Журнал «Юность» № 07/2021

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Александры Дудки «Тупик»

Поэзия

Ната Косякина

Родилась в 1994 году в Воронеже. Училась на факультете журналистики Воронежского государственного университета, переехала в Москву и окончила магистратуру на филфаке МГУ. Лауреат областных конкурсов «Стихоборье» и «Культпоход». Участник «Мандельштам-феста», Платоновского фестиваля искусств, призер регионального этапа Слэма с Андреем Родионовым. Постоянный гость новогоднего выпуска программы «Один» с Дмитрием Быковым на «Эхе Москвы».

«Пропащее мое детство…»

Пропащее мое детство

Без любви, в холоде.

Некуда было деться.

Жили в одной комнате.

Спали, держась за сердце.

Слушали треск на проводе.

Черти тонули в омуте.

Будто в стеклянном шаре,

Снег летел переменчивый —

Домик наш. Разрешали

Выйти мне поздно вечером.

Тихо под облаками!

Туз выпивал там меченый:

Всех прогонял – нечего! —

Голыми всех руками!

Грустное мое детство!

Синяя старая лавочка.

Мир из сырого теста.

Даже ты, моя мамочка,

Будто ненастоящая,

И у плиты стоящая,

Спрятала что-то в ящике —

Что-то вроде булавочки —

Мы не увидели, что это.

Мы притворялись незрячими.

Пропавшее мое детство

Найдено было в озере.

Тот, кто ему отец был, —

Он нас побил козырем.

Нас с тобой, двух семерок.

И маму стер карандашную.

Он снова придет в семь сорок,

И снова ты все отдашь ему,

Ведь ты моя не бандитка —

Ты сестра моя младшая.

Ты ходишь в моих ботинках

И ни о чем не спрашиваешь.

Мне кажется, это дико.

В нашем лесу так дико.

Не зря унесла нас льдинка

В мир до конца пропавших.

«Я старик. А старику плохо спится…»

«Я старик. А старику плохо спится», —

Говорит профессор. Рядом сидит девица.

Душа девицы никуда не годится,

Хотя пока еще она звенит.

Про них уже можно сказать заранее:

В конце один останется раненый,

Другой будет правым и с виду правильным.

Но пока девица достает «Зенит»

И говорит: «А давайте, папочка,

Сделаем с вами на память карточку».

И старик, подбирая тапочки,

Мнется и хохлится, как молодой.

С этого места осталась музыка,

Разлетевшись под крышку пузырька,

В щели стен, в душу деду и в мусорку

(карточку позже залили водой).

А старику до сих пор плохо спится.

Жизнь из его пузырьков клубится,

Но он не плачет по ней и не злится —

Он улыбается и что-то ждет.

И, видя его во сне, я думаю:

Будь умным – не будешь обижен дурой.

Будь добрым – и будешь спасен культурой.

А с прочим – не знаю. Как бог пошлет.

«Она не выживет без него…»

Она не выживет без него —

это было понятно сразу.

Когда она прижимала розы

к груди, когда, хороня его,

как рысь голодная, озиралась.

Когда ей в чашке казался сад,

но сад вишневый, а может, руки,

и вместо вишен глядят глаза?

Когда сказала, что к ней стучали,

когда петуньи ведром накрыла.

Когда на улице, во дворе,

она смотрела так безучастно

на пса их, спящего в конуре,

и думала, что это есть рисунок,

споткнулся ветер, лег на бугре.

Она не выживет без него —

это было понятно раньше,

когда спускались они вдвоем

мимо цветов своих к магазинам,

когда ругались, и улыбались,

и мясо жарили, и когда

они и в 70 танцевали.

Они танцоры – настолько, что

родить сумели одних танцоров.

В их школу танцев меня ввели,

когда мне 6 только что пробило.

Мне было все равно, и тогда

я их увидела, и впервые:

«Она не выживет без него», —

подумала.

За эту женскую полусмерть,

за это высохшее «не выжить»

я зацепилась, пока я шла,

я рукавом задержалась, дернулась:

и я не выживу без тебя.

Когда мы даже не сговорились,

я знала точно, что будешь ты,

а заберут – и тогда не выжить.

Мне эта мысль отравляет жизнь.

Я никому ее не открою.

«Не будем мы больше включать «Наутилус»…»

Не будем мы больше включать «Наутилус»

И ночью с соседкой спускаться к реке.

Прости нас, уборщик, что не получилось

Стать тем, кем болтали, забылось уж, кем.

Усталость, усталость, тупая усталость.

Кусалось и вот откусило кусок:

Прощай, моя радость! Что молодость – малость!

Я хмурюсь, как небо, на время в глазок.

Да просто не выйдет. Я девочка с чувством,

А что там за чувство – та сладкая боль.

Оно забродило, и больше не вкусно,

А больно и больно. Не буду, уволь!

Как раньше уборщика дядю из школы —

Меня – из живущих, а боль – из меня.

Ошиблась, король обязательно голый.

Так много читала, так мало поняв!

Я в мире иду с чемоданчиком злости

И парой слегка ошарашенных глаз.

Без ритма, с потерянным голосом, в гости

Никто не зовет – и спасибо как раз.

«Я часто вижу страшный сон…»

Я часто вижу страшный сон —

Кошмар из обозримой дали,

Где мы с тобой никем не стали.

Ни ты не стал,

Ни я не стала —

А вместе мы с тобой не стали —

С прекрасной силою двойной.

А если б только я одна?

Такого не было вопроса.

Все верное до боли просто.

Так надо было: на места

Мы встали, чтоб никем не стать.

Чтоб стать – никем.

Так все же – стали?

Там дальше – затирает свет

Темно-зеленый цвет детали.

Вот я лежу здесь – как влитая.

И ты лежишь здесь – как влитой.

И мы с тобой как под плитой.

У юности полет летальный:

Что началось с красивой тайны,

То обернулось пустотой.

Алексей Черников

Поэт. Родился в 2003 году в Архангельске. Публиковаться начал в 2021 году на порталах «Прочтение» и «Полутона», готовится публикация в журнале «Урал».

Не имеет даже школьного образования.

«В мясе большой воды не утаить прожилки…»

Посвящается Виктории Шабановой

В мясе большой воды не утаить прожилки,

Кто это тонет – ты ли, немой Господь?

Рыбы идут на дно – розовые опилки,

В черных кругах превозмогая плоть.

Топотом черных волн вдоль новгородских сказок,

Хвойных проказ, вылинявших лампад,

Господи! – ты красив. Пасынок и припасок

Запечатлел тебя. Воинство, водопад,

Синий, на букву «в», вышедший на разлуку

С мерой цветов – да в подпол иной воды,

Господи! – разреши музыку или муку,

Милый мой! – разреши сбыться такому звуку,

Чтобы и Китеж твой помнил мои следы.

«Тает белая ткань, не сказать трава…»

Тает белая ткань, не сказать трава, —

Это детство в моей руке.

Это я, переехавший со двора

В самом белом грузовике.

Переезд под самый Страстной Пяток.

Письма брошены под кровать.

Белый грузчик заплакал, и стол промок.

Новый дом умеет летать.

И в его окно голубой рукой

Снеговая стучит пыльца —

Русской вербой, одиннадцатой строкой

Воскрешающего столбца.

«Истончается черное кружево…»

Истончается черное кружево,

Извлекается ввысь по игле,

И пластинка, как будто простужена,

Все хрипит у меня на столе.

Вот и ангелы, будто простывшие,

Рот откроют – а слышится скрип, —

Не понявшие и не простившие

В водах памяти каменных рыб.

Будто сами разлуку не помните:

Воду ткать, стало быть, ремесло.

Распускается песня по комнате,

Отделяется тенью в стекло.

Помни, дева, две тени последние,

Слушай музыку, что на двоих, —

Это грустное кружево, тление,

Колебанье пустот ледяных.

Дюны памяти зыбки, но пройдены,

Без теней истончается дом.

…Жить без тайны, проститься без Родины

И молчать – без дорог, босиком.

«На фонарной желтоглазой стуже…»

На фонарной желтоглазой стуже

девочка плясала – как по нитке —

по струе подсолнечного света,

по лучистым палубам январским

Ноги-шпаги резали канаты

электрического озаренья.

По снеговью плавала девчонка,

словно обезьянка цирковая,

словно заводная тень, почти что

Эвридика, – девочка плясала

Эвридика – головокруженье —

приходи плясать на мой кораблик,

я тебе его давно готовлю:

смерти нет, а очи видят парус —

день рожденья безымянных истин,

день рожденья пушкинского снега.

«Прячет ночь за рукавом, как честный шулер…»

Прячет ночь за рукавом, как честный шулер,

Нашу речь: «Еще ты, кажется, не умер…» —

И в растворе немоты ее протух

Зачарованный осоловевший зуммер,

Безымянный телефонный полуслух.

А в ночи – черноречивой и несладкой,

Неуютной, как осенний рыбий жир, —

Жабьим жаром над младенческой кроваткой

Набухает коммунальный наш ампир.

Этой ночью не встречаются трамваи,

Но в дыхательной системе красных строк

Вырастают, как надежды бугорок,

Как большие голубые Гималаи —

Цифры ангела, последний номерок.

Погляди, мол, покрути пластинку диска,

Может, музыка завертится сама…

Нас помилует советская прописка.

Жди, мой ангел, телефонного письма.

И язык, забыв грамматику, заплачет,

Оплывет, как по апрелю полынья:

– Спи спокойно, Бог с тобой, мой красный мальчик,

Абрикосовая девочка моя!..

Проза

Юз Алешковский

Прозаик, поэт и сценарист, автор-исполнитель песен. С 1979 года живет в США. Лауреат Немецкой Пушкинской премии, присужденной по совокупности – «за творчество, создаваемое писателем с 50-х годов, сделавшее его одной из ведущих личностей русской литературы XX века». «Маленький тюремный роман» Юза Алешковского занял первое место в номинации «Крупная проза» «Русской премии».

Блин

Рассказ из «Книги новых последних слов»

На масленичном корпоративе старший художник «Газеты Наших Нравов» Григ Сундарев, устроив вопиюще пьяный скандал, вырвал изо рта взятого за горло главного редактора Недоволкова обе его вставные челюсти протезов и глумливо растоптал их собственными ногами.

* * *

Господин Ваша честь, а также, как толкуют в народе, кодла пристяжных, я заранее вас всех предупреждаю, клянусь всей своей кровопийственно безжалостной ипотекой, что, имея по Конституции полное на то право, целые сутки буду говорить, без отрыва от данного последнего слова, только максимум трижды правду, и не затыкайте, Ваша честь, лично мою так называемую пасть молотом судебного заседания.

Дважды не стоит и четырежды не надо фильтровать мой базар, иначе немедленно подниму на ноги моего личного тела всю эту вашу, тут я промолчу, оонщину вместе с прессухой наших журналюг, загулявших по буфету от того, что на них нету твердо несгибаемой руки вождя бывшей дружбы народов, увы, перешедшей в массу враждебных чувств и даже мнений.

Ну, это, как говорят победившие боксеры, хук с ними. Лично я уважаю всех двуногих, кроме чумовых и шизанутых на всю бестолковку. Пусть само-стоят, как хотят, где светит, но не греет, и, конечно, наоборот.

Я чего категорически не могу не сказать? Ведь наша корпорашка на хрена, спрашивается, собралась? Мы с чисто религиозной перестроечностью заявились погулять на Масленицу, а не просто выжирать стакан за стаканом, и опять же, наоборот, если затошнит от халявного энтузиазма. И когда пострадавший Недоволков, конь позорный, назюзюкавшись, стал то и дело вставлять в свои вонючие здравицы «блин», «блин», «блин». Да-да, реально вставлял через наиблагороднейшее из слов: «блин», «блин», «блин».

А ведь мог бы говорить, например, «бланк», «бланк», «бланк», включая сюда даже двойное ругательство, применял которое в своем злополучном хренознании сам Сталин, в натуре, на каждом шагу, то есть «блюхер», «блюхер», «блюхер», и все у нас было хорошо, – мы даже двигались, оказывается, к перестройке, епископ ее маму совсем, как, выходит дело, говорит Папа Ватикана.

Ну, тут я не стерпел, поднялся и крикнул, рванув из-за поляны, чтоб он заткнул свою гнойную пасть и не смел, паскуда, называть всякие несолидные существительные на букву Б «блинами», издавна святыми, Ваша честь, для верующего и неверующего русского человека – даже безбожно озвучивающего самые крутые многоэтажные матюки.

Какими уж мы родились, такими и откинем копыта либо в деревне, либо в городе и, конечно, за бугром, где наши матюки превращают в руссаков все национальности, от Совка свалившие, куда глаза глядят, и живут себе, не стесняются – от пуза матюкаются.

Но Недоволкин, штопаный гондон, продолжая набивать хавало святым для народа продуктом, можно сказать, Небесного Класса, возражает и даже доказывает.

«Ты, блин, знаешь, кто ты, блин, есть, и какого шершавого ты, блин, топчешь нашу, блин, землю, блин, вокруг себя, блин, босиком?»

Тут, виноват без вины, я уж не воздержался, вырвал у него из хавала оба протеза и растоптал их гневными своими конечностями ног, а Недоволков начал шепеляво меня обзывать, типа, шопляк, шукоедина, шукин шын, шикопрыга, Шталина нет на тебя и так далее, что заставило меня залепить его хавало паштетом из куриных пупков, а он поперхнулся, упал и, видите ли, задергал своими забугровыми полуботинками. Ну, а весь корпоратив хохотал, священные блины, само собою, уминая.

Тогда я вылил на Недоволкова пару бутылок ледяного пива, вбухал ему в горлянку полстакана виски, а он выразительно очухался, набил очередной блин красной икрой с горчицей, как-то прожевал его, вставил вдруг обе челюсти сначала в чью-то пасть, потом в свою, я ему помогал, ну и объявил, мол, леди и джентльмены, Грига Сундарев реально прав. Поэтому если кто-либо, включая меня и прочее начальство, упомянет священный «блин» вместо разных существительных на букву Б – чтоб меня ведьмы вымели метлами прямо в ад, – никаких вам ни премиальных, ни продуктовых, извините, благ, точней, наборов и прочих профсоюзных благоустройств. Спасибочки тебе, Грига, за дружеский подсказ. Всем отделам. Совместно с высшим руководством РПЦ поручаю завтра же начать общероссийскую дискуссию о ставшем, к сожалению, общепривычным, недопустимо оскорбляющем достоинство Святого Блина, позорном преступлении против родного Языка и самого мата, – его неотъемлемой исторической части. Без мата – а он для всех нас, адский наш род, не препохабная порнуха, – жисть у народа была бы без него и не жистью, а, возможно, пристанционным сортиром станции, но которой останавливаются лишь товарняки, которые туда-сюда возят дерьмо и больше ничего.

Упомяну уж в своем последнем слове еще об одной заразе. Ведь вы, Ваша честь, сами слышите на каждом шагу, как девушки, молодые люди, даже трансантисемиты, включая сюда детей обоих полов, то и дело орут, шипят и дерут глотки, то есть посылают друг друга и посылают, типа, «да пошел ты!», «да пошла ты!», «да пошли вы все!» – это в адрес нашей раненой, точней, родной Госдумы!

И ни одна из посылающих глоток и глоточек ханжески лицемерно не указывает, куда именно направиться посылаемому другому/другой и наоборот. Разве что несчастный незахороненный перевернется в склепе своем мавзолейном за те же бабки на другой бок и закартавит: «Шли бы все вы в пегвобытно пещегный коммунизм, догогие товагищи».

Кроме шуток, нагод, виноват, народ обязан точно указывать выбранное, от слова «брань», направление, к примеру, «да пошел ты в ЖПО», имея в виду женский половой орган, – вот тогда и придем, в общих чертах, к новому, понимаете, всенародному движению, незнамо куда и, главное, за что – вот что! Особенно если иметь в виду Научно-исследовательский институт проектирования будущего.

Пора, товарищи леди и джентльмены, а также Ваша честь, прекратить всенародно коллективное богохулие с помощью засланного к нам из-за бугра словечка «блин».

Потом все мы замечательно и вдумчиво дометали солнышки блинов, типа, догуляли Масленицу, но вдруг нагрянули поддатые менты, которых кто-то вызвал два часа назад. Меня захомутали, хотя главред настаивал на немедленном прекращении дела. Однако его твердо приструнили, мол, сие преступление совершено не против вас лично, а является недопустимой блевотой в лицо и без того достаточно захарканного Закона.

Как говорится, шизец подкрался незаметно, так что, хук с вами, осуждайте, но я и за решкой буду дергать РПЦ известно за что, так как трудящиеся священнослужители обязаны нагружать самую суровую анафему на почитателей отвратительного лицемерия, устно и письменно, в театре и в кино порочащего святейший символ животворящего солнца, – обожаемый всенародными нациями, великий русский Блин.

Сколько же можно суицидничать, Ваша честь, приплюсовав к вам лица заседающих ради присяги в адрес справедливости, на месте которой шершавый нынче вирус вырос? До конца света, что ли? И неужто все мы, блюхер буду, хронически охудели не только телом, но и душою?

2021 год

Юлия Казанова

Родилась в 1985 году. Живет в Москве. Окончила исторический факультет МГУ. Училась в Creative Writing School и школе прозы «Глагол». Автор рассказов из слов. Публиковалась на порталах «Идiотъ» и «Лиterraтура», в журнале «Юность». Лауреат конкурса «Еще раз о любви» журнала «Этажи». Создательница проекта #юbooks в инстаграме.

Кастинг

От его красного «Лаки страйка» я закашлялась, будто вестница ковида. Но продолжала курить. Второй раз затянулась аккуратно. Третий медленно. Четвертая затяжка была бы спокойной – если бы не вся эта ситуация. Так всегда. Пока сигарета только началась, можно ни о чем не думать, а как дело близится к фильтру… Надо было решать: расходимся или нет.

Он чувствовал это. Вдруг посмотрел на меня прямо и сказал:

– А один раз нам за арбузы вставили…

Нелепо хихикнул и даже блеснул глазами из-под козырька своей кепки, выцветшей и мятой, с краями, разошедшимися на нитки. Сам он тоже был какой-то поношенный, изломанный, скомканный. Как старый манекен, который выбросили из окна. На моем фоне он смотрелся дико. Называл нашу встречу кастингом. Ха-ха, видели бы меня сейчас мои друзья! И с арбузами – ну никак он не ассоциировался, если только с высохшей коркой на асфальте.

Поэтому я сказала: «Пойдем через парк. Расскажешь». Запустила окурок в сторону урны и спрыгнула с крыльца забегаловки, откуда мы только что вышли. Он последовал за мной своей неполной походкой. Правой шагнул нормально, потом левой коротко, приставил правую и начал все сначала. Рассказывал, как и ходил, сбивчиво. Но, по крайней мере, наконец рассказывал, а не только повторял фразочки про кастинг.

В его истории были детали, а я сразу на такое клюю. В голове включилась полифония. Я даже забыла, что собралась вызывать такси, – начала до-придумывать историю. Замелькали кадры. Далекое южное лето. Небо такого синего цвета, что от него кружится голова и куда-то проваливается сердце. На земле лениво загорают огромные сферы, снаружи полосатые, внутри красные в черную крапинку. Двое друзей простукивают ягоду за ягодой (у него вызывало какой-то дикий и детский восторг, что арбуз можно называть ягодой), наконец выбирают два арбуза, перепиливают стебли перочинным ножом, катят их до брошенных велосипедов, привязывают к багажникам. И несутся обратно, подпрыгивая на плитах бетонки, которая протянулась от горизонта к горизонту. В планах – ночная арбузная вечеринка.

Но вечеринка не удалась.

– Стуканула вторая группа, – он дергано затянулся, – до сих пор тошно на арбузы смотреть.

Он был из детдома в Ростовской области. И закончил рассказывать так, что стало понятно – после того случая цвета в его жизни потускнели. Надеюсь, его с другом хоть не избили за кражу, а то с чего бы ему хромать? Это я думала про себя, не спрашивала, и так получилось, что осталась. Все-таки человек в детдоме вырос, а я посидела в кафе полчаса, покурила и до свидания? Но и сказать было нечего. Кроме как «дай, что ли, еще сигарету». Вторую курила как будто и не бросила полгода назад. А ему было приятно – чувствовал, что хоть чем-то мне полезен.

Я прошу сухого вина, приносят не совсем сухое, зато со льдом. Я отпиваю, точнее, я запиваю мысль «боже-что-я-тут-делаю». Кепка к тени на лице не имеет никакого отношения. Она если только добавляет эффекта, но главное, что кожа у Димы какого-то покойнического, смугло-серого цвета, и под глазами серость берет полный верх. Это человек-тень.

Вы, конечно, спросите, где я откопала такого спутника? А откопала я его в тиндере одинокой и темной ночью. Взяла и поставила лайк, так устала от работающих исключительно для души, вечно ноющих, не готовых не то что к решительным, а вообще к действиям мальчиков, то ли друзей, то ли бойфрендов, от своего, что называется, круга. Ну, возможно, неудачное знакомство, думала я, но хотя бы истории-то можно послушать?

На фотографии он был в той же кепке, только тогда она была новее на несколько лет. Как и он сам. Я тогда подумала – да кто ж так фотографируется, под козырьком ничего не разобрать, какая-то тень на лице. А так, может, и ничего. Подписано «Дима, 33», в разделе о себе строки: «Жизнь – кастинг, горим и гаснем» и что-то там дальше. Договорились встретиться, место выбрал он.

И вот мы сидим в забегаловке у метро, как будто перенеслись в девяностые, – вход между ломбардом и аптекой, шатающийся столик на гнутых ножках, меню с пельменями и чебуреками. Я прошу сухого вина, приносят не совсем сухое, зато со льдом. Я отпиваю, точнее, я запиваю мысль «боже-что-я-тут-делаю». Кепка к тени на лице не имеет никакого отношения. Она если только добавляет эффекта, но главное, что кожа у Димы какого-то покойнического, смугло-серого цвета, и под глазами серость берет полный верх. Это человек-тень. У него черные джинсы, истертые до потери цвета, и куртка, какие носили, когда я училась в школе.

Человек-тень смотрит куда-то в сторону, но иногда взглядывает на меня, как на существо из другого мира. Мне неудобно, а он ковыряет картонку под своим пивом зубочисткой. Обычно я всегда найду что рассказать – я же коллекционирую истории, – но тут потерялась.

Наш разговор замирал, путался, спотыкался. Он вдруг предложил перекинуться «в картишки» и даже достал колоду с заломанными углами. Я отказалась, хотя неплохое было бы зрелище, если бы мы начали играть в подкидного.

Своего разговора у нас не было, и я решила послушать чужой.

– Думаешь, тоже тиндер? – Я кивнула на соседнюю пару.

Напротив сидели расплывшийся мужчина лет пятидесяти в светлом пиджаке на водолазку и потерянная женщина помоложе с черными бровями и розовой помадой. Я начала подслушивать, есть такой прием, когда совсем не о чем разговаривать. Это как пойти в кино.

Мужчина говорил с видом эксперта:

– У современной московской проститутки обычно три высших образования. Институт Натальи Нестеровой – его, кстати, закрыли потому, что стало слишком много шлюх, потом институт дизайна – это когда она разочаровалась и стала искать себя, ну и психологический факультет – как финальный аккорд, вишенка на торте.

Пара как раз выпивала под десерт из затуманенного холодом графина. Они чокнулись, и Дима обернулся на звук встретившегося стекла.

– Почему вы мне это рассказываете? У меня вообще нет высшего образования. – Его спутница как будто обиделась и опустила на стол измазанную розовым рюмку.

– У нормальных людей, у тебя, у меня, его и нет. – Мужчина в пиджаке снова выпил. – У меня вот неоконченное.

– Получается, я нормальный, – с каким-то почти удовольствием сказал Дима. – Плюс балл на кастинге. А потом мы ушли, и он не оставил чаевые.

* * *

Закурив вторую, я села на скамейку в парке. Листья уже вовсю летели вниз сквозь вечернюю полутьму. Арбузы арбузами, карты картами, но о каком кастинге он все время говорит? Я спросила, и он ответил.

– Есть такая песня, в ней все объяснено, – сделал паузу, – я слова написал.

Да, спросила я зря. Какая песня, какие слова, если он даже фразы собирал с трудом. Но он уже рылся в телефоне, и вдруг тот заиграл – про королей спальных кварталов, палево, мутки:

Никто не знает, кому как карта ляжет.

Платим дважды, однажды не заметив лажи.

Даже сажей можно нарисовать счастье.

Жизнь – кастинг, горим и гаснем.

Строки из его профиля. Телефон пел, а Дима держал его на ладони, как что-то умилительное, вроде котенка, и улыбался.

Когда песня кончилась, он сказал, что подарил этот «рэпчик» Баете. Он вдруг заговорил складно. Рассказал, как переехал в Москву, бродил под эстакадами, мимо столбов и заборов, гигантский город предлагал ему «деньги», «регистрацию», «шаурму», «кредит». И из этих слов он складывал рифмы. Сначала я ничего не понимала. А потом вдруг поняла – ну да, конечно, это же только его фантазии, он рассказывает много раз отрепетированную историю, в которую, возможно, верит.

Козырек его кепки приподнялся. Свет фонарей, вывесок, окон, фар – весь какой был на вечерней улице – добрался до Диминого лица, до его глаз, в них подпрыгивали дикие выдумки. Тень отступила. Вот он в чужом северном городе, в своих мечтах друг Баеты и повелитель рифм, ходит на свидания… А потом он полетел под откос. Рассказывал, что его квартиру отобрали черные риелторы, что он совсем один, что встречу с Баетой он, может, выдумал, а, может, и нет, что он вернется в Ростов, снимет ночью колеса с «жигулей» тетки… У него сбивалось дыхание.

Очень кстати начался дождь, и я сказала: «Мне пора». Он как-то сразу замолчал и поник, но принял это покорно. Покурили. Я вызвала такси, а он спросил: «Можно я тебя обниму?» Я кивнула. Дима обнял, почти не касаясь. Потом полез в карман и дал еще две сигареты на ночь. Идти к такси надо было, не оглядываясь, как будто ничего не случилось.

Александр Никитин

Родился в 1990 году в Ленинграде. Учился на философском факультете РГПУ имени Герцена, бросил, затем зарабатывал на жизнь случайным неквалифицированным трудом – курьером, грузчиком, строителем. В амплуа бармена подвизался на круизном корабле, далее на острове Шпицберген и в Исландии. Публиковался в интернет-журналах, в частности knife.media и le courrier de russie. В настоящий момент живет и работает в Санкт-Петербурге.

Когда умолкнут все песни

– Эй, Билл…

– Нет, Билл – это ты, а я Джо! Совсем мозги спеклись, старик?

Солнце недвижно висело в зените – безучастное, как заскучавший на посту часовой. Прижав ухо к растрескавшейся земле, Билл поморщился и вскинул руку в недвусмысленном «Не будешь ли ты так любезен заткнуться хоть на минутку, малец?», затем рывком поднялся, шляпой отряхнул колени от пыли и, утерев пот со лба рукавом, водрузил ее на место.

– Туда. – Он махнул в направлении терракотовых скал по ту сторону каньона.

– Тебе-то почем знать? – Привалившись к тому, что осталось от повозки, Джо с самым независимым видом изучал карту.

Билл ухмыльнулся одним уголком тонкого рта: слегка раскосые, его глаза сощурились, и отголоском индейской крови в этом взгляде мелькнула характерная надменность. Он принялся молча распрягать лошадь.

– Какого черта ты делаешь? – встрепенулся Джо.

– А на что это, по-твоему, похоже? – Билл отцепил седло и закинул его на плечо. – Поезд будет там к вечеру, малец, и если только ты не хочешь провести здесь веселую ночку в компании своих новых друзей, нам лучше пошевеливаться.

Носком сапога он поддел коровий череп; из пустой глазницы показалась змея.

– Ты отлично нам послужила, девочка. – Билл хлопнул лошадь по крупу и решительно зашагал в сторону ущелья.

* * *

Позвякивая при каждом шаге случайным, неведомым содержимым карманов и вообще всем своим, от шпор до самой шляпы, многослойным облачением, Джо нагнал его уже у подвесного моста. Запыхавшись, он остановился на краю и долгим взглядом проводил отправленный вниз плевок, затем поднял глаза на широкую спину своего спутника, невозмутимо продвигавшегося вперед – точно прогуливавшегося по знакомой улочке.

– Разговариваешь с лошадьми, старик? – Джо опасливо ступил на первую дощечку, словно пробуя воду, и поежился: посреди зноя со дна неприятно веяло холодом.

– Обычно мы понимаем друг друга без слов, – откликнулся Билл не оборачиваясь. – Тебе бы тоже не помешало иногда обращать внимание на…

– На что? – перебил его Джо, стараясь не смотреть вниз и на ощупь шаря ногой в поисках следующей ступеньки. – На эту чертову сплошную колдобину, которую здесь называют дорогой?

Билл молча шагал вперед, заложив одну руку за спину, а другой придерживая седло на плече, будто вовсе не замечая разинувшейся под ними пропасти.

– Да и потом, – не унимался Джо, еле переставляя ватные ноги, – откуда мне было знать, что эта старая кляча вдруг так понесет? И вообще, на кой черт было ее там оставлять?

– Черт побери, сынок! – Билл резко развернулся и пошел на него, так что весь мост заходил ходуном. – Толстая Леди катила бы для нас эту повозку до самого Орегона и еще дальше, если бы кое-кто не решил покрасоваться с поводьями!

Вцепившись в канатные поручни и загнанно озираясь, Джо беспомощно болтался вместе с мостом вверх-вниз, в такт шагам Билла.

– Теперь скажи мне, – продолжал тот, угрожающе надвигаясь, – скажи, смогла бы она переправиться здесь? Или, может, нам нужно было тащиться с ней в обход, спешившись без повозки, которая по твоей милости разлетелась в щепки на пол-Аризоны, а? Скажи, как по-твоему?

Джо попятился, оступился – раздался короткий сухой треск, и его левая нога по колено ушла в зазор на месте перекладины. Весь сжавшись, замерев сердцем, он не мигая следил за полетом этой жалкой деревяшки, с безвольным вращением удалявшейся навстречу темной пустоте, когда крепкая рука сжала его плечо и потянула вверх.

– Ладно, малец. – Билл поправил ему шляпу и одернул плащ. – Такое случается даже с лучшими из нас!

И оба расхохотались.

* * *

Обездвиженный раскаленным безветрием, скудный пейзаж вокруг походил на затертый ферротип, и только у самого горизонта зыбко подрагивали в далеком мареве не то горы, не то облака. Джо потерял счет времени – он уже не мог с уверенностью сказать, как долго пинает этот булыжник, а беспощадное солнце будто и вовсе не собиралось подвинуться даже на дюйм.

Едва Билл остановился у подножия отвесной скалы, Джо с готовностью повалился в ее благословенной тени.

– Привал, – запоздало объявил Билл, скидывая седло с плеча.

Усевшись прямо в белесой дорожной пыли, Джо достал из-за пазухи флягу, жадно отхлебнул и поперхнулся.

– Чтоб его, да это кипяток! Чертово пекло, все испоганит. – Он протянул флягу Биллу и откинулся назад. – Кажется, я себе все кишки ошпарил.

– Крепкое пойло, – кивнул тот, сделав глоток, и продолжил копаться в подседельной сумке.

– Как думаешь, водится у них там имбирный эль? – Джо растянулся во весь рост, заложив руки под голову, и мечтательно сглотнул. – Ледяной имбирный эль, шипучий, с долькой лайма или лимона в запотевшем стакане – да, сэр, вылакаю его весь в первом же салуне, буду пить, пока из ушей не польется, ну разве что тебе оставлю стаканчик-другой, старик, если будешь себя хорошо вести. Эй!

Он недовольно выглянул из-под надвинутой на глаза шляпы – Билл запустил в него узелком галет. Джо приподнялся на локте, собираясь сказать что-то еще, но в животе у него настойчиво заурчало, и он набросился на нехитрый провиант с протяжным мычанием: галеты оказались куда съедобней, чем выглядели, и даже почти не отдавали картоном.

– Правду говорят, голод – лучшая приправа, – усмехнулся Билл, глядя, как он уплетает его угощение.

– Я бы не отказался и от кетчупа, – съязвил Джо сквозь набитый рот.

– Чего нет, того нет. Бьюсь об заклад, на вкус и так не хуже домашнего мясного рулета твоей мамаши!

– Мой дом, – Джо слегка стянул сапоги, – там, где я брошу свою шляпу!

Билл шутливо вскинул бровь:

– Вот как?

– Да, сэр, – продолжал Джо, пожевывая соломинку. – Чего ради сидеть на заднице, когда весь мир перед тобой, когда новые рубежи манят вперед, прочь от убогой оседлой жизни, и дальше, в неизведанные прежде места? Такая наша доля, всегда в пути!

– Обожди, малец. Разъясни-ка мне только одну вещь: как это ты всегда в пути, если повсюду твой дом?

Джо замялся. Билл пристроился рядом, опершись на седло.

– Я тебе вот что скажу, сынок. – Он отвернулся, всматриваясь вдаль. – Ежели кто заявляет, что его дом – весь мир, так тот и есть самый бездомный из всех, и не потому даже, что у него дома нет, а потому просто, что ему вообще невдомек, что это такое. А значит, и в путешествиях бедняга смыслит не больше, чем я – в шахматах.

– Да уж, – буркнул Джо, – то ли дело какой-нибудь старый пердун в кресле-качалке на крыльце своего ранчо, вот он-то настоящий первооткрыватель.

– А то как же! Каждый раз, когда он едет в город или просто выводит скотину за свой забор, он отправляется в такое великое странствие, какое нам и не снилось. Только на хоженой тропке всякий раз заметишь что-то новое – лужицу, камень, лист. Ненайденная дверь отворится тому, кто прежде истопчет все вокруг, и нужно немало мужества, чтобы вскарабкаться на эдакое крылечко. Это и есть тайная мудрость кресла-качалки: когда все вокруг свято, каждый шаг становится паломничеством. А покуда теряешь время зазря и колесишь с места на место, все они сливаются в одно, и никакое это уже не путешествие, а так – несколько пройденных миль.

Джо фыркнул:

– Паршивый же из тебя Колумб, старик! Будь твоя воля, торчали б мы все до сих пор по ту сторону океана, ища обетованную землю Америки у себя на заднем дворе.

– Позволь тебе напомнить, – парировал Билл, – совсем не Америку он искал, а только короткий путь к кое-чему давно знакомому. Но, даже добравшись, не сумел отличить одно от другого и так никогда и не понял своего же открытия. Смекаешь?

Но Джо уже не слушал его. Запустив одну руку в карман жилета, другой он вслепую тронул плечо своего спутника и кивком указал на чахлые кусты в нескольких ярдах впереди. Колючие ветки шевельнулись – не сводя с них глаз, Джо в одно мгновение оказался на ногах.

– Ну да, – скучающе отозвался Билл, вставая, – я заметил его еще у самого каньона. А теперь опусти пистолет, Джо.

Задрав подбородок, Джо целился из компактного «айвер-джонсона» ровно промеж внимательных желтых глаз койота.

– Да ну? – Джо взвел курок и облизнул пересохшие губы. – С чего бы это, Билл?

– Плохая примета. – Билл нахмурился. – Это очень плохая примета.

– Опять твои чертовы суеверия, старик? Эти россказни мне уже поперек глотки!

Стоячий воздух едва ощутимо колыхнулся, и мимо, будто само по себе, прокатилось перекати-поле. Джо тряхнул головой.

– Погоди, как ты сказал? С самого каньона? – Он метнул в Билла негодующий взгляд. – То есть этот сукин сын тащится за нами всю дорогу?

– Ага. – Билл пожал плечами. – Или, если угодно, сопровождает.

– Это он тебе сам рассказал? – закатил глаза Джо.

– У всего есть голос, коль прислушаться хорошенько, малец.

– Ну так я весь внимание! Что же еще он говорит?

Билл покосился на койота – животное, казалось, потеряло к происходящему всякий интерес и сидело теперь, подставив остроносую мордочку солнцу и жмурясь от яркого света.

– Он спрашивает… – Билл перевел взгляд назад к Джо, – он спрашивает: «На кой юнцу эта пукалка?»

– Эта-то? – Джо повертел револьвер в руке и, потрясая им, с оттяжкой прогорланил: – Чтоб ограбить поезд, конечно, вот на кой!

Койот вдруг залился коротким лаем, широко разевая клыкастую пасть. Рыча и повизгивая, он еще несколько раз суетливо крутанулся на месте за собственным хвостом, потом уселся в им же поднятом облачке пыли и яростно зачесался. Джо вопросительно обернулся на Билла:

– И как, на хрен, это понимать?

– Ты ему понравился, – ухмыльнулся Билл. – Говорит, ты смешной.

* * *

По мере того как они продвигались глубже в прерию, Джо все ленивее отмахивался от поджарой фигурки койота, упрямой тенью следовавшего теперь за ними чуть в стороне.

– Чего увязался? Брысь! – ворчал он, когда тот подбирался слишком близко, но украдкой беспокойно оглядывался по сторонам, если надолго терял его из виду в сухих зарослях чертополоха.

– Так просто ты теперь от него не отделаешься, – пояснил Билл, на ходу выжимая взмокший от пота шейный платок. – Он говорит, что избрал юного Колумба своим хозяином.

– Юного Ко… Ты что же, подслушивал? – Джо возмущенно оглянулся на койота, но, быстро опомнившись, потер виски и добавил: – Нет, серьезно, что прикажешь делать с этой псиной?

– Привыкай, малец! Он поклялся охранять тебя и твой дом.

– Сколько еще повторять: вот это, – обмахиваясь шляпой, Джо сжал ее в руке, – это и есть мой дом! Из кустов снова послышался знакомый гогочущий лай.

– Надень шляпу, пока солнечный удар не схлопотал, – сказал Билл строго. – Не о том доме толкует твой дружок. Он интересуется, куда хозяин намерен девать награбленное, уж не в ту же ли тляну?

– Набью им твое чучелко, – огрызнулся Джо. – Есть идеи получше?

Громоздившееся вдалеке нечто, принятое им сперва за горную гряду, теперь стремительно приближалось. Вздымаясь до самого неба и сметая все на своем пути, необъятная масса песка и пыли сплошным валом ползла прямо на них.

– Говорит, знает пару укромных пещер в горах неподалеку отсюда, – доложил Билл. – «Но твой дом, хозяин – это твоя память».

На этих словах койот вывалился из бурьяна, чтобы пометить корягу на обочине, после чего обвел их обоих пристальным взглядом, потянул воздух носом и шумно чихнул.

– Будь здоров, – машинально бросил Джо, и вдруг вся скопившаяся усталость разом навалилась на него. Солнце намертво застряло на прежнем месте и, будто длящаяся магниевая вспышка, выжигало и делало все под собой как бы плоским. Джо отставал, еле ворочая ногами, – блеклая сепия непроходимого пространства обволакивала их тугой пеленой, каждый шаг через которую давался все тяжелее. Когда Билл окликнул его, он был уже по пояс в зыбучем песке.

– Спокойно, парень, – Билл размотал лассо. – Такое случается даже с лучшими из нас! Не суетись только, сейчас мы тебя вытащим.

– Отличный, на хрен, совет, Билл. – Джо барахтался в вязкой жиже. – Просто замечательный! Да ты не торопись, я чудесно провожу здесь время. Койот без продыху скакал вокруг, тявкая и срываясь на вой, но вдруг замолк, насторожил большие уши и, поскуливая, стал пятиться назад.

– О, да ради всего святого, уймешься ты, или… – взмолился было Джо, но, подняв взгляд, резко похолодел. – Чтоб меня…

Громоздившееся вдалеке нечто, принятое им сперва за горную гряду, теперь стремительно приближалось. Вздымаясь до самого неба и сметая все на своем пути, необъятная масса песка и пыли сплошным валом ползла прямо на них.

– Брось меня, – тихо выдохнул Джо и повторил, уже тверже: – Бросай меня, старик, и спасайся сам!

Лассо взвилось вверх затейливой виньеткой и обхватило его за талию.

– Черта с два, малец. – Билл с силой потянул на себя, упираясь в крупный валун. – Не дождешься! Веревка заскрипела от натуги, но Джо не тронулся и на четверть дюйма.

– Старый дурак! – взревел он. – Что толку, если мы оба здесь сгинем?

– Никто не сгинет сегодня, – отрезал Билл. – Нам ведь еще на поезд надо успеть, не забыл?

– Есть немного. – Джо скривился в горькой усмешке. – Моя память пещера, или как там?

– Твоя память – твой дом, – пыхтя и отдуваясь, поправил Билл.

Он нашел глазами койота. Топорща косматый подшерсток и скалясь, тот поминутно заходился лаем, будто силясь отпугнуть бурю.

– Он говорит, – Билл поднял бандану по самые глаза, защищаясь от поднявшейся в воздух пыли, и покрепче перехватил веревку, – он говорит: «Как твоя матутка не выбирает специального дня, чтоб запастись нужными в хозяйстве мелочами, а просто завсегда имеет в виду домашние хлопоты, и потому в разгар лета не пройдет мимо приглянувшегося рождественского подсвечника, и прихватит заодно моток ниток впрок, если пряжа добротная, и сверток твоих любимых леденцов в придачу, даже когда ты так далеко…» Казалось, сам горизонт встал на дыбы: туча подступила вплотную, и в ней стали различимы отдельные завихрения – схлестываясь друг с другом, клубясь, они бурлили и перекатывались уже совсем рядом, неся за собой прелый запах дегтя, сена, сырого войлока и кирпича. У Джо закружилась голова.

– Ты был отличным напарником, старик, – еле простонал он.

Не обращая внимания на его протесты, Билл продолжал вещать, перекрикивая налетевший ветер:

– «…Так и тебе следует быть начеку, чтоб ухватить навсегда этот день, и этот воздух, и все, что им дышит: из далекого птичьего крика, из запаха едва погасшей свечи, из еще нераспечатанного письма, из рыбьего взгляда случайного прохожего, из мороси и из изморози, и из ее волоса, из эха под мостом, из полуслова о том о сем, из блика в чужом окне и из виденного только во сне, из дверных звонков, из оторванных пуговиц, из опустевшей скамейки и водостока, из ветра – ты сложишь такой дом, в котором твой драгоценный паровоз уместится хоть весь целиком вместе со всем его золотом, красотками, кочегарами, дымом из трубы…»

Мощный шквал ударил свинцовой волной, и разом ощутимо стемнело.

* * *

Осязаемо-густая, безбрежная темнота мерно покачивалась, и обмякшее тело Джо дрейфовало в ней, то совсем растворяясь, то выныривая будто заново обретенной пяткой или локтем, и, кратко вздрогнув, окуналось обратно в сладкое забытье. Приглушенные звуки долетали как бы издалека и с запозданием наслаивались друг на друга под ровный метроном знакомых шагов, но и тот вскоре затерялся в общем топоте, скрежете, шипении и растущем монотонном стуке. Протяжный гул становился все ближе, а совсем рядом ему вторил хнычущий голосок: ммм-мам-ма-ма-мм…

– …М-мм, – перебил малец самого себя, выпрямляясь на грубой деревянной скамье, и смутился: с сиденья напротив на него пялился какой-то франт в цилиндре и клетчатом костюме.

В неверном свете мерцавших под потолком ламп вагон был полон дикого вида охотников и чумазых фермерских жен, сидевших верхом на своих тюках и уткнувших угрюмые обветренные лица в мохнатые воротники засаленных дубленых полушубков. Со всех щелей отчаянно сквозило, и печные патрубки под сиденьем напрасно тужились душным маслянистым жаром, не справляясь даже с грязной слякотью на полу. Зажатый в тесном углу у самого окна, малец зевнул, неловко потягивая затекшие конечности, и облачко пара из его рта растопило в заиндевевшем стекле крошечную неясную проталину. Сквозь нее в мельтешении бури проступили из мрака смутные очертания железнодорожного откоса и нескончаемая эстафета телеграфных столбов, кое-где завалившихся в сторону мглистой чащи и оплетенных уродливыми гнездами провисших меж них проводов.

Малец потер слипавшиеся глаза – цилиндр его соседа сменился потасканной шапкой-ушанкой; свет моргал, где-то клацала поломанная форточка, из тамбура несло табаком – его двери хлопнули за спиной молодого бродяги с гитарой. Тронув струны, он затянул неожиданно чистым голосом:

Когда-а умо-олкнут все пе-есни,

Кото-орых я не-е зна-аю…

Он двинулся меж рядов скрипучих скамеек, и пассажиры подбирали перед ним облезлые енотовые хвосты, свисавшие с их разномастных головных уборов. С противоположного конца вагона ему навстречу протискивалась дородная лоточница с баулом наперевес:

– Пирожки с капу-устой, сосиски в тесте! – Они разминулись в узком проходе. – Сникерс! Марс!

…В те-ерпком во-о-оздухе вскри-икнет

После-едний мой бума-ажный парохо-од.

* * *

Будто изрешеченное пулями всех калибров, небо было усыпано звездами, каждая из которых манила к себе невыразимым величием бескрайнего пространства – причем манила не кого-нибудь, а его лично. Но чем дольше малец таращился вверх, тем сложнее было оторвать взгляд, и тем дальше он проваливался в это тягучее наваждение: как вышло, что он – это именно он, а не кто бы то ни было еще, будь то босоногий китайский рыбак, его собственный двоюродный брат или толстая тетя из церковной лавки, – словом, буквально любая живая душа? Он не мог отделаться от этой мысли, но едва ему казалось, что он сумел приблизиться к ее сути, как она снова ускользала, – так и звезды отдалялись от него каждый раз, когда он силился повнимательнее рассмотреть любую из них. Утопая в их далеком сиянии, он цеплялся за обрывки фраз, доносившихся спереди, всего в паре шагов, но заслоненных странным звуком, будто кто-то разминал в руке горсть кукурузного крахмала.

– …А я-то, понимаешь, с самого вечера туда-сюда по платформе, туда-сюда, высматриваю вас, значит, прислушиваюсь, не едет ли что, это самое, ну, туда-сюда…

В вышине быстрым росчерком сверкнула падающая звезда, потом другая, и не успел малец удивиться, как вся их россыпь стала медленно наплывать – или его самого несло через них, а из непроглядной сажи вверху проявлялись и летели ему навстречу все новые искры тускло-белого пламени. У него перехватило дыхание – он зажмурился и вдруг почуял на лбу легкое прикосновение чего-то холодного и влажного. С опаской разлепив глаза, часто моргая, он чуть приподнялся, высунул язык и поймал им крупную снежинку.

– Опять валит, туда-сюда! Ну, Маринка, привезли вы погоду. А, ты поглядь – никак очухался наш сонный тетерев?

Голос принадлежал сухопарому немолодому индейцу в драной ватной фуфайке – глубоко проваливаясь в сугробы, он тянул за собой санки, в которых, недоверчиво выглядывая поверх пары набитых сумок, катился малец.

– Ну, чего насупился, как не свой? Ай не узнал, туда-сюда? Забыл уже, как прошлой зимой на дальнем озере карасиков из лунки таскали с тобой? Малец сонно осматривался по сторонам, свесившись с саней набок. Обогнав их со спины, мама наклонилась стряхнуть снег ему с капюшона и полушепотом пристыдила:

– Как не совестно, проснулся – вставай! Экий барин, свои ноги есть, чего это дядюшка тебя тащить должен?

Индеец оглянулся, ощерив беззубый рот:

– Да пущай его катится, разве жалко, туда-сюда! Вот как буду старый – тогда уж он и сам меня покатает. Покатаешь дядю Алика, а, молодой человек? – с деланой серьезностью поинтересовался он и отпустил санки, подтолкнув их с освещенного редкими сельскими фонарями пригорка. – А мы извелись тут уже, расписание проверили раз пятьдесят, тетушка вся на ушах, туда-сюда, погнала меня на станцию звонить – а там говорят, мол, отменили вашу пересадку и самих вас след простыл. Вот те на, понимаешь, уж не знали, что и думать, туда-сюда.

– Ну так здесь и думать нечего, не буду же я с ребенком сидеть там среди этой алкашни станционной весь вечер. – Вскинув подбородок, она шагала как городская, не смотря под ноги, но на удивление ловко переставляла их в снегу по колено. – Разузнала в справочном, мне ясно сказали: никаких электричек раньше десяти. Заняла местечко, багаж оставила в буфете, и отправились с ним в экспедицию по Малой Вишере.

– Поди замерзли, туда-сюда? – Индеец помог мальцу вызволить санки из кювета у чьего-то штакетника. – Ничего, сейчас щами теткиными напитаетесь, а я пока баньку справлю, туда-сюда, глядишь, и отогреетесь.

– Разбалуешь, дядюшка! Хотя твоя правда, почти три часа в потемках там круги наматывали, как тут не подмерзнуть. Хорошо еще, термос чаю горячего был с собой и бутербродов с котлетами догадалась нарезать из дома. Под конец только этот пионер набрел на яму какую-то, снегом запорошенную, завалился – так насилу вытащила, и сразу же еще самая метель налетела. Но там уже состав подали – кое-как впихнулись, добрались, и то ладно.

* * *

Внутри вигвама было жарко натоплено.

– Вымахал-то как, – заохала седая хозяйка, развешивая их отсыревшую одежду над печкой, в которой среди догоравших головешек томилась внушительных размеров закоптелая кастрюля. – Скоро дедовы портки в пору будут! Марин, посмотри ему переодеться во что, я там Денискиных вещей положила в комнате.

За покрытыми морозным узором двойными стеклами окон завывала вьюга – с той стороны они были чуть не до середины завалены снегом, из-за чего снаружи дом выглядел совершенной землянкой. В действительности же это был добротный деревянный сруб; бревенчатые стены небольшой кухоньки были увешаны целыми полками всех вообразимых припасов до самого потолка, под которым сушились еще косички лука и гирлянды грибов. Малец нерешительно мялся на пороге, разглядывая дырку в носке.

– Ну-ка тепло не выпускай мне, прикрой дверь-то, – командовала женщина. – И портянки свои тоже снимай, пускай сохнут.

– Прости, тетушка, он у нас часто в облаках витает. – Мама вернулась с парой потертых «левайс» в руках и, затворив дверь, пригладила взъерошенные волосы мальца. – Голова с крылышками, так и норовит улететь, хоть за веревочку привязывай.

– Ахти тошно, ноги-то у него какие красные! Не дай бог отморозил, надо растереть хоть. – Тетушка запустила руку в простенок за буфетом. – Где-то тут у меня была заначка.

Старый индеец высунулся из-за двери и поманил мальца.

– А такое не забыл? – Он протянул ему сложенную шахматную доску. – Помнишь еще, как ферзь ходит, туда-сюда?

– Ну кто там опять дверьми хлопает, – негодовала тетушка. – Алик, ты? Чего доцарапался со своими шахматами, дай в себя прийти ребенку, вишь – все ноги обморозил. – Она вдруг прищурилась: – А не ты ли, дьявол, бутылку свистнул?

– Какую-такую бутылку? – испуганно переспросил индеец, прячась за дверью. – Не видел я никакой бутылки, я в твой буфет вообще не лазил, туда-сюда.

– Ах ты, окаянный. – Она всплеснула руками – Что ты там про баню говорил? Шуруй топи, хоть там отогреются, раз кое-кто всю брагу выпил.

– Эх, ни туда ни сюда, – донеслось уже из-за двери. Тетушка разлила суп по тарелкам и, пользуясь возможностью выговориться, причитала дальше.

– Куда только ни спрячу, везде находит! Не знаю, что с ним делать, на прошлой неделе вот, огрела его уже. – Она показала вмятину на дне алюминиевого тазика, в котором полоскала посуду. – Так он грохнулся на пол и знай лежит. Думаю, все, добила грешного – ну, поплакала, да засобиралась уже сдаваться идти, из прихожей только оглянулась последний раз, а он сидит как ни в чем не бывало на этом самом месте и гриб пьет, потешается надо мной. Будете, кстати?

Не дожидаясь ответа, она нацедила стакан мутно-коричневой жидкости из прихваченной марлей трехлитровой банки, на поверхности которой покачивалось слоистое нечто, и поставила его перед мальцом. Покончив с супом, тот кормил шахматного коня хлебными крошками со стола и с ужасом уставился на это угощение, когда услышал заговорщицкий шепот нагнувшейся к нему мамы.

– Индейское зелье! – Она сделала глоток. – Да не дрейфь, почти как твой имбирный эль.

Тетушка слила в ту же в банку старую заварку из чайника и водрузила ее обратно на полку.

– Но я же не таким его встретила, – продолжала она. – По молодости-то он идейный был, на ком-стройку поехал вовсе непьющим, а там ему быстро внушение сделали, что, дескать, с таким именем в Союзе ловить нечего. Ну как можно было тогда сына Адольфом назвать? Ай, ладно. Расскажи лучше, как это вас угораздило? Так на узловой и застряли?

– Ну, – мама подмигнула мальцу, – такое случается даже с лучшими из нас!

Начав по новой историю про электрички и снежную бурю, она покопалась в сумке и вручила ему печенье в ярко-синей обертке. У мальца вспыхнули глаза: в рекламе такое не влезало в рот ковбою, а слоган гласил: «Придется улыбнуться до ушей, чтоб съесть “вагон вилс”». Чтобы проверить это, предполагалось есть печенье целиком, но тогда бы от него быстро ничего не осталось.

Толстый рыжий кот вальяжно спустился с печи; путаясь в подвернутых джинсах, малец бросился за ним прямиком в комнату. В ее глубине светился, сбиваясь помехами, пузатый телевизор, и, тут же забыв про кота, малец завороженно побрел к нему. Вскарабкавшись на кресло-качалку, он достал из кармана вязаной жилетки потрепанного плюшевого койота из «Веселых мелодий».

На экране двое мужчин переговаривались гнусавыми голосами, верхом на паре гнедых неторопливо скача вдоль ручья по дну ущелья.

– …Каждый раз смотрю на эти места как впервые, и каждый раз говорю себе одно и то же – только идиот сюда возвращается, – задумчиво протянул первый и махнул рукой кому-то впереди.

– О чем теперь думаешь? – пошевелил усами его спутник.

– О Боливии.

– Что еще за Боливия?..

Синий фантик с изображением несущейся во весь опор лошади, запряженной в дилижанс, упал на пол.

Анна Линская

Родилась в 1992 году в Москве. Сейчас занимается маркетингом, ведет подкаст о технологиях. Преподает базовый писательский курс в Creative Writing School. Студентка магистратуры НИУ ВШЭ «Литературное мастерство».

Одни авторы словно бы пишут маслом, густо и сочно, Анна Линская пишет акварелью, виртуозно владея искусством недоговоря, намека, тихой, словно сквозь пелену, улыбки читателю.

Однако вот этой легкой поступью Анна Линская заходит в самые потаенные подземелья подсознания и в итоге так же спокойно и невесомо касается самых важных вопросов. Они и оказываются в центре ее нежного и горького рассказа «Лучшие годы»: одиночество, смерть и любовь, ее возможности и ограничения.

Майя Кучерская

Лучшие годы

Роды видео. Это мой последний запрос в гугле. Я гуглю нашу жизнь. Я гуглю: роды. Включаю запись в середине и тут же выключаю. Я гуглю: с какого возраста брать детей в поход. Я гуглю: горящие туры на новый год цена. Я гуглю: самый долгий брак. Я гуглю: смерть в один день реальные истории. Я гуглю: жизнь после смерти доказательства.

* * *

Весной мы оказались в одном лагере рядом с озером Почувадло. Она смеялась, когда слышала это слово: как повидло на хлеб намазывать. Мне дали младшую группу, злую, бойкую, полную крикливых мальчишек. Все было еще серым. По утрам стоял туман, морось оседала на одежде, подвально пахло сыростью. Дети носили свитера и ветровки, а ночью накрывались старыми тяжелыми одеялами. Когда редкое солнце выглядывало сквозь прорехи в небе, все замирали, поднимали зеленоватые, зимние лица к небу и жмурились.

Не знаю, что именно она делала в лагере. Может, учила хилых девочек плести макраме. Вот ее взгляд, случайно брошенный на меня, – он сейчас у меня в голове, могу вытащить и положить на стол. Вот ее взгляд.

У каждой девочки по тонкой косичке на спине, сидят лицом к стене, на которой скотчем прилеплены толстые разноцветные нитки, будто хотят себе хвостики сплести, – чем серее девочка, тем разноцветнее нитки. Она и сама только-только выросла из такой девочки. Выросла взглядом – через мутное стекло посмотрела на меня, как солнце с бесцветного неба.

Этого не было, конечно. Это я придумал уже потом.

По-настоящему мы встретились через два года у общих друзей – оказались на одном диване. Мне исполнилось двадцать, мои худые ноги были самым постыдным явлением в природе, я пытался отрастить бороду, много пил, мало спал и боялся оставаться в одиночестве.

Вокруг дивана все дрожало и двигалось, как в любительской съемке. Разноцветные лучи выхватывали стоп-кадрами красные щеки, неестественные позы, задранные ноги, стрелки на колготках, блестящие губы. Воздух отяжелел и стал соленым от пота, хохота и пролитого пива.

После дивана мы оказались на лестничной клетке, потом в ее подъезде. Холодный длинный ключ все время падал на грязную плитку пола, я пытался сдержать смех, и вместо него из меня вылезал какой-то странный писк, она зажимала мне рот рукой, приговаривая «соседи, тише, соседи», но сама смеялась звонко, заливисто, как умеют смеяться дети лет до десяти – так, что все уходит из них и остается сплошной смех, легкий, как воздушный шар. Я сполз на пол и ухватил ее за лодыжку, на всякий случай, чтобы не улетела.

История, которую Лийка рассказала после того, как я к ней переехал. Есть такой мир, в котором пишут не книги, а слова. Несколько лет трудятся, чтобы написать одно, переписывают, согласные меняют, гласные вычеркивают. Слово получается настоящим. Вот сейчас осень – это когда пахнет мокрыми листьями. Попробуй опиши, как это. А они такое слово придумают, что ты сразу же все почувствуешь, как услышишь его. Мгновенно.

Еще немного – и тридцать. Говорят, это были мои лучшие годы. Вес я так не набрал, зато отрастил бороду.

Асфальт накалялся, в метро женщины ездили в белых сарафанах и их толстые руки слизнями вылезали наружу, оставляя влажные следы. Мужчины поправляли галстуки, деды на лавочках у прудов, расставив ноги, с хрустом разворачивали газеты.

Моя внимательность тем летом переросла в болезненную манию. Я подмечал каждую мелочь. Я видел тонкую полоску липкого брусничного соуса, медленно сползающую по ладони мужчины за соседним столом, отросшие черные волоски между бровями коллеги, лопнувший сосуд, красной ниткой прошедший через Лийкин глаз, дернувшуюся бровь над этим глазом, движение челюстей под зеленоватой кожей, опять глаз, глаза, которые смотрят на меня и через меня в белую больничную стену.

Квартиру мы продали очень быстро. Деньги были уже через две недели после того, как она мне рассказала. На съемной не было кондиционера, а все подоконники Лийка заставила горшками с пыльными зелеными растениями. Кто-то сказал, что они помогают дышать. Я лежал на ковре и старался не шевелиться. Работать – есть – в больницу – спать – работать – есть – в больницу. Было время как раз для больницы, но я лежал на ковре и старался не шевелиться.

В таком положении тело отключалось, голая спина переставала чесаться от ковра, а на боках высыхал пот. Не отключалась голова, но для этого у меня были маленькие белые таблетки. Таблетки погружали под воду. Сердце начинало биться медленно и гулко, на каждую мысль уходило столько времени, сколько без таблеток уходило бы на целый десяток. Я не знаю, что хуже: то, что она заболела, или то, что я в это время. Еще мысли переставали цепляться друг за друга. То, что я в это время потел за. Следствие теряло причину. Оставался голый тезис. Голый тезис о том, что она заболела, что надо работать, есть, ехать в больницу, спать, работать, есть и ехать в больницу.

То, что в это время я пошел за другой женщиной.

А до этого я пришел в ее дом. Еще раньше я не поехал в больницу. Мне всегда нравилось имя Марина, соленое имя. Марина была, конечно, в зеленом. Сидела она на зеленом же диване, я смотрел на ее грудь. Я говорил ей, что не вижу остального, что оно сливается с диваном, говорил совершенно серьезно, пока она смеялась – грубо, громко, открывая розовый рот с потемневшим от красного вина языком.

– На что это похоже? – Я попытался привлечь Лийкино внимание. Хотелось пощелкать пальцами перед ее лицом.

Классе в седьмом мать записала меня на дополнительные занятия по психологии, которые вела крупная женщина с красной помадой, остававшейся на зубах. Нас было человек шесть, все девочки и я. Мы проходили тесты и делали странные упражнения. Как-то раз разбились на пары и сели на старые школьные стулья друг напротив друга. Один должен был смотреть поочередно на своего партнера и сквозь него, на и сквозь, второй – догадаться, когда смотрят на него, а когда сквозь. Я внимательно смотрел в глаза одноклассницы, вцепившись пальцами в стул. Вот сейчас она меня не видит. Сейчас не видит. Ну же. Сейчас не видит. Посмотри на меня. Сейчас не видит.

– Что? – Лия посмотрела на меня.

Я заметил, что рядом с лопнувшим вчера сосудом пролезла еще одна красная черточка.

– Ну это. – Я махнул рукой куда-то в сторону больничного коридора.

– А, – она задумалась, – это похоже на похмелье.

Всего-то, похмелье.

Когда одноклассница на меня посмотрела, я вздрогнул, заволновался и, стыдно вспоминать, чуть не заплакал, тринадцатилетний пацан. Что-то было в этом такое, меня увидели.

История, которую Лийка рассказала мне перед выпиской. Есть у меня один знакомый, который всю жизнь слышал внутри себя голос. Голос знал, как нужно поступать. Это началось, когда он был еще ребенком. Его маленькая подружка (нет, не я) спросила, идти ли купаться на провальное озеро. Голос сказал – идти, мой знакомый повторил, а маленькая его подружка пошла и не вернулась. Это, слава богу, было самое страшное, больше советы голоса к такому не приводили. Мой знакомый не всегда был согласен с тем, что слышал, но ничего ведь не поделаешь, у каждого своя судьба, да и с голосом не поспоришь. Ему даже иногда становилось мерзко-мерзко внутри, но ведь голос. Голос одобрял интрижки друзей, какую-то мелкую ложь, иногда советовал обождать с тратами, иногда – спустить все и не жалеть. Обычные бытовые истории. А потом, годам к пятидесяти, мой знакомый вдруг понял, что не было никакого голоса. Точнее, был, но его собственный.

Последний раз мы занимались сексом полгода назад. Был вечер субботы. Мы, как обычно, не могли договориться, какой фильм смотреть. Я сказал, что если она займется со мной сексом, я всегда буду соглашаться на ее кино. Она несколько раз переспросила, всегда ли. На ней были дырявые пижамные штаны, она не побрила ноги, мне было все равно. После мы смотрели что-то про трех сестер в викторианской Англии. Это было в декабре. Потом наступил январь, февраль, март, апрель и май.

У всех есть большая миссия. Моя – не оставаться одному. Лийкина – делать так, чтобы всем вокруг было хорошо. Она могла пять раз переспросить меня, действительно ли я хочу пойти с ней в парк. На пятый раз мне, конечно, уже не хотелось никуда. Мы никогда не ссорились. Я с трудом выдавил из нее признание в том, что она больше не хочет секса. Мы договорились на компромиссное раз в месяц, но прошло уже полгода.

В последнее время у меня появилась аллергия на шум. Стоило только Лийке хрустнуть салатом, и мне сразу казалось, что она сидит на моей груди и чавкает куда-то в самое ухо. Лийка обижалась. Я погуглил, в интернете это называют мизофонией.

Месяц назад в верхнюю квартиру въехала новая соседка, и я слышал, как она шаркает. Еще хуже, чем Лийкина еда. Я даже поднимался к ней наверх: обои с огромными разноцветными цветами, стеллаж из темного дерева в коридоре, пахнет старостью, низенькая женщина с большим носом.

Я хотел переехать от этого шума. Лийка не хотела. В ней вообще будто что-то сломалось. Предел ее решений сузился до ближайших выходных. Она не могла сказать мне, поедет ли со мной в отпуск. Не могла решить, менять ли нам стиральную машинку. Вчера расплакалась, потому что не смогла выбрать одежду на работу.

Старушка опять зашаркала. Я представил ее тапки, красные с черными завитушками по бокам и тяжелой негнущейся подошвой. Она приподнимает ногу над полом, большой носок собирается гармошкой на ноге. Кожа на ноге тоже как носок, неровная и в пятнах. Толстый пыльный каблук проезжается по полу. Толстый пыльный каблук проезжается по полу. Толстый пыльный каблук.

Я добежал до туалета, схватил швабру, вернулся в комнату и несколько раз стукнул черенком в потолок. На меня осыпалась штукатурка. Шарканье стихло. Кажется, старушка в квартире замерла так же, как и я со шваброй. Я ждал, пока она сделает следующий шаг. И она сделала. А я сильно ударил шваброй в то место, куда она ступила, и быстро пошел к Лийке на кухню.

– Давай переедем.

Она отложила телефон и улыбнулась мне.

– Почему ты улыбаешься? – спросил я.

– Я улыбаюсь тебе. – Она выделила голосом последнее слово, как будто это что-то объясняло.

– Когда мы переедем?

– Я не знаю. – Она все еще улыбалась.

– Я перееду один.

Это было страшно, но не так, как я себе представлял. Все внутри меня ухнуло вниз, задрожало в предвкушении. Я прислонился к стене. Нужно было сказать, что все это шутка. Что я, конечно, не хочу никуда один. Но я молчал. Я хотел.

– Слушай, – сказала она, снова улыбнулась, но криво, как будто нехотя. – Помнишь, я ходила к врачу вчера? Они кое-что нашли.

История, которую Лийка рассказала, когда мы познакомились. Жила-была маленькая птичка, воробушек, черноглазый, сизокрылый, юркий мальчишка-воробушек. Жил он, конечно, в Москве, успел даже раз свить гнездо, но, как дурак, в скворечнике. Туда заглянули человеческие дети – и пиши пропало. Воробушек вроде не сильно расстроился, даже забыл об этом к следующему сезону. Как-то раз он прыгал по земле в поисках крошек, и что-то сзади топнуло. Он полетел, вперед, вперед, вправо, влево, вперед – куда мог, туда и летел, несколько раз бился о стекла и оказался в метро. Под ним грохотали поезда и ходило много людей. Страшно. Воробушек летал во все стороны, но все время натыкался на стены. Летал, кричал, летал, кричал, но не было выхода, только стены. Тогда он заполз в какую-то темную выемку, нахохлился и умер там. От одиночества, конечно.

Я старался меньше времени проводить дома. После тридцати я понял, что так пугало меня в пустой квартире. Оказалось, я не выношу своего общества. Лийка боялась измены. Мое «я люблю тебя» было признанием в ее незаменимости, моей постоянной, ежеминутной нужде в ней. Измена же значила противоположное, измена говорила: я больше тебя не вижу. Она была в вечной погоне за теми, кто должен был заметить ее и полюбить. Чем больше, тем лучше, всех в кучу и меня сверху.

На улице заканчивался ноябрь, черный месяц, тут и там проедаемый тусклыми желтыми фонарями. Все, что могло, уже высохло и приготовилось к снегу. Но и зиму обещали как ноябрь, сухую и ветреную. Я включал весь свет, когда приходил домой, но это не очень помогало. Ноябрь все равно просачивался через мои свежепоставленные дорогущие окна, через тяжелые занавески в комнату, он полз к кровати, к моему теплу.

Я открыл глаза и увидел Лийку. Она сидела на полу, как и раньше. Из квартиры в квартиру за нами всегда кочевал ее ворсистый бежевый ковер. Я и сюда его перенес. Иногда в нем все еще попадались ее волосы.

Тем летом Лийка похудела килограмм на десять и снова стала похожа на себя восемнадцатилетнюю, маленькую девочку с большими глазами. Я прочитал в «Википедии», что ее имя образовано от аккадского слова «литту», в переводе – «корова». В детстве я каждое лето жил у бабки в деревне. Когда я проезжал на велосипеде мимо пастбища, коровы медленно поднимали головы и смотрели мне вслед. Мне всегда казалось, что этими своими огромными глазами они смотрят куда-то в параллельную реальность, сквозь меня, прямо в космос.

– Лийка? – Я приподнялся, но она жестом остановила меня.

– Не вылезай, тут холодно, – сказала она.

Она улыбнулась. А потом засмеялась, звонко, легко. Смеялось все ее тело, как раньше.

– Смотри, как я теперь умею, – сказала она.

Лия встала, подошла к кровати, наклонилась ко мне и произнесла какое-то слово. Звук дошел до меня как из-под воды.

– Что?

Я откинул одеяло и вскочил с кровати. Ее не было. Всю комнату заполнил запах мокрых осенних листьев.

Я остался один.

Николай Железняк

Живет в Москве. Работает руководителем литературно-драматургической части театра А. Джигарханяна.

Островок в океане

Долгие годы – так ей казалось из-за бесконечной полярной ночи – от него не приходили письма, хотя обслуживаемая ею в отсутствие мужа метеостанция делила помещение с почтой…

Муж был ссыльным, вмененная ему статья содержала подпункт о призывах к свержению существующего строя. После возвращения из следственного изолятора здоровье его было плохим. Одна нога почти не слушалась. Да и боли в позвоночнике не проходили. На допросах муж никого не оговорил и по своему делу пошел в ссылку один. Ночами он часто просыпался, пил крепкий чай, стараясь не греметь чайником и жестяной кружкой, о чем-то вспоминал или думал, склонив голову, для ее успокоения разворачивая на обструганных досках стола журнал ежедневных наблюдений. Ее он берег и ночных дум никогда не рассказывал. Да она и не расспрашивала, зная, что он не ответит, лишь отшутится. Лучше всех приборов, выставленных на высоких сваях позади домика всем ветрам, из коих преобладал лютый северный, он знал о надвигающихся переменах погоды. Организм стал восприимчив к перепадам давления. За два дня у него начинались боли в поврежденных суставах. Он не мог спать, был не в силах найти удобное положение, в котором сможет забыться. Оттого и сидел над тусклым, мерцающим на кончике фитилька огоньком коптилки и рисовал простым карандашом на оберточной бумаге.

Экзотических зверей в тропических лесах, на берегах рек, в зарослях диковинных растений поутру с восторгом рассматривала их дочь, расспрашивая о неведомых землях. Ведь за слюдяным от морозной наледи окном лежал лишь снег, кружили снежные вихри, торчали торосы, неизменно неистово облизываемые свинцовыми волнами угрюмого серого безбрежья океана под белесым небом, если наступало время короткого полярного дня. Еще он радовал дочь бумажными самолетиками со звездами на острых крыльях. С таких же маленьких, как птицы, самолетов с небес иногда падали мешки с почтой, что являлась связующим звеном с Большой землей. Тогда муж обязательно ходил на поиски груза с совсем юной почтальоншей. Но обычно корреспонденцию доставлял военный катер. Кроме их семьи – она, муж, пятилетняя дочь, – в домике, на половине почты, еще проживала девушка-почтальон. А вот если обойти поочередно три каменные гряды, двигаясь неизменным курсом на норд-норд-ост, то можно выйти к зенитной батарее, где служили матросы. Им и носила письма девушка-почтальон. С ней прогуляться она часто отпускала дочь, утепленную, как капуста, в многослойные одежды, когда из замотанного шерстяным шарфом лица выглядывали лишь остренькие карие глазки, на ресницах которых образовывался иней. Смена отряда моряков на новую многомесячную вахту также приходила катером, а до той поры светлым пятном в ночи для служивых ребят служили принесенные девчушками убористо исписанные белые листки бумаги из далеких, покинутых городов и сел, где жили и выживали близкие в тяжелое время лихой войны, неся бремя тягот. Больше на заполярном острове никого не было. Только белые медведи иногда захаживали – то ли в поисках пищи, то ли приключений, ведомые любопытством.

А потом и ее мужа призвали в армию.

Младший братик был совсем мал и не мог участвовать в играх с сестренкой, но та любила его укачивать в сделанной мужем из разбитой деревянной бочки колыбели, тихо напевая песенку, разученную с граммофонной пластинки. Несмотря на присутствие других людей на безымянном острове, их было только двое в этом белом безмолвии: девочка и мама…

Война добралась в своей неуемной жадности до калек. Его отправили на Северный флот, корреспондентом в газету, и вот теперь она ждала писем, которые собиралась читать дочери. И еще ждала писем от сестры, которая забрала на материк ее сынишку. Младший братик был совсем мал и не мог участвовать в играх с сестренкой, но та любила его укачивать в сделанной мужем из разбитой деревянной бочки колыбели, тихо напевая песенку, разученную с граммофонной пластинки. Несмотря на присутствие других людей на безымянном острове, их было только двое в этом белом безмолвии: девочка и мама…

Наконец, предновогодним днем, ничем не отличимым от ночи, письмо пришло.

Извещение на казенной серой бумаге с лиловым штампом и неразборчивой подписью, которую она тут же размыла капающими слезами. Муж пропал без вести. Оставляя возможность думать, что он просто не найден среди разрушений после очередного налета вражеской авиации, что он ранен и вскоре будет помещен в госпиталь и от него вновь начнут приходить бодрые письма с неизменным маленьким рисунком на полях для дочери. Можно было бы даже согласиться с тем, что мужа опять арестовали и он в тюрьме или даже в лагере. Веря, что он жив.

Сегодня с боем курантов из громкоговорителя должен был наступить праздник – Новый год. У их семьи был патефон. Единственное развлечение на затерянном в океане кусочке суши. Если не считать возможность для матросов встретиться и пообщаться с женщинами, заглянув по пути на метеостанцию и почту во время патрульного обхода острова, совершаемого по предписанию начальства. Они заходили пить чай, принося гостинцы. Сделанная мужем из консервной банки коптилка освещала улыбающиеся лица, в доме вновь звучал смех, разговоры и неутомимые слова мечты о счастливых временах после победы.

Отметить Новый год уговорились давно.

На крыльце послышались звуки гулко отбиваемого с валенок снега, шум и голоса на половине почты. Она быстро вытерла слезы и, не желая портить ни в чем не повинным ребятам чаемый праздник, принялась хлопотать. Успела быстро развести хранимый в сундуке спирт для протирки деталей метеорологических приборов, как ввалилась гурьба мужчин в форме и окружила разрумянившуюся девушку-почтальона. Матросы принесли свои пайки. Все свободные от несения службы собрались на их половине домика. Дочку поочередно качали и подбрасывали в воздух, бережно спуская на пол и передавая следующему, желающему прикоснуться к ребенку, доставив радость от взмывания вверх под потолок, которого можно коснуться вытянутой ручкой. Две первые пары, выбранные жребием, с ожиданием остальными матросами законной очереди, собрались танцевать. Она опустила лицо, будто бы рассматривая носки специально обутых туфель, чтобы не так заметны были красные, припухшие веки, замерла напротив радостного молодого морячка, приготовившись вальсировать. Пробили двенадцать куранты, донеся до заброшенных на затерянный в океане остров людей голос столицы. Мичман с глубокими морщинами на щеках зажег приберегаемую для особых случаев керосиновую лампу и начал аккуратно заводить ручку патефона, как вдруг в недрах устройства с протяжным, вибрирующим звоном лопнула пружина.

Ужас, смятение, даже горе ожидающих коротких радостных минут людей невозможно описать. Все замерли, не понимая, как им жить дальше. Время вмиг остановилось.

И тут ее малютка взяла сколоченный для нее отцом из планок ящиков стульчик, вынесла на середину избы, встала на него и тоненьким и чистым голоском запела одну за другой песни, не раз слышанные ранее на их двух пластинках, которые сама любила ставить на круг, надевая на стальную ось. И под ее высокий голосок матросы по очереди танцевали с девчушкой-почтальоном и мамой. Вальс и танго, вальс и танго.

А она все время кружения в танце думала о загаданном желании – увидеть мужа живым…

Прошел год, закончилась война, и она с дочерью вернулась на материк в свой город. Квартира, где они некогда жили семьей, давно была занята другими людьми, еще с ареста мужа. И они стали жить вдвоем с дочкой в предоставленной комнатке в общежитии рядом с заводом, куда она пошла работать.

Сынишка заболел крупозным воспалением легких. Вчера пришло известие от сестры, и теперь они шли на почтамт, чтобы дать ответ. Приехать не было никакой возможности. Нужно было собирать малышку в школу, да и с работы ее никто бы не отпустил. Оставалось лишь надеяться, что нужно еще потерпеть – и они все же будут жить все вместе, втроем.

Солнечный летний день хотел согреть лучами тепла. Дочка, не ведая ни о чем, весело катила впереди маленькую детскую коляску с заботливо уложенной спать куклой. Это был ее малыш – мальчик. И тут навстречу с гиканьем пронеслись на велосипедах два сорванца и, сделав резкий вираж, свернули в подворотню. Дочка задержалась, отстав. Не смея зайти во двор высотного дома, прильнула к прутьям решетки ворот, позвав мальчишек просящим голоском:

– Мальчики, мальчики…

Те разом обернулись, но, увидев малышку, махнули руками и со смехом унеслись дальше. Продолжая стрелять из воображаемых пистолетов.

Притихшая девочка стояла у решетки, наблюдая за удаляющимися ребятами, пока она, потеряв ее из виду, не окликнула:

– Аня, ты где?! Быстро сюда! Я думала, я тебя потеряла…

И дочка поплелась за мамой, катя перед собой коляску и продолжая оглядываться через плечо, покуда был виден двор, где пропали ее мальчики. В надежде, что те выедут на велосипедах на улицу и они снова встретятся.

Она же торопилась на почту и тоже продолжала надеяться.

Русская Мама

Отчего этот поселок на берегу моря назывался Русская Мама, с ударением на последний слог, а не на первый, что было бы естественным, он не знал. Но необычное название ему очень понравилось.

Он много чего тогда еще не знал в той жизни, куда пришел семь лет назад. Не понимал он до конца, и почему родители уезжали из этой удивительной бухты такими грустными. Но был уверен, что они сердятся друг на друга. А мама так, скорее всего, даже не могла простить за что-то папу. Который откровенно злился, как и всегда при размолвках, когда не мог пробиться к маме, которая становилась как-то меньше, но тверже, слегка сутулилась и на несколько дней замолкала.

Не знал он и того, что рядом с Русской когда-то была и Татарская Мама. И хотя маминых родных в конце войны, послушных неумолимой воле, указующей вдаль согнутым крючком перста, выселили не отсюда, а из Джанкоя, гораздо позже он подумал, что, наверное, ей больно было смотреть на пустое пространство, где смех и голоса детства звучали только в ее памяти. Мама мамы и сестра умерли, не доехав до Казахстана. Их похоронили где-то неподалеку от рельсов, в тупике неизвестной маленькой станции. А мама только переболела сильно и выжила, ее выходили в детском доме. Где она и получила русское имя. Папа же мамы, вернувшись из немецкого плена, куда попал после окружения в начале войны, отправился уже в советский лагерь. Но умер не там, а когда вышел и не смог найти родных. Сердце не выдержало. Так мама и осталась одна. Пока не встретила его папу. Оттого она больше всего на свете боялась потерять близких. Нас с папой.

Даже сейчас, несмотря на хмурые лица, родители оставались молодыми и самыми красивыми. Он и сам это видел, и об этом неоднократно говорили разные люди, знакомые и незнакомые. Многие из них еще удивлялись, что он совсем не похож на маму. Все отчего-то считали это странным и нехарактерным. Ведь мама такая чернявая и черноглазая, а он уродился в светловолосого и голубоглазого папу. Словно бы приготовился всю жизнь провести на севере, никогда не возвращаясь на мамину родину, в Крым.

Это было первое их столь далекое путешествие после покупки папой машины. Они добирались несколько дней, дважды ночуя в пути у знакомых.

Здесь на долгожданном, отпускном для родителей, жарком юге все было просто замечательно.

В чудесный мир они переправились в полутемном чреве неповоротливого кита, в пропахшем запахами моторного масла и мазута гулком железном пароме, где огромные грузовики и маленькие легковушки спрессовались в единую, неделимую массу. Выпустили их к новому свету уже в Керчи, где на окраине, в каком-то Аршинцево, к ним в машину подсели добродушный остряк дядя Юра и его жена тетя Лида, отвечающая заливчатым хохотом на все шутки мужа. Эта пара была живым олицетворением этой солнечной земли, такие заразительно веселые, что втроем на заднем сиденье было даже лучше, чем одному. Хорошей компанией поехали в заводской пансионат, который всю дорогу расхваливал балагур дядя Юра, если не травил анекдоты и не комментировал езду попутных и встречных водителей. Деление производилось на ездунов, куда входила большая часть, ездоков и редких ездецов.

База отдыха располагалась неподалеку, в Геро-евке, на Черном море, что особо подчеркивал дядя Юра, явно ставя его выше жалкой пресной лужи – Азовского.

Действительность несколько поколебала напор и настрой дяди Юры. Видимо, он сам не ожидал, что, похожие на снятые с колес вагончики, душные, без каких-либо удобств домики с раскаленными стальными крышами, похожими на стиральную доску, расположены на необжитом и продуваемом голом берегу. Но дареному коню в зубы смотреть совсем необязательно, так что оставалось только радоваться. Солнце в выси и синее, а совсем не черное море, у самых ног, никто отменить не мог. Он тоже не понимал, какие еще нужны удобства, если есть где спать, – жаль только, что не на раскладушке, – и главное, совсем рядом бесконечно шумит и зовет теплое море, в котором, он надеялся, папа научит плавать.

Однако и тут вышла незадача. Недавний шторм перебаламутил воду и пригнал к пляжу такое количество мелких, как оладьи, белесых медуз, что мягко вспухающие спинами исполинских рыб волны серебрились склизкой чешуей. Этим гигантским рыбинам вполне достало бы жадности, чтобы проглотить своим хайлом любого взрослого. Даже такого высокого, как папа. Загорелые мальчишки, гасая по берегу и разбрызгивая ступнями беспрестанно набегающую пену прибоя, бросались медузами друг в дружку. И совершенно не боялись окаменеть под их ужасающим взглядом. В ладонь маленькие студенистые тельца можно брать, они обжигали только менее защищенное грубой кожей тело, когда с липким шлепком попадали в тебя. И глаза нужно беречь. Безбашенные игры недорослей женщины не одобрили, так что после полдника на расстеленной на песке скатерти, несколько раз раненной брызгами смешанного с семенами сока из огромных красных помидоров, – даже нарезанные ломтями, те были опасны, – мужчины пошли прогуляться к окопам.

В войну здесь с моря высаживался советский десант. Линия обороны захваченного бойцами плацдарма сглаживалась временем, заросшие травой окопы и воронки осыпались, исчезая, как затягивающиеся рубцы, но все еще были видны, хотя с войны прошло уже тридцать лет. Цепь земляных укреплений красноармейцев тянулась вдоль побережья, всего в сотне метров от воды. На эту узкую полоску тверди сверху, из слепящего зенита, распластав черные крыла и затеняя светило, заходили и падали в пике безжалостные железные птицы, и клевали жесткими клювами землю, стремясь попасть в горстку людей, и теряли свои железные перья, желая их больнее ужалить. Дядя Юра с папой помогли, и, не имея лопаты и вообще каких-либо подручных средств, одними палками, подобранными на земле, они за полчаса отрыли дюжину разнокалиберных гильз, от больших, вроде из самолетных пулеметов, до обычных пулеметных и винтовочных. Дядя Юра даже нашел пару немецких автоматных. Бои шли и врукопашную, прямо в окопах. Оттого по этим холмам так много бессмертников. Эти росшие отдельными купами ярко-желтые цветы на высоких серых ножках при обилии соцветий все равно производили впечатление одиноких. Судя по названию, они вырастали на месте гибели людей. Каждый цветок – умерший человек. Единственная память. А папин папа погиб подо Ржевом. Дядя Юра рассказал, как его сын с другом нашли прямо на проселочной дороге неподалеку отсюда торчащий почти на всю длину из земли граненый острый штык. Ржавый металл так плотно сидел в многократно изъезженной колее, что ребята не смогли вырвать его без подручных средств. Возможно, он даже был на винтовке, потому и не поддавался. Взрослые отказались идти к находке – нужно было возвращаться в город, – как ошалевшие и возбужденные пацаны ни упрашивали. Дядя Юра рассмеялся. Где точно находится штык, он указать не смог. Только поводил головой. Здесь все перепахала война. Осколков вокруг вообще не счесть. Они даже не взяли их с собой. Кроме одного, зазубренного, с выбитыми на нем цифрами. Мама и так была недовольна и немного наругала за трофеи, но он упросил оставить патроны. Правда, выковыривать из них спичками землю и мыть пришлось самому. Мама наотрез отказалась прикасаться к оружию.

Не пошла мама и купаться, после того как дядя Юра сообщил, что по всему побережью до сих пор находят неразорвавшиеся бомбы и снаряды. Но редко, уточнил он, увидев испуг в ее глазах.

Дядя Юра организовал лодку. И настоящие мужчины на веслах вышли в море за провиантом, ловить рыбу. Если не встретится более крупной дичи.

Акулы там или огромные черепахи. Надо же было обеспечить пропитанием женщин. Тетя Лида с мамой остались на берегу, ждать и надеяться на улов. Мама строго-настрого наказала папе следить за сыном, тот обещал, потрепав его вихрастую белобрысую голову.

Первым делом дядя Юра, ныряя, голыми руками надрал черных мидий. Эти дары моря лепились к обросшим женскими юбками мохнатых зеленых водорослей опорам далеко уходящего на глубину пирса. То ли снесенного бурей, то ли разрушенного в войну. Очень вкусные ракушки, убеждал всеядный дядя Юра, поддевая ногтем и легко раскрывая черные створки. Папа побрезговал есть моллюсков сырьем, но не стал ему запрещать. И они вдвоем с дядей Юрой, сидя на банке, а никак не на лавке, и в шлюпке, а не в лодке, на траверзе Героевки, в открытом море, что было очень по-рыбацки, съели по несколько штук. После того как дядя Юра выковырял выводящую отходы перерабатываемых водорослей часть овально плоского тельца мидий. Даже солить их не нужно, они и так жили в рассоле.

Сначала на банке – уже на песчаной отмели – ловили обычных, песочного цвета бычков, используя для наживки все те же, трудно насаживающиеся на крючок, недоеденные мидии. Ловля шла на закидушки, проще сказать, на смотанную на дощечку леску с несколькими крючками на конце. Снасть перекидывали за борт, стравливали и, держа натянутой через указательный палец, ждали поклевки хитрой головастой рыбешки. Пара мелких не удовлетворила азарт, посему снялись с якоря и ушли дальше от берега. На камнях водились бычки-кочегары, черные, как уголь. Папе и дяде Юре везло, а ему, как неопытному салаге, никак не удавалось поймать даже хамсу, тюльку или кильку. Так что дяде Юре пришлось захотеть освежиться и насаживать под водой на крючки его закидушки предварительно взятых из улова бычков, сразу по два. Он заметил, хоть и не сразу, эту уловку дяди Юры, но тот сказал, что повинную голову меч не сечет, и попросил прощения. Однако испытать возбуждение вытащенной самолично, трепыхающейся в воздухе рыбы удалось. Тем более что дядя Юра убежденно твердил, что подправил его рыбалку только после долгого перерыва в клеве.

На обратном ходу в гавань другое происшествие заслонило выходку папиного друга. Дядя Юра спас утопающего. Это произошло так быстро, что они с папой не успели даже понять, что случилось. Позже он только припоминал искаженные в беззвучном крике лица женщин в лодке неподалеку, странное молчаливое барахтанье взрослого мужчины, вздумавшего нелепо махать руками и плескаться в одиночку. Неожиданно дядя Юра прыгнул в волны, подхватил захлебнувшегося человека, оказавшегося, что почему-то отметилось, в узких голубых плавках с нависающим на них животом, перевалил с помощью папы через борт и, надавливая мужчине на спину, добился, чтобы из его рта полилась вода. Когда пьяный толстый мужик очухался и его знакомые неумело, кругами подгребли вплотную, несостоявшегося утопленника пересадили к ним в лодку. Ни спасенный, ни его подруги, от скоротечности события или от испуга, даже не поблагодарили дядю Юру.

Женщинам решили не рассказывать о спасении на водах, чтобы не пугать. А то некоторых так в море вообще не затянешь. Папа, конечно, имел в виду трусиху маму.

У свай несуществующего пирса еще раз задержались для придания добыче необходимого объема, и дядя Юра, углубляясь подолгу под воду, набрал приличную гору мидий.

Ужаснувшись от героической истории с поеданием мидий сырыми, мама недоуменно посмотрела на дядю Юру, когда тот объявил, что приготовит из ракушек блюдо, достойное лучших ресторанов побережья. Причем без всякой помощи слабого пола. Тетя Лида шутливо отмахнулась.

Колдуя, как заправский повар, и действительно отстранив женщин от стряпни, дядя Юра приготовил мидий вареными в казане на костре, дополнительно начинив рисом, морковкой и специями. Мама отказалась есть эти раковины. Оказывается, те, пропуская через себя литры воды за день, питались мертвыми остатками всех организмов, умирающих в море. Но и водорослями, ради справедливости уточнил дядя Юра. В общем, мама обошлась вкусными, похрустывающими на зубах бычками, которых с тетей Лидой вдвоем пожарила на сковороде.

Окончание праздника морских даров проходило при все усиливающемся ветре. Погода портилась на глазах. С моря из наползающей одеялом черной тучи опять заходил шторм, так что решили уезжать, не оставаясь ночевать. Чтоб не быть унесенными в Турцию прямо в отведенном на ночлег домике. Папа с дядей Юрой по дороге в город захотели заехать по каким-то делам на завод, так что удалось упросить отправиться в Керчь на катере, который болтался на волнах у берега. С мостика матрос в рупор зазывал отдыхающих на борт. Обещая через двадцать минут доставить в Керчь. Странно, как мама согласилась на это плавание. Когда крупные капли дождя уже косо резали воздух, впиваясь в незащищенную плоть, по зыбкому трапу с вантовыми висячими перилами он с женщинами взошел на борт, чтобы тут же спуститься лесенкой внутрь, в салон.

Притихшие пассажиры сидели на низких лавках глубоко под водой друг против друга спинами к бортам. Так что видеть происходящее снаружи можно было только в иллюминаторы напротив. Наверху быстро синело, почти до черноты. Временами казалось, катер, натужно ревя моторами, окончательно уходит на добычу могучему морскому царю. Посудина рыскала носом и валилась на стороны, проваливаясь в ямы. Однако льющиеся на стекла потоки, вперемешку, от ливня и разбиваемых волн, говорили о том, что они еще борются со стихией, не поддаваясь затягивающей на дно чудовищной силе. Этот шторм по пути в Керчь напугал всех пассажиров, бледные лица выдавали состояние людей. Однако никто не плакал, даже дети. От сильной качки и рывков катера, когда тот вырывался из цепких объятий толщи воды и падал с гребня волны в очередную жуткую пучину, его мутило.

Слабый отголосок этого состояния он чувствовал, когда пил воду в городе. Запах и привкус сероводорода чувствовался даже в сладком и ароматном газированном лимонаде.

По прибытии – они действительно добрались до Керчи, правда, за полчаса, но живыми, честно сказать, едва, – уже дома у дяди Юры с тетей Лидой выяснилось, что он, папа и дядя Юра отравились шпротами. Одна банка которых, будучи вскрытой на перекусе в трюме парома, была подъедена бравыми мужчинами во время обеденного пиршества в Геро-евке. Правда, мама была уверена, что интоксикация организма произошла не от испортившихся на жаре консервов, а от поедания мидий. Даже приготовленных, не говоря о сырых. Нестыковка была явной, ведь тетя Лида, не говоря о самой маме, тоже не заболела. А она, как и папа, не ела мидий сырыми. Так что мама нехотя признала, что те, должно быть, ни при чем. Но чувствовалось, что она осталась при своем мнении. Тем более зная рацион этих ракушек.

Несколько дней прожили у дяди Юры с тетей Лидой. В трехкомнатной квартире было достаточно места, их дети были в пионерском лагере. Непонятно только зачем отправляться куда-то на отдых, когда море в десяти минутах ходьбы. Он обгорел, и в один из дней так сильно, что мама мазала плечи и спину сметаной, а он бегал по комнатам, создавая встречный ветерок, чтобы охладить разгоряченное тело. Мама даже градусник ставила, качала головой и вздыхала. Но все обошлось, только через время он стал терять кожу, лоскутами обдирая сухие белые лохмотья.

Дни они семьей проводили на море. А в выходной к ним присоединились дядя Юра и тетя Лида. Неугомонный дядя Юра тут же порешил, что приготовит уху прямо на пляже. Это там, где лежат отдыхающие, костров разводить нельзя, а под самым забором они никому не помешают. Кстати, купаться здесь тоже запрещено – и ничего, вон сколько народу. Место они выбрали у самой бетонной стены, условно ограждавшей расположенный позади судоремонтный завод, на котором трудился электриком дядя Юра. В один из проломов дядя Юра и отправился с кастрюлей, набрать воды. Мама не пустила с бедовым ухарем – наверное, специалистом по ухе, – дядей Юрой. Юшка же получилась знатной, присёрбывалась смачно. Рыба, правда, была покупной, слегка язвила тетя Лида. Но ничего, главное, навар удался. Рыбки были такие вкусные, что обгладывались и обсасывались до белых скелетиков. Соседи ловили запахи расширенными ноздрями.

После того как дядя Юра сообщил, что младший сын часто находил на пляже деньги, однажды даже часы золотые и цепочку, он перевернул и перекопал руками кубометры, но никакого клада не попалось. За исключением всякого мусора. Люди теряли ценности, переодеваясь, и потом, если вовремя кидались за пропажей, часто не могли отыскать их в песке. Валерка просеивал песчинки мелкой рыбацкой сетью, которую специально приносил из дому. Кстати, Ленка до сих пор носила часики. Валерка подарил сестре на день рождения.

На следующий день, в воскресенье, в городе ожидался большой праздник – день Нептуна. Больше на потеху отдыхающих, местные чтили день рыбака.

Утром в предвкушении торжества прогулялись на рынок. Развалы рыбы зазывали, но его больше всего влекли вареные розовые креветки. В кульках, свернутых фунтиком из газет, бабки продавали по полтиннику на каждом углу и раньше, но лишь сегодня, по случаю ли праздника или при тете Лиде, мама разрешила купить вкусных, легко очищающихся рачков.

День Нептуна разочаровал. Самого подводного царя олицетворял лохматый и бородатый старик в короне, плавках и водорослях. Под звуки маршей из репродукторов, разъезжая туда-сюда вдоль увешанной флагами набережной на моторке, поддерживаемый под руки матросами дед потрясал трезубцем, похожим на большой гарпун для подводной охоты, и разбрасывал извлекаемые из мешка ракушки и мишуру. Приличного размера раковина прилетела в плотную толпу и попала зазевавшейся женщине по соседству в голову, да так неудачно, что у нее из-под волос на лоб потекла кровь.

Ему не повезло, и раковина досталась тем, кто стоял ближе к происшествию. Уже в Русской Маме папа сплавал саженками к самой дальней отмели, где зарождались первые волны, и достал ему со дна большого рапана, в глубине которого всегда шумело море, даже когда они вернулись к себе домой, на север.

Тогда, на празднике, дядя Юра и предложил родителям ключи, по его словам, позыченные у знакомого, от дома в дачном поселке, который, смакуя во рту звуки, называл Русская Мама. При этом тетя Лида каждый раз уточняла, что это теперь Курортное. А дядя Юра неизменно прибавлял, что там обязательно понравится, на что тетя Лида согласно кивала и улыбалась приятным воспоминаниям.

Последнюю летнюю неделю перед отъездом домой в Пермь можно было уединенно провести на море. Ничего не делая, ни с кем не общаясь, загорая и купаясь.

И вот теперь они уезжали после всего лишь одного-единственного дня восторга от пребывания в Русской Маме.

Действительно, совершенно непонятно, как можно было добровольно покинуть столь притягательное место. Как магнитный железняк, который случается в природе, по словам папы. Нашли они с ним на склоне всего лишь бурый, но тот тоже очень полезен. Из него извлекают железо. А с виду камень и камень, только рыжий, как дядя Юра. Но здесь вся почва такая, от обилия железа.

На первый взгляд, ничего, по сути, необыкновенного им не открылось. Солнце, степь, песок, жесткая трава, пробивающаяся на поверхность, несмотря на сухую глинистую корку, теплое море и тишина, шуршащая желтыми песчинками при каждом дуновении легкого ветерка.

После голой, поросшей выжженной солнечными лучами травой, земли разом появилось показавшееся издали голубым Азовское море. Машина выехала на гребень холма, папа притормозил, и они радостно затормошили так и не развеселившуюся до их возбуждения маму. Протяжная бухта со спокойной гладью, совершенно без барашков, пугающих маму, лежала перед ними, доступная к охвату одним взглядом. К вогнутому берегу долго катились пологие и невысокие валы волн, мягко зализывая песчаный берег, где лепились домики, теснясь к воде.

Плавать он не умел, пока так и не научился. И мама, опасаясь за него, настрого запрещала заходить далеко. А уж без папы и вовсе нельзя купаться. Оттого он катался на мелководье на длинных, серых и теплых волнах неглубокой бухты, вытягивая перед собой лыжами руки. И при каждом возвращении махая приветственно маме, оставшейся сидеть на полотенце и улыбающейся ему всякий раз, когда их глаза встречались. Он же прискоком отбегал в море, чтобы вновь поймать волну при начале зарождения и подольше проехаться на ее вспухшем бледно-зеленом живом теле до самого песка. Папа страховал, барражируя разными стилями плавания и отсекая его от темной глыби.

Неподалеку худосочный парень гонялся за смеющейся взахлеб девушкой и, наконец догнав, попытался подкинуть в воздух. И папа, заскучав от однообразных перемещений в детском лягушатнике, включился в их игру, вызвался помочь парню выбросить девушку повыше к небу. Та начинала смеяться, еще только забираясь на сплетенные в замок мужские руки, от предвкушения того, как, вытянувшись вперед, вонзится узкой рыбкой в воду и вынырнет в десятке метров от восторгающихся ее грацией мужчин.

Наблюдая за заразительно увлекающимся папой, он шагами сместился в море, к самому началу образования высокого гребня. Дождался девятого, и ему удалось оседлать медленно вспучивающийся горб. Его стремительно понесло к суше, однако вал волны, захлестнутый отхлынувшей от берега подругой, опал вдалеке от пенистого уреза воды, и он не успел твердо встать на ноги, как его тряпичной куклой понесло обратно. Сбитый лавиной едва соленой жидкости, он захлебнулся, попытался неловко грести в водовороте, но не смог преодолеть напора буруна, – его неотвратимо тащило на глубину, куда возвращалась живая вода, чтобы вновь обрести желание взять приступом такой далекий берег. Отчаянно барахтаясь, он вытягивал шею, чтобы увидеть свет, а не мутную, пузыристую воду, которая затекла в рот и ноздри. Старался удержаться на мелководье, но тщетно, его неотвратимо тащило от не обращающих на него внимания радостных в своих забавах людей. Наконец, из последних сил выпрямился, и ему удалось зацепиться кончиками пальцев ног за дно, покрытое уже мелкими камнями. И устоял при последнем втягивающем дыхании волны, теряя свое, полностью накрытый пологом воды, выгнутый дугой, стремясь всей душой к маме, когда ноги, едва цепляющиеся за грунт, и руки, короткими толчками отбрасывающие воду, оставались уже позади тела. Почувствовав затишье во вдохе моря, он вырвался из затягивающейся петли и, теряя последние силы, погреб к берегу, помогая ногами, зарывающимися в песок. Боясь показаться на глаза родителям, он, отплевываясь, отдышался на мелководье. Волны били в дрожащие колени, бросая на песок, но он неизменно вставал, не давая подумать, что с ним что-то случилось, и поглядывал на маму с папой, которые стояли друг против друга, разделенные смятым полотенцем, и о чем-то возбужденно разговаривали. Вернее, говорил папа, как всегда жестикулируя, когда бывал чем-то недоволен, а мама стояла молча и смотрела в сторону, закусив верхнюю губу.

Он не знал, что переживал папа, когда отлучился помогать незнакомому парню подбрасывать девушку. Вспоминал ли свое детство, или первую любовь, или маму. Не знал он, и о чем думала мама. О том ли, что папа мог бросить ее, или она огорчалась, что папа оставил его одного в непредсказуемом море.

Знал он только, что мама до паники боится того, что он может утонуть. Она еще очень сильно переживала свое возвращение из роддома без сестрички, которую ему обещали. И потому, наверное, держала около себя и его и папу, боясь тоже потерять.

Спрятав ключ в условленном месте под крыльцом, они покинули деревянную дачу, стоящую зарывшись прямо в песок.

В этом покинутом доме были скрипучие, некрашеные дощатые половицы, много плетеных тканых белых занавесочек с вышитыми той же нитью, только плотнее, рисунками, накидок на кроватях, подушках, тумбочках, гнутых стульях. Соломка ковриком встречала желающего отдохнуть в плетеном кресле, суконные рогожки и рядна покрывали сундуки с неведомыми сокровищами, вывезенными с далеких островов. На стенах не висело фотографий, и оттого нельзя было представить людей, бывавших здесь. Но отчего-то казалось, что если бы фотографии были, то их было бы много, на всех стенах, черно-белых снимков в узких блестящих, похожих на начищенный алюминий, рамках. Незнакомая семья, поодиночке, парами и группами, неизменно бы улыбалась. В этой застывшей жизни, непонятой и неведомой, но такой привлекательной, что это невозможно было выразить словами, хотелось, никогда ее не оставляя, пребывать, вместе со стрекотом сверчка, жужжанием жука, скрипами и шорохами. Охватывало желание погрузиться в вечно текучее стоячей волной время, слиться с теплыми, затхлыми запахами тлена и пыли, с присвистом ветра за маленькими окнами, со звяканьем стекол, с покачиванием ветхих стен, словно бортов парусного судна, стоящего на якоре в кромешный шторм и выдерживавшего все удары и сполохи стихии.

Как приятно было бы лежать в постели и слушать наступающую ночь. Неизбывный шум набегающих волн, продолжающихся на суше сеющимися поземкой желтыми песчаными разводами, такими глубокими, что утопают ступни, которые легко порезать о жесткие стебли изредка пробивающейся из песка колючей травы.

Ему не хотелось отсюда уезжать. И не потому, что нужно будет идти в школу. В первый класс он как раз хотел.

Папа накрыл ладонью мамину руку, лежащую на колене, и она не отняла ее. Папе пришлось убрать свою руку лишь на крутом повороте, когда он крепко и надежно взялся за рулевое колесо.

Незаметно для родителей, наблюдая за ними с заднего сиденья автомашины, он грустил, продолжая всматриваться в океан бурой степи, неотвратимо съедающей синеву моря, так что скоро лишь бездонная голубизна безоблачного неба будет напоминать о водной глади. Как же хотелось слиться с ней, стать ее частицей и скользить в толще этого единства.

Он надеялся, что когда-нибудь возвратится, чтобы снова пережить непередаваемое словами чувство сопричастности и проникновения в иной мир. Хотя уже и понимал, что это до конца невозможно. Ведь ничто не стоит на месте, и второго раза, повторяющего первый, не бывает. Все меняется, и мы меняемся, только какие-то главные, глубинные связи в нас неизменны.

Вскоре впереди покажется паром с разверстой пастью, готовый неустанным проводником перевезти на другой берег и возвратить их на обратный путь – домой.

Валерия Крутова

Родилась в 1988 году. Получила юридическое образование, работает специалистом по информационной безопасности. Участник 18-го и 19-го Форумов молодых писателей, организованных Фондом социально-экономических и интеллектуальных программ.

Сюрприз для старшей сестры

Если ноготком царапать стекло, получается неприятный звук. И нянечка, теть Лиза, кричит обычно, что окна вообще-то мыты, а от пальцев и носа – разводы. И как бы после этого еще не влетело тому, кто царапает ноготком стекло. Марусе. Ногти Маруси были нестрижены. Маме все некогда, папу в качестве средства по уходу за ребенком вообще рассматривать не стоило. Он обычно на претензии мамы отвечает: «Посмотри на ее пальцы маленькие. И на мои – большие. Нет уж, увольте, я боюсь». Куда папу надо увольнять, Марусе было непонятно.

Старшая сестра, Анфиса, забыла. Обычно она и стрижет Марусе ногти, но Володя сейчас занимает все мысли старшей сестры. Вот как Марусины мысли занимает, например, шоколадная паста или те же «Фиксики». Она когда их смотрит, тоже обо всем на свете забывает. Если бы ей надо было подстричь Анфисе ногти, не вспомнила бы.

И как же хорошо вышло-то: чем бы Маруся царапала стекло, если бы кому-нибудь все-таки удалось поухаживать за ребенком? Маруся царапала и не могла понять, что противнее: голос тети Лизы или звук стекла.

Тетя Лиза уже злится. Они с Марусей остались в группе вдвоем. Нянечка сказала, что до родителей дозвониться не может, а дома никто трубку не берет.

Ну ничего, думала Маруся, возьмут. В первый раз, что ли? Родители работают, поэтому забирает ее Анфиса. У Анфисы Володя. Сестра потом скажет, что пришла с работы, прилегла и заснула нечаянно, но она просто забыла. Целуется сидит и на время не смотрит. А мама ей говорила уже не раз, что надо снять эти ролыпторы с окон. Непонятно, когда день, когда ночь. Папа в эти моменты поддакивает: «Как в казино», – говорит. А что такое казино, не говорит.

Дурная Анфиска. Забрали бы с Володей вместе и целовались бы хоть до прихода родителей. А сейчас она вспомнит, вскрикнет, подскочит. Володю своего напугает. Зачем ему полудурошная такая с плохой памятью? Он себе другую найдет, без детей на шее. Анфиса прибежит вся в панике, обнимет Марусю крепко и расплачется. Будет прощения просить.

Маруся, когда сестра впервые так сделала, очень плакала. Все, казалось, оставили ее навсегда. Чтобы лишний рот не кормить. Маруся вообще иногда думала, что если б она умерла, родителям было б легче. Она так думала, когда мама с папой из-за денег ссорились. Они не часто ссорились. Родители очень дружные. Прям команда. И они с Анфиской тоже команда. И играют все вместе. Только все равно Марусе хотелось как-то помочь родителям, а кроме как умереть, она ничего не могла придумать.

Маруся водила пальцами по стеклу, то скулило, а теть Лиза не кричала. Стекло скулило громче, а теть Лиза снова не кричала. Девочка слышала, как нянечка возится в туалете. Глухо гремит пластиковыми горшками, иногда бахает ими об пол. Злится.

Внизу сторож, но Маруся умеет мимо шмыгнуть. Она уже тренировалась, правда, до ворот ни разу не доходила. Ну не до ворот, а до забора за пристройкой. В этой пристройке сейчас кухню поселили. Раньше кухня была в основном здании и пахла кашей на все залы. А теперь хорошо. Не пахнет. А кашу в группы оттуда ведрами носят.

Маруся обязательно пролезет между прутьями. Тут она не тренировалась, но знала, что худенькая, что «бухенвальдский крепыш», так подруга мамы говорила. А Марусина бабушка в это время злобно поджимала губы – недобрый знак. Она говорила потом, что дура эта тетя, сама не знает, что несет. А мама шикала на нее. Мама всегда переживает, что Маруся раньше времени запомнит слово «дура». Пф-ф! Да она и «сука» уже запомнила. И запомнила даже, кто именно сука в их окружении. Но молчит.

Маруся пролезла между прутьями. И обошла детский сад сбоку, чтобы нянечка и сторож не наткнулись на нее, когда хватятся. На улице было хорошо и свежо, и чего Маруся раньше домой сама не ходила? И сквер, рядом с которым стоял садик, шелестел, как сказочный лес из книжки. И даже был похож. Или просто Маруся этот лес представляла похожим на сквер. Через сквер дорога к дому короче. Они с Анфисой всегда идут через сквер, когда вовремя покидают садик. А если поздно, как сейчас, то по дороге. Там светло и магазинов много. Папа не разрешает ходить в потемках. Но если Маруся пойдет не в потемках, ее сможет догнать нянечка.

Пока шла по тропинке к скверу, легонько шаркала ногой. Еле слышно. И так ей нравилось! Одной ногой шаркала, второй нет. Мама шаркать не разрешала, обувь испортится. А тут вроде как одной ногой Маруся маму слушалась, а второй – нет. Но долго шаркать – неинтересно. Маруся ускорила шаг. Очень уж хотелось Анфису подстеречь у подъезда и сделать сюрприз. Выскочить из-за угла и напугать. Потом они, конечно, обнимутся.

Маруся шла по пустому и темному скверу все быстрее, оглядываясь. Что-то шуршало по бокам, ухало, стрекотало под кустами, шипело тишиной. Как-то даже захотелось обратно – через прутья к тете Лизе, к горшкам, но дом-то ближе уже. Ближе. Кажется. Обычно тут, у скамейки, они с Анфисой начинали обсуждать ужин.

Она увидела силуэт мужчины у дерева, чуть дальше фонаря. Маруся бросилась к нему. И дышать было как-то сложно, как будто не получалось, из-за постоянно ухающего сердца.

– Дяденька, проводите меня домой, пожалуйста.

А то страшно!

Дяденька огляделся сначала, не сразу увидев Марусю, и убрал телефон в карман. Что-то буркнул в него перед этим. И снова огляделся.

– Ты чего тут одна делаешь? – И не дождался ответа, взял Марусину доверчивую ладошку своей огромной в прохладной перчатке и несильно дернул.

Все-таки больше сбегать не будет, думала Маруся. Все-таки страшно еще одной ходить. Хорошо хоть дяденька этот попался по дороге, ему, правда, не очень хорошо. Его потом милиция долго о чем-то спрашивала, и папа по лицу ударил, непонятно откуда взялся вообще. Красный весь, глаза мокрые злющие. А Анфиса все плакала, как Маруся и представляла, плакала и обнимала по десятому кругу. И извинялась, извинялась. Вот балда.

«Наверное, – думала потом уже Маруся, – я все-таки не буду умирать. Такая у меня семья хорошая. Даже мама не ругалась за побег. И ногти ей сразу же зачем-то подстригли, в тот же вечер.

Теть Лизу только почему-то уволили. И забор поменяли на шиферный… жаль. Прутики были веселее.

Лада Сёмина

Живет в Уфе, училась на психолога, работает контент-менеджером. Участница лонг-листа премии «Независимое искусство – 2019». Окончила курс одного рассказа в школе прозы «Глагол».

Зритель

Она говорила, говорила и говорила – в пустоту, сидящую напротив нее за кухонным столом; в безликое нечто, бесшумно поедающее невидимый завтрак; в бесконтрольное облако атомов, разлетевшееся на круглые микронули, как только солнце дотянулось до нашего окна и оставило отпечатки на столешнице и дощечках паркета.

Она рассказывала пустоте смешной случай из детства, перебивала саму себя и переключалась на забавную историю про сынишку коллеги, заливалась искренним смехом и театрально взмахивала руками. Пустота молчаливо и немного надменно принимала ее истории и рассказы, вбирала их в себя, втягивала, как пылесос, отчего становилась для нее еще полнее, ощутимее и привлекательнее. Думаю, она бы даже смогла нащупать что-то в этой пустоте, если бы захотела.

Я стоял в нескольких метрах позади и ждал, когда она обернется. Заметит меня.

Улыбнется так же радостно, как она делала это всякий раз, когда заговаривала по утрам с этим пустым местом напротив. Я не хотел мешать ей, расстраивать ее или прерывать их однобокую беседу. Я лишь хотел, чтобы она меня наконец заметила.

Моя невеста не всегда была такой. Мы знакомы пять лет, год обручены. Собственно, год назад все и началось. Помню, сначала было бормотание. Едва слышно, себе под нос, пока она готовила нам яичницу и наливала чай. Я подтрунивал над ней, в шутку обижался, что она заговаривает мою кружку и что-то там колдует. Она смотрела на меня каким-то рассеянным взглядом, смущенно улыбалась, отшучивалась и замолкала.

Два утра – ничего, видимо, терпела, а на третье она вновь начинала бормотать. Я даже пытался разобрать, что она там говорит, подходил к ней близко-близко, обнимал сзади, утыкаясь носом ей в шею, и слушал. Удавалось различить отдельные слова, что-то вроде «мяч», «голос», «они», «стрекоза», «нужно», но пониманию это, разумеется, не помогало. По-моему, она и сама не понимала, почему произносит эти не связанные в осмысленные предложения слова. Но я не давил: каждый раз, когда я пытался поговорить с ней об этом, она вся напрягалась, съеживалась, как будто ожидала, что сейчас в нее врежется нечто большое и страшное. Я, конечно, сразу отставал от нее со своими вопросами, прижимал к себе, гладил по волосам, и она успокаивалась.

А потом, через, наверное, месяц, я заметил, что ее бормотание стало громче и отчетливее. Она будто осмелела и уже не стеснялась моего присутствия. Поначалу это было даже забавно. Стали проскальзывать целые фразочки, а не просто обрубки. Реплики существовали как бы в отрыве друг от друга, я продолжал не понимать, но это хотя бы было интересно слушать.

Ее смех я слышу только за стенкой. Она смотрит не на меня, но сквозь меня. Разговаривает односложными фразами, неохотно отвечает на простые вопросы и совсем не задает своих. Она оживает только по утрам и живет несколько часов, как мушки-поденки, а потом умирает. А я никак не могу на это повлиять.

Например, она могла сказать: «А у той, ну помнишь, рыженькой, была желтая лейка с утенком на боку».

Или: «Когда начался дождь, я спряталась в старом доме и запела на выдуманном языке».

А один раз она произнесла вот что: «Я не хотела их убивать, но он только молчал, молчал как рыба, понимаешь?»

Она явно к кому-то обращалась. И явно не ко мне. В общем, после нескольких таких дней я забеспокоился по-настоящему.

Она отмахивалась, целовала меня в щеку, говорила, что все хорошо. Через неделю стала добавлять, что понимает, как это странно, но у нее все под контролем. Еще через неделю – что ей это нужно и она не может это прекратить. А месяца через два она призналась, что у нее появился новый друг, он ей очень близок, и она надеется, что я приму его.

«Не переживай, он станет бывать у нас только по утрам, когда мы идем есть. Исключительно на кухне и во время завтрака. Все, ни минутой позже! Он не любит навязываться, поэтому не задержится дольше, уверяю».

Я не знал, как нужно отвечать, когда твоя невеста приводит в дом невидимого друга и просит поддержки. Поэтому кивал и ждал: вдруг она скажет что-то еще? И спустя какое-то время она говорила.

«Мне кажется, ты можешь его смутить. Давай ты будешь уходить завтракать в комнату? Там большой диван и плазма – удобней, чем здесь, правда же? Мы бы и сами туда ушли, чтобы тебя не беспокоить, но ему нравится именно кухня».

Я молча уносил тарелку с бутербродами в комнату и продолжал ждать новостей. А она, разумеется, сообщала их.

«Извини, пожалуйста, мне так неловко… В общем, ему кажется, что ты нас подслушиваешь. А это нехорошо. Ну то есть я и сама так считаю! И мы тут с ним подумали… Ты бы не мог надевать те большие наушники, в которых ты играешь за компом? Пока мы с ним на кухне. Или уходить на пробежку… Ты же давно хотел начать бегать по утрам? Думаю, мы бы смогли подстроить все так, чтоб к твоему возвращению его уже не было и тебя ждала свободная кухня. Здорово, да? Что скажешь?»

О, я хотел сказать многое. Но сталкивался с ее взглядом, беспечным, спокойным и полным надежды. Она не видела во всем этом никакой проблемы. Новые дружеские связи не выходили за рамки ее представлений о нормальном. Я ее жених, а он – бесплотный друг, с которым она устраивает безобидные кухонные посиделки. В конце концов, я провожу с ней больше времени в течение суток, чем этот утренний гость. И это со мной она собирается прожить до самой старости. Я видел, как для нее важно мое принятие. Что еще я мог сказать, кроме слов согласия?

Бегать я не начал, хотя какое-то время правда сидел в комнате в наушниках – как дурак – и жевал свои бутерброды. Позже я понял, как это глупо, и просто пытался осмысливать происходящее. Чем я могу ей помочь? И нужна ли ей помощь, если она так счастлива?

Действительно, после завтрака она просто сияла. Я осторожно заходил на кухню, когда различал шум воды: мытье посуды означало уход ее друга. Я негромко спрашивал, что могу сделать для нее, и она, конечно, смеялась и говорила, что тарелок не так много и она сама справится, а я, конечно, имел в виду вовсе не тарелки.

Ее приподнятое настроение растягивалось почти на весь день, но к вечеру она заметно выдыхалась, тускнела. Ее как будто отключали от питания. Лишали энергии. Она стала рано ложиться спать, на три часа раньше, чем обычно, оставляя меня в одиночестве. Раньше мы с ней засыпали одновременно. Своим сном она обрывала этот утомительный день со мной и приближала новое счастливое утро с ним. Я не мог об этом не думать.

Сейчас, по прошествии почти года после нашей помолвки и первых признаков появления пустоты, мне практически никогда не везет застать ее в хорошем расположении. Завтраки начинаются все раньше и заканчиваются все позже. Ее смех я слышу только за стенкой. Она смотрит не на меня, но сквозь меня. Разговаривает односложными фразами, неохотно отвечает на простые вопросы и совсем не задает своих. Она оживает только по утрам и живет несколько часов, как мушки-поденки, а потом умирает. А я никак не могу на это повлиять. Видимо, я мало похож на ее друга. Хотя ощущаю себя именно им – пустым местом.

Последнюю неделю я тихонько выхожу из комнаты и осторожно подкрадываюсь к кухне. Там нет дверей, и я могу за ней наблюдать. Она сидит ко мне спиной, смеется и активно жестикулирует. Я знаю, куда направлен ее взгляд. Мне все равно. Я даже не слушаю, что она ему рассказывает, – просто любуюсь, какой живой она может быть. Запоминаю, чтобы держать в голове этот образ до вечера: мне тоже нужна энергия.

Сегодня я снова вступил на свой наблюдательный пост – зритель, оставшийся незамеченным увлеченной игрой артисткой. Она как раз заканчивала пересказывать эту услышанную от коллеги историю, как в дверь позвонили. Не ожидая, что она прервет беседу, я пошел открывать.

– Э-э-эй, привет, друг! Мы уже думали, что ты уехал – от тебя неделю нет никаких новостей! – это первый голос.

– Или умер, – поддакнул второй.

– Как ты? В порядке? Давай выпьем чего-нибудь, и ты все нам расскажешь, да? – зазвучал третий голос.

Мои друзья идут прямо на кухню. Я пытаюсь их остановить, лихорадочно придумывая, что им сказать, чтобы не вызвать ни у кого чувства неловкости. Она слышит, что кто-то пришел, и оборачивается. Я виновато смотрю на нее.

– Ты неважно выглядишь, друг, – сетует первый и садится на пустое место. То самое пустое место напротив нее.

Она округляет глаза.

– Можно подумать, год назад, когда мы все познакомились, он выглядел лучше, – хохочет второй.

Она съеживается и втягивает голову в плечи. Я хочу подойти к ней, обнять, как раньше, успокоить, но почему-то не могу.

– Тебе пора выйти на улицу и пообщаться хоть с кем-то настоящим. Помнишь, ты заявлял, что периодически будешь возвращаться в реальность? – подмигивает третий. – Время пришло.

Я смотрю на ее место. Там никого нет.

Александр Белов

33 года. Родился в Москве, вырос в Москве, последние 33 года живет в Москве. Любит глупые шутки. Работает скрам-мастером в IT-компании. Давно не писал рассказы.

Легкий запах жульничества

Рассказ вдохновлен Лоуренсом Аравийским и реальной историей с работы. Но мы видим историю не с точки зрения Лоуренса, а с точки зрения людей, которых он вел и вдруг почему-то перестал. Я пишу о группе, которую оставил ее лидер. Ребята не понимают, почему и что делать дальше.

The truth is like poetry. And most people

fucking hate poetry[1].

Подслушал как-то в забегаловке Майкл Льюис

Вы когда-нибудь испытывали на себе, как мерзко может звучать плохая игра на скрипке? Я вот, например, был неприятно удивлен тем, насколько все же громко может скрипеть такой, казалось бы, маленький кусок дерева. И в принципе логично: скрипка создана для того, чтобы ее было слышно в большом концертном зале. It was simply designed this way. Иногда такое можно сказать и про людей.

Костя пришел к нам внезапно, как ковид-19, только за три года до него. Был пасмурный осенний день, из каждого двора, из каждой подворотни ветер вихрями выгонял пожухлую листву, которая отчетливо шуршала: «Лето кончилось, Санек».

Мы с друзьями шлялись в субботу по пустынным московским улицам, обсуждали музыку, стреляли друг у друга сигареты и заглядывали в окна первых этажей в надежде узнать, не поменялись ли у владельцев обои. Пока Оля под наше улюлюканье разворачивала очередной локальный мем, из-за угла резко появился высокий незнакомец с рыжим ежиком на голове.

– Главное, перед тем как тереть, потрогайте бумагу. Она не должна холодить руку. Если все-таки чувствуется прохлада, то лучше еще подождать. Иначе ластик просто снимет верхний слой бумаги, и это не замаскировать. – Во-первых, от его слов в ушах осталось отчетливое послевкусие курсива. А во-вторых, он совершенно точно обращался к нам.

Обычно в случаях конфликта я цепенею и, словно ракушка или капуста, закрываюсь, закапываюсь в кучу своих слоев в надежде, что рыночек порешает. В этот раз в роли рыночка выступила Оля. Так как незнакомец явно стоял и ждал ответа, она вышла вперед и со всей серьезностью спросила:

– Что?

В этот момент я явно ощутил присутствие дежавю. Вот то самое вязкое, кисельное чувство, что все вроде бы уже когда-то происходило, что все повторяется. Дежавю сопровождаются у меня каким-то внутренним темно-желтым августовским светом и чуть слышным запахом свежего белого хлеба. Вот и в этот раз я смотрел на лицо, на сочно-рыжую щетину незнакомца, на его игривую ухмылку, направленную к нам. На Олю, поднявшую в вопросительном жесте обе руки, на дымящуюся сигарету, зажатую между ее пальцами. Словно в какой-то Матрице, камера облетела действующих лиц: сжавшийся я, серьезная, как стрела, Оля, пытающийся уловить суть Леша и с выехавшей вперед челюстью Рома, который готовился задать вопрос вслед за Олей.

Пока камера отправлялась на второй круг. Незнакомец сверкнул своими голубыми глазами, поднял правую руку с зажатым в ней то ли толстым желтым мелком, то ли карандашом и с усмешкой сказал:

– Соус, – показывая левой на карандаш.

Потом перевел указательный палец на себя и добавил:

– Костя. – В его ответах все также продолжал слышаться курсив. Как будто к его обычному «Костя» в ухо зеркально решила прошипеть его имя сбежавшая из зоопарка змея.

После этих слов произошло что-то странное – пространство и время как будто бы сначала со скрипом сжались, а потом пружиной вместе выстрелили нам в головы, а дальше резкий киномонтаж в духе Гая Ричи:

• В его руках картинка, как будто нарисованная акварелью, с грустной желтой стеной. Стеной, очень похожей на ту, рядом с которой мы стоим.

• Ластик, медленно оставляющий за собой на картинке белую арку по этой нарисованной стене.

• Желтая карандашная крошка на краях линии ластика.

• И сразу, параллельно, – желтая крошка, падающая на пол от краски стены.

• Яркий слепящий свет от стены настоящего дома – на ней такая же дуга, как и на рисунке.

• Дуга светится белым, словно ее вырезали на стене жидкими люминесцентными лампами.

• Мы попеременно, с открытыми ртами, смотрим то на белую арку на рисунке, то на светящуюся арку на доме.

• Улыбка Кости, протянутая рука и приглашение пойти за ним: «Не все проблемы можно решить, но некоторые можно перерасти».

• Ощущение влюбленности в человека, когда только и можешь думать, что о разговорах с ним, о времени вместе.

Так-так-так, это какая-то чушь. Что происходит? Внутри есть ощущение подъема, словно тебе предлагают пост с интересными курсами на ВК. Мол, добавь себе на стену, чтобы потом обязательно все посмотреть и сделать свою жизнь лучше.

От Кости пахнет песком и солнцем. Запах пробивается даже сквозь глухую осеннюю морось. Он, словно Лоуренс Аравийский, поднимает руку и зазывает за собой в пустыню. И глаза у него такие же нереально голубые и пронзительные.

• Мы соглашаемся, я соглашаюсь.

* * *

Костя словно группа ОМОНа, неожиданно выпрыгивающая из автозака и забирающая случайного человека с улицы. Если цель милиции случайными задержаниями посеять страх и панику в рядах протестующих, то цель Кости, по крайней мере по его словам, – сеять серендипность – способность к непреднамеренным открытиям. «Умению замечать неслучайную случайность». Это когда ты можешь увидеть, что на полке стоит очень редкий китайский роман, только если ты: а) знаешь китайский язык и б) знаешь о существовании этого романа. Такого рода вещи.

Костя появлялся каждую субботу. Он заранее подготавливал соус (это такой специальный карандаш-мелок), примешивая к нему крошку с кирпичей стен, которые он рисовал (видимо, так он создавал с ними эту магическую связь). Проводил ластиком по нарисованным соусом картинам контуры дверей, и эти двери появлялись в реальности. Звучит, конечно, обыденно, но это так. Почти как в «Рике и Морти» с их приключениями на двадцать минут. Но было и существенное отличие. Каждое из путешествий напоминало забытый сон: ты вроде знаешь, что сон происходил, вроде можешь вспомнить его очертания и настроение, но он больше просто БЫЛ, чем что-то еще. В общем, не серия мультсериала, а, скорее, друг, который напоминает тебе, что ты смотрел когда-то давно серию, и ты силишься вспомнить. Вроде бы да – серия была, и ты вроде сидел на стуле. Но кроме потертой обивки стула – ничего.

Правда, я помню (или думаю, что помню), что не во всех путешествиях Костя был «прав». Что мы не всегда выигрывали (да и что такое выигрыш в этом контексте в принципе?) или что он поступал правильно. Может, иногда Костя нас использовал, а иногда мы его. Но, повторюсь, это просто тени теней воспоминаний, никакой конкретики. Каждую субботу мы, словно прилежные ученики, ждали появления Кости.

И вот в прошлую субботу он сказал, что сегодня покинет нас. Мы стояли на какой-то заброшенной стройке. Под ногами хрустело стекло от бутылок.

Помню, как давил зеленую стекляшку мыском ботинка, слышал ее скрежет по бетонному полу, глупо улыбался и отвечал Косте, что раз он это делает и раз принимает такое решение, то оно точно осознанное.

Леша разозлился и крикнул:

– А зачем тогда было все начинать? Это подло! – Голос его еще долго глухо отражался туда-сюда от пустых кирпичных стен.

Оля, нервно сглотнув, спросила:

– Почему? Куда ты уходишь?

Рома промолчал.

Костя медленно присел на корточки, сложил ладони и вперил в нас свой пронзительный взгляд голубых глаз. Я опять отчетливо услышал горячий запах песка. Он смотрел, будто оценивая. Или?

Сразу вспомнилась идея карассов писателя Курта Воннегута. Карасе – некоторая группа людей, имеющая определенную цель в Провидении – Божьем плане.

«Если вы обнаружите, что ваша жизнь переплелась с жизнью чужого человека без особых на то причин, этот человек, скорее всего, член вашего карасса», – вспомнил я цитату.

– Ты строил из нас карасе? – задал я вопрос.

В этот момент удивительно глупым показалось то, что за все это время, за все прошедшее время, за все путешествия-приключения, или как их еще назвать, мы не задали ему миллион вопросов. Не спросили: как? зачем? что? почему? Мы были словно в забытьи, в трансе – просто покорно ждали его появления каждую субботу, а потом шли за ним сквозь эти прочерченные ластиком на картинах и магическим образом появляющиеся на стенах двери. Удивительно, но после нам хватало слов о какой-то серендипности.

– Те, кто никогда не меняют свою точку зрения, никогда не меняются. Вспомните этот момент через двадцать лет, сколь ни важен он сейчас, через двадцать лет он не будет иметь значения, – как ножом отрезал Костя и замолчал.

Меня словно обухом ударили. Я не верил в то, что происходит, и не хотел верить тому, что он говорил. Это все? А предназначение? А смысл? Почему мы? Мы просто ему надоели? Или не оправдали ожиданий? Или что? Что, черт побери?

– Знаете, в чем разница между молодостью и старостью? – Курсивные слова Кости каким-то магическим крюком, как всегда, вывели меня из внутреннего монолога.

– Нет, – злобно бросила Оля.

– Вот и я не знаю.

В этот момент запах песка стал нестерпимым. Он зудел в ноздрях, он жег глаза. Я инстинктивно зажмурился, сжал зубы и с силой прижал кулаки к глазам. Спустя какое-то время запах ушел, ушел и Костя. Мы поняли это, открыв глаза. Я думал, что после такого эффектного ухода он по законам жанра оставит нам свой карандаш-соус. Но не было и его.

И все? Это все?

Тут можно было бы вспомнить, например, про шеринговую экономику. Знаете, когда берешь, например, на время в аренду автомобиль. Вот ты проехал от аэропорта до дома. Нашел с трудом, где его припарковать, выключил двигатель, захлопнул дверь. Тапнул по кнопке в приложении, деньги списались, фары потухли. Машина больше не твоя. В ней через час поедет Вася из соседнего подъезда. И машину ты эту больше не увидишь никогда. Машины у тебя не остается, а вскоре тускнеет и совсем исчезает воспоминание об этой поездке.

Да, вроде существовал этот миг, этот час езды от аэропорта до дома по гудящим московским улицам. Возможно, тогда по радио ты слушал «Касту» или «Bad Guy» Билли Айлиш. И был, наверное, счастлив.

И так ли нужна своя машина? Так ли важно чем-то владеть, иметь возможность к чему-то возвращаться? К той же машине в гараж. А если провести аналогию с людьми, так ли важно привязывать к себе человека навсегда? И если не навсегда, то хотя бы на время?

Мне бы хотелось так рассуждать – так умно, красиво. Со всякими шеринговыми аналогиями и с умением отпускать.

Но в тот момент, да и сейчас, неделю спустя, нам было просто очень и очень обидно. Он ушел, не оставив ничего. Ни умений, ни знаний, ни даже каких-то четких воспоминаний. Какой-то хрен с горы!

Нам (мне, Оле, Леше, Роме) непонятно, зачем было это все. Но оно, вот все вот это вот, точно было, клянусь. Был Костя с его курсивом, серендипностью и нарисованными соусом и ластиком дверями. Тут без каких-либо поворотов, как в фильме «Начало» или даже в «Щелкунчике». Говнюк.

И мы до сих пор не знаем ответа на Костин вопрос, тот самый, который про возраст.

Дарья Раскина

Начинающий писатель. Окончила ПГГПУ, преподаватель английского языка, переводчик. Призер конкурса фэнтези-рассказов издательства «Перископ-Волга», участник сборника «Opus Drakonum».

Любит индийскую кухню. Обожает книги «Трое в лодке, не считая собаки» и «Повесть о Ходже Насреддине». Живет в Гонконге. Мечтает написать роман о нечисти во времена Отечественной войны 1812 и детектив об операх-паранормах.

Последний путь

Рассказ написан в рамках курса Бэнд «Как писать о любви»

В снежной пене – предзакатная —

Ты встаешь за мной вдали,

Там, где в дали невозвратные

Повернули корабли.

А. Блок

Кеелут не так уж много лет, а лицо все изъедено морщинами, как дерево жуком-короедом.

Это все из-за ветра. И снега. Из-за снега с ветром и ветра со снегом, а еще от холодного солнца, долгой ночи и большой тяжелой ноши – тоски. Вот и сейчас Кеелут стоит на камнях у берега, вглядывается в серую морскую даль, а короед уже выел между бровями новые складки.

Ка-Ха-Си, мать-природа, сегодня сурова: вздула плащ ветром, облепила мех на воротнике снегом, покрыла посох инеем. Но Кеелут сильная. Кеелут терпит. Кеелут ждет.

Вдруг у самых ног – тихий плеск. Что там? Рыба? Нет, тельце крупное, с младенца, глаза льдистые, рот лягушачий, за ушами – жабры. Не рыба и не человек, а пинга, шустрый морской дух. Любопытства – с кита, а ума – три икринки.

Плюх, кувырк – и вот уже окатила сапоги брызгами. Кеелут цокает языком. Ну, чего пристала?

– Глупый человек, – хихикает морская дуреха, – зачем так близко подходишь к морю?

Кеелут ежится, переступает на скользком камне.

– Глупая пинга, зачем так близко подплываешь к людям?

– Вовсе не близко – палкой своей меня не достанешь.

– Не больно-то и хотелось. Не удочка это, а посох.

– Посох? Зачем он тебе?

Кеелут оборачивается на покрытый снегом берег, туда, где видны серые веревочки дыма – смиренная связь между домами и небом, людьми и духами.

– Хожу много. То в одну деревню позовут, то в другую. Провожатель душ в последний путь каждому когда-то нужен – без моей прощальной песни ни один погибший воин дорогу к небесным духам не найдет.

Пинга юркает в воду – только чешуя на хвосте блестит. А любопытный нос уже торчит с другой стороны:

– Провожатель душ, значит? В последний путь? Ну а меня зачем звала?

– Да с чего ж ты решила, что я звала? – удивляется Кеелут.

– А как еще? Каждый день, как солнце скрывается, так ты к морю идешь. Стоишь всю ночь, песню свою мурлычешь, высматриваешь. Разве не меня ждешь?

– Не тебя, – вздыхает Кеелут. – Жду корабль с белокрылой кайрой на парусе – и капитана его.

Пинга плюхается на спину. Покачивается на волнах блестящей пузатой звездой.

– Капитана, значит… Давно?

– Четвертый год. Уплыл в дальние земли, и ни весточки от него не пришло. Может, забыл меня, другую нашел. Не нужна я больше…

Льдистые глаза вспыхивают ярче, пинга бьет хвостом о воду.

– Кайра на парусе, говоришь? Ну-ка погоди, постой здесь, я проверю.

Взмах хвоста – и нет ее, только море вокруг Кеелут бурлит, идет крупной волной – а потом замирает. Даже ветер теперь не кричит, а шепчет. Кроме сбитого дыхания Кеелут, ничего и не слышно.

Ну где же, где же ты, плутовка?

Вдруг ледяные брызги летят в лицо, а под водой видна зубастая улыбка.

– Ну? – требует Кеелут, не в силах сдержаться. – Ну? Что там, в море? Увидела?

– Увидела! – булькает дуреха, пуская пузыри губами. – Увидела! Плывет сюда корабль с кайрой на парусе! Еще немного – и из-за скалы появится!

Кеелут подается вперед, чтобы лучше слышать, видеть. Сапоги скользят на мокрых камнях.

– А капитан? Капитан, что же? Там?

– Там!

– И? – В глазах темнеет, сердце трещит, как подтаявший лед. – Нужна я ему?

– Нужна, – шепчет пинга. – Сама же говорила – провожатель душ в последний путь каждому нужен.

И в воду – бульк. Только брызги на сапогах оставила.

Ульяна Киршина

Родилась в 1991 году в Вологодской области, выросла в Санкт-Петербурге. Окончила юридический факультет СПбГУ. Из-за службы мужа в разные годы жила на Крайнем Севере и на Дальнем Востоке. Писатель, корреспондент, педагог. Призер конкурса молодых журналистов «Вызов XXI века» (2015). Победитель конкурса «Новые авторы детских песен» (2019).

Автор сказок в сборниках издательства «Астрель-СПб» «Про котят, котов и кошек» и «А динозавры веселятся во дворе», а также в благотворительном сборнике «Счастье есть».

Ромашка

Рассказ написан в рамках курса Бэнд «Как писать о любви»

Твой голос слышен сквозь метели…

А. Блок

Просыпаюсь от треска вылетевшей форточки. Шпингалет не выдержал напора пурги. Следом кричит разбуженный сын. Он ничего не понимает ни в севере, ни в ветре, ни в военной службе своего отца. Только в молоке и тепле мамы. Он тянется к моей груди, но я игнорирую его и вскакиваю с кровати: новый порыв ветра забрасывает в комнату горсть снега. Наступаю в эту холодную кашицу, когда тянусь к форточке. Хочется плакать. Рев сына сливается с ревом ветра. Еще секунда борьбы с неподдающимся шпингалетом – и я завою вместе с ними. Резкий рывок из последних сил – и в комнате становится тише.

– Тсс, маленький. А-а-а, – подхватываю сына на руки вместе с крошечным пледом. Укутываю плотнее.

В комнате еще долго будет холодно, даже когда пурга утихнет. Продолжая одной рукой качать ребенка, второй тянусь к телефону, оставленному на комоде. Обновляю новости. Нервирующая меня надпись все еще в топе местных пабликов: «В связи со сложными погодными условиями принято решение о закрытии кольцевой автодороги, ожидайте дальнейших сообщений и следуйте поступающим инструкциям». Дурацкий канцелярит, который переводится как «И сегодня не ждите вашего папу дома».

Наш город похож на ромашку или на солнце. Такие вот летние ассоциации в крае вечной мерзлоты. Город – сердцевина цветка. Кольцевая дорога – ободок вокруг нее. Поселки и разбитые дороги к ним – лепестки. А вокруг только неприветливая тундра. Муж уже третий день на одном из этих лепестков, а я гадаю: «Приедет, не приедет, приедет, не приедет…» Еще раз обновляю страничку, будто за минуту что-то могло измениться.

– Сегодня мы с тобой опять одни.

Возвращаюсь в кровать и прижимаю сына покрепче к себе. Он смешно морщит нос и причмокивает губами, чувствуя желанное молоко. Отодвигаю лямку, подталкиваю его к груди и вздрагиваю, когда он присасывается к ней. У него пока только два зуба, но даже они, как оказалось, могут кусать до крови. Насытившись, он улыбается сквозь сон и выпускает сосок изо рта. Молоко продолжает бежать по моему телу, и я, аккуратно уложив сына между подушками, иду менять майку. Обтираюсь старой, прежде чем кинуть в корзину с грязным бельем. На кухне включаю чайник и на автомате достаю две кружки. Нерешительно верчу вторую, лишнюю, не зная, вернуть ее на место или нет. В итоге оставляю на столе. Пока чайник закипает, набираю номер. Один, второй раз… На третий муж поднимает трубку. Его «да» пробивается ко мне сквозь шум закипающего чайника и завывающего ветра. Ему, видимо, тоже меня не слышно, потому что он вновь кричит:

– Да! Блин! Не слышу. Что? – Порывы ветра забирают с собой звуки, и о многих словах я только догадываюсь.

– Вы на улице? – тоже кричу. Пугаюсь, что могу разбудить сына, и уже тише повторяю: – На улице?

– Да, откапываем «взлетку». Иначе даже вахта не проедет.

Я вздрагиваю от мысли, что он где-то в тундре в пургу с официально подтвержденной видимостью «ноль метров» машет лопатой. В прошлом году мы месяц лечили его отмороженные уши. Он до сих пор в холодное время морщится, когда дует ветер. Но еще больше дрожу от слов: «Вахта не проедет». Три недели назад из-за такой же закрытой дороги скорая не смогла добраться на один из «лепестков»… «Он там не один, у них есть врач, если что…» – успокаиваю я себя. Не помогает.

– Не буду отвлекать… – и, противореча самой себе, добавляю: – Ты ел?

– Да, норм все. Как вы?

Делаю вид, что поверила, хоть и знаю, что ел только холодную тушенку и печенье «Мария». Сама укладывала их ему в сумку. Хоть бы у кого-то оказался чайник или кипятильник, особенно сегодня, когда вернутся со «взлетки» – единственной асфальтовой дороги, ведущей в часть.

– Все хорошо! – Я вру так же, как и он.

У сына вчера и сегодня утром держалась температура. Ночью он обливался потом и слезами. Обтирала его мокрым полотенцем, не спала и думала: вызывать или нет скорую. Не проедет же. Или доберется к нам, а не успеет к другим… Утром зашла к соседке, взяла лекарства. Свои закончились, а бежать в аптеку с ребенком в такую погоду – самоубийство. Мужу об этом я, конечно, не расскажу.

– Как толь… еду… По…

Ветер владеет нынче всем, даже правом говорить. Его слышно гораздо лучше, чем мужа. Не успеваю ничего ответить, а звонок уже сброшен.

Иду к сыну. Вспоминаю, что хотела попить чай, но возвращаться уже лень. Ложусь рядом с сыном, губами трогаю его лоб. Теплый, но не обжигает, как вчера. Вздыхаю, закрываю глаза и с мыслями о двух пустых чашках на столе проваливаюсь в некрепкий сон. Раз за разом мне чудятся голоса и хлопающие двери в коридоре. Открываю глаза – нет, только ветер-обманщик.

Вновь «шаги». Укутываюсь плотнее в одеяло. Нет, я больше не поведусь. В комнате становится холоднее. Во сне я иду по заснеженному лесу, в футболке и коротких шортах. Натыкаюсь на ель. Предплечье обжигает свалившимся с нее снегом, иголки царапают щеку, будто колкая щетина…

– Спишь? – раздается сквозь метель голос. – Ну спи.

Проснуться или не нарушать свой снежный сон? Гадаю на ромашке, откуда-то взявшейся в руках… Отрываю. Открываю. Улыбаюсь.

Лада Кутузова

Родилась в 1972 году.

Два высших образования, магистр экономики.

Публикуется с 2006 года. Финалист литературных премий и конкурсов. Автор произведений для детей и подростков.

Петров и эти

Петров и математика

Детский писатель Петров ходил на встречи с детьми в школы и не старел. Его спрашивали: «Как вы так хорошо сохранились?», а он только хихикал. На самом деле, он воровал у детей время. Придет на встречу, про книги поговорит, а сам то у одного ребенка пару дней свистнет, то у другого. Так и жил не старея.

Но надумал как-то Петров омолодиться. Думает: «Вон люди такие безумные деньги на пластических хирургов тратят. А я не стану! Зачем деньги тратить, когда можно даром?» И пошел в школьную библиотеку на встречу. Детей явилось много, всех не пересчитаешь. Да и не любил математику Петров никогда. Решил: «Возьму с каждого по два годика. Может, и хватит».

Встреча прошла хорошо. Петрова все слушали, никто даже не плевался из трубочки. После урока учительница вернулась, чтобы отвести ребят в класс. Смотрит, а перед ней не четвероклассники, а шестиклашки! Самые настоящие. Пришлось их в другой кабинет вести, на другой этаж. Библиотекарша хотела подарить писателю цветы и конфеты. Глядь, а нет писателя. Она обрадовалась: можно подарки себе оставить. А то никто не дарит ни на Первое сентября, ни на День учителя. Обидно.

Только какой-то мальчишка мелкий носится. Библиотекарша хвать мальчишку за ухо и потащила его в первый класс. Тот, правда, чушь какую-то нес, что он писатель. Но кто ему поверит?

Петров потом бегал к шестиклассникам, хотел время вернуть. Но они ему по шее обещали дать. Кто же откажется школу раньше на целых два года закончить? Дураков нет!

Так что сидит теперь Петров в первом классе, математику учит.

Случай на кладбище

Гулял как-то писатель Петров по кладбищу. Он так часто делал, когда вдохновения не хватало. Потому что без вдохновения писателю никуда: ни тебе рассказ написать, ни стихотворение. Идет Петров, головой из стороны в сторону вертит, руками размахивает. От эмоций. Уж очень ему нравится на кладбище. Могилки заброшенные, памятники полуразрушенные – самое то. Эпитафии тоже интересные. Над головой мыши летучие носятся, сова вдали ухает, уж полночь близится… А вдохновенья нет!

Вдруг слышит Петров: какой-то шум. Он туда бегом потихонечку. А там дядька один, весь в черном. И делает тот дядька что-то странное. То тыквы с горящими глазницами на оградку насадит. То фигурки восковые между могилками поставит. Вампиров там всяких, оборотней. А еще мертвецов с косами.

Подошел дядька к одному вампиру и в рот к нему полез: клыки поправить. А вампир настоящий оказался и того дядьку укусил. Петров так смеялся, что проснулся. Тут к нему и вдохновение явилось. Только написать Петров ничего не смог – забыл. А нечего в сон без ручки с блокнотом ходить!

Петров и страшненькое

Однажды писатель Петров стоял в коридоре. Было темно и страшно. И дверь на улицу кто-то забыл закрыть, словно нарочно. Петров думал, что сейчас произойдет что-то страшненькое, и ждал этого. Он вглядывался в темноту, но ничего происходило. Лишь мурашки носились наперегонки по спине Петрова. От этого было щекотно, но не страшно. Видимо, страшненькое догадалось, что Петров ждет не просто так – в руках у того были блокнот и ручка.

Тогда Петров спрятался в комнате, чтобы страшненькое его не заметило. Но дверь не прикрыл – стал подсматривать в щелочку. Стоять было холодно – Петров забыл надеть тапочки. Но страшненькое все равно не приходило.

Тогда Петров обиделся и проснулся. Наконец-то он не забыл и взял с собой в сон блокнот и ручку, но ничего так и не приснилось.

Петров и жанры

Однажды писатель Петров шел по школьному коридору – опаздывал на встречу с пятиклассниками. Коридор был длинный, впереди шагала девочка с портфелем в руках. Раз, и скрылась за углом.

«Интересно, – задумался Петров, – а что там? За углом?»

Он даже замер на мгновение.

«Может, там портал в другой мир? – предположил Петров. – И тогда это фантастика».

Он представил, как девочка с громким чпоканьем исчезает в воздухе, а на полу остается лежать одинокий портфель.

Петров снова остановился и почесал затылок.

«А может, там вампир притаился, и тогда это мистика», – сочинил на ходу Петров.

Он почти наяву увидел, как вампир вонзает клыки в шею девочки и пьет кровь. Портфель падает из ее ослабевших рук.

«Или мужик с топором ждет, и тогда это триллер», – потер подбородок Петров.

Он вообразил, как девочка мечется по коридору, прикрываясь портфелем, и старается убежать от мужика с топором.

«А может…» – больше ничего придумать Петров не успел, потому что наконец-то свернул за угол.

Там стояли ребята из пятого класса и молча смотрели на него. Девочка тоже стояла, смотрела и молчала. А потом подошла, ударила Петрова портфелем по голове и сказала: «Это боевик!»

Петров и куда приводят мечты

Однажды писатель Петров ехал в троллейбусе и пялился в окно. Из-за угла навстречу выехала машинка и поехала дальше. Петров повернул голову на сто восемьдесят градусов и разглядел ее повнимательнее.

Машинка была очень красивая: красная, с белой полосой по бокам и с большим нарисованным орлом. Петров сразу представил: он сидит за рулем и давит на газ. Вдруг дорогу преграждает другая машинка. Черная! И даже стекла у нее затемнены. А оттуда выбегает один дядька. Нет, два! Лучше три! И у каждого по дубинке.

Дядьки хотят вытащить Петрова из машинки, но он сильнее давит на газ, и машинка взлетает. Петров высовывается из окна и показывает дядькам язык. Те злятся и бьют друг друга по голове дубинками. Петров радуется и летит дальше. Тут сверху инопланетяне! На большом космическом корабле. И по Петрову из лазерных пушек: «Бамс! Пли-пли-пли!»

Петров руль резко вправо крутит, сам из пальца отстреливается автоматной очередью и уходит из-под огня. Прямо в воду. Плывет машинка по дну реки. А там атланты поджидают. С железными трезубцами. Атланты машинку окружают и требуют, чтобы Петров сдался. Тогда Петров…

Тут к Петрову подошел водитель троллейбуса и сказал, что это конечная остановка и надо выходить. Петров потом полчаса ждал троллейбус и опоздал на встречу со школьниками.

Петров и давным-давно

На встречах дети часто спрашивали писателя Петрова, сколько ему лет.

– Давным-давно родился, – рубил правду-матку Петров, – еще при динозаврах.

– На самом деле?! – ужасались дети.

– Да, – оживлялся Петров, – как сейчас помню: видел динозавров на расстоянии вытянутой руки. На кисельных берегах молочной реки паслись.

– И мамонтов?! – восхищались дети.

– И мамонтов видел, – соглашался Петров. – Они недавно вымерли, прямо перед вашим рождением.

И давай рассказывать:

– А знаете, как динозавры на мамонтов охотились? Мамонты же огромные, их много. Динозавры, правда, тоже огромные, и их тоже много, но все равно опасно. Так вот. Динозавры тихонечко подкрадывались к мамонтам и рычали на них изо всех сил! Клыками огромными щелкали.

Петров переводил дух, а побледневшие дети сползали под парты.

– А мамонты им в ответ в хоботы трубили, бивнями угрожали, – продолжал Петров. – И начиналось побоище! Кровь рекой хлестала, земля тряслась. Тут, главное, было под ноги к ним не попасть, а не то затопчут. Я, бывало, залезу на дерево и смотрю оттуда.

– Ой, выдумываете вы все! – не верили дети из-под парт.

– Истину говорю, – заверял Петров. – Я даже помню, как обезьяна в человека превратилась. И ваши бабушки с дедушками, и родители – все были обезьянами, даже я.

Он на мгновение замолкал, а дети тем временем карабкались на стулья.

– И вот однажды вишу я на дереве, – вспоминал Петров. – Глядь, блокнот с ручкой на земле валяются. Я их поднял, долго вертел: не знал, что делать. А потом думаю: дай я про мамонтов и динозавров напишу исторический роман. И пока писал, хвост у меня отвалился, шерсть выпала, и стал я первым человеком и писателем. А там и бабушки с дедушками и родители ваши очеловечились. Так и живем людьми с тех пор. А динозавры с мамонтами этого не вынесли и вымерли.

– Правда?! – восторгались дети.

– Чистая, – подтверждал Петров. – Так что пишите. И математику пишите, и русский, и сочинения по литературе. А иначе запустите обратный процесс: времени-то мало с тех пор прошло. А еще книги читайте. Мои. Зря я, что ли, писателем стал?

Петров и его секретарь

У писателя Петрова была автограф-сессия на книжной выставке. Вокруг читателей море, писателей еще больше. Смотрит Петров: вон Сидорова за рукав дергают, к Иванову огромная очередь выстроилась. Все ходят, друг с другом общаются, а к Петрову никто не подходит. Сидит Петров возле своих книг, скучает. Тут тетенька к нему одна направляется и спрашивает:

– Какое отношение вы имеете к книгам Петрова?

– Никакого, – честно отвечает Петров.

– А почему вы за него сидите? – возмущается тетенька.

– Так я его секретарь! – говорит Петров. – Мне положено.

– Что же Петров сам не пришел? – сердится тетенька.

– Не может, – вздыхает Петров. – Сами знаете, какая у него слава! Фанаты все стены в подъезде исписали, фанатки возле двери караулят, в любви признаются. Он один раз хотел выйти на улицу, но не смог. Фанаты набросились и всю одежду на сувениры порвали. А его самого чудом не затоптали! Еле вырвался.

– Как жаль, – расстраивается тетенька, – я хотела его книжку купить и автограф взять.

– Так покупайте! – радуется Петров. – А автограф я дам: несколько дней тренировался, чтобы как у Петрова был. У меня даже лучше получается!

Тетенька книгу купила, автограф получила, а потом еще больше огорчилась:

– Я же сфотографироваться с Петровым хотела.

– Могу и сфотографироваться, – заверяет Петров. – Я десять пластических операций сделал, чтобы на Петрова походить. Я теперь на Петрова даже больше, чем он, похож.

Тетенька с ним сфотографировалась, а потом побежала по выставке хвастаться, что у нее есть селфи с секретарем Петрова и даже его автограф. Так что вскоре к Петрову целая очередь выстроилась из читателей и писателей: всем хотелось на живого секретаря самого Петрова посмотреть!

Петров и минус девять месяцев

Петрову как-то раз написала рассерженная мамочка. Мол, так и так, купила она книжку, на которой написано 0+, а ее ребенку книга не подходит. Ведь ребенок только вчера зародился, он многих слов даже не понимает. Нельзя ли написать книжку, чтобы на минус девять месяцев годилась?

Петров задумался: а ведь на самом деле! 0+ книжки есть, 6+ тоже. 12+ даже существуют, а на минус девять месяцев нет. Взял он тогда и написал ответ:

«Здравствуйте, уважаемая мамочка!

Вы абсолютно правы, и мне жаль, что я как передовой детский писатель не задумывался об этом раньше. А ведь недопустимо ущемление прав тех детей, которые недавно зародились. У них ровно те же права на детские книги, что и у уже рожденных. А потому я специально для вас написал книгу “Минус девять месяцев”. Жаль только, что рисовать я не умею. Поэтому вы сами придумывайте картинки и передавайте их мысленно ребенку.

Прошу заметить, что шрифт у книги крупный, расстояние между строчками большое – все, чтобы не испортить зарождающееся зрение ребенка. И бумага плотная!

Итак, начнем с гласных звуков. Громко произнесите звук “А”. Сперва нараспев: “А-а-а”, затем по отдельности: “А! А! А!” Повышайте голос, затем понижайте. Повторите упражнение с другими гласными звуками.

Перейдем к согласным. Сперва порычим: “Р-р-р!” Затем пошипим: “Ш-ш-ш”. После пошепчем: “Тс-с-с!” Выполнили? Наступила очередь слогов.

Выразительно произнесите все гласные и согласные звуки в сочетании друг с другом. Этого вам должно хватить на несколько месяцев. Для примера: га, аг, да, ад, уж, жу и так далее.

Когда вы прочитаете ребенку все слоги, можно заняться произнесением двусложных слов. Начнем с общеизвестных: а-у, у-a, а-гу, у-гу, ма-ма, па-па, ба-ба, де-да, дай!

Затем приступаем к менее популярным словам: ко-ко, му-му, ка-ка».

Петров задумался: «Нет, ка-ку надо вычеркнуть. У них этой каки в ближайшие годы хоть завались будет. Замучаются попу ребенку мыть».

Он вернулся к письму:

«Надеюсь, этой книги хватит до конца беременности. А когда ребенок родится, можете смело приступать к чтению книг 0+: он будет к ним полностью готов. Но предупреждаю: только моих книг! И лишь потом, годам к двадцати, можно потихоньку вводить прикорм – книги других авторов.

Вводите осторожно: не более одной книги в месяц, и следите за реакцией ребенка: не тошнит ли его, нет ли колик? Если все в порядке, можно и дальше расширять круг чтения ребенка.

Теперь, когда я выполнил ваше пожелание, у меня ответная просьба: хочется, чтобы вы поделились этой информацией с другими мамочками. Ведь мамочки должны делиться передовым опытом и продвигать книги лучшего детского писателя, то есть мои! Тогда дети вырастут, любящие чтение и…»

Петров на мгновение задумался: «Что должны любить дети, по мнению мамочек? Хорошо есть? Какать? Слушаться родителей? О-о-о, – догадался Петров, – учиться они должны хорошо!»

И закончил:

«…и учебу. С искренней симпатией, ваш Петров».

Петров и конкурсы

Писатель Петров мечтал выиграть в литературном конкурсе. Мечтал давно и безответно. Что он только не делал! Рисовал карту желаний, расставлял в квартире мебель по фэншуй, а в новогоднюю ночь писал желание на бумажке, сжигал ее и запивал лимонадом. Также ходил к памятникам, тер их за разные места и снова загадывал желание. Ничего не получалось, но Петров не отчаивался. Вот и сейчас он следил по интернету за церемонией награждения.

Ведущий объявил третье место.

– Мне, – прошептал Петров, сжимая кулаки на руках и ногах, – дайте мне!

Он чуть не подскакивал на стуле от нетерпения.

– Сидоров! – назвал ведущий, и у Петрова бессильно разжались кулаки.

– Ладно, – решил Петров, – там еще два места осталось. Должно хватить.

– Второе место достается… – Ведущий взял паузу, а Петров скрестил все пальцы на удачу.

– Пусть повезет! – На всякий случай он закрыл глаза, чтобы не сглазить.

– Иванову! – закончил ведущий, и Петров скрюченными пальцами с трудом разлепил глаза.

– И наконец, первое место. – Ведущий тянул и тянул, а Петров ерзал на стуле.

Стул начал дымиться.

– Ну! – не вытерпел Петров и прикусил язык. – Раз, два… – Он досчитал до десяти и обратно – успел!

– Первое место жюри решило никому не присуждать, – закончил ведущий, и Петров чуть не грохнулся со стула.

Но ведущий продолжил:

– И специально для писателя Петрова…

Петров ободрился, его плечи распрямились, а глаза заблестели.

– Неужели Гран-при?! – Он мысленно прикидывал, куда поставит статуэтку.

– Специально для писателя Петрова жюри просило передать: Петров, хватит рисовать карты желаний и тереть памятники. Пришлите хотя бы раз книгу на конкурс! – закончил ведущий.

Тут стул не выдержал, у него подломились ножки, и Петров все-таки свалился.

Писателю никто не пишет…

«Писателю никто не пишет, – надрывался Петров. – Писателя никто не ждет».

Вчера он закончил рукопись, разослал ее по издательствам и с тех пор терпеливо ждал ответа. Петров в очередной раз залез в почту: ничего!

«Ничего-ничего, – пробормотал он. – Сейчас я займусь материализацией желаний. Сразу, как миленькие, напишете».

И принялся читать стихи:

Писателю никто не пишет,

А в чем причина – он не знает.

Он ждет. Зимой на стекла дышит

И смотрит вдаль. Не помогает.

Тренькнул телефон – пришла эсэмэска. Петров открыл ее и с замиранием сердца прочел: «Не забудьте пополнить баланс до завтрашнего дня. Ваш ТМС».

– Тьфу, – сплюнул Петров и продолжил материализацию: «Почему же так тяжело дышать? Почему так рвется твоя душа?

Словно стрелы отравленные мысли, твои неотправленные письма!»

Смартфон звякнул: в ватсап пришло сообщение. Петров открыл его и прочитал: «Скидки до 99 % на торжественном открытии…» Петров со злостью удалил сообщение и проверил электронную почту: пусто! Но Петров не отчаивался. Он достал настоящий шаманский бубен, купленный в магазине музыкальных инструментов, ударил в него и произнес заклинание для привлечения духов:

– Это – письмо счастья, прямо из санчасти, здесь Вася Обломов с пацанами: «Всем здрасте!»

Зазвонил городской телефон. Петров приосанился: наконец-то! «Приглашаем вас пройти бесплатное обследование желудочно-кишечного тракта», – предложил бездушный голос робота. Петров выругался вполголоса и нажал отбой. Он долго лазил в интернете в поисках строчек, способных сотворить чудо.

Где-то там, где-то далеко, далеко,

Кто-то прочитает долгожданное письмо, —

фальшиво напел Петров и обновил почту.

Письмо! Сердце Петрова возрадовалось. Вскоре он читал: «Здравствуйте, дорогой мистер Петров! Я адвокат вашего дяди. К сожалению, ваш дядя, проживавший на Берегу Слоновой Кости, недавно скончался и оставил в наследство дохренамиллиард долларов. Пожалуйста, свяжитесь со мной, чтобы я мог перечислить деньги».

У Петрова не было дяди из Берега Слоновой Кости, да и просто дяди не было, поэтому он не колебался ни минуты. «Господи, горе-то какое! – написал он. – Лишь дохренамиллиард долларов поможет мне пережить его. Вот реквизиты: присылайте скорее».

Теперь ждать стало чуточку веселей. Петров спустился в подъезд и открыл почтовый ящик. Из ящика высыпался ворох рекламных листовок, несколько счетов за коммунальные услуги и письмо из налоговой. Петров аккуратно запихал все обратно, вернулся в квартиру и прочел ответное письмо адвоката: тот был готов выслать наследство, но сперва Петров должен был отправить деньги за какие-то сборы. Денег у Петрова не имелось, поэтому он слегка взгрустнул. Затем что-то прикинул и предложил адвокату взять нужные деньги из наследства.

Дальше дело застопорилось: адвокат оказался щепетильной сволочью и наотрез отказался брать деньги из наследства. Мол, так дела не делаются! Петров решил пока не отвечать, а завтра занять нужную сумму у писателей Иванова и Сидорова. Он прошелся по квартире и снова прибегнул к материализации желаний.

Ты мне письмо напиши, а я спляшу, мне вручит почтальон мою мечту.

Знакомые слова я там прочту и мысленно к тебе перелечу, – речитативом напел он.

Затем добавил для верности:

Отворите скорей,

Почтальон у дверей!

Он вам письма принес

От родных и друзей!

В дверь позвонили. Петров никого не ждал, но дверь открыл. На пороге стоял почтальон и с интересом смотрел на Петрова.

– Вам телеграмма из Англии, – произнес почтальон. – От самой королевы.

Он протянул телеграмму. Петров несгибающейся рукой взял ее и прочел: «Petrov, ti lutshiy! Tvoya koroleva». И тогда Петров заплакал.

Петров и Новый год

Петров читал объявления в интернете: «Дед Мороз и Снегурочка придут к вашему ребенку», «Музыкальный коллектив выступит на корпоративе», «Тамада проведет конкурсы»… Аниматоры, фокусники, кукольники – все предлагали услуги на новогодние праздники. Петров пролистывал объявления, и постепенно морщины на лбу разглаживались.

«А ведь ниша-то свободна! – понял Петров. – Никто не занял!»

Он придвинул ноутбук и начал размещать объявления на разных сайтах. «Спешите позвать на Новый год настоящего живого писателя! – строчил Петров. – Писатель расскажет сказку, сочиненную специально для вашего ребенка, погладит ребенка по голове и подарит книжку. Отдельным бонусом писатель может погладить колено мамы ребенка и выпить с папой ребенка».

Он не успел разместить объявление, как раздался первый звонок.

– Меня интересует бонус, – томным голосом произнесла тетенька. – Что вы там писали про колени?

– О-о, – обрадовался Петров. – Это к мастеру детективов Сидорову, он у нас специалист по коленям.

– Сам Сидоров?! – восхитилась тетенька. – Да я все его книги прочла, да у меня они даже в книжный шкаф уже не помещаются. Заверните мне Сидорова, пожалуйста.

И сразу же эсэмэска приходит: тетенька за Сидорова двести тысяч перевела. Петров посмотрел на эсэмэску и завис, а потом набрал номер телефона Сидорова.

– Сидоров, – сказал он, – тебя на празднике тетенька одна хочет видеть – твоя поклонница. Сто тысяч платит.

Потом позвонил дяденька и хриплым голосом спросил:

– А что там насчет выпить?

– Это вам к Иванову, – ответил Петров. – Он у нас специалист по трудным судьбам.

– Сам Иванов?! – пришел в восторг дяденька. – Который во-о-от такие толстые книги пишет? Силен он писать.

– Сам Иванов, – подтвердил Петров.

Тут, бац, эсэмэска: дяденька за Иванова сто пятьдесят тысяч перевел! Петров посмотрел на эсэмэску, но уже поспокойнее, и позвонил Иванову: договорился, что тот к дяденьке за семьдесят пять тысяч съездит – обсудят дела во всем мире.

Затем позвонила чья-то бабушка и поинтересовалась:

– И сколько стоит позвать писателя к ребенку?

– Две тысячи, – заскромничал Петров.

– Совсем стыд потеряли! Такие деньги просить, – возмутилась чья-то бабушка. – А что за писатель придет к ребенку? Михалков?

– Михалков умер, – сообщил Петров.

– Ну тогда Маршак, наверное? Или Чуковский?

– Они тоже умерли, – просветил ее Петров. – Я про живого писателя написал, про Петрова.

Чья-то бабушка удивилась:

– А кто это? Я такую фамилию впервые слышу.

– Хороший писатель, – начал убеждать Петров, – детский. Не хуже Михалкова.

– Был бы хороший, я бы его знала, – отрезала чья-то бабушка. – А так я лучше приставку внуку куплю. И книгу Михалкова.

Петров хотел сказать, что внук потом с гордость вспоминать будет, как к нему сам Петров приходил, но не успел: чья-то бабушка отключилась.

На следующий день пришли Сидоров и Иванов, хотели, чтобы Петров им все деньги отдал. Но Петров наотрез отказался: сказал, что он теперь литературный агент и будет брать с них половину дохода.

Петров, писатели и друзья писателей

Детский писатель Петров раз в месяц ходил на встречу с другими детскими писателями. Их рассаживали за большой овальный стол и заставляли читать книги. Вслух. Друзья писателей слушали писателей, а потом говорили все, что о них думают.

«Садись, два. И тебе два – писать лучше надо. А тебе, так и быть, поставим троечку, с натяжечкой», – говорили друзья детских писателей.

Сами писатели ничего не говорили, только плакали в уголочке, чтобы никто не заметил. Но однажды одному писателю друзья писателей поставили пятерку.

«Учитесь, – сказали друзья писателей, – как писать надо. Вот каждый прочтите его книжку и запомните».

Писатель-отличник разулыбался, встал, в пояс поклонился друзьям детских писателей. Мол, спасибо вам большое за ваши добрые и справедливые слова. А остальные писатели ничего не сказали, только лицами потемнели и нехорошее подумали.

Писатель-отличник пошел потом домой, свернул за угол, а там толпа детских писателей. И все с темными лицами и нехорошими мыслями. Писатель-отличник пытался убежать, но его все равно догнали и побили.

Потому что не фиг!

День рождения Петрова

В день, когда родился детский писатель Петров, все страшно обрадовались: «Ура! У нас родился детский писатель!» Репортаж о том, как родители Петрова из роддома забирают, по всем телеканалам показали. Во всех газетах об этом написали и даже в одном гламурном журнале. И все снова страшно обрадовались: так много о писателях только в день их смерти пишут, а теперь сразу при рождении.

С тех пор повелось: Петрова каждый год поздравляли всей страной с днем рождения. Сначала он ничего не понимал, потом принимал как должное, а после немного подрос и понял: что-то тут не так.

Идет с родителями по улице, а к нему какая-то тетенька бросается:

– Здравствуйте, Петров! Вы еще ничего не написали, но мы уже всей семьей ваши книги любим и даже на полке место под них оставили.

Петров плечами пожимает, ничего не сообразит, а тетенька не унимается:

– Оставьте, пожалуйста, Петров, автограф на моей руке.

Мама Петрова подталкивает: мол, взрослых слушаться надо. Петрову не хочется, но куда деваться? Пришлось какую-то каляку-маляку тетеньке на руке рисовать. А тетенька пуще прежнего радуется:

– Спасибо вам, Петров! Я теперь никогда мыться не буду, чтобы ваш автограф не стереть нечаянно.

Вскоре Петров в школу пошел, и опять его всей страной поздравили. Обычно в этот день учителям цветы дарят, а тут одному Петрову. Он потом еле вылез из-под цветов и домой убежал: сказал, что в школу больше не пойдет – уж больно розы колючие. Но родители ответили, что ему на домашнем обучении быть нельзя – вся страна за ним наблюдает и пример берет.

Учиться Петрову не понравилось, особенно стихи Пушкина учить.

– Да сколько же можно?! – возмущался первоклассник Петров. – Зачем он столько стихов сочинил?

– Правильно, Петров! – радовалась его первая учительница. – Пишите скорее свои стихи, мы их сразу в школьную программу включим, а надоевшую классику выбросим.

– А тут слова незнакомые, я половину не понимаю! – это Петров уже после возмущался, когда до «Слова о полку Игореве» дошел.

И уже не первая его учительница тоже обрадовалась:

– Все верно, Петров! Надо запретить классику. Вот как только напишете что-то свое, сразу все старое выбросим, а ваши книги изучать начнем.

Петрову не очень нравилось, что его в писатели определили.

– Может, я слесарем стать хочу! – говорил он. – Или гаишником.

Литературоведы за сердце хватались и тут же в блокноты записывали:

– Какой творческий поиск! Какая неугомонная жажда жизненной правды!

А под окнами Петрова собрались толпы детей с лозунгами, и они скандировали: «Не хотим классиков! Хотим читать Петрова! Петров, ты самый лучший! Пиши!»

И он написал. Написал на своей странице в соцсети, что ему страшно все надоело! Школа надоела, учителя и одноклассники, и даже родители с почитателями таланта. Трава зеленая надоела, небо синее, солнце желтое – в общем, все.

Лег спать, а утром смотрит: у поста миллионы лайков, сотни тысяч репостов и несчитаное количество комментариев. Литературоведы его творчество разбирают, литературные критики рецензии хвалебные пишут, читатели продолжения ждут. И все страшно радуются: дождались! Вот оно – первое творчество Петрова.

Ему сразу же встречу с читателями организовали в самом большом книжном магазине. Все стоят с распечаткой поста Петрова на самой дорогой бумаге с розовой отдушкой – автограф хотят. И тут подходит к нему сильно вонючая тетенька и говорит:

– Это мне, Петров, вы свой первый автограф дали. Я так и не моюсь с тех пор. А после моей смерти кусок кожи с вашим автографом в музей отправится. Мне за это страшно большие деньги заплатили.

Петров три дня и три ночи автографы ставил. Устал и рассердился, даже хотел пост удалить, но тут на него письма посыпались. Он в одном литературном конкурсе победил, и во втором, и в третьем. И везде ему за это миллионы дают! Петров обрадовался, конечно, ведь глупо от миллионов отказываться. Решил: буду детским писателем, раз за это так много платят!

Тут будильник прозвенел. Проснулся Петров, включил телевизор: никто его с днем рождения не поздравляет. И в газетах об этом не пишут, и даже в интернете. В магазины автографы давать не зовут и миллионы не дают. Грустно стало Петрову, и пошел он на улицу – развеяться. Глядь, а все автобусы, трамваи и троллейбусы с флагами ездят, его день рождения празднуют. Обрадовался Петров и до самого вечера радовался, пока не прочитал, что сегодня День российского флага.

Петров и выпускной

Однажды писателя Петрова пригласили на выпускной, потому что его очень любили дети. Они даже не плевались в него из трубочек, когда писатель приходил в школьную библиотеку на встречу. Было тепло, все стояли во дворе школы. Директор говорил на линейке много хороших слов. Затем говорили родители и даже дети. Только не про Петрова и его книги, а больше про школу. Мол, как тяжело с ней расставаться.

Каждому ребенку подарили по воздушному шару, чтобы ребенок загадал желание и отпустил шарик с мечтой в небо. Но дети настолько любили детского писателя Петрова, что решили подарить все шары ему. А Петров очень боялся воздушных шаров – вздрагивал, когда они лопались. Поэтому сразу замолчал – от страха.

Ему вручали шары и вручали, а потом последняя старшеклассница тоже подбежала, расцеловала Петрова и привязала к нему воздушный шар – на счастье. И тогда Петров полетел. Он смешно бултыхал ногами, но закричать так и не смог. А дети бежали за ним и махали руками.

«Пусть исполнятся наши желания!» – кричали они.

Петров бы долго летел, если бы не хулиганы. Они подстрелили воздушные шары пульками из рогаток, и тогда детский писатель Петров упал. И закричал. Все сразу. Он упал на батуты и долго прыгал с одного на другой, пока его не поймали и не выгнали. Потому что Петров был в ботинках и не заплатил за вход.

Заслуженный Петров

Петров сидел в интернете и читал новости: «С завтрашнего дня Правительство вводит звание “Заслуженный писатель страны”. Отличившихся авторов решено наградить важной правительственной наградой – значком ЗасПиса». Тут же была прикреплена фотография круглого пластмассового значка: на белом фоне выделялись красные буквы «ЗасПис страны».

«О-о-о», – застонал Петров, глядя с вожделением на значок. Петров не сомневался: ему срочно нужен такой!

Он полез узнавать подробности. На сайте было опубликовано, что авторам надо пройти комиссию, которая занимается выдачей значков, и ответить всего на один вопрос. «Пара пустяков!» – решил Петров. Ранним утром он вышел из квартиры, сжимая в руках единственную книгу, и отправился на Красную площадь.

Он рассчитывал, что будет первым, но перед входом уже собралась огромная толпа писателей. Ближе всех к вожделенным аркам находились Иванов и Сидоров. Рядом с Ивановым стоял чемодан на колесиках, у Сидорова таких чемоданов было два, а еще рюкзак. Петров хотел пробиться к Иванову и Сидорову, прикинувшись туристом, но посмотрел на остальных писателей и не рискнул.

Очередь двигалась быстро: писатели возвращались подавленные и без значков. «Валят – сил нет!» – слышались расстроенные возгласы. Вскоре мимо Петрова покатил чемоданы Сидоров.

– Представляешь?! – возмутился на ходу Сидоров. – Сказали, что у меня книг мало.

Петров посмотрел на его чемоданы и рюкзак, затем на свою книжку и промолчал.

После появился Иванов.

– Прикинь, – как бы между прочим сообщил Иванов. – Мои книги, оказывается, не большая литература. Надо еще толще и больше книги писать!

Петров снова ничего не ответил и на всякий случай убрал свою книгу за пазуху. Через два часа наступила его очередь.

Комиссия состояла из четырех человек: председателя и троих членов. Председатель был раздражен и недоволен, члены тоже.

– И какой вклад вы, Петров, внесли в литературу? – задал единственный вопрос председатель.

Петров вытащил книгу и положил ее на краешек стола.

– И все? Всего одна книга?! – возмутился председатель.

– Да! – подхватил Петров. – А что я сделаю, если не хотят издавать мои книги? – наябедничал он.

В лице председателя промелькнуло подобие сочувствия.

– Да, бывает такое, – подтвердил он. – Знаю.

Члены усиленно закивали.

– Ну а что еще вы внесли в литературу? – продолжил расспрашивать председатель.

– Да многое! – Петров разгорячился. – Слышали о книге «Петровы в гриппе»? Это про мою семью написано. Мы самые первые в стране, да и во всем мире ковидом заболели. Еле выжили. Пока мы выживали, а нам даже диагноз правильный поставить не могли, кто-то взял и книжку написал!

Председатель и члены обменялись радостными взглядами. Петров понял: дело на мази!

– А книги про Петрова и Васечкина читали? По ним еще фильмы сняты. Это про меня и моего друга, – врал на голубом глазу Петров. – За нами все время какой-то дядька ходил. Мы думали, что это шпион, а он писателем оказался.

– А что еще? – Председатель глядел на Петрова восторженными глазами.

– Да много чего! – Петрова несло. – Есть такой писатель – Иванов, он «Географ глобус пропил» написал – тоже про меня.

– Не может быть! – воскликнул один из членов.

– Чистая правда! – Петров приложил руку к сердцу. – У меня прозвище в школе Географ было, потому что я глобус на лимонад обменял.

Председатель не выдержал и зааплодировал.

Через пять минут Петров вышел с Красной площади. Он медленно прошествовал мимо очереди, тянувшейся по Тверской улице, мимо памятника Жукову, указывающему Петрову путь в светлое будущее. Мимо застывших у входа в метро Иванова и Сидорова, не глядя по сторонам. Его плечи были расправлены, подбородок вздернут, а на значке, приколотом к куртке, алела гордая надпись: «ЗасПис страны».

Непристойные сказки

Петров написал в соцсети: «У меня есть непри-строенные сказки. Наверное, придется выложить в интернет». И принялся ждать слова утешения. Первым откликнулся Сидоров, он написал в личку: «Слушай!!! Не ожидал от тебя! Дай почитать! А то работаю над детективом и не могу разобраться, кто убийца. Мозги кипят, отвлечься нужно».

Петров удивился такому энтузиазму, но сказки Сидорову послал. Немного погодя пришло письмо от Иванова: «Сильно! Никогда бы не подумал, что ты на это способен. Дай почитать: а то никак роман не допишу. Герой со своим кризисом среднего возраста заколебал: ноет и страдает все время. И жизнь у него серая и беспробудная, и другие персонажи бухают только и жизнь зря прожигают. Хотя бы отвлекусь от этих уродов».

Даже тогда Петров ничего не заподозрил и сказки Иванову отправил. Под постом появился комментарий чьей-то мамы: «Какой вы, Петров, оказывается! Надо поближе познакомиться с вашим творчеством». К комментарию был прикреплен игривый смайлик.

Чей-то папа отметился: «Уважаю. На таких мужиках, как ты, Петров, страна держится».

Возмутилась чья-то бабушка: «А еще детский писатель, называется! Постыдился бы Михалкова!»

Весь день Петров с непониманием следил, как под постом множатся комментарии.

– Добавлю в лист ожидания.

– Сообщите, как книга выйдет.

– Куда бежать читать?

Особое недоумение у Петрова вызвал комментарий с упоминанием какого-то диктатора порока. Петров перечитал свой пост, затем снова комментарий и на всякий случай удалил его.

Поздним вечером возмущенный Сидоров написал Петрову: «Ты что мне выслал?! Что это за 6+? Где разврат, пытки и вспоротые животы?» Мгновение спустя проявился Иванов: «Слишком иносказательно. Конечно, я понимаю, что ты заложил в тычинки и пестики, но нельзя более прямо, по правде жизни, так сказать?»

Петров, который ничего не закладывал ни в тычинки, ни в пестики, сидел перед монитором с открытым ртом и не мог понять: что они от него хотят? Ему казалось, что мир сошел с ума, но вскоре выяснилось: и Сидоров, и Иванов, да и все остальные прочли «непристроенные сказки» как «непристойные».

«Как они могли?! – Петров бегал по квартире из угла в угол. – Я детский писатель! Да я в жизни… Да никогда…» Сгорая от стыда, он залез в соцсеть, чтобы уничтожить пост про сказки. К тому времени количество комментариев перевалило за тысячу, лайков от одобрительных до гневных скопилось за десять тысяч. Петров подумал и оставил пост.

«Король отстал от свиты на охоте и заблудился. Всю ночь он трубил в рог, но только вой волков раздавался в ответ. Лишь ранним утром король выбрался из леса. Местность была незнакомая: сразу за лугом располагалась какая-то деревушка. Король медленно ехал по улице в надежде, что попадется кто-то из жителей, но никого не было видно.

Король подъехал к одному из строений, дверь в него была приоткрыта. Король спешился и заглянул внутрь. На сеновале отдыхала селянка…»

Петров почесал лоб и исправил «селянку» на «пейзанку», затем вновь зачеркнул и написал: «…прекрасная девушка. Ее тонкая сорочка не скрывала очертаний тела. Ворот рубашки был расстегнут и не скрывал линию плеча и выпирающую ключицу».

Петров завис: повтор! Два раза глагол «скрывал». Он залез в словарь синонимов и откорректировал: «и не прятал линию плеча, выпирающую ключицу и белизну кожи. Рот девушки был приоткрыт, призывая короля действовать смелее».

Петров отвлекся от рукописи и перевел дыхание: да, надо быть смелее! Сейчас он всем покажет! Еще мгновение, и Петров станет коммерческим автором. Пот выступил на лбу Петрова, он зажмурился и вслепую набрал: «Король склонился над девушкой и жадно припал к ее губам…»

КОНЕЦ ознакомительного фрагмента. Полный вариант сказки вы можете скачать на сайте писателя Петрова всего за 199 рублей.

Программа Петрова

«Весь день Петрову в личку летели письма. В письмах были ссылки на расследования этих против тех и тех против этих. Петров читал письма и ужасался коварству тех и этих. Он хотел ничего не отвечать на письма, но от Петрова требовали, чтобы он определился: с теми он или с этими? Петров и определяться не хотел: и те, и эти ему не нравились, о чем он написал на своей странице:

“Я не за тех и не за этих. Они все врут и воруют. Один я честный, выбирайте меня”.

Но на призыв Петрова никто не отреагировал, даже лайка не поставили, о чем он пожаловался в писательский чатик.

– А ты чего хотел? – удивился Сидоров. – Честность – это не программа. Чтобы тебя куда-то выбрали, нужно нормальную программу написать.

– Почему не программа? – обиделся Петров. – Вполне себе программа.

– И как ты будешь ее реализовывать? – поинтересовался Иванов.

– Ну смотрите, – принялся развивать мысль Петров. – Раз я честный, значит, я против нечестных. Значит, когда меня выберут, я тех и этих посажу в тюрьму, чтобы не врали и не воровали.

Минут пять в чатике никто не отвечал. Потом решился Сидоров.

– Знаешь, не надо так, – написал Сидоров. – Иначе тебя никто не выберет.

– Почему? – не поверил Петров.

– Те и эти не дадут, – объяснил Сидоров. – У меня в детективе такой же случай был, так что я знаю. Скажут, что ты тоже воруешь.

Петров обернулся и внимательно оглядел комнату: лично ему как вору было бы стыдно за свой непрофессионализм.

– Не скажут, – заверил он. – Мне квартира от прабабушки досталась, а больше у меня ничего нет.

– Так подкинут. – Сидоров зачем-то прислал улыбающийся смайлик. – Дворец какой-нибудь или счет в швейцарском банке. Замучаешься доказывать, что не твое.

– Если мне подкинут дворец или деньги, – твердо заявил Петров, – я ничего доказывать не буду. Скажу, что да, мое.

– А если наркотики подбросят? – нарушил молчание Иванов. – В моем романе мужику чемодан наркотиков подбросили.

Он мрачно пошутил:

Схватили котиков

Из-за наркотиков.

– Какой чемодан? – возмутился Сидоров. – Кто наркотики чемоданами подбрасывает? Вечно вы, боллитровцы, преувеличиваете.

– Я детский писатель! – рассердился Петров. – Какие наркотики?! Это не ко мне.

Но Сидоров и Иванов сцепились не на шутку и полчаса выясняли, сколько обычно подкидывают наркотиков, и про Петрова забыли. Потом они помирились, решив, что в жизни всякое бывает, и вернулись к Петрову.

– Так, давай по порядку, – настрочил Сидоров. – Начнем с Семейного кодекса. Твои предложения.

– Каждой женщине по мужчине, каждому мужчине по женщине, – быстро нашелся Петров, который за полчаса успел заскучать.

– У нас не только мужчины и женщины бывают, – напомнил Иванов, – но и гомосексуалисты, трансгендеры, третий пол и неопределившиеся.

– Если он напишет “каждому мужику по мужику”, его побьют, – возразил Сидоров. – Причем не только словесно.

– Да, – согласился Иванов. – Аккуратно надо.

– Каждому остальному по остальному, – предложил Петров.

– Гениально! – восхитился Иванов. – Емко и по существу.

– И не подкопаешься! – подхватил Сидоров. – Всегда отболтаться можно про остальных. Мало ли что имелось в виду.

– Теперь про налоги, – напомнил Иванов.

– Я за! – Перед Петровым мысленно вставала картина прекрасного будущего. – Пусть платят налоги по-честному. И те, кто квартиры сдает, и кто на рынке петрушкой торгует. А если кто книги или фильмы с пиратских сайтов скачивает, пусть штрафы платят, чтобы неповадно было!

В чате снова воцарилось молчание.

– Знаешь, лучше не будем про налоги, – через десять минут написал Сидоров. – Электорат не поймет.

– Но все же хотят, чтобы по-честному! – Картина прекрасного будущего трещала по швам.

– Хотят, – подтвердил Иванов, – но так, чтобы при этом налоги не платить.

– Хотя мысль со штрафами мне нравится, – одобрил Сидоров. – В программу включать не будем, но запомним. А как тебя, Петров, выберут, сразу такой закон примешь.

– Поддерживаю, – добавил Иванов. – Надоели эти пираты! Читают бесплатно, а потом еще мои книги ругают: не так написал, не то написал!

Сидоров прислал сообщение:

– Теперь про писателей, нужно пообещать им плюшки, чтобы твоя программа, Петров, отличалась от других.

– Каждому писателю по книге! – сообразил Петров, но тут возмутился Иванов:

– Даже Пупкину? Этому графоману Пупкину?! Я так не согласен!

Иванов настрочил гневную простыню, что надо отличать нормальных писателей от остальных и нельзя всем подряд книги издавать. Затем Иванов начал рассуждать о критериях отбора, сам в них запутался и ни к чему не пришел. Петров наблюдал за всем этим с восхищением: он так не умел.

– Слушай, – вмешался Сидоров, – не кипятись. Мы не будем уточнять, какой тираж. Например, нам троим по сто тысяч: чтобы в каждую библиотеку страны книги попали и в магазинах их горкой выкладывали. А Пупкин и десятью книгами обойдется.

Петров мысленно зааплодировал: какой же Сидоров находчивый! Не зря детективы пишет.

– Нужно коммерческих авторов к нам переманить, – продолжил Сидоров. – У них и деньги, и читатели. За ними пойдут.

После долгого обдумывания Петрова осенило:

– Надо для них отдельный союз писателей организовать: “Клуб миллионеров”. И брать туда тех писателей, у которых гонорар больше миллиона рублей в квартал.

В чате снова возникла тишина. Петров перечитал написанное и осознал, что чуть не плачет от зависти.

– Я тоже хочу в “Клуб миллионеров”, – признался он.

– И я! – откликнулись Сидоров и Иванов.

Они обменялись слезливыми стикерами.

– Ничего! – пообещал Петров. – Если меня выберут, наши книги начнут огромными тиражами продаваться, и мы обязательно вступим в клуб.

Утром на его странице появился новый пост. В нем кратко излагалась Программа Петрова:

“Каждому мужчине по женщине.

Каждой женщине по мужчине.

Каждому остальному – остальное.

Каждому писателю по книге.

Для коммерческих авторов организуется “Клуб миллионеров”.

Петров проверил пост и довольно улыбнулся: прекрасное будущее неотвратимо приближалось».

Выше приведен отрывок из книги воспоминаний Иванова «Петров, или Восхождение тирана». Издана в количестве 10 экземпляров.

Петров и муза

Детский писатель Петров сидел на диване, смотрел телевизор и пил лимонад. Был пятничный вечер – законный выходной, когда Петров ничего не писал. Он выключил ток-шоу и отправился к холодильнику за чем-нибудь. Нарезал тоненько сало с черным хлебом, открыл банку с квашеной капустой и немного перекусил. Когда Петров вернулся в комнату, его ждал сюрприз в виде пожилой музы. Она протирала платком очки с толстыми линзами, а при появлении Петрова закричала:

– Сидоров, как вам не стыдно?! Почему я должна ждать?!

Муза водрузила очки на нос и с возмущением уставилась на Петрова.

– Я не Сидоров, я Петров, – попытался оправдаться тот и рукой указал на форточку: мол, вам в соседнее окно.

– Что вы себе позволяете, Сидоров?! – Муза взглядом чуть не испепелила Петрова. – Садитесь за стол. Живо!

Петров вздрогнул и едва не промахнулся мимо стула.

– Пишите! – скомандовала муза.

Петров послушно потянулся за ноутбуком.

– Куда?! – завопила муза и шарахнула Петрова линейкой по пальцам.

Хорошо, тот успел их отдернуть.

– Листок возьмите, ручку. Да что с вами сегодня, Сидоров?

Петров снова ответил, что он не Сидоров, но муза не расслышала. Проблемы у нее были не только со зрением, но и слухом.

Петров достал бумагу и принялся писать. Муза летала вокруг и постоянно придиралась.

– Кто так «А» пишет? Здесь крючок должен быть, а тут петелька. – Петрову пришлось несколько раз переписывать предложение. – И «И» у вас, Сидоров, кривое.

Петров отвлекся на то, чтобы почесать нос, но муза сразу заметила.

– Пишите уже! – треснула она линейкой по столу. – У меня времени в обрез.

Петров покорился своей участи.

Улетела муза лишь в десять вечера. Сперва она перечитала написанное, шевеля при этом губами. Затем махнула рукой:

– Сойдет.

Петров быстро захлопнул за ней форточку, а после позвонил Сидорову.

– Привет, Петров! – обрадовался Сидоров. – Что делаешь?

– Детектив пишу, – тяжелым голосом ответил Петров.

– Да ты что? – удивился Сидоров. – Ты же никогда… – и тут Сидоров сообразил: – Моя прилетала?

– Твоя.

– Ой, извини, что так вышло, – заюлил Сидоров. – А я думаю, почему моей нет? Куда подевалась?

– С тебя полкило сала, – коротко ответил Петров. – И можешь забрать свой детектив несчастный.

Спустя неделю Петров сидел дома, пил чай с пирогами и глядел мультики. В окно постучали – Петров предусмотрительно закрыл форточку. Он выглянул и увидел пьяного муза. Тот указал на форточку: открывай. Петров замотал головой и ткнул пальцем вверх: там жил писатель Иванов. Иванов писал толстые и скучные книги про умных людей. Муз оттопырил три пальца и выразительно посмотрел в сторону окна Иванова: третьим будешь? Петров еще раз энергично замотал головой. Муз кивнул, чуть не потеряв при этом равновесие, и полетел к Иванову.

Петров и сын

Детский писатель Петров как-то вечером пил лимонад. В дверь позвонили. Петров открыл дверь и увидел моложавого мужчину. Тот широко улыбнулся и протянул руки:

– Здравствуй, папа!

Петров от неожиданности прыснул лимонадом и попятился; мужчина вытер лицо платком и шагнул следом. Через секунду Петрова обнимали и хлопали по спине.

– Я тебя таким и представлял, папа.

Пока Петров ловил воздух ртом, новоявленный сын вытащил фотку лысого младенца и продемонстрировал ее.

– Это я в детстве. Вылитый ты.

Петров, который полысеть еще не успел, был не согласен.

– У меня нет детей!

– Как же нет? – обиделся сын. – А я?

– Простите, – мысли Петрова заметались, – вам сколько лет?

– Сорок восемь.

– Вот! – обрадовался Петров. – А мне только тридцать. Я не могу быть вашим отцом. Это невозможно!

– Я верю своей маме, – кратко, но с достоинством ответил сын.

Петров замолчал: на святое он посягнуть не мог.

– А от меня чего хотите? – осторожно спросил Петров.

– Совсем ничего. – Лицо сына стало серьезным. – Мне не нужны твои миллионы, папа, лишь право назвать себя твоим сыном.

Петров растерялся:

– У меня нет миллионов.

– Как же? – Сын полез в карман и достал сложенную вчетверо газету. – Здесь же написано, что ты выиграл литературный конкурс и получил миллион!

Петров пробежался глазами по публикации.

– Это шутка. – Он почувствовал огромное облегчение. – Первоапрельский розыгрыш. Я не победил в конкурсе.

– Обманщик! – Возмущенный сын бросил газету в лицо Петрову и удалился, громко хлопнув дверью.

Петров долго стоял в проеме и не верил своему счастью.

Через пару дней в дверь позвонили. Петров осторожно приоткрыл ее, на пороге стояла прекрасная девушка. Она широко улыбнулась, шагнула навстречу Петрову и прижала его к груди пятого размера, отчего у Петрова перехватило дыхание.

– Здравствуй, папа!

Никита Немцев

Родился в 1997 году в Красноярске. Окончил Институт журналистики и литературного творчества, сейчас учится в РГГУ на филологическом факультете. Лауреат премии «Лицей» (второе место), публиковался в журналах «Знамя», «Алтай», «Полутона».

Сельские натюрморты

Дымные дела

Люба смотрела в потолок и любовалась тоской. Какой-то негодяй влюбил ее в себя, подсунул Хайдеггера, а потом убежал, разбив сердце на мелкие осколочки.

Она хотела пойти на работу – но тоска. Хотела увидеться с друзьями – но тоска. Легла и попыталась уснуть – но тоска. Надвое распилила стул, на котором этот негодяй сидел, – но тоска. Мама позвонила насчет их поездки в Тоскану – но тоска. И незачем, незачем, незачем из нее выбираться: и все черно-белое, и каждый предмет, стол, книжки, плюшевая альпака – всмотришься повнимательнее – уже заранее мертвое, слепленное из пепла, который почему-то с гордой ухмылочкой еще держится – как столбик ловко выкуренной сигареты.

Чтобы провалиться в эту глухую и иссушающую тоску до конца, Люба надела валенки – и на электричку. Дом был дедушкин, под Тарусой – рядом и Цветаева бывала (смотрела на Оку и, наверное, тоже тосковала). Траншеи тропок, мутные тучи леса, замерзающая сопля, бесконечный сугроб-могила, печка, книжки – тоска!

Дни вились белым маревом, стаптываясь в какое-то никуда, а Люба смотрела в окно, пила кофе, ела гречку и спала за довольно дурной печкой в компании метлы, на которой когда-то думала улететь в Южную Америку (в давнем-давнем детстве…).

Скрипа валенок не было, как и людей, – только метель-метель, Хайдеггер и собаки (соседи-то были – вонючие хиппари, скинхед, живущий с мамой, и несколько старообрядцев, – но все прятали носы по домам). Метель-метель, Хайдеггер, собаки. Метель-метель. Хайдеггер. Собаки.

Довольно быстро Люба освоилась с деревенской тоской. Вот, сейчас, неторопливо себе колею до туалета накатает – и будет ходить по ней, пока снега не станет по горло. И доски пилить, каждый день пилить – и подбрасывать в печку: а потом немного жить и снова пилить, и еще пилить – и снова подбрасывать в эту печку, которая даже толком не греет (трещина шла наискось), – и потом идти спать на этом вечно сыром матрасе, и просыпаться среди ночи от холода, и до смерти топить эту печь – пока рожа не оплывет, как свечка.

– Да будь проклят этот Хайдеггер, да будь проклята эта молодость! – вскричала она среди ночной тишины (и ни луны) – вдруг.

Хайдеггера Люба сразу в печку и запихнула поглубже кочергой. А вот с молодостью сделать ничего не могла – ей было двадцать один, вместо этого бросилась спать: и смотреть черно-белые сны, где она вроде бы ненадолго забывалась, отвлекалась, даже читала с кафедры какой-то доклад, и все ей хлопали, какая ты молодец! – но вот снова Тоска с улыбочкой проходит на кухню, садится на табуретку, и они молчат ночь напролет непонятно о чем.

Проснулась она утром-утром (чего с ней не бывало уж давно); пахло бабушкиными оладьями и лекарствами (деревенские пледы, деревенский гардероб). Люба поднялась, потерла простуженные кости, вытряхнула из турки кофейный налет, взяла зубную щетку и пошла к умывальнику – из крохотного зеркала на нее смотрела старуха.

– Ешки-барашки! – вскрикнула она, хотя вообще-то собиралась сматериться (но слова катились не те), и в ужасе присела.

Так! Так! Спокойно! Может, это какой-то фокус-покус, а не зеркало?

Люба встала бесстрашно.

Морщины, в которые можно редьку сажать, глумливые бородавки у левого края рта, волосы, белые, как молоко, сгорбившийся нос с клюкой – рука послушно двигалась в зеркале, ощупывая разруху.

Сперва она, конечно, огорчилась: не прокатиться ей теперь на велике, не сходить подэнсить в клуб, не позаниматься йогой, не познакомиться с красивым мальчиком, не почитать книжку без очков, не забраться на Эверест – вся прошедшая жизнь свернулась в одну глумливую фигу. Но скоро в ее рассуждении обнаружилась и выгода: будут теперь в метро место уступать, больше не надо суетиться, ходить на йогу, в клуб, на свидания с красивыми мальчиками – еще и пенсия к тому же! (Но почему так быстро? Почему?)

– А говорила мама, не морщи лоб, а то состаришься… – проворчала она и пошла обратно в комнату, все охая да подбочениваясь.

В новых обстоятельствах ее вполне устроило бы просто полежать на диване и посмотреть в окно (а то в спине стреляет), но она посмотрела на пустую турку, посмотрела на газовую плитку (портативную, неудобную) – и поняла, что кофию-то нетуть.

Ну тут Люба (хотя уже не Люба, а Любовь Сергевна), скрипя суставами и половицами, с мукой и жмурками, за полчаса, с Божьей помощью, оделась (сгодились бабкины вещи и трость с загогулиной – еще меховую шапку из какого-то буйвола нашла), бросила на зеркало взгляд – лубок ходячий – да на варикозных ногах своих пошла до сельпо потихоньку.

Идти было восемь километров – и хоть бы кто подвез! Э, нет! – кому бабка бедная сдалась! А главное, дымочек-то теплится у всех – и рожи к стеклам поприлипли, сучье племя прохиндейское! А по такому снегу пока дойдешь – состаришься вдвое, ох, е-е-ей!..

Мимо трусил бродячих цветов пес Алтай (чернющий; это была какая-то поддельная овчарка). Он понюхал руку Любовь Сергевны и вместо того чтобы проводить (как обычно делал со скуки), облаял и убежал в кусты.

– Ну что за!.. Даже пес шкерится! Кудой это все котится…

А сверху бестолково лыбилось морозное солнце. Зимой всегда так: только забудешь про солнце – и вдруг явится. И небо такое голубое, что снег режет по глазам; и знаешь, что тепло только кажется, но все равно спину лучикам подставляешь… Даже укутанная, как капуста, сморщенная, как курага, Любовь Сергевна, выпутывающая ноги из снега все трудней и трудней, – и та подставляла. Да! Не сахар восемь километров пешкодрала! И дернул же ее черт на кофий подсесть!.. А дома огурцы незасоленные, сканворды нерешенные, ой-ой-ой!

Чалилась она, несчастная, пыхтя, по ослепительной колее совсем одинешенька – дома и заборы уже поредели, пошел вместо них лес. Вдруг – поднимает глаза, дух перевесть, и видит: чудо из чудес – автомагазин. Газелька, с навесом синим, в какую-то снежную обочину вжалась. И на боку у нее:

Табак

Открыто

Входите

Любовь Сергевна и вошла.

Автомагазин весь состоял из табака: прилавок был из картонных коробок, а стены наглухо обклеены пачками (и все «Данхилл», «Парламент», забугорные даже). Рекламными голосами со всех сторон вопило: «Гангрена! Мучительная смерть! Мертворождение! Онкология!»

– Сигареты для бабушки?

На нее смотрел депрессивный молодой человек, почти растворившийся в дыму, – с сигаретой в зубах, понурой физиономией, смуглыми глазами, в футболке Radiohead. Было видно, что ему тяжело. Это не было что-то конкретное – скорее, гравитация: тяжесть, с которой борешься каждый день.

– Я тебе не бабушка, – прошамкала Любовь Сергевна. – Мне кофе надо.

– Кофе нет, уважаемая небабушка.

Любовь Сергевна смотрела, причмокивая, на сизый дым, обползший все помещение (и свет от лампы расходится ниточками):

– Ты чего такой курилка? Это вредно.

– Я специально. Сигарета – это маленькая смерть. Хотите? – Он протянул пачку «Галуаса», из которой смотрелись рыжехвостые, даже как-то сладковатые сигареты. – Заграничные.

Но продавец уже поставил с телефона какую-то удивительно грустную, закрадывающуюся прямо под ребра песню – гитара дергала точно те веревочки, от которых в душе не оставалось ничего, кроме сухой тоски – той самой тоски, которой хочется подавиться.

– Табак черт придумал.

Она постояла-постояла, но соблазнилась и прикурила от аккуратно щелкнувшей «зиппо»: дым, продирая, пробежался по легким.

– Вы присаживайтесь. – Табачный искуситель освободил ей табуретку.

– Ну спасибо, сынок, уважил. – Она затянулась, но неумело, как курят дети, и горько закашлялась. – А самое глупое, что мне только двадцать один…

Продавец посмотрел на нее пристально:

– Бывает.

– Это тебе хорошо – смерть в шею не дышит, вона и балуешься. – Она затушила сигарету в хрустальную пепельницу, но какое-то омерзение еще бегало на языке.

– Это только кажется. Смерть всегда в шею дышит, – ответил продавец флегматично. – Вы танцевать не пробовали?

– Что-что?

– Танцевать. Это молодит и душу, и тело.

– Ха-а-а! Над старухой смеешься? А я не старуха!

Но продавец уже поставил с телефона какую-то удивительно грустную, закрадывающуюся прямо под ребра песню – гитара дергала точно те веревочки, от которых в душе не оставалось ничего, кроме сухой тоски – той самой тоски, которой хочется подавиться, – и прижигать окурки в руку.

Look into my eyes,

I’m not coming back.

Любовь Сергевна с удивлением заметила, что нога начала притоптывать, тело принялось качаться – и вот она уже на ногах, дрыгает плечами в каком-то отрешенном аутичном танце.

Песня, ударив последним проигрышем, исчезла – Любовь Сергевна, не веря, смотрела на свои руки: они снова были гладкие, нежные и просто лопались от молодости. Она зазвенела и завизжала:

– Сработало-о-о! – И подскочила продавцу прямо в объятье. – Спасибо вам!

Но уже через секунду в его руках снова была старуха.

– Хм-м-м. Значит, все-таки есть привязка к месту. – Он стоял, сложив руку-пистолет у подбородка. – Вы далеко живете?

– Нет-нет, совсем нет! Метров пятьсот. – Тут она вспомнила свою дорогу. – 0-ох…

– Пойдемте.

Он накинул бушлат и надвинул шапку (все не туша сигареты), Любовь Сергевна – робко – за ним. И хотя суставы пискляво молили о пощаде, под ногами снова заскрипели мороз и снега.

– Меня зовут Сам. Как Сэм, только через «а», – сказал продавец, отправляя на воздух очередной цеппелин из дыма. – Я по деревням езжу и духов гоняю. Вы, по всей видимости, прокляты.

– Я-то? – Любовь Сергевна не все слова могла до-слышать (на такой-то скорости!).

– Похоже, поработала серьезная ведьма. Вы ни с кем, случайно, не ссорились?

– Да я говорила-то с вами первым за неделю.

Сам кивнул со знанием дела:

– Тоска?

– Ну да. Русская такая – просто эх! И ведь обо всем на свете: что не сбылось, что прошло, что сейчас проходит, что никогда не пройдет… Я думаю, это у нас в природе – тосковать, потому что девять месяцев только сугробы и печка.

– Так работает бес уныния, – веско бросил Сам. – Потом приходит бес блуда и говорит: пошли, развеемся! Тут-то и ловит.

– Они у вас стратеги прям какие-то!

– Генералы.

Мимо пробегал Алтай (язык высунув кайфово) – он вдруг замер и залаял на них злобно. Но тут же как бы забыл и побежал себе дальше.

– Тварь неблагодарная! – погрозила Любовь Сергевна клюкой.

Прошли ржавую калитку, поднялись по шатающимся ступенькам, отряхнули сапоги – и скорее в дом, в единственную комнату, которую (еще вчера такая молодая) Люба топила. Сам продолжал курить и в доме, внимательно поджигая от одной сигареты следующую.

– Это тоже от духов? – прищурилась Любовь Сергевна.

– Да. Они табак не любят.

– Умно…

Неряшливо обставленная, комната внимательно обсмотрела гостей.

– Для начала надо проверить печку, – сказал Сам, жуя сигарету.

– Зачем печку? – Любовь Сергевна плюхнулась на охнувший диван.

– Иногда печники, с которыми обращались плохо, кладут кулек с проклятием. Или ртуть закладывают. Кто печку делал?

– Молдаване какие-то… – Неправдоподобно, до очужения далекое, детство вдруг прыгнуло к ней в голову.

– Дешево? – раздалось дурманно-далеко.

– Очень дешево! Дедушка был жадина-говядина…

– У вас есть кувалда?

Любовь Сергевна вяло указала на ящик с инструментами и ухнулась в воспоминания – как лежала на этом же диване, смотрела в потолок и качала пяткой… как молдаване хихикали на нее и звали замуж… как трещина выскочила в первую же неделю, и дедушка ужасно громко ругался, а Люба узнавала новые слова…

Немножко посапывая, Любовь Сергевна встала, заварила чаю с мяткой и предложила гостю, но Сам был занят, он печь ломал (не забывая прикуривать одну от другой): и раз – и звяк – и раз – и бряк!

Довольно скоро от печки не осталось даже ровного места, из дымохода, торчавшего сверху, заныло прохладой, а в комнате стало очень накурено. Любовь Сергевна, сдерживая скепсис, накинула шаль и стала болтать ложкой в кружке.

– Не пойму, в чем дело… – Хрустя ботинком по крошкам, Сам почесал в затылке.

– Ну уж точно не в печке! – беззубо усмехнулась Любовь Сергевна. Но тут же с ужасной серьезностью заглянула в чай. – Это все Хайдеггер.

– Что-что?

– Да сожгла я. По дурости.

Сам внимательно прищурился на Любовь Сергевну.

– А вы, случаем, никаких обрядов не совершали? Гадали, может? – И еще закурил.

– Ха! – С улыбкой воспоминания она уставилась в густую чашку. – В детстве я ведьмой хотела стать, Булгакова начиталась. Вышла в лес, в полночь, и сожгла по бумажке с заклинанием на четыре стороны света. Вот.

– Ну значит, вы сами себя и заколдовали.

Любовь Сергевна зябко поежилась на диване – ей начинало нравиться быть старушкой.

– И что тогда делать? – сказала она.

– Три раза повторите у зеркала: «Чтоб тебе мо-лоду быть».

С удивительной готовностью он достал из кармана зеркальце и ей протянул. Любовь Сергевна поймала в мелкое отражение свое лицо, уставилась в морщины и забормотала (как-то раскачивая слова):

– Чтоб тебе молоду быть… Чтоб тебе молоду быть… Чтоб тебе молоду быть – сучья ты стерва!

И враз – морщины стянулись, впалости обросли румянцем, проплешины завились пышным локоном – вся зацветая, Люба прыгала и скакала по дивану и хлопала в ладоши, как мартышка, которую все-таки взяли в цирк.

– Вы просто мой спаситель!

И она подлетела, хватая его в объятье, глядя глаза в глаза, готовая отблагодарить своего спасителя поцелуем длинною в ночь – и тот уже приоткрыл разморенный страстью рот, но тут сигарета выпала и…

У него вдруг стал свинячий нос, два небольших рожка (почти из затылка), зубы размером с забор и запах прокисшего чесночного соуса. Видя, что дело обернулось в непоправимый швах, Сам шлепнул хвостом по лбу, закурил очередную и грустно пошел вон, оставив Любу у разбитой печки, дальше катиться по зимушке русской в своей табачной таратайке, околдовывая и расколдовывая тоскующих девиц в надежде на кое-какие благодарности.

Январь 2021 года

Ведьмочка в снегах

Пес-Алтай-погуляй, пес-Алтай-не-болтай, пес-Алтай-все-про-все-знай! Про деревню, про сугробы, где хавчик достать, кто где ходит, с какой стороны мох, где можно пузико погреть, где помыться – все знает, ага.

Вот тут у нас люди мохнатые (почти как собаки), за речкой у нас люди цветастые (травой еще какой-то пахнут), вот здесь пустуют дома, тут колодец. Ага – вот и Маруська по снегу чапает: домой с ведром идет – буль-буль-буль – обалденная…

– Здравствуй, Алтай! – Красивая, как фуфырики, и прическа-луковка. Только грустная чего-то. – Опять всех провожаешь?

– Аф! Аф!

– Какой ты джентльмен!

У нее ноги до неба, руки хваткие, как у мартышки, и такие вкусные валенки! От такой и Алтай с ума сойдет, ага.

– Уф-ф! Аф-аф!

– Чернющий какой! Тебя бы помыть…

Калитка лязгнула – аж досюда дымом с шишкой пахнет. У них вообще кошки дома, но не слишком противные. Каши бы теперь, э-э-эх!

– Сейчас, принесу тебе что-нибудь вкусненькое.

Ушла, ускрипела. Алтай не скучает, можно понюхать ее следы. У-у-у-у! Да это же каша!

– Кушай, кушай… – А сама подсела на корточки и растеклась щекой на кулачок. – Хорошо тебе, Алтай, никаких у тебя проблем нет…

У, какая каша! Вот это каша так каша!

– А у меня мама ведьма.

Да там еще на миску налипло с прошлого раза. Ого! Это же кошачий корм!

– И бабушка ведьма. У нас все ведьмы. – Маруська сидит, такая красивая и обреченная. – Сегодня я тоже ведьма стану – без вариантов. Солнцестояние зимнее.

– Ам-ам-ам!

– А я не хочу быть ведьмой! – Маруська совсем растеклась в ладони и расхныкалась. – А если не соглашусь – мама из дому выгонит.

– Аф-аф-аф-уф!

– Не хочу быть ведьмой. Вообще не хочу быть. – Она лицо достает и грустной рукой дотрагивается до загривка, и эти руки – они о-бал-ден-ны-е!!! – Алтай-все-знай… Счастливчик ты чернявый…

Ну все, дальше побежал – авось еще где хавчик перепадет. Спасибо! Калитка лязг, и лапы в пляс!

Так, ну тут эти цветастые, они мяса не едят, с них просить неча. Смешной же язык этот человечий – все бубнят и бубнят. О! Бобик, братик! Давно хвосты не нюхали!

– Аф, аф, аф, аф!

– Уф-уф, уф-уф, уф, уф, уф!

– Аф, яф, яф-аф-аф, аф!

– Уф, фуф, фувыф, выф, ыф.

– Аф, аф, аф! Ну ладно, я пошел, пока!

– Покедова!

Весь облез, совсем старик, а сам только на два месяца старше… Это потому что с цветастыми водится и молоко одно хлещет. Э, жисть! Еще территорию пометить надо успеть… Так. Стопэ. Почему Алтай сам не допетрил до этого? Назад-назад-назад! Но как он ей объяснит? Оп – а тут у нас в заборе дырень, ага. И дверка открытая…

– Алтай, хитрая жопка! Я же тебя покормила. Фу! Не надо на кровать!

– Аф-аф! Уф-уф!

– Ты что-то хочешь сказать?

– Аф-уф!

– Про обряд? Ты что-то знаешь? Ну чего ты по полу катаешься?

За ухом затрепала и посмотрела со своими глупыми глазами. Ну Маруська, ну как ты не понимаешь, тяпа ты такая!

– У тебя лапка болит?

Нет, надо поубедительней.

– Ау-ау-ау-ау-ау-ау-ау-ау!!!

– Ладно, пошли, только не лай. Сейчас рюкзак соберу.

У-у-у, вот побегаем! Солнце закатилось почти – красное, просто пчела! А Алтай пчел любит, она забавные и веселые – особенно когда улей перевернешь и бегаешь липкий, и они потом жужжат в паху. Э! Ну долго она там?

– Извини, Алтай, рюкзак найти не могла. Пошли.

Это мы умеем! Нет, не сюда, а через лес – тут мы с братишками дорогу набегали. В снег только не падай, а то шерсть намочишь, ага.

– Ты знаешь, что ты на черного пуделя похож, Алтай? Или на овчарку? И хвост замусленный такой! Хи!

Сама замусленная! Алтай-все-знай, Алтай-погу-ляй! Так, так, этот куст пометил Фуфик. Так. Так. А тут уже старина Боб пасется.

– Знаешь, Алтай. Я сон сегодня видела. – И шлепает со своим рюкзаком: э, кабы не завязла! – Во сне этом наш дом весь разваливается… как будто корабль в воде долго простоял: разлагающаяся ракушка такая или песок гниющий… И что он всегда такой на самом деле был.

– Аф! Аф! Уф!

– И там женщины голые были, у каждой по ведру между ног… И они собираются пить кровь, но их обступает кто-то – с головами как видюшники для кассет: видел, у дедушки стоит три штуки? Вот, и эти с головами-видиками обступают мою маму, – а она там главная смотрела, – видики с голов скручивают и бьют ее – до смерти бьют, а потом разбегаются, как на звонок. И деревья из леса как бы все выдергиваются.

– Аф-аф-аф-аф!

– Блин… Я уже рассказываю свои сны собакам…

Балда! Там ручей незамерзший! Ну да ладно, еще успеем высохнуть. Темно тебе, Маруська? А Алтай и так умеет – правда, все серое, но для краски есть нюх. Алтай-нюх-нюх, Алтай-все-видать – даже жопку ежика.

– Алтай, куда ты меня ведешь? – Озирается Маруська, не доверяет, значится. – Уже темно, Алтай! Где мы?

Да, а вот тут переправа, кстати. Надо только… Ну нет!

– А. – Маруська очень стройная и медленная пошла. – Пограничники…

Коты – ровно девять штук – перегородили со своими партизанами бревно для переправы. И драные же, сукины дети! Раньше хоть речка промерзала, можно было разбойников обойти, а теперь все отходы разъели.

– Мр-мяу! – один из них, рыжий, с серьгой и египетским загаром, говорит.

Паршиво, что Алтай по-ихнему не знает.

– Аф-аф-аф-аф, – им отвечает.

Те мяучат, Алтай лает – еще вороны слетелись поворчать для полного концерту.

– Ты погоди. – Маруська в рюкзак руку запустила. – Не бойтесь, мы не вредные. Держите!

И кидает им рыбину отменную. Даже Алтай бы не отказался! Но не тут-то – коты на рыбу глаза выто-пырили, с презрением эдак – они, дескать, серьезные коты и аристократы, а не шантрапа какая-то.

– М-м-мяю! – Их атаман покривился ноздрей.

Алтай, конечно, не растерялся и рыбку давай сам точить. Ну а тут Маруська в рюкзак и за ножик, что с кухни стибрила, возьмись. Алтай не даст! Алтай аф-аф-аф! А эта балда себе по ладошке – и нож с кровью, хвастливо так, этим безобразникам тянет, как билетик.

Хвосты попрятав, в усы подув, коты от этой выходки разошлись с трусливыми носами. Алтаю рыбки, конечно, было жаль, но зато, пока шел по бревну, этим сукиным детям языки показывал, ага.

На той стороне Маруська даже на корточки села и за шею взяла, в глаза прям говорит:

– Алтай, тут ведь кончается мамин лес?

– Аф! Аф!

– Тут же может быть опасно?

– Аф! Аф!

Вся нехотя вздохнув, она встала и посмотрела туда и сюда. Потом на дерево – усталое такое – уставилась и застыла, сама как дерево. Алтай за ухом почесал и дальше смотреть, ага. А Маруська расслабилась вся и с лесом начала дышать – и вся заизвивалась: деревья в черном любопытно обступили ее, а она давай танцевать, мама не горюй! И ветки на нее смотрят, довольные, и обнимают, а у нее руки листьями покрываются, и жучками, и бабочками, – а Алтай давай скулить и не понимать, и не знать, совсем-совсем не знать, угу!

Ветер по макушкам дунул мощный, деревья охнули и поклонились – они у нас о-го-го старички: а повыше – из-за бледного тумана подглядывает подлая луна, и сосны от ветра закачались, поклоны раздавая, и запах странный поднялся: очень нехороший, как селедка в слюнях вся.

– Ау-ау-ау-ау, аф!

– Тише.

И впрямь – тише стало, даже ветер не двигается. Из-за плоских веток – как будто бы его кусочком была, – выходит голая, с грудями и кустиком под животом: длинные волосы, светлые, на иву похожие: бледно-голая, на белом-белом снегу.

– Ирочка! – Маруська тюкнулась к ней, но внезапно зачем-то остановилась на половине пути. – Так ты же в город уехала, нет?

– Иногда я и город навещаю, – улыбнулась эта Ира хищная капельку. – А ты что тут забыла, сестричка?

– Да мама… сказала в обряде участвовать, а я не хочу! Я в университет учиться хочу, а не вот эти вот полеты на метле и заговоры…

У Иры – Алтай все разглядел – было текучее какое-то лицо, как мертвая ракушка: и глаза белые, и ноги – глыбы. Ира подошла и протянула Маруське лапу. Такую тонкую и когтястую лапу Алтай никогда-никогда бы не взял, нет!

– А этот кто? – Ира глянула на Алтая, как самая старшая утка здесь.

– Это Алтай, он меня привел сюда.

– Ишь, черненький какой. Привел! На ту сторону, небось, водишь?

А эта Ира не только голая, но и мудрая! Бывает, Алтай батрачит, да.

– Ладно. – Ира погладила небрежно. – Пусть с нами будет. Хватай его.

Ай-ай-ай! Алтая нельзя на руки – испачкаете же! Фу – человеком пропах… А Ира за лапу Маруську хвать – и полетели, что ворона твоя, ага.

Выставив руку, голая Ира летела, а Маруська с Алтаем болтались хвостом. Летели не по лесу, не под лесом и не над, а как-то сквозь. Ветки хлещут – знакомые кроты – промерзшая земля – дуб какой-то – дупло светится как костер – дверь отлетает. Прямо в яму и влетели.

Никого в дубовой этой яме не было, даже мышей: только жирные черные змейки, а на земле огромная железная коробка жужжит и синим помаргивает, как хитрый китаец (Алтаю доводилось беседовать с китайскими собаками-беженцами – странные собаки; и еще они очень плохо играют в карты).

В удачный момент Алтай разжал зубы: они летели повыше мутных облаков, прямо под фиолетовой простыней – пульнуло их как следует. Вблизи луна уже не казалась такой бандиткой: она протягивала свои лучи – голая, бездымная, – приглашая на раут в высшем собачьем обществе, но их уже потянуло вниз, как будто они налопались каши – вниз, к сугробам и непонятностям – вниз.

– Что это такое? – Маруська поставила Алтая на место.

– Сервер. – Ира похлопала коробку как что-то живое. – Здесь спасение наше.

– От кого?

– От мамы. – Ира, вся растекаясь и болтаясь, как сопля в речке, заходила ходуном. – Я еще в детстве подумала: дом, школа, скрипка, ведьмовство – если это все от мамы, навязано мамой, то где, получается, я?

– Ты зря на нее сердишься…

– Сказала избалованная младшенькая!..

– Ну хватит уже. Я не понимаю, при чем тут сервер?

– Это замена клану мамы и остальным кланам. Киберведьмы.

Маруська помолчала минутку и почесала за ухом:

– А это… не перебор?

– А по-твоему, лучше домохозяечкой или так по кланам и бегать? Проекции, как видишь, у нас очень приличные – ты даже не догадалась, что меня оцифровали.

– А по-другому нельзя?

– Аф! Аф!

Стоят, болтают – одна с луковкой на голове, другая с ивой на голове, – а главного-то не замечают, что все затряслось, заходило, и засыпало, и зарычало!..

– Что это? – Маруська заметила, Маруська молодец.

– Мамочки!.. – Ира накрыла рот, полный ужаса.

– Но это же вроде не ее лес?

– Мы аренду забыли продлить… Так, приготовься, будем колдовать.

– Будем – что?

Потолок как-то весь съело, и тело, голое, как луна, показалось – но не целиком, нет, влез только кусочек, – такое огромное! И даже не просто кусочек, а гигантская грудь с соском, размером с мяч футбольный (Алтай, на него глядя, припомнил детство, съежился и заскулил). А грудь уплыла из ямы – появилось лицо: ужаснозубая, с волосами-горгонами и какими-то яблоками вместо скул, да еще и голос такой, что только прятаться:

– ОПЯТЬ КУРОЛЕСИШЬ! А НУ!

Алтай перетрухнул мальца и наделал, но тут же зарыл в землю, ага.

А та дым какой-то в головы запустила – и мысли сразу душные: типа – да хорошая мама, ну размером с многоэтажку, ну и ладно. Алтай-то-все-про-все-знай, но этот дым дурацкий…

Ира, дыма не выдержав, свои колдовства бросила, запрыгнула маме в рот, за зубища эти, и укрылась языком как одеялом.

– ТЕПЕРЬ ТЫ, МАРУСЯ!

– Мама! Я не маленькая! – сказала Маруська, как маленькая.

И ветер со всех сторон такой ух, и какое-то головокружение, и все вдруг бледное, как смерть, – и мама эта ручищу пытается запустить, Маруську ловить, но рука большая, и лицо сунуть некуда, хватать приходится наобум. А Алтай с Маруськой кругом мотыляются (коробка с сервером просто катается по углам), и Маруська еще дразнится, балда:

– Я! Не буду! Ведьмой!

Мама рассмеялась и растрясла всю яму этим хохотом (и вся земля с ней вместе – о-хо-хо! о-хо-хо-хо!). А потом она убрала руку и сунула глаз посмотреть, но промахнулась и попала грудью.

– Аф! Аф! – И дернуть Маруськину штанину.

– Что такое, Алтай?

– Аф-ф, аф-аф-аф!

Алтай собакой поклялся бы, что Маруська на секунду стала понимать по-собачьи. Она сделала, как Алтай и сказал: уцепилась ему в хвост и подняла над головой повыше, а уже там, наверху, Алтай от души куснул этот непомерный сосок, ага.

– А-А-А-А-А-А-А! – завопило все вместе с этим соском и с этой грудью (способной и прибить) – Алтай и Маруська полетели наверх.

В удачный момент Алтай разжал зубы: они летели повыше мутных облаков, прямо под фиолетовой простыней – пульнуло их как следует. Вблизи луна уже не казалась такой бандиткой: она протягивала свои лучи – голая, бездымная, – приглашая на раут в высшем собачьем обществе, но их уже потянуло вниз, как будто они налопались каши – вниз, к сугробам и непонятностям – вниз.

– Алта-а-а-а-ай! – Маруська закричала, но хвоста не отпустила.

Луна мельче-мельче, ехидная – ветки застучали по спинам и бокам – бух! – сугроб. Маруська лежала распластанная, с Алтаем за хвост (у которого, если что, хвост чуть не оторвался!), и смотрела, как ее обступают костлявые старикашки-деревья – умиленные, как над люлькой.

– Ай-ай-аф! Аф-аф!

– Куда ты меня тащишь, Алтай? Я устала. Я потеряла рюкзак. Я рассорилась с мамой. Эй! Не кусайся!

Наконец-то встала! Да тут недалеко уже! И красотень какая – нетронутые сугробы, сказочные елки в пуховиках из снега… Дальше без тропинки, но уж это извиняйте! Ветки пригибай, в глаз не залепляй!

– Интересно, а чей это лес?

– Пока ничей – хочешь, твой будет.

– Алтай! Ты научился говорить?

– Просто ты научилась меня понимать.

Вон эта опушка – ага, где Лисицыны следы: тут по кромочке… Здесь щенками базу делали, тут купаться ходили, или нет – нет, не это дерево, слишком жирное; нет, не это, – слишком сухое. Ага. Ага. Тут. И посидеть еще можно, отдышаться – уф!

– Куда ты меня привел, Алтай? – Маруська подсела на корточки – как настоящая собака.

– Могилка мамкина. Мы с братишками сделали. Где три бревна треугольником, видишь?

Маруська, обхватив коленки, уважила и помолчала:

– А сколько вас?

– Было восемь, но двое откинулись. Еще один на Кавказ ушел, юга смотреть. Осталось пять.

– Понятно.

Так Маруська посидела немного и вдруг начала плакать. Алтай ее, конечно, давай утешать, морду лизать, плечико покусывать, а Маруська его отпихнула и прямо в землю рыдать. Долго плакала, скулила и задыхалась, пока не проплакала сугроб насквозь. И как подняла лицо – так увидела, что в кружочке этом вырос нежный фиолетовый цветочек.

Больше Алтай Маруську не видал – он на восток подался, но братишки и левые собаки (а они ужасные болтуны) передавали, что в город она все-таки переехала и даже поступила в институт (что-то там связанное с экологией). А летом – поехала к маме, уже как гостья, чай с сушками пить, и очень смеялась, когда увидела, что на холодильнике жужжит какая-то коробка – светится синим и щурится по-китайски.

Февраль 2021 года

Зоил

Георгий Панкратов

Родился в Санкт-Петербурге в 1984 году. Вырос и учился в Севастополе. Окончил гуманитарный факультет СПбГУТ имени проф.

М.А. Бонч-Бруевича. Публикации: «Юность» «Новый мир» «Знамя» «Урал» «Дистопия»

«Опустошитель» и пр. Автор трех книг прозы и одной документальной. Сборник рассказов и повестей «Российское время» вошел в длинный список премии «Большая книга» в 2020 году. Проживает в Севастополе и Москве.

Свет на крыльце остается гореть. Потом о нем вспоминают. О прозе Раймонда Карвера

Рассказать о Раймонде Карвере хочется потому, что в России автора мало знают. На родине, в США, писатель признан и вполне читаем, хотя и не считается культовым – несколько его рассказов, таких как «Маленькая радость», «Когда речь идет о любви», «Собор», относят к классике местной литературы. При этом критики справедливо отмечают, что характер прозы Карвера, скорее, общечеловеческий – штатовская идентичность проявляется в предметах быта, многие из которых уже успели уйти в прошлое, нежели в характерах и сюжетных линиях. Большинство рассказов написано в 1970–1980-е годы.

Штатовская проза значительно чаще русской отличается вниманием к человеку и обстоятельствам его жизни вне исторического, политического контекстов и демонстративной приверженности определенным культурным кодам. Таков и Карвер; он не пишет о чудаковатых персонажах, не топит повествование во второсортной иронии, не «испытывает» персонажей противоречащими логике их жизней происшествиями. Сын продавщицы и грузчика, он пишет о коммивояжерах, агентах, бухгалтерах, секретарях, продавцах, официантках, малоприметных учителях. Почти всегда это люди средних лет, самое распространенное занятие которых – поиск работы, причем не «занятия мечты», а такой, чтобы получше устроиться, а то и просто выжить. Еще они пьют таблетки, кормят котов, встречаются семьями, провожают гостей и возвращаются по вечерам домой, поливают цветы, моют посуду, примеряют одежду, смотрят ТВ, едят, занимаются сексом, но больше просто лежат в постели, иногда курят дурь, но это не «взрывает» сюжет: читателю понятно, что героям хорошо, но непонятно, почему и как. Представляют, как умрут. Терзаются сомнениями: «С нами что-то происходит, но я пока точно не знаю что». И наконец расстаются, тщетно пытаясь подобрать подходящие слова.

Описание их действий, совершаемых по рабочей необходимости или в бытовой нужде – то, что обычно упоминается между делом, вкраплениями в основной сюжет, если вообще проговаривается, – здесь составляет суть повествования.

Она вернулась с кофейником и налила кофе Эрлу и двум мужчинам в костюмах. Потом взяла вазочку и, повернувшись спиной к залу, стала накладывать в нее мороженое. Она черпачком доставала мороженое из контейнера и клала в вазочку. Белая юбка задралась, так что стали видны резинки от пояса – розовые, и ляжки какого-то землистого цвета, дряблые и слегка волосатые. А по ляжкам извивались вены, сплетавшиеся причудливой паутиной.

Однажды, приводя в пример этот фрагмент, я столкнулся с непониманием и отторжением молодого критика: мол, какие-то ляжки, волосы, вены – должно быть, извращение. Но здесь сложно увидеть секс, его просто нет. Зато есть ощущение щемящей человеческой незащищенности, какой-то трогательной беззащитности человеческого существа на земле. Оно редко покидает, когда читаешь рассказы Карвера, даже самые грубые из них.

Они говорили о диетах: белковых, овощных – когда сидят на одних овощах, даже о грейпфрутовых диетах. Прикинув, решили, что им не по карману столько мяса, сколько предписано при белковой диете. Дорин сказала, что идея с овощной диетой ей тоже не очень, а так как грейпфрутовый сок ей вообще не нравится, и третий вариант ей не подходил.

Вот семья собралась переезжать. Но, начав разговор о важном, решив поведать о решении друзьям, они то и дело переключаются на что-то второстепенное, обсуждая достоинства крем-соды, шоколадные батончики, апельсиновый лед, кукурузные чипсы. Это вообще типичный диалог для Карвера:

– А ты что будешь? – спросил я Бада.

– Эль, – ответил он. – Холодненький, самое то.

– Мне тоже эля, – сказал я.

– А мне, пожалуй, «Олд кроу», с водой, – сказала Фрэн. – Если можно, в стакане. Со льдом. Спасибо, Бад.

– Запросто, – сказал Бад. Глянул на экран и пошел на кухню.

И вот уже «пустячный» разговор вытесняет основную тему, полностью захватывает повествование.

– Да, кстати, я тут в газете прочитала… – сказала Хэлен. Потом прижала палец к кончику носа и прищурилась. – Только не помню, о чем.

Посреди рассказа на ботинок проливается вода, обувь приходится протирать, кошка приносит в комнату дохлую мышь, ее прогоняют, что становится предметом долгого обсуждения: природа, мол, у кошки такая, мышей есть. Собственно, так как это и происходит в реальном времени на каких-нибудь расслабленных посиделках. Случайно брошенные фразы становятся двигателем рассказа. Они же выполняют роль названий: «Тебе с ними детей не крестить», «Что вы делаете в Сан-Франциско?», «А что там на Аляске?», «Поставьте себя на мое место», «Зачем же, дорогой?», «Пробег-то настоящий?», «Может, станцуете?», «И третья вещь, которая доконала моего отца», «Столько воды кругом – и так близко».

В России издана единственная книга Карвера – ее выпустило издательство «БСГ-пресс» в 2007 году. Один рассказ вышел в «Иностранной литературе». Собственно, этот объем – большинство написанного автором за всю жизнь (1938–1988 годы). Интересна история взаимодействия писателя с редактором, который всякий раз настаивал на более мрачных концовках – это был единственный редактор, публиковавший Карвера при жизни. В Сети можно обнаружить парочку рассказов в изначальных, авторских версиях.

Кто ожидает читателя? Мужчина, который пытается «завязать» – пьет по пять бутылок шампанского в день и безуспешно лечит ушную боль. Муж, находящийся на добровольном лечении в диспансере, собирается позвонить жене и поздравить с Рождеством, но все никак не может решиться. Другой тяжело переживает расставание с женой, и ему помогает пожилая няня его детей. Жена фермера, которая держит в доме павлина и хранит слепок собственных зубов, сделанный у ортодонта перед установкой брекетов – до этого события она была так бедна, что оно запомнилось на всю жизнь. Скелеты карверовских персонажей вообще не остаются в шкафу, их достают при первой возможности, ничуть не стесняясь, а то и хвастаясь: так, одна из семей с воодушевлением рассказывает соседям, которых видит впервые в жизни, о том, как в их доме умерла незнакомая женщина. Мать другого персонажа, женщина в возрасте, всю жизнь переезжает.

Мне всего-то хочется найти дом и город, которые бы меня радовали. Разве это преступное желание? Разве я так уж много прошу от жизни?

Молодая семья решает договориться, отключать ли друг друга от аппаратов жизнеобеспечения, если случится катастрофа и кто-то из них окажется беспомощен. Другая пара просто пытается уснуть. Девушка рассказывает о том, что любит, – здесь все, что девочки когда-то перечисляли через запятую в «живом журнале», милые глупости в духе «кофе и теплый плед», – а парень просит оставить его в покое. Когда он засыпает, она чувствует холод из-под его одеяла, а дотерпев до утра, глядя на него, беспокойно спящего, произносит:

– Ты ведь поможешь нам, господи, правда ведь?

Банальности здесь нередки, они будто перетекают из рассказа в рассказ.

В прежние времена я много всякого говорил про ее зеленые глаза, а она мне рассказывала, что именно из-за них ей всегда казалось, что она предназначена для чего-то особенного.

А то я сам не понимаю!

В «карверовской» семье вполне естественно звучит фраза «Милый, наполни меня своим семенем». Секс в основном стыдлив и безынтересен, описание его пресно, но это не авторский прием, а точная фиксация – в мире, свидетелем которого становится писатель, таких слов достаточно, они точны. Как и подобные диалоги между влюбленными.

– Мы с тобой как канадские гуси, – сказал он, это сравнение сразу же пришло ему на ум, поскольку гуси в те дни частенько занимали его мысли. – Они выбирают себе пару только раз в жизни. <…>

– Как грустно, – сказала девушка. – <…> Ты когда-нибудь их убивал? <…>

– Раза два-три случалось, подстрелишь гуся, а потом видишь, как от стаи отделяется другой и начинает кружить и звать того, который лежит на земле.

– Ты его тогда тоже убивал? – обеспокоенно спросила она.

– Если получалось. Иногда промахивался.

– И тебя это не тревожило?

– Ни разу, – ответил он.

Этого «все равно» у Карвера слишком много, повествование переполняется им, порою оно льется через край. Кажется, что сонное безразличие – и есть главное содержание жизней этих людей. Тем ценнее моменты, когда что-то заставляет их из него вынырнуть, ощутить нечто сильное: боль, любовь, теплое человеческое единение. Но это всегда приливы, всплески – короткие и проходящие состояния людей, стремящихся вернуться в ровное, подобное сну, ощущение жизни.

В одном из рассказов муж, едва устроившийся на работу, предлагает жене-официантке похудеть. Она старается меньше есть, борется с собой, на работе подмечают: стала бледной. «Тебе ведь с ними детей не крестить», – отвечает муж. Заходя в кафе, он просит случайных посетителей оценить женщину.

– Вон тот, – кивнула официантка в сторону Эрла. – Кто этот чертов шутник?

– Это муженек мой – продавцом работает.

Другой продавец – пылесосов – делает бесплатную уборку в доме человека, предупредившего, что он ничего ему не заплатит. И вот уже один работает, а другой ходит и повторяет: ничего не заплачу, зря тратите время. А продавщица витаминов жалуется мужу:

– Черт побери! В детстве я и представить себе не могла, что буду этим заниматься. Господи, я никогда не думала, что, когда вырасту, буду торговать витаминами. Ходить по квартирам и впаривать людям витамины. Это просто за гранью. В голове не укладывается. <…> Мне они уже снятся, эти витамины. <…> Ты хотя бы, как выйдешь с работы, можешь сразу забыть о ней. <…> Когда ты уходишь с этой чертовой работы, дома она тебе не снится! <…>

– Я просыпаюсь и ничего не помню. – Я пожал плечами. – Охота мне была следить за тем, что происходит в моей голове, когда я сплю. Мне все равно.

«Мне, говоря откровенно, все равно, что ей снилось. Я снова хочу заснуть, вот и все», – скажет персонаж другого рассказа. Этого «все равно» у Карвера слишком много, повествование переполняется им, порою оно льется через край. Кажется, что сонное безразличие – и есть главное содержание жизней этих людей. Тем ценнее моменты, когда что-то заставляет их из него вынырнуть, ощутить нечто сильное: боль, любовь, теплое человеческое единение. Но это всегда приливы, всплески – короткие и проходящие состояния людей, стремящихся вернуться в ровное, подобное сну, ощущение жизни. «От недосыпа я зверею. Я бы все что угодно отдал, лишь бы заснуть и спать сном праведника». Персонажи Карвера готовы много говорить о сне, и делают это с удовольствием.

– Как я хотел бы заснуть, а проснувшись, обнаружить, что все в моей жизни изменилось.

Порою они не понимают, что сами чувствуют к жизни, не знают, как с ней взаимодействовать. Характерен диалог мужчины с матерью из рассказа «Коробки». «Поскорее бы помереть, чтобы больше не мучиться», – говорит она.

Я помню, что молчал в трубку и смотрел на мужика, который сидел на столбе и чинил провода. На голову ему падал снег. Как раз в этот момент он наклонился, держал его только страховочный пояс. А вдруг свалится, подумал я. Я понятия не имел, что говорить дальше. Но надо же что-то сказать. Чувства у меня были совсем не сыновние, в таких и признаваться-то стыдно.

Это внимание к постороннему – типичная черта карверовского персонажа, оно отвлекает от собственного. Человек может долго и пристально смотреть, как кто-то готовит еду, наблюдая за каждым движением: вот хозяин дома открывает дверцу шкафа, что-то достает, высыпает, заливает, поворачивает, режет… Внимателен он и к природе, к звукам окружающей среды, которые должны оттенять событие, но так и норовят выйти на первый план.

А у меня над головой, в ветвях старого клена – с которого попадали все эти листья, – переговариваются между собой птички. По крайней мере, мне кажется, что переговариваются.

В единственном рассказе с ярко выраженной интригой автор так и оставит ее неразгаданной. Мужчина получает письмо от жены, в котором она расстается с ним, и понимает, что послание написано не ее почерком. Тем временем в доме слышится шум, он выходит и обнаруживает жену на пороге. Закрутившаяся детективная история, да еще и с приездом полицейских, довольно быстро сворачивается размышлениями персонажа:

Остается еще вопрос с почерком. Это загадка. Но вопрос с почерком – это, конечно, не так уж важно. Разве можно сравнить его по важности с содержанием того письма?

О полном содержании читатель никогда не узнает, как и сам мужчина, прочитавший письмо вскользь.

Но даже там, где торжествует действие: персонажи куда-то едут, что-то решают, о чем-то узнают; и даже если рушатся их жизни, – ткань карверовского повествования остается статичной, а не динамичной. И хотя они иногда произносят что-то вроде «Все обязательно переменится. В понедельник мы начнем все заново», это – лишь слова, такие же, как «Что ты хотел бы выпить?» или «Подай мне таблетку».

Характерно развитие истории по-карверовски, ярко демонстрируемое в рассказе «Жирдяй». Официантка рассказывает подруге, как обслуживала «ну очень жирного» посетителя.

– И что дальше? – спрашивает Рита, прикуривает одну из моих сигарет и придвигает стул поближе к столу. – Становится все интереснее, – говорит она.

– А дальше ничего. Это все. Он доел десерт и ушел, а потом мы пошли домой – я и Руди.

Это жизнь, которая не происходит, в которой важна именно она сама, а не составляющие ее события, которые зачастую не побуждают ни к каким переменам. Поиск смысла здесь невозможен, ведь какой-либо поиск ставит эту жизнь на паузу, а она не может прекратиться ни на минуту. Для карверовского персонажа порою даже объяснить то, что ему кажется важным, становится непреодолимой задачей.

Ее будто прорвало – она не могла остановиться, рассказывала о том случае всем подряд. Что-то ее тогда зацепило, и она пыталась выговориться. Но все было впустую, тем и кончилось.

Когда же в сюжете появляется хоть какой-то намек на возможность обдумывания, осмысления, рефлексии – внезапная тишина, одиночество, отрезвление, – персонаж тотчас пытается от них убежать, укрыться.

Он слышал, как залаяла собака, отрывисто и резко, и – фоном – далекий гул машин.

Она подняла голову.

– Когда мы придем домой, трахни меня, Джек, поговори со мной, отвлеки меня. Отвлеки меня, ладно, Джек? Мне сегодня нужно отвлечься. – Она крепче вцепилась в его руку.

По Карверу, человек не проживает собственную жизнь как череду эмоциональных всплесков – несчастий ли, успехов. Он может стать алкоголиком и не заметить, лишиться дома и семьи и не заметить, стать продавцом витаминов и не заметить, постареть и не заметить – и в конечном счете умереть, так ничего и не заметив. Сегодняшняя литература, ориентированная на меньшинства жизни, отрицает большинство. Карвер смотрит на это большинство не как «исследователь насекомых», он отдает ему дань, должное, осознавая, что именно таково оно – течение жизни. Не гипертрофируя, не ретушируя, не романтизируя, не обманывая поиском выхода или смысла. Более того, он умудряется писать так, что в каждом выхваченном эпизоде, в каждой зарисовке чувствуется прелесть этого течения, не проговариваемая, но ощущаемая удовлетворенность повседневностью, системой координат, в которой замкнута такая жизнь. Читатель не шарахается ее, он «залипает» в ней, проживает. И пользы в этом куда больше, чем опасности: так в спертую комнату врывается уличный воздух. Да, запахи снаружи могут быть не только свежими, но и с примесью гари, канализации, но ведь проветривать комнату все равно необходимо.

Напрашивается уточнение: так вроде бы в любой реалистической литературе чувствуется жизнь? Да. Но чувствуется – не значит присутствует. Образцы современного реализма – во многом искусная имитация. Не потому, что писатель ставит задачей обман читателя, а потому, что понимает реальность вовсе не такой, какой она на самом деле является, реже – когда призывает реальность оттенять и подчеркивать выдающуюся личность самого автора – главного героя. Но в обоих случаях в итоге получается самопровозглашенный реализм – искусственно (пусть часто и искусно) смоделированная жизнь. На самом же деле настоящая жизнь – совсем не обязательно реализм, он лишь один из возможных инструментов, в котором работает и Карвер. Но в некоторых образцах фантастики и иных смежных жанрах жизни больше, чем в собственно реализме. Дыхание жизни всегда мрачно, но это не намеренный мрак самопровозглашенного реализма, не сгущение красок ради проверки героя в сложных обстоятельствах или решения эффектных художественных задач. Это полумрак, для которого обязательно присутствие света. Даже находясь «в аду», персонажи Карвера не идентифицируют происходящее с ними как нечто «адское», то ли не находя в себе сил, то ли привыкнув, а их собственный внутренний ад, в тех редких случаях, когда речь может о нем зайти, размазан таким тонким слоем, что лишь слегка отличается от обычного, слегка замедленного восприятия действительности.

– Милли, скажите, вам никогда не хотелось быть кем-то другим или не быть вовсе, то есть вообще не быть?

Она воззрилась на меня:

– Нет, со мной такого не было, нет, никогда. И потом – вдруг мне не понравилось бы, и что тогда?

Карвера вполне можно назвать оптимистом: он подает мрак и свет как неразрывное целое. Порою кажется, что одно вырастает из другого, или нечто проецирует свет, или пробуждает его, но на самом деле это не две стороны одного и того же, а слипшиеся, проникшие друг в друга до сцепления атомов состояния – настолько, что являют собою даже не единое целое, а просто одно. Копируя Карвера, можно подхватить его «грубые приемчики» – цинизма в рассказах хватает, – можно создать картину бессмысленной жизни «среднестатистического» человека, каким он представляется писателю (все тот же самопровозглашенный реализм). Но очень сложно воссоздать это течение самой жизни, составляющее суть карверовской прозы, в котором все, что низвергает человека и его же возвышает, изначально равно, и все существует одновременно, непрерывно, в каждую секунду бытия. Наконец, можно ввести радикальные и грубые приемы, как делает Карвер однажды: у молодой семейной пары умирает сын. Но и выпутываться из них нужно так, как Карвер: мало что в мировой литературе способно сравниться со сценой из «Маленькой радости», где измученных родителей под утро кормит хозяин пекарни, готовивший для мальчика праздничный торт.

Современная литература открещивается от типажей Карвера, ей интересны пассионарии и «креативщики». На жизнь, в которой еле теплится что-то, видимое только при ближайшем рассмотрении, как на ультразвуковом экране, необходимо обращать внимание в первую очередь не тех людей, которые живут так же, а тех, благодаря чьему равнодушию и замкнутости в собственных узких задачах такая жизнь возможна. В сегодняшнем мире жизнь этих людей огорожена со всех сторон, будто гетто; из нее никому не выбраться, но и в нее никому не проникнуть. Карвер показывает, что именно здесь, в этой кажущейся не-жизни, еще сохраняется то, что можно назвать подлинной жизнью – внутри человека, в брошенном им слове, в случайном жесте. Представители других социальных миров здесь принципиально не встречаются ни в качестве главных героев, ни как случайные свидетели – они не заглядывают сюда. И даже писатель – казалось бы, совершенно нетипичный для «вселенной Карвера» типаж, – мгновенно убивает интригу, вызванную своим появлением, возвращая повествование в привычное русло.

– Вы упомянули в письме, что бросили работу, чтобы была возможность писать.

– Да, это так, – ответил Майерс и отхлебнул из чашки. <…>

– Правда? – спросил Морган. – Вот это да! И что же вы сегодня написали, позвольте спросить?

– Ничего.

Другая сторона – читатели – вполне соответствует.

– Я книги больше не читаю. У кого на них есть время? Кому охота во все это вникать? – сказала она, помешивая кофе. – Да кто вообще эти книги читает? Ты вот читаешь?

Я покачал головой.

– Ну кто-то же ведь должен их читать. На витрины посмотри, сколько там книг, да еще эти клубы. Кто-то точно читает, – сказала она. – Только кто? Ты таких знаешь? Я – нет.

Некоторые из персонажей Карвера еще могут позволить себе слово «негр», хотя уже испытывают ощутимые проблемы с курением («Мне кажется, скоро мы с тобой останемся последними курильщиками в Америке» – «Затравили нашего брата»). И не важно, что у них нет айфонов и социальных сетей, эти рассказы читаются так, будто происходят сейчас, что косвенно подтверждает бессмысленность новых коммуникаций: в сверхкоммуникационном обществе человечество стало максимально сегментированным за всю историю. Появись у этих людей сотовые, им не о чем было бы говорить по ним, появись фейсбук – нечего в него писать. Нет такой силы, которая могла бы связать их с миром, где существует что-то еще, где что-то по-настоящему происходит. Это читатель знает достаточно о внешнем мире и имеет возможность сравнить. Такие сравнения не навязываются и, кажется, не занимают Карвера, но при чтении они неизбежны.

Тем удивительнее и ошеломляюще, когда прорывается настоящая жизненная драма – сквозь поток болтовни ни о чем, необязательные мелочи и шум неосмысленных действий, которыми под завязку набиты рассказы. (Так, в одном из них вялотекущий сюжет прерывается постоянными звонками женщины, которая упрямо их повторяет и просит позвать к трубке незнакомого человека.) Этому удивлению немало способствует расстановка рассказов в книге – не стану говорить «от слабых к сильным», скажу так: структурированных по усилению эффекта. Что, кстати, почти совпадает с хронологией их написания. Вначале читатель наблюдает один лишь шум непрерывных бытовых действий и разговоров, но все чаще за ним слышится тонкий звук, и чтобы его расслышать, поначалу требуются усилия, зато потом он проявляется все сильнее и в определенных моментах просто оглушает. При этом рой неосмысленного вокруг него не смолкает ни на мгновение – непрекращающийся шум жизни.

Письмо матери, которая боится собственного сына, ставшего губернатором: теперь ей кажется, что он за ней следит. Пытаясь продать машину подороже, жена спит с будущим владельцем. Расходящаяся пара вспоминает, как все начиналось.

И я тогда думала, что вот и мы будем такими же, когда состаримся. Несуетливыми и уверенными в себе. У нас будет свой дом. И к нашим дверям будут приезжать люди.

Старики попадают в аварию, и пожилой муж, весь перебинтованный и прикованный к койке, просит повернуть его лицо, чтобы он мог видеть жену: «…старый пердун чуть не умер от того, что не смог посмотреть на эту чертову перечницу». Эту историю рассказывают в числе прочих на обычном вечере двух компаний, посреди того, что можно назвать пустым трепом, хотя и на обозначенную тему («о любви»), но с неизбежным возвращением к привычной болтовне о мясе, крекерах и джине.

Мужчина описывает слепому, заехавшему погостить к нему в дом, собор («Предположим, мне угрожает какой-нибудь маньяк, который говорит: либо опишешь, как выглядит собор, либо умрешь») и начинает его рисовать, чтобы незрячий сложил впечатление о соборе по движению руки. В процессе слепой просит закрыть глаза… Взрослый сын отказывает матери в просьбе подарить ей радио, «маленький такой приемничек» – радио мне не по карману, пишет он.

Но ведь это вранье! <…> Радио было мне вполне по карману. <…> Ну сколько оно могло стоить? От силы сорок долларов. Я мог бы послать ей радио по почте. Мог бы попросить кого-нибудь в магазине сделать это за меня, чтобы самому не суетиться. Ну или вообще мог послать ей чек с запиской: «Мама, вот тебе деньги на радио». <…> И что дальше? А дальше – она умерла.

Деля ребенка, разводящиеся муж и жена каждый тянет его в свою сторону, схватив за руки, пока отец вдруг не решает с силой дернуть на себя: «Вот так все и решилось».

Но не будь «живого гула», этого непрерывного роения жизни, окутывающего события, вокруг которых построил бы все повествование любой другой писатель, все эти ходы не воспринимались бы. Магистральная история в большинстве рассказов обрамляется необязательным, казалось бы, разговором: ее рассказывают парикмахеру, коллеге на работе между делом, приятелям на пикнике. Рассказанная история почти всегда содержательнее праздной болтовни, которой плотно укутана, но автор не задерживает на ней читателя и снова атакует словесным роем рассказчиков этой истории и ее слушателей. И в том, как они проживают, прочувствуют и в конечном счете заговаривают историю – не меньшая ценность для Карвера. Его рассказ – это рассказ о рассказе; вступление и заключение, характерные для такого жанра в далеком прошлом (предположим, некто садится в кругу слушателей и говорит: а теперь я расскажу вам; закончив, встает и уходит или же долго сидит и молчит), становятся вровень с самой историей, а в большинстве случаев и вытесняют ее. Проза Карвера – о том, как люди проживают, в значении перемалывают, все что угодно – от сущих пустяков до того, что в литературе принято считать высокой трагедией. Да и сама она – не из той прозы, что читают, если подразумевать под чтением развлечение ума, а из той, которую проживают.

Применительно к прозе Карвера не избежать слова «сентиментальный» – несмотря на то, что проза эта в некоторой степени зла. «Сейчас август. Моя жизнь скоро изменится. Наверняка», «Так они и стояли – обняв друг друга. Прижались к двери, будто прячась от ветра, и старались прийти в себя», «Они смеялись. Прижались друг к другу и смеялись до слез, а все остальное – холод и то, куда он должен был уйти в этом холоде – их не касалось, по крайней мере в тот момент», «Впервые в жизни я не находил слов. Потом я собрался с духом и сказал жене: “В последний раз, когда ты надевала эту шляпку, на ней была вуаль, и я держал тебя под руку. Ты была в трауре по матери. И на тебе было темное платье, не то, что сейчас. Но туфли были те же самые, на высоком каблуке, я помню. Не оставляй меня, пожалуйста”, – попросил я. – “Я не знаю, что буду делать”». Сложно представить, чтобы у кого-то при чтении этих моментов в соответствующих рассказах не «сжалось сердце», как вполне могли бы сказать персонажи Карвера. Это состояние – застывшего, пойманного мгновения, особенно ценно в его прозе. Как вспышка, как качнувшийся фонарик в темноте.

Что рассказать? Краткое объятие, а потом они вместе уходят в дом. Свет на крыльце остается гореть. Потом о нем вспоминают, и он гаснет.

Именно этих вспышек не хватило единственной экранизации Карвера – трехчасовому (!) фильму «Короткий монтаж» с Энди Макдауэлл, Дженифер Джейсон Ли, Тимом Роббинсом и Робертом Дауни – младшим. Режиссер Роберт Олтмен переснял рассказы точь-в-точь, слово в слово, но все то, что делает их подлинным искусством, оказалось выхолощенным: фильм получился пустым. Еще в одной ленте, «Бердмен», есть довольно длинный эпизод, в котором ставят пьесу по рассказу Карвера о «пердуне и перечнице». Актеру, который пьет джин, вдруг заменяют его на воду, и тот в ярости крушит декорации:

– Все должно быть по-настоящему. Это Карвер! Он расплачивался за каждую написанную страницу своей печенью.

Видимо, таков подлинный писатель – его сложно экранизировать. Он предельно прост, но в этой простоте есть неуловимое, неконвертируемое в другой формат.

Один из рассказов Карвера называется «И вот еще что». Так говорит в финале рассказа уходящий из дома отец и муж.

Эл Ди сунул несессер под мышку и взял чемодан. Потом сказал:

– Да, и вот еще что…

Но что именно – он так и не смог придумать.

По большому счету, жизни, которые проживают люди, подобные персонажам Карвера, – это некий довесок, необязательное дополнение к мировой истории на любом ее этапе и в любой стране: и вот еще что… Карвер – значимый писатель, в большей или меньшей степени известный на существенной части земного шара, но его не назовут определяющим или обязательным для мировой литературы, как бы ни хотелось с этим спорить. В его прозе нет холокоста, шизофрении, особого детства, литературного «мокьюментари» и прочего мейнстрима, что, по всей видимости, и объясняет отсутствие писателя в списках крупных премий. Он был награжден лишь однажды – премией О’Генри – за единственный «искусственный» рассказ о смерти Чехова, никак не относящийся ко всей его остальной прозе и очевидно наименее ценимый читательской аудиторией. Кажется, литературный процесс устроен таким образом, что автору, который выбрал объектом писательской работы мир, подобный карверовскому, сложно вывести свою прозу на крупную орбиту, за рамки восприятия своих произведений как некоего «и вот еще что» – довеска к тому самому мейнстриму.

Современному литературному миру не хватает своего Карвера. Он представляется не готовым к погружению в «карверовские» бездны. «Искусство не самовыражение, оно сообщение», – говорил писатель, а темы своих произведений предпочитал называть «кошмарами». Известно, что Карвер сам сочинил надпись для собственного надгробия: «Писатель, автор рассказов, поэт, немного эссеист». Ничего лишнего. Безупречно.

Три дня назад пришло письмо, его фамилия нацарапана карандашом на замызганном конверте, единственное письмо за все лето, в котором не требовали полного расчета по долгам. Нам весело, говорилось в письме. Мы любим бабушку. У нас новая собака, ее зовут Мистер Сикс. Он хороший. Мы его любим. До свидания.

Яна Сафронова

Родилась в 1997 году в Смоленске. Окончила Московский государственный институт культуры по специальности «литературное творчество». Лауреат премии имени А. Г. Кузьмина журнала «Наш современник», премии журнала «Сибирские огни», лауреат третьей степени премии «В поисках правды и справедливости» и X Международного славянского литературного форума «Золотой Витязь». Живет в Москве.

Поколение без романа

Еще десять лет назад быстрый успех начинающего писателя был скорее исключением, чем правилом. Прежде чем попасть на заветные страницы толстого журнала или, что уж совсем нереально, в списки авторов издательства, нужно было сильно постараться: стоически перетерпеть период самотека, ждать и только в редких случаях дожидаться ответов на письма в редакции, звонить, ходить, пробовать снова и снова. Разумеется, к финишу добирались лишь единицы… Однако за это время молодежный литературный процесс успел набрать небывалые обороты, литературных мероприятий и инициатив с каждым годом становится все больше, равно как и новых имен, которые они открывают и создают.

Теперь можно пройти отбор, скажем, на форум «Таврида» и напрямую пообщаться с представителями крупнейших издательств, обсудить с ними свою рукопись, там же исправить ее и пристроить. Появляются и другие семинары для молодых писателей: к долгоиграющим «Липкам» Фонда Филатова добавились масштабные семинары Союза писателей России. Разветвленной системой ежегодных совещаний занимается созданный в рамках СП три года назад Совет молодых литераторов. Да и почти каждое из существующих писательских объединений теперь проводит собственные литературно-обучающие встречи. Начинают свою работу новые литературные конкурсы и премии для молодых людей в возрасте от 18 до 35 лет: «Лицей», «Русские рифмы» и «Русское слово», «Всероссийский конкурс молодых литературных критиков», «Цикада» и др. Государство активно способствует развитию молодежного литературного процесса: одним из приоритетных грантовых направлений для СМИ в Роспечати год за годом становится «содействие духовно-нравственному развитию подрастающего поколения, решению молодежных проблем». Преимущественно именно его выбирают толстые журналы: в 2018 году в списках заявок можно найти сразу пять почти одинаковых дотационных проектов[2]. Как следствие – «толстяки» выпускают молодежные номера и начинают формировать свои поколенческие ряды. Спецвыпуски создают «Октябрь», «Знамя», «День и ночь», на регулярной основе собирает молодых под одной обложкой «Наш современник».

В попытках понять «племя младое» исследователи вывели главный тезис: каждая генерация взрослеет в уникальных исторических обстоятельствах, которые влияют на формирование общих черт и жизненных установок в пределах возрастной группы.

В итоге чисто номинально новое поколение авторов есть, в их воспитание вложены огромные силы, а их произведения широко представлены на самых разных площадках. Но несмотря на постоянное присутствие в информационном потоке, все еще непонятно, кто эти люди и что они пытаются сказать. Какие проблемы их волнуют, а может, не волнуют вообще? Есть ли между ними что-нибудь общее, на чем они сходятся и в чем категорически не согласны? Как им живется в современном мире биткоина и пикселя и каких героев они приведут с собой в литературу?..

В то же время интерес к теме нового поколения в обществе уверенно растет. «Бумеры», «миллениалы», «зумеры» – любой хотя бы случайно, но слышал эти иностранные термины. Они усвоены нами из американской теории поколений Уильяма Штрауса и Нила Хау, которая активно используется в России в маркетинге и кадровом деле[3], а ее терминологическая база прочно вошла в лексикон СМИ и повседневное общение. В попытках понять «племя младое» исследователи вывели главный тезис: каждая генерация взрослеет в уникальных исторических обстоятельствах, которые влияют на формирование общих черт и жизненных установок в пределах возрастной группы. Такие вот совпадения и описываются в раскладке теории. Очевидно, что социокультурные и политические события в Америке имеют опосредованное отношение к взрослению русского человека, а, например, 90-е «у них» и «у нас» – две разные вселенные. В связи с этим предпринимались попытки адаптировать наработки американцев под русские реалии и историческую обстановку, социологи выделяли «последнее советское поколение», «поколение лишних людей» и «цифровое поколение», но в массовом сознании деление не прижилось.

Громче всего в связи с популярной поколенческой концепцией рассуждали о миллениалах. Сейчас им примерно от 25 до 40 лет, классификация гласит, что они ленивы, позже выходят на первую работу и очень долго живут с родителями. Из-за позднего взросления их еще называют «поколением Питера Пэна». В среднем они не задерживаются на одном и том же рабочем месте больше пяти лет, предпочитают проектную занятость и свободный график. Обладают неуемной тягой все менять и персонализировать под себя, с детства с телефоном в руках, информацию потребляют в интернете. В российском медиапространстве к первому поколению интернета относятся иронически, именно здесь возник мем «миллениал изобрел…», высмеивающий вторичные идеи юных креативщиков.

В основном теория поколений типирует людей по стилю жизни, ее повсеместно критикуют за антинаучность, называют «историческим гороскопом» и новой соционикой, но молодые люди с большим удовольствием используют инструментарий новой науки в ежедневном обиходе. В прошлом году интернет даже пережил поколенческую войну[4], подростки, называющие себя зумерами, упрекали миллениалов в инфантильности и плохом литературном вкусе. Кажется, что популярность нехитрой градации – своеобразный сигнал, запрос молодых людей на самоопределение, стремление ухватить и отразить суть времени, где все так быстро меняется и одна генерация моментально перестает понимать другую.

И вот недавно на литературных просторах появилось сразу три произведения молодых авторов, в которых была заявлена содержательная попытка описать своего современника. По среднему арифметическому трех текстов ему примерно 30 лет, он представляет наиболее активную в политическом и социальном отношении возрастную группу. А еще он – «соль земли», в теории уже сформировавшийся, но еще не закостеневший, ближайшее будущее новой России. Все три работы были напечатаны в толстых литературных журналах и отмечены особенным вниманием редакций.

Первым в молодежном № 3 «Знамени» за 2019 год вышел роман дебютанта Степана Гаврилова «Опыты бесприютного неба». На презентации номера редакция заявила, что он был сформирован вокруг центрального текста Гаврилова. На обложке выпуска значилось: «Перед нами – своего рода коллективное селфи, самопрезентация поколения, вступающего в литературу». Произведение тут же номинировали на крупную премию «Национальный бестселлер», а затем издали отдельной книгой в «Эксмо». Параллельно в № 3–4 того же года в журнале «Наш современник», идейном оппоненте «Знамени», был опубликован роман постоянного автора Андрея Тимофеева «Пробуждение». Один из рецензентов «НС» Валентина Семенова так отзывалась о нем в журнале: «Герои “Пробуждения” – нормальные молодые люди. Роман привлек мое внимание тем, что он о современной молодежи. Причем о молодежи, которую нечасто встретишь на книжно-журнальных страницах последних лет и даже десятилетий. Ей подходит слово “нормальная” – то есть без стремления к “крутизне”, без тяги к порочным удовольствиям, без пристрастия к нецензурной лексике и т. д. Это молодежь, обживающая Москву». Вокруг романа разгорелись жаркие баталии в том числе на страницах самого издания, о произведении в отдельных статьях высказались главный редактор журнала и его первый заместитель.

Даже не получалось спокойно наслаждаться чтением – приходилось то и дело прерываться и срочно писать друзьям о том, что открыт новый автор, появился новый прекрасный роман. Долгожданный! О современности! Про обычного человека из провинции! Обычного человека со всеми его кредитами, пробками на дорогах, несносными родственниками и вечерними телешоу.

И наконец, в 2020 году «Сибирские огни» выпустили роман «Железный повод» Владимира Чолокяна в № 10–12. Схожая со «Знаменем» история: литературный дебют, скорая номинация на «Национальный бестселлер». Номинатор, ведущий критик «Огней» Михаил Хлебников анонсировал текст: «Роман “Железный повод” написан молодым человеком и о молодежи. Вполне традиционный текст с линейным сюжетом и одним центральным персонажем оставляет тем не менее впечатление неподдельной новизны…»

Конечно, уже то, что перечисленные произведения в презентативных материалах названы романами, – некоторое лукавство. Высокое жанровое определение видится частью литературной стратегии, амбициозным заявлением для привлечения внимания и присвоения поколенческого лидерства. Ведь роман – это совершенно другой уровень осмысления, заявка на художественную зрелость, выход в дамки. На самом деле «Опыты бесприютного неба», «Пробуждение» и «Железный повод» – это расписанные гораздо больше, чем нужно, повести. Их действие сосредоточено на определенном отрезке жизни главного героя, замкнутого в своей социальной среде. Не нужно ждать побочных сюжетных линий, размашистого действия или последовательного изменения главного героя. Определимся на берегу и далее будем говорить о трех повестях, в которых был потенциальный замах на роман и в которых предпринимается попытка сказать нечто важное о себе и заодно о своем поколении.

Деревенские хипстеры

На момент написания этой статьи большое жюри «Национального бестселлера» рецензирует тексы номинантов, в том числе «Железный повод» Владимира Чолокяна. Молодая писательница Татьяна Леонтьева делится эмоциональными впечатлениями от прочтения первых глав повести: «С первых же страниц роман Владимира Чолокяна вызвал во мне прямо-таки какой-то читательский восторг. Даже не получалось спокойно наслаждаться чтением – приходилось то и дело прерываться и срочно писать друзьям о том, что открыт новый автор, появился новый прекрасный роман. Долгожданный! О современности! Про обычного человека из провинции! Обычного человека со всеми его кредитами, пробками на дорогах, несносными родственниками и вечерними телешоу»[5]. И действительно, на первых страницах испытываешь если не восторг, то радость узнавания, наслаждаешься авторской честностью и отсутствием пустого желания впечатлить.

Перед нами вполне типичный для времени молодой герой: Иван живет в провинциальном городе, работает менеджером в автосалоне, несчастливо женат, вечно у супруги какие-то сверхъестественные требования… В уши зудят родственники суженой: детишек рожайте, да поскорее, а то стыдно уже людям в глаза смотреть. И герой решается на отчаянный поступок, вырывается из цепких лап обыденности в настоящий мир, прыгает на товарняк и направляется на юг, а по пути исследует провинцию и деревню.

Болотное смиренное спокойствие героя в первой части повести периодически нарушают разговоры с родителями жены на тему будущего потомства. В этих пространных диалогах становится очевидно, что новое поколение, активно переосмысляющее функции института семьи, понять предшественников не способно, как и наоборот. Вот Иван лениво-злобно пикируется с тестем, а тот даже не находит нужных слов, чтобы объяснить глубину своего возмущения:

– Я не знаю, как еще это объяснить. Мы дочь родили сразу после свадьбы, а вы пять лет живете вхолостую.

– Что, ребенок – это какой-то показатель?

– Да. Да! Вы нормальные люди, живете в нормальном обществе. Тут так принято. Мужчина – отец, женщина – мать. Это закон природы.

– Доисторический закон. Мы в двадцать первом веке, и тут каждый сам решает, что он хочет и когда.

Для тестя образ жизни «нормальных людей» равен родовой морали, где младший продолжает дело старшего, а брак – это навсегда. А для Ивана, наблюдающего за серийной моногамией современного мира, рожать детей просто для того, чтобы рожать, – дикость и форма безответственности. Но и его собственные родители, и родственники со стороны жены активно осуждают индивидуалистический подход, а герой остается в несчастливом браке и соблюдает отвратительные ему семейные ритуалы.

Правда, зачем он там остается – феномен, не находящий объяснения даже в финале книги. Жена постоянно выпрашивает дорогие подарки, а молодой муж ей потакает и залезает в долги. Так почему, ради чего? Вроде бы такая форма любви, хочет сделать приятно, порадовать? Но нет, в отношении Ивана к супруге видится неприкрытая ненависть, смурная выученная обязательность. Герой ни разу не делает попытки поговорить с человеком, с которым делит быт, выяснить причины семейного ненастья. Или же – избавить и себя, и ее от неподъемного груза, взять да и развестись по-честному.

Позже ситуация осложняется незапланированной беременностью. В том числе из-за этого герой принимает импульсивное решение о путешествии. Он думает о наследнике. «Иван не относился к своему гипотетическому ребенку как к чему-то одушевленному: во-первых, он еще не родился, а во-вторых, росло какое-то странное ощущение, что зачали его не в результате известного своей простотой и бесхитростностью процесса, а благодаря постоянной болтовне, ужимкам и уговорам». Если гипотетический ребенок получился не в той психологической обстановке, какой герою бы хотелось, он лишается статуса одушевленного и ответственность за него с отца снимается. Или же – передается, как эстафетная палочка: «Иван скорее переживал за родителей, которым ничего не рассказал о своем бегстве, и немного за жену: какой бы она ни была, основная вина лежала на теще, своим нахальным упорством разрушившей хрупкий, но жизнеспособный баланс их семейного быта. Ей и внука растить». Такое впечатление, что Иван не чувствует себя самодостаточным взрослым человеком. Его брак может кто-то разрушить, и он над этим не властен, с работы могут уволить, потому что «подсидел» более бойкий коллега, словом, во всем кто-то виноват. Если партнерство не устраивает героя «Железного повода», то и все совместное, даже ребенок, аннулируется. Мужчина самоустраняется, а дальше воспитывайте как хотите… «Маленькие люди» в русской литературе были разными, но микроскопически подлыми они, кажется, не были никогда.

К муторности личной жизни прибавляются проблемы на работе. Владимир Чолокян расписывает нереализованность героя до симптома всего поколения: «Все эти годы он как будто закрывал глаза на свою бесполезность, принимая навязанные обществом условия игры, в которой каждый вынужден занимать отведенную роль, невзирая на персональные способности или их полное отсутствие. <… > Целеустремленные и деловитые находили себя и безо всяких бумажек, пробираясь через тернии напористо и последовательно, а остальным было сложно самоидентифицироваться даже с внешней помощью, если только их не тыкали носом и силой куда-то не сажали». Через канцелярит установки сложно продраться, но общий вывод таков: социум довлеет, если ты не целеустремленная акула, понять себя тебе будет сложно. Кстати, об окружении главного героя: Иван почти ни с кем не общается, поддерживает контакт только с бывшим одноклассником Стасом. Но и его он ядовито осуждает, зло иронизирует (в мыслях, разумеется) на тему лишнего веса приятеля, его жалкой семейности и заземленности. Видимо, Иван относит Стаса как раз к тем, кого «ткнули носом и куда-то посадили», хотя это не совсем так. Распространенный сюжет в отношениях друзей детства: один резко изменился за лето, а другой остался таким же и не понимает, в чем дело и почему общаться теперь не так интересно…

В рискованном путешествии Иван внимательно наблюдает за людьми. Художественная задумка турне по провинции и дальше очень хороша. Герой стремительно удаляется от устроенности города, впервые видит настоящую Россию и пытается показать ее читателю. Он закручивается по спирали, «цепляя» случайных прохожих и попутчиков, рассматривает осколки прошлого, заброшенные заводы и пустующие музеи, работающие на энтузиазме одного-двух подвижников. Здесь незамутненность взгляда идет сюжету на пользу, но повествовательная бодрость исчерпывает себя, когда Иван попадает в деревню. Это и забавно, и жутко одновременно. Сказ о том, как миллениал в село попал, и увидел он там человека: «На левой руке виднелось подобие мутной татуировки, какая-то едва различимая клякса, но возможно, это синяк или пятно. На лице его была хипстерская борода, явно не специально отращенная, сравнительно длинные волосы доходили до середины шеи. Даже в полумраке они поблескивали, так как соприкасались с мылом, очевидно, нечасто». Две разные реальности, одна с которой уже никак не может соединиться. У деревенского жителя «хипстерская борода», а на сеновалах, видимо, «чилят»? В этой же части Владимир Чолокян пытается рассуждать о сущностных процессах, о метафизике деревни: «Еще недавно набожные, чтущие традиции праотцев, они всерьез обсуждали теперь чертей и верили в проклятье, что явилось источником всех бед… Но что, если это состояние и является исходным для их идентичности, а навязанные до этого ритуалы и законы лить заслоняли тонким покрывалом тлеющее, ждущее своего часа естество?» Благие порывы молодого автора «взять» деревенскую тему на этом можно считать оконченными, в цитируемом отрывке он демонстрирует полное незнание предмета и даже – отсутствие интереса к нему. Деревня здесь появляется в погоне за классичностью, это видно и по подходу, и по нарочитому выводу из «сельского» эпизода. Оказывается, что погубили деревню индивидуалисты, читателю прямо в нос пихают злобного мужика Степана, неблагодарного и жадного. Вот оно кто, сразу понятно… Но ведь самый главный индивидуалист в повести – это Иван, и он не переживает никакой личной эволюции, достаточно вспомнить реплики в сторону жены и ребенка.

Кроме деревни, в большом русском романе должен быть мотив веры. В течение путешествия от диковатого отрицания религии герой приходит к благосклонному сочувствую. В скитаниях герой соприкасается с верой народной, блаженный умелец у храма дарит ему икону. Иван описывает ее: «Сам рисунок показался интересным: женщина в балахоне держит на плече ребенка. Причем, судя по комплекции ребенка и его лицу, это был скорее взрослый карлик. Он смотрел женщине в подбородок и правой рукой показывал нечто вроде знака “окей”. В левой же руке у карлика было что-то вроде перевернутого шарикового дезодоранта или недоеденного мороженого. Хотя скорее всего это просто сверток бумаги, но поверить в такое было даже сложнее». Система невербальных знаков и культурных символов оказывается недоступна главному герою, пускай даже икона была выполнена неумело, но сюжет-то можно было угадать. Непонятный «рисунок» путешественник оставляет в неразгаданной автором деревне. Для Владимира Чолокяна это все об одном, два иноприродных повести элемента, которые якобы обязательно должны быть, чтобы текст состоялся в рамках традиции.

В повести «Железный повод» мы находим еще одно подтверждение часто повторяемой писательской истине: пиши о том, что хорошо знаешь или что очень стараешься узнать. Вот рассказывает Чолокян о безвольном молодом мужчине, которого хватает только на бегство от жены, – ему веришь. А как начнет про деревню, которую погубил индивидуализм, так хочется пойти долго и пристально читать Распутина, а Чолокяна – не читать.

На примере главного героя Ивана мы видим, как бесповоротно изменилось сознание молодого человека. Новой реальности вокруг себя он не создает, а только безуспешно отмахивается от установок «старого» мира, находится с ними в постоянном конфликте. В тридцать лет он не чувствует себя самостоятельным, не допускает мысли, что диктатуру родственников можно прервать в открытом диалоге. Когда-то давно взрослые наказали его и отправили в свою комнату подумать над поведением. Задумался он даже слишком крепко, но в основном – над поведением других. За это время успела вырасти борода и появились морщины… Из комнаты можно спокойно выходить без разрешения, да что уж там, совсем уйти. Но тогда уже, конечно, не попросишь денег на айфон для жены у матери, не свалишь в неизвестном направлении с отключенным телефоном, будучи уверенным в том, что ребенка воспитают и без тебя. Такая вот трагедия – быть взрослым.

Пятьдесят оттенков жалости

Для Андрея Тимофеева объемная повесть «Пробуждение», в отличие от молодых коллег Чолокяна и Гаврилова, не стала дебютом. Это лишь логичный вывод из долгой литературной работы, подготовленный массой рассказов и критических статей. Более того, Тимофеев – один из тех людей, которые последовательно и энергично формируют литературный процесс. Ощущая потребность создать собственную систему координат, в 2016 году молодой автор написал статью «Новые традиционалисты как будущее русской литературы»[6], где по косвенной аналогии с предшественниками – «новым реализмом» – манифестировалось новое литературное поколение. Термин не устоялся и не получил широкого распространения, однако в той статье Тимофеев начал разработку теоретической базы, определившей его развитие как прозаика.

По Тимофееву, творчество характеризуемой им литературной генерации базируется на трех принципах. Это, во-первых, стремление «проникнуть вглубь человека, осознавая и открывая всю сложность его душевного мира, всю бездну возможного падения и всю пронзительность раскаяния и милосердия». Во-вторых, попытка «воплотить в своих произведениях народное самосознание, понять, как русский народ воспринимает современный исторический этап своего развития». И в-третьих, молодые авторы призваны «выразить христианское мировоззрение, понять и показать человека, в душе которого с силой властвует христианский Идеал, но сделать это не в форме нравоучительной сентенции, а в форме живой жизни, воплощенной в слове». Я бы не упоминала здесь статью пятилетней давности, которая была написана из естественного желания создать «свое» и утвердиться в литературе, но повесть «Пробуждение» буквально «вырезана» по нарисованному в ранней работе трафарету и является практическим воплощением теоретических идей.

Наличие исторического контекста, который в манифесте идет под вторым номером, выгодно отличает текст Андрея Тимофеева от самососредоточенного письма Владимира Чолокяна и выделяет его в молодой литературе вообще, ведь это редкое явление. События «Пробуждения» начинают развиваться накануне референдума о присоединении Крыма. Война в Донбассе неизменно становится главной темой разговоров центральных персонажей и поводом для их экспрессивных реакций. Но как бы активно нам ни пытались подсказать посредством указания на отдельные даты и приведения сводок новостей, что это важная, чуть ли не заглавная тема, воспринимается она все равно как пририсованное в конце и начале обрамление.

Как раз донбасским контекстом автор пытается «пробудить» героя, и чисто механически в конце получается, но если вчитаться повнимательнее, то окажется, что война для Владимира Молчанова – мечта о героическом, надежда на преодоление собственных комплексов. После тяжелого разрыва с девушкой герой решается уехать в Луганск и мечтательно представляет, как вернется оттуда: «А когда-нибудь, через полгода-год, встретимся мельком и просто постоим минуту в тишине. Оттуда? Да. И как там, страшно? Обычно. Иногда страшно. И все, и уйти потом, и ощущать, что тебе по-настоящему неважно, что она думает – восхищается ли тобой, жалеет ли, потому что ты уже другой. А она, конечно, не признается себе, что ей грустно, и не позволит себе ни шороха в своем каменном сердце, но все-таки ей будет горько». Конечно, потом было еще две страницы блужданий и сомнений, Молчанов приходит к выводу, что едет на войну «для себя», но это не отменяет его бегства от проблем мирной жизни, с которыми он не готов столкнуться лицом к лицу. Он поехал умирать от стыда на Донбасс, и где-то выше мы уже видели нечто похожее…

Для Владимира Молчанова религия – важное личное совпадение в отношениях с девушками. И если для Кати вера была волшебной страной позолоты и херувимов, то для Вари религия – способ испытать себя.

Для того чтобы глубже понять природу молчановского поступка, познакомимся поближе с героем и его окружением. Владимир Молчанов родом из уральского городка, он переехал в Москву и работает в рекламной фирме монтажером. Значительная часть его жизни – времяпрепровождение с друзьями Андреем и Катей, ребята снимают все вместе квартиру. Катя – бывшая девушка Владимира, на момент событий повести она встречается с Андреем, политическим активистом, участником левого движения «Суть» (читай: «Суть времени»). Катя и Андрей постоянно ссорятся, ведь ячейка занимает все свободное время Андрея. В попытках разрешить конфликт друзей Владимир попадает на несколько заседаний актива движения и знакомится там с Варей, убежденной приверженкой «Сути». Молодые люди начинают встречаться, а потом и жить вместе, но отношения не длятся долго. Первая часть повести посвящена микроклимату между Катей и Андреем, главный герой, оправдывая свою фамилию, довольно редко говорит здесь что-нибудь, в основном слушает Катю. Вторая часть засасывает читателя в голову Владимира Молчанова, и произведение превращается в нервный поток подробнейшей рефлексии.

Уже на примере Андрея и Кати мы видим, как Владимир Молчанов понимает суть отношений между мужчиной и женщиной. В начале повести он все еще безответно влюблен в Катю и внутренне поддерживает все ее действия и поступки. Девушка хочет быть вместе со своим нынешним молодым человеком все время, у нее нет собственной жизни и интересов, она явно путает любовь родительскую и романтическую. Цельный Андрей, который, возможно, заблуждается, но находится в поиске истины и собственных убеждений, справедливо упрекает ее в том, что она «ребенок», и советует повзрослеть. Владимир же ловит настроения Кати и пытается дать совет, который ее не обидит и понравится. Однажды он произносит характерную для себя фразу: «У него же это не от неуверенности, – попытался я успокоить ее, – просто мужчины должны думать о судьбе страны, а женщины быть рядом». Именно это и делает Молчанов: думает о судьбе страны, а Андрей пытается делать, потому им не понять друг друга.

Катя привлекает Владимира своей растворенностью в другом человеке и тем, что при желании ею можно манипулировать. Она безопасна, она такая же несостоятельная, как и он, поэтому будет сидеть рядом и слушать красивые речи. Молчанов прощается с мечтой о романтике, когда Катя полностью уходит из-под его потенциального влияния: «Мы стояли с ней теперь как на противоположных платформах, разделенные линиями рельсов, и я был бессилен влиять на нее, а значит, уже не мог быть уверенным, что все у нее будет хорошо и что, подчинившись сейчас Андрею, она останется той самой лучшей Катенькой, которую я всегда знал и любил». Кажется, именно поэтому повествовательный ракурс во второй части меняется, и Катя почти уходит из читательского поля зрения. То же и с Варварой, только с другой позиции: главной герой надеялся найти в ней «последнее пристанище в разрушающемся мире», подобно Кате делал полную ставку на другого человека, ведь у Молчанова просто нет себя.

Зато у главного героя «Пробуждения» есть два наиболее частых и любимых им состояния. Либо ему кого-нибудь жалко, либо он страдает от «резкости» высказываний, действий, мыслей людей вокруг. Жалость в пространстве повести бывает разная. Часто она бывает снисходительной и заменяет презрение: «А я вдруг тоже ощутил приступ неожиданной жалости к Паше, но брезгливой, как к насекомому, которому причиняют боль». Порой возникает как результат собственных действий и занимает место раскаяния: «И едва я заметил эту обреченность, мне вдруг стало жалко ее – невыносимо было, что рядом со мной идет человек, которому сейчас больно, и что эту боль причинил я». Но больше всего жаль герою, разумеется, себя. Жаль постоянно и безысходно: «Мне было безумно, бесконечно жаль себя; казалось, если ехать в Луганск, то нужно похоронить себя уже здесь, в Москве, под этим вот крестом, чтобы там уже не чувствовать замирания сердца от каждой опасности». Чем дальше, тем глубже Владимир уходит в эту реку и уже не различает пейзажей вокруг. Когда героя пытаются выманить из удобной позиции, он оправдывается врожденными свойствами характера: «Я никого не предавал. Это просто характер. Ты говоришь, что у меня плохой и слабый характер, да согласен, спасибо, я и сам это знаю». Слабость характера – аргумент против необязательности, половинчатости, неспособности принимать четкие решения. Однако периодически в щемящей жалости ощущается фальшь. Молчанов нет-нет да кого-нибудь осудит с позиции сильного, он чувствует себя в своем праве: «И теперь мне уже стало жаль, что я здесь всего лишь на полчаса. Стоило лишь несколько фраз услышать от каждого, чтобы вынести им самый точный и окончательный приговор…» Герой часто порицает других и испытывает жгучий стыд за их поведение. Так пронзительное раскаяние и милосердие, которое в теоретической статье Андрея Тимофеева должно завершать психологический цикл превращения главного героя, оборачивается в «Пробуждении» недостоверным самобичеванием и жалостью, которой герой прикрывает другие эмоции.

Ну и о христианском идеале. Герой Владимира Чолокяна с настороженностью относился к религии, а вот главное действующее лицо повести Андрея Тимофеева – человек глубоко верующий. Даже, можно сказать, нарочито. Для Владимира Молчанова религия – важное личное совпадение в отношениях с девушками. И если для Кати вера была волшебной страной позолоты и херувимов, то для Вари религия – способ испытать себя. Много внимания в повести уделено эпизоду сексуального воздержания героев в пост, Варя настаивает, так как для нее это «борьба со страстями», а Молчанов как всегда «согласился, чтобы поддержать ее», хотя «ничего не понял». В ожесточении Варя нарушает обет и тогда винит и корит себя. Обычно вспышки заканчиваются так: «Бог все прощает, машинально повторял я свои слова, а она торопливо кивала и просила: давай прочитаем молитву. Я, конечно же, соглашался, и в сумраке нашей комнаты ее тихий и нежный голос шептал: “Отче Наш… да святится имя Твое…”» Именно машинальность бытового процесса веры отличает религиозность Молчанова. Варя мучается сомнениями, ее раздирают противоречия, а главного героя всегда Бог простит. В минуты тревоги он идет в храм, уповая на умиротворяющую силу обрядов и заученных молитв. Христианство – то, на что он может внутренне опереться, то, чем лишний раз может себя успокоить.

Не будет преувеличением сказать, что Володя Молчанов – страшный человек. Во время читательского с ним знакомства он бродит по тексту и как волк ищет слабость, мягкое место, куда можно ткнуть. Не находя его, он не просто расстраивается, но по-настоящему злится: «И тогда неожиданная злость поднялась во мне на Варвару, и стало стыдно за нее, и обидно, что я шел сюда, желая угадать в ней человеческую слабость, женскую влюбленность, которая была бы симпатична мне, а нашел лишь одержимость твердыми, как кусок железа, идеями». Ему стыдно за то, что люди могут быть несгибаемыми, он бесится потому, что они не соответствуют его ожиданиям. Стоит ли «пробуждать» такого героя? Что он сделает, когда найдет в Донбассе тех же самых людей, от которых уехал? Не приветливых, не мягких, не нежных, не таких, каких ему хотелось бы. А если распробует вкус убийства и примет его за знак силы?

А ведь в повести были и другие персонажи, заслуживающие более пристального авторского внимания. Это объемные, интересные, ищущие Андрей и Варя. Мы видим их размыто, через осуждающую призму главного героя, но они все равно проступают очень ярко. Их важно понять, к ним хочется прислушаться и разобраться, найти причины их горячей коммунистической убежденности в современном мире, где подобные идеи не особенно популярны. Да и подходя к этому с логической точки зрения: они – лидеры представленного в повести поколения, а нам рассказывают о Володе и Кате, которые смотрят на них и боятся себя.

Я уже упоминала в начале, что вокруг повести Андрея Тимофеева развернулась жаркая дискуссия, в том числе на страницах журнала «Наш современник», где она была напечатана. Спор начался из-за статьи воронежского критика Вячеслава Лютого «В координатах духа и воли», в ней произведение оценивалось довольно жестко. Однако далее баталия перешла в сферу политическую и продолжилась вокруг нелицеприятного изображения движения «Суть времени» и его руководителя Сергея Кургиняна, в тексте – Кургузова. На мой взгляд, оценка фигуры Кургиняна автором не имеет никакого художественного значения, а вот точные и психологически достоверные описания собраний ячейки – безусловная удача повести. Здесь рефлексирующий герой отходит на второй план, и появляются современные типажи, энергия споров, исследуются механизмы политического влияния на молодых людей. Причем неважно, «Суть времени» это или другое объединение, автором дана обобщенная картина микросоциума, сформировавшегося на основе политических предпочтений. Это все тоже туда, в сторону Андрея и Вари, но автор не смог «отпустить» своего героя, и Володя Молчанов течением своих мыслей запечатал всех персонажей повести в стыд, обиду и жалость, словно мух в янтарь.

Очумелые ручки

Проза Степана Гаврилова принципиально отличается от традиционной манеры «Железного повода» Владимира Чолокяна и «Пробуждения» Андрея Тимофеева, где с читателем вели простой и понятный разговор напрямую. Дебютная повесть «Опыты бесприютного неба» – это литература ума, интеллектуальной игры, в которой тоска обязательно «гамлетовская», а фамилии философов и писателей впроброс перечисляются через запятую при каждом удобном случае. Красиво позировать в тексте начинают уже с первых абзацев, с ходу декларируя примат эстетического над политическим: «Разнервничавшийся папа шлепнул меня и отправил назад по коридору. Вот и все, что я могу сказать о развале Союза. Все остальное мне неинтересно. <… > Просто есть вещи более глобальные. Например, волнует меня больше всего то, что, когда я родился, кто-то из лучших умов планеты сказал, что постмодернизм умер». Тревога о смерти постмодернизма – лишь часть художественной рисовки, судя по дальнейшей риторике повести, на самом деле героя и его окружение волнуют куда более приземленные материи.

Год с небольшим назад, когда текст только был опубликован, я уже обзорно писала о нем в контексте молодежного номера «Знамени». И приходила к выводу, что персонажи повести Гаврилова – поколение никто, люди, которых нет и, кажется, не будет. Не откажусь от него и сейчас, однако все познается в сравнении… Оказывается, вне поколенческой истории главный герой «Опытов бесприютного неба» неплохой, в общем-то, парень. Он начитанный, местами остроумный, верный друг и возлюбленный. И, что самое главное, в отличие от героев обсуждаемых выше текстов, не подлый и никого не предает. Правда, по сложившейся тенденции, больше ничего особо и не делает.

Мы знакомимся с ним в Санкт-Петербурге, куда молодой человек приехал из уральского городка зарабатывать и обретать себя. Он пробует всего понемногу: поочередно работает расклейщиком объявлений, администратором в хостеле, журналистом, киберпреступником и зубоносом. В перерывах свободный от обязательств художник духа употребляет и общается с самыми разными людьми, которые занимаются тем же. Сам герой аттестует себя так: «…я и работаю всегда с оглядками и сомнениями, и своими делами занимаюсь как бы вполсилы, постоянно на палеве. Постоянно вот думаю, что мне ведь надо быть серьезней, серьезней к жизни надо относиться. Но в общем я как-то живу. И всегда жил». И продолжает жить, на силе инерции. Хотя в начале текста (это рядом с мертвым постмодернизмом, если что) и были бодрые заявления о том, что дальнейшая мировоззренческая задача персонажа – побороть стыд и стать свободным, выйти на войну с обыденностью и инертной рефлексией мира, в процессе повествования она забывается. Герой занимает позицию ведомого наблюдателя, и прямо на ходу у автора появляется задача поинтереснее: описать пестрое поколение, которое клубится вокруг.

Повесть плотно «заселена» персонажами. Они четко разделены по топонимическому принципу. Жители малой родины застряли в неизбывности 90-х, в провинции «Опытов бесприютного неба» продолжается время тотальной разрухи; а наводнившие культурную столицу приезжие обживают новый питерский миф, именно в его рамках они экстравагантно наркоманят и все как один творят.

«Центральные» провинциалы беспринципны и изворотливы. Самые яркие из них – Ролан и Шульга, с их махинаций начинается текст, ими же он и заканчивается. Главный герой безысходно-сдержанно восхищается звериной силой Ролана и противопоставляет его себе: «И не то чтобы он для меня “герой”, но определенно – “нашего времени”. В том смысле, что срать он хотел на все условности: наличие законов, границ государств, морального долга. На инертность этого времени в том числе. Он был и остается здесь и сейчас. А я, сколько себя помню, всегда рос в вечном ощущении, что “лучшее, конечно, позади”. Мне внушали это с рождения и будто даже ставили в вину». Старая пластинка: герой опять оправдывает свое бессилие, но на этот раз социальной средой и воспитанием. Меру сравнения выбирает странную, уточним, что Ролан не просто безобидный «гопник», а наркоторговец. Дальше для Ролана, как ни крути, не будет ничего, кроме череды случившихся по его вине смертей.

В противовес чугунным бандитам родом из детства питерские пришельцы легки, оригинальны и самобытны. По авторской задумке… Герой приятельствует с фотографами, музыкантами, писателями, порноактрисами, дилерами. В попытке зацепить и шокировать читателя автор порой «клонирует» арт-интелли-гентов и «двоит» их наркоприключения, не знаю, по невнимательности или для закрепления эффекта. Вот с нами делятся захватывающими трипами молодого и талантливого фотографа Фэда: «Делать было нечего, он уже собрался куда-нибудь пойти, когда его рассеянное возбужденное внимание остановилось на маленьком заусенце на пальце. Он стал аккуратно сдирать кожу. Заусенец сначала отходил хорошо, но потом потерялся. Край кожи никак не подцеплялся, тогда Фэд помог себе зубами. <…> На лице его, возле самых губ, можно было рассмотреть следы крови. Правая кисть Фэда представляла собой зрелище отвратительное: кожа с тыльной стороной ладони почти наполовину была содрана». А вот уже о другом приятеле, Андрэ: «Однажды Андрэ перебрал с таблетками и так долго и непрерывно играл на гитаре, что протер себе до мяса пальцы на обеих руках: штука покруче электрического пианино! Лечить пальцы Андрэ не стал. Через пару дней он взвыл от боли – дело было плохо». Веселые рукоковырялки под приходом упоминаются еще несколько раз, но уже не шокируют, а раздражают привычной отвратительностью. Гаврилов описывает всю эту вакханалию как анекдот, невероятно занимательный случай, о котором нельзя не рассказать. Персонажи часто типологизируются по виду наркотиков, которые они употребляют, частоте и глубине процесса. Это вот Алиса, она курит траву и у нее дреды. Больше ничего можно и не говорить, все же и так понятно, если траву…

И все они мучаются, страдают от неприкаянности в чужом городе, не понимают, зачем и для чего в нем очутились. Любитель заусенцев Фэд выдает рассерженную тираду: «Слушай, вся эта приезжая арт-хипстота умирает здесь от мандочеса и одиночества – трахнуть почти любую можно за стакан василеост-ровского. И самое сраное, что я принадлежу к ним – нелегалам с фотоаппаратом под мышкой, приехавшим из своего Вер хне-Залупинска. А там, на своей никому не нужной родине, я снимал лучших телок, знаменитых актеров». Вроде бы вся авантюра с переездом затевалась ради профессиональной самореализации, но скатилась в шатания и стагнацию. Зачем же тогда оставаться и почему не пойти дальше? Косвенный ответ – в откровениях главного героя: «Если бы мы с Андрэ познакомились в родном городе, если бы с детства жили в соседних домах, если бы не рыпались и сидели тихо, не занимались всей этой дурью с поиском себя в чужих мегаполисах, я уверен, он за всю жизнь едва ли пережил все то, что пережил за этот год с небольшим». Пережить как можно больше, взять от города максимум, впитать в себя все возможные впечатления… А что потом? Но в «потом» автор нас не сопровождает, а все длит долгий рассказ о том, что удалось попробовать и почувствовать. Герои так и остаются слоняться по призрачному Питеру в поисках эмоциональной «дозы».

Показательна судьба Лики, одноклассницы главного героя. В родном городе она ухаживала за бабушкой, окончив филфак, девушка устроилась на телевидение в «желтую» программу, платили там хорошо. Лику нам высвечивают на трех этапах: тонкая и звонкая филологиня с ужимками и поэтическими амбициями; раздутая утопленница, глотающая корвалол и медленно убивающая себя после переезда в Питер; закатанная в глянцевый блеск порноактриса, уже окончательно освоившаяся жительница мегаполиса. В трансформации героини слышится громкий завывающий зов: ну посмотрите же, люди, ведь была же нормальная девочка, но в провинции не было для нее работы и условий, вот она и переехала, сдалась пошлости большого города. Однако у Лики все-таки был выбор. Она могла бы сначала жить в малом достатке, честно подниматься по карьерной лестнице, но приняла решение пойти по быстрому пути, минуя ступеньки и преграды. Наблюдая за другой знакомой в поиске работы, герой сокрушается: «Маленький человек в чужом городе, которому нужно искать работу, чтобы жить. Этот маленький человек нерешителен, тщеславен, ленив. Если бы вы знали, сколько ему труда стоит позвонить в вашу ссаную контору, сколько сил ему надо, чтобы прийти на ваше собеседование». Да, жизнь и вообще тяжелая штука, а уж когда хочешь все и сразу… Сложно сопереживать героям в отсутствие какой-либо драмы, если так рассуждать, то каждый среднестатистический обыватель должен обнять другого и заплакать.

Очевидно, Степан Гаврилов много размышлял на тему поколения. Можно предположить, что и «перенаселенность» повести похожими героями объясняется желанием высказаться в полной мере, составить исчерпывающий портрет возрастной группы. Отсюда же – появление вставного трактата, который главному герою передают через третьи руки. В бонусном тексте в пародийном ключе излагаются типологические признаки нового поколения, «миллениалы» объявляется несостоятельным термином и вместо него предлагается использовать название «джипси». Несмотря на ироническое отношение, очевидное уже в самом заглавии «цыгане» (именно так переводится «джипси»), реперные точки – те же, что и в социологической теории сменяемости поколений. Из добавочного два умилительных тезиса. Первый касается наркотиков: «Они, что называется, “дружат” с любыми психостимуляторами, но редко подпадают под систематическую зависимость, хотя многие из них оставили ее в прошлом». Второй – потенциала: «Деньги интересуют джипси не больше, чем все остальное. Финансы для них не являются эманацией свободы. В этом они нередко отличаются от своих отцов. Они могут устроиться на хорошую работу и обеспечить себе хороший доход, но в любой момент – уволиться и уехать помогать бабушке копать картофель». И во всем – логика зависимых: смогу бросить в любой момент, не стану систематическим наркоманом, если захочу, устроюсь на «хорошую» работу, но позже. Если всерьез приложить пародийные теоретические выкладки из трактата к героям «Опытов бесприютного неба», то все отлично сходится: они написаны в его подтверждение. Но тогда получается, что все персонажи повести – пародия на поколение, а если ирония не считывается на протяжении двухсот с лишним страниц, то она не удалась.

Степан Гаврилов наиболее современен в своих попытках сказать весомое слово о поколении. Автор улавливает тенденцию и пытается включиться в нее силой ума: вокруг много говорят о миллениалах, академически изучу эту тему, а потом напишу все, что думаю о прочитанном. Но филологический подход «вытравил» из героев индивидуальность, все они стали лишь подписями под коллективной жалобой на жизнь. О прицеле на современность сигнализируют и многочисленные приметы времени, но они выполняют сугубо внешнюю функцию. Просто раньше Шульга мошенничал с помощью надписей на заборах, а теперь делает все то же самое в интернете. Поменялись способы, но не подходы, технологии никак не влияют на жизнь «новых» людей. Актуальность задохнулась в привычном течении преступного быта, протест против обыденности свернули почти сразу после объявления, и осталась только наркотическая даль с минотаврами и сумасшедшими отшельниками, которые покрикивают из темноты: «В зачаровывающей, отчаянной рефлексии да не утонете!» Ах, да если бы и правда зачаровывающей…

* * *

Казалось бы, на чем могут сойтись попытка романа-путешествия от Владимира Чолокяна, намек на традицию классического русского романа XIX века в повести Андрея Тимофеева и написанная с учетом опыта филологической прозы работа Степана Гаврилова? Как могут быть похожи произведения, опубликованные в трех совершенно разных литературных журналах, два из которых – эстетические и политические оппоненты? Да, и такое бывает в остросюжетном мире современной литературы, оказывается, главные герои Чолокяна, Тимофеева и Гаврилова… разлученные близнецы-тройняшки!

Главный действующий герой всех трех произведений – провинциал. Иван из «Железного повода» живет в провинции и воспринимает родной город как клетку; Владимир Молчанов переехал из маленького уральского городка в Москву, жизнь на малой родине он описывает как «размеренную и понятную»; главный герой «Опытов…» также мигрировал, но в Санкт-Петербург, родной город он романтизирует: там всегда течет Мировой Океан Уральского Озера.

Трое молодых мужчин не состоятельны в профессии. Ни один из них не вкладывает в работу смысла, у героев нет карьерных целей, профессиональная реализация для них неважна. Попросту говоря, у них нет настоящего дела, все они как будто еще не сделали выбор и не решили, кем хотят стать, когда вырастут… Кроме того, произошла важная перенастройка: мужчина больше не ощущает себя добытчиком, главное для него теперь не благополучие семьи, а собственный психологический комфорт. Герои ищут его по-разному: кто-то отсекает прошлое и отправляется в путешествие, кто-то делает ставку на человека-спасителя рядом, кто-то надеется обрести гармонию в экспериментах с веществами.

Но даже в процессе поиска молодые люди занимают позицию наблюдателей, а это, в свою очередь, определяет дневниковый характер повествования. Тексты излишне подробны, они фиксируют малейшие перемены повседневности: что герои ели на обед и что на обед ели другие, куда они пошли прогуляться и что подумали по поводу увиденного на прогулке. Все эти факты можно было бы легко убрать без вреда содержанию и художественному наполнению, но тогда так называемые романы можно было бы прочитать не за два вечера, а за два часа, а это уж совсем никуда не годится… Ну какой такой роман и за два часа?

Но главное, что объединяет Ивана, Владимира и молодого человека без имени, – это непреодолимая слабость. Причем они ее сами осязают, проговаривают вслух и вяло пытаются найти причины. Ивану мешают нормы общества, Владимира Молчанова тормозит «слабый характер», а персонаж Степана Гаврилова винит во всех бедах воспитание, среду и далее – всепожирающий город. Неудивительно, что читать о слабости оказывается неинтересно… Герои не преодолевают ее, не работают с ней, они ее просто констатируют и бегут врассыпную. Вот ведь даже когда к доктору приходишь и говоришь ему, что обессилел, он начинает расспрашивать тебя дальше, выяснять другие симптомы, а не принимает слабость в качестве диагноза. Авторы «Железного повода», «Пробуждения» и «Опытов бесприютного неба» – приняли, и даже посчитали его неизлечимым. Тенденцию можно расширить: литературным братьям соприроден взрослый герой самого талантливого, на мой взгляд, автора поколения Юрия Лунина. Наиболее близко мы можем познакомиться с ним в повести «Клетка», где отправной точкой для развития сюжета становится бегство главного героя в Ялту от семейных неурядиц. В том же направлении работает один из самых ярких молодых прозаиков Булат Ханов, герой его «Гнева» испытывает постоянную злость, которая на поверку оказывается старой доброй семейной парой бессилия и безысходности.

Герой современной молодой прозы прекрасно вписывается в штамп генерации, в досужее обобщение, сообщающее нам о том, что люди, взрослевшие в 2000-х, все как один инфантильны и безответственны. Казалось бы, что тут еще говорить, и так все понятно. Но нет: перечисленные выше попытки написать о герое времени в настоящем моменте хотя бы честные, они были сделаны всерьез, без поддавков. А вот вам противоположный пример: недавно в «Эксмо» выпустили книгу молодого автора, зовут его Сергей Вересков. Так называемый роман «Шесть дней» – базовый набор слагаемых: молодой герой около 30 лет, много разговоров и рефлексии, путешествие в город детства. Текст сразу стали сравнивать с «главным» произведением американских миллениалов о любви и взрослении – «Нормальные люди» Салли Руни, пытаться сделать из него громкое событие… И вот начинающий писатель уже дает интервью, интересно озаглавленное[7], и основной тезис там: «В целом, мне кажется, сейчас разговор о личных травмах – один из самых важных. Я сам очень остро реагирую на происходящее вокруг, и меня окружают такие же рефлексирующие люди». Да, сейчас очень модно говорить о травме, прикрываться «травматическим опытом», а на любую критику отвечать, что это его «обесценивает». И вот уже текст про бесхребетного нюню превращается в высокоинтеллектуальный пассаж о психологических трансформациях.

Подход крепко взят на вооружение: в 2018 году «Редакция Елены Шубиной» запустила серию «Роман поколения», в сопутствующей статье на сайте крупного книжного магазина «Лабиринт» о линейке пишут: «Современные российские молодые авторы пишут о детских травмах, описывают свой опыт и истории сверстников»[8]. Видимо, детская травма – железный аргумент, повод, чтобы тут же кинуться читать произведение молодого автора и начать отчаянно сочувствовать герою. На самом деле все это тоже маркетинговая спекуляция на поколенческих стереотипах, ведь именно миллениалов называют самым депрессивным поколением в истории, для которого посещения психолога стало одним из обязательных атрибутов жизни. Конечно, все гораздо проще: каждый начинающий говорит о «детской травме» потому, что пока что не успел пережить и сформулировать иной опыт. В итоге мы утыкаемся в категорическое понижение запроса, травмой может стать практически что угодно, а детство у большинства детей 90-х наверняка была нелегкое. Психологизм как одна из составляющих качественного прозаического текста заменяет бытовая психология, писательство становится упражнением для снятия стресса. Большая художественная задача остается нерешенной: зачем пытаться осмыслить время и место человека в нем, если можно делиться сокровенными обидами, да еще и получать одобрение и поддержку от читателя.

Вот куда уверенными шагами движется молодая литература. На этом фоне нельзя не отметить, что Владимир Чолокян, Андрей Тимофеев и Степан Гаврилов поставили перед собой амбициозные цели, они хотели сказать о сущностном, о главном не через частную травму, а с максимальным использованием всего доступного художественного инструментария и своего личного опыта. Но преодолеть поколенческий стереотип о ленивых «снежинках», о поколении «на горошине» не удалось, чуда не свершилось. А чудом я называю взросление: пока молодые авторы будут писать о бородатых детях, неспособных совершить поступок, ничего не изменится, и новая генерация не утвердится в литературе даже несмотря на усилия литературных работников и количество мероприятий. Надеюсь, что когда-нибудь затянувшийся пубертат все же закончится, и мы сможем вернуться к этому разговору.

Анна Матвеева

Родилась в Свердловске. Окончила факультет журналистики Уральского государственного университета. Первые публикации появились в середине 90-х годов. Автор множества книг: «Заблудившийся жокей» «Па-де-труа» «Перевал Дятлова, или Тайна девяти» («лучшая вещь в русской литературе 2001 года» по мнению Дмитрия Быкова), «Небеса», «Голев и Кастро» «Найти Татьяну», «Есть!», «Подожди, я умру – и приду», «Девять девяностых», «Завидное чувство Веры Стениной», «Призраки оперы», «Лолотта», «Горожане», «Спрятанные реки». Лауреат премий Lo Stellato (Италия), журнала «Урал», премии имени Бажова, финалист российских литературных премий – имени Белкина, Юрия Казакова, «Большая книга», «Национальный бестселлер», Бунинской премии и др. Произведения переведены на итальянский, английский, французский, чешский, китайский, финский, польский языки.

Большая тема

О романе Кейт Аткинсон «Большое него»

Писательская судьба Нейт Аткинсон складывается своеобразно. С одной стороны, ее творчеством восхищаются все подряд, включая Стивена Нинга (он, впрочем, в последнее время тоже восхищается практически всеми подряд). С другой стороны, заслуженного признания эта выдающаяся британская писательница так и не получила – ни значимых литературных премий, ни всемирной славы у нее нет, а ведь она заслуживает их, как никто другой. Аткинсон ничем не уступает, к примеру, нобелевскому лауреату Элис Манро, а может, и превосходит ее – во всяком случае, когда читаешь ту же Манро, то пожимаешь плечами: ну неплохо, да, но так многие могут. А вот как Аткинсон – многим слабо! «Жизнь после жизни», на мой взгляд, – вообще один из лучших современных романов, вот только в разнообразных списках «рекомендованных к обязательному чтению» он, если верно помню, отсутствует. Рада буду ошибиться.

Романы Аткинсон почти всегда густо замешаны на военной истории XX века («Боги среди людей», «Хозяйка лабиринта», «Человеческий крокет» и пр.). А вот детективный цикл о частном сыщике Джексоне Броуди (кстати, если кто не видел симпатичный сериал «Преступления прошлого», поставленный по мотивам книг Аткинсон, очень рекомендую) – это уже про наше бессмысленное и беспощадное время.

Обаятельный Броуди взрослел вместе с автором и читателями от книги к книге, и вот, естественным образом, в романе «Большое небо», недавно увидевшем свет, он начал вместе с нами стареть. Из Эдинбурга Джексон перебрался на восточное побережье Йоркшира, где занимается по мере сил своим бизнесом – «Расследованиями Броуди», а в свободное время пытается наладить контакт с сыном-подростком Натаном. Марли, обожаемая дочка Броуди, давно выросла, и хотя в новом романе ей отведена особая роль, теперь пришло время Натана – и Броуди, чем дальше, тем чаще, как будто упирается лбом в стену, а все же не сдается:

«Ты погоди, – сказал Дженсон, – вот вырастешь, у тебя родятся дети, и будешь ты их таскать по всяким местам, которые сейчас ненавидишь. Музеи, замки, загородные прогулки. И дети, в свою очередь, будут ненавидеть тебя. Такова, сын мой, космическая справедливость в действии.

– Сюда я их не потащу, – сказал Натан.

– Слышишь гогот? Это я так посмеюсь.

– Да фиг там, ты тогда уже умрешь.

– Спасибо. Спасибо тебе, Натан, – вздохнул Джексон».

Сила прозы Аткинсон – не только в абсолютной соразмерности выбранных для романа тем, но и в их глубокой проработке. О чем бы ни решила она рассказать читателю, будьте уверены, каждый сюжет, из которых сплетается узор романа, предстанет отделанным до мельчайших деталей, убедительным, живым и захватывающим. Аткинсон не экономит на деталях, не боится крепких словечек, не теряется в современных реалиях – но при этом демонстрирует такую широту познаний в разных сферах жизни, что ее даже неловко назвать просто эрудицией или начитанностью. Наравне с великой мировой литературой писательницу вдохновляют современная музыка, кино, а порой и телевидение: воистину, она, подобно одному литературному персонажу, собирает мед с любого цветка, даже дурно пахнущего. И мед этот всегда сладок.

Читать и «Большое небо», и другие романы Нейт Аткинсон легко, но это обманчивая легкость: едва ли не в каждой фразе есть скрытая цитата, чуть ли не на каждой странице поджидает то один, то другой «культурный код». Переводчикам и редакторам «Большого неба» можно посочувствовать – работа с таким текстом требует много усилий, но даже, приложив их по максимуму, нельзя быть уверенным в том, что разгадал все ребусы до единого. Читая постраничные ссылки, поражаешься тому грандиозному миру, который Аткинсон выстроила для своих героев – и для своих читателей.

Название «Большое небо», например, вполне может иметь отношение к песне Нейт Буш «The Big Sky» (1985), один из персонажей – юный Гарри – читает роман «Нрэнфорд» Элизабет Гаскелл, а сам Джексон вспоминает дзенские коаны («Ногда в лесу падает дерево и некому это услышать, есть ли звук при падении?»), не забывая самому над собой по этому поводу поиронизировать («да, Джексон знал слово "коан"»). При всем этом богатстве, разнообразии, широте читатель не чувствует себя идиотом, как нередко бывает в подобных случаях, – настолько уместно, тонко и продуманно использует свой инструментарий и свои познания автор. Помогает здесь, конечно, и ее несравненная ирония, вызывающая в памяти творчество другой английской литературной гранд-дамы – великолепной Мюриэл Спарк.

Все тексты Аткинсон на редкость кинематографичны, а «Большое небо» – в особенности: хоть сейчас на экран. Действие начинается и развивается в разных локациях, даже не сразу понимаешь, какой сюжет окажется главным – автор умеет создавать напряжение равной силы. Даже линия Джексона Броуди, идущего по следу пропавшей девочки с рюкзаком, украшенным единорогом (Аткинсон не упускает здесь возможности проехаться по модным скандинавским детективам: «"Девочка с единорожьим рюкзаком". Нак эти скандинавские нуары, которых он не читал. Ему не нравилось – слишком мрачно и путано или слишком грустно. Детективы должны быть бодрые и нереалистичные, хотя, если честно, Джексон теперь не читал почти ничего, ни в каком жанре. Жизнь слишком коротка, а "Нетфликс" слишком хорош»), даже его линия здесь всего лишь одна из прочих. Детективы-«близнецы» Реджи и Ронни – явные продолжатели дела стареющего сыщика в будущем, когда Броуди уйдет на покой, – носят имена знаменитых английских бандитов, хотя это… две юные дамы, больше напоминающие студенток, чем полицейских.

Драг-квин Соня оказывается лучшим другом одинокого подростка Гарри, а вот Винсенту Айвсу с друзьями ой как не повезло. Две сестры – Надя и Натя – подписывают соглашение с сомнительным агентством «Андерсон, Прайс и партнеры», которое обязуется найти бедняжкам из Восточной Европы тепленькое место в сытой Британии… Еще в романе есть Нристал – красавица с темным прошлым, ныне заботливая жена, нежная мать и хорошая мачеха… Персонажи ходят разными дорогами и живут на расстоянии друг от друга в совершенно несравнимых условиях: но все они, конечно же, связаны давним преступлением, уходящим, как обычно, в прошлое. Даже не преступлением, а целой серией давно расследованных криминальных случаев, о которых вдруг почему-то решили вспомнить. Кажется, речь тогда шла о торговле живым товаром – несовершеннолетними детьми…

Пересказывать детектив – дело неблагородное, на этом я, пожалуй, остановлюсь. Скажу лишь напоследок, что для Нейт Аткинсон не существует избитых тем. Пусть все вокруг давно уже высказались по поводу МеТоо и секс-рабства, она сумела сказать свое слово так, что его сложно не услышать.

Кирилл Ямщиков

Прозаик, критик, эссеист. Родился в 2000 году во Ржеве.

Грамматика войны

Рецензия на роман Сергея Самсонова «Высокая кровь»

Нарушителей спокойствия в современном книгоиздании не любят. Одно время их было слишком много – сплошные enfant terribles, мастера публикационных скандалов, жители дружного царства Ad Marginem, размахивающие не красными книжечками Мао, но оранжевыми томиками серии «Альтернатива», – в попытках нащупать истоки новой культурной революции. Наких только безумств не скопилось в читательском сознании за последние двадцать лет? Пожалуй, мы удивлялись всему подряд и вдоволь пресытились удивлением.

Ситуация изменилась. Отечественный литпроцесс обернулся глобальным цехом, выплавляющим имя за именем, каждому из которых отводится своя строгая – и более чем конкретизированная – ячея. Писателей, не умещающихся в отведенные им лакуны, можно пересчитать по пальцам одной руки. В основном это фамилии прежних ниспровергателей канонов, сами превратившиеся в совершенные бренды, тисненные золотом буквицы.

Сергей Самсонов посреди этой упорядоченной системы выглядит до безобразия своеобычно. Его книги просят скандала – и практически всегда его минуют. Да, определенный резонанс возник с романом «Держаться за землю» (2018) – а как иначе, если писатель берется за столь сложную и неоднозначную тему, как донбасский конфликт? – но прочие романы гула обсуждений избежали, оставшись в тени возрастающих авторских амбиций.

Действительно: Самсонов нарочито ретрограден, стремителен, объемен. Ни один из его романов – за исключением дебютного «Ноги» (2007) – не может похвастаться компактностью, достойной коммерческой оберткой. Это книги, скорбящие о просторных степях прошлого, о мегаломании ушедших эпох. Дни, когда люди запоем глотали пилюли универсальных переживаний – будь то «Отверженные» Виктора Гюго, «Война и мир» Толстого или «Жан-Кристоф» Ромена Роллана, – отошли в небытие. Мир захотел кратности, летучести, опрокинув за борт тех, что не хотели мириться с меняющимися порядками.

Сергею Самсонову нынешняя эпоха, что называется, тесна, неуютна до чесотки. И если первые книги – «Аномалия Намлаева» (2008), «Кислородный предел» (2009), «Проводник электричества» (2011) – говорили о настоящем языком морены, реки, горного кряжа, пытаясь скрестить неснрещиваемое, выявить актуальную безвременную полифонию, то теперь Самсонов будто бы и не желает окунаться в сумятицу актуальности, отдавая предпочтение известным историческим мифологиям.

Крайним рывком оказался роман «Держаться за землю». Одни нарекли автора новым Шолоховым, другие приняли в штыки ритмизованную, экспериментальную интонацию, показавшуюся им неуместной в эпосе о предельно напряженных событиях настоящего, – так или иначе, роман обрел свою славу и был награжден крупной премией «Ясная Поляна».

Было очевидно, что после такого тяжелого высказывания Самсонову потребуются либо длительная передышка, либо смена тематики. Случилось как раз последнее – Самсонов написал эпос о Гражданской войне в России, решив не умалять своих амбиций, а всего лишь переправить их в иное русло.

«Высокая кровь» удивляет по многим причинам. Это и вывернутый наизнанку «истерн», и притча в театрализованных декорациях войны, и попытка высказаться обо всем сразу, сконцентрировавшись на генеалогии боли. Многие влияния и впечатления синтезировались в этом масштабном романе – от Кормака Маккарти с его новаторскими авантюрами, шедевра Михаила Шолохова – не упомянуть который в контексте «Высокой крови» попросту невозможно! – до московской трилогии Андрея Белого и «Жизни и судьбы» Гроссмана.

Герои «Высокой крови» лишены самости – это призраки с шолоховских полей, представления о людях той эпохи, но не сами люди. В этом, наверное, Самсонова можно упрекнуть, уличить; и все же – справедливости ради – кто сейчас способен выписать действительный портрет человека, рожденного в глубине исторического прошлого? Сама эпоха давно стала темной сказкой, клубком домыслов, хранящим внутри лишь крупицы правды.

Роман причудливой эклектики, «Высокая кровь» чрезвычайно непохож на исторические опусы последних лет. Наверное, по той причине, что Самсонов занят не столько выписыванием человеческих судеб, характеров в контексте войны, сколько безграничным размышлением о самой природе насилия. Текст кажется бессюжетным – хотя, безусловно, в нем наличествуют сражения, дымные ретардации, влюбленности, перекуры, долгие ночные беседы, портреты крупные и малые, – и все потому, что каждая его строка подчинена единому волнообразному размышлению, не прерывающемуся ни на секунду.

Герои «Высокой крови» лишены самости – это призраки с шолоховских полей, представления о людях той эпохи, но не сами люди. В этом, наверное, Самсонова можно упрекнуть, уличить; и все же – справедливости ради – кто сейчас способен выписать действительный портрет человека, рожденного в глубине исторического прошлого? Сама эпоха давно стала темной сказкой, клубном домыслов, хранящим внутри лишь крупицы правды. Тысячу раз Гражданская война переосмысливалась художниками, не то что войн не видевшими, но и чуждыми их коллизиям, принципиально не интересующимися истоками страха, животного волнения; что остается нашему современнику, берущемуся за трагическое наследие Гражданской войны? Ему остается идти по следам мифологии.

Случай Самсонова – при всей его близости мифологическому контексту – нельзя назвать типичным. «Высокая кровь» мало заботится о читательской эмпатии и будто бы сознательно не желает нравиться. Громоздкие, вселенского значения диалоги рождаются из уст карикатурных белых – и не менее карикатурных красных; описания, традиционно больные многоцветностью, стремятся объять необъятное и замкнуть собой не только цепь повествования, но и всяческий заложенный в него смысл; действительно, трудно отыскать среди исторических романов последних лет интонацию столь же вязкую, кипучую, смолистую. Сравнения, уподобленные монолитам, нивелируют друг друга, превращая изначально ясный текст в стихийное крошево. Минус ли это? Проблема ли? Пожалуй, неизбежная часть метода.

Самсонов занимается реконструкцией вековой оптики – ему принципиально важно удалить из текста злокачественные опухоли актуальности, конкретизации, двусмысленности. «Высокая кровь» – роман об известном периоде отечественной истории. Ни больше ни меньше. Бумажный героизм по Островскому, свисты сабель по Бабелю. Никаких лукавых заигрываний с трагедиями действительности, прописывания курчавых анаграмм, конструирования палимпсестов. История о товарище Леденеве и окружающих его бесчинствах есть опыт воображаемого прошлого, фантазия на революционный лад, в которой трудно не усмотреть черт обыкновенного детского эскапизма.

Притворство самсоновской интонации вполне обоснованно. Весь роман ощущается не гран-гиньолем, в котором разыгрываются реальные судьбы, а лазом в тайное, неизведанное. Если угодно, здешняя реконструкция рассчитана на авантюру, детскую шалость, столь же раскованную, сколь и масштабную. «Высокая кровь» полностью выглядит – воспользуемся формулировкой Алексея Парщикова – «как черный ход из спальни на Луну».

Предуведомляя отрывок из романа, опубликованный в мартовском номере «Дружбы народов», Сергей Самсонов сообщает о том, что вся книга создавалась «с решительным намерением сочинителя вернуться в собственное детство». Действительно – отсюда и явственная «ходульность» главных действующих лиц, и акварельные оттенки рассказываемого, и вольный, не обремененный строгой логикой хронотоп. Люди самсоновского эпоса оказываются фигурками на безбрежном шахматном поле, лишенном клеток, – ими двигают сообразно мимолетным желаниям, их наделяют чертами уже известных, отошедших в «сумрак кладовой» фигурок. Теми наигрались – скольких мы знаем хрестоматийных юродов революции? – а этими еще нет.

Роман поразительной амбивалентности: ему удается быть серьезным, многофункциональным, раскидистым – и в то же время детским, сотканным из прибрежных сновидений. Опыт эскапизма перемежается реконструкцией, попыткой проследить алгоритмы человеческой истории, развенчать круговорот жизней и смертей, осознать, к чему стремится каждое новое поколение, зачем оно поглощается убийством и вновь сбегает от греха.

Попытку вернуть современной литературе прежнюю всеобъемлющую оптику нельзя назвать удачной – скорее, Самсонов призывает революционный Zeitgeist, разговаривает с ним лицом к лицу, избегая посредников, пожимая руку далекой эпохе.

Что же остается читателю?

Ему дарована панорама известных событий – и попытка взглянуть на них под «воскрешенным» углом революционной романистики. Самсонов предлагает увлекательное путешествие в эпоху иных людей, схожих с нынешними лишь отдаленно. Отыскивая в захудалых пейзажах войны энергию света и непокоя – ту, что позволяет миру развиваться, идти вперед, пробивая мертвые, залежавшиеся плотины, – Самсонов сетует на невозможность примирить эту энергию с дистиллированным бытом современности. Побег «из спальни на Луну» оставляет невыносимое чувство счастья и вместе с тем горечи – от осознания того, что большие люди и большие дела поглотились «пеной дней».

Это, разумеется, не исторический роман, а пространное размышление о возможностях человеческого подвига – безвременного, лишенного даты создания и срока годности, ценного по факту самости, не упорядоченного, лиходейского. Прозаическая воля Сергея Самсонова устремляется далеко за пределы конвенциональных жанров – историческая романистика ему мала, а рассказ о днях сегодняшних отдает нафталином, беспечною вонью резины.

Куда идти? О чем говорить?

Вестимо, истина отыщется в еще не написанной книге – лучшем из того, что создаст прозаический гений Самсонова. Его стремление к мегаломании однажды сработает и на эту неустоявшуюся, пьяную действительность, полную глупых противоречий и кукольных столкновений. Разрешить проблему сиюминутности, заставить ускользающее время застыть, представ перед лицом вечности во всем своем идиотизме, – вот что предстоит Сергею Самсонову в его писательской борьбе. И речь здесь, разумеется, идет не о нарушении спокойствия, не о глянцевом бунтарстве, которым сыта любая эпоха, а о внутреннем юродстве, несогласии с волей ветра и попыткой проникнуть в сердцевину каждого из явлений.

Неясно, каким окажется главный роман Самсонова, но одно известно уже сейчас: его поиски продолжаются, и даже «Высокая кровь», ощущающаяся, правды ради, не лучшим экспериментом, говорит нам о величии самсоновских идеалов, которым тесно в уготованных декорациях истории. Остается, вероятно, немногое – создать декорации собственные из поветрий грядущего. Мысль Сергея Самсонова не может остановиться и успокоиться, а это значит, что совсем скоро она натолкнется на величайший из айсбергов – и, быть может, проломит его, обнаружив тайные тропы – и ошеломительные ветра.

Владислав Толстов

Наконец они возвращаются

Похоже, мы присутствуем при рождении новой книгоиздательской тенденции: в книжные магазины возвращается все больше произведений новейшей российской прозы, впервые вышедших в свет относительно недавно, но в последнее время практически недоступных читателю.

Только что новый импринт «Альпина. Проза» заявил о переиздании трех знаковых произведений – романов «Это я – Эдичка» Эдуарда Лимонова, а также «Мир и хохот» и «Блуждающее время» Юрия Мамлеева. Тут примечательно все. И то, что «Альпина», главное издательство по выпуску качественной научно-популярной и деловой литературы, обратилось к изданию художественной прозы. И то, что первыми стали романы, выход которых в свое время сопровождался скандалом (первое русское издание романа Лимонова вышло в 1991 году, роман «Блуждающее время» первоначально вышел в издательстве «Лимбус-Пресс» 20 лет назад, «Мир и хохот» – в «Вагриусе» 18 лет назад). И даже то, что издания эти все заметили и теперь обсуждают, перечитывают, предвкушают. Поговаривают, что впереди нас ждет переиздание всех основных романов Мамлеева, а также классического бэк-каталога Лимонова – харьковской трилогии, нью-йоркской, сборников рассказов… Плюс отдельно хочется сказать спасибо за то, что роман Лимонова обрел наконец-то подобающее ему достойное и адекватное воплощение. Ногда-то я, как и многие, читал «Эдичку» в знаменитом «глаголовском» издании, в мягкой обложке, на серой бумаге, а теперь – любо-дорого: переплет, классная обложка, строгий, стильный, солидный и современный том. Именно так и надо издавать Лимонова, нашего нового классика.

НЕ ТОЛЬКО «АЛЬПИНА»

На самом деле это уже многие делают. Если посмотреть актуальные планы российских издателей, которые выпускают современную российскую прозу, видно, что переиздание «хитовых» романов идет вовсю.

В «Городце» выходит в свет «Очередь» Михаила Однобибла – единственный, как писали о нем в свое время, кафкианский роман на русском языке. В 2016 году Однобибл чуть не стал лауреатом «Нацбеста», на волне ажиотажа размели весь тираж книги, и она с тех пор не переиздавалась. Новое издание выходит с феерической обложкой авторства Ильи Викторова. Еще тот же «Городец» только что переиздал трилогию Ольги Погодиной-Нузминой «Новые русские», романы из нее («Адамово яблоко», «Власть мертвых» и «Сумерки волков») выходили лет шесть назад. В «Редакции Елены Шубиной» вышли «Немцы» Александра Терехова и «Обитель» Захара Прилепина. Оба переиздания приурочены к премьерам сериалов по этим книгам, но вспомним, что до этого «Немцы» довольно долго не переиздавались. В Corpus вышло новое переиздание главной, на мой взгляд, культурологической книги Александра Гениса и Петра Вайля «60-е. Мир советского человека». «Лимбус-Пресс» совсем недавно выпустил новое издание романа Павла Нрусанова «Укус ангела», который впервые вышел 20 лет назад…

В общем, мы видим, как издатели активно стали возвращать в актуальный читательский оборот книги, которые лет шесть-десять назад, а то и больше, становились событием, скандалом, сенсацией, собирали многочисленные читательские и критические отклики. Но очень скоро их заслоняли все новые и новые книжные премьеры, а новые поколения читателей, скорее всего, и не держали эти книги в руках. А где их взять: тиражи давно распроданы, переизданий нет. Во всех интернет-магазинах против этих книг (я проверял) стоит пометка «нет в продаже».

Не знаю, кому первому пришла идея «тряхнуть стариной», но, скорее всего, новую издательскую моду породили сразу несколько важных тенденций.

ОДИН ДОМА

Прежде всего, конечно, прошлогодний коронавирус, самоизоляция, когда миллионы людей оказались заперты дома. Многие стали читать, обмениваться впечатлениями о прочитанном, причем читали как раз художественную прозу, и выяснилось, что ранние книги того же Лимонова днем с огнем не найти. И в этом ряду оказались книги, которые еще совсем недавно назывались главными, важными, отражающими наше время. Вспомните, сколько было разговоров о «Немцах» Александра Терехова (кстати, лауреата «Нацбеста» 2012 года), но купить эту книгу было невозможно.

И эти запросы читательской аудитории совпали с тенденциями внутри книгоиздательской отрасли. Которая, как мы помним, сильнее прочих пострадала от пандемии. У издателей стало меньше денег, меньше возможностей, издавать книги новых неизвестных авторов стали меньше. Потому что издание книги дебютанта – всегда риск, что книгу не заметят, не прочитают, не купят. А если вместо книг дебютантов предложить читательской аудитории книги проверенных, известных авторов, чьи произведения еще не так давно создали себе репутацию интересных, обсуждаемых, востребованных? Вот того же Лимонова или Нрусанова? А что, если это сработает и в магазинах появятся книги не новые (впервые изданные пять, десять, двадцать лет назад), но новому поколению читателей еще не известные? Переиздание относительно «старой» книги все-таки требует затрат меньше, чем издание новой. Издатели сэкономят на выпуске книги, зато читатели получат возможность купить тот же «Укус ангела», или «60-е» Вайля – Гениса, или трилогию Погодиной-Нузминой.

Опять же интересно, как эти книги впишутся в нынешний культурный контекст, как будут восприняты сегодня.

Все это, понятно, не более чем мои предположения, но я внимательно слежу за тем, какие книги российских писателей у нас издаются. И вижу, что два года назад такого количества переизданий не было. Поэтому тенденцию возвращения читателю популярных и важных книг, недавних бестселлеров, я только приветствую.

А еще интереснее – кто будет следующим? Потому что у каждого читателя есть заветный списочек книг, которые когда-то можно было приобрести, но они давно не переиздавались, а хочется, знаете, поставить их на полку, текстовый файл в киндле – неважная замена.

Вот, если что, мой персональный топ-5 книг русской прозы, которые я бы хотел увидеть снова на полках книжных магазинов. Выходили они давно, выходили, к слову, в довольно непрезентабельном оформлении. За последние годы ушли вперед полиграфические технологии, появилось новое поколение книжных графиков, иллюстраторов, оформителей – как раз было бы здорово, если бы книги, которые я считаю потаенными сокровищами русской современной литературы, вышли бы в таком же классном оформлении, как романы Лимонова и Мамлеева. Я бы очень хотел, чтобы переиздали первую книгу Романа Сенчина «Минус» – я читал всего Сенчина, но «Минус» остается одной из моих любимых (и самых недоступных, последнее издание было лет десять назад). Давно мечтаю увидеть переиздание произведений Сергея Бабаяна – его сборник рассказов «Моя вина» выходил, кажется, в начале этого века. Мне не хватает переиздания отличного романа Сергея Гандлевского «Трепанация черепа» (последнее издание вышло в 2012 году). Голосую за переиздание романа Инги Петкевич «Плач по красной суке» (последнее издание – 2005 год). А также за книгу «История болезни» Семена Файбисовича, которая выходила в какие-то заповедные времена.

На самом деле таких книг, которые заслуживают переиздания, больше, много больше. Я бы не отказался увидеть на полках книжных магазинов и «Лагофтальм» Дмитрия Бакина, и «Мезенцефалон» Юрия Бригадира, и трилогию Вероники Нунгурцевой про Ваню Житного, и многих других. И если эта тенденция «книжного ренессанса» продержится еще сколько-то времени (а она, скорее всего, будет только нарастать – ведь издатели понимают, что переиздать старую книгу куда выгоднее, чем возиться с новой), мы увидим много интересных новинок «старого образца».

Примечания

1

Истина как поэзия, а большинство ненавидит поэзию.

2

Список проектов федеральных СМИ, одобренных на заседании экспертного совета Роспечати [Электронный ресурс]. Режим доступа: https: Z/fapmc.gov.ru/rospechat/statements/support/ recipientsofstate/item68.html (дата обращения: 19.04.2021).

3

Например, Сбербанк занимается масштабными исследованиями на эту тему, а «Уральский банк реконструкции и развития» и компания «Вымпелком» даже поменяли кадровую стратегию, чтобы удержать работников-«миллениалов». Идеальная работа для поколения ¥: свободный график, соцсети и квесты [Электронный ресурс]. Режим доступа: https: Z/66.ru/news/business/154485 (дата обращения: 19.04.2021).

4

Поколенческие войны: зумеры издеваются над миллениалами в соцсетях [Электронный ресурс].

Режим доступа: https://esquire.ru/articles/186233-pokolencheskie-voyny-zumery-izdevayutsya-nad-millenialami-v-socsetyah/ (дата обращения: 19.04.2021).

5

Леонтьева Т. В раю, конечно, климат. Премия «Национальный бестселлер» [Электронный ресурс].

Режим доступа: http://www.natsbest.ru/award/2021/review/v-raju-konechno-klimat… (дата обращения: 19.04.2021).

6

Тимофеев А. Н. «Новые традиционалисты» как будущее русской литературы // Наш современник. 2016. № 10. С. 184–185.

7

Писатель Сергей Вересков: «Разговор о личных травмах – один из самых важных» [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://daily.afisha.ru/brain/16154-pisael-sergey-vereskov-razgovor-o-lichnyh-travmah-odin-iz-samyh-vazhnyh (дата обращения: 19.04.2021).

8

Роман поколения. Какие книги пишут молодые российские авторы [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://www.labirint.ru/now/roman-pokoleniya (дата обращения: 19.04.2021).

Content

Журнал «Юность» № 07/2021

Поэзия

Ната Косякина

«Пропащее мое детство…»

«Я старик. А старику плохо спится…»

«Она не выживет без него…»

«Не будем мы больше включать «Наутилус»…»

«Я часто вижу страшный сон…»

Алексей Черников

«В мясе большой воды не утаить прожилки…»

«Тает белая ткань, не сказать трава…»

«Истончается черное кружево…»

«На фонарной желтоглазой стуже…»

«Прячет ночь за рукавом, как честный шулер…»

Проза

Юз Алешковский

Блин Рассказ из «Книги новых последних слов»

Юлия Казанова

Кастинг

Александр Никитин

Когда умолкнут все песни

Анна Линская

Лучшие годы

Николай Железняк

Островок в океане

Русская Мама

Валерия Крутова

Сюрприз для старшей сестры

Лада Сёмина

Зритель

Александр Белов

Легкий запах жульничества

Дарья Раскина

Последний путь Рассказ написан в рамках курса Бэнд «Как писать о любви»

Ульяна Киршина

Ромашка Рассказ написан в рамках курса Бэнд «Как писать о любви»

Лада Кутузова

Петров и эти

Никита Немцев

Сельские натюрморты

Зоил

Георгий Панкратов

Свет на крыльце остается гореть. Потом о нем вспоминают. О прозе Раймонда Карвера

Яна Сафронова

Поколение без романа

Анна Матвеева

Большая тема О романе Кейт Аткинсон «Большое него»

Кирилл Ямщиков

Грамматика войны Рецензия на роман Сергея Самсонова «Высокая кровь»

Владислав Толстов

Наконец они возвращаются

Примечания