня да попали в полымя». Так думал Александр Иванович Матюшенский, широко вышагивая по улице Большой любимого города Благовещенска – он возвращался домой после очередного допроса в белой контрразведке.

А почему вернулись? Но это – второй вопрос, первый: почему уехали сразу после Октябрьского переворота 1917 года? В своё время, много хаживая по просторам России с целью познания её глубинной жизни и пропагандируя по пути революционные идеи (за что власти неоднократно арестовывали и сажали то в «холодную», то в тюрьму), Александр Иванович влюбился в юг России и время от времени мечтал поселиться однажды где-нибудь на Северном Кавказе. Чтобы домик был в саду, полном фруктовых деревьев, а за окном свисали бы виноградные гроздья; чтобы пчёлы залетали в распахнутые окна, а он, известный журналист Александр Матюшенский, сидел бы за столом у окна и писал очерки российской жизни для столичных газет. А может быть, настоящие романы, не хуже Максима Горького. Он был уверен: его таланта хватит, чтобы прославиться на всю Россию.

Но мечты мечтами, а при всей революционности поступков, склонности бунтовать против власти, Александр Иванович в глубине души был весьма законопослушным гражданином. Когда в своей газете «Благовещенское утро» он помещал острые критические заметки и очерки, за которые власти накладывали неподъёмные штрафы, то вместо уплаты владелец газеты добровольно садился в тюрьму. Об этом знал весь город. Причём забавно: из-за своего высокого роста, для которого не годился размер тюремной кровати, Александр Иванович брал на отсидку складную кровать. И когда благовещенцы видели Матюшенского, едущего на извозчике с раскладушкой, уверенно говорили: «Опять Седой в тюрьму поехал».

«Седой» – один из газетных псевдонимов журналиста, но он и в самом деле был совершенно седым. А поседел за одну ночь, после расстрела 9 января 1905 года шествия рабочих к царю с петицией, которую он написал по просьбе Георгия Гапона. Самое ужасное: когда сочинял петицию, был уверен, что всё плохо кончится, но даже радовался этому, считая, что в результате поднимется революционная волна, которая сметёт самодержавие. Однако, увидев, как гибнут женщины, дети, старики, испытал потрясение, от которого не смог освободиться в продолжение многих лет.

После Октябрьского переворота, увидев, что назревает кровавая схватка за власть между советами крестьянских и солдатских депутатов с одной стороны и областным земством с другой, ему стало страшно и отчаянно захотелось исполнить тайную мечту о домике в саду. Деньги были – накопились за время, когда его газета «Благовещенское утро» шла нарасхват из-за печатавшихся в ней авантюрных романов «Амурские волки», «Взаимный банк», «Фальшивые сторублёвки» и критики властей, – поэтому проблем с переездом не предвиделось, и Александр Иванович с гражданской женой Ниной Васильевной Бурдиной и дочерью Ириной уехал во Владикавказ.

И попал с семьёй, как кур в ощип: на Кубани разгорелась гражданская война. О тихом домике можно было забыть. Благовещенск вспомнился как в бурном море спокойная гавань. Семья ринулась обратно через Среднюю Азию и Сибирь, уже охваченные мятежами и беспощадными схватками красных и белых. В Благовещенск они прибыли в конце августа, и тут Александр Иванович испытал новое потрясение: он узнал о гибели семьи Фёдора Чудакова. Сначала из журнала «Чайка», на двух первых страницах пятого номера которого издатель Михаил Катаев поместил свою печальную статью «Как умерли Чудаковы». В ней были потрясающие факты из тех событий в Благовещенске, которые не смогли пережить Фёдор Иванович и его жена Варвара Ипполитовна: «В самый разгар уличной бойни Фёдор Иванович сидел в своей квартире со своей великой душевной скорбью – пыткой. Домовладелица и другие знакомые приносили жуткие вести о гибели друзей Ф. И., об убийствах безоружных граждан в их квартирах, грабежах и всяческих насилиях и издевательствах, о валяющихся на улицах раздетых донага трупах „буржуев“, о залитых кровью стенах и тротуарах…»[17] Потом брат Фёдора Дмитрий показал его предсмертное письмо. Чувствуя, как на глазах закипают слёзы, читал Александр Иванович простые и пронзительные строки: «…Умираем радостно. Впереди видим много лет скорби и муки. Подличать и приспособляться не желаем… Думаю, что прожил свою жизнь честно, сделал для народа всё, что был в силах, и теперь, видя, что народ идёт по ложному пути, ухожу от жизни. Думаю, что и это честно»[18].

Да, он жил честно, и жена была ему под стать (как и моя Нина Васильевна, мелькнуло на краю мысли), они дышали идеалами революции, но столкнулись с ней лицом к лицу и увидели, как оно ужасно, и не смогли пережить увиденное. Они решили, что ад самоубийства – ничто перед адом революции. Это их право, но ребёнка зачем было убивать?! Какое имел право лишать его жизни?! Матюшенский вспомнил китайскую поговорку «Как ни поднимайся вверх, выше неба не будешь», а Чудаков, выходит, возомнил себя Богом, решающим, кому жить, а кому умереть?! Но как он мог послать пулю в собственное дитя?! В нём вспыхнула злоба, даже ненависть к Фёдору, однако она быстро сменилось острой жалостью: в каком же отчаянии был человек, если решился на такое чудовищное злодеяние!

Как же так получилось, думал Матюшенский, я, поднявший в девятьсот пятом сотни рабочих на протест против самодержавного беспредела, всегда представлял себя выше этого мальчика, мне казались мелкими до смешного его арест за революционную пропаганду, ссылка в глухую сибирскую деревушку, наконец, побег из неё в Благовещенск, а он, не задумываясь, в прямом смысле жизнь положил на алтарь революции и не перенёс надругательства над её идеалами? Все десять лет, что мы бок о бок работали в газетах Благовещенска, я пытался соревноваться с лёгкостью его пера и всегда проигрывал. Город даже не заметил моего отъезда и не обратил внимания на возвращение, а Фёдора всего через полгода после гибели чтят, как, наверное, не чтили Чехова, а то и Толстого. Говорят, на похоронах было столько народу! Город ещё не оправился от разгрома, учинённого большевиками, а людей едва ли не сильнее потрясла личная трагедия любимого журналиста и поэта.

С Толстым Александр Иванович, конечно, перехватил, но как же он хотел подружиться с молодым гением (да-да, гением, если честно, у Фёдора были все задатки будущего великого писателя), однако не удостоился даже простого рукопожатия. Что ж, можно только пожалеть! Себя пожалеть!

…В городе шли аресты «контрреволюционеров», опасавшиеся за свою свободу и жизнь горожане потихоньку исчезали в неизвестном направлении, распродавая дома и имущество, – поэтому Александр Иванович за сравнительно небольшие деньги сумел купить усадьбу с двухэтажным кирпичным домом и скромным флигелем. Он немедленно написал своей первой жене, дворянской дочери Вере Владимировне Воронцовой, которая жила с тремя детьми в имении отца в Саратовской губернии, приглашая переехать в Благовещенск. Чувствовал себя виноватым за то, что оставил её в довольно бедственном положении, но после расстрела 9 января находился в глубокой депрессии, даже подумывал о самоубийстве, и встреча с Бурдиной, можно сказать, спасла его, хотя и надолго увела от жены и детей. Старшие – дочь Евстолия и сын Владимир – уже стали взрослыми, сыну Виктору шёл пятнадцатый год, и нереализованные отцовские чувства потребовали какой-то компенсации.

Прежде чем предложить им переехать в Благовещенск, Александр Иванович посоветовался, а точнее поставил в известность гражданскую жену и дочь, и Нина Васильевна, к его скрытой радости, отнеслась к необычному предложению совершенно спокойно. Более того, заявила:

– Если они приедут все вместе, отдадим им дом, а сами будем жить во флигеле.

– А ты не боишься, – спросил Александр Иванович, – что Вера предъявит на меня права: мы ведь с ней венчаные?

– Разберёмся. Революция отменила все прежние законы и правила, так что будем жить по-новому.

– Ты – умница! – восхитился старый возмутитель спокойствия. И добавил: – Вообще-то, неизвестно, примет ли она приглашение, а если примет – в каком составе приедут.

Приехали в полном составе, даже в большем, чем предполагалось: Владимир, отслуживший в Балтийском флоте, приехал с женой. Это поначалу сильно озаботило Александра Ивановича: семья увеличилась, а заработков не было. Но всё наладилось: Владимир с женой и Евстолия устроились учителями, а Нина Васильевна, имевшая медицинское образование, пошла в госпиталь. Вера Владимировна занималась домашним хозяйством. Вот только самому Матюшенскому нечем было заняться. Он было написал, по старой привычке, критическую статью в советскую газету «Земля и сотрудничество» о восстании казаков Михайло-Семёновской станицы. Статью не напечатали, а к Матюшенскому пришли два серьёзных человека в кожаных куртках с маузерами на поясе и пригласили следовать за ними.

Привели его в бывший дом военного губернатора, что на берегу Амура, позади здания Общественного собрания, или драматического театра. Там в небольшом кабинете сидел усталый человек в чёрной косоворотке. Стриженные «ёжиком» волосы, усы и бородка клинышком выдавали в нём либо служащего государственного учреждения, либо учителя гимназии, но никак не рабочего или крестьянина. Всё правильно, подумал Александр Иванович, для следственного дела нужен человек образованный, а рабочий или крестьянин годятся для приведения приговора в исполнение.

– Садитесь, гражданин Матюшенский, – пригласил хозяин кабинета, отпустив конвоиров и указав на стул напротив стола. – Я – уполномоченный по особо важным делам военно-оперативного штаба Жуков. Обращаться ко мне можете: «гражданин уполномоченный». Вам понятно?

– Понятно, гражданин уполномоченный. Непонятно, почему я здесь.

– Вот поэтому, – Жуков поднял стопку листов. Матюшенский узнал свой почерк.

– Теперь и это понятно. Цензура.

– Революционный контроль, – строго сказал Жуков. – Мы знаем, что вы в своей газете постоянно критиковали царскую власть и подвергались за это репрессиям с её стороны, зачем же взялись критиковать власть народную?

– Ну, хотя бы затем, чтобы она не повторяла ошибок прежней власти. Вместо того, чтобы поговорить с казаками, узнать пожелания и постараться их удовлетворить, советская власть схватилась за оружие. Оружие – удел слабых, сильные предпочитают решать миром.

Матюшенский удивлялся смелости своих суждений (власть жестока: что-то не так и – к стенке!), а Жуков слушал внимательно, иногда удивлённо приподнимал брови. Он напомнил Александру Ивановичу дочку Ирину, у которой так же поднимались бровки, когда она слушала сказку про чудеса.

– Значит, вы нас считаете слабыми?

– Сейчас да, конечно. Но у вас есть шансы стать сильными, если будете не воевать с народом, который чего-то не понял, а убеждать его и словом, и делом.

Жуков покрутил головой, будто внутренне спорил сам с собой, и сказал:

– Бывает, некогда что-то разъяснять… Да, вы – известный журналист – вы были знакомы или дружны с Фёдором Чудаковым?

– А почему вы спрашиваете? – осторожно поинтересовался Александр Иванович.

– Да тут журнальчик выходит, «Чайка» называется, посвящён полугодию самоубийства Чудакова. Ничего сказать не хотите?

– С Чудаковым был знаком. Блестящий сатирик, критик царской власти.

– Знаем. Только после Октября переметнулся в стан критиков власти советской.

Намёк понятен, подумал Матюшенский, но марку держать надо.

– Критика, гражданин уполномоченный, бывает направлена на улучшение того, что критикуется. Я думаю, Чудаков был не против советской власти.

Жуков снова подумал, потом сказал:

– Ладно, гражданин Матюшенский, учитывая вашу прежнюю деятельность на благо революции, я ограничусь предупреждением. Публиковать вашу статью мы, разумеется, не будем, но критику по возможности учтём. Вы свободны. Будьте осторожны.

А спустя две недели красные спешно эвакуировались. Из Сахаляна в город вошли белогвардейцы и японский отряд генерал-майора Фунабаси; из Хабаровска прибыл на канонерках отряд адмирала Носэ. Командир белогвардейцев подполковник Никитин своим приказом ввёл в городе военное положение.

Как из небытия объявилась областная земская управа, и спешно сформировалось Амурское правительство во главе с эсером Алексеевским. Первым делом оно ввело в денежный оборот японские иены (видимо, это было самое важное), а затем упразднило все советские органы власти и возобновило самоуправление.

Александр Иванович сидел без работы и ждал, когда контрразведка доберётся до него. Он был уверен, что ему припомнят критические пассажи «Благовещенского утра», поскольку новая власть была, по сути, старой властью, против которой он выступал как революционный публицист. Его нисколько не обнадёживало, что во главе Амурского правительства стоял социалист-революционер, а среди членов областной земской управы были не только эсеры, но и меньшевики – он знал цену их революционности. Да, большевики повели себя как безжалостные диктаторы, но и противники их ничем не лучше, а порою и много хуже. По крайней мере живьём людей не сжигают, как это сделали белогвардейцы в селе Сохатино, подавляя партизан и повстанцев. Конечно, белые газеты об этом не писали, новости порождались слухами, но слухи на пустом месте не появляются – хочешь не хочешь, а поверишь.

Первый раз за Александром Ивановичем пришли 29 января, в среду. Три перетянутых портупеями человека в офицерских зимних шинелях с золотыми погонами (два прапорщика и поручик), с которыми плохо сочетались треухи рыжего собачьего меха и серые пимы с укороченными голенищами; на кожаных поясах красовались кобуры с револьверами. Постучали, козырнули открывшему двери хозяину, поручик предъявил повестку на допрос – всё честь по чести, как в лучших государствах Европы. Матюшенский без лишних слов надел своё старое пальто на рыбьем меху, фетровую шляпу, войлочные боты и отправился испытывать судьбу. Вины за собой он не чувствовал.

Зима была малоснежная, и по улице мело пыльной позёмкой. Мороз, однако, крепчал, и Александр Иванович за те восемь кварталов, что отделяли его дом от бывшей городской управы, где обосновалась контрразведка, жестоко продрог. Пятьдесят семь лет, уныло думал он, простужусь и умру, в полной безвестности. Эта мысль его ужаснула. Он даже позавидовал смерти Чудакова, особенно посмертной славе и в тот момент, когда узнал о чудовищных подробностях этой трагедии, почувствовал себя униженным: сам он так никогда бы не поступил, духу бы не хватило.

Его привели и усадили на стул в пустом кабинете.

– Ждите, – сказали и ушли.

Александр Иванович сидел и тихо радовался, что тут хотя бы тепло. Через несколько минут расстегнул пальто, снял шляпу и пристроил её на колене. Осмотрелся. Обычная комната, пустые белённые извёсткой стены; двухтумбовый стол, крытый зелёным сукном; за столом вольтеровский стул с высокой прямой деревянной спинкой; у одной стены три табуретки, такие же, как та, на которую его посадили; у другой стены – широкая скамья, обрызганная тёмно-бурыми пятнами. Он вздрогнул и покрылся холодным потом, догадавшись, что это за пятна.

– Здравствуйте, Матюшенский!

Вспыхнул электрический свет, и мимо него к столу лёгким шагом прошёл молодой человек приятной наружности, одетый в тёмно-зелёный френч и такие же галифе; на ногах – хромовые сапоги с острыми носками. Его чёрные волосы, уложенные на пробор, блеснули в свете трёхламповой люстры.

– Здравствуйте, господин… – Александр Иванович запнулся.

– Следователь. Я – следователь.

Человек порылся в тумбе стола и извлёк папку. Открыл её, удовлетворённо кивнул и уселся на вольтеровский стул.

– Простите, господин следователь, не знаю вашего имени-отчества…

– Вам они ни к чему. Приступим?

Александр Иванович согласно кивнул.

Следователь открыл папку, извлёк несколько листов, исписанных мелким почерком, и показал Матюшенскому:

– Ваша работа?

О, Господи, опять эта статья! Что она, мёдом, что ли, намазана, что всякие мухи, красные и белые, на неё летят?

– Моя. Откуда она у вас?

– Красная охранка оставила на память. Вас допрашивали?

– А протокол допроса они не оставили?

– Вопросы задаю я. Ваше дело – говорить правду.

– Мне скрывать нечего. Я всегда говорил и писал правду.

– Хорошо. Вернёмся к статье. Мы можем её напечатать, если вы усилите критику советов и приведёте больше примеров красного беспредела.

Это было неожиданно. Похоже на ловушку.

– Вряд ли я смогу. Всё, что знал наверняка, я написал, а фантазировать не умею, прошу меня извинить.

– Однако, когда писали «Амурские волки», «Фальшивые сторублёвки», «Взаимный банк», нафантазировали много.

– Если вы читали эти романы, то могли заметить: они – коллективные. Написаны группой авторов. Я писал чистую правду, другие могли фантазировать.

– И всё-таки вы подумайте. Возьмите текст, прочтите и подумайте.

Отпустили. Вернувшись домой, Александр Иванович немедленно сжёг рукопись – от греха подальше. Домашним сказал, что, скорее всего, эта проверка не последняя и надо искать способ уехать из Благовещенска. Но куда, а главное – как, можно было уехать? В области начались бои с партизанами, железную дорогу трясло, как в лихорадке: под откос летели эшелоны с интервентами, мосты горели от Облучья до станции с названием Ерофей Павлович, в честь Хабарова, то есть на всём протяжении Амурской дороги. Тут и там вспыхивали восстания крестьян, каратели с пулемётами и пушками расстреливали и жгли сёла. Часто вместе с жителями.

Матюшенских в покое не оставляли. Однажды ночью в усадьбу ворвались пьяные солдаты: «Давай оружие!» У Александра Ивановича было два охотничьих ружья, он их вынес. «А-а, готовишь восстание!» Выволокли всех во двор: «Становись к стенке!» Спас одинокий голос: «Стойте! Я его знаю. Это же Седой!»

В другой раз подкатил знакомый. Прошептал, озираясь по сторонам:

– Спрячь, пожалуйста, бомбу.

– Какую бомбу?! Для чего?!

– Что ты, как ребёнок?! Для теракта, конечно!

Матюшенский взорвался:

– Убирайся, провокатор! Я террористом никогда не был и не буду!

А через час нагрянули с обыском. Почему-то китайцы, правда под командой русского, того самого поручика. Матюшенский поинтересовался: почему вдруг китайцы? Поручик охотно пояснил:

– Они дотошные, ни одной щели не пропустят, не то что наши разгильдяи.

– А что будете искать?

– Поступил сигнал, что готовится теракт.

– А Матюшенский – известный бомбист?

Поручик отвечать не стал.

Китайцы всё перерыли, искали явно ту самую бомбу. Понятно, ничего не нашли. Поручик выругался, отматерив неизвестно кого, и увёл свою дотошную команду.

Так, от тревоги к тревоге, пошёл-покатился девятнадцатый год.

17

Отряд Кавасимы, численностью больше тысячи солдат, окружил мятежное село Ивановку. Полковник знал, что партизан тут нет: они накануне неподалёку дали бой, убили два десятка японцев, но не выдержали огня полевых пушек и ушли. Кавасима не стал их преследовать, а решил отыграться на соседней Ивановке, принимая это крупное село за партизанское, что, в общем-то, было недалеко от истины. Ивановка считалась «красной»: она ещё во время разгрома мятежа Гамова отличилась тем, что выставила большую группу добровольцев на помощь большевикам и доставила на их базу целый обоз продуктов.

Сотня Ивана Саяпина в бою участие принимала и действовала активно и решительно, но быть карателем есаул категорически отказался и увёл казаков «на отдых» в Благовещенск. Кавасима махнул рукой на строптивца – «справимся и без вас», – хотя в душе его понимал: сражаться со своими соплеменниками – это одно, а расстреливать безоружных гражданских – совсем другое. Он содрогнулся, представив, что стал бы убивать японских женщин и детей. Русских – не жалко, они – чужие, они как бы вовсе и не человеки, а так, что-то вроде муравьёв. Муравейник пнул – муравьи побежали во все стороны, подавил их, сколько захотел и смог, а до остальных и дела нет: без муравейника им всё равно не жить!

Пообедав в своей тёплой палатке, полковник вышел, чтобы отдать команду о начале операции «Тенно бачи»[19] – так немного высокопарно он назвал для отчёта своему начальнику генералу Ямаде эту карательную акцию, – и лицом к лицу столкнулся с Сяосуном.

– Какого дьявола ты тут делаешь? – вместо ответа на приветствие своего агента спросил он.

– Вы сами определили мне время регулярных отчётов – каждые три месяца, – спокойно ответил Сяосун. – Сегодня двадцать второе марта, день отчёта.

– Что-то не припомню твой отчёт в декабре, – ядовито заметил Кавасима.

– Предыдущий отчёт я пропустил по семейным обстоятельствам – жена рожала в Пекине, а я обещал ей присутствовать при родах. Виноват, задержался.

– Надо же! Не иначе, ты – самурай! Для самурая двух слов нет[20], – столь же ядовито оценил полковник.

Сяосун в японских пословицах был не силён, но не ответить не мог.

– Нет леса без кривого дерева, нет человека без недостатков[21], – как можно добродушнее улыбнулся он.

Кавасима покраснел, насупился. Умён, дьявол, всё правильно понял, подумал Сяосун и перевёл разговор на другое:

– Я вижу, готовится уничтожение русского села?

– Тебе-то что за дело? Ты же ненавидишь русских.

– Не делайте этого. Солдат не должен убивать мирных людей. Вы опозорите своё имя!

– Знаю-знаю, твоя идефикс – единство и величие Китая. И что, ради её реализации ты остановился бы перед уничтожением какой-то деревушки? Хотя бы в назидание остальным.

– Убийство даже одного мирного человека ляжет чёрным пятном на величие страны.

– Вот не думал, что ты – отпетый идеалист.

– Я – не идеалист. Я был даофэй[22], был бэйянцем, красногвардейцем – так что, если и есть что-то во мне, то это лишь сознание, что я – китаец, а моя родина унижена и поругана маньчжурами и европейцами.

Кавасима поморщился:

– Мы, японцы, склонны плести словесные кружева о величии Страны восходящего солнца, но вас, из Поднебесной империи, пожалуй, не переплюнуть. Впрочем, это – тема для хокку[23]. До меня дошло, что ты был в охране золотого запаса, вывезенного большевиками из Благовещенска.

– Был, – неохотно признал Сяосун.

– И где его выгрузили?

– Понятия не имею. На пароходе поднялся бунт, моих охранников убили. Меня тоже посчитали убитым и выкинули за борт. Чудом остался жив.

– Я не верю в чудеса.

Сяосун пожал плечами: это – ваши проблемы. Кавасима выдержал паузу, словно ждал продолжения, не дождался и сказал:

– Ладно, надо начинать. Отчитаешься, когда закончим операцию. Захочешь принять участие – пожалуйста!

– Увольте! Однако ещё раз скажу: не стреляйте, а поговорите с людьми, и они будут на вашей стороне.

– Думаю, если им сказать, чего хочет Япония, за оружие возьмутся даже их дети.

Сказав про детей, полковник тут же подумал о своём Кэтсеро, Победном сыне, и мимолётно – о его матери Марьяне. Вздохнул: мальчику уже двенадцать лет, пора отдавать в военное училище. Отец должен сам привести сына к воротам новой жизни, а он застрял в драчливой России и не от него зависит, когда из этой дыры удастся выбраться. Воистину, если проблему решить нельзя, то беспокоиться о ней бесполезно[24].

Артиллерия, а затем и пулемёты обстреливали Ивановку больше часа, после чего солдаты вошли в село. Горели дома, жители метались по селу, ища спасения, и не находили. Мужчин убивали штыками, по женщинам и детям стреляли. 36 человек загнали в амбар, обложили соломой и подожгли. Крики несчастных были слышны даже в палатке, где сидел Сяосун. Он зажимал уши, но это мало помогало, так как разыгралось и воображение. Сердце рвало желание застрелить Кавасиму, который там, в селе, руководил подчинёнными, но он понимал, что этим ничего не изменишь, таких кавасим много. А у него – миссия! Во имя и во славу Китая! И он не имеет права погибать из-за какого-то полковника.

Сяосун замер: до него вдруг дошло, что Кавасима действует тоже во имя и во славу – только своей злобной и агрессивной Японии, и, по сути, они ничем друг от друга не отличаются. У него слёзы навернулись от злости на такое открытие, он не хотел даже в самом малом походить на Кавасиму. А уж служить ему – тем более. Хотя… Полковник считает, что китаец служит ему – нет, дорогой, Ван Сяосун служит себе! По всей Маньчжурии он создал ячейки «спящих» агентов, которые должны «проснуться», когда начнётся неминуемое вторжение Японии, – но проснуться для чего? Кавасима считает, чтобы поддержать вторжение, Сяосун – чтобы поднять население против оккупантов. Но Японии сейчас не до захвата Маньчжурии – ей хочется как можно больше урвать у России. Поэтому Кавасима поддерживает внедрение Вана Сяосуна в советские органы власти.

А избиение в селе продолжалось.

Как потом подсчитали, всего в Ивановке погибли 257 человек, в основном старики, женщины и дети.

Полковника генерал Ямада представил к награде, но Кавасима попросил вместо ордена отпуск, чтобы повести сына в военное училище, к воротам новой жизни. Ямада обещал отпустить летом, когда начнётся приём в училища.

Ван Сяосун после отчёта направился в Благовещенск. Он собирался освободить большевиков-подпольщиков, сидящих в тюрьме в ожидании суда. Как – пока не знал, но при успехе это стало бы хорошим козырем в его игре.

18

Зимняя темень наступает быстро. В большом доме Шлыков, где обосновались семьи Саяпиных, Черныхов и Паршиных, собрались вечерять. Время скудное, хоть и обзавелись после погрома небольшим хозяйством – козой да курами, – однако застолья прежние теперь вспоминались как сказочные. Иван приносил жалованье есаульское в иенах, на них покупали в лавке муку, масло гречишное, крупы, ну и мясо иногда – всё было дорого. На этот раз дежурные по кухне Черныхи поставили на стол свежесваренную картоху, солёные огурцы и калбу, квашеную капусту, пяток порезанных луковых «репок» и плетёнку с аржаниной – Елена испекла свежий ржаной хлеб. От обеда осталась миска «веника» – смеси натёртых на мелкой тёрке сырой моркови и свёклы, политой духовитым гречишным маслом. Ребятишки уминали этот «веник» за обе щеки – и сладко, и для живота полезно.

В этот вечер была праздничная добавка – варёные яйца, ломтики сала и вяленой оленины – по случаю приезда на отдых главы Саяпиных, Ивана Фёдоровича, есаула Амурского казачьего войска. С ним приехали Илья и Павел – тоже главы семейств.

За кухонным столом все не умещались, поэтому сперва покормили детей, а их в общем семействе было восьмеро, включая годовичков Оленьку Саяпину и Валюшку Паршину, которые уже ели самостоятельно. Потом за стол уселись взрослые – три отца и три матери, Иван достал осьмериковый штоф[25] «Амурской очищенной», разлил по стопкам, сверкнул одиноким глазом:

– Ну, рòдные мои, будем здоровы!

Чокнулись, опрокинули и только занюхали аржаниной, как раздался стук, и входная дверь отворилась, впустив клубок морозного воздуха.

– Мир дому сему! – возгласил пришедший.

– Сам Гамов пожаловал! – провозгласил Илья.

Иван вышел из-за стола навстречу:

– Иван Михайлович! Проходи, дорогой, гостем будешь!

После того как Гамов на очередном Большом круге Амурского войска отказался быть атаманом («по состоянию здоровья»), отношения между друзьями детства резко улучшились. Когда-то, в давние-предавние годы они то ходили, обняв друг друга за плечи, то дрались «до первой крови», а нередко и дольше, пока не разнимали взрослые. Теперь встречались в редкие часы приезда Ивана Саяпина из бесчисленных рейдов против партизан, так что приход Гамова в столь поздний час никого не удивил, кроме, пожалуй, Павла Черныха, которого увёз буквально из-под расстрела Илья Паршин. Гамов тоже явно удивился, увидев за столом политического противника, однако поздоровался, протянув руку, и Павел не смог её не пожать. При виде этого довольно заулыбался Илья и потеплел насторожённый взгляд Ивана. Елена тоже облегчённо вздохнула.

Гамов разделся и выставил на стол две бутылки коньяка «Шустов», а с ними выложил хороший кусок копчёного кабаньего окорока, вызвав общий восторженный вздох:

– Ох, как прежней жизнью потянуло!

Елена бросилась нарезать окорок.

– Наскрёб по сусекам, – открыв бутылку и наполняя стопки, сказал Гамов. – Прощальный привет.

– Почто прощальный? – спросил Иван. – Уезжаешь, ли чё ли?

– Уезжаю, – кивнул бывший атаман. – В Харбин. Хочу учителем работать на КВЖД. Генерал Хорват говорил, что учителей не хватает, а это ж моя профессия. Люблю, знаете ли, ребятишек учить.

– А чё не у нас?

– У нас, оказывается, мест нет. Последние заняли сын Матюшенского с женой.

– А кто таков Матюшенский? – спросил Илья. Павел с Иваном переглянулись, пожав плечами, и у женщин в глазах был тот же вопрос.

– Вы Седого не знаете? – удивился Гамов. – Его ж в Благовещенске каждая собака знает. Газету держал – «Благовещенское утро»!

– Слыхать – слышали, а газеты у нас дед Кузьма читал, – Иван перекрестился на образа в красном углу.

– Да Бог с ним, с Матюшенским, и детьми его, – Гамов поднял стопку. – Помянем Кузьму Потаповича, Фёдора с Ариной и всех павших за правое дело.

Все встали, выпили, не чокаясь, и перекрестились. Гамов сразу налил ещё по одной.

– А теперь – во здравие ныне живущих и наше с вами здоровье!

– Э-эх, славно! – воскликнул Илья. – Будто с горки на саночках прокатилось.

Все одобрительно засмеялись и принялись за нехитрую снедь.

За столом место для Ивана Михайловича выпало рядом с Павлом.

– Гляжу: ты тоже крестишься, – сказал Гамов, аппетитно поглощая варёную картошку с квашеной капустой, политой постным маслом. – Большевики ведь Бога отрицают.

– Я – не большевик, – спокойно ответил Павел. – И в Бога я верю. В справедливого Бога. В того, который в душе всякого честного человека.

– Выходит, меня ты не считаешь честным человеком?

– С чего ты взял?

– Ну, ты ж в прошлом марте воевал против нас. В крови нас топил. А ведь мы, когда пошли против советов, ни одного большевика пальцем не тронули. В тюрьму определили – это да, по просьбе того же Мухина, чтобы защитить от разъярённых людей, но не то, чтобы расстрелять, не ударили ни одного. А вы что сделали с благовещенцами?! Для вас весь город был мятежным, значит, к стенке его! Это – честно? Это – справедливо?!

Гамов говорил вполголоса, но в словах его было столько боли и гнева, что Павла взяла оторопь, и он в который раз задумался, на чьей стороне правда. Однако спросил:

– А чё ж ты от своей правды в кусты сигаешь? «По состоянию здоровья» отмазался, а сам здоров, навроде марала. Партизан испужался?

Гамов покрутил головой и усмехнулся:

– Удивляюсь, с чего это народ так за большевиками пошёл. Мы самоуправление даём, а он отпихивается и в красное ярмо голову суёт. Да, царская власть была не сахар, так и советская не мёд. Ох, отыграется она на казаках, ежели победит! Нас же бешеными псами самодержавия называют, а с бешеными псами что делают? Правильно, пристреливают. Погоди, они с вашей помощью в силу войдут, а потом на костях ваших спляшут.

Павла охватила злость: тоже нашёлся ясновидящий!

– Народ не за большевиками пошёл, а супротив иноземного зверья и вас, которые на землю нашу это зверьё призвали, – осипшим от злости голосом выговорил он. – С большевиками потом разберётся и – будь уверен! – в новое ярмо голову совать не будет.

– Поживём – увидим, – снова усмехнулся, на этот раз с явной грустью, Гамов и повернулся к остальным сидящим за столом. – Ну, мне пора и честь знать. Прощевайте, дорогие мои!

Иван торопливо наполнил стопки. Выпили стоя, все, кроме Павла. Тот остался сидеть перед полной стопкой.

Гамов похлопал его по плечу и пошёл одеваться. Иван с Ильёй проводили гостя до дверей. Женщины и Павел остались за столом.

Хлопнула входная дверь, казаки вернулись к столу с волной холодного воздуха – продолжить вечерять. Одна бутылка коньяка осталась нераспечатанной, Иван подал её сестре – спрячь! – и налил всем «Амурской очищенной». Павел перелил коньяк из своей стопки в гамовскую и тоже налил себе водки.

– Об чём говорили? – спросил Иван.

Павел пожал плечами и опрокинул водку в рот. Зажевал калбой. Вопросов к нему больше не было.

Рано утром, едва лишь засинел восточный край неба, в дверь постучали. Павел с Еленой спали на кровати бабушки Тани, на кухне, за занавеской. Елена проснулась, растолкала мужа:

– Посмотри, кто там.

– Да кого принесёт в такую рань? – зевнул Павел. – Видать, послышалось.

– А вдруг за тобой пришли?! Гамов – ещё та сволота!

И, словно в подтверждение, стук раздался снова – правда не требовательно-властный, как стучат пришедшие с обыском или арестом, а спокойно-аккуратный, можно сказать, просительный.

Павел зажёг лампу, открыл дверь и вздрогнул: перед ним стоял Сяосун – в пимах, борчатке и собачьем треухе.

– Собирайся, – вместо приветствия сказал нежданный гость, входя в дом. – Уходим на тот берег. Лю Чжэнь доставит нас до Халасу или Бухэду, а там доберёмся до Забайкалья. В Верхнеудинске Краснощёков, он, я уверен, поможет.

– А я тебе зачем?

– Только что белые и японцы расстреляли и зарубили саблями двадцать большевиков, сидевших в тюрьме. Я не успел им помочь. Утром могут прийти за тобой.

Елена натянула юбку, прикрыла плечи шалью и вышла в кухню.

– Ни-хао, Сяосун, – поздоровалась так, словно виделись совсем недавно. Сяосун кивнул, он так и стоял у двери. – Проходи, гостем будешь.

– Не время гостевать, Елена. Собери мужа в дорогу.

– Надолго? – деловито спросила Елена, привыкшая к частым и продолжительным отлучкам Павла.

– Не знаю. Живы будем – вернёмся.

19

Студенты второго курса филологического факультета Национального пекинского университета были взбудоражены сверх всякой меры. Возбудил всех слух, что второкурсников не возьмут на всеобщую студенческую демонстрацию, назначенную на 4 мая. Дело в том, что 1 мая откуда-то стало известно, будто бы Япония на Версальской мирной конференции по окончанию мировой войны собирается предъявить права на германские владения в провинции Шаньдун, а это означало не что иное, как начало новой, теперь уже японской, колонизации Китая. Каждому образованному китайцу была известна хищная натура японской военщины: у всех перед глазами была судьба оккупированной Кореи. Десятки тысяч корейцев бежали в Китай, Россию, Вьетнам, Соединённые Штаты. Информация о Версале сработала как запал мощной бомбы. Собрание представителей университетов Пекина решило выйти на площадь Тяньаньмэнь и потребовать от Бэйянского правительства не подписывать версальский договор. Заодно решили попробовать изгнать из правительства двух министров и дипломата, запятнавших себя сотрудничеством с японцами: Цао Жулина, министра транспорта, Лу Цзунъю, министра валюты и посла Китая в Японии Чжан Цзунсяна.

Оскорблённые недоверием старших товарищей второкурсники отправили в Собрание представителей делегацию во главе с Ван Сяопином. Рыжекудрый парень был на курсе самым активным, к тому же разбирался в марксизме и много знал о революции в России, которой интересовалась вся молодёжь. А рыжинá его не только не удивляла, потому что многие знали, что отцом Сяопина был русский, но и породила среди парней моду красить волосы в такой же цвет. Не в подражание Сяопину – просто это нравилось девушкам. Одна из них, Пань Мэйлань, постоянно вертелась возле Сяопина и даже сама покрасилась, но не в рыжий, а в золотистый цвет, что привело Сяопина в восторг, и его чувства к ней из дружеских сразу же перепрыгнули во влюблённость. Мэйлань тоже стала членом делегации.

Кстати сказать, Сяопин не захотел воспользоваться приглашением тётушки Фэйсянь жить у неё и ни разу не был в гостях. Во-первых, потому, что получил место в общежитии, а во-вторых, просто постеснялся. А может, наоборот: сначала постеснялся, а потом добился места в общежитии. В общем, даже не знал, где её дом.

Эта пара – Сяопин и Мэйлань – была на острие атаки второкурсников на Собрание представителей.

– Вы почему нас отстраняете от демонстрации? – налетела Мэйлань на председателя Собрания.

– Да, кто вам дал такое право? – поддержал подругу Сяопин.

Остальные члены делегации одобрительно зашумели.

– Сначала, кто вы такие? – отбил атаку председатель.

– Мы – второй курс филологического факультета! – гордо заявил Сяопин.

– Очень хорошо! Потом, с чего вы взяли, что мы вас отстраняем от демонстрации?

– Так говорят… – немного растерянно сказала Мэйлань.

– Говорят, что в Шанхае мышей доят, – усмехнулся председатель. – Наоборот, нам каждый человек дорог. Чем многочисленней будет демонстрация, тем лучше.

– Так мы пойдём? – осторожно спросил Сяопин.

– Конечно! Если не передумаете. Сбор у главного входа четвёртого мая в два часа после полудня. Вместе мы – сила!

– Вместе мы – сила! – хором грянула делегация и с весёлым шумом вывалилась из кабинета.

В назначенное время у главного входа собрались не менее двух тысяч студентов. Пришли и преподаватели: Сяопин заметил Ли Дачжана и Чэнь Дусю. Мэйлань едва не опоздала: помогала сестре купать полугодовалую Юнь.

С шутками и смехом колонна двинулась на площадь Тяньаньмэнь. Старшекурсники разных факультетов изготовили транспаранты и плакаты с требованиями не подписывать Версальский договор, не пускать Японию в Шандунь и немедленно уволить министров и посла. Младшие несли разноцветные флажки; Сяопин изготовил большой красный флаг с чёрным иероглифом 打倒 – «Долой!» Что именно «долой», не написал – не додумался. Была бы рядом мама, она бы подсказала, но мама была в Харбине. Сяопин решил, что красного цвета достаточно: в Китае он означает силу, мужество, а у русских – это цвет революции.

На площадь стеклись студенты всех тринадцати университетов Пекина. Скандировали лозунги. Вокруг быстро собрался народ – не только зеваки, но и сочувствующие, потом появилась полиция. Сначала не вмешивалась, только наблюдала, но потом на автомобиле примчалось полицейское начальство, приведя за собой колонны полицейских и автофургоны для арестантов, из рупоров посыпались команды – и началось!

Полицейские с бамбуковыми палками ринулись на студентов со всех сторон. Удары сыпались направо и налево – по головам, спинам, рукам и ногам. Не жалели никого. Упавших хватали и тащили к автофургонам.

Поначалу молодёжь растерялась, но быстро оправилась и начала давать отпор. Отбивались древками плакатов и транспарантов, кое-кто отнимал у полицейских их оружие и пытался орудовать палками, как шаолиньские монахи; некоторые старшекурсники применяли приёмы «длинного кулака» чанцюань и «короткого кулака» дуаньдацюань.

В общем, кипела настоящая драка.

Сяопин защищал Мэйлань приёмами шаолиньцюаня, которым его обучал дядя Сяосун во время своих нечастых приездов.

Первый раз это случилось, когда десятилетний Сяопин пришёл из школы с большим синяком под глазом. «Кто побил?» – коротко спросил дядя. «Старшеклассники», – хмуро ответил племянник.

Сяосун не стал выяснять за что, понятно было – за непохожесть на обычного китайца. Только уточнил:

«Сколько их было?» – «Трое», – вздохнул Сяопин. «Ну, с тремя ты справишься голыми кулаками, – засмеялся дядя. – Будем учиться».

Первые уроки шаолиньцюаня прошли тут же, в гостиной, понадобилось только вынести стол и стулья и переодеться в более удобные штаны и рубашку. А через несколько уроков и самостоятельных тренировок Сяопин уже более или менее сносно овладел техникой ударов ситуй, тицзяо, фыньтуй и сюаньфэнцзяо, позициями ног и передвижениями. И чем старше становился, тем больше занимался кун-фу и у-шу; мастерства монахов, конечно, не достиг, но постоять за себе смог не единожды. И старшеклассников, обидевших его, как-то раз, при случае, хорошо наказал.

Это случилось на Празднике знаний в первый день нового учебного года. Когда закончилось торжественное построение, и все пошли по классам, тройка восьмиклассников, всегда ходившая вместе, надвинулась на Сяопина, приотставшего от своих товарищей.

«Эй, ты, сын русской обезьяны! – начал самый большой из тройки по кличке Сюнмао[26]. Он действительно повадками напоминал большую панду, точнее, медведокошку. – Ну-ка, покажи нам, как умеешь кривляться». Двое других захихикали, подпрыгивая по-обезьяньи. «Парни, лучше не лезьте», – предупредил Сяопин, откладывая в сторону сумку с учебниками. «Не лезьте! – иронически хмыкнул Сюнмао. – А то что? Побежишь жаловаться своей мамочке чжиню?[27]» Его приятели дружно заржали.

Сяопин мог стерпеть что угодно, только не оскорбление мамы. Малейшее плохое о ней слово вызывало ярость в его душе. А ярость побуждала к действию. Всего несколько секунд понадобилось Сяопину, чтобы применить приёмы шаолиньцюань, и обидчики оказались в самых нелепых позах. Сюнмао уткнулся носом в цветочную клумбу, а его дружки – один валялся под забором, другой повис на детских качелях в уголке для младших классов.

Сяопин забрал сумку и отправился в школу, благо уже прозвонили на первый урок. Больше к нему никто не приставал.

…Вот и сейчас, на площади, Сяопин укладывал одного полицейского за другим, прикрывая собой Мэйлань. Отступая, они двигались в сторону улицы Дунчанъан – Сяопин надеялся вырваться за пределы площади. Свой красный флаг он отдал Мэйлань, но она, отбиваясь от наседавшего полицейского, сломала древко, и флаг был в мгновение ока затоптан в пыли.

В пылу схваток они не заметили, как очутились на краю площади, где на них набросилась очередная пара полицейских с палками. Вид свободных кустарников за их спиной придал Сяопину новые силы. К первому блюстителю порядка он успешно применил дуаньдацюань, и тот рухнул к ногам Мэйлань. Девушка не растерялась, выхватила из его руки бамбуковую палку и огрела второго блюстителя по ноге, точно под колено. Полицейский осел на подбитую ногу, Сяопин добил его ударом даочжан[28], попросту обездвижил.

– За мной! – Сяопин перепрыгнул канаву, отделявшую площадь от ряда кустов акации, и проломился сквозь колючие ветки. Он был уверен, что Мэйлань последует за ним, и не ошибся: девушка даже подтолкнула его в спину. Шум драки остался позади. Где бегом, где быстрым шагом они выскочили на улицу Дунчанъан и там пошли спокойно, взявшись за руки, будто гуляя.

– Пойдём ко мне домой, – сказала Мэйлань.

– Да уже вечереет, – засомневался Сяопин. – Неудобно.

– А тебе в общежитие нельзя. За тобой обязательно придут полицейские – очень уж ты заметен со своими кудрями, – Мэйлань засмеялась и потрепала Сяопина по волосам.

– А ты где живёшь?

– Недалеко, на улице Юндинмыньдунцзе. Квартира родителей. Они сами в Шанхае, у папы там фирма, а мы с сестрой живём здесь. Не пугайся, квартира большая, всем места хватит.

Она была права. Квартира, по понятию Сяопина, оказалась просто огромной: в ней, кроме прихожей, гостиной, кухни, столовой, была детская комната, игровая, комната для гостей и три спальни. Но квартиру он осмотрел позже, когда освоился. А быстро освоиться ему помогла старшая сестра Мэйлань.

– Тётушка Фэнсянь! – ахнул он, увидев вышедшую им навстречу женщину с ребёнком на руках.

– Сяопин?! – обрадовалась она. – Мэйлань, где ты его нашла?

– Я никого не нашла, – растерянно сказала девушка. – Мы уже второй год вместе учимся. А ты – кто? – обратилась она к Сяопину.

– Я? Я – племянник Сяосуна. Моя мама Цзинь – его сестра.

– Вот так номер! – сказала Мэйлань и села на первый попавшийся стул. – Мы, выходит, родственники?

– Не расстраивайся, не кровные, – улыбнулась Фэнсянь. – Ты вполне можешь выйти замуж за Сяопина.

– А я и не собираюсь, – рассердилась Мэйлань. Вскочила и куда-то убежала.

– Я же пошутила, – крикнула вслед Фэнсянь. – Сяопин, ты чего стоишь, как столб? Проходи.

Они вместе прошли в гостиную, сели рядом на диван, обитый дорогой, расшитой шёлковыми цветами тканью.

– Наш дом – это и твой дом. Сейчас будем ужинать. Я вижу: у вас что-то случилось. Какие-то вы поцарапанные. Расскажешь? За Мэйлань не беспокойся – она сердится не больше двух-трёх минут.

– Я думал, она вообще не умеет сердиться, – улыбнулся Сяопин. – Всегда весёлая щебетунья.

– Вижу: она тебе нравится.

– Нравится, – кивнул Сяопин.

А сам подумал: очень нравится! И сегодня понравилась больше, чем всегда. Такая отчаянная, так дралась с полицейскими! Похоже, я и верно влюбился.

До сих пор отношения с девушками у Сяопина как-то не складывались. Он видел, что многие на него заглядываются, понимал, что привлекает внимание его рыжекудрая шевелюра, да и сложение спортивное, и рост – в отца. Мама не скрыла от него, что отец его – русский казак, что они очень любили друг друга и собирались пожениться, но нашествие ихэтуаней развело их навсегда.

– А как же любовь? Кончилась? – спросил тогда Сяопин.

Мама грустно улыбнулась и покачала головой:

– У меня – нет. Я о Ване никогда не забываю. Только он для меня всё равно, что на небе. А до неба не дотянуться.

– А твои мужья? Русский офицер знал, Чаншунь знает?

– Может быть, да, может быть, нет. Сами не спрашивали, а я не говорила. Я ведь их тоже любила и люблю. Но не так, как твоего отца.

– А отец обо мне знает?

– Думаю, да. Но у него другая жена, дети…

– Как всё это грустно! – воскликнул Сяопин. – Ужасно несчастливая любовь!

– Какая же она несчастливая, если у меня есть ты? Умный, красивый! Такие дети рождаются только в счастливой любви. Когда-нибудь и ты полюбишь, помни об этом.

– А как я узнаю, что полюбил?

– У каждого – по-своему. Но, мне кажется, есть одно общее: когда для этого человека ты готов на всё и хочешь быть с ним до самой смерти. Об этом и Кун-цзы говорил: «Настоящая любовь – это когда любишь не того, с кем хотелось бы встретиться, а того, с кем не хочешь расставаться».

Сегодня Сяопин для Мэйлань был готов на всё: он дрался с полицейскими не за требования к власти – он защищал подругу!

– Я рада, что моя сестра тебе нравится, – серьёзно сказала Фэнсянь. – По-моему, ты ей тоже нравишься. Мэйлань! – крикнула она в глубину квартиры. – Накрывай стол к ужину!

Спавшая у неё на руках девочка проснулась, видимо, от крика, но не стала капризничать, как это часто бывает у детей спросонья, а потянулась всем своим маленьким тельцем, повернула головку и уставилась на Сяопина чёрными ягодками глаз.

– Знакомься, Юнь, – проворковала Фэнсянь, – это Сяопин, твой троюродный братец.

Юнь широко улыбнулась, блеснув двумя маленькими зубками.

– Признала! – восхитилась мать и поцеловала дочку в чёрные волосы. – Ах, ты, моя умничка!

В гостиную вразвалочку вошёл упитанный малыш лет пяти в красных штанишках-кайданку и голубой рубашке навыпуск с жёлтой аппликацией дракона на груди. Он сразу направился к Сяопину, протянул ему ручонку и сказал:

– Здравствуй! Я – Шаогун, а ты кто?

– А я – Сяопин, – улыбнулся юноша. – Ты, наверное, мой брат?

– Я – брат, – подтвердил мальчуган. – Мэй сказала, что я брат.

– Идите ужинать, – позвала Мэйлань.

На ужин были шуйцзяо[29] с острым соусом, соевые блины, сыр тофу и чай.

– Всё-таки, что у вас случилось? – вернулась Фэнсянь к беспокоящему её вопросу. – Кто-нибудь мне расскажет?

Сяопин переглянулся с Мэйлань – девушка согласно наклонила голову – и рассказал, опуская некоторые подробности, о демонстрации и её разгоне полицейскими.

– Похоже, фургоны с площади ушли не пустыми, – закончил он повествование.

– Сяопину в общежитие идти нельзя, – сказала Мэйлань. – Он слишком заметен, и полиция его найдёт. Пусть он поживёт у нас.

Сяопин попытался возразить, но Фэнсянь остановила его движением руки.

– Ты можешь жить у нас, сколько захочешь. Это – не вопрос. Но как быть с учёбой. Тебя могут схватить и на лекциях.

– Ой, я как-то об этом не подумала, – смутилась Мэйлань.

Фэнсянь задумчиво разглядывала племянника.

– Есть два варианта, – сказала, поразмышляв. – Первый – остричься наголо…

– Нет-нет! – воскликнула сестра и густо покраснела. – Только не это!

А ведь я ей действительно нравлюсь, подумал Сяопин и почувствовал, как кровь жарко бросилась в лицо. Надо как-то реагировать.

– Пожалуй, это слишком, – сказал он. – А какой второй вариант?

– Перекраситься и выправить кудри. И немного их укоротить. Убрать сзади и сделать чёлку, – продолжила Фэнсянь.

Сяопин вопросительно посмотрел на девушку: годится?

Мэйлань подумала, кивнула:

– Ну, это ещё куда ни шло! Пробуем?

– Пробуем, – подтвердил он.

20

Ни Мэйлань, ни Сяопин не могли предположить, что последует за демонстрацией 4 мая. Студентов неожиданно поддержали рабочие, чиновники, торговцы и предприниматели, в Шанхае прошли забастовки, в которых участвовало более семидесяти тысяч человек. Правительство пошло на попятную, китайская делегация в Версале не подписала мирный договор, министры-японофилы были сняты со своих постов. Арестованные студенты отпущены, так что Сяопину можно было не страховаться.

Впрочем, честно сказать, всё это воспринималось им и Мэйлань как-то опосредованно – они были заняты другим, более, как им казалось, важным: они открывали друг друга. Сяопин больше недели жил у сестёр и каждый вечер засиживался с Мэйлань за разговорами. Им обоим было интересно обсуждать самые разные вопросы: историю Китая, особенно правление императрицы Цыси, отношения с другими странами, в первую очередь с Японией и Россией (Мэйлань очень заинтересовалась русскими казаками), влияние Европы на традиции Китая, революции в Китае и в России, ну, и многое другое, что случайно возникало в разговоре. Не касались лишь одного – собственных чувств. Но так долго не могло продолжаться, потому что их неодолимо тянуло друг к другу.

Фэнсянь, конечно, многое замечала, однако не вмешивалась, предоставляя событиям развиваться естественным путём. Но однажды Сяопин задержался где-то по делам, Мэйлань пришла домой одна и, улучив момент, когда сестра не была занята детьми, а читала какую-то книжку, спросила:

– Фэн, а как ты познакомилась с Сяосуном? Кто первым признался в любви? Когда вы стали близки?

– Ишь, какая прыткая! – отложив книгу, засмеялась Фэнсянь. – Всё возьми тебе и выложи! А своими чувствами жить не хочешь? Или – уже не можешь?

Мэйлань залилась краской, но преодолела себя и вскинула голову:

– Хочу, но не могу! Он молчит, будто ничего не замечает, а у меня голова кругом идёт и всё внутри дрожит.

– А мне кажется, что он уже давно голову потерял, потому и молчит.

– Ну, расскажи, как у вас было с Сяосуном? Пожалуйста!

– Как-как… Он меня от пожара спас, с третьего этажа без лестницы на себе спустил.

– Как это – на себе? Ты что, на нём верхом сидела?

– Сидела.

– И не боялась?!

– Ещё как боялась! Но виду не подавала.

– Какие мы с тобой похожие! Я тоже боюсь, но виду не подаю.

Фэнсянь обняла сестру, прижала к себе:

– Конечно, похожие. Только мне тогда было шестнадцать лет, а тебе уже восемнадцать.

Мэйлань высвободилась:

– Ну, ладно, спас, а потом?

– Мне негде было жить, документы и деньги сгорели, и он поселил меня в гостиницу. Я так устала, что сразу заснула, а он спал на стульях. А утром… – Фэнсянь замялась. – Утром я испугалась, что он видел меня раздетой, заплакала, а он обнял меня и стал утешать…

– И – что? – жадно спросила Мэйлань.

– И – всё!.. – Фэнсянь глубоко вздохнула, вспомнив то утро. – Больше я не боялась и была просто счастлива. Мы тогда стали мужем и женой.

– Но… кто-то должен сделать первый шаг. Сяопин не сделает, он такой застенчивый!

– А ты заплачь… в общем, сама сделай что-нибудь, чтобы он тебя обнял. Обними покрепче, а дальше – уж как получится. Только будьте осторожны.

– Что ты имеешь в виду?

У Фэнсянь округлились глаза:

– Ты что, правда не понимаешь?! Детей вам рано заводить, вот что!

Мэйлань махнула рукой:

– Детей! Скажешь тоже! Откуда они возьмутся?

– Оттуда! – рассердилась сестра. – Я счастья тебе хочу, а ты глупые вопросы задаёшь. Иди, вон, кажется, Сяопин пришёл.

Мэйлань упорхнула в прихожую.

– Ты где пропадал? – набросилась она на юношу. – Я уже соскучилась!

– Я тоже скучал. – Сяопин не ожидал такого напора, да ещё с явным интимным подтекстом, смутился и заспешил: – Извини, Мэйлань, я что-то устал, мне надо отдохнуть.

Девушка растерялась, вся её решительность испарилась, и она отступила, пробормотав:

– Ну, если устал, иди отдыхай.

Сяопин поздоровался с Фэнсянь и скрылся в комнате, которая была предоставлена в его распоряжение. Там упал на кровать, лицом в подушку, кровь стучала в висках: «Дурак! Какой же ты дурак! Дурак и трус! Она к тебе со всей душой, а ты… Ничтожество!»

Мэйлань вернулась к сестре на кухню и села за стол. Фэнсянь поставила перед ней тарелку, полную фуши – это соевые бобы с мясом и овощами, – ласково погладила по голове и села напротив. Мэйлань залилась слезами:

– За что?! Почему он так со мной?!

– Успокойся, Мэй, – сказала Фэнсянь, с нежностью глядя на сестру. – Ничего плохого он тебе не сказал – просто устал человек, а ты на него, как вихрь, налетела. Он и так лишний шаг ступить стесняется. Подойдёшь потом к нему, извинишься.

– Я? – Мэйлань подняла голову, слёзы моментально высохли. – Почему я? Это он должен извиниться!

– Цветок не распустится – плод не завяжется[30], – загадочно сказала Фэнсянь.

– О чём ты? – удивилась Мэйлань.

– Подумай о себе, прежде чем судить других[31]. Подумай хорошенько.

– Что ты меня пословицами кормишь?! – рассердилась Мэйлань. – Я же филолог!

– А ты фуши не ешь – вот и кормлю, – засмеялась сестра.

– Ну, знаешь, в бумагу огонь не завернешь![32]

– Тебя, значит, огонь одолевает? Только знай: в морозную погоду и огонь холоден[33].

– Да ну тебя! – совсем рассердилась Мэйлань, вскочила и убежала в свою комнату.

Фэнсянь покачала головой и снова взялась за книгу, всю обложку которой занимали иероглифы 中国谚语和俗语[34].

Мэйлань не могла уснуть. Ей не давали покоя слова сестры про холодный огонь. Какой же он холодный, если тело волнами окатывает жар, а лицо просто обжигает ладони?! И глаза Сяопина, прекрасные голубовато-зелёные русские глаза, до смешного испуганно-растерянные в тот момент, когда она сказала, что соскучилась, не перестают притягивать и мучить! Как он там, спит, наверное? Да разве это возможно – спать, когда она места себе не находит?!

Мэйлань встала и, как была, в шёлковой ночной рубашке на голое тело, вышла из комнаты в коридор. В квартире стояла плотная, казалось, непроницаемая тишина. В конце коридора было окно, выходящее на улицу, но и оттуда не доносилось ни звука: город спал мёртвым сном. Окно слабо светилось отдалённым светом, который висел в коридоре мерцающей кисеёй, придавая ему готический вид. Только привидения не хватает, подумала Мэйлань, и, словно уловив её мысль, в коридор бесшумно открылась дверь – это была дверь комнаты Сяопина. Девушка едва не вскрикнула, увидев в проёме двери белую фигуру, но в следующую секунду оказалась в объятиях и потеряла всякую связь с реальностью.

Очнулась она от лёгких, ласкающих прикосновений горячих губ: Сяопин целовал её ноги. Она лежала на кровати – похоже, не на своей, – а он целовал ей колени, осторожно приподнимая край рубашки. Ей было так приятно, что не хотелось двигаться, она всем сердцем желала, чтобы это наслаждение длилось и длилось, и боялась спугнуть Сяопина, который, хоть и робко, и медленно, продолжал продвигаться с поцелуями выше и выше. Так он и до утра не доберётся до главного, лениво подумала Мэйлань, и мысль эта была настолько неожиданна и реалистична, что пронизала её, как током. Она приподнялась на локтях, и Сяопин мгновенно отпрянул. Испугался, почему-то удовлетворённо подумала она, и ей стало смешно от этой удовлетворённости. Вдруг вспомнилась перестрелка с сестрой пословицами и «холодный огонь» по отношению к Сяопину, и, словно призыв к действию, пришла на ум ещё одна поговорка: «Без огня хворост не загорится». Огня-то в достатке, а как «разжигать хворост», она не знала. Знает ли Сяопин? Скорее всего, нет. Хорошо было Фэнсянь – у Сяосуна наверняка опыт имелся, а она, Мэй, совсем глупая, постеснялась у сестры спросить. Вот и выкручивайся, как сумеешь.

«Дорога в тысячу ли начинается с первого шага». Чёрт бы побрал эти пословицы-поговорки, но как же они мудры!

Мэйлань решительно сняла рубашку и сказала громким шёпотом Сяопину, стоявшему столбом возле кровати:

– Иди ко мне.

21

Год девятнадцатый пролетел для Ивана Саяпина в рейдах, как в угаре. Сотню бросали по области из конца в конец: мелкие отряды партизан сжигали мосты, разбирали рельсы, даже пускали под откос военные эшелоны и бронепоезда. Крупные – а это были объединения, называвшие себя партизанскими армиями, – вступали в бои с оккупантами и белогвардейцами и, бывало, одерживали победы.

В борьбе с ними главной силой, разумеется, были японские войска, оснащённые пулемётами и полевой артиллерией, – белые же, вот как сотня Саяпина, считались вспомогательными. Хотя они иногда свирепствовали хуже оккупантов. Саяпин беспредела не допускал, баб и детишек жалел, с мужской частью мятежного населения разбирался по справедливости. Из-за этого бывали стычки с начальством, ему вменяли в вину мягкотелость и даже потворство повстанцам, грозили отстранением от командования сотней, но карать не решались: всё-таки командиром он был отменным.

Домой Иван заявлялся всегда неожиданно, как правило, вечером – зверски усталый, исхудавший, грязный, в пропотевшей одежде. Заходил во двор, ведя Воронка в поводу, ставил его в завòдне к кормушке с овсом и сеном и шёл в дом, тяжело ступая, похлёстывая нагайкой по сапогу. Распахнув дверь, вырастал на пороге и говорил всегда одно и то же:

– Здорово живёте!

Так было и на этот раз.

– Тятя! Тятя!

Кузя и Федя, и даже четырёхлетняя Маня бросились к отцу, облепили его; Настя с годовалой Оленькой стояла у печи, улыбалась, а по щекам текли слёзы.

– Ну, чё ты, чё? – обнял жену Иван. – Живой же, непораненый. А ты кажную встречу слёзы льёшь.

– Это с радости, что с войны вернулся. Кто-то ведь и не возвращается…

Иван помрачнел. Что правда, то правда: раз от разу сотня не досчитывалась казаков, а пополнение брать неоткуда. Вот и последний долгий рейд под Желтоярово, где состоялся жестокий бой с большим отрядом партизан, стоил жизни пяти казакам. Партизаны отступили, но он понимал, что победа эта временная. У него было предчувствие, что скоро закончится его боевая жизнь, и не знал, радоваться этому или печалиться. Склонялся к тому, чтобы радоваться: устал скакать, стрелять и шашкой размахивать – ладно бы иноземному врагу жизнь укорачивать, а то ведь своему брату амурскому, казаку да крестьянину. Что он, твой брат, права не имеет свою жизнь по своему хотению устраивать? Ты ведь тоже не желаешь под кого-то подстраиваться, под тех же большевиков.

Обнял Иван и Елену с детьми, сидящими за ужином. Кати не было, она сказала, что опасается потерять жильё, и уехала с Валюшкой в Бочкарёво. Правда, и Елена и Настя решили, что там ей проще встречаться с мужем, который вообще стал редко заезжать в Благовещенск, проводя какую-то странную «связную» работу. Елена, зная об участии Ильи в подавлении гамовского выступления, подозревала, что он связывает партизанские отряды, но Настю и Катю в свои подозрения посвящать не стала. Ей хватало горестных размышлений об исчезновении Павла: как ушёл с Сяосуном на морозном рассвете, так и пропал. Однако сердце подсказывало: жив её любимый, рано или поздно вернётся.

Ночью, после ненасытных ласк, утомлённая Настя, положив голову на широкую грудь мужа, спросила вполголоса:

– Кузя тебе ничего не говорил?

– А должон был? – Иван, истосковавшийся по мягкому податливому, стремящемуся навстречу ласкам, телу жены, подумывал, не повторить ли всё, только что бывшее, и не уловил тревоги, проскользнувшей в её словах.

– Кузя хочет стать священником, – сказала Настя.

– Что?! Священником?!

Иван так резко приподнялся, что Настя упала поперёк его тела и смотрела на него испуганно снизу вверх. Свет ночника застрял в его рыжей бороде, как бы освещая её изнутри.

– Он же всё время просился в мою сотню! – уже спокойней, но всё-таки возбуждённо продолжал Иван. – Я ему сказал: вот будет девятнадцать – возьму. А он вишь куда нацелился – в священники! С чего вдруг?

Иван снова опустился на подушки, Настя легла рядом.

– Он повадился в церковь, к отцу Никодиму, в хоре у него поёт, – сказала она. – Такой голосистый! В епархиальную школу собрался, в Харбин.

– Такой бугаёк – и в попы! С ума сойти! Как же это я упустил?!

– Ты ж из похода – в поход! Это я виновата!

– Ты – баба, какой с тебя спрос? Дети сыты-здоровы, скотина накормлена, дома порядок – вот и весь ваш уклад. Ну, ещё за девками пригляд, чтоб раньше времени в подолé не принесли, а парни – под крылом отцовым. Поговорю завтра с ним.

– Ты уж, Ванечка, его не сильничай, – попросила Настя. – Норов у него ваш, саяпинский, – упёртый до невозможности! Не хочет он воевать – и не надо. Дед Кузьма воевал, Фёдор Кузьмич воевал, ты, вон, без глаза…

– Казак – человек военный, – жёстко сказал Иван. – Это не обсуждается. Не хочешь воевать – уходи из сословия!

– Ну, и чё? Паша вон вышел – так чё, от этого хужее стал? Еленка на него не надышится, а он на неё. Про детей и не говорю! Для семьи главное не война, а любовь.

– Ишь как разговорилась! – удивился Иван. – Тебе чё, любови не хватает?

– Мне – хватает, – с досадой сказала Настя. – Когда ты дома, рядом. А коли в походе – одни мечтания.

– У Еленки тоже одни мечтания, – язвительно отозвался Иван. – Пашки вечно дома нету.

Настя ничего на это не ответила. В рассветных сумерках видно было – отвернулась. Спать Ивану не хотелось – захотелось иного. Настя мгновенно откликнулась и всё, что было вначале, повторилось с большей страстью и наслаждением.

Уже совсем рассвело, когда они смогли оторваться друг от друга и теперь лежали на спине в полном изнеможении, глядя в голубоватый от рассеянного света потолок.

– Да чё я делать буду, ежели из казаков уйду? – неожиданно сказал Иван. – Мы – казаки городовые, на жалованье, у нас земли нету, чтобы пахать да семью обихаживать.

Настя не ответила. Иван повернул к ней голову:

– Ну, чё молчишь?

– Думаю, – коротко откликнулась она.

Что-то было – или показалось ему? – в её голосе необычное, Иван даже приподнялся на локте, чтобы заглянуть в её глаза, но Настя поняла его движение по-своему:

– Хватит, Ваня, хватит! Устала я.

– Да я не об том, – с досадой сказал он. – Чё удумала?

– А не поехать ли нам с Кузей в Харбин? Он будет в своей школе учиться, а мы на работу устроимся.

– На каку-таку работу?! Я ж ничё не умею, кроме как шашкой махать.

– На железке много работы. А тебе всё едино на тот берег уходить надобно. Ну и нам с тобою.

– На тот берег? С чего бы? Ты часом не рехнулась? Мы ж красных бьём в хвост и гриву!

– Скока у тебя в сотне казаков осталось?

Иван прикусил язык. Настя зацепила самое больное. Мало осталось, очень мало, так, чуть больше полусотни. И настроение у казаков паршивое, поговаривают об уходе. Даже Прохор Трофимов, его правая рука, хочет в станицу вернуться. И то сказать, ему ж за пятьдесят!

– Илюха Еленке говорил: партизаны объединяются, скоро японцев погонят, а белые сами побегут.

– Не мог Илюха такое говорить! – возмутился Иван. – Он же наш!

– Ну, этого я не знаю, наш он или не наш. Вставай и не забудь с Кузей поговорить.

– А чё с им говорить, коли ты в Харбин собралась?

– Я-то собралась, да ты покуда не собрался. А куды я без тебя?!

– А чё Еленка будет делать без жалованья моего? С такой-то оравой мелкоты! Ведь и наши Маша с Федей с ей останутся. Потом их, ясно дело, заберём, ежели сами устроимся. А до того?!

Настя вспыхнула. Как-то в пылу спора она совсем упустила из виду, что многие продукты они покупают на жалованье мужа; уйди он со службы – денег не будет, а на козе да курицах далеко не уедешь – детей-то кормить надобно каждый Божий день. Конечно, с огорода кой-какие запасы имеются – картоха там, капуста заквашена, свёкла с морковкой, – но без мяса да рыбы хотя бы в день воскресный не обойтись. Можно, вообще-то, поросёнка купить – их в избытке на рынок привозят из деревень, – но ведь и он кормов потребует – а где их взять?!

Эти мысли привели её в тихий ужас. Была у Насти заначка: с каждой Ивановой получки она откладывала сколько-то на «чёрный день». Скопилась толстенькая пачка иен, которыми Настя рассчитывала воспользоваться, если уговорит мужа уехать в Харбин. Теперь этими деньгами надо делиться: сама-то Елена как-нибудь перебилась бы, но дети – это святое. Все, не только Маша и Федя. Вон Елена и Никитку привечает, пуще сына родного.

– Ладно, – сказала Настя, – когда спонадобится, чё-нито придумаем.

Иван согласно кивнул. Он не стал говорить, что и сам подумывал уехать, хоть бы и в тот же Харбин. На железке, и верно, найдётся работа – взять ту же охрану. Надо бы в Харбин попервоначалу съездить, разузнать. Жаль, генерала Гернгросса уже нет, тятя как-то знакомил сына с Александром Алексеевичем – давненько это было, девятнадцать лет минуло. Впрочем, и охрана теперь не та, но всё едино, дело оружное, хорошо знакомое. Глядишь, и Кузя приспособится. Надо же придумать такое – в священники!

А сына Иван на откровенный разговор вызвал. Семнадцатилетний Кузьма ростом догнал отца, рыжиной тоже в него пошёл, а рассуждениями удивил: Иван в этом возрасте так говорить не умел.

– У тебя, тятя, душа израненная. Мне кажется, давно, и не только войной, что мировой, что этой, как пишут, гражданской. И смерть рòдных наших искромсала душу твою, как и мою. Боль я вижу в твоих глазах. Когда ты с матушкой, этой боли не видать, а как её рядом нет, взгляд у тебя меняется, ты как бы в себя уходишь. И мне хочется душу твою излечить, а это под силу лишь священнику…

У Ивана слёзы вскипели от этих проникновенных слов. Он слушал и не верил своим ушам: неужели это его сын?! С ума сойти!

Когда Кузьма закончил, Иван пересилил себя и сказал, глядя в его зелёные, как у Елены, глаза:

– Ты не знаешь, Кузя, а ведь у тебя есть старший брат.

По лицу сына пробежала тень, взгляд потемнел и посуровел:

– Матушка знает?

– Это случилось до неё. Я любил китайскую девушку, сестру дяди Сяосуна. Собирались пожениться. Но я ушёл в рейд на Харбин, а в Благовещенске случился погром, и вся её семья оказалась на другом берегу. Там и родился мальчик, его зовут Сяопин. Я его никогда не видел и не знаю, увижу ли когда-нибудь. И ты прав: душа болит! И об нём тож…

Иван непроизвольно всхлипнул. Кузя бросился к нему, обнял, прижал к себе, зашептал, поглаживая по спине:

– Мы найдём его, обязательно найдём. Я тебе обещаю. Успокойся, тятя, успокойся, всё будет хорошо.

22

У вокзальчика Забайкальска собрались все жители пристанционного посёлка. Первые ряды занимали казаки Даурского полка, в основном местные. Было холодно, шумно и невесело. На четвёртом пути стоял эшелон с канадскими солдатами. Прошлым вечером пьяная компания канадцев изнасиловала двух юных казачек, и теперь жаждущие мести казаки требовали справедливости. Канадские офицеры делали вид, что по-русски не понимают, а может, и впрямь не понимали. Казаки свирепели. Сотник, их командир, пытался урезонить подчинённых, но его увещевания лишь подливали масла в огонь. Кое-кто уже сбегал за карабинами. Запахло боестолкновением.

Сяосун и Павел стояли в толпе зевак, местных обывателей. Историю с изнасилованием они знали лучше других, сочувствовали казакам, но мысли их заняты были собственной проблемой: как добраться до Читы? Почти пятьсот километров, когда денег ни копейки – не шутка, даже при том бардаке, какой творится на железной дороге, что на Забайкальской, что на КВЖД. А там ещё почти шестьсот до Верхнеудинска, где обретается нужный человек, Александр Михайлыч Краснощёков.

Сяосун рассчитывал добраться до него прошлой весной, однако путешествие их затянулось почти на год. На станции Бухэду, куда их по указанию Лю Чжэня доставил китаец-возница, они попались на глаза военной полиции. Никакие ухищрения Сяосуна, вплоть до угрозы пожаловаться маршалу Чжан Цзолиню, не помогли: ему просто не поверили. Тогда он попытался организовать побег, но из-за хромоты Павла их быстро поймали и в результате посадили на полгода в тюрьму.

– Ещё хорошо отделались, – говорил, вздыхая, организатор. – По законам военного времени могли просто поставить к стенке. Прав, как всегда, Великий Учитель: хоть жизнь и не повязана бантиком, это все равно подарок.

В тюрьме у него на все случаи были цитаты от Кун-цзы. Павел удивлялся: разве можно столько запомнить?! Сяосун смеялся:

– Они сами запоминаются. Я всего лишь раз прочитал книгу, которую тайком взял у отца. Книга называется «Суждения и разговоры».

Павел покивал и ничего не сказал. Он никак не мог уразуметь, за каким дьяволом Сяосун потащил его невесть куда. Ну, ладно, угроза жизни была, так можно ж было посидеть у Лю Чжэня, а потом уйти в тайгу, к партизанам. Всё-таки не так далеко от семьи, от Еленки с детьми.

– Ты не понимаешь, – отвечал ему Сяосун. – У партизан тоже опасно. Они ведь разные, и многие совсем не за красных – они за себя против тех же японцев и белогвардейцев. А Краснощёков мне обязан и обещал поддержать.

– А причём тут я? Мне-то Краснощёков ничего не обещал.

– Ты был комиссаром по безопасности, а я – твоим помощником. Так что мы одной верёвочкой связаны и вместе войдём в Храм Неба.

– Какой ещё храм?! Скорей вместе к стенке поставят.

– В жизни всё возможно, – засмеялся Сяосун. – Даже смерть!

Из этих разговоров Павел вынес только одно: пущай всё идёт, как идёт, какой-то конец будет.

Самое печальное было то, что у них отобрали все деньги, которыми их снабдил верный Лю Чжэнь, и на свободу они вышли, как сказал Сяосун, с чистой совестью и ветром в карманах. Голодные, сели на скамейку в привокзальном скверике.

– Ну, и как будем жить? – спросил Павел. – Пошли бы на паперть – так тут и церкви нет. Работы – тоже. Остаётся – воровать или бандитствовать.

– Когда будешь искать своё счастье, не забирай его у других, – откликнулся Сяосун.

– Опять твой Учитель подсказал? – съехидничал Черных.

Сяосун кивнул. У Павла заурчало в животе, и он озлился:

– Ты ж бандитом был – забыл, ли чё ли? Тебе человека ограбить – раз плюнуть! А нашёл своё-то счастье?

– Нашёл – когда женился и сына родил. А теперь и дочку. Моё счастье – в Пекине, – с явной гордостью сказал Сяосун.

– Так за каким, спрашивается, хреном мы сюда попёрлися? – возмутился Черных. – Ехали бы в Пекин.

– Ты опять за своё! Пойми: в Китае будет большая драка за власть. Нам с тобой там нечего делать, а у большевиков можно выдвинуться. У них тут главный – Краснощёков, он жил в Америке, знает, что значит хорошая охрана, хорошая полиция, хорошая безопасность. Мы пригодимся.

– А ты уверен, что большевики утвердятся?

– Утвердятся. Их власть на крови заложена, они церемониться не будут. Шаг влево, шаг вправо – расстрел! Так требуют их вожди Ленин и Троцкий.

– И куда ты лезешь со своим Великим Учителем? Для него главное – мир и спокойствие, а для них – борьба и разрушение старого мира.

– Ну, ладно. А что главное для тебя?

Павел задумался. И правда, что для него главное? Еленка, дети – само собой, а что кроме? Как раньше-то говорили: за Бога, Царя и Отечество. Царя нет, Бога тоже – он от него ещё мальцом отрёкся. Отечество в крови утопает, выплывет, нет ли, неведомо. И все его хотят спасти – и красные, и белые. Спасать, конечно, надо бы, но что может он, одиночка? Остаётся только семья! Ради неё он сделает всё возможное и невозможное! Коли правда, что большевики утвердятся, будет служить тому же Краснощёкову, а может, и Ленину с Троцким.

Павел помотал головой, словно вытряхивал из неё негожие мысли:

– Будем разрушать старый мир, чтобы наступило спокойствие. И как там, в большевистской песне: «Мы наш, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем»?

– Хитёр! – засмеялся Сяосун. – Но ничего, я тоже так думаю.

– Слушай, жрать охота, аж в глазах темнеет.

Тогда их накормили в первой попавшейся китайской забегаловке, а служитель в кумирне дал денег на дорогу, которых, правда, хватило только до Забайкальска. Поездов на Читу не было – ни пассажирских, ни воинских, ни товарных. На путях третий день стоял эшелон с канадцами – ждали паровоз. От безделья канадцы безобразничали: пили китайскую вонючую водку, дрались с кем попало, а накануне вечером впятером захватили двух девок-казачек. Затащили в заброшенный сарай, стоявший на отшибе, далеко от жилых домов, и пустили по кругу. Девки пытались вырваться, кричали – здоровенные парни-лесорубы хохотали и тоже что-то орали по-английски. Наверное, могли бы и убить, чтобы скрыть преступление, но никто на крики не приходил. Видимо, не слышали, иначе прибежали бы и наверняка с оружием. Так бы всё и закончилось, но крики девок услышали проходившие в поисках ночлега Черных и Сяосун. Не сговариваясь, они бросились к сараю и в лунном свете, проникающем через проломы в крыше, увидели непристойную картину: трое держали девушек, а двое «трудились» в поте лица.

– Hey, you scum, – громко сказал Сяосун, – let the girls go!

– Would you go further away, – откликнулся один из солдат, – before your ears are cut off[35].

На этом разговор закончился, потому что Сяосун в правом развороте пяткой в голову вышиб сознание отвечавшего. Два других вскочили, отпустив свои жертвы, и тут же получили по полной: одного Павел отправил носком сапога в пах завывать на луну, второго Сяосун вырубил пяткой теперь уже в левом развороте. «Трудившиеся» откатились от жертв, побежали на четвереньках, путаясь в спущенных штанах, – их отправили на выход пинками под зад. На своих товарищей «трудяги» даже не оглянулись.

Казачки имели довольно растерзанный вид: застёжки у борчаток оборваны, длинные юбки искомканы, подолы рваные. Оглядывая себя, девчонки обрыдались:

– Чё ж дома-то сказывать?! Стыдоба-то какая!

– Мы вас проводим и обскажем, как было дело, – предложил Павел. – Война ж идёт, а на войне чего тока не быват! И родителям вас позорить ни к чему.

Но родители решили по-своему. Поначалу отцы деток вожжами поучили, чтобы дома сидели, а не по гостям шлёндали. А утром у канадского эшелона собрался народ. Кто людей оповестил, неведомо, но казаки стали требовать виновных на суд народный.

На Сяосуна и Павла никто не обращал внимания. Родители девок, видимо, не рассказывали, кто спас бедолаг, а ночным героям это было только на руку. Кстати, в семействах, куда они проводили спасённых – те жили по соседству – их накормили и спать уложили, так что утром они были полны сил и желания действовать – вот только действа никакого не предвиделось.

– Всё забываю спросить, – сказал Павел, не глядя на Сяосуна, потому что всматривался в канадцев, надеясь увидеть знакомые фигуры, – откуль ты так чесать по-ихнему навострился?

– В училище был очень хороший учитель английского языка, – откликнулся Сяосун. – Я и немецкий знаю.

– Ну, ты, брат, мастак! – изумился Павел. – А мы и по-русски-то не всё выговаривам.

– Постой! – Сяосун схватил товарища за руку. – Ты слышал?

– Чё?

– Паровозный свисток. Поезд идёт.

– Откуда?! – взволновался Павел. – Я не слыхал – уж больно шумливо тут. Неужто нам свезёт?

– Нет. От Даурии.

Павел разочарованно махнул рукой. Однако Сяосун сказал, продолжая вглядываться в выбегающие из недалёкой тайги пути:

– Если Всевышний не дал тебе то, что ты хотел, значит, он даст тебе лучше. Но позже.

– Мне твой Великий Учитель уже в печёнке сидит! – разозлился Черных. – На каждый чих у него суждение!

Сяосун не стал отвечать, тем более что из тайги вынырнул и быстро стал приближаться поезд.

– Броневики, – разочарованно сказал Сяосун.

И верно. Первыми шли два бронированных с бойницами и орудийными башнями, затем паровоз и пассажирский вагон, замыкали состав ещё два броневика.

– Атаман, атаман! – зашумели в толпе. – Никак сам Семёнов прибывает!

Поезд, а точнее бронепоезд, прибыл на первый путь. Пассажирский вагон остановился точно у вокзала. Открылась дверь, и на площадке показался молодой черноусый стройный офицер в чёрном чекмене, перетянутом портупеей. Быстрым взглядом он осмотрел платформу, забитую казаками и обывателями; не увидев ничего подозрительного, оглянулся внутрь вагона, кому-то сказал:

– Всё в порядке, можно выходить, – и сам спустился на платформу.

В дверях вагона появился военный, такой же молодой и черноусый, но более крепкий, мужиковатый и к тому же в генеральском мундире и борчатке, накинутой на плечи. Кто-то рядом с Павлом охнул: «Атаман!» и заорал:

– Любо атаману, любо! Ура!

Крики подхватила добрая сотня казачьих, да и не только казачьих, глоток. Походный атаман Забайкальского, Амурского и Уссурийского казачьих войск Григорий Михайлович Семёнов помахал рукой и тоже спустился на платформу. Его хотели подхватить на руки, но он остановил намерения и громко, по-командирски, спросил:

– По какому случаю собрались, казаки? Вряд ли ожидали меня.

– Дело у нас тут сурьёзное, Григорий Михалыч, – выступил вперёд пожилой казак. – Требуем справедливости!

Семёнов выслушал краткий рассказ и спросил отцов девок-бедолаг:

– Чего ж вы хотите?

– Наказания виновных и возмещения убытков, – ответствовал один отец, а другой покивал в знак согласия.

– Это чем же они возместят убытки?

– Деньгами, конешно. Чё ишшо с их взять?!

– Ну, ладно, зовите кого-нибудь из их начальства.

Атаман запахнул плотней борчатку, первый офицер, видимо, адъютант, подал фуражку. Казаки перетаптывались, глядя в землю.

– Чего стоите? – спросил Семёнов.

– Дак мы ето… по-ихнему не разумеем, а они нашего не знают.

– И что делать будем? У меня толмача тоже нет. Я, вон, на переговоры с японцами приехал, а кто толмачить станет? – Семёнов развёл руками.

В голове у Павла сверкнула сумасшедшая мысль.

– Ваше превосходительство, – обратился он к атаману, – мой товарищ умеет по-аглицки и по-японски.

– Да ну?! – изумился атаман. – И где ж он?

– Да вот, – Павел вытолкнул вперёд Сяосуна.

– Китаец, – констатировал Семёнов. – Что, правда знаешь английский и японский?

– И германский, – услужливо подсказал Павел.

Сяосун глянул на него удивлённо – видимо, не понял ещё задумку товарища, – но кивнул, подтверждая.

– Так зови давай кого-то из канадского начальства.

Сяосун пошёл в сопровождении казаков, и скоро они привели двух офицеров, полковника и капитана, в медвежьих шубах и треухих шапках. Канадцы понимали толк в морозах.

– Вот что, господа союзники, – сказал атаман, – ваши солдаты изнасиловали двух русских казачек. Я требую их выдачи для справедливого наказания и денежной компенсации семьям по тысяче рублей золотом.

Сяосун перевёл.

Канадцы переглянулись, и полковник сказал (в переводе Сяосуна):

– Это выдумки русских мужиков. Канадские солдаты дисциплинированны и никогда не покусятся на женщину без её желания.

– Сильничали они, – сказал Павел. – Мы свидетели.

– Дак они их и спасли, – сказал один из отцов, кивая на Черныха и Сяосуна. – Привели всех измурцованных.

– Переводи, – приказал Семёнов. Лицо его наливалось кровью. – У нас есть свидетели насилия, и я как главнокомандующий войсками Иркутского, Забайкальского и Приамурского военных округов повторяю своё требование. В противном случае применю силу, – он кивнул на бронепоезд, – и от вашего эшелона останутся щепки.

Сяосун перевёл.

Видно было, что канадцы побледнели: наверное, были наслышаны о характере атамана Семёнова, который не слушался даже Верховного правителя России адмирала Колчака. Капитан убежал, полковник остался.

Через несколько минут конвой привёл пятерых насильников. Они были явно испуганы: дрожали, глаза бегали.

Семёнов брезгливо осмотрел их.

– На площади перед вокзалом по двадцать пять плетей каждому, – приказал казакам и обратился к канадцам: – Деньги?

Капитан передал полковнику, и тот вручил атаману пачку долларов:

– Пятьсот долларов каждому.

Семёнов, было успокоившийся, вновь взорвался:

– Я что, на рынке с вами торгуюсь?! Я сказал по тысяче, значит, по тысяче!

– Но это же двести пятьдесят тысяч рублей!

– Я говорил о золотых рублях, а не бумажных!

Капитан сбегал и принёс ещё тысячу долларов. Семёнов вручил деньги отцам семейств. Те недоверчиво вертели зелёные бумажки перед глазами.

– Дык, чё с имя делать?

– В банке обменяете на рубли. Сегодня можете получить двести пятьдесят тысяч, а завтра… – атаман покрутил пальцами. – Бог его знает, сколько за доллар дадут завтра и где мы сами будем завтра. Живите здесь и сейчас.

– Я вам больше не нужен? – спросил Сяосун.

– Нужен! Очень даже нужен! – Семёнов отвернулся от внезапно разбогатевших казаков и сразу переменился: из сурового справедливого отца-командира превратился в хитрого хищника. – Понимаешь, паря, у меня в Маньчжурии переговоры с японцами и англичанами, очень важные переговоры. Они дают переводчиков, но кто знает, что они там переведут. Нужен свой! Приглашаю тебя на службу на время переговоров, хорошо заплачу, не обижу.

Павел толкнул Сяосуна локтем: мол, соглашайся. Тот глянул на него, покачал головой, вроде как осуждающе, и спросил:

– А если я откажусь?

– Откажешься? – удивился Семёнов. – Тогда, извини, расстреляю вас обоих.

Теперь уже удивился Павел:

– За что?!

– За отказ, – пояснил Сяосун. – Атаману трёх войск не отказывают.

– Правильно диспозицию понимаешь, – засмеялся Семёнов. – Значит, согласен.

– Куда бы ты ни шел, иди со всей душой, – загадочно произнёс Сяосун.

Загадочно, пожалуй, для атамана, который, по слухам, образованностью не отличался, – Павел-то догадался, что это было одно из суждений Великого Учителя. Очередной чих, подумал он, однако был доволен, что правильно сумел рассчитать поведение атамана. Ежели теперь после переговоров он возьмёт их в Читу, это будет полной удачей.

23

Иван спешил в Управление КВЖД, которое занимало целый комплекс зданий на Большом проспекте, – в этом скопище корпусов ему надо было найти службу российско-китайских сношений, потому что там работала неизвестная ему Дэ Цзинь. Впрочем, он надеялся, что это как раз хорошо ему известная Цзинька, Колокольчик. Про Дэ Цзинь он случайно узнал из разговора двух охранников, обсуждавших прелести женщин, служащих в Управлении.

– Китаяночка – пальчики оближешь! – говорил молодой парень с лицом, про которое говорят «лошадиная морда». – Сама – как берёзка тонкая, а всё, что положено, при ней. – Он руками показал «что положено» и заржал, точь-в-точь жеребчик. – И такая манкая, я бы ей за милую душу вставил!

– Да ты и в забор вставишь – лишь бы дырка была, – ухмыльнулся охранник постарше. – Имя-то узнал?

– Я никак не упомню, где у них имя, где фамилия. Первая половинка – то ли Тэ, то ли Дэ, а вот вторая запомнилась – уж больно звонкая: Цзиннь!

Иван уже было прошёл, но, услышав этот «звоночек», остановился, словно налетел на препятствие, и повернулся к охранникам. Те вытянулись:

– Ваше благородие!

– А где эта китаянка служит? – стараясь придать игривость голосу, спросил есаул. Пусть думают, что офицеру захотелось развлечься. – В Управлении?

– Точно не знаю, ваше благородие, кажись, по китайско-русским сношениям, – ответил охранник с довольно-таки похотливой улыбкой, ещё больше искажающей и без того некрасивое лицо.

По мордасам бы тебя, подумал Иван, но кивнул, не отвечая на улыбку, и пошёл дальше, невольно слыша громкий шёпот за спиной:

– Кто это? Чёй-то я его не знаю.

– Да он с месяц всего. Тут, при Штабе округа.

Он ускорил шаги, спеша к выходу. До Управления дороги всего-то три дома, конец рабочего дня, можно успеть…

Да, чуть больше месяца назад они приехали в Харбин. Вчетвером: Федя и Маша остались у Елены. На семейном совете рассудили так: Кузя поступает в епархиальное училище, Оле всего полтора годика, без мамки никак нельзя, а Федя с Машей столь прижились у Черныхов – Елену только маманей не кличут, – что слёзно просились у них остаться. Она и сама за них просила. Да что и говорить, не след такой оравой ехать на новое место, где ничего ещё не известно. Правда Иван изловчился, сгонял до ближайшей станции КВЖД и там у охранников выяснил, что людей в охране не хватает, так что человека с опытом примут безо всяких лишних вопросов; после этого, сославшись на здоровье, со службы уволился. В Правлении войска его даже не стали уговаривать – в Благовещенске, да и во всей Амурской области, творилось такое, что складывалось совсем не обманчивое впечатление: скоро побегут все. Утром 7 февраля стало известно, что создан Временный исполком Совета рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов, и он берёт власть в свои руки. При объявленном нейтралитете японских войск в городе и области происходил настоящий переворот – все почувствовали бессилие существовавшего в течение полутора лет «белого» порядка. Вышел первый номер новой советской газеты «Амурская правда», большевики, не скрываясь, взялись за организацию партийной и государственной работы. Временный исполком призвал восстанавливать Советы по всей области и начал создавать комиссариаты по самым насущным вопросам повседневности: коммунальным, земельным, правовым, финансовым, военным, а также – просвещения, здравоохранения, социального обеспечения, народного хозяйства, труда и даже иностранных дел. Последний был совсем не лишним: японцы не спешили покидать область, за Амуром войска Чжан Цзолиня стояли в боевой готовности, а город жил в ожидании партизанских отрядов.

Так что белоказачьему есаулу, пускай уже бывшему, оставаться в Благовещенске резона не было. Красные вряд ли бы стали с ним долго разбираться.

За прощальным ужином Настя без лишних слов выложила перед Еленой свёрток.

– Чё это? – спросила та.

– Это вам.

Елена развернула бумагу, глаза её округлились. Иван от неожиданности едва не присвистнул, но вовремя спохватился. Стопка иен была внушительная. Кузя, словно не веря, тронул её пальцем – купюры рассыпались по столу.

– Банк, ли чё ли, ограбили? – спросила Елена.

– Я копила на «чёрный день», – ответила Настя и покраснела. – Вот он и пришёл.

– Да вам самим они понадобятся, – решительно сказала Елена. – На новом месте без денег никак нельзя! А тут ещё неизвестно, какие деньги будут. Может, сызнова российские.

– Но без Ваниного жалованья…

– Я заработаю, – твёрдо сказала Елена. – Договорилась в женской гимназии уборкой заниматься.

– Да какая теперь гимназия! – раздражённо воскликнул Иван. – Большевикам она не нужна!

– Образование нужно всем. – Елена сказала таким тоном, что на неё воззрились и Настя с Иваном, и даже Кузя. Слова были твёрдые, а тон решительный. Никогда прежде Елена так не говорила.

– Это ты в школе бочкарёвской научилась? – после заминки по-прежнему раздражённо бросил Иван. – Бери деньги и не выёживайся, уборщица! Тебе и по хозяйству делов по горло.

Елена хмыкнула, явно примирительно:

– А по хозяйству у меня вона какие помощники: Ване – пятнадцать, Феде – четырнадцать, Никите – тринадцать. С такой гвардией нам ничего не страшно! Правда, Машуня? Правда, Лиза?

– Правда, правда! – закричали девочки и принялись обнимать Елену. А парни, как по команде, встали у неё за спиной.

– Батя, глянь на этих героев! – рассмеялся Кузя, а вслед за ним облегчённо засмеялись Иван с Настей, а потом и все остальные.

…Судьба Саяпиным благоволила: Кузю в училище приняли на полный кошт (с общежитием и питанием), Ивана в Штабе округа Заамурской пограничной стражи встретили с радостью, боевые офицеры в округе были на вес золота. Нашлись в штабе служаки, которые помнили Фёдора Саяпина, они и за сына перед начальством замолвили словечко, и казённую квартирку выхлопотали. Маленькую, всего в одну комнату с кухонькой, зато плата за неё, можно сказать копеечная, высчитывалась из оклада есаула. При том, что город был переполнен военными и беженцами из России, и съёмные квартиры стали безумно дороги, такая забота растрогала Ивана до слёз.

Правда, те же служаки посочувствовали есаулу в том, что приехал он в Харбин не в самое лучшее время.

– «Счастливой Хорватии» приходит каюк, – сказал ему будущий сослуживец, штабс-капитан Толкачёв.

Иван знал, что «Счастливой Хорватией» русские называли полосу отчуждения КВЖД, находившуюся с 1903 года под управлением генерала Дмитрия Леонидовича Хорвата, который много сил, времени и средств тратил на улучшение жизни работников дороги: строил дома, больницы, школы, культурные учреждения, развивал снабжение, повышал жалованье. Многие сожалели, что после большевистского переворота генерал занялся политикой и даже был некоторое время Верховным правителем Дальнего Востока. Позже он признал переворот Колчака, а когда Приморье и Приамурье заполонили интервенты, вообще отошёл от политики, но оставался главным на КВЖД, лавируя между белогвардейцами, интервентами и китайским правительством, которое алчно поглядывало на железную дорогу. А дорога была перегружена военными эшелонами, в ущерб коммерческим и пассажирским перевозкам, к тому же её трясло от постоянных забастовок, устраиваемых русскими и китайскими рабочими, разагитированными большевиками. 13 марта была объявлена всеобщая забастовка с требованием отстранить Хорвата от власти.

– Чем им помешал Хорват? – недоумевал тот же Толкачёв. – Кто ещё так бы старался для простых рабочих? Вот окажутся у разбитого корыта – вспомнят «Счастливую Хорватию», да поздно будет.

Штабс-капитан как в воду глядел. Командующий китайскими войсками в зоне КВЖД Бао Гуйцин воспользовался моментом и издал указ об отстранении Хорвата. Однако в «Маньчжурском вестнике» ещё публиковались приказы управляющего, и вроде бы ничего не менялось. Если не считать, что забастовка сразу прекратилась.

…Солдат на вахте подробно растолковал Ивану, как найти службу русско-китайских сношений, но посетовал, что есаул не успеет сегодня до неё добраться: что-то явно готовится, и многих служащих отпустили часом раньше. Не успел Иван сказать спасибо, как на улице зарычали моторы, из подъехавших грузовиков посыпались китайские солдаты с винтовками, быстро заполнившие вестибюль Управления. Вахтёр попытался потребовать пропуска, но его, по приказу молодого офицера, судя по погонам, лейтенанта, подхватили под руки и куда-то отволокли. Два солдата выдернули из стойки российский трёхцветный флаг и взамен поставили пятицветный флаг Китайской республики. Возле флага на стене висел большой портрет управляющего КВЖД генерала Хорвата, его просто сняли, ничем не заменяя.

Иван уже понял, что происходит переворот, китайцы решились на захват дороги, но стоял в нерешительности, не зная, что предпринять. Одно было ясно: о Дэ Цзинь он сегодня ничего не узнает. Лейтенант подошёл к нему, оглядел оценивающе стянутый портупеей чекмень с погонами есаула и оружие: у Ивана на поясе слева в ножнах покоился кинжал, справа – наган в кобуре. Спросил на ломаном русском:

– Вы служить в Уплавлении?

Иван оценил соотношение сил в вестибюле: явно не в его пользу, – однако спросил, указав на солдат:

– Что значит этот произвол?

– Это значит: долога была вашей – стала нашей, – засмеялся офицер. – Сдайте олужие.

– С какой стати?! – возмутился Иван. – Я не военнопленный!

– Пока нет. Но лучше сдать, для вашего спокойствия.

– Для моего спокойствия как раз лучше не сдавать, – заявил есаул и направился к выходу.

Солдаты преградили ему путь. Он оглянулся на офицера. Тот лениво махнул рукой, и солдаты расступились.

Иван вышел на вечернюю улицу. Его трясло от осознания полного бессилия. Он впервые, после «боксёрского» восстания, лицом к лицу столкнулся с китайскими военными, и это столкновение взбесило его настолько, что он даже забыл о Цзинь. Никогда бы Китай не позволил себе так обращаться с российскими подданными, если бы не был уверен в собственной силе. Значит, уверен. Значит, русских будут изгонять из полосы отчуждения и вообще отовсюду, потому что китайцы очень обижены на Россию, а память у них крепкая и долгая – ничего и никогда не забывают. И пущай пройдёт уйма лет, а где-нибудь обидчик промахнётся и получит за всё с хорошим прибытком. Это мы легко забываем нанесённые нам обиды и надеемся, что другие народы такие же. Ан, нет, они другие! И с Китаем придётся много годков всё улаживать, ежели вообще что-то получится. Сейчас-то он на коне, а вот долго ли продержится? Русских специалистов прогонят, а кто работать будет? Чтобы в небо подняться, надо уметь летать. Нет, они, конечно, научатся, китайцы – народ хваткий, однако на учёбу время требуется, а дорога должна работать безостановочно. Впрочем, это – не его забота. Ему думать надобно, как быть, ежели русскую охрану тоже заменят на китайскую.

…Цзинь была в полном смятении. Только что на её глазах китайские солдаты прикладами винтовок выгнали из кабинетов русских служащих, в том числе и её непосредственную начальницу Марию Ефимовну Вагранову. Цзинь попыталась вмешаться, как-то защитить своих сотрудниц, но те же солдаты бесцеремонно оттолкнули её в сторону, а один из них, с погонами старшего рядового, сказал:

– Куда лезешь?! Ты – китаянка, они – русские. Пусть знают своё место.

– А кто вместо них работать будет?! – крикнула Цзинь ему в лицо. – Ты?!

– Прикажут – буду работать.

– Не вмешивайся, Цзинь, – спокойно сказала проходившая в сопровождении солдат Вагранова. – Подумай о детях. И, пожалуйста, позаботься о Лизе. Семён болеет.

– Да, да, обязательно! – воскликнула Цзинь. – Твоя дочка будет у меня. И о Семёне Ивановиче позабочусь.

Надо было спешить, и она побежала к выходу. Вечерело. У главного входа стояли два грузовика. По проспекту проезжали автомобили и конные экипажи, по тротуару, присыпанному мелким снегом, двигались прохожие – кто-то неторопливо прогуливаясь, кто-то куда-то спеша – по делам или домой. На краю тротуара, спиной к входу в Управление, стоял высокий человек в чекмене, на широких плечах в свете уличного фонаря поблескивали погоны. Цзинь показались знакомыми эти плечи, посадка головы, ей захотелось подойти к нему, она даже шагнула в его сторону, но спохватилась – в садике ждал Цюше – и побежала, стараясь не поскользнуться и упасть.

Иван оглянулся на стук каблучков женских сапожек, но увидел только спину хрупкой фигурки в короткой шубке.

Из Управления выходили служащие, главным образом русские, китайцев было немного; они торопливо прощались друг с другом и разбегались. Русские выглядели подавленными – оно и понятно: завтрашний день не сулил ничего хорошего. Будет ли работа, будет ли заработок, не говоря уже о прочих благах «Счастливой Хорватии», – всё в плотном тумане неизвестности.

А ведь и с нами будет то же самое, снова подумал Иван. Не пришлось бы возвращаться в Благовещенск, как говорится, несолоно хлебавши. Надо бы узнать в Штабе, как себя вести с китайцами и что вообще делать, однако вряд ли там есть кто-то из начальства – Иван успел заметить, что оно не горит служебным рвением. Тем не менее зашёл и оказался прав: кроме дежурных офицеров, в Штабе никого не было, а дежурные сами ничего не знали. Сказали только, что на утро назначен общий сбор, там всё разъяснят.

Домой, в Старый город, идти не хотелось, Иван вздумал прогуляться по Харбину, по торговым улицам, залитым электрическим светом. Он хорошо помнил прежний посёлок Сунгари – с его тесными грязными улочками, китайскими фанзами вперемешку с первыми русскими постройками, дымными «обжорками», где на открытых очагах готовились вкуснейшие свиные ножки и куриные шейки и можно было за копейки наесться до отвала. Теперь Сунгари стал одним из районов стотысячного города, широкие проспекты которого вымощены камнем, десятки модных магазинов сияют стеклянными витринами и электрической рекламой, театры синематографа, казино и клубы зазывают публику развлечься; по улицам снуют такси, вытесняя извозчиков с пролётками и ландо; банки предлагают кредиты под низкие проценты; Торговый дом Чурина объявляет о завозе новых товаров – одежды, обуви, тканей, шляпок… В общем, Харбин за каких-то двадцать с хвостиком лет из провонявшей рыбой китайской деревушки превратился в крупный город европейского типа (Иван видел такие города в Западной Украине во время мировой войны), по которому приятно прогуляться зимним вечером и в котором есть что посмотреть…

Он неторопливо шёл, сворачивая с улицы на улицу, и не заметил, как очутился перед четырёхэтажным домом с украшенным лепниной фасадом, над которым красовалась надпись крупными буквами: «Доходный домъ ТД И. Я. Чурина и Ко». Окна дома светились по-разному – жёлтым, зеленоватым, сиреневым – из-за разных штор и абажуров на лампах. На третьем этаже четыре окна сияли ярко-розово и притягательно – в них лёгкой тенью промелькивала женская фигурка. У Ивана ёкнуло сердце: в какой-то момент ему показалось, что это – Цзинь. Опять, уже в который раз, накатили воспоминания, он с трудом и неохотой отогнал их: было неловко перед Настей, тяготило чувство невольной вины, а обижать жену, даже в мыслях, он не хотел.

– И что господин есаул увидел интересного в этом доме? – раздался вкрадчивый голос, а затем громкий смех у него за спиной.

Иван обернулся: штабс-капитан Толкачёв! Что ему тут понадобилось?!

– Я здесь живу, – словно услышав вопрос, сказал Толкачёв. – В этом шикарном доме.

– Чем же он шикарен?

– Удобствами, есаул! Отличными удобствами! Не желаешь тут обосноваться? Я видел объявление: сдаются квартиры.

– Странно, – удивился Иван. – Город переполнен эмигрантами из России, а тут свободные квартиры.

– А они не каждому по карману, сударь.

– Вот поэтому я и не желаю в нём обосновываться. Жалованья есаула маловато. Удивляюсь, что у штабс-капитана хватает.

– Ты не поверишь, – хохотнул штабс-капитан, – мой папаша, купец первой гильдии Толкачёв, выиграл квартиру в карты у своего приятеля Чурина. Так что я плачу лишь за тепло и воду. Ты не торопишься? Пошли ко мне, выпьем коньячку, обсудим ситуацию. Охранная стража сегодня сыграла в ящик.

– Как это?! – неприятно удивился Иван.

– А ты что, не видел, как себя вели китайцы? Какой-то занюханный майор Бо Лин предстал, словно император, и приказал закрыть наш штаб.

– Это называется послужил на благо Родины, – угрюмо сказал Иван. – Я про себя. Месяца не прошло.

– Вот и повод выпить, – заявил Толкачёв. – Пошли. У меня, кстати, есть идея.

– Погоди, – придержал Иван. – Ты не знаешь, кто живёт вон в той квартире на третьем этаже, где окна светятся розовым?

– А-а, это как раз надо мной. Квартира инженера Вагранова. Сам-то он погиб на японской, а вдова его с детьми проживает. Красивая, между прочим, баба! Я пытался ухлестнуть – отшила на раз-два. Ладно, пошли, а то у меня внутри всё пересохло.

Перед тем, как перейти улицу, Иван ещё раз взглянул на розовые окна, и снова в них мелькнул силуэт. Что же меня привело сюда? – думал он, идя рядом с Толкачёвым, который что-то говорил, говорил… Столько плутал по улицам, мог забрести, куда угодно, а Господь взял и привёл под эти окна, чтобы я увидел в них… кого увидел?! Прошло двадцать лет, Цзинь могла так измениться, что не узнать. Я ведь тоже стал другим – и обличьем, и душой…

24

– Митя, я в конторе была, новость слыхала, – сообщила Пелагея, укладываясь к Дмитрию под бочок.

Вагранов жил во времянке, отведённой ему Ставцевой; она три-четыре раза в неделю приходила к нему ночевать. Это их устраивало, и дети Пелагеи не возражали. Даже наоборот, предлагали им жить вместе, дядя Митя им нравился. Он вечерами рассказывал про планету Земля, про разные страны и народы, а то и вообще про Космос и другие планеты; учил их физике, математике и черчению; знакомил с разными механизмами и устройством паровоза и парохода. Пелагея тоже слушала с удовольствием, но жить по-другому не соглашалась – не хотела, как сказала, привыкать к хорошему. Она весьма трезво смотрела на жизнь, в первую очередь на свою, и была уверена, что рано или поздно Дмитрий из неё уйдёт.

Дмитрий никогда не был женат, его пугало деловое слово «жена» и жутко раздражало манерное «супруга», а «сожительницей» называть Пелагею он категорически не желал: это слово казалось ему вообще отвратительным. «Подруга» – было, пожалуй, самым подходящим. Ему казалось, что оно дышало благородством и достоинством.

Получив в своё распоряжение времянку, Дмитрий с удивлением почувствовал нечто необъяснимое. Брат Василий назвал бы это состояние счастьем, но нигилист Митя остерёгся и с внутренней усмешкой дал ему определение – «нежданное временное пристанище». Правда, честно сказать, оно ему самому показалось дурацким, он даже рассердился на себя за то, что так казённо-канцелярски оценил столь замечательный подарок щедрой русской души. Во времянке была русская печь с лежанкой, стол, табуретки, кровать с мягкой чистой постелью, два небольших окна с занавесками-задергушками, полки с необходимой посудой, и всё это вместе создавало ощущение милого сердцу уюта, которого у него никогда не было.

Первым делом он наколол дров и затопил печь, хотя нужды в том не было, погода стояла тёплая. Но очень уж ему захотелось посидеть, глядя на живое пламя – не в костре, который на каторге палили постоянно, а в печи, среди обжитых стен.

На огонёк заглянула Пелагея и сразу поняла его состояние. Он оглянуться не успел, как она сама и её девочки накрыли стол нехитрой снедью. Ржаной хлеб, малосольная калуга[36] сочными ломтями, варёная картошка, зелёный лук и огурцы с грядки – что ещё надо русскому человеку, тем более пришедшему с холода каторги?!

– Вы мне настоящее новоселье устроили! А у меня и на стол поставить нечего, – расстроенно сказал Дмитрий.

– И не надо! Чаю попьём. Варя, Даша, зовите братьев. – Пелагея подождала, пока девочки убежали, и сказала: – У нас в семье не пьют. Муж не пил и нам заказал.

– А я за семь лет отвык, – усмехнулся Дмитрий. – Так что всё в порядке.

Он действительно давно уже не нуждался в спиртном подогреве и чурался пьяной компании и бестолковой болтовни – наоборот, ему нравились добрые умные разговоры за чашкой чая, и заявление Пелагеи о чаепитии очень его порадовало. На том и сошлись.

– Так что там за новости? – обнимая податливое тело подруги, поинтересовался Дмитрий.

– Вниз по Амуру идёт партизанская армия какого-то Тряпицына. Вроде бы собираются освободить от японцев Николаевск.

– Хорошее дело! – одобрил Дмитрий. – С ними пора посчитаться. Сахалин оккупировали, на Нижний Амур забрались. Колчак с ними уживается. Белые, почитай, в каждой деревушке сидят.

– Вот они нынче от партизан и разбегаются.

Белых, этих царских последышей, Дмитрий ненавидел, но в то же время и опасался. Когда до Де-Кастри дошло известие об Октябрьском перевороте и о том, что новая власть, советская, распространяется по России, он обрадовался и попытался создать Совет рыбацких депутатов. Его высмеяли.

– Не выдумывай, Митрий, – сказал председатель артели Реутов Митрофан Степанович, однолеток Вагранова. – На кой ляд он сдался, твой Совет? Правление у нас выборное? Выборное. Для ревизии ежегодной комиссию выбираем? Выбираем. Все хозяйственные вопросы обсуждаем, за решения голосуем? Голосуем. Помощь при нужде оказываем? Оказываем. Никто обижен не был.

– Всё так, но мы в полной зависимости от рыбозавода, куда сдаём улов, – возразил Дмитрий.

– А ты думаешь, при новой власти мы будем независимы?

– Конечно! Рыбозавод станет народным и наступит равноправие.

– И-и, милок, равноправия не будет никогда! – сказал, как отрубил, Реутов. – Ты ж образованный, подумай своей умной головой. Всяк человек норовит выгоду иметь, и никакая власть этот норов не урезонит.

Дмитрий подумал и отступил, два года работал, не обращая внимания на приходившие время от времени новости о потрясениях и войнах: они были далеко, а он не в том возрасте, чтобы бежать на край света ради справедливого устройства мира. В конце первого года в посёлке появился полицейский чин с приказом начальника Мариинского отделения полиции об основании участка. Из приказа было ясно, что Верховным правителем России стал адмирал Колчак. Митрофан Степанович повертел приказ, вздохнул и вернул предъявителю:

– Ну, адмирал так адмирал. А что, милок, ты тут делать будешь? Где жить, где служить? Чем питаться, чем заниматься? У нас и без полиции полный порядок.

«Милок» вернулся в Мариинск, и колчаковская власть декастринцев больше не беспокоила. Впрочем, как и японская оккупационная администрация, которую интересовали главным образом золотодобыча и строевой лес на Нижнем Амуре. Золота в Де-Кастри не было, строевого леса – тоже, поэтому японская эскадра, шедшая к Николаевску, только заглянула в бухту и прошла дальше. Вагранов плюнул ей вслед, понимая: как бы ни кипело его русское сердце от желания поквитаться с подданными Страны восходящего солнца за 1905 год, сделать что-либо он не в состоянии.

А вот сейчас, услышав о партизанской армии, идущей освобождать Нижний Амур от интервентов и продажных белогвардейцев, он загорелся вновь надеждой сделать для России что-то значимое.

Пелагея моментально учуяла его настроение, расстроилась до тайных слёз, однако виду не подала и не стала Митю ни от чего отговаривать. Пусть будет что будет.

Через несколько дней, сразу после Рождества, на санях в Де-Кастри прибыла команда – сорок восемь солдат и добровольцев из жителей Николаевска во главе с подполковником. Подполковник явился в правление артели, когда там находились председатель и Вагранов.

– Ты – местная власть? – без предисловий спросил он Реутова.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – с чуть заметной издёвкой ответил Митрофан Степанович. – У нас анархия.

– Как это? – удивился подполковник.

– А так. Безвластие.

– Ты давай не шути, а то у меня разговор короткий, – грозно начал полковник.

– А я не шучу. У меня под началом одни лишь рыбаки.

– Мне всё равно. Команду надо разместить по домам. Займись.

– Я же вам сказал: я не власть. Слушать меня никто не обязан. Размещайтесь сами. Хоть тут, в правлении, если поместитесь. Больше мне предложить нечего.

– Чёрт побери, мы же вас пришли защищать! – вскипел подполковник.

– От кого, ваше высокоблагородие? На нас никто не нападает.

– От красных, разумеется.

– А кто это? Мы красных никогда не видели. Жёлтых встречали, да они мимо прошли. Может, и красные пройдут. А?..

Подполковник неожиданно тяжело вздохнул:

– Может, и пройдут… Ладно, – махнул рукой, – идите. Сами разберёмся.

Разобрались. Где уговорами, где угрозами, а где по добросердечию русской души бòльшая часть команды разместилась по домам жителей посёлка, а десяток солдат вместе с подполковником заняли правление артели. Распределили и лошадей с санями.

Красные появились через несколько дней. Вернее, один красный. На одноконных прогулочных санках. Молодой красивый парень в полушубке, перетянутом портупеей, с красным бантом на груди, однако без оружия, но с белым флагом.

– Э-э-эй, колчаки! – закричал красный, размахивая флагом. – Двигай сюда, на построение!

Подполковник вышел на крыльцо в шинели внакидку.

– В чём дело? – грозно начал он. – Кто таков? Зачем явился?

– Всё обскажу, ваше благородие. Как только все твои служаки соберутся.

Команда собралась быстро. Выстроились в две шеренги на площадке перед правлением. Подоспели любопытные жители, пришли члены правления. Вагранов с Пелагеей немного припоздали, но зычный голос красного разносился в морозном воздухе по всем, казалось, уголкам посёлка. Так что слышно было всё.

– Я – командующий Амурской партизанской армией Яков Иванович Тряпицын, – говорил красный. – Я пришёл к вам без оружия, как парламентёр. У меня тысяча пятьсот проверенных в боях товарищей. Мы идём, чтобы освободить русский Амур от заморских интервентов. Вы этим интервентам служите, то есть предаёте свою Родину. Подумайте! Мы можем вас уничтожить, но не хотим лишнего кровопролития. Вы ещё можете послужить Отечеству. Поэтому предлагаем сложить оружие и разойтись. Кто пожелает, может к нам присоединиться – вместе будем бить врагов России.

Подполковник слушал его речь, по-прежнему стоя на крыльце, лишь надел шинель и портупею. Молчал и водил взглядом по шеренге солдат.

А Тряпицын продолжал:

– За службу в армии Колчака никого преследовать мы не будем. Ошибаться может каждый, но ошибки надо исправлять. Да и самому Колчаку осталось править недолго: Красная Армия Советской России прижала его к Байкалу, и скоро он ответит за свои злодеяния перед справедливым судом. Так что решайте свою судьбу сами.

Наступила пауза. Солдаты и добровольцы переглядывались, не решаясь сделать первый шаг. А Дмитрия вдруг окатила мощная волна возвышающей энергии. Он понял, что готов пойти за этим человеком куда угодно. И надо сказать, потом не раз был свидетелем, как эти волны, исходящие от молодого, распахнутого жизни человека, увлекают толпы людей.

Дмитрий взглянул на Пелагею, державшую его под руку. Она ответила взглядом, умоляюще-беспомощным, однако руку убрала и ничего не сказала. Он решительно вышел из толпы любопытных и обратился к Тряпицыну:

– Товарищ командующий, запишите меня. Дмитрий Вагранов, бывший политзаключённый. Инженер-путеец. Может, пригожусь.

Тряпицын спрыгнул с саней, подошёл и обнял его:

– Спасибо, товарищ Вагранов! Конечно, пригодитесь.

Из солдатской шеренги вышли сразу двое:

– Запишите и нас.

И словно прорвало плотину: одни, и не только солдаты, толпясь, подходили записаться, другие ставили винтовки в «горку» и отходили в сторону, в отдельную группу. Стоял шум, как на толкучем базаре, на полковника никто не обращал внимания. А он смотрел с крыльца на всё происходящее безумными глазами, лицо наливалось кровью, правая рука расстегнула кобуру револьвера, висевшего на ремне, и вынула оружие…

Резкий хлопок выстрела перекрыл шум и говор. Все взгляды мгновенно обратились к домику правления. Тело подполковника грузно осело и скатилось с крыльца на затоптанный снег, фуражка с кокардой отлетела в сторону, вокруг чернявой головы разросся алый венец мученика.

– Он сделал свой выбор, – заключил Тряпицын.

25

Дэ Чаншунь, полковник Революционной армии Гоминьдана, лежал в кустах, в небольшом овражке, куда его отбросило взрывом снаряда. Полк был разбит вдребезги, и в этом он винил прежде всего себя. Безмозглая креветка, поверил перебежчику от бэйянцев, что противостоящие его полку два батальона, которых он зажал в узком ущелье, готовы перейти на сторону Гоминьдана. А, впрочем, чего удивляться? Едва ли не ежедневно люди осознают, на чьей стороне правда, и переходят туда, и воюют потом достойно. Тут, оказалось, не тот случай.

Хитришь, укорил он себя, хочешь уйти от ответственности. То, что ты показал себя наивным и доверчивым, нисколько тебя не оправдывает перед тысячью крестьян, которые поверили твоим речам о «трёх принципах» Сунь Ятсена и пошли против власти Чжан Цзолиня. И сражались, как умели.

Где она теперь, эта тысяча?!

Чаншунь пошевелился, вскрикнул от пронзившей копьём боли в спине и впал в забытьё. В пульсирующем сознании промелькивали туманные образы, в которых иногда проявлялись знакомые черты Цзинь, Сяосуна, Сяопина, Цзян Чжунчжэня, детские мордашки – Госян и Цюшэ… Дольше других задержалась Амайя Кобаяси. Тогда, в Японии, он вдруг начал выяснять, что означают её имя и фамилия; обрадовался, узнав, что Амайя значит «Вечерний дождь», а Кобаяси – «Маленький лес». Смеялся: «Ты – мелкий дождик в маленьком лесу». Она, и верно, была маленькой, тоненькой, хрупкой и никак не тянула на свои двадцать лет – школьница, седьмой-восьмой класс, не более того. «Меня посадят в тюрьму за совращение малолетней», – шутил он. «Тебя однажды убьют за то, что ты покинешь меня. Ты ведь покинешь меня», – печально улыбалась она, и было непонятно – задавала вопрос или утверждала. Просила: «Оставайся», а у него при этом слове мгновенно перед глазами вставала Цзинь в окружении детей, и ему становилось стыдно за свою измену и жутковато от мысли, что Цзинь узнает. Но Амайя, обнимая, ласкала его, и возможное будущее уходило в туман. Оставалось только: может, всё обойдётся?..

Чаншунь вынырнул из забытья, как будто проснулся: открыл глаза и… готов?! Привык так просыпаться за годы боёв и походов. Захотелось вскочить и приступить к делам. Он даже напряг мускулы и приподнялся, но адская боль снова припечатала его к земле. Неужели конец?! Неужели вот так бездарно он закончит своё пребывание на этой грешной земле? Грешной земле?! Это не земля грешна – земля чиста и беспорочна, а вот он, Дэ Чаншунь, грешен, и грехи его не отмыть, не отмолить. Неслучайно ему являлись образы близких людей, перед которыми он виноват. Правда непонятно, с чего это среди них затесался Цзян Чжунчжэнь. А-а… наверно, с того, что он, командир полка, ослушался командующего колонной. Цзян приказывал уйти в горы, основать лагерь и ждать, пока ситуация не изменится в пользу Гоминьдана. Это всё равно, что сидеть на берегу и ждать, когда мимо проплывёт труп врага. Он и повёл свой полк в горы, но, как на грех, встретились бэйянцы, и случилось то, что случилось.

Вечерело. Чаншунь видел сквозь листву небо – оно быстро, как и полагается на юге, наливалось густой синевой, в которой уже начали проклёвываться самые яркие звёзды. Усеянное далёкими светилами ночное небо, конечно, очень красиво, – подняться бы туда, к этим звёздам! Но Чаншуню скоро стало не до красоты: к боли в спине прибавились спазмы голода и жажды. Он понимал, что смерть совсем рядом, а помощи ждать неоткуда, однако сдаваться не собирался. Точно так же он не хотел сдаваться, когда мальчишкой стоял по колена в воде Амура перед беснующимися горожанами и казаками. И, если бы не дед Кузьма Саяпин, скорее всего погиб бы, как погибли его мать и отец, не просившие пощады.

Дед Кузьма и все Саяпины… Как они старались загладить в его сердце вину своих соплеменников, этих зверей в человечьем обличье! Да и не было в них ничего человечьего – страшные глаза… разинутые клыкастые пасти в кровавой слизи или слюне… рычание вместо слов… Разве это можно забыть?! Но Саяпины старались. Чаншунь их ненавидел и… жалел. Понимал, что они относятся к нему со всей душой, потому что – хорошие люди. И знал, что сын и внук того же деда Кузьмы отправились в Китай – и не торговать, а убивать китайцев. Но дед их тоже любит и считает очень хорошими. Чаншунь всегда удивлялся, как тесно связаны между собой человеческие добро и зло, как вдруг, в силу обстоятельств, они меняют своё обличье – добро становится злом и наоборот. Недаром древние мудрецы заметили это и создали Школу Тёмного и Светлого начал, инь ян цзя. Чаншуню очень хотелось погрузиться в изучение этой философии, но цепь событий сначала в России, затем в Китае, опутав, увлекла его в историю, и вот он, полковник Революционной армии, умирает теперь в кустах, как побитый каменьями бродяга.

Он собрал все силы, стиснул зубы и перевернулся на живот. Боль, хлестнувшая по спине, отозвалась звоном в голове. Затем он услышал хруст и чавканье – кто-то что-то ел! Осторожно поднял голову и упёрся взглядом в бородатую белую морду с большими блестящими глазами. Морда жевала траву, стебли свисали из пасти.

– Катька! – сказал Чаншунь и заплакал. – Моя Катька!

– Бе-е… бе-е… – сказала коза.

В вечерней тишине её блеянье разнеслось далеко и сразу же ответно послышался зовущий женский голос:

– Байсюэ![37] Байсюэ!

Коза повернула голову на призыв и громко заблеяла, но с места не сдвинулась. Она словно звала на помощь. Женщина шла на её голос, постепенно приближаясь. Чаншунь слышал, как она сердито ворчала, обходя оставшиеся следы сражения:

– Намусорили тут – ни пройти, ни проехать… Вояки!

– Помогите! – выкрикнул он из последних сил.

Это ему показалось, что выкрикнул, – на самом деле выдохнул громким шёпотом, Белоснежка блеяла гораздо громче.

– Ой, живой! – охнула женщина, подойдя совсем близко. Наклонилась и тронула Чаншуня за плечо: – Ты чей, солдатик?

– Революционная армия, – просипел Чаншунь.

Силы оставили его, он упал головой в траву и потерял сознание. И уже не слышал и не видел, как женщина пошла за подмогой. Она пыталась увести козу, но та упёрлась и не желала двигаться с места. И стояла возле Чаншуня как белый ориентир до тех пор, пока не пришли крестьяне с тележкой и не повезли раненого в деревню.

Очнувшись, Чаншунь обнаружил, что лежит на кане в чистом белье, а в маленькое окошко заглядывает солнце. Пошевелился и не почувствовал острой боли; остаточная была, тупая, тянущая, но совсем не та, что терзала вечером. Осторожно ощупал тело под рубахой – от груди до пояса оно было туго забинтовано грубоватой на ощупь тканью. Ясно: над его ранением основательно потрудились и, похоже, не безрезультатно. Но – кто? В той безвестной деревушке, возле которой произошёл его бесславный бой, вряд ли мог найтись профессиональный врач – скорей всего, знахарь или целитель из монахов. В конце концов это совершенно неважно – была бы польза, а польза несомненно была, потому что организм яростно потребовал пищи и питья. Чаншунь даже застонал от спазма в животе, и в комнате тотчас появилась девушка – совсем юная, почти девочка, в белых полотняных штанах и свободной полотняной рубашке, в разрезе которой Чаншунь увидел – когда она наклонилась над ним – маленькую грудь с торчащими сосками. Ему стало неловко, словно совершил постыдный поступок, и он прикрыл глаза.

– Больно? – участливо спросила девушка. – Потерпи. Скоро будет легче. Наш Дедушка Мун – очень хороший целитель!

– Пить, – сказал Чаншунь, не открывая глаз. – Дайте, пожалуйста, пить.

– Да, да, сейчас! – и девушка выпорхнула из комнаты.

Вернулась она через несколько минут с деревянным подносом, на котором стояла миска с горкой риса, сбоку горки лежала варёная куриная ножка, в глиняной кружке дымился чай, в чистой тряпочке были завёрнуты палочки. Поставила поднос на скамеечку возле кана, осторожно приподняв Чаншуня, подоткнула под спину жёсткий валик и начала кормить. Но сначала дала глотнуть чаю, предупредив, что горячо.

– Как тебя зовут? – спросил он, утолив первый голод, то бишь съев и выпив всё, что было на подносе. Жить стало веселее.

– Ён, – почему-то покраснев, сказала девушка.

– «Лепесток цветка»? Красиво! А я – Дэ Чаншунь.

– Нет. Ты – мой брат Янь Лин. Ты упал со скалы и повредил спину. Ты был моряком и недавно вернулся в деревню. Наш папа Янь Нин, а мама – Янь Лиша.

Она выпалила всё скороговоркой. Чаншунь ничего не понял:

– Постой, постой! Объясни толком, почему я – твой брат, почему был моряком…

– В деревне бэйянцы. Ищут бойцов Революционной армии. Кого находят – расстреливают. А мы тебя никак не спрячем: ты не можешь ходить.

– Понял. Значит, я – Янь Лин, моряк из Шанхая, просто матрос… Папа – Янь Нин, мама – Янь Лиша, сестра Янь Ён. А коза – Белоснежка.

– Коза?!

– Ну, да. У вас же есть коза?

– Есть. Это она тебя нашла.

– Ну, вот! А у меня в детстве была коза Катька. Она меня любила. И вот вернулась, чтобы спасти меня.

– Ну да?! Скажете тоже! Ой, идут! – Ён метнулась из комнаты.

– Эй, есть кто живой?! – послышался грубый голос.

– Есть, большой господин, мы живы, – отвечал другой мужской голос, испуганный тенорок.

– Показывай, кого прячешь!

– Никого не прячу. Дома все только наши Янь: я, моя жена Лиша, дочка Ён и сын Лин.

Послышались шаги нескольких человек, в комнату заглянул человек в форме лейтенанта Бэйянской армии.

– Это кто? – указательный палец словно воткнулся в Чаншуня.

– Я – сын Янь Нина Янь Лин, – слабым голосом откликнулся Чаншунь. – Я – моряк, приехал из Циндао навестить родителей да вот заболел.

– И чем же ты, моряк, заболел? – зайдя в комнату, ядовито поинтересовался лейтенант.

Следом вошли два солдата с винтовками. Из-за них выглядывало испуганное лицо мужчины с жидкой седоватой бородой.

– Спина, господин офицер, – почти прошептал Чаншунь. – Простите, больно говорить. Во время шторма упал с мостика, и волной ударило так, что думал: всё, отдал концы! Приехал подлечиться козьим молоко, коза у нас Байсюэ, молоко даёт лечебное, да вот снова прихватило.

– Славно излагаешь, грамотно, – похвалил лейтенант. – Было бы ещё лучше, если бы ты, морячок, документы предъявил.

Вот и конец, подумал Чаншунь, но марку надо держать. Какие там у моряков документы – кто бы знал!

– Моё судно в том шторме потонуло со всеми документами. Меня рыбаки спасли. Вот же моя семья – отец, мать, сестра – какие ещё нужны документы?!

– Ладно, – сдался лейтенант. – Лечись.

26

Партизанская армия увеличивалась: с каждым взятием нового села или посёлка к ней присоединялись желающие установить народную власть. Народ это был весьма разношёрстный: казаки, белогвардейские дезертиры, бывшие каторжане, бежавшие с Сахалина уголовники, безработные приисковики, ссыльные разночинцы… В связи с этим командующий произвёл реорганизацию, стремясь превратить плохо управляемую вольницу в регулярную часть Красной армии. Правда опыта у него не было – участия в мировой войне сначала рядовым, затем унтером (за храбрость награждён «Георгием») оказалось слишком мало для столь сложной работы, и Тряпицын решил опереться на коллективный разум. На совещании командиров был создан штаб Николаевского фронта из шести человек во главе с ним, Тряпицыным, в который вошли анархисты, беспартийные и один большевик. Армию разбили на полки, создали отдельные части – связи, снабжения, медико-санитарную и транспортную. Особое внимание обратили на дисциплину, ответственность за это возложили, естественно, на командиров подразделений. Эти нововведения навели некоторый порядок, но, как оказалось позже, ненадолго.

А в конце совещания в комнату зашёл Дмитрий Вагранов, начальник личной охраны командующего.

– Товарищ командир, к вам рвётся какая-то командированная из Владивостока.

– Откуда?! – удивился Тряпицын. – Командированная! Баба, что ли? Ну, зови. Бабам, то есть женщинам, у нас полное уважение.

Она возникла на пороге, маленькая, ладная, в белом полушубке и собольем малахае, с огромным, по сравнению с ней, маузером, висевшим на ремне через плечо. Через другое плечо висела полевая сумка. Члены штаба, все мужики в годах, за исключением командующего, так и впились глазами в это существо явно из другого мира – то ли принцессу, то ли фею.

– Особоуполномоченная Военно-революционного штаба Лебедева-Кияшко, – неожиданно хриплым голосом сказала фея. – Простите, простудилась, – и подала бумагу: – Вот мой мандат.

Тряпицын прочитал и передал мандат членам штаба. Указал прибывшей на свободную табуретку:

– Садись, особоуполномоченная Нина Михайловна. А ведь мы с тобой знакомы. Правда тогда ты была просто Лебедева.

Она села, сняла малахай, тряхнув короткострижеными рыжевато-золотистыми кудрями:

– Я и сейчас Лебедева. Кияшко – партийная кличка. Да, я присутствовала при вашей ссоре с Сергеем Георгиевичем Лазо.

– Просто присутствовала? – хитро прищурился Тряпицын. – Ну, и кто тогда, по-твоему, был прав?

Ссора была из-за разности взглядов на деятельность партизанских отрядов. Лазо был за то, чтобы ждать распоряжений «сверху», Тряпицын – за самостоятельные действия в соответствии с обстановкой. После ссоры Тряпицын ушёл с небольшой группой товарищей сначала на реку Иман, потом – на Амур. Позже, на первом съезде партизан Амура в селе Анастасьевка, он опять рассорился с Военно-революционным штабом и с тридцатью пятью соратниками пошёл вниз по Амуру с целью восстановления советской власти. За три месяца крохотный отряд вырос до полуторатысячного соединения, пришедшего теперь к Николаевску, центру Сахалинской области.

– Похоже, прав был ты, – согласилась Лебедева.

– То-то же! – захохотал Тряпицын. И так весело, задорно-мальчишески захохотал, что смех подхватили члены штаба и заулыбалась, а затем прыснула в кулачок особоуполномоченная.

Когда просмеялись, она сказала:

– У меня к тебе разговор с глазу на глаз.

Тряпицын взглянул на членов штаба, те дружно поднялись и вышли из дома. Командующий ждал, постукивая карандашом по карте, разложенной на столе.

– У меня действительно особые полномочия, – сказала она. – До Военревштаба дошли жалобы, что твои партизаны грабят население, убивают невинных, сжигают дома. Я должна проверить и в случае подтверждения отстранить тебя от командования, при сопротивлении арестовать и судить.

– Так! – сказал, как стукнул кулаком, Тряпицын. Голубые глаза сузились и стали хищными. – Среди партизан, конечно, много разной швали, бывает, безобразничают, но, пока они, не жалея себя, воюют за советскую власть, они мне нужны. На войне бывает всякое, однако я считаю: пусть лучше случайно расстреляют невинного, чем упустят врага. Гражданская война беспощадна!

Последние слова он почти выкрикнул, и в комнату тут же ворвался Вагранов:

– Яков Иванович?!

– Всё в порядке, Дмитрий Иванович, – махнул рукой Тряпицын. Вагранов вышел. – Охрана бдит, – усмехнулся Яков. – А ты проверяй, проверяй. Вот, кстати, взгляни на мой приказ по установлению дисциплины.

Он подал ей картонную папку. Нина раскрыла и прочитала:

«По имеющимся в штабе сведениям за последнее время в воинских частях между партизанами стала прогрессировать азартная карточная игра на деньги с довольно крупными ставками. Картежники, являющиеся порочным элементом, не могут иметь место среди истинных партизан в Красной армии, которая борется за лучшие идеалы всего трудового народа. Сбросив иго Романовых, иго палачей Колчака и уничтожив белогвардейскую опричнину, мы должны помнить, что для создания нового строя и проведения в жизнь всех постановлений рабоче-крестьянского советского правительства требуется сознательная и дружная работа всех лучших сынов России, но не картежников, пьяниц и прочих человеческих отбросов, забравшихся в ряды Красной армии для ее дезорганизации…»

Закрыла папку и сказала задумчиво:

– Ты вот твердишь: советская власть, советская власть. А похоже, Москва собирается устроить у нас буферную республику. Причём мелкобуржуазную.

– С чего бы это?! – встревожился Яков.

– Чтобы остановить войну с Японией. России нужна передышка.

– Ну, мы ещё посмотрим… – начал было он, однако оборвал себя. – Ладно, это потом. Тебя надо как-то устроить. Я живу при штабе и тут есть ещё одна свободная комната. Если хочешь, устраивайся.

Нина согласилась. Вечером вместе поужинали, а ночью Яков пришёл к ней. Она не протестовала.

27

Благодаря телеграфно-телефонной связи, в Николаевске заранее узнали о приближении партизанской Красной армии и забили тревогу. Начальник белогвардейского гарнизона полковник Медведев смог собрать лишь двести пятьдесят человек солдат, офицеров и добровольцев и обратился за помощью к японцам и командиру отряда китайских канонерок, не успевших до ледостава уйти к Хабаровску. Однако китайский коммодор Чэнь Шиин объявил нейтралитет. Майор Исикава, командовавший японским гарнизоном в количестве трехсот пятидесяти человек, решил встречать партизан на подступах к городу, но Тряпицын его обхитрил: партизаны не стали штурмовать, а окружили город и захватили крепость Чныррах, возведённую на высоком берегу для защиты устья Амура. Артиллерия этой крепости, сохранённая, благодаря хитрости белого офицера Ивана Андреева, перешла в руки партизан вместе с артиллеристами, которые тут же выразили желание стать красными партизанами и были зачислены в армию. Ивана Андреева назначили главой областной милиции и ввели в состав исполкома.

Бежать из города было невозможно, тем не менее Тряпицын опять решил обойтись без кровопролития. Пойти парламентёрами вызвались несколько человек, в том числе и Вагранов, однако Тряпицын, беседуя с каждым добровольцем, Дмитрию сразу отказал:

– Дело рисковое, а вы, Дмитрий Иванович, нужны для другого. Охрана командования – наиважнейшее дело.

Дмитрий хотел возразить, но встретился взглядом с холодными уверенными глазами командующего и отступил: понял, что бесполезно.

На переговоры отправились Орлов-Овчаренко и Щетников. Молодые весёлые парни. Не вернулись. И тогда Тряпицын приказал штурмовать.

Первые атаки были отбиты. Японцы и белогвардейские офицеры показали грамотную оборону. Однако, когда в сражение вступили пушки крепости Чныррах, положение резко изменилось. Японцы вдруг вспомнили, что есть декларация генерал-лейтенанта Сирамидзу, запрещающая вмешиваться в военные дела русских, и заявили о своём нейтралитете. Белогвардейцам ничего не оставалось, как сложить оружие под обещание штаба партизанской армии не проводить репрессий.

Полки Тряпицына без сопротивления вошли в Николаевск.

Командующий первым делом вызвал Вагранова, приказал взять людей и обыскать помещения белой контрразведки. Дмитрий позвал троих парней из своего отряда, и они отправились на поиски. Впрочем, найти контрразведку оказалось нетрудно: она находилась в здании полиции на углу Соборной и Четвёртого проспекта. Когда партизаны вошли во двор, они остолбенели от увиденного. В углу двора, под глухой стеной возвышался холм из трупов. Некоторые не успели закоченеть, то есть люди были расстреляны совсем недавно, видимо, перед капитуляцией белых. На самом верху холма лежали изуродованные парламентёры.

Дмитрия стошнило от этой гекатомбы[38]. Его товарищи стояли в растерянности. Они, конечно, не были ангелами: занимая селения, им приходилось расстреливать действительных и возможных врагов советской власти, бывало, некоторые, особенно из среды уголовников, издевались над жертвами, – но, чтобы устраивать такое, что-то вроде скотомогильника…

– Ах, они, гады! – сказал один из них, бывший рыбак, по прозвищу Жерех. – Мы им мир, а они… – и выругался длинно, матерно, с душевной болью.

– Мы им тоже устроим Варфоломеевскую ночь, – сплюнул второй, из учителей.

Третий промолчал, но Дмитрий увидел в его глазах самую настоящую тьму и понял, что пощады от него никому не будет.

В одной из комнат, видимо, в кабинете начальника контрразведки, они нашли картотеку с сотнями карточек, на которых каллиграфическим почерком были указаны фамилии, имена, отчества, чины или должности, или просто социальное положение и адреса.

– Чё это? – спросил Жерех.

– Это, парень, их агентура, – пояснил учитель. – Наш чекист разберётся.

– А кто у нас чекист? – спросил Дмитрий. Ему до сего дня не приходилось сталкиваться с «чрезвычайкой».

– Да Беляев. Говорят, его председатель Военревштаба Бойко-Павлов назначил.

– А-а, знаю, – кивнул Дмитрий и обратился к рыбаку: – Жерех, у тебя вещмешок пустой, давай туда картотеку сложим. И аккуратней, не выроните. Чтобы ни одна сволочь от возмездия не ушла.

На следующий день партизаны хоронили расстрелянных. Это были семнадцать человек – работники советских учреждений, партийные активисты и просто сторонники народной власти. Первыми в длинной веренице были гробы с телами парламентёров.

На прощании командующий сказал, глядя в пространство, словно обращаясь к вселенной:

– Вы, приспешники капитала и защитники кровожадного империализма, ещё вчера ходившие с белыми повязками, не мечтайте, что вас спасут нацепленные сегодня красные банты. Помните, что тайком за нашей спиной вам работать не удастся. Царство ваше отошло! Будет вам ездить на согнутой спине рабочего и крестьянина. Уходите к тем, чьи интересы вы защищали, так как в наших рядах вам места нет. Помните вы все, что будет есть только тот, кто станет сам работать. Не трудящийся да не ест!

В городе начались аресты. Год назад, в 1918-м, большая группа золото- и рыбопромышленников, торговцы и предприниматели подписали обращение к Японии, приглашая её войска для наведения порядка на Сахалине и Нижнем Амуре, благодаря чему в Николаевске появился японский гарнизон. Те, кто подписывал, стали первыми арестантами как предатели России. Дальше начали использовать картотеку белой контрразведки. Сторонники Колчака и атамана Калмыкова (нашлись и такие), секретные сотрудники, офицеры, чиновники, преподаватели школ и училищ, члены их семей постепенно заполняли камеры двух тюрем. В городе появилась большая группа, около семидесяти человек, освобождённых уголовников с Сахалина – их называли «сахалами», – во главе с молодым каторжанином Овчинниковым – они особенно усердствовали, избивая арестованных дубинками, железными прутьями, не жалея ни женщин, ни стариков, ни детей.

В первые дни расстрелов было мало – высшую мену применили лишь к белогвардейским офицерам и явным приспешникам белых. Но городская буржуазия понимала, что это лишь начало, и город затаился в страхе. Зато неожиданно проявили себя японцы. Солдаты нацепляли красные банты, братались с партизанами, говорили, что они тоже «боршевики» – в общем, изо всех сил показывали, что их незачем опасаться.

– Не к добру это, – говорил Дмитрий командующему. – Они к чему-то готовятся, – но тот отмахивался: верил, что таким образом работает подписанное японцами перемирие, и особо приказал иностранцев не трогать. Мало того, он настолько поверил в порядочность майора Исикавы, что разрешил ему пользоваться радиотелеграфом крепости Чныррах. В городе были большие диаспоры китайцев и японцев, жили и работали представители иностранных компаний. Диаспоры тревожились за свою безопасность, однако надеялись на защиту соплеменников из гарнизона и отряда канонерок.

Тряпицын отмахивался, так как у него стремительно развивался роман с особоуполномоченной. Это тревожило членов штаба, потому что Лебедева потребовала права пользоваться городской радиостанцией для связи со своим руководством, причём послания шифровала.

– Яков Иванович, – говорил начальник штаба Наумов-Медведь, – мы же не знаем, что она там передаёт. Может, она японская шпионка и подведёт нас под монастырь.

Тряпицын никого не слушал. Когда Вагранов на правах старшего годами посетовал, что командующий потерял голову из-за Лебедевой в ущерб своим непосредственным делам, Яков сказал:

– Эх, Дмитрий Иваныч, Дмитрий Иваныч! То ли вы никогда молодым не были! Я ещё не встречал таких женщин, как Нина! Я ведь и с Серёжкой Лазо рассорился из-за неё. Мы оба прапорщики, правда он на три года старше, зато у меня Георгиевский крест за храбрость. Но Нинка нами вертела, как хотела. А тут… стоило лишь дотянуться!

12 марта должен был состояться областной съезд советов. Ему предстояло закрепить восстановление советской власти на Амуре и Сахалине. Член областного исполкома и штаба армии большевик Железин потребовал обеспечить охрану съезда. Партизанам оружия не хватало, поэтому Тряпицын обратился к майору Исикаве с просьбой выделить небольшое количество винтовок, пулемётов и патронов. Майор отказал – утверждение советской власти не входило в планы японского командования. Тогда от партизанского штаба последовало требование: в течение двух дней сдать всё оружие под охрану партизан. Для общего спокойствия. Исикава понял, что японский гарнизон могут просто интернировать.

Это послужило спусковым крючком для последующих событий. Так думали многие из оставшихся в живых, но на самом деле всё было иначе. Ещё в начале марта верховное японское командование выпустило секретный приказ о подготовке одновременного разгрома всех советских сил, и майор воспользовался этим приказом. В ночь на 12 марта партизанские подразделения в Николаевске были атакованы силами гарнизона и примкнувшими к ним членами японской диаспоры. Первым подвергся нападению штаб. Его забросали ручными гранатами и подожгли. Непрерывно строчили пулемёты. Так же японцы действовали против казарм и других мест расположения партизан, о которых они прекрасно знали.

Одним из первых погиб начальник штаба Наумов-Медведь. Тряпицын был ранен в обе ноги и не мог идти. Лебедева и Вагранов были рядом с ним. Дымом пожара заволокло помещения, стрельба шла непрерывно.

– Уходите, оставьте меня, – приказал Яков.

– Ещё чего! – отозвалась Нина, выискивая цель стволом маузера.

– Мы вас не бросим, – подтвердил Дмитрий.

– Я приказываю!

– Да пошёл ты… – Нина завернула такой мат, что мужчины захохотали.

– Я сейчас… – Дмитрий исчез в дыму и через минуту вернулся с двумя одеялами. Нина поняла, что он содрал их с кровати в спальне командующего.

Они уложили Якова на одно одеяло, прикрыли вторым, Дмитрий перевязал укладку ремнём портупеи и, пригибаясь, поволок командира сначала к окну, потом с помощью Нины вытащил его наружу к задней стене штаба – с этой стороны стрельбы было меньше. К ним подбежали несколько человек, помогли перенести раненого в укрытие между поленницами дров, запасённых на зиму бывшими хозяевами дома.

Стрельба вдруг прекратилась, издалека послышалось «ура». Это пришёл на выручку Горно-Амгуно-Кербинский полк под командованием большевика Будрина.

28

Японский гарнизон в двухдневных боях был уничтожен полностью. Раненого Исикаву застрелил лично командир полка. А после этого начались расправы, в соответствии с картотекой контрразведки, но и не только. Рассвирепевшие от коварства японцев партизаны не жалели ни старого, ни малого. Патроны экономили, поэтому убивали всем, что попадало под руку, даже поленьями дров. Японская диаспора, насчитывавшая около пятисот человек, была вырезана полностью; в том числе вице-консул с семьёй. Спаслись лишь двенадцть японок, бывших замужем за китайцами, – их семьи принял на борт канонерок китайский коммодор Чэнь Шиин. Там же укрылись со своими родными иностранные коммерсанты.

Кровавая вакханалия продлилась до начала апреля, после чего жизнь постепенно стала возвращаться в прежнее русло, хотя, конечно, прежним его называть уже было нельзя. Изменилась обстановка, изменились люди, даже воздух, казалось, пропитался злом. Город и партизаны стали смертельными врагами.

Стал другим Яков Тряпицын. Из прежнего весёлого и дружелюбного командира он превратился в жестокого диктатора. Видимо, ему передалось, как зараза, общее настроение партизан. Под стать ему изменилась и Нина Лебедева. Тряпицын назначил её начальником штаба вместо убитого Наумова, и она начала командовать ликвидацией «враждебных элементов». Тюрьмы были переполнены, а волна арестов нарастала. По ночам «сахалы» выводили на лёд Амура ранее схваченных и убивали их без лишнего шума, освобождая места для новых заключённых. Трупы спускали в проруби. Нередко арестованных не доводили до тюрьмы – убивали прямо на улице, и трупы опять же спускали под лёд. Однажды это увидел Вагранов, выйдя ночью подышать свежим воздухом. Он бросился к командующему:

– Яков Иванович, людей убивают самым зверским образом!

– Они против советской власти, значит против народа, – зло сощурив глаза, ответил Тряпицын. – Поэтому должны быть уничтожены – это жестокая необходимость гражданской войны.

– Но там же и дети! Невинные дети!

– Если их оставить, из них вырастут беспощадные враги нашей власти. Поймите, Дмитрий Иванович, кто не с нами – тот против нас. Мы сейчас – лицом к лицу с теми, кто ненавидит и презирает народ. Дайте им волю, и они утопят нашу власть в крови, не пощадят ни стариков, ни женщин, ни детей. Так уж лучше мы утопим их! Во имя светлого будущего простых людей – рабочих, крестьян, казаков. Да, мы – убийцы, но мы – убийцы зла, зла в любом обличье! Такая нам выпала доля.

Тряпицын говорил горячо, даже можно сказать – яростно, однако на этот раз Дмитрия не убедил. Тот обратился к другим членам штаба и неожиданно получил поддержку. Особенно негодовал Будрин, командир Горно-Амгуно-Кербинского полка, того самого, который решил схватку с японцами в пользу партизан. Член штаба Железин и Комаров, командир Второго полка, с ним согласились, но не во всём.

– Казнями заправляет Лебедева, её надо отстранить от должности начштаба, – заявил Будрин.

– У неё мандат от Военревштаба, – возразил Железин. – Мы права не имеем.

– Это решает командующий, – сказал Комаров.

Остальные, а при разговоре присутствовали командиры полков Коцуба-Борзов, Павлюченко и Шерий, промолчали. Однако Лебедева была оповещена, и тем же вечером Будрин, Железин и Комаров были арестованы. Заодно был схвачен и шестнадцатилетний сын Будрина.

К Вагранову явилась сама Лебедева в сопровождении командира «сахалов» Овчинникова.

– Ты бы, Вагранов, помалкивал, – сказала Нина, расхаживая перед сидящим на кровати Дмитрием. Расшитые бисером унты на её ногах мягко поскрипывали.

– Да в прорубь его, и вся недолга, – перебил Овчинников. Он стоял у дверей, подпирая широкой спиной косяк.

– Тебя не спросили! – бросила Нина, даже не обернувшись на его слова и продолжая своё шествие туда-сюда. – Я понимаю, почему Яша питает к тебе уважение: он хотел бы стать таким же инженером-интеллигентом, а вынужден командовать партизанской бандой. – Она качнула головой в сторону Овчинникова. – Что поделаешь: с волками жить… Ладно, это – лирика. Я не советую тебе ставить под сомнение действия командования, и – точка! Мои приказы – это приказы командующего. Ослушаешься – пеняй на себя.

Дмитрий кивнул. Он уже понял, что плетью обуха не перешибёшь, и, если честно, Якова Тряпицына ему стало просто жаль. С такими способностями организатора из него мог бы получиться крупный военачальник или государственный деятель, а здесь он пропадёт. Его партизаны уже столько натворили, что люди стали отворачиваться от советской власти, а виноват будет он, командующий армией, которая на глазах превращается в банду головорезов.

Железина и Комарова Тряпицын приказал выпустить, они ему были нужны, а насчёт Будрина сказал:

– Пускай немного посидит, чтоб не замахивался на командование. Мужик он хороший, но осадить надо. Мы не в игрушки играем, а власть устанавливаем.

– С властью-то, Яша, нехорошо получается, – сказала Нина и положила на стол текст телеграммы, который предписывал на съезде советов области проголосовать за создание на Дальнем Востоке демократической республики и вхождение в неё Сахалинской области. Поскольку у Красной армии не хватает сил для изгнания интервентов, республика жизненно необходима как буфер между Советской Россией и Японией.

В Иркутск полетела ответная телеграмма уполномоченному иностранного отдела ЦК РКП(б) Янсону с передачей её далее – Ленину:

«Нам стало ясно, что вы совершенно неверно информированы о положении здесь… Вы указываете, что целью является создание такого государства, которое может признать Япония, следовательно, государства не советского, но тайно действующего по указанию Совроссии. Насколько это абсурдно, для нас было совершенно ясно с первого момента… Думая избежать столкновения с Японией и прекращения оккупации мирным путём, вы рассчитывали, что Япония… откажется от оккупационных целей и уйдёт подобру-поздорову. Японцы уступают только в силе. И вы достигли как раз обратных результатов, вместо избавления от японцев, буфер дал нам ещё более злейшую войну, даже больше: вы своим дурацким буфером сорвали уже готовую победу красной партизанской армии на Дальнем Востоке, ибо смею вас уверить, если бы не провокация буферов и земцев, то японцы, под давлением наших сил, ушли бы отовсюду, как ушли из Амурской области и Николаевска».

Янсон обсуждал с Краснощёковым детали формального устройства буфера, который Александр Михайлович назвал Дальневосточной республикой (он был её ярым сторонником), телеграмма Тряпицына привела его в бешенство:

– Они что там, сговорились?!

Дело в том, что аналогичные телеграммы пришли с Охотского побережья и Камчатки. «Пусть мы остались одиноки, пусть, согласно словам Уполинотдела Янсона, от нас отказалась советская власть, – писали революционные руководители, – но мы решили не опускать руки».

– Они руки не опускают, для них решение ЦК ничего не значит, – бушевал Янсон под согласные кивки Краснощёкова. – Тряпицын Ленина называет дураком, а его мнение абсурдным! Да за такие слова расстрелять мало!

– Расстреляем, Яков Давидович, – успокаивал Краснощёков. – У него грехов и помимо этого хватает. Но надо выждать удобного момента, чтобы не получилось, будто Советская Россия наказывает инакомыслящих. Я скажу Эйхе, он как раз готовит приказ по образованию фронтов, пусть назначит Тряпицына командующим Охотским фронтом. Чтобы успокоился. Он хотел стать регулярной частью Красной армии – вот пусть и становится, и отвечает уже за свои действия по всей строгости армейской дисциплины.

– Ему уже есть за что отвечать! Японцы воспользовались его столкновением с николаевским гарнизоном и уничтожением их диаспоры и повсеместно устроили переворот!

– Он утверждает, что ответил на их нападение.

– А ваш агент утверждает, что расстрелы идут безостановочно.

– Агент получил указание ликвидировать Тряпицына при удобном случае.

– Ему можно доверять? Мне известно, что посланный ранее человек переметнулся на сторону Тряпицына.

– Не учли влияния Тряпицына на женщин – у него море обаяния. Но этот агент не переметнётся. Он из колчаковцев. В наших руках его жена и дети.

«Удобный случай» подвернулся, когда в Николаевске стало известно, что вниз по Амуру вместе с отступлением льдов движутся военные корабли японцев, а в бухте Де-Кастри высадился десант интервентов в количестве двадцати тысяч. Стало ясно, что город не удержать, и штаб принял решение перебазироваться в глубину тайги, в посёлок Керби на реке Амгунь, откуда пришёл Будрин со своим полком.

Тряпицын собрал всех командиров:

– Приближаются японские войска, значительно превосходящие наши силы. Наш фронт изолирован от всех остальных. У нас есть приказ главнокомандующего Народно-революционной армией республики Эйхе за номером 94-БЛ, предписывающий всячески избегать столкновений с японцами, чтобы избежать объявления войны. Следовательно, нам надо уходить в тайгу. Возникают вопросы: что делать с Николаевском и с его населением, как поступить с заключёнными в тюрьмах? Оставлять город японцам – они его сделают базой для захвата всего побережья и просто военно-морской базой: здесь все условия – и рейд, и судоремонтные мастерские. В условиях буферного государства Дальний Восток для России будет потерян. Оставлять население на произвол японских властей – они за свою диаспору не пожалеют никого. Оставлять им заключённых – значит получить сотни отъявленных врагов советской власти.

– А ты что предлагаешь? – спросил член штаба большевик Железин.

– Разве непонятно? – жёстко усмехнулся Тряпицын. – Я предлагаю город уничтожить, оставить врагу выжженную землю, чтобы ему негде было закрепиться. Это раз. Население соответственно эвакуировать. Это два… – Тряпицын сделал паузу, требовательно оглядывая командиров, как бы подталкивая их к необходимому решению.

– Заключённых расстрелять! – сказала Лебедева, да так звонко, что все вздрогнули. – Это три.

– Это три, – подтвердил Яков. – Но это – наше мнение. Кто против? У кого есть другие предложения?

Присутствующие переглядывались, не торопясь высказаться. Поднял руку Железин.

– По-моему, город уничтожать не надо. Порт взорвать – это правильно. И насчёт расстрела. Огульно ликвидировать людей, без суда и следствия нельзя. Там и партизаны сидят, совершившие проступки.

– А время для суда и следствия у нас есть? – спросила Лебедева.

– Ну, хотя бы партизан выпустить! – воскликнул командир полка Оцевилли-Павлуцкий.

– Взорвать только порт – этого, пожалуй, мало, – как бы размышляя вслух, сказал член штаба Сасов. – Восстановить его – дело времени. Оставить врагу город – при эвакуации населения это – готовые зимние квартиры. Как ни крути, а командующий прав.

– А твоё мнение? – спросил Тряпицын у Ивана Андреева, начальника милиции.

Тот пожал плечами и ничего не ответил.

Большинством голосов предложение Тряпицына было принято. Ликвидировать заключённых Лебедева поручила «сахалам» – у них уже был большой опыт. Срочная эвакуация вызвала панику, некоторые жители не хотели оставлять свои дома, имущество, сопротивлялись, иногда с оружием – их расстреливали. Заключённых расстреляли всех, без исключения, в том числе и бывшего командира полка Будрина вместе с сыном. Иностранных специалистов с семьями принял на борт коммодор Чэнь Шиин, после чего канонерки ушли вверх по Амуру к посёлку Маго – там был глубокий затон. Взорваны были портовые сооружения, форты крепости Чныррах и многие кирпичные здания, деревянные обливали керосином и поджигали. Были уничтожены рыбацкие посёлки в окрестностях Николаевска. Некоторые вместе с жителями.

Эвакуация в Керби на пароходах и катерах проходила с 23 по 31 мая. В ночь на 1 июня запылали остатки города.

Перед уходом Тряпицын отправил радиограмму всем радиостанциям: «Товарищи! В последний раз говорим с вами. Оставляем город и крепость, взрываем радиостанцию и уходим в тайгу. Все население города и района эвакуировано. Деревни по всему побережью моря и в низовье Амура сожжены. Город и крепость разрушены до основания, крупные здания взорваны. Все, что нельзя было эвакуировать и что могло быть использовано японцами, нами уничтожено и сожжено. На месте города и крепости остались одни дымящиеся развалины, и враг наш, придя сюда, найдет только груды пепла. Мы уходим».

Город горел два дня. Уничтожено полторы тысячи домов. Осталось пепелище с печными трубами и несколько кирпичных зданий, на которые, видимо, не хватило взрывчатки. Когда пришли японские войска, им стало ясно, что тут не закрепиться. Японцы ушли, но весь мир оповестили о преступлениях амурских партизан и лично Якова Тряпицына.

Партизанская армия пешком шла по тайге триста километров до посёлка Керби. А против командующего созрел заговор, который возглавил скромный начальник милиции Иван Тихонович Андреев. К нему примкнули Александр Леодорский и Александр Овчинников, успешно проявившие себя как палачи заключённых. Наготове были и «сахалы», которым надо было как-то оправдаться за свои злодеяния, а тут появилась возможность свалить всё на Тряпицына и его приближённых.

Вечером 7 июля в Керби прибыли катера со штабом, командирами полков и других частей и руководителями советских учреждений. Незадолго до полуночи на катер Тряпицына пришла группа партизан во главе с Овчинниковым: командующему якобы прислан секретный пакет (его заготовили с сургучной печатью). Охранник не хотел пускать, вызвал Вагранова. Тот вышел, уже сонный, спросил, зевая:

– В чём дело?

Ему показали пакет:

– Срочно. Лично в руки.

Дмитрий постучал в каюту Тряпицына, назвался. Тот открыл дверь и увидел револьверы, направленные на него и Вагранова.

– Вы арестованы!

– Шутить изволишь, Овчинников?! – возвысил голос командующий, видимо, надеясь, что услышит Нина.

Она услышала, но сделать ничего не успела: Леодорский ворвался, оттолкнув Якова, в каюту и вывернул Нине руку, которую она сунула под подушку за спрятанным маузером.

Стоявший до этого спокойно Дмитрий вдруг наклонился, уйдя от приставленного к затылку револьвера, схватил заговорщика за ноги и дёрнул. Тот, падая, резко стукнулся головой о переборку и, видимо, вырубился. Но Дмитрий тут же получил жестокий удар прикладом ружья в спину и упал рядом с ним. Впрочем, из его манёвра всё равно ничего бы не получилось – Леодорский вывел из каюты Нину под дулом маузера, и Тряпицын поднял руки:

– Ничего, Нинок, скоро эта комедия кончится.

– Кончится, – подтвердил Овчинников. – Все твои подельники арестованы, и завтра вы предстанете перед судом.

– Ишь ты! – удивился Тряпицын. – И кто же будет нас судить? А главное – за что?

– Судить будет народ за все ваши преступления.

На следующий день Андреев быстро организовал суд, набрав 103 выборных из «сахалов» и партизан, успевших дойти до Керби, а также жителей посёлка. Сам главный заговорщик оставался в тени. Председательствовал на суде Овчинников. Судили принародно восемь командиров и комиссаров, среди которых были два коммуниста – Железин и Сасов, остальные анархисты и беспартийные. Следствия не было, защиты тоже, выступали только обвинители. В преступления записали все деяния в Николаевске. Трубицын попросил слова – не дали: он слишком хорошо говорил, испугались, что обвинит самих судей. Семь человек приговорили к расстрелу, одного, комиссара продовольствия Пономарёва, оправдали.

Расстреливать вывели на край посёлка под самую полночь.

Нина спросила:

– Яша, нас правда расстреляют?

– Всё будет хорошо, ласточка моя. В такую прекрасную ночь разве расстреливают? Попугают и – всё.

– А я беременна. Если тебя расстреляют, а меня нет, назову сына Яшей.

– Я рад, моя хорошая.

Расстрельная команда была набрана из артиллеристов крепости Чныррах. Командовал бывший фельдфебель Приходько, кстати, лично клявшийся Тряпицыну умереть за советскую власть. Приговорённых поставили на краю мусорной ямы. После залпа в неё рухнули пять человек, Нина упала на краю, а Яков остался стоять, лишь покачнулся. Расстрельщики замерли. Тряпицын нагнулся, поднял Нину на руки и прижал к груди.

– Стреляйте, стреляйте! – завопил Приходько, хотя у самого в руке был револьвер.

Нестройно захлопали отдельные выстрелы. Яков стоял, пошатываясь после каждого выстрела. Нина приняла на себя все пули, предназначенные любимому человеку.

Приходько наконец вспомнил про своё оружие; размахивая револьвером, он подскочил к командующему, они оказались лицом к лицу, и Яков плюнул в глаза борцу за власть Советов. Тот, матерясь, утёрся и разрядил револьвер в грудь и голову своего командира.

На следующий день судили и расстреляли ещё двадцать пять человек. Среди них был и Дмитрий Вагранов. Стоя на краю ямы, он вспомнил слова отца: «Постарайся, сынок, быть достойным своего Отечества». И успел подумать: «Отечество – это так высоко! Но я старался, как мог».

29

После переговоров с японцами атаман Семёнов задержал своего переводчика:

– По-хорошему, я должен вас расстрелять. Тебя – за то, что ты узнал лишнее, что никто не должен был знать, а другана твоего – за то, что он от тебя узнал или узнает то же самое.

– Я никому ничего не говорил, господин атаман, – спокойно сказал Сяосун. – И не скажу.

Атаман прошёлся по комнате, в которой полчаса назад шли переговоры. Она была в здании железнодорожного вокзала, тесная, на большое количество людей не рассчитанная, но у одной стены кто-то поставил зеркало в фигурной раме чёрного дерева, и отражение комнаты в зеркале делало её шире и как-то значительней. На длинном столе, по сторонам которого стояли ряды стульев, в беспорядке теснились бутылки с винами, полупустые фужеры и тарелки с закусками. Семёнов нашёл пустой фужер, налил в него водки из зелёного штофа и залпом выпил. Салфеткой со стола промокнул усы и бросил её на тарелку с сандвичами.

– Знаю, что не говорил. Не успел. Иначе вы были бы уже расстреляны. Ты думаешь, у меня нет переводчика? Да я с японцами с восемнадцатого – вась-вась, они помогли мне вышибить красных из Читы и не дали Колчаку со мной расправиться, когда я отказался выполнять его приказы. Как бы я с ними общался без толмача? Монгольский знаю, бурятский тоже, даже по-немецки на мировой шпрехал, а вот с японским Бог миловал. – Семёнов широко перекрестился, звякнув орденами. На переговоры он явился в мундире генерал-лейтенанта при всех орденах, а их у него было шесть – от Станислава до Святой Анны и Георгия 4-й степени и золотое оружие в придачу – все за боевые заслуги на Мировой войне. – Теперь Верховного правителя России нет, чехи, суки, его предали красным, а те не церемонятся. Вообще-то, на гражданской войне иначе нельзя: процеремонишься, а тебе – нож в спину! Ты, наверно, слышал байки про мои зверства, но, поверь, если хочешь защитить Россию, с врагами по-другому нельзя. Оставит Бог своей милостью, они меня тоже не помилуют. – Атаман вздохнул. – А чего это я с тобой разоткровенничался? А?..

Сяосун пожал плечами:

– Неважно, какой у тебя голос, – важно, как дороги твои слова. Не имеет значения, как ты говоришь, – твои поступки говорят сами за себя.

– Что-о?! Что ты сказал?!

Сяосуну показалось, что у атамана разом взъерошились волосы на голове, усы, и даже Георгий в петлице встал дыбом. Не нравится напоминание о поступках, подумал он и спокойно пояснил:

– Это не я сказал. Это сказал Великий Учитель Кун-цзы две с половиной тысячи лет назад.

– Две с половиной?! Что ты мне голову морочишь?! – Атаман прошёлся, встал перед зеркалом, потрогал ордена. Сказал уже благодушно: – А он был не дурак, ваш Великий Учитель. Однако ты не ответил на мой вопрос: почему я с тобой откровенен?

Сяосун хотел сказать: потому, что тебе ничего не стоит пристрелить меня на месте, – никто ж за это не спросит, – но решил не искушать судьбу:

– Потому что ваши слова, даже самые откровенные, никто не вынесет за пределы этой комнаты.

Атаман, наклонив лобастую голову, с минуту хмуро разглядывал хитроумного китайца, потом ухмыльнулся и подкрутил свои молодцеватые усы:

– Смелость уважаю. Будешь моим личным переводчиком.

– Нам с Павлом нужно в Читу.

– Вот и отправимся в Читу. Все вместе. Но сперва – в Трёхречье. И – не перечить! Колчак перед арестом передал мне права Верховного главнокомандующего над всей восточной окраиной России. Так что я теперь самодержец! Хочу – казню, хочу – милую.

Да, подумал Сяопин, мало ты зверствовал, убивал без суда и следствия, не имея верховной власти, а что теперь успеешь натворить, получив эту власть? Но вот успеешь ли, поскольку японцы отказались помогать – ни солдатами, ни оружием? Они вообще начинают эвакуацию – навоевались с партизанами. Впрочем, что это я распереживался? Русские мне не братья, пусть сами расхлёбывают свою кровавую кашу. Саяпины – исключение, а Павла я терплю только из-за Еленки. Ради неё, той зеленоглазой и золотоволосой, я вытащу его наверх.

О своём отношении к русским и к России в целом Сяосун задумывался неоднократно. Поначалу, после благовещенской бойни, в сердце просто бушевала ненависть, он готов был уничтожать всё русское. Правда и тогда оставалась ниша неприкасаемости для Саяпиных: эту семью он любил – из-за дружбы с Иваном, из-за своей полудетской влюблённости в Еленку; видел и чувствовал искреннюю доброту деда Кузьмы, Фёдора и Арины; ну, и бабушка Таня была полна любви и ласки, похожа на богиню Гуаньинь, превратившую Ад в Рай. Не случайно императрица Цыси любила наряжаться этой богиней.

Именно ненависть, неистовое желание отомстить двигали им в отряде хунхузов, в монастыре Шаолинь, в банде дезертиров… Однако он не был настолько ослеплён злобным чувством, чтобы не всматриваться в русский народ – что это за люди, почему они дружелюбны ко всем и в то же время могут полыхать от ярости, когда кто-то или что-то угрожает их спокойному существованию. Его до глубины души поразила Марьяна Шлыкова. Он похитил её по заданию Кавасимы, хотел сделать своей наложницей, но не стал трогать, узнав, что она беременна, – женщина с ребёнком была для него святой. А она отдала свою жизнь за спасение совершенно чужих китайских детей – это долго не укладывалось у него в голове, но постепенно что-то меняло в его образе мыслей.

– Ну, чего примолк, полиглот? – саркастический смешок атамана вернул Сяосуна к действительности. – Раздумываешь, как от меня сбежать? Зря время теряешь.

– Три вещи никогда не возвращаются обратно: время, слово, возможность. Поэтому не теряй времени, выбирай слова, не упускай возможности.

– Точно в десятку. Небось, опять слова Учителя?

– Да. Для меня это – главное суждение Кун-цзы.

– И много ты их знаешь?

– У моего отца была древняя книга «Суждения и разговоры». Я её всю прочитал и многое запомнил.

Атаман был скор на решения:

– Будешь моим Учителем.

– Тайфу или шаофу?

– Это что за зверь?

– Учитель у императора.

– Вот-вот! Я – как бы император, а ты – как бы учитель, шаофу.

Сяосун улыбнулся уголками губ и поклонился. Спросил вроде бы равнодушным тоном:

– А зачем ехать в Трёхречье?

– Ты что-то о нём знаешь?

– Слышал. Это несколько деревень между тремя притоками Аргуни, там повадились селиться беглые из России. Говорят, хорошо живут, богато. Без начальников, чиновников…

– Я их охраняю. Школу построил, церковь. Отдыхаю там душой и телом.

Понятно, подумал Сяосун, сколько раз уже туда убегал из Даурии. Отдыхал! Наверняка база там у него.

– Отдых – это надолго. А нам с Павлом в Читу надо.

– Чита подождёт. Хотя… Пашку твоего могу отпустить…

– Нет, мы уж как-то вместе. Он без меня пропадёт.

Атаман хохотнул, снова налил водки, предложил Сяосуну, тот отрицательно качнул головой, атаман выпил, крякнул, промокнул усы.

– Ушлый ты парень! Ладно, определю твоего корефана в охрану. А там поглядим.

О побеге думали оба – и Сяосун, и Павел. Но думали по-разному. Черных просто горел желанием сбежать. Рвался домой, к жене и детям. До Читы дошли сведения о том, что Амурская железная дорога почти полностью контролируется партизанами и станции на ней, от Куенги до Волочаевки, признали советскую власть. Японцы объявили о нейтралитете, но Восточное Забайкалье было в руках семеновского правительства. Однако Черных надеялся пробраться хотя бы до станции Магдагачи, а там уже и дом на горизонте. Правда железная дорога вся разорвана на куски теми же партизанами, но они же свои, наверняка найдутся железнодорожники, кто может помнить комиссара по безопасности из Бочкарёвки.

Сяосун наоборот – бежать не рвался. Хотя ему до Китая было вот уж истинно рукой подать: от Читы до Маньчжурии и обратно поезда худо-бедно ходили, а от Маньчжурии до Пекина, где жила семья, с его-то хваткой добраться – на раз-два. Но Сяосун накапливал информацию. Так Павлу и сказал:

– Краснощёков снова объявился в Верхнеудинске, ему информация о Семёнове очень даже пригодится. Большевики буферное государство задумали, чтобы не схлёстываться с японцами. Но армию формируют. Народно-революционную. А Краснощёков у них главный.

– Ладно, он – главный, а мы-то с тобой кто для него?

– Пока никто, однако нас он может помнить. Тебя – за ту самую мотодрезину, а меня за охрану и ликвидацию Пережогина. Семёнов сейчас ему главный враг, и сведения о нём, которые мы соберём, очень будут нужны. Бои будут тяжёлые.

– Ну, получит он эти сведения, а нам скажет: «Идите с миром, пока вас не приняли за шпионов и к стенке не поставили». Ежели, конечно, скажет. Со шпионами разговор короткий, что у белых, что у красных.

Сяосун покачал головой:

– Краснощёков показался мне человеком слова.

Павел усмехнулся:

– Слова-то они все говорить умеют. Особенно, когда обещают равноправие и свободу.

– Хочешь сказать, что говорят одно, а делают другое?

– Может, и не делают, только получается другое. И людям это не нравится.

– Что ж ты тогда за красных?

– Я не за них, я – за спокойствие. За свободу, за хорошую жизнь – без крови и злобы.

– До хорошей жизни, как до неба, её заслужить надо. Драться за неё и кровь проливать. Свою и чужую.

– Ну, ты прям самый большевик!

– А ты думаешь, случайно образовались китайские партизанские отряды? Даже хунхузы цепляют красные ленты и называют себя «большевиками». Рабочих-забастовщиков защищают. Всем хорошей жизни хочется, и все за неё крови не жалеют. Лучше, конечно, чужой. И я не исключение.

Поговорили и продолжали наблюдать за жизнью семёновцев, благо на них никто из штабных не обращал внимания. Павел бездельничал в охране атамана, а Сяосун взялся обучать Григория Михайловича приёмам у-шу. Но это – для виду, а на самом деле связались с советскими подпольщиками в Чите и через них переправляли добытые сведения командованию красных.

Тем временем Народно-революционная армия громила корпуса Семёнова, постепенно приближаясь. В апреле-мае 1920-го красные провели две операции, и одна их колонна, перевалив Яблоновый хребет, дошла с севера до окраины Читы, но вмешались японцы, и красным пришлось отойти. Однако летом ситуация изменилась. 17 июля на станции Гонгота было подписано соглашение между ДВР и японскими оккупационными войсками, и 25 июля началась эвакуация японцев, продлившаяся до 15 октября. В восточной части Забайкалья был образован Амурский фронт, который держали партизаны, решившие влиться в Народно-революционную армию. В начале октября всем уже было ясно, что Семёнову Читу не удержать, помощи ждать неоткуда, и стало заметно нервное состояние атамана. Занятия у-шу он прекратил, а 15 октября вызвал Сяосуна и напрямую сказал:

– Японцы нас бросили. Я улетаю на аэроплане. Одно место свободно. Ты можешь пригодиться. Так что полетишь со мной.

Такого поворота Сяосун никак не ожидал. Конечно, соблазнительно одним махом оказаться за границей – пусть даже на базе в Трёхречье, а Семёнов, конечно, полетит туда, – сбежать и наконец-то повидаться с Фэнсянь и детьми, по которым, если честно сказать, он сильно соскучился. Однако, с одной стороны, можно тут же получить пулю, а с другой – это не совпадало с его замыслами подняться в России повыше, чтобы потом занять своё место в будущем народном Китае. В том, что Китай скоро будет народным, он нисколько не сомневался. Об этом ему много лет назад поведал настоятель Шаолиньского монастыря; он же открыл глаза юного послушника на его собственный будущий путь.

«Ты поднимешься высоко, если преодолеешь все трудности и не изменишь себе, – сказал настоятель. – Иначе – погибнешь. Смертельных случаев будет много, хотя выбор найдётся всегда». Вот и появился один из этих случаев. Погибнуть от руки атамана – легче лёгкого, отказаться и остаться живым – задача посложнее, однако попробовать стоило.

– Когда будешь искать своё счастье, не забирай его у других, – сказал Сяосун. – Так говорил Великий Учитель.

Атаман сдвинул кустистые брови:

– Ты хочешь остаться?

– Я дал слово женщине, а я всегда выполняю свои обещания. Вы же казак и знаете цену слову.

Атаман недовольно крякнул и широкими шагами заходил по комнате, что-то бормоча себе под нос. Сяосун поворачивал голову вслед за ним, стараясь не упустить малейшего изменения его настроения. Он отлично понимал, что сейчас происходит в душе этого сильного, умного и в то же время неизмеримо жестокого человека. От него недавно ушёл, вернее сбежал, самый, казалось, надёжный сподвижник, командующий конно-азиатской дивизией генерал-лейтенант барон фон Унгерн-Штернберг, такой же умный и такой же, если не более, жестокий человек. Он вздумал возродить Великую Монголию Чингисхана. Сяосун, конечно, не шёл ни в какое сравнение с генералом, но желание его, в понимании Семёнова, было сродни поступку барона. Лишь одна деталь могла сработать в его пользу – это обращение к чести казака, которой Семёнов по-своему дорожил.

Наконец Григорий Михайлович остановился и в упор взглянул на Сяосуна.

– Ладно, – сказал он. – Надо было тебя пристрелить ещё тогда, после переговоров, а теперь чего уж… – помолчал и добавил: – Но о моём отлёте – никому ни слова. Понял?!

– Разумеется, – кивнул Сяосун.

Атаман испытующе посмотрел на него, видимо, обдумывая, к чему относится его «разумеется»: то ли к вопросу «понял?», то ли к «никому ни слова». В его тёмно-карих, почти чёрных глазах вдруг появилось просительное выражение, словно зов помощи. Появилось и тут же исчезло, сменившись жёстким, угрожающим.

– Впрочем, – начал он, и рука потянулась к кобуре браунинга, висевшей на поясе. Однако закончить фразу ему не довелось: «вспарывающий кулак», то бишь чаочуй, Сяосуна выключил его сознание и отправил в угол кабинета. Сяосун осмотрел атамана – убивать не входило в его планы, – вынул из кобуры пистолет, выглянул в приёмную (там, к счастью, никого не было) и быстрым шагом, почти бегом покинул штаб. По пути заглянул к охранникам – трое за столом резались в карты, Павел пил чай. Сяосун мотнул головой, приглашая выйти. Черных отставил чай и вышел:

– Чего тебе?

– Уходим. Немедленно!

– Погодь, я шинелку возьму.

– Некогда!

– Без шинелки засекут. Сам-то вон одет.

Сяосун был в кожаной куртке, которую получил вместе с определением в переводчики.

– Хорошо. Мигом! Скажи своим, что сходишь в лавку за выпивкой.

– Лады! А куда пойдём?

– К подпольщикам – больше некуда. Несколько дней переждём. Красные уже на станции Домна, скоро будут здесь. Семёновцы эвакуируются в Даурию.

Красные вошли в Читу 22 октября, фактически не встретив сопротивления. Остатки семёновских войск, не успевшие эвакуироваться, ушли в тайгу. Читу немедленно объявили столицей Дальневосточной республики.

Сяосун и Черных пришли на приём к председателю Правительства ДВР Краснощёкову уже на следующий день. Охрана не хотела пускать, но помог случай: Краснощёков вышел из кабинета по каким-то делам и увидел их, пререкающихся с охраной. Подошёл, чтобы выяснить, и узнал Сяосуна.

– Пропустите, это ко мне.

Вернулся с ними в кабинет, там его ожидал высокий, подтянутый, с офицерской выправкой и красным бантом на груди, молодой латыш.

– Знакомьтесь, товарищи. Главнокомандующий Народно-революционной армией Генрих Христофорович Эйхе. А это, Генрих, мои давние сотрудники Ван Сяосун и Павел Черных.

Запомнил, удивился Павел. Но ещё больше его удивила благодарность главнокомандующего за секретные сведения, которые получали красные от подпольщиков Читы. Оказывается, и он, и Краснощёков знали, что в штабе Семёнова активно работают советские агенты.

– Жаль, Семёнов сумел улизнуть, – огорчённо заметил Эйхе.

– Он улетел на самолёте, – сказал Сяосун. – Может быть, в Даурию, куда стягиваются остатки армии Каппеля и семёновские корпуса. Но мы предполагаем, что в другое место. Это тоже не так далеко, но уже на той стороне.

– И куда же? – живо заинтересовался Краснощёков. – На карте можете показать?

– Конечно.

На стене кабинета висела большая карта Забайкалья, захватывающая большой кусок Маньчжурии.

– Сразу за Аргунью, между притоками Ганьхэ, Дэрбул и Хаул, уже давно образовался район Трёхречье, – показал Сяосун.

– Слышали о таком, – кивнул Эйхе.

– Приют беглецов из России, – добавил Краснощёков.

– Приют богатый, – продолжил Сяосун. – Там в основном забайкальские казаки, работящий народ, живут, не бедствуют. Так вот, Трёхречье – база Семёнова. И он мог полететь туда.

– Ты уверен? – засомневался Краснощёков.

– Мы там были. Атамана там уважают, можно сказать, любят. Он им хорошо помогает.

– Но это же – за границей, – сказал Эйхе. – Мы не можем направить армию. ДВР нельзя ссориться с Китаем.

– Армия не нужна, – неожиданно вмешался Павел, до этого молча сидевший в сторонке. – Зайти могут партизаны. Вроде как ошибка вышла. Только не шуметь. Просто выследить и выкрасть атамана.

– Да, всего и делов-то, – усмехнулся Краснощёков. – Никаких тебе международных скандалов.

– Павел правильно говорит, – сказал Сяосун. – Нужен небольшой специальный отряд из смелых, выносливых охотников и надёжные проводники. И следует спешить, потому что Семёнов вряд ли долго будет находиться в Трёхречье.

– Поймать Семёнова было бы неплохо, однако нам ещё надо разделаться с семёновцами и каппелевцами, зажатыми нами у Даурии и Мациевской, – Эйхе снова подошёл к карте. – А это не так-то просто. Их там три корпуса, не меньше двадцати тысяч, кавалерия, танки и даже самолёты.

– Да, они сейчас подобны крысе, загнанной в угол, – сказал Краснощёков. – Огрызаться будут отчаянно.

– Я вызвал Серышева. Обсудим план действий на Военном совете.

– Хорошо. А товарищей надо отпустить.

– А на каком самолёте улетел Семёнов? – неожиданно спросил Эйхе.

Сяосун оглянулся на Черныха – тот пожал плечами.

– Точно не знаю, – неуверенно ответил Сяосун. – Знаю, что немецкий. А какая разница? В чём дело?

– Дело в том, что у каждого самолёта есть ресурс. То есть сколько времени он может лететь на одной заправке. До Трёхречья, – Эйхе подошёл к карте и замерил примерное расстояние от Читы, – где-то около пятисот километров. Значит, лететь часа два с половиной, три. На базе бензин найдётся?

– Нет там бензина, – сказал Павел. – Керосин у казаков, конечно, имеется – для свету и другой какой надобности. А бензин им ни к чему.

– Думаю, что бензин и в Чите отыскать непросто, – сказал Краснощёков. – Значит, заправки хватит только-только. То есть Семёнов может на базе застрять надолго.

– Или уйти пешим ходом.

– И всё-таки надо попробовать. Поймать этого упыря, – Краснощёков рубанул воздух ладонью, – и судить перед всем народом. Генрих, прикажи своим сформировать отряд. Заседание – в три? Я подойду.

Эйхе щёлкнул каблуками и вышел. Председатель ДВР повернулся к агентам:

– Ну, а вы куда думаете определиться?

Агенты переглянулись. По кивку Павла слово взял Сяосун:

– Павел был в Бочкарёвке комиссаром безопасности, а я у вас в охране. Мы бы хотели продолжить служить по той же линии. У вас уже есть служба государственной безопасности?

– Служба имеется, Государственная политическая охрана, но управляется она из Иркутска. Придётся вам ехать туда. Я дам рекомендательное письмо. Не теряйте времени. И зайдите в финансовый отдел – вам понадобятся деньги. Я туда позвоню. А в канцелярии выпишут мандаты. Сами понимаете – всюду проверки.

30

– Владимир Александрович, я хочу учиться, – зелёные глаза уборщицы требовательно смотрели на заместителя директора учительской семинарии Матюшенского. – Я хочу получить аттестат учительницы.

Она стояла перед ним в сером рабочем халате с мокрой тряпкой в руках – вытирала пыль в кабинете. Небольшого роста, ладно скроенная, с гладкой причёской золотых волос, прикрытой серой косынкой.

– Учиться – это хорошо, – Матюшенский подошёл к своему месту за столом, но не сел, посчитал это неприличным, – так и возвышался горой в учительском сюртуке. – Учиться – просто замечательно! Но зачем вам это нужно?

– Хочете сказать: моё дело – тряпка да швабра? Я два года была учительшей в Бочкарёвке, без всякого аттестата. Читать-писать-считать умела – и ладно, других-то учителей тогда не было. А учить я люблю. И учиться – тоже. Я в школе казачьей в числе первых была.

Елена выпалила всё единым духом. Матюшенский выслушал внимательно, не пытаясь остановить, лишь выражение глаз менялось: поначалу насмешливый взгляд становился серьёзным и даже строгим.

– Вы хотите… – он выделил слово «хотите», Елена поняла свою ошибку и залилась краской, – снова стать учительницей, – снова выделил слово, и новая волна жара опалила лицо женщины, – но уже с аттестатом?

Елена кивнула – говорить было стыдно.

– У вас пятеро детей, а мужа нет… – Елена хотела возразить, но Матюшенский жестом остановил её и продолжил: – Кормить семью надо, а с работой сейчас непросто. Если вы начнёте учиться – советская власть это только приветствует, – то как быть с работой?

– Ежели… если позволите, – Елена тщательно подбирала слова, – то я убирать могу после учебных занятий. И помощников позову, детей своих – четверо уже большие. Они у меня погодки: Ване – пятнадцать, Феде – четырнадцать, Никитке – тринадцать, а дочке старшей, Лизе – восемь, но она от братьев не отстанет. Такая бойкая – всё поёт, поёт… – Елена спохватилась, что слишком уж разговорилась, и прикрыла рот рукой с тряпкой. – Ой, чё это я!

Матюшенский улыбнулся, и Елена разулыбалась – в ответ.

– Хорошо, – сказал он. – Раз уж у вас целая армия помощников, так и поступим. Мы проверим ваши знания и по результатам проверки решим, на какой курс вас зачислить. Ваш учительский опыт тоже учтём. А Лизу покажите в музыкальной школе: может быть, у неё талант. Сейчас для детей открываются такие возможности, какие нам с вами и не снились.

Елене не терпелось рассказать детям о своей радости – их так давно не было в её жизни, – однако сдерживалась и уборку проводила со всей тщательностью. Поэтому пришла поздно, Маша и Лиза уже спали, на кухне сидели Федя и Никита. Никита читал книжку Фенимора Купера, а Федя рисовал. С недавних пор он увлёкся рисованием, и у него неплохо получалось. В Благовещенске открылось художественно-промышленное училище, и Федя хотел там учиться.

Увидев усталую маманю, ребята бросились накрывать на стол. Федя открыл заслонку и ухватом вытащил из печи чугунок с картошкой. От неё шёл вкусный пар. Никита выставил большую плошку с квашеной капустой, политой духовитым маслом и сдобренной мелко порезанным репчатым луком. Федя зажёг керосинку, поставил медный чайник для кипятка, разложил вилки-ложки и расставил тарелки. Никита нарезал хлеба.

– А где Ваня? – спросила Елена, моя руки. – Не заболел?

– Да чё ему сделается! – неопределённо сказал Федя.

Мать направилась к лестнице, ведущей в «теремок».

– Не ходи, мамань, – остановил Никита. – Его там нет.

– Вы можете нормально сказать, где ваш брат? – начала закипать Елена.

Вместо ответа Федя подал ей исписанный крупными буквами лист бумаги.

«Маманя, – писал Ваня, – не ищщы миня. Я записался в комсомол и уежжаю с отрядам на Амурский фронт к таварещу Серышеву бить семёновских бандитов. Вернусь с пабедой!»

– Ах, он, герой-грамотей! Вернётся с пабедой! – Елена, сразу обессилев, села на табуретку.

Про Российский коммунистический союз молодёжи она знала – Ваня ей все уши прожужжал про первый съезд, про то, что молодым теперь открыты все дороги и как много предстоит сделать, но сначала надо покончить с врагами республики. Она слушала, качала головой, удивляясь и радуясь его горячности, но не могла даже подумать, что её первенец, её кровиночка ринется туда, где его могут срубить одним взмахом бандитской шашки. И что теперь делать? Павел вернётся – что ему сказать?! Не уберегла!

Сыновья ждали, не решаясь присесть.

– Садитесь – чего встали, как столбики? Будем вечерять.

Ели быстро и молча. Так же молча убрали всё со стола и сели напротив матери. Елена смотрела на них и думала: какие же они разные! Федя рыжеватый, в отца, а Никитка – светленький, тоже, видать, в своего отца, Марьяна-то была, как уголь, чёрная. Смотрела на этих, а думала про того. Ах, Ваня, Ваня, где же ты, родимый?! Оборотилась к божнице, где лампадка теплилась у лика Албазинской Божьей матери, встала и перекрестилась: Пресвятая Богородица, спаси сына и сохрани!

Сыновья дружно встали и тоже перекрестились.

– Ванька грит: бога нет! – сказал Федя. – Надо, грит, икону выкинуть.

– А вы – что?

– А Никитка сказал: «Только попробуй тронь – живо от нас получишь». Он и отстал.

– Они на поезде поехали?

– Да, – ответил Никита. – Два вагона пассажирских прицепили к товарняку и уехали. Мы с Федей проводили.

– А чё ж не остановили? Меня бы позвали.

– Он, мамань, правильно сделал, – сказал Никита. – Мы бы тоже хотели, но нам сказали: малолеток не берём.

– А Ваня чё, не малолетка?

– А он сказал, что ему семнадцать, его и взяли, – вздохнул Федя.

– Ах, вы, герои мои! – неожиданно всхлипнула Елена. – Давайте, хоть вас обниму.

На станцию Мациевскую красные наступали с двух сторон – вдоль железной дороги от Даурии и по колесухе от села Степного. На железной дороге действовали бронепоезд и два танка «Рено» против бронепоезда семёновцев (остальные 16 их броневиков ушли в Китай), «живые силы» – пехоту и кавалерию – считать было некогда, они примерно равны. В боях принимала участие и авиация: у красных – авиаотряд из четырёх немецких «Альбатросов» времён мировой войны, у семёновцев – два лёгких японских бомбардировщика «Фарман-Лонгхорн».

Атаман Семёнов всё-таки не полетел в Трёхречье, а решил вдохновить своим присутствием части Дальневосточной армии, с боями прорывавшиеся к Даурии. Однако время, когда одно его появление вдохновляло белых на ратные подвиги, давно прошло, приказания его уже не принимались в расчёт. Даже командующий 3-м корпусом генерал-лейтенант Викторин Молчанов, получивший своё звание из рук атамана, отказался выполнять приказ наступать, отлично зная, что ничего хорошего из этого не получится. Как вспоминал впоследствии генерал, Семёнов решил приструнить его и прибыл на станцию на бронепоезде, пушки которого были направлены на расположение штаба корпуса. Молчанов не испугался и приказал выставить свои орудия против бронепоезда. После чего явился к атаману и сказал:

– Если вы попробуете двинуться, бронепоезд будет разбит в щепки. И не пытайтесь меня задержать. Если я не вернусь в назначенное время, то я оставил приказ, чтобы по броневику били прямой наводкой.

Атаман сразу пошёл на попятную:

– В чём дело, генерал? Что вы тут вытворяете?

– Дело в том, – жёстко сказал генерал, – что вы отдаёте приказы, которые некому исполнять, и пытаетесь указывать, когда уже некем командовать.

– Я вас разжалую, генерал! – скрипнул зубами Семёнов.

– Вы мне присвоили звание генерал-лейтенанта – я без сожаления от него отказываюсь. А генерал-майора мне пожаловал император. Честь имею!

…Бои в районе станций Даурия и Мациевская были самыми жестокими. Зима началась рано, бесснежно, с морозами. Красные были плохо экипированы, нещадно мёрзли, голодали, но горели энтузиазмом скорее покончить с семёновским бандитизмом, а потому дрались за каждый отвоёванный метр промёрзшей земли. Командующий Амурским фронтом Степан Серышев поставил задачу не позволить белогвардейцам уйти в Маньчжурию. В каждом полку работали политкомиссары, поднимая дух народоармейцев. Им помогали активисты из добровольческих комсомольских отрядов. Одним из таких активистов был Ваня Черных, его звонкий голос звучал на привалах после очередного боя, у костров, вокруг которых грелись красные бойцы. Он рассказывал о событиях в мире, в Советской России, в Дальневосточной республике – всегда с задором, с непоколебимой верой в светлое будущее, а главное – с верой в победу. Некоторые бойцы удивлялись:

– Откуда у паренька такая революционность? Он и жизни-то совсем не знает, а вот поди ж ты!

– Да он не только на словах, он и в бою впереди, – говорили другие. – И пуля, слава богу, его не берёт.

– Орлёнок, право слово, орлёнок, – говорили третьи.

Но все любили и вдохновлялись энтузиазмом комсомольца.

17 ноября стрелки 1-й, 2-й и 5-й Амурских бригад, кавалеристы 2-й отдельной кавбригады и партизаны 4-го Ингодинского отряда блокировали, а в ночь на 18-е с боем взяли Даурию, захватив при этом белогвардейские запасы муки и сахара. Наголодавшись, бойцы разводили в солдатских котелках тесто и на кострах, используя крышки котелков, пекли сладкие лепёшки.

– Настоящие блюдники! – радовался Ваня, уминая полусырую лепёху.

Бойцы смеялись, поддакивая. Все были празднично настроены – бой, конечно, был жестоким, с большими потерями, но достигнутая победа перекрывала горечь потерь.

К костру, прихрамывая, подошёл человек в тулупе – крупный, чернобородый, чуб чёрный с сединой, вихор которого не смог удержать островерхий шлем с большой красно-синей звездой. Выглянувшая из-под тулупа кожанка, перетянутая портупеей, свидетельствовала о принадлежности хозяина к службе Государственной политической охраны. Ей полагалась такая форма.

– Угостите, земляки? – сипло, видимо, с мороза, спросил политохранник. – Давненько блюдников не едал.

Ваня, увлечённо рассказывавший что-то соседу у костра, поднял голову и едва не подавился куском лепёшки.

– Тятя, – произнёс он осевшим голосом, судорожно сглотнул и заорал: – Тятя-а! – вскочил, раскрыв руки, бросился к отцу, но в это мгновение короткий свист и взрыв снаряда в двух шагах от костра сначала, казалось, остановил его в броске, а затем швырнул на Павла с такой силой, что они оба покатились по снегу.

Народоармейцев будто сдуло, однако не все побежали в поисках укрытия – четверо поспешили к Ване и политохраннику, подхватили их под руки и потащили к бревенчатому забору – всё-таки какая-никакая, а защита, обстрел-то продолжался. Только там, под забором, уложив отца и сына на снег, обнаружили, что оба ранены – в спину Вани врезалось несколько осколков, в плечо отца, слава богу, только один. Сын принял на себя основной удар, предназначенный отцу.

В полевом лазарете Павел быстро пришёл в сознание. Его рана оказалась лёгкой – небольшой осколок прошил плечо насквозь, на удивление не зацепив ни одной кости. На соседнем топчане увидел Ваню, лежащего на животе лицом к нему. Глаза закрыты: то ли спал, то ли был без сознания. В лазарете было холодно. Павла укрыли его собственным тулупом, Ваню – ватным одеялом. Отец обеспокоился – не замёрз бы сынок, однако рядом никого не было, чтобы попросить об ещё одном одеяле.

– Ваня, – позвал Павел. Сын не откликнулся. – Ваня, сынок!

Сын чуть пошевелился, но глаза не открыл.

Спит, наверно, подумал Павел, ну и хорошо, ну и ладно. Был бы безнадёжен, не стали бы возиться. Главное – жив, а там – починят.

31

Весь девятнадцатый год для Александра Ивановича Матюшенского прошёл под знаком смерти. Он не был склонен к мистике, но 22 января, в четырнадцатую годовщину «Кровавого воскресенья», на рынке встретил старую цыганку, которая словно поджидала его, потому что сразу ухватилась за полу его поношенного пальто, совершенно негодного для амурской зимы:

– Давай, золотой, погадаю.

– Отстань! – отмахнулся он. – Мне только гаданья не хватало! И без тебя знаю, что было, что будет.

Александр Иванович устал от жестокого безденежья. Возвращение белых и допрос в контрразведке закрыли ему дорогу в газету, а журналистика была единственным занятием, которое приносило деньги. Теперь на этом занятии можно было ставить крест. Хотя писать он продолжал, но – для себя, как говорится, «в стол». Ему было безумно стыдно перед семьёй за то, что он «сидит на шее» у жён и детей: старшая дочь с мужем учительствовали, а жёны – законная и гражданская – работали в больнице. Он ходил тайком на рынок, пытаясь продать что-либо из своей библиотеки, но это, если и удавалось, приносило жалкие копейки – еле-еле хватало на кружку пива. Вот и сейчас нёс томик речей Цицерона, издания 1896 года, в типографии Суворина.

Он вывернулся из рук цыганки и шагнул было дальше, однако её хриплый голос за спиной заставил остановиться:

– Книжку ты продашь и невинных убиенных помянешь, только знай: смерть за тобой по пятам ходит. Один неверный шаг…

Чёрт, чёрт, чёрт! Книга за отворотом пальто, видеть её она не могла, знать про скорбную дату – тем более, а тут ещё смерть по пятам… неверный шаг…

Он круто обернулся. Цыганка стояла, уперев руки в бока, морозный ветер шевелил седые пряди, выпавшие из-под цветастого платка, на бледных губах в обрамлении морщин застыла, как ему показалось, презрительная улыбка.

– У меня нет денег позолотить тебе ручку, – сказал он.

– Позолоти книжкой, которая у тебя за пазухой.

– Зачем тебе Цицерон?

– Не знаю, как его зовут, но человек был мудрый, а с мудрым поговорить всегда полезно.

– Да ты умеешь ли читать?

– Грамоте обучена, однако говорить можно и без грамоты.

– Постой, постой… Но, если я отдам книгу, то мне нечего будет продать, я не получу денежку, чтобы помянуть убиенных. А ты сказала, что продам и помяну. Сама себе противоречишь!

– Противоречие, как ты говоришь, рождает истину.

Матюшенский едва не разинул рот: вот так цыганка! Философ высшего уровня! Он вытащил согретую телом книгу и хотел продолжить диспут, но цыганка ловко выхватила её из его рук и спрятала куда-то под козляк[39]. Вынула оттуда же кошелёк и подала Александру Ивановичу бумажку в пять иен.

– Это тебе на помин.

– А гадание?

– Так я же тебе сразу всё сказала. К тебе приходили с обыском и ещё придут. Но, ежели не скажешь чего лишнего на допросе, не посадят и не убьют. Хотя весь год будет тревожный. А вот когда вернутся красные, будь ещё осторожней.

– Красные вернутся?

– А то как же! Не за тем они власть брали, чтобы с ней расставаться. Вернутся и крови прольют немерено.

Так всё и было. Весь год у Матюшенских регулярно проводили обыски, Александра Ивановича уводили на допросы, на два-три дня запирали в «холодную», хотели добиться признания в связях с партизанами, которые, судя по слухам на рынке, по всей области более или менее успешно устраивали сражения с белогвардейцами и оккупантами, в основном с японцами. Матюшенский стоял на своём: ничего не знаю, ни с кем связи не имею, политикой не занимаюсь. Видимо, и слежка ничего не давала – его отпускали, но примерно через месяц всё повторялось. Александр Иванович даже начал привыкать и забавлялся тем, что высчитывал, когда произойдут следующие, как он выражался, «процедуры», и радовался, если угадывал. Что поделаешь: апокалипсис каждый день – тоже быт.

Кстати, как-то незаметно Матюшенский уверовал в мистику. Цыганку эту он больше не встречал – ни в городе, ни на рынке.

Наступил год двадцатый. Внешне, казалось, ничего не изменилось: происходили такие же кровавые бои с переменным успехом, те же аресты подпольщиков, бессудные казни большевиков, обыски и допросы, – однако Александр Иванович своим обострившимся от постоянного напряжения умом уловил приближающиеся потрясения и не ошибся.

Во второй половине декабря в селе Ромны состоялся VII съезд трудящихся области, который избрал областной исполнительный комитет – в народе его сразу же назвали «Таёжным исполкомом» – и потребовал вывода всех иностранных войск. Тогда же объединённый стачечный комитет объявил всеобщую забастовку. VII круг Амурского казачьего войска высказался за прекращение гражданской войны и создание органов власти на общедемократической основе. В дополнение к этому 8 января белогвардейский отряд, посланный из города Зеи против партизанского отряда, в полном составе перешёл на сторону партизан.

Это была, можно сказать, прелюдия основных событий.

Главное началось с прокламаций, 4 февраля расклеенных и разбросанных по всему городу. Прокламации призывали свергнуть белогвардейскую власть. Впервые за полтора года самодержавия белых кто-то напрямую сказал: «Долой!» Власть так перепугалась, что уже на следующий день обклеила город листовками, в которых японский генерал Сиродзу и атаман Амурского войска Кузнецов предупреждали, что любая попытка выступления будет подавлена вооружённым путём. Но в то же время газета «Амурское эхо» опубликовала приказ того же Кузнецова, в ранге уполномоченного по охране общественного порядка в Амурской области, об отстранении от должности колчаковского уполномоченного Прищепенко, расформировании белогвардейских учреждений и передаче власти городскому и земскому самоуправлению.

Образовалось нечто вроде политического «снежного кома», который покатился дальше, разрастаясь и сминая всё на своём пути.

В ночь на 6 февраля большевики создали Временный исполнительный комитет Совета рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов.

14 февраля в Благовещенск прибыл «Таёжный исполком». На совместном заседании Временного и «Таёжного» исполкомов родился единый областной исполком под руководством большевиков. Белые ничем не смогли этому противодействовать, потому что новый исполком поддержали население и части гарнизона.

С 23 по 28 февраля из области были эвакуированы японские войска.

Три дня, с 8 по 10 марта, благовещенцы радостно встречали партизанские отряды, входившие в город. И как знак окончательного утверждения советской власти 26 марта в саду Народного дома состоялись похороны 118 жертв белогвардейского террора и интервенции, среди которых были большевик Мухин, инженер-демократ Шимановский, партизанский командарм Дрогошевский и многие другие.

Новая власть утвердилась, но это не значило, что наступили благословенные времена. Амурская область, окружённая фронтами, на весь двадцатый год превратилась в «красный остров» на военном положении. С эвакуацией японцев интервентов на её территории не оставалось, но белогвардейские налёты с китайской территории были, можно сказать, регулярными. У белых при этом так же регулярно находились сторонники на российском берегу, что не могло не беспокоить молодую советскую власть. Поэтому неудивительно, что для их своевременного выявления был создан орган наподобие ЧК – Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Вначале он никак не назывался, а после утверждения Дальневосточной республики получил название ГПО – Государственная политическая охрана.

К Матюшенским политохранники пришли августовским утром, когда ещё не разыгралась жара – тем летом она была просто убийственной, – и всё семейство на веранде наслаждалось оставшейся с ночи прохладой. Два молодых человека в солдатских рубахах, перетянутых портупеей, с наганами в кобурах на правом боку, поднялись на веранду и вежливо поздоровались. Им нестройно ответили.

– Нам нужен Александр Иванович Матушевский, – сказал один, явно старший, потому что у него на левом боку висела полевая сумка, из которой он извлёк лист бумаги, по всей видимости бланк.

Хозяин встал, высокий и худощавый, совершенно седой, слегка поклонился:

– Возможно, Матюшенский?

Старший заглянул в бланк:

– Да-да, Матюшенский, в скобках – Седой.

Александр Иванович усмехнулся:

– Совершенно верно. В скобках мой журналистский псевдоним.

– Это, – старший показал бланк, – ордер на ваше задержание. Пройдёмте с нами.

Александр Иванович оглянулся на своё семейство, безмолвно сидящее за столом. Сказал уже без тени улыбки:

– Почему-то меня это ничуть не удивляет. На всякий случай, прощайте, мои хорошие.

Не удивился Матюшенский и тому, что ему предъявили всё ту же злополучную статью с критикой действий на селе советской власти. Явно запахло мистикой (он же её сжёг! Неужто сохранилась копия?!), но выводы политохранников, в условиях военного положения, грозили реальным расставанием с жизнью.

– Это ваша статья? – задал вопрос следователь, грузный седоватый человек явно пролетарского происхождения.

– Моя, – не стал возражать Александр Иванович, хотя знал, что его фамилия на страницах должна отсутствовать.

Им овладела апатия. Что за странный мир! Власть кардинально меняется, а охранка одинаковая, основания для ареста одни и те же и даже вопросы будут заданы аналогичные. Ну и пусть шьют, что хотят, а он будет говорить только правду.

Однако следствие пошло иначе, чем он себе представлял.

– Статья была изъята на границе, – следователь перебрал уже пожелтевшие листы с машинописным текстом, словно желая удостовериться, что весь текст на месте. Матюшенский вспомнил, что пришлось заплатить машинистке за срочную перепечатку, – вот откуда копия, впустую потратился! – Её пытались провезти в саквояже с двойным дном, чтобы напечатать в белогвардейских газетах в Харбине. Кому вы поручали переправить статью?

– Никому не поручал. Статья была написана в восемнадцатом году для публикации здесь, в Благовещенске. Редактор отказал, и я её забросил, а потом просто забыл.

– У вас так много заброшенного, что можно что-то забыть?

– Нет. Это – единичный случай. Наверное, поэтому и забылся.

– Допустим. А как вы объясните, что задержанный, чья принадлежность к белогвардейскому подполью уже доказана, признал, что вы входите в руководство этого подполья и лично отправили его со статьёй в Харбин.

– Это – грубая ложь! – не сдержался Матюшенский. – Пусть он скажет это мне в лицо.

– Понадобится – скажет, – следователь широкой ладонью припечатал рукопись к столу.

Матюшенский потерял контроль над собой и замельтешил:

– Меня белая контрразведка несколько раз арестовывала и допрашивала как раз по поводу этой статьи. Предлагали переписать её, добавив про зверства советской власти. – Александр Иванович поймал любопытствующий взгляд следователя и почти горделиво закончил: – Я отказался.

– И вас после этого отпустили? Вам не показалось странным такое поведение контрразведки?

– Показалось. Но я же ни в чём не был виноват! Они по закону должны были меня отпустить!

– По закону? – хмыкнул следователь. – У войны свои законы. Лучше ликвидировать невиновного, чем упустить врага. А как вы считаете, можно предположить, что все ваши походы в контрразведку были прикрытием для подготовки белого подполья? Вы – человек в Благовещенске известный, в царское время не раз в тюрьме сиживали – кто в вас может заподозрить скрытого врага?

У Матюшенского всё внутри оборвалось.

– Но это же нелепость! – беспомощно прошептал он. – Бороться за революцию, а после победы стать её врагом!

– Вы, конечно, знаете, кто такой Борис Савинков?

– Социалист-революционер… Террорист… Организатор убийств царских чиновников…

– Вот-вот, – подхватил следователь. – Кстати, и смерть вашего Антихриста попа Гапона – его рук дело. А потом – комиссар Временного правительства, а потом – в Белой армии. И сейчас – отъявленный враг советской власти! Так что не надо нам про нелепость.

Александр Иванович был раздавлен. Отвечать – нечем. Он понимал, что очная ставка с его «разоблачителем» ни к чему не приведёт: тот пустится во все тяжкие, чтобы выговорить себе жизнь, а доказательств – никаких. Да кому они тут нужны, доказательства?! Ведь карательные органы не зависят от цвета знамени, которое обязаны защищать. К стенке проще поставить, чем искать доказательства.

– Увести! – приказал следователь политохранникам, и журналист Матюшенский очутился в тюрьме.

32

Опять те же сырые казематы, опять короткие для его роста железные кровати, опять соевая или картофельная похлёбка с куском ржаного хлеба – только что нет кандалов на руках и ногах. А кандалы на душе – это для интеллигенции: она любит носить вериги вины перед народом, и в то же время частенько предаёт его, любимого, ради своих интересов.

Матюшенский сидел, а по Благовещенску шли аресты. Госполитохрана готовила своё первое дело: разгром белогвардейского подполья. Арестовали 54 человека, и вскоре за дело принялся военно-полевой суд. Заседал он прямо в тюрьме, не было ни прокурора, ни защиты – их заменяла революционная справедливость. Матюшенский потребовал слова.

– А пулю в затылок не желаешь, гнида белогвардейская? – спросил один из двух заседателей. – Это мы обеспечим.

Однако председатель суда неожиданно слово предоставил. Александр Иванович долго говорил о революционной справедливости, которая должна обеспечивать защиту невиновных и суровое наказание виноватых. Закончил он словами:

– Если я виноват, то не в связях с белогвардейцами, а в попытке отсидеться в своей норке, когда идёт всемирная ломка, когда каждый честный человек должен выбрать, на чьей он стороне. За это готов понести наказание. Но прошу: не пятнайте свою совесть кровью невиновных. Революционная справедливость требует их оправдания.

После недолгого совещания суд вынес вердикт: Матюшенского как идейного вдохновителя подполья и ещё восемь бывших офицеров подвергнуть высшей мере наказания – смертной казни, остальных оправдать и освободить в зале суда; приговор привести в исполнение после утверждения Высшей кассационной коллегией.

Матюшенский вздохнул с облегчением и тихой яростью: поживём ещё! Высшая коллегия находится в Чите, отправлять туда судебное дело не станут, пока не обезопасят дорогу – на это уйдёт неизвестно сколько времени, а там – когда ещё руки дойдут до периферийных бумаг, да когда они вернутся… Здесь всё может перемениться, недаром слухи ходят, что белые готовятся захватить Благовещенск. И тогда – лишь бы вырваться из тюрьмы – семью в лодку или сани и на тот берег! К китайцам, японцам, американцам – не имеет значения, только подальше от красных, от этих упившихся народной кровью клопов. В яростном мысленном изобличении большевиков он начисто забыл про белый террор, про то, сколько раз сам стоял на краю пропасти, и спасала его от падения в неё, пожалуй, лишь огромная популярность его «коллективных романов», в первую очередь «Амурских волков».

Что-то выделило Александра Ивановича из общей массы осуждённых и на этот раз. Через несколько месяцев пришло из Читы решение коллегии: Матюшенского отправить в Читу, офицеров расстрелять.

Александру Ивановичу не дали даже возможности проститься с семьёй, отправили в сопровождении двух политохранников. Вагонов первого класса, разделённых на купе, в поезде не было. В клетушке проводника с трудом помещались два человека. Матюшенский спал сидя, потому что вагонная полка была для него коротка. Один сопровождающий дремал рядом, второй занимал полку в общем вагоне, и Бог знает, где ютился сам проводник.

Дорога до Читы заняла целую неделю, так что все основательно вымотались. Политохранники сдали осуждённого начальнику окружной тюрьмы, документы передали в коллегию и с чистой совестью отправились по злачным местам – освобождаться от груза ответственности.

Неделю Александр Иванович просидел в весьма разношёрстной компании. В камере на шестнадцать двухъярусных коек сидели воры и спекулянты, фальшивомонетчики и грабители, контрабандисты и «контра». С появлением новенького на него уставились полтора десятка любопытствующих физиономий. Матюшенский впервые сидел ещё при Александре Третьем, а потом и со счёту сбился, так что порядки тюремные знал назубок.

– Здравствуйте, – сказал он. – Кто староста?

– Я староста, – отозвался с нижней койки в глубине камеры седовласый мужчина интеллигентного вида. Он поднялся и сел на табуретку у стола, стоявшего на небольшом свободном «пятачке» посреди камеры. – Зовите меня Граф. А вас, сударь, как величать, кто вы и в чём вас обвиняют?

– Александр Иванович Матюшенский, журналист, – представился новичок. – Псевдоним «Седой». Обвиняют в организации белогвардейского подполья.

По камере прокатился говорок, Матюшенский не разобрал – то ли сочувствия, то ли одобрения.

– Да ты, браток, на высшую меру тянешь, – покачал головой мужичок с внешностью мелкого торговца.

Уже вытянул, подумал Александр Иванович и обратился к Графу:

– Куда мне определиться?

– Давайте сюда, – Граф показал на второй этаж над собой. – Вижу: коротковата коечка для вас, но – увы! – придётся приспосабливаться. Позвольте представиться: Михаил Петрович Шереметев, «медвежатник»[40].

Вот почему Граф, понял Матюшенский. Аристократ! И по фамилии, и по профессии.

Он прошёл к указанному месту, закинул на койку свои пожитки, уместившиеся в небольшом саквояже, и тоже присел к столу, уронил голову на руки. Устал! Как же он устал! Скорей бы уже всё заканчивалось!

Почувствовал внимательный взгляд и поднял голову – Граф с интересом рассматривал его. Был уже вечер, в зарешеченное единственное окно вливались зимние сумерки, и в их голубовато-сером свете удлинённое лицо «медвежатника», украшенное эспаньолкой, показалось ему физиономией Мефистофеля. Не хватает только, чтобы он начал меня соблазнять вечной молодостью, подумал Александр Иванович. А молодость, даже недолгая, не помешала бы. Или, лучше, просто жизнь. Ну, на худой конец, поесть любимых пирожков с картошкой тоже неплохо. За них можно и душу продать. Ах, как жаль, что Мефистофель – красивая выдумка!

Он долго думал о Фаусте, о том, смог бы он, Матюшенский, продать душу, и пришёл к горестному выводу: смог бы! Да уже продал! Не за молодость, за популярность продал. За тех же «Амурских волков». Что, не понимал, кто проплатил их постановку в театре? Отлично понимал. Насмешник Чудаков не воспользовался своей известностью, предпочёл уйти, чтобы не продаваться новой власти, а серьёзный Матюшенский из-за одной статейки вынужден был кланяться и красным, и белым. И вот докланялся! Высоко хотел взлететь и упал – ниже некуда!

Через день в камеру вошёл надзиратель, толстый усатый, с кошёлкой в руках.

– Матюшенский! – выкрикнул он и вручил Александру Ивановичу кошёлку, в которой оказались те самые пирожки с картошкой и бутылка молока.

– Откуда?! – удивился тот.

– Жена твоя передала. – Надзиратель ухмыльнулся, глаза замаслились. – Оченно уважительная женщина! Пирожки сама пекла, они ишшо тёплые, я попробовал. Вкуснятина-а-а!

Матюшенский испытал восторг, чего давненько не испытывал.

Жена приехала! И конечно же с Ирочкой! Ах, Нина, Нина, верная подруга! Наверняка побежит за него хлопотать. Толку, разумеется, не будет, но до чего приятно! Где же она устроилась, если даже пирогов напекла? Ах, да, у неё тут какая-то родня!

К Матюшенскому подтянулся Граф с физиономией Мефистофеля:

– Чем это, сударь, вас потчуют?

Александр Иванович выложил горку пирожков на стол:

– Угощайтесь.

Себе взял парочку и молоко, остальное расхватали соседи по камере. Потребовали у надзирателя кипятку, заварили густой чай «чифир». Граф попросил у Матюшенского молока – заправить «чифир». Пил и смаковал:

– Прямо файф о-клок[41], джентльмены. Файф о-клок!

«Джентльмены» не знали, что такое Five o'clock tea, но дружно кивали, подтверждая. Александр Иванович удивлялся, откуда у «медвежатника» манеры английского денди, но ему стало весело от этого представления, и он заснул с лёгким сердцем.

Ему приснилось, что Графа освобождают. Тот, прощаясь, пожал всем руку, а Матюшенскому вдобавок сказал вполголоса:

– Я – настоящий граф, потомок Николая Петровича Шереметева, того, кто женился на крепостной актрисе Параше Жемчуговой. Не верьте обличью, сударь, смотрите глубже.

Он исчез, а Матюшенский вроде бы проснулся и продолжал думать. И думал он как-то по-особому, всемирно – о связи времён, человеческих судеб, исторических событий, о том, какие силы, борясь между собой и в то же время сосуществуя, те же инь и ян, создают грандиозное существо, именуемое «человечество». Может быть, единственное в своём роде существо, которое нужно беречь, не щадя своей жизни, потому что ничья, даже самая великая жизнь есть всего лишь мельчайшая клетка человечества, её смерть может быть болезненна, но не критична, человечество продолжит жить, а вот его смерть несёт в себе гибель тех самых созидательных сил, инь и ян.

Ещё думал о том, что такое человеческое рукопожатие. Граф пожал мне руку и вместе с тем передал свои чувства, а чувство – это энергия, сила самого Графа и его предков, его родных и друзей; во мне тоже таится подобная сила, и я часть её передал Графу, то есть мы как бы обменялись силой, тем самым создав связь между нами. Все прежние и будущие рукопожатия людей рождают такие связи, и в результате формируется прочнейшая энергетическая сеть, вернее, она уже сформировалась на протяжении веков и тысячелетий, начиная с первых человеческих племён. Эта сеть и создала из отдельных особей тот самый грандиозный организм. И любая человеческая особь нужна и, по сути, не случайна именно потому, что всё взаимосвязано.

Матюшенскому показалось, что он на пороге великого открытия, и его пронизало жаром, который правда тут же сменился волной холода от простой и обидной в своей простоте мысли: а Чудаков ни разу не пожал мне руку – это что, в сети прореха? И это грубое слово «прореха» больно царапнуло душу.

Утром он хотел поделиться с Графом своим открытием, но того в камере не оказалось.

– Его ночью увели, – пояснил мужичок с внешностью мелкого торговца. – Выяснилось, что он помогал Пережогину ограбить банк, а за это… – Мужичок чиркнул большим пальцем по горлу.

Матюшенского пронизала холодная судорога: вот и оборвалась одна цепочка связей, за ней оборвётся и другая, его собственная…

Однако следующий день преподнёс потрясающий сюрприз: Высшая кассационная коллегия отменила приговор Благовещенского военно-полевого суда «за недоказанностью». Решение огласил председатель ВКК:

– Именем Дальневосточной республики коллегия объявляет Матюшенскому Александру Ивановичу выговор за недостаточную общественную активность и освобождает его от уголовного преследования немедленно. – Удар молотка словно поставил точку на всей прошлой жизни. Даже не точку, а восклицательный знак! – Вопросы есть?

Александр Иванович не был готов к такому исходу дела, но раз уж всё так получилось, решился:

– Есть. Прошу разрешения выехать с семьёй за границу для лечения.

Председатель посоветовался с членами коллегии и объявил:

– В выезде вам отказано. Лечиться можно в ДВР, в крайнем случае по медицинским показаниям получите разрешение на выезд в РСФСР.

Выйдя из зала заседаний коллегии, Матюшенский попал в объятия жены и дочки Иришки. Узнав об отказе в выезде, Нина Васильевна твёрдо сказала:

– Ты должен уйти нелегально, иначе тебя здесь рано или поздно убьют.

– А если убьют на границе? – возразил он.

– Тут полно контрабандистов, должны быть надёжные пути. Я осторожно разведаю на рынке. Тебе там появляться опасно.

– Нужны немалые деньги.

– У нас есть иены, обменяю при необходимости на дэвээровские рубли. Но, думаю, обмен не понадобится: контрабандистам иены нужней. В крайнем случае, пригодятся мои украшения.

– Ну какие у тебя украшения! Цепочка да колечко!

– Они золотые, а золото всегда в цене.

На читинском рынке слухов и сведений было куда больше, чем на благовещенском, и Нина Васильевна вскоре узнала, что есть протоптанные тропы на китайскую сторону: не так далеко за Аргунью находится район Трёхречье, где привечают беглецов из России. Правда недавно там было тревожно: специальный отряд красных прошёлся по району в поисках Семёнова; атамана не нашли и в отместку сожгли несколько посёлков. Но сейчас всё вроде бы успокоилось, хотя переход стал стоить гораздо дороже. Тем не менее вышли и на нужного человека.

При расставании Иришка плакала, сам Александр Иванович еле сдерживался, а Нина Васильевна была и нежной, и суровой одновременно.

– Не переживай за нас, дорогой, – говорила она, обнимая. – Устраивайся, налаживай каналы связи, ты же революционер, с этими делами знаком. Раз уж так нам повезло, грех не воспользоваться. Пиши, как ты умеешь, и главное – будь честен в каждом слове.

Он хотел ей сказать, что не повезло, а помогли какие-то высшие силы, – не случайно же он лишь подумал о Мефистофеле, о пирожках, как их принесли, а там и решение коллегии, как с неба упало, – однако ничего говорить не стал. Нина в высшие силы не верила, так ведь и он до последнего времени не верил, а вот поди ж ты, случилось. Хотел поделиться мыслями о связях, но передумал: стоит ли говорить о высших материях, когда надо просто радоваться жизни?

Проводник, молчаливый китаец, перевёз его на одноконных санках через Аргунь по мартовскому льду, и вскоре они оказались на казачьей заимке.

Хозяин, чернобородый мужик с лицом гурана, встретил их дружелюбно:

– Вовремя ты, Сяосун, пожаловал. Чай давно тебя дожидается. И новостей накопилось!

Так Матюшенский узнал имя китайца, которое, впрочем, не столь уж его интересовало, и понял, что тот занимается контрабандой чая. Которого, кстати, на российской стороне очень не хватало.

Когда Александр Иванович решил рассчитаться за переход, Сяосун отклонил протянутые деньги и сказал на чистом русском языке:

– Плату не возьму, если вы окажете мне небольшую услугу.

– Какую? – насторожился Матюшенский.

– Как я понимаю, отсюда вы направитесь в Харбин…

– Да, собираюсь.

– Отправьте, пожалуйста, из Харбина два письма, которые я вам передам.

– Но это же мелочь, которая ничего не стоит.

– Как сказать! А деньги вам ещё пригодятся, – и, передавая письма, пожал на прощание руку.

Сяосун, разумеется, был прав: деньги новоявленному эмигранту очень даже пригодились. Уже на следующий день, когда сын хозяина, румяный весёлый паренёк, повёз его к Угунору, ближайшей станции КВЖД. По дороге, покачиваясь на снежных ухабах, думал о рукопожатии с абсолютно чужим ему человеком: вот и с ним образовалась связь, которая укладывается в сеть, а сколько их создаётся между поколениями, казалось бы, далёких друг от друга людей, и получается, что все мы связаны и в чём-то зависимы друг от друга.

Александр Иванович добрался до Харбина, работал там в эмигрантских газетах, а через пять лет смог выписать Нину Васильевну и Ирину. В Россию не вернулся.

33

В начале июня Цзинь неожиданно приехала в Пекин, привезла двенадцатилетнюю Госян и восьмилетнего Цюшэ. У Сяопина ещё шли экзамены, у Мэйлань – тоже, – в общем, на маму, сестру и брата у него времени не было. Вечером студенты убежали на какое-то собрание, Фэнсянь и Цзинь уложили детей спать, а сами сели попить чаю и поболтать.

– Мы с тобой – соломенные вдовы, – грустно улыбнулась Фэнсянь. – Мужья разбежались, а мы – с детьми, время коротаем.

– Не мы время коротаем, а оно – нас, – вздохнула Цзинь. – Мне уже тридцать восемь!

– По тебе – не скажешь, я даже завидую.

– Чему завидовать? Сяопину двадцать лет! Для себя и не жила. Муж где-то на юге воюет, пишет мало.

– Твой хотя бы в Китае, а мой Сяосун прислал недавно письмо. Думаешь, откуда? Из Читы! Это где-то у озера Байкал – край света!

– Я от него тоже весточку получила. Пишет, что служит у большевиков, учится управлять государством. Будет у нас президентом, – засмеялась Цзинь.

– Да уж был бы получше Чжан Цзолиня, – поддержала Фэнсянь. – Умный у тебя брат и человек хороший.

– Так ведь и муж у тебя такой же, – заявила Цзинь столь уверенно, что Фэнсянь удивлённо на неё уставилась.

Цзинь прыснула смехом: шутка удалась. Фэнсянь поняла и тоже рассмеялась:

– Какая же я глупая!

– Ты – замечательная! – серьёзно сказала Цзинь. – Сяосуну повезло с такой женой.

В детской кто-то захныкал. Фэнсянь метнулась туда. Цзинь последовала за ней, но остановилась в дверях, увидев, как Фэнсянь выхватила из кроватки и приложила к груди полугодовалую Юйинь. Девочка сладко зачмокала и через минуту снова спала. Женщины вернулись за стол.

– Твои родители по-прежнему в Шанхае? – спросила Цзинь.

– Да. У отца хороший бизнес. – Фэнсянь пригубила чаю. – Совсем холодный. Надо заварить свежего. – Она прошла на кухню, зажгла огонь в керосиновой горелке под чайником. Вернулась и села, сложив руки на скатерти. Глаза были грустные. – Отец совсем старый, ему скоро шестьдесят. И мы у него на иждивении. А Сяосун не любит быть должником.

– Сяопин ещё у вас на шее, – вздохнула Цзинь.

– Скажешь тоже! Сяопин где-то подрабатывает, каждый месяц деньги приносит. Славный мальчик!

– А как они с Мэй? Ладят?

Фэнсянь засмеялась:

– Ладят, ладят. Вечером приходится их разгонять по комнатам.

– Разгонять? – удивилась Цзинь. – А надо ли? Им уже по двадцать лет. Лучшее время для любви! У меня в этом возрасте Сяопину уже было два годика.

– Ну, я тоже Шаогуна в восемнадцать родила.

– Вот видишь! А сестру гоняешь.

Фэнсянь улыбнулась:

– Мне кажется, не больно-то она меня боится и слушается.

– Если бы ты их не гоняла, они бы дома были, и Сяопин за Госян и Цюшэ приглядел. Я же их за этим привезла.

Фэнсянь удивлённо взглянула на саоци[42]:

– Ты, дорогая, куда-то навострилась? Не на поиски ли счастья?

– Может быть, на поиски, но не для себя. Мне надо недели на две в Шанхай. Готовится великое дело. В Харбин приезжал посланник от Ли Дачжао, Мао Цзэдун, чтобы выбрать делегата от нашего кружка марксистов.

– Делегата?!

– Да. Готовится съезд марксистов, пришла пора создать свою коммунистическую партию.

– Как в России?

– Ну, для такой нас ещё слишком мало. Пока мало. Со временем вырастем. Партия должна быть пролетарская, а наш пролетариат слаб, да и больше Сунь Ятсена поддерживает.

– А кто это? – простодушно спросила Фэнсянь.

– Ты не знаешь доктора Сунь Ятсена? – изумилась Цзинь. – Это самый знаменитый китайский революционер. После Синьхайской революции он был первым временным президентом Китайской республики, за которую боролся много лет, а сейчас возглавляет Южное правительство в Гуандуне. Мой Чаншунь воюет за него с бэйянцами.

– А мой Сяосун был бэйянским офицером, служил в охране Чжан Цзолиня, – сообщила Фэнсянь. – Мог бы стать генералом.

– Как ни поднимайся вверх, а выше неба не будешь[43], – отмахнулась Цзинь. – Кем он только ни был! Всё мечтает вернуть величие Китая. Теперь вот к большевикам подался.

– Ты, значит, выбрана делегатом съезда? – Фэнсянь явно не захотела обсуждать мужа.

– Нет, я не делегат, а гость. Делегатом, будто бы от нас, избран Ли Дачжан. Он когда-то был в нашем кружке и попросил, чтобы мы его избрали. Я не хотела, но Мао уговорил.

– Ты хотела, чтобы избрали тебя?

– Честно говоря, – да. Я же лучше знаю проблемы марксистов в провинции, чем столичный житель Ли Дачжао.

– А есть проблемы?

– Ещё какие! Марксистов арестовывают, бросают в тюрьмы, а то и убивают. Чжан Цзолинь, можно сказать, объявил на нас охоту.

– Почему же ты на свободе?

– Ты не поверишь – за меня заступился Сяосун.

Фэнсянь изумлённо уставилась на Цзинь – та невозмутимо отпила чаю и пояснила:

– У него с Чжаном давнишние дела. Ещё с времени ихэтуаней.

– Так он же тогда был мальчишкой! – воскликнула Фэнсянь.

Лицо Цзинь съёжилось, посерело: она словно постарела на много лет, причём так быстро, что напугала хозяйку.

– Сяосун перестал быть мальчиком после благовещенской бойни, – медленно, будто преодолевая сопротивление, сказала она.

Фэнсянь ничего про «бойню» не знала. Рассказ Цзинь ужаснул её.

– И он, после всего этого, пошёл учиться у русских?! – пальцы Фэнсянь судорожно смяли вышитую салфетку, в глазах плеснулось страдание. – Чему же он там научится?!

– Наверное, добру. – Лицо гостьи снова разгладилось, порозовело, Цзинь приняла свой обычный вид – красивой молодой женщины.

– Добру?! Ты решила меня окончательно добить?

– Да, добру. Русские бывают вспыльчивы, жестоки, но, как правило, не помнят зла. Они милосердны. Ты думаешь, ихэтуани были благодушны по отношению к русским? Ничего подобного! Кто попадал им в руки, мог мечтать лишь об одном – как бы поскорее умереть. Потому что пытки, самые ужасные, придуманы именно китайцами. Русские не пытали – они просто убивали. В отместку за зверства китайцев, из чувства справедливости.

– Ничего себе справедливость!

– А ты думаешь, справедливость – поглаживание по головке? Давай больше не будем так поступать? Нет, дорогая, справедливость часто требует искупления кровью!

Цзинь сама не заметила, как речь её становилась всё пламенней. Остановил эту нарастающую резкость случайно пойманный удивлённо-испуганный взгляд Фэнсянь. Сердце Цзинь дало сбой, и пламя мгновенно потухло. «Что это я выступаю? – подумала она. – Не на съезде, поди».

– Извини! – Цзинь погладила Фэнсянь по руке. – Это нервы. Значит, ты считаешь, что у Сяопина не будет времени заниматься детьми?

– Две недели, конечно, нет. Я бы с радостью сама позанималась, но ты же видишь: у меня их трое – мал-мала-меньше…

Фэнсянь не сказала, но Цзинь прекрасно поняла, что ещё двое беспокойных ребятишек – многовато даже для этой вроде бы просторной квартиры, и по-хорошему надо искать съёмную квартиру. Или – везти детей в Шанхай, что тоже нереально. Как же тяжело без мужа! «Хорошо устроился – детей наделал и воюет себе на здоровье! Ну, чего ты раскудахталась? – одёрнула себя Цзинь. – Мао ведь говорил, что полноценного делегата из меня всё равно не получится – именно из-за детей. Гостья на съезде может быть, а может и не быть – съезд без неё состоится, а голос делегата – вещь ответственная, можно сказать, историческая. Конечно, Мао хорошо говорить: сам-то он делегат, а тут мечта рушится – участвовать в создании коммунистической партии! Которая обязательно станет руководящей и направляющей силой в новом Китае… Правда, хитрый Мао подсластил горькую пилюлю: сказал, что партия конечно же будет налаживать связи с коммунистами Советской России, и в этой работе найдётся место товарищу Дэ Цзинь; может, даже в делегации к вождю Ленину!»

Пауза затянулась.

– Не обижайся, Цзинь, – виновато сказала Фэнсянь. – Всё так сложно…

– Нет-нет-нет, – заторопилась Цзинь. – Я и не думала обижаться. Я же понимаю. Вернёмся обратно в Харбин. Партию и без меня создадут.

34

– Эй, мать, чернышата, встречайте героев! – голос Павла, ворвавшись в прихожую вместе с клубами морозного пара, своим рычащим «ррр» напомнил амурского тигра.

Какое-то мгновение висела тишина, потом сверху, из «теремка», донёсся радостный визг девочек и вопли мальчишек. По ступенькам винтовой лестнички застучал быстрый шлепоток тапок-выворотяшек, и на не успевших раздеться Павла и Ваню насели братья и сёстры Черныхи и Саяпины. Восторженные клики и вскрики, объятия снизу доверху, поцелуи до отказа заполнили прихожую.

– Дайте же нам раздеться! – завопил Ваня, даже не пытаясь стряхнуть с себя Никиту и Лизу.

Отчаянный вскрик заставил нападавших остановиться, а Маша вдруг заплакала.

– Ну чё ты, чё ты, доченька? – наклонился к ней Павел, целуя золотистую макушку.

– Это она от радости, – заявила Лиза. – Мы щас все заплачем, потому как сто лет вас ждём.

– Вот и дождались! – Ваня снял шлем-будёновку и шинель, оставшись в тёмно-зелёном мундире, на левом рукаве которого был нашит большой двухцветный ромб: нижняя часть синяя, а на красной верхней сияло золотое солнце и буквы «НРА».

Братья глядели на него во все глаза, а Лиза сказала восхищённо:

– Какой ты, Ванечка, красивый! – и упорхнула на кухню.

Отец тоже разделся, сняв полушубок-борчатку и меховую шапку, и удивил ребят чёрной кожанкой. Федя и Никита уважительно потрогали гладкую кожу, переставшая плакать Маша тоже провела пальчиком и заявила:

– Мягонькая!

– Это ты у нас мягонькая, – засмеялся Павел, подхватил её на руки и пошёл на кухню. – Ребятки, где наша маманя?

– И не найдётся ли чего-нибудь перекусить? – идя следом, добавил Ваня.

– Маманя… это… – замялся Федя, но Никита его опередил.

– Мама учится, – выпалил он. – Днём учится, а вечером убирает, а мы все идём ей помогать.

– Та-ак, – Павел уселся за стол и оставил Машу на коленях. – Давайте по порядку. Где учится наша мама? Федя, ты тут старший – ты и отвечай.

– В учительской семинарии, – ответил Федя. – Она хочет получить аттестат учительницы. Теперь без аттестата нельзя.

– Понял. А где и почему она убирает, да ещё с вашей помощью?

– В учительской семинарии. Жить-то на что-то надо, вот и убирает. А мы помогаем, чтобы не так уставала.

Павел помрачнел. Ему стало совестно, что он, мужик, глава большого семейства, вынужден мотаться то в одном краю, то в другом, а это его большое семейство сидит без денег, можно сказать, всё на тех же картохе да капусте. Которые, кстати, Лиза уже выставила на стол, и Ваня принялся за еду.

– Давай, тятя, ешь, – сказал он. – Неча бровя хмурить. Я тож виноват: надо бы деньгу зарабатывать, а я на войну побёг. Герой-комсомолец!

Павел спустил Машу с колен и взялся за ложку.

– А Федя тоже записался в комсомол, – сообщил Никита. – И я скоро запишусь. Вот четырнадцать сполнится, и запишусь. А ты, Вань, чё делать будешь?

– Я боец Народно-революционной армии. Сейчас в отпуске по ранению.

– Ты был ранен, братик?! – испугалась Лиза, а Маша заплакала.

– Ты чё, Машунь? – обеспокоился Ваня. – Не плачь, я ведь живой. Ты это от радости, что я живой?

Маша кивнула и вытерла слёзы, потом ловко забралась к нему на колени, обняла и что-то прошептала на ухо. Ваня заулыбался и поцеловал её в розовую щёчку:

– Я тебя тоже, Машунь.

– Тять, а почему ты в кожаной куртке? – спросил Федя.

– Это, сынок, форма такая. Я служу в Государственной политической охране. Нам так положено. Мы ловим бандитов, белогвардейцев, дезертиров…

– Это здòрово! – воскликнул Никита. – Я тоже хочу там служить.

– Подрастёшь – может, и послужишь. Ты, Федя, верно, школу кончаешь? – Федя кивнул. – А дальше куда?

– Он художником будет, – сказала Лиза. – В училище будет поступать.

– Худо-о-жником… Рисуешь, значит? Нас с Ваней можешь нарисовать?

– Могу. Вы к нам надолго?

– Ваня через неделю на фронт, а я теперь буду тут, в Благовещенске, в отделении Госполитохраны розыском заниматься.

– Ой, как хорошо! – воскликнула Лиза. – Мама сможет только учиться и не заниматься уборкой.

– А вы почему не в школе? Прогуливаете? – грозно спросил отец.

– А вот и нет! Сегодня будет парад. Нам сказали всем быть на Мухинской площади. В одиннадцать часов.

– В такой мороз, вам, малышне?!

– Всем, – твёрдо сказала Лиза.

– И на какой площади? Чёй-то я такой не припомню.

– Бывшая Соборная, – пояснил Никита. – Названа в честь большевика товарища Мухина.

Знал бы ты, Никитка, сын прославленного генерала, подумал Павел, что товарищ Мухин расстрелян товарищами твоего отца, или такими же, как твой отец, – как бы ты, интересно, поступил? Пошёл бы служить в политохрану? Или, наоборот, стал врагом народной власти? А то, ещё хуже, тайным агентом?

Было, несколько лет назад, Еленка вдруг забеспокоилась: надо бы сказать Никитке, чей он сын.

– Зачем? – спросил Павел.

– Ну, чтобы знал, кто его отец, гордился бы им.

– Никита – мой сын, наш с тобою, – жёстко сказал Павел. – И надо жить так, чтобы он гордился нами. Как я горжусь своим отцом, как вы с Иваном гордитесь отцом и дедом.

Да, чё греха таить, не всегда у меня получается жить так, чтобы дети гордились. На поводу иду: то за Митей Ваграновым – где он? что с ним? – то за Сяосуном. Однако, ежели б не Сяосун, кто б я щас был? Но он-то, он, сукин сын, до чего ж легко меняет обличье: был вражина окаянный – стал друг сердешный. И ведь не бросает меня, за собою тянет.

– Ладно! – тряхнул чёрным, с сединой, чубом Павел. – На парад и нам с Ваней надобно. Так что собирайтесь, всей дивизией вперёд! И одевайтесь потеплей. А ты, Ваня, под шинелку надень козлинку[44] – не студи раны.

– Да она у меня на ватной подкладке. Ехал же нормально.

– Не спорь с отцом.

Это был первый советский военный парад в Благовещенске. На востоке ещё шли военные действия, праздновать особо нечего, но, тем не менее, причина для парада была существенная: за боевые героические подвиги в борьбе с врагами революции на Восточно-Забайкальском фронте, проще говоря, за заслуги в ликвидации банд атамана Семёнова, 1-й стрелковой бригаде 4-й Благовещенской стрелковой дивизии вручалось боевое знамя. На церемонию должен был прибыть командующий 2-й Амурской армией Степан Серышев. На площади возле храма соорудили деревянную трибуну, украшенную красными полотнищами с надписями меловой краской: «Да здравствует мировая революция!», «Долой интервентов!», «Слава Народно-революционной армии!». Развевались флаги – красные с серпом и молотом и красные с синим квадратом, в котором пламенели буквы «ДВР», – государственные флаги Дальневосточной республики. Играла духовая музыка.

На площади выстроились части Благовещенского гарнизона, а вокруг разместились тесными группами ученики школ и училищ со своими преподавателями, рабочие и служащие фабрик и заводов и просто зеваки. Мальчишки и Лиза ушли к школьной группе, а Ваня и Павел с Машей на руках были среди зевак.

Ровно в 11 часов на трибуну поднялись руководители области и города, три военачальника – видимо, Серышев и местные – начдив и комбриг; группа военных со свёрнутым знаменем встала перед трибуной лицом к выстроенному гарнизону.

Музыка смолкла. С трибуны зазвучали речи. Говорили коротко и по делу – видимо, влиял мороз. Потом вручили знамя комбригу и наконец под музыку начался парад. Народоармейцы, хоть и шагали вразнобой, однако общий строй не нарушали, и получилось красиво. Народ был доволен.

Черныхи и Федя пошли домой, Маша по-прежнему сидела на руках Павла, крепко обняв его за шею. Он бережно нёс племяшку, испытывая необъяснимо-радостное чувство нежности к ребёнку. Своих-то в таком возрасте почти не довелось приласкивать, вот сердце и истосковалось.

– Батя, я хочу после победы пойти в военное училище, – сказал Ваня, солидно вышагивая рядом с Павлом.

Он впервые назвал отца батей, а не тятей, и тем самым как бы перешёл из детского возраста в мужской. По крайней мере, Павел так это воспринял и серьёзно отнёсся к словам Ивана.

– Хорошее дело, сын. Родину защищать надо умеючи. Мне бы тоже не мешало подучиться, как бороться со скрытыми врагами. Вот не знаю только, есть ли у нас такие школы или училища.

– Если нет, так будут, – сказал Никита. – Вон у нас сколько школ и училищ пооткрывали! Даже музыкальную! И Лиза наша хочет музыке учиться.

– Да у нас прямо образцовая семья, – засмеялся Павел. – И военный есть, и контрразведчик, и художник, и музыкантка…

– И мама учительница, – поддержала Лиза.

– Да, и мама учительница, – вздохнул Павел. – Мы приехали, а она и не знает. На параде думал её увидеть – не увидел.

– По-моему, семинарии на параде не было, – заметил Ваня.

– Ну, там столько народу собралось – могли и проглядеть, – откликнулся отец.

– А может, руководство семинарии не пустило, – Ваня бросил на отца испытующий взгляд, но тот не обратил внимания. Ваня нахмурился: – Да, всем нам учиться надо, – сказал он, выделив слово «нам».

А Павел ворковал с Машей:

– А ты, дочка, на кого учиться хочешь?

Маша застеснялась, только крепче обняла его за шею.

– Она лечить хочет, – сказала Лиза. – Когда Никита горлом болел, Маша за ним ухаживала. Никита говорит, что она его вылечила.

– Это правда, – подтвердил Никита. – Я сильно кашлял, а когда Маша подходила, кашель переставал.

– Маша – защитница наша, – добавил Федя.

И всем стало весело.

А дома их ждала Елена. Мама-маманя. Она уже приготовила обед, простой, пусть не как в былые времена, но, тем не менее, праздничный. Сварила на мясном бульоне (припрятан был копчёный огузок косули) густой борщ, нажарила картошки с грибами, а к жареву – капуста квашеная с гречишным маслом, а на сладкое – большая кастрюля компота из сушёных яблок.

Елена не кричала восторженно, не плакала умилённо при виде сына-народоармейца, не ругала мужа-бродягу – она подошла сначала к Ване, обняла-поцеловала, потом – к Павлу, припала к его широкой груди и просто сказала с приглашающим жестом:

– Давайте за стол, а то мы вас заждались. К вечеру истопим баньку, повечеряем, поговорим, а пока отведайте, что Бог послал.

Ночью, когда всё в доме затихло, а Павел и Елена обнимались на кровати, где прежде спала бабушка Таня, Елена нащупала шрам на спине мужа, немного ниже плеча.

– Чё это, Паша? – шёпотом спросила она, поглаживая рубец.

– Это, Еленка, смерть приходила, да Ваня её до меня не допустил.

– Как приходила, как не допустил?! – вскрикнула она в голос и сама зажала рот. Лишь спустя пару секунд заговорила снова, опять шёпотом: – Давай рассказывай!

– А чё рассказывать? Подхожу я к костру, у которого Ваня с товарищами сидел, – только мы друг друга увидали, как белые давай снарядами кидаться, и самый первый к нам прилетел. Рванул – дым, грохот, осколки, а Ваня меня собой прикрыл, ему всё и досталось, меня всего один осколок зацепил.

Елена слушала сидя, прижав ладони к губам и качая головой. Когда Павел закончил, она растёрла руками лицо, словно оно было подмороженное, и сказала:

– Паш, а Ваня-то наш – герой!

35

Цзинь была в восторге и панике одновременно, наверное, это состояние можно было назвать паническим восторгом. Мао Цзэдун выполнил своё обещание: она получила известие о том, что включена от коммунистов в состав делегации на Первый съезд народов Дальнего Востока, который откроется в Москве 21 января 1922 года. Было от чего прийти в восторг. Однако во весь рост вставал панический вопрос: как быть с детьми?! Из-за них она не смогла поехать на учредительный съезд компартии Китая, а теперь под угрозой поездка в Москву. На Сяопина надежды нет: у него в это время сдача зачётов и экзаменов. Остаётся одна надежда – на Семёна Ивановича и Машу Ваграновых. Они оба уже на пенсии, Лиза учится в гимназии – Госян и Цюшэ им не помешают, наоборот, и Семён Иванович, и Маша очень любят с ними возиться, когда случается прийти в гости. Ваграновы и в тот, прошлый, раз, конечно, помогли бы, но болели какой-то европейской заразой, кажется, «испанкой» и просили держаться от них подальше. Если и сейчас, не дай Бог, болеют, то – всё, полный облом! Но надо зайти к ним, убедиться, что они в порядке, и тогда уж обратиться с просьбой.

Но сегодня к Ваграновым идти не хотелось. Они славные люди, усадят за стол – кормить-поить и, конечно, расспрашивать о семье, о Чаншуне, от которого уже три месяца нет писем, и неизвестно, жив ли он. Она удивилась, что так легко подумала о возможной смерти мужа. Как о чужом. Неужели так охладела после его измены? Так ведь и он не пылает от любви. Пробыл дома всего-ничего и опять умчался на юг – воевать за своего Сунь Ятсена.

Цзинь шла по вечерней улице – бесцельно и бездумно. Просто захотелось прогуляться, благо, домой не надо спешить: детьми сейчас занимается приходящая домработница из русских эмигранток. Помимо того, что она ежедневно готовит еду и еженедельно убирает квартиру, ещё учит детей русскому языку. Хорошая женщина – усердная, добрая, улыбчивая и плату берёт небольшую. Жалованья Цзинь, что она получает в Управлении КВЖД теперь уже при китайской администрации, на жизнь хватает. Даже Сяопину немного помогает, хотя мальчик где-то работает и за учёбу платит сам.

Китайская улица сияла огнями реклам и объявлений.

«Лучшая парфюмерия. Пудра, духи „Дивиния“. „Христиан Хольстейн и КО“. Будильники, карманные часы, стенные часы Германской фирмы „Юнсана“. Продажа только оптом». «Рекомендуем превосходные папиросы № 104. 20 шт. 15 сен. Акционерного О-ва А. Лопато С-вей». «Торговый Дом „И. Я. Чурин и КО“. Отделы готового платья к летнему сезону предлагают дамские и мужские пыльники и непромокаемые пальто разных цветов и фасонов»…

Взгляд Цзинь скользил по цветным буквам и гладким поверхностям и вдруг за что-то зацепился. Она сразу даже не поняла – за что. Объявление «Охранная компания „Толкачёв и Саяпин“ предлагает надёжную защиту банков, торговых и иных предприятий, частных домов и персон. Адрес… телефон…».

Саяпин! Неужели Иван, Ваня, Ванечка?!! Цзинь лихорадочно достала из сумочки записную книжку и карандаш, записала адрес и телефон и… остановилась. Подумала: а зачем? Что ты с этим будешь делать? У тебя муж, дети, у него тоже, прошло больше двадцати лет, столько всего случилось! Ну, найдёшь ты его и что скажешь? Здравствуй, Ваня, я пришла? Он тебя, конечно, вспомнит, может быть, даже обнимет, поцелует, а что потом? Захочет ли быть вместе? А если захочет, будете ли вы счастливы? Две разрушенные семьи, дети без отцов – ради чего?! Любовь? Ну, любишь ты его до сих пор, но любишь-то Ваню того, двадцатилетней давности, которому ты с радостью отдала всю себя. А теперь увидишь сорокалетнего чужого мужчину и что, снова полюбишь? А может, это и вправду чужой? Саяпиных-то, верно, не одна семья. В том же Благовещенске был то ли купец, то ли промышленник Саяпин, совсем не родня Ивану.

Цзинь не заметила, как пришла к своему дому. Остановилась напротив, на другой стороне улицы, чтобы полюбоваться своим жилищем, которое оставил ей Василий Вагранов. Красивый дом, в чуринском духе, с античной лепниной по фасаду, портиком над входом, прикрытым четырьмя колоннами, просторным вестибюлем, где обычно восседает пожилой консьерж. Замечательно, что Василий выкупил свою квартиру, и платить надо лишь за электричество, воду и отопление, что Цзинь вполне по силам. И вообще – жизнь прекрасна! Как там у Кун-цзы? «Хоть жизнь и не повязана бантиком, это все равно подарок». Прекрасно сказано, на все времена!

Любуясь домом и чувствуя, как улучшается настроение, Цзинь увидела сквозь стекло большого окна слева от входа, как по внутренней лестнице в вестибюль спустился крупный мужчина в чёрном пальто с бобриковым шалевым воротником и бобриковой шапке «пирожком»; правый глаз его был прикрыт чёрной повязкой, портрет дополняла окаймлявшая лицо небольшая тёмная борода. Неважно, какое у тебя лицо, – важно, что оно выражает, усмехнулась про себя Цзинь. И вдруг замерла: ей показалась знакомой чуть подпрыгивающая походка мужчины. Похожая была у Ивана. Ну, вот, довспоминалась, рассердилась она на себя, прошлое стало чудиться. А вообще, где сейчас он? За кого воюет? Наверное, за большевиков – он всегда был за справедливость. Кто против – они все здесь, в Китае.

Пока думала, мужчина вышел из дома, осмотрелся по сторонам, глянул в небеса, откуда сыпался кисейный снежок, и пошёл по улице в сторону центра.

Цзинь вошла в вестибюль – консьерж, седой мужичок в зелёной куртке с жёлтым галуном (цвета амурских казаков), читал газету, спустив очки на кончик носа.

– Петрович, – обратилась к нему Цзинь, – кто этот господин, который только что вышел из дома?

Консьерж глянул на неё поверх очков, отложил газету и встал.

– Добрый вечер, госпожа Дэ. Господин, о коем вы изволили сказать, по имени мне не знаком, однако по обличью известен. Он раз или два в месяц посещает господина Толкачёва, хозяина квартиры на втором этаже, как раз под вашей. Попервоначалу бывал в офицерском снаряжении, потом перешёл на цивильное.

– Благодарю, Петрович. Хорошей вам ночи. – Цзинь пошла к лестнице и услышала вслед:

– И вам не хворать, и вашим деткам здравствовать.

Толкачёв… Не тот ли, что на объявлении? Тогда этот господин в бобрике, возможно, Саяпин? Хотя, конечно, это совсем не обязательно. Можно спросить у этого хлыща Толкачёва, который тоже ходит не в офицерском мундире, а в цивильном. Спросить можно, но не хочется: очень уж он неприятен, ещё и ухаживать когда-то пытался.

Цзинь остановилась на площадке второго этажа, раздумывая, стоит ли всё-таки спрашивать, но сверху раздались голоса Госян и Цюшэ: «Мама! Мамочка пришла!» Оказывается, они увидели её в окно и выбежали на площадку, чтобы встретить. Домработница не могла их вернуть в квартиру. Цзинь обнимала детей и радовалась, что не стала заходить к Толкачёву: кто знает, в каком он состоянии и во что мог вылиться этот неожиданный визит.

36

Москва, по сравнению с Харбином, выглядела блёкло. Неубранный грязный снег на улицах, хмурые лица куда-то спешащих прохожих, слишком много красного цвета – флаги, плакаты и транспаранты с лозунгами, на их фоне здания представали более серыми, чем были на самом деле. Казалось бы, можно скиснуть от уныния, но у Цзинь настроение было прекрасное. Первый съезд коммунистических и революционных организаций Дальнего Востока открылся 21 января в Колонном зале Дома Союзов зажигательной речью председателя Коминтерна Зиновьева. Цзинь не всё поняла, ей трудно было переводить для китайской делегации, которая была едва ли не самой большой, но сидящие вокруг неё тесной группой коммунисты Чжан Готао, Лю Шаоци, Пэн Шоучжи и Цю Цюбай слушали внимательно и потом благодарили за хороший перевод. Как оказалось, перевод Цзинь слушал и представитель Сунь Ятсена Чжан Цюбай. Он ещё в поезде, по пути в Москву, подошёл к ней, представился и спросил:

– Скажите, госпожа Дэ, это не ваш родственник командует полком в Революционной армии Гоминьдана?

– Если его имя Чаншунь, то это мой муж, – ответила она.

– О-о, Дэ Чаншунь – замечательный командир! Его высоко ценит генерал Чан Кайши. Дэ участвует в разработке плана объединительного похода нашей армии. Простите, если мой вопрос покажется нескромным: а почему вы не член Гоминьдана?

– Наверно, потому, что я за диктатуру пролетариата, а Чаншунь – за демократию, – засмеялась Цзинь. – Но гражданской войны у нас нет. Мы – за единый Китай.

– Да-да, это правильно. Нам надо быть вместе.

Тогда разговор на этом оборвался, и Чжан Цюбай больше не подходил с вопросами. А на съезде, после заседания, на котором выступал Ленин, поманил Цзинь в сторонку и заговорщически сообщил, что вполне возможно им организуют встречу с товарищем Лениным – вождь русских коммунистов очень интересовался китайским вопросом. Пригласят его, Чжан Цюбая, как представителя Гоминьдана и коммунистов.

– А меня пригласят? – спросила Цзинь дрожащим голосом.

– Конечно! Ты же отлично переводишь! – Цюбай так легко перешёл на «ты», что Цзинь облегчённо засмеялась.

И теперь, несмотря на тяжёлую каждодневную работу переводчиком, Цзинь была в прекрасном настроении. Предстоящая встреча с легендарным вождём большевиков придавала ей силы. Правда она очень скучала по детям, но была спокойна за них: Ваграновы, к счастью, не болели и с радостью приняли Госян и Цюшэ. А Сяопину Цзинь написала письмо на случай, если он приедет в её отсутствие. Была у неё ещё проблема с работой, но она так давно не была в отпуске и так была убедительна – в общем, начальника департамента долго уговаривать не пришлось: Цзинь получила отпуск на три недели.

31 января, на десятый день работы съезда, из Кремля пришло сообщение о времени и месте встречи с Владимиром Ильичом. Ленин выразил желание побеседовать с представителем Гоминьдана Чжаном Цюбаем и коммунистами Чжаном Готао и Лю Шаоци. Имя переводчика не оговаривалось.

Китайскую группу встретил на входе в Сенатский корпус невысокий усатый человек в полувоенном френче с дымящейся трубкой в руке. Сталин – узнала Цзинь: видела его в президиуме съезда. Слышала: третий человек в Советской России, после Ленина и Троцкого, народный комиссар по делам национальностей; в кулуарах съезда говорили, что в Российской компартии собираются учредить должность Генерального секретаря и на это место прочат Иосифа Сталина.

– Здравствуйте, товарищи! – Сталин поприветствовал приехавших рукой с трубкой; говорил он чётко, с сильным акцентом. – Проходите, пожалуйста. Владимир Ильич ждёт.

Цзинь перевела, назвала спутников. Они заулыбались, закивали. Чжан Готао сказал:

– Мы тоже рады вас приветствовать, дорогой товарищ Иосиф Сталин.

Услышав перевод, Сталин усмехнулся в усы и покачал головой.

– Что-нибудь не так? Я плохо перевела? – обеспокоилась Цзинь.

– Перевод, я думаю, хороший. Просто в разговоре у нас не принято называть имя и фамилию. Либо фамилию, либо имя и отчество без фамилии.

– Простите, это не повторится.

– Вы хорошо говорите по-русски, без акцента.

– Я родилась в России, в Благовещенске, и жила там восемнадцать лет.

Тем временем они уже вошли в вестибюль. Широкая лестница вела наверх. Возле неё стоял стол дежурного; сам дежурный встал навытяжку. Сталин опять же рукой с трубкой обвёл пространство, сказал, чётко разделяя фразы:

– Этот корпус называют Сенатским. Тут когда-то заседал царский Сенат. Теперь работает советское правительство. Совет Народных Комиссаров, во главе с Владимиром Ильичом Лениным. Нам надо на третий этаж. Есть лифт, но можно по лестнице.

– А как ходит Владимир Ильич? – спросил Чжан Готао. Он как-то незаметно взял на себя роль руководителя группы.

– Предпочитает по лестнице, – коротко ответил Сталин.

– Тогда и мы пойдём по лестнице! Так, товарищи?

Лю Шаоци и Чжан Цюбай усердно закивали: да-да, конечно.

Сталин выколотил трубку в пепельницу на столе дежурного, спрятал её в нагрудный карман френча, жестом пригласил: идёмте, – и первым шагнул на ступеньки, покрытые красной ковровой дорожкой с жёлтыми цветами по краям.

Поднялись на третий этаж, вошли в коридор, уставленный вдоль стен шкафами с книгами.

– Сколько книг! – восхитился Лю Шаоци по-русски. Он полтора года учился в Москве в Коммунистическом университете и русский язык освоил неплохо. – Неужели товарищ Ленин всё читает?

– Владимир Ильич читает то, что ему нужно для работы, – сказал Сталин. – Нам налево.

Перпендикулярный односветный широкий коридор уводил далеко влево; короткий правый отрезок вёл в помещение, явно связанное с кухней, – об этом свидетельствовали вкусные запахи.

– Там квартира товарища Ленина, – сказал Сталин и повторил: – Нам налево.

Они прошли мимо четырёх дверей, за которыми были жилые комнаты, приёмная, зал заседаний правительства, свернули направо и вошли в кабинет Председателя Совнаркома. Он показался Цзинь большим и тесным одновременно. Наверное, потому, что был заставлен мебелью. Двухтумбовый рабочий стол с настольной лампой, письменным прибором, телефоном и перекидным календарём; к нему приставлен стол для посетителей, покрытый красной гобеленовой скатертью, справа вращающаяся этажерка; несколько кожаных кресел; два высоких застеклённых книжных шкафа, набитых книгами у стены, такие же шкафы за спиной хозяина кабинета; стол для газет и журналов; стены увешаны картами – всё это вместе создаёт ощущение крепкого рабочего уюта. И в добавление – большое окно, в котором видна красивая башня Кремля. Ленину тут хорошо работается, подумала Цзинь, поэтому он успевает много сделать.

В кабинете сидели двое – Ленин и Троцкий, о чём-то оживлённо говорили. Оба были в президиуме съезда, поэтому гости их знали в лицо. При появлении Сталина с китайцами Троцкий встал и поздоровался кивком головы, а Ленин вышел из-за стола, раскинув руки.

– Здравствуйте, здравствуйте, товарищ! – говорил каждому, обнимая за плечи. Цзинь называла имена. Себя не назвала, постеснялась, но Ленин поинтересовался:

– А как вас называть?

Цзинь покраснела, растерялась. Сталин не спросил, и она посчитала, что это необязательно.

– Цзинь, – пролепетала, – Дэ Цзинь.

– Замечательное имя! – воскликнул Ленин. – Звучит, как двойной колокол: дээ-цзиннь!

Русские засмеялись, засмеялся и Лю Шаоци, только Чжан Готао и Чжан Цюбай остались в серьёзном недоумении: они не понимали по-русски. Но, когда Цзинь перевела слова Ленина, тоже заулыбались и закивали.

Председатель Совнаркома, как гостеприимный хозяин, усадил всех в кружок в кожаные кресла. Самому мягкого кресла не хватило – вытащил из-за стола своё рабочее жёсткое, уселся поплотнее и сказал:

– Ну-с, давайте поговорим. Расскажите, пожалуйста, какая в Китае обстановка, как действуют ваши партии, какие перспективы развития революции.

Чжан Готао рассказал о первом съезде коммунистов, делегатом которого он был, о создании партии. Но начал с «Движения 4 мая», с выступления студенческой молодёжи в Пекине. Студентов поддержали шанхайские рабочие, торговцы, мелкая буржуазия, чиновники. Считается, что рабочие выступили стихийно, однако на самом деле их организовали профсоюзы, одним из руководителей которых был Чжан Готао. Большую роль в выступлении пролетариата сыграл призыв Ли Дачжао, преподавателя Пекинского университета, озвученный в конце 1918 года: «Последуем примеру русских». Ли и ещё один преподаватель Чэнь Дусю стали организаторами первых марксистских кружков, из которых начала складываться партия. Занятия в кружках велись в основном по опубликованным работам Ленина и Троцкого, то есть на опыте русской революции.

– Так-так-так, – постучал пальцами по подлокотникам кресла Ленин. – А оригинальные работы Маркса у вас изучаются?

– Мало, Владимир Ильич, – признал Чжан Готао. – Трудно переводятся на китайский язык. Товарищ Чэнь Дусю, избранный Генеральным секретарём партии, много этим занимается, но ему трудно. У Маркса – теория, а в ваших работах – практика. Это – проще.

– Сколько у вас членов партии? – спросил Троцкий.

Чжан Готао смутился, как ученик, получивший каверзный вопрос, и признался:

– Немного. Около тысячи. – Но тут же добавил: – У нас и пролетариата мало. Китай – крестьянская страна, а крестьян вовлекать в борьбу за социализм очень сложно: мелкобуржуазная стихия. Россия – тоже крестьянская страна, поэтому ваш опыт нас многому научит.

– Китай ещё и разорван на отдельные куски, – сказал по-русски Лю Шаоци. – Генералы-милитаристы захватили власть в провинциях. Добровольно не сдадутся.

– И решить это – архиважно! – заявил Ленин. – Сейчас для вас главный вопрос не социалистическая революция, это – следующая цель, сейчас надо покончить в стране с остатками колониализма, а для этого – сотрудничать со всеми антиимпериалистическими силами. Вот, ваша делегация – тридцать семь человек, а коммунистов всего трое, но ведь остальные делегаты тоже представляют революционные силы, возникшие на буржуазно-демократической основе. Чтобы победить колониализм и империализм, надо всем собраться в единый кулак! – Владимир Ильич сложил обе ладони в единый кулак. – И для начала, конечно, следует покончить с милитаристами.

– Надо создавать свою армию, – сказал Троцкий. – Покончить с милитаристами и объединить такую огромную страну можно только силой.

– Армию собрать можно, но крестьяне… – Лю покачал головой, – плохие солдаты. И офицеров-коммунистов у нас нет, а без офицеров армия – толпа.

– Офицеры есть у нас, у Гоминьдана, – неожиданно сказал Чжан Цюбай. – И армия, и даже генералы. Правда, маловато. Но мы готовим план объединительного похода. Было бы очень хорошо, если бы Россия прислала специалистов. И нам нужна военная академия, которая готовила бы революционных офицеров.

– Военных специалистов мы подберём, – сказал Троцкий. – У нас есть опытные военачальники. А академию организуйте. На своей базе в Гуанчжоу. Думаю, у вас уже есть и будущий начальник академии.

– Кто же это? – живо заинтересовался Чжан Цюбай.

– Генерал Чан Кайши, или Цзян Чжунчжен, у вас так его называют.

– Ему больше нравится Цзян. Приближённый президента Сунь Ятсена. Вы хорошо информированы, товарищ Лев Троцкий.

Цзинь, помня слова Сталина, не стала переводить имя Троцкого. Она вообще ужасно устала, переводя с китайского на русский и наоборот.

– Нам нужны не только специалисты, – сказал Чжан Цюбай. – Нам нужно современное оружие – артиллерия, самолёты, танки.

– Чем можем, поможем. Не так ли, Владимир Ильич?

Ленин, внимательно слушавший диалог, встрепенулся.

– Я вижу, что товарищи коммунисты огорчены, что мы уделяем больше внимания Гоминьдану, – примиряюще произнёс он. – Не обижайтесь. У Гоминьдана сейчас больше сил и возможностей для решения общенациональных задач. Вам Коминтерн тоже поможет, но мы советуем работать совместно, в крепкой связке. Гоминьдан пользуется поддержкой широких слоёв населения Китая, вы работаете с профсоюзами и вовлекаете в партию пролетариат. Помогая друг другу, можно быстро добиться объединения страны.

Владимир Ильич устал – это было видно по покрасневшему лицу, капелькам пота на обширной лысине. Сталин, молчавший всё время, кашлянул и, когда гости непроизвольно взглянули на него, кивком головы указал на выход. Чжан Цюбай встал, вынул из внутреннего кармана пиджака длинный свёрток, освободил от упаковки и распустил рулончик шёлковой ткани. Это оказался вышитый цветными нитками портрет Сунь Ятсена.

– Дорогой товарищ Владимир Ленин, – явно волнуясь, сказал Чжан, – позвольте передать вам горячий привет нашего вождя, великого революционера Сунь Ятсена, пожелание тысячи лет счастливой жизни и неиссякаемого здоровья и вручить этот портрет как знак великого уважения и почитания.

Ленин принял дар, встав и благодарно наклонив лобастую голову.

– Передайте товарищу Сунь Ятсену, революционному демократу, образцу благородства и героизма, наш коммунистический привет, пожелание крепкого здоровья и дальнейших побед на пути к социалистической революции.

Коммунисты переглянулись с кислым видом: они не догадались приготовить подарок. Цзинь открыла свою сумку и вынула оклеенную красным шёлком коробку, в которой лежал небольшой бюст Ленина из золотистого нефрита. Она заказала его в Харбине у мастера резьбы по камню, питая надежду лично вручить подарок. И вот надежда сбылась.

– Дорогой вождь Владимир Ильич, – сказала Цзинь неожиданно звонким голосом, – примите, пожалуйста, от всех коммунистов Китая этот скромный дар. Пусть он напоминает вам о тех, кто на другом конце Земли пошёл по пути, указанному вами.

Она вынула бюст, поставила на крышку коробки и с поклоном подала Ленину. Коммунисты, а за ними и гоминьдановец, зааплодировали.

– Благодарю, Дээ Цзиннь, – сказал вождь, с улыбкой принимая подарок. – Я буду помнить вас.

Последнее слово он произнёс с таким значением, что Цзинь покраснела.

37

Ивана Саяпина «взяли» декабрьским вечером во время традиционной пятничной прогулки возле дома, где жила Цзинь. Эти прогулки начались с той поры, когда он увидел в окне третьего этажа силуэт женщины, остро напомнившей ему Цзинь. Неделями Иван был занят допоздна – идея Толкачёва создать охранное агентство оказалась весьма плодотворной: от заказов не было отбоя – и только по пятницам мог позволить себе пройтись несколько раз напротив притягательных окон. Зимой это случалось после семи часов, летом – после десяти, каждый раз в сумерках: он не хотел никому «мозолить глаза». Со временем такие прогулки стали для него необходимостью, чем-то вроде кокаина, которым увлекались многие знакомые офицеры. Ему хотелось думать, что там, на третьем этаже, действительно живёт Цзинь, он мечтал о встрече с ней, но в то же время боялся так, что становилось стыдно: казак, боевой офицер, побывавший на трёх войнах, дважды чуть ли не смертельно раненый, но никогда не прятавшийся от опасности, а ведёт себя, как желторотый юнец, впервые влюбившийся в красавицу-незнакомку. Казалось бы, чего проще – подняться на третий этаж, позвонить и увидеть, кто откроет дверь. Если не Цзинь, всегда можно сказать, что ошибся квартирой. А если она, что тогда?! От одной мысли об этом его прошибал холодный пот. Однажды Иван, выходя от Толкачёва, у которого бывал всего-то пару раз, спросил у консьержа, кто живёт на третьем этаже. Тот, стоя по стойке смирно, ответил коротко:

– Госпожа Дэ, ваше благородие.

– Дэ? – удивлённо переспросил Саяпин. – Всего одна буква «Д»?!

– Никак нет, две буквы: Дэ-э.

– Понял. А что ещё можешь сказать?

– Ничего. Не имею права.

– Даже так? – Иван подал бумажку в пять иен.

Консьерж взятку не принял:

– Не могу, ваше благородие. Служба!

Иван посмотрел в голубые выцветшие глаза старика, явно бывшего казака (хотя… разве казаки бывают бывшими?), и убрал деньги.

– Служба есть служба! Ты прав, старина.

Каждый раз, вернувшись с прогулки, он прятал глаза от Насти и начинал усиленно тетешкать пятилетнюю Оленьку или заводить «мужской разговор» с Кузей, когда тот навещал родителей. Сын окончил епархиальное училище и был рукоположен в одну из двадцати православных церквей Харбина – в новопостроенный Храм Покрова Пресвятой Богородицы. Он не уставал молить Господа о ниспослании наказания большевикам за их злодеяния, и «мужской разговор» с отцом всегда у него так или иначе вертелся вокруг бойни в Благовещенске после разгрома земской власти Алексеевского-Гамова.

Кстати, отошёл ли Гамов действительно от активной борьбы с большевиками и вернулся к учительству, преподавая в одной из русских школ историю и математику, Иван не знал. Да, честно говоря, и не интересовался. Он ни разу не видел его, но, оставаясь членом «Союза Амурского казачьего войска в Маньчжурии» и бывая на собраниях, нередко слышал порицания бывшего атамана от его сотоварищей: мол, бросил, струсил, перекинулся и тому подобное. Иван никогда не спорил с этими досужими суждениями, хотя знал тёзку с детства и мог бы поведать, каким упорным Ванька Гамов бывал в драках, никакая кровь не останавливала его. Он не мог вычеркнуть его из своей жизни, но надеялся, что их пути уже не пересекутся.

Оказалось, надеялся напрасно.

В очередную пятницу, 28 декабря, в половине седьмого, Иван, как обычно, покинул контору агентства и направился на Бульварный проспект. Настроение было приподнятое: накануне ему приснилось, как они с Цзинь миловались на своём месте, и ничто и никто не нарушали их блаженство. Такого сна не случалось очень давно, Иван увидел в этом добрый знак и неожиданно для себя решил подняться на третий этаж и выяснить, кто же там живёт. Однако не стал спешить, прошёлся по привычному пути, поглядывая на розовые окна, в одном из которых зажглись ёлочные огоньки. Зажглись и через мгновение погасли – видимо, там опробовали новогоднюю иллюминацию. А спустя две-три минуты он увидел в окне первого этажа, как в вестибюль дома сбежали по лестнице парень с девушкой, что-то спросили у консьержа и со смехом выскочили на улицу, начали перебрасываться снежками. Один, метко брошенный девушкой, сбил с парня шапку-ушанку, и в свете уличного фонаря Иван увидел золото кудрявых волос. Сердце Ивана остановилось и упало куда-то в низ живота. Лицо опахнуло жаром.

СЯОПИН! СЫН!!

Не соображая, что делает, Иван, протягивая руки, шагнул на мостовую, намереваясь перейти улицу. Взвизгнув тормозами, путь ему перекрыл автомобиль, из него выскочили двое, скрутили Ивана, затолкали в машину, и она, снова визгнув колёсами, помчалась по проспекту.

Сяопин и Мэйлань – а это были они – удивлённо проводили глазами стремительно удалявшийся экипаж.

– Сдаётся мне, что это было похищение, – сказал Сяопин.

Мэй подняла из снега шапку Сяопина, отряхнула и нахлобучила на его кудрявую голову:

– Скажешь тоже! Может, шпиона поймали.

– Может, шпиона. А может, бандитские разборки. Ты заметила, этот, которого увезли, – одноглазый? Не иначе, главарь шайки!

– Пошли уж, зоркий ты мой! Такая погода чудная – только гулять!

Мэй взяла Сяопина под руку, и они не спеша пошли по проспекту. Говорили о делах насущных: будущей весной предстояла защита дипломов, затем поиски места работы. Устроиться в Пекине было нереально: места учителей в школах и гимназиях прочно заняты.

– Вот поэтому, – сказал Сяопин, – надо последовать совету мамы и прошерстить местные учебные заведения. Включая школы и училища в зоне КВЖД.

– А где жить? – в вопросе Мэй явственно прозвучало возражение. – Согласись, у твоей мамы будет тесно: Госян уже четырнадцать, Цюшэ – девять, – им нужны отдельные комнаты, а тут ещё и мы! Может, поедем в Шанхай, к моим родителям? У них отличный дом, да ты и сам его видел.

– Дом шикарный, – согласился Сяопин, – а как с работой? Думаешь, в Шанхае с ней легче? А в зоне КВЖД учителям дают квартиры.

– А в Шанхае тепло! – лукаво блеснула глазами Мэйлань.

– Не буду спорить, хотя мне Харбин больше по душе.

– Это потому, что ты наполовину русский! – Мэй откровенно засмеялась. – Русские живут под холодным небом, они – варвары. А мы, ханьцы, живём под тёплыми небесами, которые нас оберегают. Мы – народ цивилизованный!

– Что же ты, цивилизованная, живёшь с варваром?

– Ну, во-первых, ты – варвар лишь наполовину, во-вторых, я тебя люблю, в-третьих, человек – самое ценное, что есть между небом и землей[45]. А ты – мой человек. Самый ценный!

Мэй выдернула руку из-под руки Сяопина, пробежала вперёд и начала швыряться снежками. Звонкий смех её, рассыпаясь на мелкие звёздочки, закружился вместе с начавшимся снегопадом.

– Ты посмотри, какая красивая зима! – крикнул Сяопин, любуясь подругой, которая в светлой шубке и такой же шапке сама была похожа на большую снежинку.

Прохожие останавливались и провожали взглядами весёлую взбалмошную пару, свалившуюся неизвестно откуда и убегающую неизвестно куда. И думали: какие же они счастливые, эти юные создания, пока не знающие забот и тягот жизни!

Им никуда не надо было спешить. Цзинь пригласила их отметить вместе русский Новый год. Китайский год зелёной крысы должен был наступить 5 февраля, ждать его показалось невмоготу, от Чаншуня давно не было писем, зато всё чаще вспоминался Иван Саяпин (Цзинь почему-то казалось, что он тут, в Харбине, где-то неподалёку), а главное – очень уж соскучилась по старшему сыну и жене его невенчаной, вот и пригласила. Конечно, это было несправедливо по отношению к Фэнсянь, которая оставалась одна с детьми (от Сяосуна тоже не было вестей), но та вроде бы собиралась навестить родителей, или наоборот, родители намеревались приехать в Пекин – в общем должны были вскоре встретиться, и это немного смягчало чувство вины перед невесткой. Для оправдания приглашения Цзинь напомнила, что она крещёная, и её можно называть Евсевия, но лучше – Ксения, а потому русский Новый год как праздник вполне годится.

Сяопин и Мэйлань сдали последние экзамены, утвердили в деканате темы дипломов и с чистой совестью прикатили в Харбин. В первый же вечер пошли прогуляться по Бульварному проспекту и стали случайными свидетелями то ли похищения, то ли ареста неизвестного одноглазого человека. Однако это не произвело на них особого впечатления и через три-четыре квартала событие благополучно забылось. Знал бы Сяопин, что вдаль по проспекту унеслась не машина, а вероятность встретиться с родным отцом!

…Ивана привезли в какой-то дом в Старом городе. Он понял это, когда по путепроводу пересекали железную дорогу, потом петляли по переулкам. Всю дорогу его спутники молчали, и Иван не навязывался с вопросами. Придёт время – всё скажут.

Привезли, пригласили выйти. Вежливо попросили, без насилия, не сравнить с тем, как усаживали в машину.

Иван вышел, осмотрелся. Тёмный двор, двухэтажный дом с чёрными окнами, в двух окнах – электрический свет. Людей не видать и не слыхать.

– Пройдёмте, господин есаул, – показал рукой в темноту один из спутников.

Ишь ты, «господин есаул»! Уже два года Иван не слышал такого обращения. Похоже, от него чего-то хотят по военной части.

В комнате, ярко освещённой электричеством, находились двое мужчин в цивильной одежде, но по выправке явно люди военные. И точно, одного он узнал – бывшего заместителя атамана Амурского казачьего войска генерала Сычёва. Второй тоже кого-то смутно напоминал, но кого именно – вспомнить не успел. С его приходом оба встали и представились:

– Генерал-лейтенант Сычёв… Генерал-лейтенант Вержбицкий…

Ну точно, Вержбицкий! Григорий Афанасьевич. В 22-м командовал всеми белыми войсками на Дальнем Востоке. Иван видел его всего однажды в Сахаляне, когда уже уволился из Амурской военной организации и собрался уехать в Харбин. Цепкая память сохранила суровый облик генерала.

Иван тоже хотел представиться, но Сычёв сказал:

– Мы знаем, кто вы, Иван Фёдорович. Прошу садиться, – и указал на один из четырёх стульев у продолговатого стола, накрытого белой скатертью с красным русским орнаментом по краям. На столе стоял пышущий теплом самовар, вокруг которого расположились заварник, сахарница с колотым сахаром, чайные приборы и плетёнки с маковыми баранками.

– Благодарю, господа генералы, – не садясь, сказал Иван, – но прежде прошу объяснить, почему меня хватают на улице как преступника, едва не выламывая руки, и везут неизвестно куда.

– Вас приглашали обычным порядком, но вы не реагировали, – желчно ответил Вержбицкий.

Действительно, вспомнил Иван, в контору агентства приходили странные письма, похожие на повестки в суд, он их выбрасывал в корзину.

– А почему я должен был реагировать на непонятные бумажки? Из АВО уволился, никому ничего не должен, я – свободный человек в свободном мире. Или не так?

– Не так, – сказал Сычёв. – Да вы садитесь, садитесь. Выпьем чайку и поговорим.

Иван, поколебавшись, сел. Чай себе наливать не стал, а генералы нацедили в чашки кипятку, добавили заварки, аромат которой заставил трепетать ноздри, дружно пригубили напиток и дружно отставили чашки. Иван с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться.

– Ну, вот что, – сказал Сычёв, – не будем вокруг да около. Нам требуется ваш военный опыт девятнадцатого-двадцатого годов, то есть опыт войны с партизанами. Вы, полагаю, слышали о втором съезде антибольшевистских сил, который постановил развернуть новый этап борьбы с антинародной советской властью.

– А чем это постановление отличается от решения съезда в феврале двадцать первого года? – с долей ехидства спросил Иван. – Там, помнится, даже собирались свергнуть советскую власть в Амурской области. Силами семёновцев, каппелевцев и японцев.

– Тогда это было нереально, потому что область была «Красным островом», то есть за Советы, а теперь ситуация изменилась в лучшую для нас сторону.

– Это – как? – искренне удивился Иван. – Я не очень интересуюсь политикой.

– Напрасно, господин есаул. Иначе вы бы знали, что вчерашние красные партизаны сегодня очень недовольны советской властью и готовы с ней бороться. Да, новая экономическая политика Ленина, так называемый НЭП, отменила продразвёрстку, разрешила продавать излишки сельхозпродукции, но осенью этого года Дальревком – думаю, вы знаете, что это за зверь – на четверть увеличил продовольственный налог и потребовал его уплаты в кратчайшие сроки. Естественно, сельчане это сделать не смогли, и большевики вернулись к прежним своим методам: стали проводить реквизиции, то есть отнимать заработанное тяжким трудом. Сельчане начали сопротивляться – пошли аресты, суды, избиения, и очень быстро, как говорил Ленин, стала вызревать революционная ситуация.

– Понятно, – сказал Иван, – но я тут при чём?

– Село готово взяться за оружие. Нужна наша помощь, наше руководство. Освобождение России от ига большевиков начнётся с Амурской области. Мы готовим отряды. Вы должны возглавить один из них.

– Э, нет. Я своё отвоевал. Мне семью кормить надо.

– Ты, есаул, присягу давал, – сурово сказал Вержбицкий.

Иван взглянул на угрюмое лицо генерала и усмехнулся:

– Я присягу давал служить Царю и Отечеству. Царя давно нет, Отечества – тоже. Теперь служу семье. У меня дочке пять годков и жена больная. И вообще: кто вы такие, чтобы говорить мне о присяге? Генералы? Где ваши армии, господа генералы? Что ж вы ловите на улицах раненых-перераненых отставников? – Иван встал и закончил: – Разговор окончен. Честь имею!

Иван направился к двери, она распахнулась, и перед ним появился Гамов Иван Михайлович, собственной персоной. Вот стоило его вспомнить, подумал Иван, как он тут как тут. Чёрт из табакерки!

Сычёв сказал за спиной:

– Есаул Саяпин, вернитесь и сядьте! Разговор не кончен. Мы хотели по-хорошему. Теперь видим: говорить вам о возрождении Отечества бесполезно: чашка риса на чужой земле вам дороже Родины.

Иван дёрнулся – возразить, но понял, что слушать его не будут, и счёл за лучшее изобразить смирение, вернулся и сел. А Сычёв продолжал:

– Давайте по порядку. Кто мы такие? Мы – руководители Амурской военной организации и Восточного казачьего союза, в состав которой входит и Амурская станица, в которой вы – почётный казак. Поэтому имеем полное право говорить вам о присяге, по крайней мере, Отечеству, с которым мы вынужденно временно расстались. Вы кормите семью – прекрасно, все мы этим заняты, однако находим время и для большего. Вы отвергаете присягу – тогда вам придётся кормить семью из других источников, потому что мы закроем ваше агентство, имеем такие возможности. Вас также выселят из занимаемой квартиры, так как она нужна хозяевам, Обществу заамурских офицеров, а вашу дочку отчислят из детского сада, принадлежащего КВЖД. Кстати, сына вашего могут лишить сана и места служения.

Сычёв говорил, а Вержбицкий пристально, прямо-таки пронизывающе смотрел на Саяпина. Гамов продолжал стоять у двери.

Ивана прошиб холодный пот: он ожидал чего угодно, вплоть до угрозы физической расправы, но не такого последовательного давления на самые уязвимые и, как оказалось, болезненные точки. Но Сычёв не закончил, главное приберёг, чтобы уложить наповал:

– Вы, есаул, видимо, забыли, кто убил ваших самых дорогих людей: отца и мать, вашего легендарного деда, который знал самого графа Муравьёва-Амурского. А убила их та самая народная власть, которая сегодня давит народ.

– Достаточно, Ефим Григорьевич, – сказал Вержбицкий. – Есаул всё прекрасно понял и принимает наше предложение.

– Это так? – спросил Сычёв.

Иван посмотрел на Гамова:

– Ты тоже с ними?

Гамов кивнул.

– Будет рейд – пойдёшь со мной.

– Ну, это – как прикажут.

38

Чжан Цюбай на заседании Военного комитета Гоминьдана доложил о съезде революционных организаций Дальнего Востока, но сделал упор на встрече с Лениным и Троцким, на особом внимании советских вождей к роли Гоминьдана в объединении Китая и на готовности помочь советниками и оружием. Упомянул и о предложении Ленина действовать совместно с коммунистами, однако именно так – лишь упомянул, не придавая этому особого значения. Да и как иначе: в Гоминьдане десятки тысяч членов, его поддерживают широкие слои населения – от низших до самых высоких, а коммунисты представляют собой жалкую кучку в 500 человек, ратующих за диктатуру пролетариата. Компартия, по сути, – несколько ячеек, разбросанных по провинциям, да и китайский пролетариат – островок на необъятной глади крестьянского океана. О какой диктатуре речь, с кем солидаризироваться?! К тому же второй принцип Сунь Ятсена – народовластие – исключает понятие диктатуры в принципе.

К удивлению Чжан Цюбая, этот вопрос вызвал дискуссию.

– Западный принцип демократии, миньцюань чжуи, – говорил Чжан Бинлинь, советник Сунь Ятсена, – действительно исключает понятие диктатуры как таковой, но вторая часть принципа народовластия, чжицюань[46], не запрещает единоличного руководства. У нас пять основных национальностей, если не будет единого руководителя, они быстро передерутся. Слава Небу, такой руководитель у нас есть – доктор Сунь Ятсен.

– Мы живём в военное время, – продолжил Цзян Чжунчжен, недавно назначенный начальником Генерального штаба Гоминьдана. – Мы должны создать мощную армию, чтобы сломить сопротивление милитаристов и объединить Китай, сформировать общенациональное правительство. А в армии, как известно, главенствует принцип единоначалия, и мы должны ему содействовать, по крайней мере, пока идёт борьба за объединение.

– К нам приезжали представители Коммунистического Интернационала Маринг и Никольский, – напомнил Ху Ханьминь, бывший редактор журнала «Народ», пропагандировавшего идеи Сунь Ятсена, и бывший во время Синьхайской революции военным губернатором Гуандуна. – Они рекомендовали коммунистам для победы над империализмом ленинскую идею единого фронта с Гоминьданом, но те рвались направить Китай по пути большевизма. Союз с ними будет непрочным, но использовать их надо.

Ху поддержали ближайшие соратники Сунь Ятсена Ляо Джункай и Ван Цзинвэй, сторонники развития отношений с Советским Союзом.

Сунь Ятсен слушал выступления членов комитета, но на его усталом лице никаких чувств не отражалось, даже усы поникли. Казалось, он наперёд знал, кто что скажет, а, впрочем, наверное, так оно и было: он полагал, что слишком хорошо знает своих сподвижников, все их достоинства и недостатки. Он понимал, что идеальных людей нет, надо работать с теми, кто так или иначе разделяет его взгляды. Главное – чтобы они подчинялись ему как олицетворению партии и направляли все силы на возрождение Китая.

Сунь чувствовал себя больным, но нужно было собраться и завершить заседание.

– Как вы знаете, «Три принципа» основаны на понятиях западной демократии, потому что западная политическая мысль ушла вперёд на тысячи ли, и Китаю надо этот разрыв навёрстывать. Но надо учитывать и китайские традиции, поэтому к трём ветвям власти – законодательной, исполнительной и судебной, я добавил ещё две – контрольную и экзаменационную. Нам не нужна диктатура одного класса, при демократии все классы должны быть равны, но мы этого не добьёмся, пока страна разъединена. – сказал он. – Армию создавать необходимо, советники из России нам нужны. Мы должны покончить с военщиной силой оружия. Я писал Ленину, Троцкому, народному комиссару иностранных дел Чичерину, общался письменно с другими руководителями – все горячо откликаются на просьбу о помощи, в партии большевиков и советском правительстве принято решение оказать нам финансовую и военную помощь. Таким образом Советский Союз признал Гоминьдан главной силой национальной революции. Мы направим в Москву своих людей, чтобы разработать конкретные планы строительства вооружённых сил Гоминьдана. Главой нашей делегации я назначаю Цзян Чжунчжена. Цзян – наш главный военный специалист, я напишу о нём в Москву. Что касается сотрудничества с нашими коммунистами… У нас много общего по вопросам объединения страны, принцип народного благосостояния они считают социалистическим – ну и пусть считают, время покажет, кто прав. Большое расхождение по принципу национализма: они стоят на позициях интернационализма, а я, если помните, писал: «Следует развивать славу и величие ханьцев. Те нации, которые вместе с нами будут строить государство, пусть сплавятся в одной печи, вольются в ханьскую нацию и создадут такое китайское государство, чтобы его величие потрясло весь мир». – Сунь Ятсен сделал паузу, дав присутствующим проникнуться глубиной его мысли, и закончил: – С коммунистами надо работать. Они через профсоюзы привлекут к нам рабочий класс, это поможет революции.

– Да их же ничтожное количество! – воскликнул Цзян Чжунчжен.

– Когда совершалась Февральская революция, коммунистов в России было меньше тридцати тысяч, а в Октябрьской участвовало уже больше трёхсот пятидесяти, – Сунь Ятсен обвёл испытующим взглядом присутствующих. – У нас может произойти то же самое. Поэтому коммунистов будем принимать в Гоминьдан и воспитывать на наших принципах. Но межпартийные отношения исключаются.

В московскую делегацию включили двух гоминьдановцев и двух коммунистов по рекомендации нового представителя Коминтерна. Цзян дополнительно взял в свою команду Дэ Чаншуня в качестве переводчика. 16 августа 1923 года делегация покинула Шанхай и через неделю разными путями добралась до станции Маньчжурия. Нелегально, под видом торговцев, чтобы обмануть полицию Чжан Цзолиня, который был полновластным хозяином Северного Китая. Границу преодолели порознь с помощью местных мастеров по переходу с той и другой стороны. На станции Даурия зарубежных гостей встречала группа сопровождения – трое мужчин в серых плащах и шляпах. Чаншунь остолбенел, узнав среди них Сяосуна. Тот едва заметно отрицательно качнул головой, и Чаншунь догадался: они не знакомы. В кабинете начальника станции Сяосун взял слово, говорил, естественно, по-китайски:

– Уважаемые товарищи! С этой минуты вы – гости советской страны. Моё имя Ван Сяосун, я – руководитель группы сопровождения. Задача группы – обеспечить вам комфортное пребывание в Советском Союзе. По-китайски говорю только я, поэтому по всем вопросам следует обращаться ко мне. Нам предоставлен специальный вагон. В вагоне одноместные купе со всеми удобствами – прошу выбрать по своему желанию, а также – кухня и столовая. Будет обеспечено трёхразовое питание. Чай – в течение дня – можно также пить в столовой, можно в купе. В обед на каждого бутылка пива, на ужин – бутылка лёгкого китайского вина на двоих. Все обслуживающие, кроме повара, по-китайски не говорят. Повар – специалист китайской кухни. Вопросы есть?

– А по-русски вы говорите? – спросил коммунист Чжан Тайлэй.

– Естественно. Я родился и пятнадцать лет жил в России.

– Полагаю, вопросы появятся по пути. Кстати, я немного понимаю и говорю по-русски, – сказал Цзян Чжунчжен. – И у нас есть переводчик – Дэ Чаншунь.

– Очень хорошо. Что ж, тогда желаю всем нам счастливой дороги. Как говорил Великий Учитель: «Куда бы ты ни шел, иди со всей душой».

– О, вы знаете Кун Фу-цзы! – удивился гоминьдановец Шао Юаньчун.

– Я изучал «Лунь Юй».

– Коммунизм плюс учение Кун-цзы – истинный путь китайского революционера! – воскликнул коммунист Шень Динъи.

– Ну, с этим можно поспорить, – возразил Чжан Тайлэй.

– А можно без пафоса и партийных дискуссий? – брезгливо поморщился Цзян. – У нас один Учитель – Сунь Ятсен!

…Дорога до Москвы заняла восемь длинных и скучных дней. После первого же ужина (подавали чуньцзюань, блинчики с начинкой из грибов шиитаке, и гунбао цзидин, жареные куры с арахисом, к ним бутылка хуанцзю, двадцатиградусного фруктового вина) Цзян позвал в своё купе Чаншуня и показал бутылку крепкого байцзю[47]:

– Попросил у Ван Сяосуна. Мы с ним, оказывается, тун синь[48].

Чаншунь сходил к себе, принёс пакет жареного арахиса:

– Запасся в Харбине на всякий случай.

Цзян, с удовольствием попивая из маленькой рюмочки ароматное байцзю, спросил Чаншуня:

– Как, по-твоему, нас принимают?

– Скажу честно: не ожидал. Страна в полной разрухе, а тут всё на высшем уровне.

– Ну, для избранных всегда деликатесы найдутся.

– Думаешь, мы – избранные?

– Думаю, России очень нужен Китай в борьбе с международным империализмом. Поэтому она будет помогать нашей революции всеми силами. А мы должны пользоваться ею очень умело и осторожно, чтобы не впасть в зависимость.

– Ты, старший брат, становишься политиком, и я верю: станешь великим человеком. Я пью за тебя!

– Спасибо, брат! Держись меня, и я тебя не забуду.

Они чокнулись рюмочками, выпили, и Чжунчжен обнял Чаншуня. Отстранился и вдруг хохотнул. Чаншунь удивился:

– Ты – чего?

– Я подумал, – давясь смехом, сказал Цзян, – что вы теперь с женой-коммунисткой – одна семья. В полном согласии с политикой Сунь Ятсена.

Чаншунь тоже рассмеялся, но смех его был безрадостным:

– Я уже не знаю, есть ли у меня семья. В Харбине заскочил на минутку домой, чуть не замёрз. Ни любви, ни ласки. Когда был в Японии, у меня была любовница, японка. Страстная! Она хотела, чтобы я остался с ней.

– Богатая?

– Ну-у… небедная.

– Вот и оставался бы. У меня тоже есть японка-любовница. К сожалению, небогатая. Были и другие… да и сейчас есть. Мужчине нельзя быть долго без женщины. Правда, меня женили, когда мне было всего четырнадцать. Мать настояла. Жене девятнадцать, всё при ней, и лицо, и грудь, пышная такая! Но я не стал с ней спать, я хотел учиться. И только через восемь лет мать потребовала, чтобы я выполнил супружеский долг. Ей, видите ли, нагадали: если Фумэй – это моя жена – в определённый срок забеременеет, то сын – мать была уверена, что будет именно сын, – станет главой государства. Представляешь? Даже имя ему заранее выбрала – Цзинго![49] – Чжунчжен хохотнул. – Долг я выполнил, мальчик родился, так что будущему правителю Китая уже тринадцать лет. А я развёлся. Привык отдыхать в борделях.

– Я не хожу в бордели, у меня трое детей. Я их люблю. И жену люблю… и Амайю люблю! – последние слова Чаншунь почти выкрикнул и закрыл лицо руками.

В вагоне было тихо, только под полом равномерно стучали колёса на стыках рельсов. Некоторое время в купе царило молчание. Цзян с удивлением разглядывал друга с опущенной головой. Наконец сказал:

– Как я понимаю, Амайя – та самая японка?

– Амайя Кобаяси, – Чаншунь поднял голову. – «Вечерний дождь в маленьком лесу».

– Я знаю японский. А ещё понял, что ты признался жене в своей, так сказать, измене. – Чаншунь кивнул. – Ну и дурак! Ты же знаешь, в китайской традиции важно иметь наложниц, и это правильно: наложницы могли родить здоровых детей. Цинские императоры имели сотни наложниц. И ты бы привёз свою Амайю. – Цзян откровенно захохотал. – Вот бы твоя жена обрадовалась!

– Ага, нам только наложницы не хватает, – с вызовом сказал Чаншунь и в этот миг вдруг вспомнил Янь Ён с козой Байсюэ, которую он звал Белоснежкой. Кем была для него Ён, отдавшая раненому солдату свою невинность? Кем угодно, только не наложницей! А как назвать эту недолгую связь? Они же совсем чужие!

– Кстати, одна из них стала лучшей императрицей, – посерьёзнел генерал. – Если бы не Цыси, Китай до сих пор прозябал бы в качестве средневековой колонии европейцев.

– Только сын её оказался никудышним императором.

– Он слишком любил удовольствия. Я бы на его месте все силы приложил, чтобы избавить народ от мучений, стать настоящим «отцом нации». – Чжунчжен поймал иронический взгляд Чаншуня и резко сменил тему. – Да, всё забываю тебя спросить: ты знаешь, что твоя жена была переводчицей в нашей делегации на съезде в Москве? Так что вы оба оказались партийными переводчиками. Она даже преподнесла подарок Ленину.

– Она ничего об этом не писала, – хмуро сказал Чаншунь. – А при встрече было не до того.

– Правильно, что не писала. Чжанцзолиньская охранка читает письма, её бы сразу арестовали. – Цзян разлил по рюмочкам остатки байцзю. – Давай выпьем последнюю стопку за твою Цзинь. Она хоть и коммунистка, но достойная женщина: работает, воспитывает трёх детей, занимается нелегально партийной работой и терпеливо ждёт мужа, солдата великой революции. Да-да, ждёт. Извини, что-то от меня понесло пафосом. Ладно, на закуску: что можешь сказать о Ван Сяопине? Что, по-твоему, он делает у русских?

Чаншунь пожал плечами:

– Служит революции. Я где-то читал, что сотни тысяч китайцев участвовали в гражданской войне в России.

– И не только на стороне красных. – Цзян покрутил в пальцах рюмочку и со вздохом поставил её на столик. – Нам это ещё предстоит испытать.

– А мы, то есть Гоминьдан, красные? – осторожно спросил Чаншунь.

– Мы – розовые в крапинку, – усмехнулся генерал. – Пока такие, а там посмотрим.

– Куда кривая выведет?

– Я хочу нашу кривую вывести туда, – Цзян показал на потолок. – К единой Поднебесной. И выведу!

Глаза его сверкнули. Чаншуню даже показалось – жёлтым огнём, как у тигра. А ведь он, и верно, затаившийся тигр. Талантливый военный стратег, а у Суня на вторых, если не третьих, ролях, ниже тех же Ху Ханьмина и Ляо Джункая, от которых, кроме громких слов, никакого толку. Ему стало жалко друга: как, должно быть, он страдает от такой несправедливости! А что делать, чем помочь?! Сунь Ятсен – глава партии, «Отец революции»… Как он писал? «Подчинение мне – это подчинение революции, за которую я выступаю. И если вы участвуете в моей революции, вы должны, естественно, подчиняться мне». Во всех речах его сквозит, что мнит он себя на небе, а выше неба не будешь.

39

Делегация Гоминьдана прибыла в Москву в воскресенье, 2 сентября. На Ярославском вокзале её встречали работники Народного комиссариата по иностранным делам и большая группа москвичей с красными флагами и транспарантами, которая кричала лозунги и «ура», не переходя линию оцепления из милиционеров в белой форме. Гости приветственно помахали руками, сели в многоместный автобус и поехали, как пояснил Ван Сяосун, в Первый Дом Советов, общежитие для советских и партийных функционеров – там им предстояло жить всё время пребывания в СССР.

Своих подчинённых Ван отпустил, но сам остался с делегацией.

– Я впервые в Москве, – пояснил он, – так что тоже как бы в делегации. Тут нас будут обслуживать другие люди.

– Мы остаёмся под опекой чекистов, – вполголоса сказал Чжунчжен Чаншуню.

– Это плохо?

– На излишнюю вежливость не обижаются[50], – усмехнулся генерал. – Кстати, не удивляйся, если услышишь, что меня тут называют Чан Кайши. Так моё имя прочитали в Европе, а русские всё берут из Европы. Тот же марксизм взяли, как будто нет своих мудрецов.

Два дня китайских гостей возили по Москве, знакомили с Кремлём, с красивыми старинными соборами, с только что открывшейся Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставкой у подножия Воробьёвых гор. Выставка произвела на них колоссальное впечатление как количеством павильонов (больше сорока), так и разнообразной их архитектурой. Чан Кайши (будем теперь так его называть) был в полном восторге.

– Да, русские коммунисты – прекрасные организаторы! – говорил он представителю дирекции выставки, который проводил экскурсию. – Страна после гражданской войны в руинах, а вы сумели заглянуть в будущее, показать цель, к которой надо стремиться. У вас есть чему поучиться не только в военном деле. Мы в Китае обязательно используем опыт вашей новой экономической политики.

– Значит, не всё русские берут в Европе? – ехидно спросил Чаншунь. – Кое-чему весь мир могут поучить.

– Могут, – неожиданно охотно согласился Кайши. – И многое смогут, если их не погубит пресловутая диктатура рабочего класса.

– При чём тут диктатура пролетариата?

– При том, что диктатура класса – пустые слова. Диктатура должна быть единоличная, чтобы железной рукой вести классы к выбранной цели. Тогда будут зримые результаты.

Сяосун слышал этот и другие разговоры. Слышал, наблюдал и запоминал: вечером он должен был представлять отчёт в ГПУ, на Лубянку. Его туда привезли сразу же по приезде в Москву, доставили в кабинет высокого, судя по знакам различия, чина, которому он доложил о задании, полученном в Читинском отделе ГПУ, и выполнении его. Передал записи разговоров.

– Давно в органах? – спросил начальник.

– С двадцатого в Госполитохране, с января этого года – в ГПУ.

– Должность?

– Агент первого разряда. Секретный сотрудник по особым поручениям.

– Что ж тебя, секретника, назначили на такое простое дело?

– Считаю, что моё задание серьёзное. Чан Кайши метит в диктаторы, за ним нужен особый глаз.

– Тебе известно, какое задание ему дал Сунь Ятсен?

– Из разговоров в поезде я понял, что Гоминьдан предлагает план по силовому объединению Китая и организации военной базы во Внешней Монголии.

Начальник задумался, лицо нахмурилось, почему-то недовольно спросил:

– У тебя есть семья?

– Жена и трое детей – два сына и дочь. Живут в Пекине.

– А почему не в Союзе? – ещё более хмуро спросил начальник.

– Меня могут послать в Китай. Семья там – это удобно.

– А вот это очень интересно! – лицо начальника посветлело. – Мы подумаем, как тебя использовать в Китае. А пока работай с Чан Кайши. И ежедневный доклад мне на стол!

Первые официальные встречи делегации были в наркомате иностранных дел: сначала с заведующим Восточным отделом Духовским, а затем и с наркомом Чичериным. Чан не знал, что, пока они были в пути, Сунь Ятсен написал письма Ленину, Троцкому и Чичерину, в которых дал самую превосходную характеристику своему посланцу, назвав его своим представителем, заслуживающим доверия, начальником штаба, имеющим большой авторитет. «Он может работать от моего имени», – резюмировал глава Гоминьдана. У Чана на глазах выступили слёзы, когда он прочитал письмо Чичерину, которое ему показал Духовский, – он не ожидал такого признания от человека, перед которым преклонялся всю свою сознательную жизнь. Духовский же после встречи с ним докладывал наркому: «Чан Кайши принадлежит к левому крылу Гоминьдана, один из старейших членов партии, известен в Китае как один из образованнейших людей».

Чан и впрямь старался показать себя чуть ли не большевиком: выступал на встречах и митингах, заявляя, что гоминьдановцы готовы умереть в борьбе с империализмом, пел «Интернационал», кричал «ура». Правда, когда ему предложили вступить в компартию, уклонился, сказав, что должен посоветоваться со «старшим братом» Сунь Ятсеном.

После Чичерина были беседы с секретарём ЦК РКП(б) Рудзутаком, заместителем Троцкого в Реввоенсовете Склянским и главкомом Красной армии Каменевым, встречи в военных училищах, пехотном полку и Коммунистическом университете трудящихся Востока, экскурсии в Петроград и Кронштадт. Однако Чана волновало одно – как советские руководители воспримут разработанный лично им план военных операций в Китае, а с этим что-то не ладилось.

Основой плана было создание военной базы на территории Внешней Монголии, которая, по сути, давно уже отделилась от Китая, хотя ни милитаристская Китайская республика, ни Гоминьдан не хотели это признавать. К тому же в Монголии находились советские войска, изгнавшие белогвардейские отряды генерала Унгерна, и руководство СССР собиралось через Монголию продвигать на юго-восток идеи мировой революции. Помощь Гоминьдана в столь грандиозной операции была сомнительной. Всё это вместе делало нежелательным присутствие китайских войск в Монголии. Кроме того, в Германии разразилось восстание рабочих, организованное Коминтерном, а в российской компартии развернулась дискуссия между группировками Троцкого («левая оппозиция») и Сталина, отражавшая борьбу за власть, поскольку Ленин был тяжело болен. Проблемы Китая отодвинулись на задний план, и это сильно обидело Чан Кайши.

Однако революция в Германии провалилась, «левая оппозиция» Троцкого потерпела поражение, и советские руководители снова вспомнили о китайских гостях. Военный план Сунь Ятсена и Чан Кайши отклонили, предложив направить силы на политическое воспитание масс, но обещали помочь военными специалистами, оружием и деньгами.

Чан еле сдерживал свою ярость: он относился к плану, как к своему детищу, работал над ним сутками, забывая о сне и еде, а тут такое равнодушие, даже больше – пренебрежение, и от кого?! От людей, которые могли его мечты претворить в жизнь! Могли, но не захотели!

– Они же ничего не знают о Китае, а поучают, как нам поступать, – бушевал Чан, закрывшись в своём номере вместе с Чаншунем. Он раздобыл бутылку байцзю и уже выпил почти всю, в то время как Чаншунь едва пригубил свою порцию в гранёном стакане. – Сколько высокомерия, как будто они – небожители, а мы – обезьяны! Разве не так?!

– Я бы не назвал их тон высокомерием. – Чаншунь не пытался пригасить благородный огонь старого друга: он впервые видел его таким и не знал, что делать. Но и кривить душой ради его успокоения не мог – не умел лицемерить. – Да, они не знают нашей специфики, но у них есть свой опыт, и они пытаются нам его передать. Как учитель передаёт ученикам свои знания. Конечно, самые лучшие мысли – твои собственные, самое лучшее чувство – взаимное[51], однако будь к ним снисходительней: они же нам хотят помочь.

– Ты думаешь?! – расхохотался Кайши. – Какой же ты наивный! Мы им нужны как дрова для печи – чтобы разжигать мировую революцию, в которой они хотят быть главными. Мировая диктатура пролетариата – с ума сойти! Ты знаешь «Интернационал»? Там есть слова: «Мы наш, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем». Кто был ничем – это раб, и этот раб станет всем?! Властителем Неба?! Мы-то знаем, что нет страшней тирана, чем раб, дорвавшийся до власти. Вспомни ихэтуаней! Вспомни тайпинов![52] Реки крови, горы трупов! Вот их цель, их государство всеобщего благоденствия!

– Но ты же сам провозглашаешь, что Российская компартия сестра Гоминьдана.

– А что я должен говорить, если нам позарез нужно хорошее оружие, нужны деньги и военные инструкторы? Нам нужна армия, которой у нас нет! Сунь обращался к американцам, французам, англичанам – все отказали! А русские дают, и мы возьмём! Строить тайпин тянь го[53] будем мы!

Чан Кайши добился встреч с Троцким и Сталиным.

Троцкий на просьбу Чичерина принять Чан Кайши откликнулся вяло:

– Георгий Васильевич, с ним уже встречались Склянский и Каменев, а я болен.

– Ну, Лев Давидович, выскажите ему ваше мнение о плане. Мы его обидели невниманием, а с Китаем надо дружить.

– С каким Китаем?! Сунь сидит на юге и бодается с каким-то там местным милитаристом. Ему до Пекина, как до неба! План военных операций я видел – фантастика! Армии-то нет, и не будет, пока не будет обученных командиров.

– А всё-таки, Лев Давидович…

– Ну, хорошо… пусть подъедет завтра к десяти часам.

Троцкий принял Чана в больнице, лёжа в постели. Чан сразу выразил восхищение его работой по созданию Красной армии. Тот был польщён, однако план раскритиковал и сказал:

– Чтобы армия была боеспособна, её командиры и бойцы должны быть политически грамотными, они должны знать, за что отдают свои жизни. Нужна грамотная агитация. Одна хорошая газета и десяток талантливых агитаторов могут стоить больше, чем дивизия. А у вас, дорогой друг, этот вопрос совершенно упущен.

– Но вы сами железной рукой наводили порядок в дивизиях и армиях. Безо всякой газеты. Вас боялись больше, чем огня.

– У меня были агитпоезда, которые выпускали листовки и газеты, ставили маленькие спектакли, в которых доходчиво рассказывали бойцам, за что они идут в бой. Поэты писали стихи, самодеятельные композиторы сочиняли песни, частушки…

– Частушки? Что это?

– Это смешные куплеты про белогвардейцев, буржуев. Хорошая частушка – как снаряд по врагу!

Троцкий приподнялся и неожиданно пропел хрипловатым тенором:

Воевал в войну германску,

На японской был войне,

А за власть свою крестьянску

Повоюю я вдвойне.

– Очень хорошая частушка! – похвалил Чан Кайши, когда Чаншунь с грехом пополам перевёл содержание. – Я всё понял.

Троцкий внимательно посмотрел на него, кивнул и сказал:

– Военспеца я вам пошлю самого лучшего. Блюхера Василия Константиновича. Он организует военную школу. Будете готовить своих офицеров. И тогда сможете начать боевые действия не в Монголии, а на своей территории.

Выйдя на улицу, Чан смачно плюнул под колёса ожидавшей машины.

– Ты чего? – Чаншунь с беспокойством заглянул ему в лицо.

– Частушка очень понравилась, – процедил сквозь зубы Чан.

Чаншунь не представлял, чего Кайши хочет от Сталина, ведь этот человек был Генеральным секретарём Российской компартии, следовательно, занимался чисто партийными делами, то есть агитацией, пропагандой, политическим воспитанием масс, а такие дела Чана не интересовали. Но, наверное, Чаншунь ошибался. Чан подробно рассказал Сталину о борьбе Сунь Ятсена и Гоминьдана за революционное объединение Китая – Сталин выслушал, не перебивая, не задавая вопросов, лишь попыхивал ароматным дымком из кривой трубки. Потом заключил:

– Сила оружия в хороших руках может сделать очень много, когда есть вождь-герой, одно имя которого поднимает массы в бой. Мы думаем: ваш вождь Сунь Ятсен известен и авторитетен пока что в узком кругу, среди людей более или менее образованных, которые понимают его идеи и готовы бороться за них или против них. Однако он – не герой в народном понимании. Широкие массы рабочих и крестьян о нём знают мало и не понимают, за что они должны отдавать свою жизнь. Это им надо разъяснять терпеливо и доходчиво. Когда идеи овладевают массами, они становятся непобедимы. Мы вам дадим деньги и оружие, разумеется, сколько в наших силах, но мы считаем, что ваша партия должна опираться главным образом на широкие массы трудящихся. Работайте в этом направлении, не забывая о силе оружия, и вы победите.

– А что самое главное в партийной жизни, товарищ Сталин? – спросил Чан Кайши.

Сталин помолчал, искоса поглядывая на терпеливо ждущих гостей, потом усмехнулся в усы и сказал:

– Наш опыт показывает: на всех ключевых постах должны быть надёжные люди. И не только в партии.

– Ты заметил разницу между Троцким и Сталиным? – спросил Чан, когда вечером они сидели в номере Кайши за бутылочкой байцзю.

– Да вроде нет, они же говорили об одном и том же.

– Да, об одном, но как говорили!

– Как? Ты не темни, Кайши, я – человек простой, солдат, а не политик. Моё дело – винтовку в руки и в бой!

– А ты пошёл бы в бой, не зная идей Сунь Ятсена?

– Против русских – да, за одно лишь побоище в Благовещенске.

– Ты так ненавидишь русских?

Чаншунь задумался, медленно осушил рюмочку байцзю и покачал головой:

– Даже не знаю, что сказать. Сейчас заглянул в себя, а там пусто: всё выгорело. Двадцать три года прошло.

– Время лечит, – усмехнулся Чан, разливая напиток. – Но вернёмся к нашим баранам.

– К каким баранам? – сразу не понял Чаншунь, но тут же догадался: – А-а… Ну, и чем они отличаются?

– Ты не заметил? Троцкий всё время говорил: я, я, у меня, моё, со мной. А Сталин: мы, мы, наши. И оба реально рвутся к власти. Ленин наверняка скоро умрёт, вот они и устраивают дискуссии: кто кого прижмёт к стенке. Только Троцкий надеется на свой авторитет и армию, а Сталин – на большинство в партии.

– И кто, по-твоему, победит?

– Вот и посмотрим.

– А ты? Кого бы выбрал ты?

– Я? – Кайши одним глотком опустошил свою рюмку, набрал горсть жареного арахиса, отправил в рот и захрустел вкусными орешками. Чаншунь ждал. Генерал покончил с закуской и посмотрел в окно – вечерняя заря окрасила башню и стены Кремля в боевой оранжево-красный цвет. – Я бы выбрал себя.

40

Восстание полыхнуло в селе Гильчине Благовещенского уезда 4 января 1924 года. Оно стало неожиданностью не только для властей Амурской губернии и Дальревкома, да и всей советской власти, но и для штаба генерала Сычёва, обосновавшегося в городке Сахаляне, что напротив Благовещенска. Амурский отдел Главного политического управления, пришедшего на смену Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, и сычёвский штаб, каждый по-своему, готовились к взрыву народного недовольства, но ожидали его в другое время и при других обстоятельствах.

Павел Черных, начальник штаба отряда ЧОН[54] при Благовещенском горкоме партии, пытался обратить внимание руководства на незаконные действия сборщиков налога.

– Ты пойми, Василий Абрамыч, – говорил он начальнику Амурского губернского отдела ГПУ Каруцкому, – советская власть нашим крестьянам и казакам ничего не дала, они и так земли имели в достатке, а требует с них больше, чем с тех, кого наделила землёй. Это ж несправедливо! Вот народ и волнуется, не успеешь глянуть, и за ружья возьмётся – опыт-то партизанский, небось, за гражданскую поднакопили.

– Это кулачьё народ подбивает против советской власти, не хочет делиться излишками, – возражал Каруцкий. – Да и сам знаешь, белогвардейцы с той стороны подзуживают.

– И подбивают, и подзуживают, не без этого, – соглашался Черных. – Но нельзя нам забывать, что те самые, кого подзуживают, за нашу власть жизней своих не жалели, а эта власть, вместо благодарности, за шкирку берёт. Выслушать их надобно, побалакать по-доброму, убедить, уважить, а не гонять палкой по горбушке: давай-давай, всё, что нажил, отдавай! Ты, Василий Абрамыч, поговорил бы с Грановским, убедил его, что опасно так народ мурцовать.

Грановский Моисей Лазаревич – секретарь Амурского губкома партии, ответственный за сбор налога, – еле выслушав доводы Каруцкого, посуровел лицом:

– Что за упаднические настроения, товарищ Каруцкий? Ты что, не веришь в силу партии? Антоновщину[55] победили, Кронштадт[56] штурмом взяли, а ты…

– Если сёла восстанут, – перебил чекист. – они из-за Амура тотчас получат военную помощь. А у меня – пограничный отряд и ЧОН, всего одна рота.

– Это – ваша задача: не допустить нарушения границы. Думайте, решайте.

– Я и думаю: по льду через Амур можно перебросить даже артиллерию, – не унимался Каруцкий.

– Что ты от меня хочешь?! Я не могу уменьшить налог и не выполнить план его сбора не имею права. Дальревком с меня голову снимет!

– Если полыхнёт восстание, не только у тебя – у всех головы полетят, – угрюмо сказал чекист.

6 января, в канун Рождества, сотрудник исполкома уездного совета Илья Паршин в сопровождении пятёрки чоновцев, вооружённых винтовками, собирал налог в Гильчине, вёл по селу обоз с собранным зерном. Плательщиков налога указывали два члена волостного исполкома. Очередное хозяйство было Прохора Трофимова, старого знакомца Ильи. В девятисотом году они были в одной полусотне, которую Фёдор Саяпин вёл на Харбин, на помощь охране КВЖД, а в гражданскую встречались, когда Илья метался по области в качестве связного: белогвардейцы считали – между белыми, партизаны – между партизанскими отрядами.

Утренний мороз пробирал до костей. Чоновцы, хоть и были в полушубках, ушанках и пимах, приплясывали на снегу, а винтовки держали за спиной, руки в карманах. Работники волисполкома открыли тесовые ворота, завели во двор лошадь с пустыми розвальнями. Все подождали, выйдет ли кто-нибудь. Никто не вышел.

– Я сам, – сказал Илья и поднялся по толстым плахам-ступеням крыльца.

Толкнулся в дверь, обитую мешковиной с войлочной подкладкой. В сенях было темно, однако Илья нащупал вход и вошёл, окутанный мгновенно вспухшим облаком морозного дыма. Вошёл и оторопел: против двери на табуретке сидел седобородый и сивоголовый хозяин с двуствольной крынкой[57], чёрные глаза которой мрачно уставились на вошедшего.

– Ты чё это, Прохор Степаныч? Никак бандюков встречаешь?

– А вы и есть бандюки, – пробасил бывший хорунжий.

– Да это ж я, Илька Паршин, – попытался урезонить Илья, но Трофимов лишь ухмыльнулся:

– Вижу. Ты – хужей бандюка, ты – перевёртыш. С белыми – белый, с красными – красный.

– Так надо было, Прохор Степаныч… – начал было Илья и прикусил язык: не в его праве выкладывать истину.

А Трофимов будто не услышал, гнул своё:

– Скоко ж ты, гадёныш, наших под монастырь подвёл?! Сам вроде бы казак, а братов своих, таких же казаков, не жалел.

– Не хочу тебе чтой-то доказывать, – уже спокойно сказал Илья, расстёгивая полушубок, чтобы показать Трофимову кобуру нагана, висевшую на поясном ремне. – Сам видал: белые не жалели красных, красные не жалели белых. Время всё сровняет, всё быльём порастёт. Не нам с тобой судить. Ты давай налог выкладывай, за два года, как того власть требует.

– Да уж оттребовалась ваша власть. Народ и так гол-голом[58] живёт. Хватит над людями измываться! – Прохор взвёл курки.

– Ты что, бунтовать?! – Илья схватился за кобуру, но из-за спины Прохора выметнулись его сыновья, схватили за руки, вывернули. Один расстегнул кобуру, вытащил пистолет.

– За мной! – приказал отец. – Пошли, с остатними разберёмся.

Разборка была короткой, но вряд ли такой, какой её предполагал Прохор. Он, как был, в гулами, голоуший[59], вышел на крыльцо, сыновья вывели Илью, встали за спиной отца.

– Эй, горожанские, – зычным басом сказал Трофимов, – мéнтом[60] складайте оружье!

Чоновцы вытаращились на него, видимо, не соображая, что происходит. Волисполкомовские спрятались за их спинами.

Трофимов выстрелил из одного ствола и рявкнул:

– Кому сказано: оружье на землю!

Чоновцы торопливо поскидывали винтовки прямо в снег, а в распахнутые ворота уже вваливалась толпа – в гулами, ватниках, борчатках, – кто с ружьём, кто с вилами, а кто и с дубьём. Чоновцы подняли руки, двое молодых упали на колени.

– Н-не уб-бивайте! – стуча зубами от страха, выговорил один из них, комсомолец с красным бантом на груди полушубка.

– Боис-ся?! – подошёл к нему старичок-заморыш с вилами. – А вечор кто у меня последний куль с овсом разнюхал? Смелый был, на старуху мою ором орал. Таперича получай!

Никто и моргнуть не успел – старик коротким замахом вонзил вилы точно в красный бант. Парнишка опрокинулся навзничь, ноги и руки его задёргались, сгребая снег. Старик выдернул вилы, и три фонтанчика крови взметнулись и опали, потекли дымящими красными ручейками по белой коже полушубка.

– Ах, ты, язви тя! – только и сказал Прохор.

А что было говорить? Смерть парнишки сработала как спусковой крючок: на оставшихся чоновцев и работников исполкома обрушилась ненависть людей, обобранных накануне до последнего мешка зерна и картошки. Никто не стрелял – только били. Чем попало и по чему попало. Били прикладами ружей, дубинами, тыкали вилами, кто-то был с шашкой – рубил шашкой. За несколько минут от людей остались бесформенные кровавые кучи.

Илья рвался из цепких рук сыновей Прохора, пытался кричать – горло перехватило, а Прохор, не оглядываясь, говорил:

– Ты смотри, Илька, смотри, до чего вы народ довели. Сам смотри и власти своей бесовской покажешь. Лично отвезёшь, сукин ты сын!

Ещё не отошедшие от кровавого морока гильчинцы по приказу Трофимова сложили останки убитых в розвальни, подвели к саням Илью, потерявшего, казалось, остатки сил, только вдруг он развернулся, вырвал из рук стоявшего рядом мужика вилы и большими скачками, невероятными при его небольшом росте, устремился к крыльцу, на котором по-прежнему стоял Прохор с ружьём.

Илья успел бросить в него вилы, но Трофимов небрежным движением ствола отбил их в сторону и, не целясь, спустил курок. Пуля, видимо назначенная на крупного зверя – медведя или кабана, в упор ударила Илью в лицо, мгновенно превратив его в страшную уродливую маску, остановила человека в последнем прыжке – какую-то крохотную долю секунды он постоял на одной ноге с вознесённой движением другой и рухнул вперёд, ударившись головой о плахи ступеней, окрасив их кровью с кусками костей.

– Тьфу! – сплюнул Прохор. – Такое крыльцо испоганил – таперича не отмоешь. И куды рвался՛? На небо, что ль, захотел попасть, за подвиг свой никчемушный? Так ить, верно косыги кажут: сколь ни прыгай, ни тянись, а выше неба не будешь. Ну, и чё смотрите? – обратился он к односельчанам, в оцепенении взиравшим на произошедшее. – Коли замахнулись – бить надобно, бить смертно и до конца, инако нас всех побьют. Власть большевицкая никого не пожалеет. Разошлём вестников по волостям, поднимем народ – с народом краснопузые не справятся. Айдате к правлению волостному, возьмём остатних тёпленькими, чтобы нас не опередили.

Сельчане повалили за ворота, кто-то брал под уздцы лошадь из обоза и уводил, видимо, со «своим» налогом. Двор быстро опустел, остались лишь два паренька, замёрзшие в козлиных шубейках, – два человека с остекленевшими, похожими на мёртвые, глазами. Это были ученики областного художественно-промышленного училища: один местный, Гаврилка Аистов, второй благовещенский, Федя Саяпин. У них была практика с заданием «Зимний пейзаж Приамурья», и Гаврилка позвал другана Федю в Гильчин, к родителям – порисовать и подкормиться.

Во двор Трофимова их привело простое любопытство: заметили в окно, что народ спешит по улице в одну сторону, да не просто спешит, а размахивает чем попало, и присоединились – посмотреть. Вот и посмотрели.

Убийство паренька-чоновца стало для них ледяным душем. Гаврилку стошнило, Федя оказался покрепче, но и у него всё поплыло перед глазами, когда началась бойня. Он рванулся было уйти, но Гаврилка вцепился в шубейку, зашептал горячо:

– Нельзя, Федя, нельзя! Мы же комсомольцы! Заметят, что уходим, и кто-нибудь об этом вспомнит. Терпи!

Терпели, старались не смотреть, но не стоять же с закрытыми глазами – всё увидели, всё запомнили – всё в памяти зарисовали!

Они брели по улице, загребая пимами снег, не обращая внимания на суету во дворах. Где-то стреляли, кричали страшными голосами, плакали женщины и дети, чей-то двор занялся огнём…

– Чё ж таперича будет? – спросил Гаврилка.

– Восстание будет, – равнодушно ответил Федя. Он дома наслушался от дяди Паши сетований про настроения на селе, но представить не мог, какое оно страшное, это настроение. Даже теперь увиденное собственными глазами представлялось кошмарным сном. А в душе колючим комом чертополоха застыл ужас.

– Скока крови натекло! Жуть! – не успокаивался товарищ. – И ещё стреляют и жгут.

– Дядь Паша говорил: стоит начать и уже не остановишь. Так что, Гаврилка, это – лишь начало.

Федя был прав в отношении кровавого начала восстания, но не мог знать, какой кровью оно обернётся для амурского казачества, как все последующие годы советская власть будет планомерно его уничтожать, разрывая связь времён, связь людей, беспощадно разрушая и губя всё высокое и светлое, что присуще смелому и независимому народу; не мог знать, что восстание перевернёт его личную судьбу и направит в неизвестность, в чужое пространство, к чужим людям, которые неожиданно станут для него близкими и родными; не мог он знать и, возможно, самого главного – какая роль в истории семьи Саяпиных уготована ему и сможет ли он её сыграть.

Примечания

1

Блатовать – уговаривать (амур.).

2

Бесчурно – чрезмерно (амур.).

3

Головарь – умный, толковый человек (амур.).

4

Базанить – громко спорить, кричать (амур.).

5

До последу – до конца (амур.).

6

Зарно – стыдно, неудобно. Маланга – женщина-грязнуля (амур.).

7

Ченсам – платье свободного покроя (кит.).

8

Лян – мера веса, 50 г (кит.).

9

Динюань дацзянцзюнь – главнокомандующий, усмиривший окраину (кит.).

10

Ван Лаодао – известный в начале XX века глава хунхузов, в 1906 г. собравший под своё командование 10 тысяч «народных героев».

11

Ситяньсиди (xiètiānxièdì) – слава Небу (кит.).

12

Сейсан! – Ликвидировать! (яп.)

13

Лихоматом – здесь бесцеремонно (амур.).

14

Казачка – женская кофта в талию с буфами на плечах и узким рукавом. Выворотяшки – лёгкая обувь мехом внутрь (амур.).

15

Кондёр – пшённая каша, заправленная салом и луком. Калба – черемша, дикий чеснок (амур.).

16

Капустянка – солянка (амур.).

17

Цитируется по книге: Фёдор Чудаков. «Чаша страданья допита до дна!..». Владивосток, Рубеж, 2016.

18

Там же.

19

Тенно бачи – кара небесная (яп.).

20

Для самурая двух слов нет – японская пословица. Имеется в виду человек, всегда выполняющий обещание.

21

Нет леса без кривого дерева, нет человека без недостатков – китайская пословица.

22

Даофэй – бандит, разбойник (кит.).

23

Хокку – в японской поэзии трехстрочное стихотворение философского содержания, состоящее из 17 слогов.

24

Если проблему можно решить, то не стоит о ней беспокоиться, если ее решить нельзя, то беспокоиться о ней бесполезно – японская пословица.

25

Осьмериковый штоф – стеклянный сосуд, объёмом равный 1/8 ведра, 1,54 литра.

26

Сюнмао (xióngmāo) – большая панда, медведокошка (кит.).

27

Чжиню (jìnǚ) – проститутка (кит.).

28

Даочжан – ладонь-нож (кит.).

29

Шуйцзяо – пельмени (кит.).

30

Цветок не распустится – плод не завяжется – китайская пословица.

31

Подумай о себе, прежде чем судить других – китайская пословица.

32

В бумагу огонь не завернешь – китайская пословица.

33

В морозную погоду и огонь холоден – китайская пословица.

34

中国谚语和俗语 – «Китайские пословицы и поговорки».

35

Эй, вы, подонки… отпустите девчонок! – Шли бы вы подальше… пока вам уши не отрубили (англ.).

36

Калуга – крупная осетровая рыба, водится только в Амуре. Достигает веса до полутонны.

37

Байсюэ – белый снег, здесь – Белоснежка (кит.).

38

Гекатомба – в Древней Греции торжественное жертвоприношение ста быков. В переносном значении – массовое количество жертв войны, террора, эпидемии.

39

Козляк – куртка из шкуры козы шерстью наружу (амур.).

40

«Медвежатник» – криминальный специалист по вскрытию сейфов.

41

Five o'clock tea – английское пятичасовое чаепитие: чай с молоком, чайный сервиз из тонкого фарфора, маленькие пирожные, белые накрахмаленные скатерти, уютные кресла и неторопливая беседа.

42

Sǎozi – золовка (сестра мужа) (кит.).

43

Как ни поднимайся вверх, а выше неба не будешь – китайская пословица.

44

Козлинка – шубейка из козы (амур.).

45

Человек – самое ценное, что есть между небом и землей (китайская пословица).

46

Чжицюань – власть государственного управления (кит.).

47

Байцзю – крепкий алкогольный напиток (кит.).

48

Tóng xíng (тун синь) – ровесники (кит.).

49

Цзинго – тот, кто будет управлять государством (кит.).

50

На излишнюю вежливость не обижаются – китайская пословица.

51

Самые лучшие мысли – твои собственные. Самое лучшее чувство – взаимное. Самые лучшие друзья – верные друзья. Самый лучший человек – для каждого свой (Кун-цзы).

52

Тайпинское восстание (1850–1864) – крестьянское восстание в Китае против Цинской империи и иностранных колонизаторов, одно из самых кровавых в истории. Погибло около 40 миллионов человек.

53

Тайпин тянь го – Небесное государство всеобщего благоденствия.

54

ЧОН – части особого назначения, созданные при органах партии для борьбы с контрреволюцией. Формировались из коммунистов и комсомольцев.

55

Антоновщина – крупнейшее восстание крестьян против советской власти в 1920–1921 гг. в Тамбовской губернии. Названо по фамилии одного из руководителей – сельского милиционера Александра Антонова.

56

Кронштадтское восстание против большевиков в 1921 г.

57

Крынка – народное название винтовки чешского конструктора Крнки.

58

Гол-голом – бедно (амур.).

59

Гулами – охотничья куртка до колен из шкуры козы. Голоуший – с непокрытой головой (амур.).

60

Горожанские – городские. Мéнтом – мигом, быстро, моментом (амур.).

Content

Станислав Петрович Федотов
Амур. Лицом к лицу. Выше неба не будешь. Книга третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Примечания