Журнал «Юность» № 08/2021

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Марины Павликовской «Floating»

Поэзия

Мария Сухарева

Родилась в 1987 году в Воронеже. Выпускница факультета журналистики МГУ имени М.В. Ломоносова. По профессии – пресс-секретарь. Член Российского союза писателей. Финалист литературного конкурса «Георгиевская лента» в номинации «Поэзия» (2019). Финалист национальной литературной премии «Поэт года» в номинации «Поэзия» (2020). Вошла в лонг-лист I Международного литературного фестиваля «Казак Луганский» имени В. Даля и лонг-лист I Всероссийского литературного конкурса имени Дмитрия Донского. Член Союза писателей России.

«Неокрепшая зрелость, ты память мою озадачь…»

Неокрепшая зрелость, ты память мою озадачь

Надвигающим кепку подростком в немодном прикиде,

Зарывающим тайны из книжной своей пирамиды

На задворках одной из случайно построенных дач.

Примостила тома и из книжек построила мост

В заповедный мирок со «вчера», и «сегодня», и «завтра»,

Где упорно росла НТР из хребта динозавра,

Громоздя нашу Землю на хобот, на панцирь и хвост.

Неуемный подросток, справляясь с задачей в уме,

Всем пример подает, как решать непростые примеры.

На мосту отзывается мягкая поступь Венеры,

Восходящей из пены навстречу стареющей мне…

Мне Господь ортодокса милее античных богов.

По пустыне бродивший в немодном в то время прикиде,

Иордан освятивший, вкушавший лишь мед и акриды,

Возвещает благое Святой Иоанн Богослов.

Громовые раскаты, в негаснущем небе рыча,

Вышибают дождливые капли из щедрого неба.

Словно плачет о рае, потерянном глупостью, Ева.

Нам остался лишь деготь. И, может, еще саранча…

Брови хмурю под кепкой, взбираясь на верхний этаж

Пирамиды моей многотомной. Маячит разлука:

Динозавр умирает, Венера, печально безрука,

Новоселье справлять поспешает теперь в Эрмитаж.

А живое – оно навсегда поселилось не там,

А на даче случайной, и вовсе она не приелась.

Видно, крепнет во мне потихоньку проросшая зрелость,

Как букварь, мою душу слагая по нужным ладам.

После грома в природе, а нынче еще и во мне,

Вроде все как и прежде. Подросток все в том же прикиде.

Но готова не дрогнувшим голосом крикнуть: «Изыди!» —

Я хотевшему место во мне застолбить сатане.

«Моргнувши пару раз, фонарь ослеп…»

Моргнувши пару раз, фонарь ослеп

И в бездну мрака взял луну-подружку.

Через скакалки плещущихся ЛЭП

Перелетают голуби к кормушке.

В кромешной тьме, которой ночь щедра,

Сквозь караваны черных туч транзитом

Спешат, не дожидаясь до утра,

Навстречу ветру. Знают, что пронзит он

Холодным острым жалом. Впереди

Летят другие стайкою, легато,

Как будто в птичьей маленькой груди

Под опереньем спрятан навигатор.

Их клин похож на парусный корабль

С пернатым капитаном за кормилом,

Зовут на пир древесная кора

С избушкой, что не раз уже кормила…

Вот так, когда невзгодам вопреки

Стремишься к цели телом и душою,

То бремена становятся легки,

Из малой – цель становится большою.

Вторая молодость

Говорят, война заставляет взрослеть быстрее,

А порой, напротив, она же и молодит.

Вот казалось: он давно невозвратно стареет.

Весь – потухший взгляд, да и в целом потухший вид.

На ходу скрипят, как несмазанная телега,

В нем душа и голос, и в теле каждый сустав.

Но случилось так, что забытыми стали эго,

Дом и пенсия – знает он, запасник, Устав.

Как щелчком – гипноз, он апатию разом скинул,

Распрямилась враз ревматоидная спина,

На его, опять офицерски прямую, спину

Целый полк задач водрузила теперь война.

Взгляд горит огнем, как снаряд, покидая пушку.

Он не просто воин – он здесь полковой начарт.

И теперь боец, вспоминая жену-старушку,

Шепчет ей прощанье. Атаку спешит начать.

Он бежит, как спринтер. И только сверкают пятки.

И не чует боли, хоть пятки до крови стер.

С боевой подругой – вернейшей сорокапяткой —

Рука об руку он вбегает в войны костер.

Вот бывает – смерть, что людей возвращает к жизни.

Дым – что взгляд не застит, а делает взгляд ясней.

С боевой подругой, забывши о ревматизме,

В сорок пятый год мчится он навстречу весне.

И потом за чаркой водки, с друзьями на спор

(Их из школы – в бой, с арифметикой – не лады),

Скажет он: «Я дед! Не верите? Гляньте в паспорт!»

Впрочем, что бумажка? Он стал совсем молодым.

«Я хочу быть немного Бродским…»

Я хочу быть немного Бродским,

Чтоб меня с моим носом с горбинкой,

Строгим блеском очечных дужек

И нарядом простым, неброским

Прописали бы, как аскорбинку.

Даже пусть не любили б дюже

Или походя оскорбили,

Но считали лицом эпохи.

Перспективы весьма неплохи.

И бродить я хочу, не пасуя пред бродом,

По дороге, ведущей к нездешним свободам.

Может, буду чуть-чуть Есенин,

Жить наотмашь, резво и скоро,

Бесшабашностью всех дивить.

И легко в деревенские сени

Забегать, обнимать просторы

И черемухе кудри вить,

И общаться с рощей осенней,

Языком говорящей березовым,

На коне восседая розовом.

Я хочу подражать в непохожести,

Через слепок себя обрести,

Избегая банальность и штамп,

Чтобы шел изнутри, из-под кожи, стих.

Как Цветаева, страстью цвести,

Быть Художником, как Мандельштам.

Перекидывать строфы, как мячик,

Я хочу Маяковским маячить,

Словно маятник времени нашего.

Или, может, без дрязг и склок,

Воспевать красоту, как Блок,

Даже, может, ее приукрашивать.

Или дальше ступить в неизведанный век

И смотреть, словно Кедрин, куда-то наверх,

Где зияют во свете незрячие очи

Ослепленных сатрапом талантливых зодчих.

Но подумала я хорошенько…

Лучше быть хоть чуть-чуть Евтушенко.

Он же тоже хотел взять у всех по чуть-чуть,

А избрал тот единственный – собственный – путь.

И, наверное, многое сделаю,

Чтобы стать хоть чуть-чуть его Беллою,

Горделивою лебедью белою

Перед стаей ворон оголтелою.

Быть на всех них похожей хочу я,

Век грядущий в минувшем почуять,

Черпать силы у гениев оных,

Но не быть никогда в эпигонах.

Стать похожей на них не манерой,

А какой-то безмерною мерой,

Глубиною сердечных томлений

И ума высотою стремлений,

Широтою души, остротою пера…

Только в Вечность пока мне еще не пора.

Эд Побужанский

Родился в г. Черновцы (Украина). Детство и юность провел в г. Единцы на севере Молдавии. Окончил школу с золотой медалью. Служил в армии. Окончил факультет журналистики Молдавского государственного университета и Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького (мастерская Юрия Кузнецова). Автор пяти поэтических книг. Стихи были переведены на румынский, украинский, чешский, английский и армянский языки. Член Союза писателей России. Основатель и главный редактор издательства «Образ». Живет в Москве.

МЕЖДУ ВДОХОМ И ВЫДОХОМ

Мы познакомились, когда мне было восемнадцать, а Эдуарду Побужанскому – двадцать один. Я училась на филфаке, он – на журфаке, мы оба писали стихи. Осень, кинотеатр, один пирожок с мясом на двоих. Что из этого могло получиться? Правильно, ничего. Побужанский был самонадеянно уверен, что влюблен без памяти, я – столь же самонадеянно, – что это неправда.

Время показало, что я была права, конечно. Но вот в чем я была абсолютно уверена, так это в том, что Побужанский – поэт. Не мальчик, который пишет стихи, как многие мальчики, точнее, как лучшие из них.

А именно настоящий поэт – со своим голосом, со своим складом стиха, с собственным словарем и удивительно точным душевным камертоном.

Он умеет надолго оставаться в памяти. Умеет приметить в нас то, что делает нас людьми. Хорошими людьми. Просто слабыми. Обыкновенными. Живыми.

В заглавном стихотворении сборника Эд Побужанский скромно признается: «Не поэт я – между слов пробел». Пожалуй, это лучшее, что может сказать о себе настоящий поэт. Потому что без пробелов даже лучшие стихи превращаются в бессмыслицу. И если нету выдоха – значит, это был не вдох.

Марина Степнова

Пуговицы

«Вы, русские, всегда все усложняете, —

вздохнул чешский поэт и переводчик,

закрывая мою книгу. —

Кому сейчас нужны рифмованные стихи?

Разве что детям!

Рифмы сегодня так же нелепы,

как пуговицы на голом теле!..»

Я промолчал.

Мне было неловко признаться,

что в детстве,

когда приезжал на лето

к бабушке,

я любил перебирать

разноцветные пуговицы

в жестяной коробке.

Перламутровые, деревянные, стальные,

разных форм и цветов —

они казались мне настоящим

сокровищем!

Я даже хотел стащить одну,

желтую пуговицу со звездой,

чтобы выменять ее

на рогатку…

А когда мы с дружком Сашкой

убегали на озеро,

то возвращались домой

только под вечер,

когда июньское солнце

закатывалось за горизонт,

словно большая

красная пуговица.

Простор

Чем дальше в лес, тем ниже солнце,

А на краю вселенской тьмы

Стоят вплотную мачты-сосны

И ловят космоса шумы.

В НИИ сидит ученый мрачный,

Пред ним приборов арсенал,

Но не они, а эти мачты

Из бездны выловят сигнал.

А на другом краю Вселенной

Мальчишка руки распростер —

Так тонким телом, как антенной,

Он ловит вечности простор!

Старуха

А кошки эти – семья старушья:

Семь во дворе да в квартире три.

Но даже те, кто живут снаружи,

У нее, у старой, тоже внутри.

Утром выйдет во двор и в плошки

То супу нальет, то молока.

Известно всякой бродячей кошке,

Что пахнет лаской ее рука.

Старуха стала почти неходячей

(Ах, ножки! – будто на каждой пуд),

А все выходила к родне кошачьей —

Кормила, жалела…

Может, врут,

Но говорят, когда гроб выносили,

Кошки в округе всей

Голосили.

Разговор

Я начал разговаривать с котом.

И с радио. А что потом, Алиса[1]?

Покрыться мхом и снулым стариком

Поглядывать в окно с тоскою кислой?

Я начал разговаривать с собой.

И рад бы пошутить над этим, рад бы…

Но вышел разговор как ближний бой —

На расстоянье вытянутой правды.

Я начал разговаривать с отцом.

Мы были с ним полжизни не враги ли…

И вот я тут. Седой. С его лицом.

Реву и рву пустырник на могиле.

Звонок

Каждый недавно умерший

получает право

на один короткий звонок —

чтобы только сказать,

что с ним все в порядке.

Обычно звонят детям,

реже – родителям,

звонят мужьям и женам

(иногда даже бывшим!),

и почти никто

не звонит

на работу,

в церковь,

в больницу,

в собес.

Никто не звонит

на прямую линию с президентом

или экстрасенсу

из известного телепроекта.

Говорят, таких номеров

даже нет в телефонной книге.

Есть только эти:

мама, папа,

сын, дочь,

любимый,

любимая…

Проза

Анастасия Перкова

Родилась и живет в Новосибирской области. Автор трех романов. Лауреат Национальной молодежной литературной премии для авторов, пишущих на русском языке, в номинации «Художественная книга: проза» (Роскультцентр, 2020) за роман «Стерегущие золото грифы». Участник первого Сибирского фестиваля фантастики и фэнтези «Звезды на полке» в Новосибирске и Межрегионального семинара молодых литераторов в Алтайском крае.

Таежная дева

фрагмент романа «Стерегущие золото грифы»

Снаружи послышались оживленные голоса, и Ойгор[2] выглянул из своего небольшого, крытого корой аила, скорее напоминавшего шалаш. Охотники толпились на улице, обступив кого-то. Ойгору отсюда не было видно, что их так заинтересовало. Охваченный любопытством, он вышел из аила и поковылял к сборищу так быстро, как только позволяли его непослушные, неестественно выгнутые ноги. Сегодня болели они нестерпимо – на смену погоды.

Еще в раннем детстве Ойгор переболел кочевой болезнью[3] и чудом остался жив. Вот только ноги его не выросли до нормальной длины. Кости на них стали толстыми, узловатыми, а суставы – вывернутыми. Несмотря на такое увечье, роста Ойгор был среднего. Ходил мужчина с трудом, а доставшуюся от отца лошадь приучил опускаться перед хозяином на колени, иначе Ойгору просто не удалось бы сесть верхом.

Охотничье зимовье представляло собой единственную улицу, с одной стороны которой неровной линией пристроились разномастные аилы, а с другой тянулись жерди коновязи. Одним концом стойбище почти тонуло в Тайге, за другим раскинулось небольшое заснеженное поле, летом пораставшее травой и цветами высотой по пояс взрослому мужчине. С этого края и жил Ойгор. В полупустом стойбище селились те охотники, что не уходили в Тайгу на всю зиму. Те, кого не влекло одинокое существование и полное единение с природой. Но даже живущие здесь порой пропадали на промысле по нескольку дней.

Пока Ойгор доковылял до толпы, тут собрались уже все мужчины, кто не ушел сегодня в Тайгу. Они смеялись, показывали на что-то пальцами и отпускали грязные шутки.

Рядом с одним из охотников стояла босиком незнакомая молодая девушка, кутавшаяся в его огромную бурую шубу, отороченную дорогим собольим мехом. Это был лучший охотник на всем Пазырыке и полная противоположность Ойгору: высокий, сильный и невероятно удачливый. Его плечи, руки и грудь сплошь покрывали рисунки, изображающие самых разных хищников, терзающих добычу. То была его суть.

Ярко-рыжие волосы незнакомки висели грязными нечесаными прядями. Она пугливо, подобно дикому зверьку, оглядывала собравшихся и, кажется, дала бы деру, если бы Охотник не сжимал ее плечо капканной хваткой.

– Вот так дичь! – потешались охотники. – Это в каких же краях такие водятся? Видать, не те мы места выбираем…

– А много ли меху с нее будет?

Последний вопрос вызвал очередной раскат дружного гогота.

– А что, пусть девчонка с нами жить остается, – многозначительно, но осторожно предложил один из мужчин. – Поделишься?

– Нет, – отрезал Охотник, улыбаясь ровными белыми зубами. – Женщинам тут нечего делать. Перессоримся только.

– Верно, – поддакнул один из бывалых стариков. – Тайга нам мать и жена, да и семьи всех в стане ждут. Куда же денем ее? Нездешняя она. Говорить-то умеет?

– Умеет, наверное, – ответил Охотник. – Но вряд ли по-нашему. Меня не понимает, а сама все молчит. Хочу вот каану подарить диковинку, когда в стан вернемся.

Он хитро обвел острым взглядом толпу.

– Разве что выкупит ее кто у меня… Только чтоб потом дома в стане оставлять. Сюда, на зимовье, не таскать.

– Сколько просишь?

– Торг, – сказал Охотник.

Торговались вяло, нехотя. Почти все были люди женатые и куда девать девчонку – не могли придумать. Не к жене и ребятишкам же привести. Таежная дева осмелела и смотрела увереннее. Глаза ее отливали то хвойной зеленью, то скорлупой кедрового ореха.

– Я! – выкрикнул тут Ойгор, стоящий позади всех. – Я ее куплю.

Мужчины захохотали пуще прежнего.

– Ты-то что с ней делать станешь?

– Гляди – тихоня, а все туда же.

– Шшш, – оборвал их Охотник. – Мне больше интересно, чем он станет платить.

Ойгор прибился к охотникам только потому, что отец его был из них. Он сызмальства брал увечного мальчика зимовать с собой в Тайгу, когда по снегам пушной зверь надевает свои лучшие шубы. А потом сгинул отец. Тайга взяла его. И Ойгор не стал искать себе другого дела. Он тогда был застенчив и не мог попросить чужих людей обучить его какому-нибудь ремеслу, что давалось бы легче охоты. Поэтому он взял отцовы снегоступы, лук, силки и лошадь и на следующую зиму присоединился к остальным охотникам.

Конечно, он не мог охотиться так много, как прочие, да и удача с ним рядом не шагала. Поэтому и задал Охотник такой вопрос, зная, как беден Ойгор.

– У меня есть шкурка серебряной лисы, – несмело ответил Ойгор.

Охотники восторженно ахнули.

– Да ну! Врешь? – Охотник удивленно поднял бровь. – Ушли они из этих краев. За всю зиму ни одной никто не добыл, а у тебя есть?

– Была бы, так похвастался, – крикнули из толпы.

– Я никогда добычей не хвалюсь, – просто сказал Ойгор.

– Принеси, покажи, – настаивал Охотник, обняв свой товар за плечи. – Небось, дохлую подобрал? Девушка злобно зашипела, пытаясь отстраниться от своего захватчика.

– Пойдем вместе. Заберешь плату и оставишь мне девчонку, – попросил Ойгор. – Ты же знаешь, мне трудно ходить.

– Я товар предлагаю, – ухмыльнулся Охотник. – За платой бегать – поищи кого другого. А у меня покупатель найдется.

Ойгор волновался. Ему показалось, что путь до аила и обратно отнял больше времени, чем должен был. Вдруг Охотник передумает? Но все ждали его. Очень уж хотели посмотреть, чем дело кончится.

К его возвращению зубоскалы уже нашли себе новую забаву. Кто-нибудь протягивал к девушке руку, будто намереваясь схватить, а она рычала, иногда даже клацала зубами, едва не вонзая их в плоть обидчиков. У Ойгора больно кольнуло в груди. Как можно так потешаться над живым человеком, словно это зверь какой?

Он кашлянул, привлекая к себе внимание, и развернул блестящую серебристую шкурку. Мужчины завистливо ахнули, кто и присвистнул. Мех был хорош – густой и мягкий. Отлично выделанный, он играл и переливался на солнце. Что-что, а выделывать меха у Ойгора всегда получалось.

Охотник пощупал шкурку, даже понюхал ее, сосредоточенно сведя брови.

– Дело, – наконец сказал он. – Забирай дичь. Да только шуба-то на ней моя. Пусть снимает.

Он практически вытряхнул девушку из теплой шубы, и она едва не потеряла равновесие. Ойгор и до этого обратил внимание на ее голые по колено ноги, но и подумать не мог, что под одеждой с чужого плеча она полностью обнаженная. Он отвел взгляд, быстро скинул свою собственную залатанную шубенку и протянул девушке. Неизвестно, что сегодня взбудоражило народ больше: вид редкого драгоценного меха или этой странной чужеземки.

Раньше он понятия не имел, зачем сохранил один из нарядов умершей матери, когда уходящим на небесные пастбища принято отдавать с собой абсолютно все их добро. А вещи эти Ойгор возил на зимовье как память о матери. И не оставлять же их гнить в сыром промерзшем аиле, где очаг умирал на зиму, потому что некому было его накормить.

Ойгор поманил девушку движением руки, не пытаясь схватить.

– К коновязи ее привяжи на ночь, не то сбежит, – насмешливо посоветовал Охотник.

Отсмеявшись вдогонку удаляющейся странной паре, все начали расходиться. Девушка шла чуть впереди Ойгора. Она не пробовала сбежать, лишь изредка оборачивалась, будто взглядом спрашивая дорогу. Мужчина же почти жалел о своем безрассудном поступке и не понимал, что его на такое подвигло. Он собирался обменять лисью шкурку очень выгодно. За нее могли дать приличный пучок стрел с железными наконечниками. Или целую охапку обычных деревянных. А на них Ойгор постепенно выменивал бы все, что понадобится для жизни. Он бы все лето прожил на одну такую шкурку – много ли ему, одинокому, надо? А теперь почти нечего будет продать в стане. Вот глупец!

Ойгор окликнул девушку, указывая рукой на свой аил. Она покорно вошла, тут же замерев на входе и восторженно оглядывая тесное жилище.

– Ты, видно, в лесу на дереве жила, – усмехнулся Ойгор. – Смотришь, будто к каану в гости забрела. Проходи же.

Он указал девушке на место у очага, но она боязливо глянула на огонь и уселась у стены прямо на постель Ойгора. По ее вискам уже текли струйки пота, и дикарка сбросила шубу. Собственная нагота ничуть не смущала ее. Ойгор же снова вежливо отвернулся. Он поставил на горячие камни очага глиняный кувшин и принес немного снега. Растопив его в кувшине и дождавшись, когда вода согреется, Ойгор подал девушке обрывок тряпки, подзывая ее поближе и показывая жестами, что так она сможет помыться. Девушка сообразила и, смочив тряпку, принялась стирать грязь с тела.

В это время Ойгор порылся в вещах и извлек перевязанный веревкой сверток. Раньше он понятия не имел, зачем сохранил один из нарядов умершей матери, когда уходящим на небесные пастбища принято отдавать с собой абсолютно все их добро. А вещи эти Ойгор возил на зимовье как память о матери. И не оставлять же их гнить в сыром промерзшем аиле, где очаг умирал на зиму, потому что некому было его накормить. Вот одежда и пригодилась.

Любопытство пересилило сдержанность. Дожидаясь, пока девушка закончит с мытьем, Ойгор украдкой рассматривал ее. Золотистую кожу незнакомки на плечах и груди покрывали веснушки. Он никогда еще не видел, чтобы у женщины так играли мышцы, хотя женщины в большом стане преспокойно выполняли и мужскую работу. Она наверняка сильная и выносливая. Какую жизнь ей приходилось вести прежде? Не убьет ли она своего спасителя во сне? На ее бедре и пояснице виднелось несколько тонких шрамов, как от когтей животных. Точнее, одного и того же животного, насколько Ойгор в этом разбирался.

– Одежда, – сказал Ойгор, протягивая девушке сверток и отмечая, что она даже волосы умудрилась вымыть таким скудным количеством воды.

– Не понимаю, – ответила девушка.

Видно, этим словам научилась она у Охотника. Не сделал ли он ей дурного?

– Одежда, – повторил Ойгор, подергав себя за штаны.

Девушка радостно закивала, принимая у него подарок. Ойгор присел на корточки у очага, задумчиво помешивая угли железным прутом. Он слышал, как за его спиной шуршит ткань. Подождав немного, Ойгор обернулся в надежде, что его гостья закончила одеваться, и рассмеялся в голос, да так, что брызнули слезы. Девушка озадаченно глянула на него, пытаясь натянуть войлочный чулок на руку. С остальными предметами облачения она так и не разобралась.

Вытирая слезы, Ойгор подошел к ней и принялся одевать, как ребенка. Подвязывая красными шнурками высокие чулки, он старался не думать, что он делает, и не касаться бедер девушки. Растянул перед ней широкую полосатую юбку и заставил шагнуть внутрь. Застегнул ремень на талии и сильно подвернул верх юбки, чтобы сделать длину подходящей. С рубахой девушка уже сладила сама. Ойгор улыбнулся, оглядывая творение своих рук. Девушка и так была очень хорошенькая, а привычная его глазу одежда сделала ее только краше.

– Прекрасно получилось, – заверил девушку Ойгор. – Настоящая пазырыкская женщина. Жаль, у меня нет зеркала, чтобы ты погляделась.

Но девушка, похоже, не была так довольна. Она одернула юбку, словно та ей мешала, и указала пальцем на штаны Ойгора.

– Одежда, м? – спросила она.

– Что? – не понял, Ойгор.

– Одежда! – упорствовала дикарка, теперь дернув непонятливого собеседника за штаны.

– А! – сообразил он. – Это штаны. У тебя юбка. Мужчина, – он указал на себя, – носит штаны. Женщина, – теперь на нее, – носит юбку.

Девушка нахмурилась. Ей явно было непривычно и неудобно.

– Очень красиво, – повторил Ойгор, стараясь изобразить на лице самое неподдельное восхищение.

Девушка подумала и кивнула. Ойгор снова порылся в вещах и протянул ей частый роговой гребень. Она непонимающе повертела его в руках и вернула назад. Ойгор терпеливо показал, как расчесывает собственные волосы и снова заплетает в косу, потом осторожно коснулся гребнем влажных прядей девушки, которые уже промочили насквозь верх рубахи. Она напряглась, скосив на мужчину глаза и готовясь пустить в дело ногти, а может, и зубы.

«Э, нет, – подумал Ойгор. – Не тронул ее Охотник. Были бы на нем отметины. А так только рисунки да старые шрамы».

Тем временем девушка обмякла и даже прикрыла глаза, позволив ухаживать за собой.

– Ты когда-нибудь расчесывалась вообще? – ворчал Ойгор, продираясь гребнем сквозь рыжие колтуны. – Ну, пятерней хотя бы…

Он обратил внимание, что цвет волос девушки не полностью рыжий. Попадались и темно-бурые, и светлые, медовые прядки. Он заплел расчесанные волосы и потрепал девушку по руке. Она медленно открыла глаза, устремив на Ойгора сонный туманный взгляд.

– Устала? – ласково спросил Ойгор. – Вот здесь будешь спать, на моей постели. А я как-нибудь устроюсь. Погоди, последнее спрошу. Звать-то тебя как?

Разумеется, девушка не понимала.

– Ойгор, – сказал он, прикладывая ладонь к своей груди, а потом указывая на девушку.

– Ойгор, мужчина, – повторила та и ткнула себя пальцем в грудь, видимо, вспомнив его объяснения насчет различий в одежде. – Женщина!

Ойгор отмахнулся, улыбаясь, и помог девушке улечься. В ближайшее время нужно будет что-то решать с ее судьбой, а то ему в собственном доме придется спать на холодном полу. Девушка потянулась под шерстяным одеялом, потом свернулась клубочком, накрывшись так, что наружу торчала только ее удивленно-счастливая мордашка.

– Мягче, чем на дереве, а? – спросил Ойгор. – Придется мне какое-нибудь имя для тебя придумать… женщина.

Вот так странно заканчивалась тридцать третья зима Ойгора из охотников.

* * *

Девушка не просыпалась до позднего вечера. Ойгор будить ее не стал, понятия не имея, что ей пришлось пережить не только сегодня, но и в последние дни. Должно быть, у бедняжки совсем не осталось сил. Кроме того, Ойгор был уверен, что, проснувшись, таежная дева потребует накормить ее. К охотничьему стыду Ойгора, в доме не было не только мяса, но и вообще какой-либо еды. Он собирался в Тайгу сегодня утром и, если бы не эта неожиданная сделка, может, подстрелил бы что-нибудь на ужин. А то и зверя, чья шкурка годится на продажу. Несколько кедровых шишек – вот и вся еда, что нашлась в аиле Ойгора.

От невеселых мыслей его отвлек истошный собачий визг снаружи. У самого Ойгора собаки не было. Хороший натасканный на зверя пес стоит немало, да и кормить его пришлось бы каждый день.

Собака визжала где-то на том краю стойбища, что вплотную прислонялся к высокому кедрачу. Отозвались псы по всей улице. С собачьим лаем уже смешались встревоженные мужские голоса.

Ойгор сунул нож за пояс, быстро вложил стрелу и натянул тетиву. Даже не накинув на голые плечи шубу, он как был вышел наружу. Теперь шум доносился с середины деревни. Свист стрел, удары, ругань, звук падающих тел. И визг. Уже не только собачий, но и еще какого-то зверя. Мимо Ойгора пробежал человек с горящей веткой в руке.

– Огня! Чего стоишь? – крикнул он на бегу. – Рыси!

Все обернулись и увидели девушку, стоящую за спинами собравшихся. Она куталась в одеяло Ойгора. Девушку била крупная дрожь. Из округлившихся от ужаса глаз горным потоком лились слезы. Она вцепилась зубами в собственный кулак, чтобы не закричать.

Прорва рысей в стойбище.

Рыси? Откуда? Ойгор заковылял на звуки побоища, не ослабляя тетивы. Рысь никогда не нападает на человека. И уж тем более не подходит к жилищам, где пахнет людьми, дымом и бродят непривязанные псы.

Когда он наконец добрался до цели, животные уже были мертвы. Не прорва, конечно, но Ойгор насчитал пять. Их стащили в одно место и свалили в кучу. Снег темнел от крови, слабо освещенный горящими ветками, которые держали некоторые мужчины.

– Ай-ай, испорчены шкуры, – процедил сквозь зубы Охотник, в сердцах пнув тушку ближайшего к нему животного. – Что палили куда попало? Или не знаете, как надо?

– Эээ, умный! – возразил ему кто-то. – Одна из тварей моего пса загрызла. Темно к тому же.

– Да и спали мы! – возмутились остальные. – Не каждый день зверь сам на стрелу идет. Да клочки пойдут на отделку шуб или еще на что. Делить-то как станем? Разве тут разберешь, кто попал, кто нет…

– А то каждый свою стрелу не узнает!

– Клочки… – брезгливо поморщился Охотник. – Я клочками добычу мерить не привык. Разбирайте по себе, не позарюсь. Хотя двоих точно я пристрелил.

– Нет, – неожиданно громко сказал тот самый старик, который прежде возразил против того, чтобы оставить в стойбище таежную деву. – Никто ничего делить не будет. Не зверь это.

Он поддел носком сапога чьего-то пса, попытавшегося вцепиться в один из трупов, и продолжил:

– Каждый здесь знает, что рысь так себя не ведет. Зима не голодная, с чего им приходить туда, где человек живет? Духи это. Алмысы, не зверье. Сама Тайга к нам нынче ночью пожаловала. И привела ее она.

Костлявый палец указывал куда-то в темноту. Все обернулись и увидели девушку, стоящую за спинами собравшихся. Она куталась в одеяло Ойгора. Девушку била крупная дрожь. Из округлившихся от ужаса глаз горным потоком лились слезы. Она вцепилась зубами в собственный кулак, чтобы не закричать.

Ойгор тотчас встал рядом с ней, положив пальцы на деревянную рукоять охотничьего ножа. Как бы это все ни было странно, но за девушку отвечал теперь он. Хотя от ее близости и всего происходящего у него мороз шел по коже.

– Бабьи сказки, старик, – надменно фыркнул Охотник. – При чем здесь девчонка? Не верю я в такое.

– А в Духа Тайги веришь? – спросил старик. – В то, что если лишнее возьмешь, удачу потеряешь? Я видел, ты провожаешь дух каждого убитого зверя как положено. Небось, еще амулет какой на теле прячешь?

– Не твоего ума дело. Охотничьи законы с небылицами не путай, – мрачно ответил Охотник. – А мои амулеты – опыт и умение. В Меш Ээзи[4] каждый здесь верит, да только девчонка к нему отношения не имеет. Будь она той, кем ты ее считаешь, не смог бы я так просто ее с собой привезти. Чужестранка она. Пленница, может быть. Потешились да и бросили в Тайге. Или сбежала. Только и всего.

– Погодите, – подал голос Ойгор. – Если старик прав, нужно просто ее отпустить. Раз я ее купил, раз она теперь моя, не стану ее держать. Пусть уходит.

– Убить, – эхом отозвалось несколько голосов.

– Нельзя убивать, – сказал старик. – Ойгор дело говорит. Если девчонка принадлежит Тайге, нужно просто вернуть, что взяли. Да подношение наутро в лес отнести. И вести себя тихо, пока не снимемся к лету в стан.

– Пойдешь? – спросил Ойгор, беря девушку за плечо. – Пойдешь домой?

– Не понимаю, – прошептала она.

Ойгор указал на нее, потом махнул рукой в сторону кедрача, возвышавшегося черной стеной до самого звездного неба. Чувствовал он при этом себя крайне глупо, потому что сам не верил в выдумки старика. Девушка поняла и испуганно замотала головой, умоляюще глядя на Ойгора.

– Что же делать, старик? – спросил Ойгор. – Она боится, видишь? Если ты прав, то у Духа Тайги нет причин гневаться. Я не обижу ее и не брошу. Она может уйти, когда захочет. Она не пленница.

– Пусть так, – сказал старик. – Но вы все глядите в оба.

– Пойдем домой, – прошептал Ойгор, обнимая девушку.

Но ноги ее будто вмерзли в снег. Она все смотрела с ужасом на мертвых рысей и плакала теперь уже навзрыд. Ойгору и самому было неприятно это зрелище смерти. Бессмысленной смерти, ведь это не то, что честная охотничья добыча. Глядя на плачущую девушку, такую хрупкую и нежную, Ойгор подумал, что впервые в жизни кто-то нуждается в нем и зависит от него. Он невольно распрямил плечи, словно стремясь стать выше.

– Пойдем, – повторил он, чуть более настойчиво нажимая на плечи девушки, подталкивая ее прочь от места бойни. – Я имя тебе придумал: Эркеле[5].

Девушка улыбнулась сквозь слезы и благодарно кивнула, будто поняв его слова.

* * *

Эркеле проплакала всю ночь. Ойгор не знал, что так потрясло ее: жестокость здешних людей или сама картина смерти. Утром он попытался объяснить ей, что вынужден ненадолго уйти – добыть что-нибудь, что можно приготовить. Девушка поняла и вцепилась в его руку, отчаянно мотая головой. Ойгор вздохнул и остался.

– Понимаешь, я не могу сидеть здесь с тобой, – говорил он. – Мне нужно охотиться, иначе у нас не будет еды. Еды, понимаешь?

Девушка кивнула и погладила себя по животу. Мол, еще как понимает. Ойгор насыпал ей в подол горсть кедровых орехов, на которые Эркеле непонимающе уставилась. Ойгор показал, как лущить их, но девушка выглядела не очень счастливой, несмотря на то, что ядра были крупными и сладкими.

Словно Меш Ээзи посочувствовал их горю и послал помощь. В аил вошел старик, неся на деревянном блюде полтушки вареного зайца.

– Что ты? – удивился Ойгор, ведь здесь каждый был сам за себя.

– Это деве, не тебе, – отвечал старик. – Я, конечно, преувеличил давеча насчет Меш Ээзи, но Тайга родила ее. Точно тебе говорю. А мы голодом девочку держим. Пусть поест сейчас, а дальше – твоя забота. Или пусть уходит.

– Спасибо, – сказал Ойгор, умирая от стыда.

Только на это он и годился – принимать подаяния. Боль в ногах со вчерашнего дня так и не утихла, поэтому он был даже рад, что не надо ехать на промысел. После ухода старого охотника Ойгор поставил блюдо на колени Эркеле, а сам улегся на постель, укутав ноги маральей шкурой – так боль хоть немного ослабевала.

– Еда, – пробормотала Эркеле.

– Мясо, – объяснил Ойгор. – Заяц.

Она с наслаждением вцепилась крепкими зубами в тушку, тут же рукой выламывая и выкручивая заячью ножку. Бульон потек по ее подбородку. Ойгор почувствовал, как свело желудок от голода, отвел глаза и уставился в отверстие в своде аила. Вдруг он услышал шорох рядом с собой. Эркеле тронула его за руку. Он повернулся. Девушка протягивала блюдо с остатками пищи, основную часть которой она прикончила пугающе быстро.

– Еда, – сказала она.

– Нет, это твое. Ешь, – покачал головой Ойгор, и тут в животе у него громко заурчало.

Эркеле улыбнулась и поставила блюдо рядом с ложем, а сама с кротким видом уселась в ногах Ойгора. Он поразмыслил над тем, стоит ли гнушаться объедками, если уже принял подаяние от дряхлого старика, но все-таки взял еду, обглодав все косточки догола. Кажется, последние остатки его гордости сегодня безвозвратно погибли.

– Нравится мясо? Вкусно? – спросил он у девушки, но она лишь улыбалась. – Что же ты ела в Тайге? Нет, не может быть, чтобы ты жила в лесу. Где твои родные? Кто-то знакомый? Я тебя к ним отведу.

– Не понимаю, – только и сказала она.

Ойгор твердо решил научить девушку их языку, а потом узнать, кто она и откуда. Даже если он на лето возьмет с собой Эркеле в большой стан, что она будет делать, когда настанет пора ему вновь вернуться в Тайгу?

Эркеле заинтересованно глядела на рисунок у него на плече. Потом придвинулась и потрогала изображение пальцами.

– Это марал. Видела таких в Тайге? Смотри, какие рога.

Он взял ее палец и провел по ветвистым рогам животного, откинутым на перекрученную спину.

– Видишь, его передние ноги еще стоят на земле, а задние уже повернуты вверх, к небесным пастбищам, куда после смерти устремляется его дух. Это должна быть моя охотничья удача. Не работает, если честно…

От пальцев Эркеле по его телу разливалось тепло. И как он только собрался ночевать с девушкой в одних стенах?

Она задумалась о чем-то, закусив губу.

– Мужчина, – сказала она, показав на дверной проем и обведя жестом свои руки и грудь.

– Кто? Охотник? – догадался Ойгор. – Да, он весь изукрашен. Народ, к которому ты принадлежишь, не делает таких рисунков? На тебе нет ни одного.

Эркеле ответила беспомощным взглядом. Ей наверняка тоже очень хотелось понимать Ойгора и уметь объясняться самой.

* * *

Ойгор проснулся ночью от сквозняка. Оказалось, что полог на входе завешен неплотно. Эркеле в постели не было. Ойгор встал, пошевелил угли в очаге, чтобы не потухли, и вышел искать девушку. Он улыбнулся, увидев отпечатки ее ног на свежевыпавшем снегу. Но цепочка торопливых следов пересекала снежное поле за аилом и обрывалась у большого кедра на окраине Тайги. Под кедром лежала аккуратно сложенная одежда матери Ойгора.

– Эркеле! – позвал мужчина, но Тайга не ответила. – Не на дерево же влезла…

Он погладил шероховатую кожу древнего исполина. Задрав голову, наморщил лоб и сощурился. Голая девушка на ветвях – нелепость какая. Она ушла туда, откуда взялась. Но как? По воздуху?

Ойгор хотел было зайти глубже в Тайгу, но в животе скользким комком шевельнулся страх. Впервые в жизни он испугался Тайги, кормившей его. Пусть он и не забирался на дальние угодья, что требовало ночевок на снегу, но вовсе не от недостатка смелости, а из-за своих несчастных ног, которым просто необходимо тепло. Ойгор привык к ночи возвращаться домой, и теперь черная стена леса казалось чужой и недоброй. Он опустился на колени и вознес тихую молитву Духу Тайги.

Подобрав одежду, кое-как встал и растерянно побрел к своему аилу. Что ж. Ушла, так ушла. Одной проблемой меньше. Все равно Ойгор толком не знал, куда ее девать и как ей помочь.

Наутро он сытно накормил старенькую лошадку увязанным в объемную косу сеном, сунул за пазуху последнюю горсть орехов и отправился на охоту. Он уже отъезжал, когда к коновязи подошел Охотник, зачем-то оставивший на ночь своего дорогого скакуна здесь, хотя аил его стоял намного дальше. Грива коня была коротко острижена. Оставалась лишь одна длинная прядь, за которую Охотник обычно хватался, вскакивая в седло.

Охотник был серьезен и непривычно бледен. Кивнул в знак приветствия и стал отвязывать длинноногого выносливого красавца, косившего блестящим глазом на спокойную клячу Ойгора. Конь нетерпеливо перебирал передними ногами. Угрожающе бряцали кабаньи клыки, щедро украшавшие сбрую. Всех этих кабанов Охотник, разумеется, добыл сам.

– Плату верни мне, – в шутку сказал Ойгор, придерживая поводья.

– А? – Охотник вздрогнул, будто только что проснувшись.

– Приобретение мое сбежало нынче ночью, – пояснил Ойгор.

– Мне что до того? – буркнул Охотник, избегая его взгляда. – Я шкуры продаю, и не моя забота, коли новый хозяин их гнить под дождем оставит.

– Да шучу я. Скажи только, где взял эту девчонку?

– Где взял, там таких не осталось, – усмехнулся Охотник, взлетая на коня. – Я на восход путь держу, а ты любой другой дорогой езжай. Мне с неудачниками не по пути.

Он ударил коня пятками и унесся, словно порыв ветра в обледенелом ущелье. Ойгор пожал плечами и поехал в другом направлении. Где-то глубоко еще оставался тот испытанный ночью страх, поэтому мужчине казалось, что Тайга глядит на него.

День выдался погожий. Влажный, потяжелевший снег на кедровых лапах припорошило золотым солнечным песком. Дышалось легко и привольно. Встретив на пути широкий незамерзающий ручей, Ойгор спешился и зачерпнул ладонями вкусной студеной воды. Кисти рук заныли от холода, который тут же распространился до локтей.

Стоя у ручья на одном колене, Ойгор заметил по другую его сторону глубокие маральи следы. Мужчина, шепнув пару слов на ухо лошади, неуклюже перепрыгнул ручей и пошел по следам. Животное сильно припадало на правую заднюю, но крови нигде не было. Должно быть, марал вывихнул ногу или повредил копыто.

Утопая по колено в снегу, Ойгор добрался по следу до южного склона горы. Здесь снег начал таять и остро пахло весной. На темной проталине лежал мертвый марал, шкуру которого с остервенением рвала зубами небольшая рыжая рысь.

«Нашла мертвым или добила умирающего», – подумал Ойгор, прекрасно зная, что даже крупной рыси не по силам одолеть этого могучего сына Тайги. Досада и разочарование от потерянной легкой добычи охватили охотника. Но он тут же отогнал их прочь, задумавшись над своими дальнейшими действиями.

Ойгор прижался спиной к стволу дерева так, чтобы его не было видно. Стоял он с подветренной стороны, и хищник не мог его учуять. Но мог услышать. До сих пор не слышал – был занят трапезой. Повезет ли так еще раз? А если убить? Вообще-то рысь для человека не особо опасна, если только не изменилось что в Тайге, ведь пришли же они ночью в стойбище.

Ойгор бесшумно закрепил стрелу и натянул тетиву, медленно выходя из укрытия. Зверь повел в его сторону ухом с темной кисточкой, но голову не повернул и продолжал жадно есть.

«Нет». Ойгор опустил лук. Животное было худым и ело так, как будто давно ему не удавалось добыть пищу. И в такой момент убить его в спину?

«Тайга смекалку уважает, а не подлость. Добычу бери, а не кради», – говаривал отец.

Мужчина пошел обратно, не делая резких движений, часто оборачиваясь. Рысь не двинулась с места, и Ойгор благополучно добрался до другой стороны ручья, где его ждала не чуявшая беды лошадь.

– Надо нам с тобой запомнить это место, – сказал он лошади все так же шепотом на ухо. – Эта рысь будет вокруг шастать, пока не доест добычу. Они запасы свои не бросают, в снежной кладовой хранят. Какая рысь, говоришь? Совсем ты сдаешь у меня. Далековато, конечно, но разве ветер тебе не несет запах опасности, а?

Лошадь в ответ фыркнула. А Тайга вскоре отблагодарила Ойгора за его милосердие. Он попал в крупного зайца-беляка, да метко, не испортив меха. Не особо ценный мех, ясное дело, зато будет мясо. Ойгор присел рядом с тушкой на корточки, прошептал благодарность Меш Ээзи и аккуратно отсек ножом кончик носа зверька, отпуская его дух на небесные пастбища.

– Спасибо за мех, за мой будущий ужин, – сказал он добыче. – А если вместо неба в нижний мир решишь скакать, не говори же там, кто тебя убил. Солнце из самой высокой точки уже покатилось на другую сторону небосклона. Ойгор доел орехи, зажевал пригоршней снега. Он спустился в небольшой лог, где почти не росло деревьев. Вдруг впереди, хлопая крыльями, взлетели и заметались несколько белых куропаток, будто вспугнул их кто. Ойгор смог подстрелить трех. Двух сунул в мешок к уже лежавшему там зайцу, а третью оставил на снегу.

«Лишнего не бери, не жадничай. Лесному зверью оставь еду. Они сыты – Тайга сыта и довольна», – снова слова отца.

Как же ему повезло сегодня! Вот так чувствует себя удачливый охотник? Приятное удовлетворение грело изнутри. Раньше редко ему везло. Вот хотя бы как с той злополучной серебристой лисой, и ту отдал, получается, просто так. А чаще возвращался Ойгор в стойбище с пустой сумой и еще более пустым животом. Теперь, гляди-ка, еды на неделю хватит, как бы ни тянуло съесть все разом.

Мысли о сытном ужине нарушил отчаянный животный визг, перешедший в жалобное поскуливание. Ойгор тяжело слез с лошади, заставив ее опуститься на колени, – спрыгивать уже не осталось сил. С луком наготове он осторожно двинулся на звуки рычания, скулежа и какой-то яростной возни, пока не увидел попавшую в капкан рысь. Снова рысь. Да неужели та же самая? Животное билось, каталось по земле, пытаясь высвободить переднюю лапу из железных зубов. Капкан был цепью привязан за ствол дерева. Не убежать. Ойгор знал, что сделает животное, когда поймет, что боль не проходит, а тяжелая челюсть не отпустит. Тогда хищник отгрызет себе лапу, если к тому времени его не найдет хозяин капкана.

– Эй, – позвал Ойгор, прикинув длину цепи и подойдя чуть ближе.

Животное замерло, лежа на боку и подняв голову. Желто-зеленые зрачки блеснули, клыки обнажились в угрожающем оскале. Рысь зашипела, утробно заворчала и попыталась подняться на лапы. Они были еще по-зимнему хорошо опушены – белые, как снег, кроме окровавленной передней левой. А вот рыжебурая спина, украшенная коричневыми пятнами, уже начала линять. Шерсть кое-где свалялась и висела клочьями.

– Ты не тот ли зверь, что плотно пообедал недавно? – спросил Ойгор. – Вон худой какой, а бока надулись. Хорош был марал? Я бы тоже отведал. Оставил ты мне? Ну, оставил?

Хищник резко бросился в сторону Ойгора, отпружинив тремя сильными лапами, но цепь удержала его, заставив развернуться вокруг себя и свалиться на снег. Рысь снова взвизгнула.

– Второй раз попадаешься, – спокойно продолжал Ойгор, кладя лук наземь и снимая с пояса нож. – Ты, наверное, мне принадлежишь. Моя ты добыча – вот что. Дарит мне тебя Тайга. Разве можно не взять подарок? Оскорблю ее. А подарок я заслужил. Это все та дева таежная. Не обидел ее, приютил.

Они были так близко друг к другу. Ойгор не отводил взгляда, нутром чуя – опустит глаза, и рысь бросится. Зверь рычал, прижав уши, но не шевелился.

Животное притихло, завороженное звуком человеческого голоса, голоса охотника, что не опускал глаз, а смело глядел в хищные зрачки, показывая свое превосходство над зверем.

– Поверил, да? – улыбнулся Ойгор, присаживаясь на корточки, чтобы не возвышаться над несчастным созданием как исполин. – Вот это знаешь что на лапе? Это капкан, братец. Из крепкого железа. А против него когти и зубы не годятся. Железо можно одолеть только железом. Я умею открывать капкан. Больно будет, но ты уж потерпи.

Как был, на корточках, он подползал к рыси, выставив нож вперед. Ойгор прекрасно понимал, как рискует, и был готов отразить атаку. Зверь небольшой, измученный. Пока прорвет шубу, Ойгор успеет нанести удар. Главное, чтобы рысь не вцепилась сразу в горло, но ей, ошалевшей от боли, это не удастся. Несмотря на эту уверенность, пот лился по спине и груди, а сердце гулко стучало.

Они были так близко друг к другу. Ойгор не отводил взгляда, нутром чуя – опустит глаза, и рысь бросится. Зверь рычал, прижав уши, но не шевелился. Хорошо бы найти толстую раздвоенную ветку и за шею пригвоздить рысь к земле, удерживая на месте и не давая дернуться. Но чтобы открыть капкан, ему понадобятся обе его руки.

– Сейчас, братец, сейчас, – пробормотал мужчина, поморщившись, когда промерзшее железо обожгло холодом пальцы левой руки. – Не люблю я капканы. Для ленивых это.

Он на ощупь просунул лезвие между половинками капкана, одной рукой придерживая страшное орудие, а другой надавливая на рукоять ножа. Капкан приоткрылся, и животное смогло выдернуть искалеченную лапу, разрывая шкуру о зубья. Ойгор в одно мгновение вынул нож из капкана, который тихо лязгнул. Мужчина вскочил на ноги так быстро, как никогда в жизни. Он тяжело дышал.

Рысь зализывала рану, дрожа всем телом.

– Ну, я пойду, братец? Ты на меня не прыгнешь?

Я тебя спас, так что уж будь добр…

Хищник остался на месте, лишь проводив спасителя взглядом.

* * *

С тех пор как сбежала Эркеле, прошла одна луна. Весна заново осваивала свои владения, и охотники собирались сниматься с зимовья. Пушной зверь линял, кроме того, скоро по всей Тайге и звери, и птицы станут продолжать свой род, а в такую пору охотничьи законы не позволяют ходить на промысел.

Ойгор ходил довольным. Недавно обретенная удача не изменяла ему. Было теперь что продать в стане, чтобы не становиться обузой семье сестры. Так что этим вечером он возвращался домой, весело насвистывая. Откинув полог аила, он вздрогнул от неожиданности и отмахнулся от увиденного рукой. Внутри горел очаг, а рядом сидела Эркеле в одежде матери Ойгора. При виде вошедшего на лице девушки расцвела счастливая улыбка. Ойгор застонал и провел ладонью по лицу.

– И откуда ты опять? Где была? Где ты живешь?

– Не понимаю, – привычно послышалось в ответ.

Мужчина не мог взять в толк, как ей удалось прожить целую луну в Тайге, без одежды, без оружия. Эта неизвестность злила его, но ничего не оставалось, как принять беглянку обратно.

Вскоре злоба на нее прошла. Весна ли была тому виной или то, какими преданными, доверчивыми глазами смотрела на него Эркеле, но Ойгору становилось все тяжелее и тяжелее ночевать с ней у одного очага.

Он бесстрастно сносил насмешки остальных. К насмешкам Ойгор давно привык, и теперь они были, пожалуй, заслуженными. Ойгор прощал людям, прекрасно понимая, как выглядит со стороны их с Эркеле сожительство. А по ночам не мог выбросить из головы один-единственный вопрос, заданный наглым Охотником.

– Настолько ли необузданная эта девчонка, как дикая Тайга, где я ее подобрал? – спросил он, хитро прищурив один глаз.

Ойгор не знал ответа, а вопрос все не забывался.

Он подолгу терпеливо учил Эркеле языку. Она быстро все схватывала. Иногда Ойгору казалось, что девушка не запоминает, а вспоминает.

– Научи, как сказать, – любимая фраза Эркеле, неизменно вызывавшая улыбку Ойгора.

Вот и в этот вечер с такой же просьбы начался непростой разговор.

– Что ты хочешь узнать? – поинтересовался Ойгор.

Девушка смутилась. Ее золотые ресницы казались прозрачными в свете очага.

– Если что-то очень… ну, например… да как же? – Ее взгляд стал умоляющим.

– Не волнуйся, – ободрил Ойгор, погладив ее по плечу. – Говори простыми словами, пусть даже мысль твоя сложнее. Ты знаешь все нужные слова, а я тебя пойму.

Эркеле показала на блюдо с мясом.

– Вкусно. Другое разное – нет, не надо. Как сказать? Я забыла.

– Погоди, – задумался Ойгор. – Соображу. Мясо тебе нравится, а другая еда – нет. Нравится – не нравится? Это?

– Да-да, это! – обрадовалась девушка и даже захлопала в ладоши. – А когда нравится очень? Эркеле все за это отдаст. Убьет, умрет – так нравится. Как сказать?

– Умрешь? За мясо? – потешался Ойгор. – Я так всегда и думал.

– Нет-нет, забудь мясо! – замахала руками девушка. – Человек так нравится. Как сказать?

Ойгор вмиг стал серьезным. В тишине уютно потрескивало пламя, да тени безмолвно плясали по стенам.

– Тогда… – начал он не своим голосом. – Тогда говорят… я люблю тебя.

Это прозвучало как признание. Да это и было признанием, неожиданным для самого Ойгора. Он теперь понял, он не мог не понять, для чего Эркеле завела такой разговор. И он давно знал это. В своем былом одиночестве, наедине с собственными мыслями и болью, которая никогда не уходила из его тела совсем, а лишь отступала на какое-то время, Ойгор научился понимать Тайгу, понимать людей. Взрослый и мудрый, он не мог не видеть, что девушка слишком привязалась к нему.

Ойгор обхватил голову руками и раскачивался в такт своему сбившемуся дыханию. Эркеле придвинулась ближе, взяла его за руки, опуская их вниз. Потом придержала за плечи, успокаивая и заставляя сидеть неподвижно.

– Нет, Эркеле, нет, – прошептал он на ее невысказанные слова любви.

– Почему нет? Не понимаю, – печально сказала она.

Ойгор уткнулся лицом в колени Эркеле, согнувшись пополам, и обвил руки вокруг ее талии.

– Потому что мне нечего тебе дать, – прозвучал его голос, приглушенный шерстяной материей юбки. – Потому что однажды я не смогу подняться на ноги. Может, это случится на следующем рассвете. Может, через три луны. Может, через пять зим. Но однажды я уже не смогу встать. И не умру, а буду лежать, корчась от боли. А ты станешь ухаживать за мной. И тебе нечего будет есть, нечего носить. Некому будет починить стены, в которых ты спишь, и принести хворосту для очага, что тебя греет. Поэтому не надо, Эркеле, не надо!

– Мало поняла. Когда не встанешь, кто будет с тобой?

Он снова сел. Каре-зеленые глаза пытливо глядели на него, требуя ответа.

– Никого, – просто ответил он. – Может, сестра. Если ее муж согласится терпеть лишний рот в доме.

– Не хочу, чтобы никого. – Эркеле вздернула подбородок и вид имела самый решительный. – Я буду. Пожалуйста.

– Милая, хорошая Эркеле. – Ойгор прижал ее ладонь к своей щеке. – Не желаю тебе такой участи. В стане, может, понравишься кому. Хорошему воину. Или служанкой пойдешь жить в богатый дом.

– Лучше в Тайгу. В чужой дом – нет, – возразила Эркеле, уже почти плача. – Не прогоняй. Я люблю тебя, люблю!

Ойгор засмеялся от счастья, услышав это. Женщины, которые у него когда-то были, не любили его всерьез. Он и не помышлял, что появится такая, что будет готова связать свою жизнь с ним, калекой, неспособным содержать семью. И откуда она взялась? Подарок Меш Ээзи тому, кто всегда чтил лесные законы.

Ойгор стоял на краю обрыва и, больше не думая ни о чем, шагнул туда. Ни о чем, особенно о будущем, которого так боялся. Обнимая трепещущую Эркеле, он думал только о сегодняшнем дне, принимая его дар. И если Охотнику Тайга мнилась дикой и необузданной, то он, Ойгор, всегда знал, что она была заботливой и преданной. Такой же, как прижавшаяся к нему девушка.

* * *

В середине весны охотники отправились в большой стан. Было уже тепло, и мужчины скинули шубы так, что те остались висеть только на туго затянутых на поясе ремнях.

Эркеле ехала на лошади позади Ойгора, одну руку положив ему на плечо, а другой – обняв за талию. Лошадь нервничала и часто упрямилась. Ойгор подумал, что животному не под силу двойная ноша. Эркеле тоже чувствовала себя неуютно. Ей явно не приходилось раньше ездить верхом, и девушка неуклюже пыталась держать равновесие.

– Наверное, нужно тебе лошадь купить, Эркеле, – сказал Ойгор. – Как свадебный подарок. Хотя нет – шуба нужнее. Не сможешь ведь ты и следующей зимой по-прежнему кутаться в мое одеяло, выходя из дома. Жаль, не получится у меня подарить тебе и то и другое.

– Не надо подарка. – Девушка поцеловала его в спину чуть ниже шеи.

– Эркеле! – зашипел Ойгор. – Я же говорил: на людях – нет, нельзя. Можешь взять за руку, и только. Целовать, гладить, прижиматься – нельзя.

Эркеле хихикнула.

– Я тебе все равно что-нибудь подарю, – продолжал мужчина. – И без того у нас свадьба будет не как у людей. Ни сватовства, ни приданого, ни выкупа. У тебя родных нет совсем, у меня – родителей. Если бы не моя охотничья удача в последнюю луну, не знаю, чем бы гостей угощали.

В стане охотников встречали радостно. Крича и смеясь, к дороге сбежались их семьи, друзья и просто любопытствующие. А также те, кто первым хотел купить лучшие шкурки. Сестра Ойгора повидаться с ним не явилась.

Эркеле здесь не понравилось. Ойгор видел, что девушка боится. Она снова выглядела загнанным зверьком, как в их первую встречу.

– Ты привыкнешь, – шепнул Ойгор, беря ее за руку. – Пойдем, покажу, где я живу. Я там все вещи брошу, и навестим мою сестру.

– Зачем?

– Я тебя у нее оставлю. Здесь нам нельзя будет вместе жить. Встречаться можно сколько угодно. Буду брать тебя с собой в лес, если хочешь.

– Охотиться будешь? Здесь тоже? – не поняла Эркеле.

– Конечно. Чуть позже. Не за шкурками теперь, а ради мяса. У сестры есть несколько овец, тебе баранина понравится, – улыбнулся Ойгор.

Эркеле была очень бледна и украдкой смахивала слезы. Ойгор и сам боялся того же, что заботило сейчас его невесту. Поладят ли они с сестрой? Мужчина сомневался в этом.

Аил Ойгора оказался довольно просторным, пятистенным. Его строил еще отец, когда их семья была полной, счастливой и имела достаток. Ойгор поморщился, увидев, что несколько бревен за зиму прогнили и просели внутрь.

– Остывший очаг – сломанные стены, – вздохнул он и вошел, приглашая Эркеле внутрь.

В темном и пустом аиле стоял сырой затхлый запах. Вещей оставалось очень мало, ведь Ойгор со дня смерти матери продал уже все, что мог. А когда-то здесь были мягкие войлочные ковры и много домашней утвари.

Ойгор принялся заносить в дом мешки, которыми была навьючена лошадь. Два больших с постелями и прочим скарбом, один поменьше – со шкурками. Бросил в дальний угол оружие и принялся перебирать шкурки, развязав мешок. Ойгор выбирал подарок для сестры.

– Сестра на пять зим старше, – рассказывал он. – Замужем за кузнецом. Кузнец – это кто делает железные вещи, понимаешь? Дочь у них старшая тоже замужем. Есть еще два сына, один совсем маленький. Они в большом достатке живут. Сестра валяет войлоки. Думаю, тебя сможет научить. Тебе дело нужно, Эркеле. Без дела нельзя.

– Что это – войлоки? – упавшим голосом переспросила девушка.

– Это из чего у тебя чулки. Теплый, – улыбнулся Ойгор.

Он выбрал наконец шкурку, а потому встал на ноги и подошел к так и оставшейся у порога девушке.

– Идем? Эй, ты чего?

Эркеле хлюпала носом и нервно теребила кончик рыжей косы. Ойгор поцеловал ее в губы и прижал к груди.

– Я знаю, моя девочка, знаю. Ты потерпи немного. Осенью сыграем свадьбу и перейдешь ко мне жить. А я тут пока подлатаю стены, подготовлю все. А то можно подумать, здесь давно никто не живет. И так каждую весну.

– Хочу в Тайгу обратно, – плакала Эркеле. – Здесь чужая. Здесь меня не полюбят. Хочу с тобой! Почему так долго? Почему осенью?

– Так принято у нас. Все важные вещи происходят только весной и осенью: свадьбы, похороны[6], большие ярмарки, – терпеливо объяснял Ойгор. – Это время перемен для людей, утро и вечер года.

Почему-то он вспомнил детенышей диких зверей, которых иногда приносили в стан охотники, случайно убив их мать. Многих удавалось приручить, но живость их сменялась тоской, а взгляд потухал навсегда.

Посмотри на землю вокруг – она ведь меняется, значит, можно и нам. Для всего в жизни существует свое время, Эркеле. И природа указывает правильное, нам остается только следовать за ней. Ведь человек глуп, не знает ничего.

– И потом я смогу всегда жить в твоем доме? Быть с тобой? – настаивала девушка.

– К зиме пушной зверь в Тайге пойдет опять, – нехотя ответил Ойгор. – И я… я уеду обратно один. Она подняла на него ошеломленное, растерянное личико, а потом с силой оттолкнула Ойгора от себя.

– Почему один?

– Ты же видела, никто на зимовье семьи не берет. Жены и дети в стане остаются. И ты останешься дома – беречь огонь в очаге и ждать меня. Это только первую зиму будет тяжело. Потом привыкнешь, к тому же, надеюсь, у нас появятся дети, и тебе не будет без меня одиноко. Мы после еще об этом поговорим, хорошо?

Эркеле отвернулась и вышла из аила.

– Такое чувство, что я обманул ее, – сам себе сказал Ойгор.

Почему-то он вспомнил детенышей диких зверей, которых иногда приносили в стан охотники, случайно убив их мать. Многих удавалось приручить, но живость их сменялась тоской, а взгляд потухал навсегда.

* * *

– Ты смеешься, Ойгор? – шипела сестра, оттащив его в сторону за локоть, пока Эркеле увлеченно играла в камешки с ее младшим сыном, сидя прямо на полу. – Что за выходки? Где ты ее подобрал?

– Я тебе уже объяснил.

– Что это за объяснение? Купил за лисью шкурку! – передразнила женщина. – Хоть бы соврал что поприличнее.

– Я бы соврал, – невесело усмехнулся Ойгор, – да охотники все выболтают по стану за чашкой араки. И про то, откуда она взялась, и про то, что прожила со мной у одного очага две луны.

– А это уж вообще… – злилась сестра. – Какой позор… Что люди скажут? Вот же навязался ты на мою голову! Мы почтенная семья, Ойгор. Мы – это я и муж. Да и отца нашего еще добрым словом вспоминают. А ты… ты… мало что бесполезный, так еще и связался с какой-то безродной девкой. Да лучше бы ты…

– Продолжай. Что? Умер? – спросил Ойгор. – Уж прости.

– Что она делала-то в Тайге? – пытала сестра. – С головой у нее точно ладно? Раз сама не знает, кто она.

Она бросила полный презрения и отвращения взгляд в сторону Эркеле, которая залилась смехом, потому что малыш принялся щекотать ее.

«Да у нее голова яснее твоей», – подумал Ойгор.

– Мне не важно, кто она, – сказал он вслух. – И ты не забыла, что я – единственный сын в семье и теперь ее глава? Поэтому, пожалуйста, прибереги наставления для своих детей. И говоря о детях, они ведь лучше чувствуют, каков человек на самом деле. А теперь посмотри на своего сынишку. Ему Эркеле понравилась сразу же.

– Глупости, – отмахнулась сестра.

– Не упрямься. Я лишь прошу приютить ее до свадьбы. Остальное – моя забота.

– Она хоть девушкой была? – прищурилась сестра, скрестив руки на груди.

Ойгор от такого вопроса даже рот открыл.

– Я не знаю, – возмутился он, когда дар речи к нему вернулся.

– Как же, не знает он! Кому другому рассказывай. У тебя и постели-то второй в доме не сыщется. Она развернулась и направилась к Эркеле.

– Я спал на маральей шкуре, которой ноги лечу, а укрывался шубой, – весело сказал Ойгор, догоняя сестру и обнимая за плечи.

– Отстань ты, несчастье. – Она дернула плечом. – Ладно, пусть живет. Научу ее, чему смогу.

– Она быстро соображает, вот увидишь.

Он чмокнул сестру в щеку, а затем присел рядом с Эркеле и поцеловал ее руки.

– Я пойду, любимая. Сестра тебе все покажет: где спать, из чего есть, зачем какая вещь нужна.

Я завтра рано утром заеду. Прогуляемся, посмотришь нашу реку, лес, горы. Не бойся ничего.

– Ойгор… – прошептала Эркеле, до последнего не отпуская его руку.

Он сдержал обещание, и еще до рассвета пара отправилась к перевалу. Остановились на каменистой площадке, вытоптанной сотнями ног тех, кто приходил сюда полюбоваться видом на ущелье и лежащую далеко внизу долину. Кое-где пробивалась молодая трава, а в одном месте уже расцвели мелкие белые цветы. Одинокая погибшая сосна склонила искривленный сухой ствол и тянула вниз руки-ветки.

Наверху дул сильный ветер. Такой, что Эркеле казалось, он может унести ее прочь. Но Ойгор крепко держал свою невесту за руку.

– Что это шумит? – спросила девушка.

– Водопад. Вон там, смотри. – И он указал рукой на противоположную сторону ущелья. – Вода летит вниз и шумит.

На теле лесистых гор виднелась светлая неподвижная лента воды.

– Не вижу, что летит, – не поверила Эркеле. – Она не шевелится. И смотри, какая тоненькая. И так шумит?

– Просто очень далеко, – засмеялся Ойгор. – Я потом покажу тебе другой водопад. Мы даже сможем очень высоко взобраться. Почти туда, откуда срывается поток.

В самом ущелье ничего не было видно из-за плотного молочно-белого тумана. Будто сам Тенгри[7] пролил туда кумыс из огромного глиняного кувшина. И не было видно ни мутно-голубой реки, бегущей до самого Алтын-Келя[8], ни стойбища, что разрослось на речных берегах, ни пышной зелени, украшавшей теплую долину, куда лето приходило намного раньше.

Они подошли к самому краю, и Эркеле вглядывалась в горизонт пытливым восторженным взглядом. Самая высокая гора была покрыта снегами и прочно держала на себе небосвод. Дальше горный хребет был почти того же цвета, что и небо. Эркеле казалось, что в этом месте мир вокруг становится больше, небо – выше, а горизонт – дальше.

– Это край земного мира, видишь, Эркеле?

– Как мало я знаю слов, – вымолвила девушка. – Это так красиво. А я не знаю, как сказать.

– Я слов знаю достаточно, – ответил Ойгор. – Но всех слов на всех языках не хватит, чтобы описать то место, где мы живем. Устам нечего сказать, когда говорит сердце.

За их спинами вставало солнце, окрашивая в розовые и оранжевые тона синие облака, спящие на макушках гор.

* * *

Эркеле оказалась способной ученицей, и войлок выходил у нее мягкий и равномерно тонкий. Но никакого удовольствия от своего труда девушка не получала. Кроме того, она побаивалась сестры Ойгора и ее мужа – крупного крепкого мужчины с вечно красным от кузнечного жара лицом. Радовалась Эркеле, только играя с младшим ребенком или выезжая на охоту с Ойгором.

Он впервые взял с собой невесту в начале лета, попросив у сестры лошадь, – вдвоем в одном седле было слишком неудобно. Привычная для Эркеле хвойная Тайга здесь была разбавлена тонкими стволами берез и осин. С удивлением рассматривала девушка и пышное разнотравье под ногами лошади. Над ранними цветами сонно гудели пчелы.

– Смотри, Ойго…

– Тише! – тут же перебил ее Ойгор, резко останавливая коня. – Никогда не называй моего имени так громко там, где я охочусь.

– Почему? – с недоумением спросила Эркеле.

– Ни лес, ни зверь не должны знать моего имени. После смерти у духа каждого зверя два пути. Небесные пастбища, куда попадает и всякий достойный человек. И нижний мир, владыке которого не понравится, что человек посмел поднять руку на создание земли.

– Я понимаю, – кивнула Эркеле. – Если твое имя там назовут, тогда что?

Ойгор поежился.

– Тогда пошлют за мной одного из нижних людей в облике зверя. Это будет смерть моя. Стрела летит мимо такого, и нож его не берет.

Эркеле побледнела так, что веснушки на носу и щеках стали ярче. Она рассеянно рассматривала лесистые склоны невысоких гор, за которыми вставали заснеженные исполины.

– Ты что? – забеспокоился Ойгор. – Напугал тебя сказками? Может, это и выдумки, да только проверять не хочется.

– Никогда… не встречала нижних людей, – сказала Эркеле, выдавливая слова из пересохшего горла. Взгляд Ойгора был добрым и внимательным. Он подъехал ближе и взял руку девушки в свою.

– Ты действительно не помнишь, кто ты?

– Нет, я же говорила – нет! – горячо ответила Эркеле. – Я недолго прожила в Тайге, пока Охотник не нашел. Как там оказалась и где была до этого – не помню. Не веришь? Может, я – из нижнего мира? Так думаешь?

– Это вряд ли, – засмеялся Ойгор. – Ты просто таежное диво, морок, видение. И я достаточно не в себе, чтобы такую взять в жены. Я больше не буду расспрашивать, извини меня. Это, наверное, страшно – не помнить, кто ты.

– Я помню тебя и имя, которое ты мне дал. Больше ничего не нужно. Поцелуй, – потребовала девушка, потянувшись к нему.

– А говоришь, ничего не нужно.

Теплое дыхание Ойгора на ее губах, его рука на плече – придержал, чтобы девушка не упала с лошади.

К полудню они добрались до водопада, где решили отдохнуть и отпустить лошадей пастись и напиться. Высокий водопад гремел, роняя воду по большим валунам. От него веяло прохладой. В воздухе висели мириады мельчайших брызг и капель – невесомая водяная пыль, клубящаяся вокруг и отражающая солнечные лучи, как россыпь драгоценных камней. Крошечные радуги рождались из воды и света прямо на глазах Ойгора и Эркеле.

Девушка засмеялась и захлопала в ладоши. Она быстро сняла чулки с толстыми кожаными подошвами, задрала юбку до колен и принялась перепрыгивать с камня на камень там, где вода уже текла по пологому руслу.

– Эй, там скользко! – крикнул Ойгор. – И вода ледяная.

Он так любил ее в этот момент. Непосредственную, неопытную, как ребенок, едва научившийся ходить. Эркеле приводили в восторг прекрасные и простые вещи. А он, глупец, еще раздумывал, что подарить на свадьбу. Эта девушка принимала как самый дорогой подарок все, что он показывал и рассказывал ей.

– Иди сюда! Это весело! – звала Эркеле, все-таки намочившая подол юбки.

Что Ойгор мог ответить на это? Что если сейчас войдет в эту обжигающе-холодную воду, то нынче же ночью расплатится невыносимой болью в ногах? Что он неполноценен и не так вынослив, как прочие? Эркеле не обращает внимания на его увечье, так стоит ли лишний раз ей напоминать?

Разувшись, Ойгор медленно вошел в воду, доходящую до середины щиколотки. Нет, не ночью – боль пришла сразу. И он терпел, гоняясь за прыткой девушкой, стараясь не упасть, споткнувшись или поскользнувшись. И был счастлив. Поймав Эркеле и прижав ее, отбивающуюся, спиной к своей груди, уткнувшись лицом в растрепавшиеся волосы, Ойгор забыл о боли.

Он не мог встать с постели несколько дней. Ойгор радовался, что он в аиле один, – никто не слышал его стонов. Кости будто дробили ударами кузнечного молота. Ему едва удавалось сесть, чтобы смазать жгучей мазью чужие, непослушные ноги. Где-то посреди его горячечного бреда явилась Эркеле. Он видел ее каре-зеленые глаза и чувствовал теплую ладонь на своей щеке. Ойгор слышал голос сестры, о чем-то спорящей с девушкой. Он понял только, что Эркеле наотрез отказалась уходить. Голос сестры пропал, а его невеста осталась.

Ойгор проснулся утром – он не знал, каким утром по счету. Эркеле спала в его ногах, обнимая их. Боль еще тупо пульсировала внутри, но была терпимой. Ойгор сел.

– Я поссорилась с твоей сестрой, – раздался сонный голос. – Она не велела ночевать у тебя. Ей все равно, что тебе больно?

– Наверное, да. Гораздо важнее, что скажут люди.

– Эркеле глупая, – печально сказала девушка. – Это все та холодная вода, правда?

– Правда. Но я был живым, как никогда, пусть даже потом пришла расплата.

Эркеле подняла голову и виновато улыбнулась.

* * *

В день свадьбы Эркеле не находила себе места. Накануне сестра Ойгора вымыла ей волосы в воде с молоком и теперь гладко расчесывала их, разделив на ровный пробор. Эркеле ерзала и теребила рукава чисто выстиранной рубахи, за что постоянно награждалась ворчанием будущей родственницы. Ко всему прочему у девушки прихватило живот так, что мурашки пошли по коже.

Раз не было родных, чтобы сопровождать Эркеле, к аилу жениха ее повели сестра с мужем и детьми. По дороге к ним присоединялись желающие отведать свадебного угощения и выпить чего-нибудь хмельного. Люди до сих пор с интересом таращились на Эркеле, хотя она уже не одну луну прожила среди них.

Невеста скромно сидела на коне, спустив обе ноги на одну сторону. Конь – свадебный подарок Ойгора. Дар сестры – шубка из овчины и меха сурка – была наброшена на плечи Эркеле.

У аила Ойгора на земле были расстелены войлоки, заставленные блюдами с кушаньями и тажу-урами с вином и аракой. Нельзя было назвать это пиром, но и слишком бедным застолье не казалось. Сам Ойгор, приветливо улыбаясь, сидел по правую сторону от занавеси из белой ткани тончайшей шерсти, натянутой меж двух крепко вогнанных в землю веток. Он не встал навстречу невесте, но при виде него Эркеле стало спокойно, и боль в животе утихла.

Кто-то подал ей руку, помогая спешиться. Эркеле с удивлением поняла, что это Охотник. Он противно ухмылялся, будто глядя в самую ее душу и вороша там неприятные мысли. Девушка как можно быстрее высвободила свою ладонь из его большой руки. Ей указали на подушку, лежащую на земле по другую сторону белой занавеси. Эркеле села. Ткань позволяла увидеть лишь силуэт Ойгора, но девушка чувствовала исходящую от своего жениха спокойную силу. Она расслабилась.

Гости встали вокруг жениха, невесты и войлоков с угощением и принялись петь, придумывая мотив и слова песни тут же, подхватывая друг за другом, перебивая и смеясь. В этой песне прозвучали все обычные пожелания, приличествующие моменту. Затем все расселись: кто прямо на землю, кто на снятые с лошадей седла. Женщины – со стороны Эркеле, мужчины – со стороны Ойгора. Жених встал и начал обносить гостей мясом: женщины получали ребра, мужчины – куски бараньего бедра. Эркеле тоже поднялась и стала наливать напитки в протянутые чаши. Она все делала, как учила сестра. Руки дрожали, и иногда красная жидкость проливалась, пачкая войлок или чью-нибудь одежду. Никто не сердился.

Двигаясь с разных сторон, жених и невеста неизбежно встретились, и Ойгор легонько задел Эркеле плечом и подмигнул, прежде чем им пришлось снова разделиться, пройдя мимо друг друга. Солнце отражалось в его серых глазах, словно на поверхности одного из гладких озер, расположенных неподалеку. Солнце играло золотом на еще больше порыжевших за лето распущенных волосах Эркеле. Солнцем освещала всех собравшихся их любовь.

Девушка осмелела окончательно и вскоре смеялась вместе со всеми, откусывала крепкими зубами от большого куска баранины и с азартом наблюдала за обычной для праздника игрой. Двое соревнующихся пытались отнять друг у друга блюдо так, чтобы не уронить лежащее на нем мясо.

День клонился к закату, когда сестра поднялась со своего места и, по праву старшей женщины рода, сняла белую занавесь, разделявшую Ойгора и Эркеле. В одиночестве она унесла ткань в аил и закрепила над ложем. Теперь никто, кроме супругов, больше не посмеет касаться этой ткани, ставшей символом их новой семьи. Умрет один из них – половину навеса отрежут и отдадут ему с собой на небесные пастбища. Уйдет другой – унесет оставшуюся часть. Там, в краю вечной жизни, соединят они разорванный навес в одно целое, снова став мужем и женой.

Когда сестра закончила с тканью, жених и невеста под очередную песню гостей привязали красные и белые полоски материи на растущий за аилом куст жимолости – на счастье. Затем Эркеле встала на колени перед аилом, лицом к гостям. Ойгор с сестрой устроились по обе стороны от нее. На месте сестры, конечно, должна сидеть мать Эркеле или другая родственница, но теперь это был единственный способ соблюсти обычаи.

– Я отдаю ее, – промолвила сестра, заплетая половину волос невесты в косу.

– Я беру ее, – ответил Ойгор, заплетая вторую косу.

Он протянул Эркеле обе руки, и она наконец смогла коснуться своего теперь уже мужа, которого почти и не видела на протяжении всего пира. Их проводили в аил радостными криками и новыми пожеланиями.

Ойгор принялся разжигать огонь в очаге, а Эркеле восхищенно разглядывала спадающий мягкими волнами белый навес. Слышны были голоса расходящихся по домам захмелевших гостей. Девушка перевела глаза на ложе, которое теперь стало намного шире, и поняла, насколько вымоталась. Всеобщее внимание утомило ее. Хотелось растянуться на шкурах и вздремнуть.

– Мы им нравимся, да, Ойгор? – спросила девушка.

– Кому? Гостям? – усмехнулся Ойгор. – Не уверен.

Во всяком случае, не всем.

– Но они были довольны, – не поняла Эркеле.

– Конечно. Они поели, выпили и повеселились.

А чья свадьба – по большому счету это и не важно. Иди-ка сюда.

Эркеле подошла.

– Возьми вот это блюдо и покорми огонь. Это крестец – лучший кусок барашка. Вы должны подружиться – моя жена и очаг моего дома.

– Ну да, – серьезно согласилась Эркеле. – Мы ведь с ним близко не знакомы. Люблю ваши обычаи. Они интересные и в них есть толк.

– Как и в твоих речах. Ты очень хорошо теперь говоришь, Эркеле. Скоро станешь обычной женщиной, такой же, как остальные в стане. Это даже немного грустно, моя таежная дева.

Он привлек ее к себе. Эркеле положила голову ему на плечо, и они вместе смотрели на пожирающий подношение огонь.

– Хочу попросить, но боюсь, что откажешь, – жалобно сказала Эркеле.

– Посмотрим, – мирно ответил Ойгор.

– Сестра сказала, ты наутро обрежешь мне косы. – Ее голос перешел в испуганный шепот. – Я видела, как у нее под той штукой, что она носит на голове… Можно не делать этого?

– Я сам не хочу. Но так принято. И волосы, знаешь… Заполучив хотя бы одну волосинку, плохой человек может сделать тебе зло, навести порчу.

– Какую порчу? – переспросила Эркеле. – У мужчин длинные волосы.

– Мужчины не вынашивают детей. Мужчины не хранят очаг. Ты теперь – солнце этого дома, Эркеле. Погаснешь ты – угаснет род, – неуверенно возразил Ойгор.

Эркеле почувствовала эту неуверенность и воспользовалась ею.

– Пожалуйста, – просила она, заглядывая в его глаза, – давай скажем, что в краю, откуда я родом, считают, что в волосах – сила человека. Давай скажем, что я даже ни разу не укорачивала их.

– Я подумаю до утра, – кивнул Ойгор. – Все равно мы не как все. Странностью больше, странностью меньше…

* * *

Посреди ночи Ойгор поднялся с ложа, поспешно натянул штаны и вышел наружу. Он стоял, разглядывая струйки дыма над спящими аилами. В темной дали белели вершины, подпирающие черное звездное небо. Ночь была уже холодна. Тем слаще оказалось тепло Эркеле, когда она бесшумно подкралась сзади и прижалась к нему нагим телом.

– Вернись в дом, простудишься, – велел он резче, чем хотелось бы.

– Что такое? – Она не двинулась с места.

– Эркеле. – У него перехватило горло. – Шрам у тебя на руке. На левой, выше запястья. Откуда он?

– Не помню, – глухо ответила девушка.

– Он не старый. Я разглядел в свете очага. К тому же, когда в тот первый день я помогал тебе одеться, шрама не было. Откуда? Я тебя спрашиваю.

Его голос звенел металлом. Нежное тепло исчезло, лишь качнулся полог на входе в аил. Ойгор вошел вслед за девушкой, краем глаза заметив, что она сжалась в комок на их ложе, завернувшись в одеяло. Он спокойно прошел к той стене аила, возле которой лежало охотничье снаряжение, и подобрал с пола свой длинный нож в деревянных ножнах. Вынимать пока не стал. Теперь он глядел на девушку прямо, и она задрожала под его жестким взглядом.

– Наверное, я всегда знал это, – с горечью сказал он, охваченный одновременно и жалостью, и злостью, и страхом. – Что же ты не сказала мне правды? Что же ты обманом получила мое сердце? Зачем я тебе?

– Ойгор, я не лгала, никогда не лгала! – взмолилась Эркеле.

Он уселся на ложе, и девушка испуганно отползла от него подальше, поглядывая на небрежно брошенный на подушку нож.

– Дай взглянуть. – Он протянул ладонь, и девушка поспешно выполнила приказ.

Розовый шрам обнимал руку подобно браслету. Вниз к запястью от него спускались рваные полосы.

– Слишком много на вас, женщинах, ткани. Складки, юбки, рукава до кончиков пальцев, – мрачно подвел итог Ойгор. – А ты осторожна. Ухитрялась же прятать.

– Прогонишь теперь? – простонала бедная Эркеле.

– Прогоню? – Его глаза недобро блеснули. – А если убью?

– Два раза не убил. Зверя не убил – человека не станешь.

– Да, – согласился Ойгор. – Пожалел рыжую рысь, голодную, раненую – получил рыжую невесту, хитрую, лживую.

Эркеле разрыдалась.

– Что ты хочешь, женщина нижнего мира? Дух мой? Жизнь?

– Только твою любовь и чтобы у меня был дом, – сказала девушка, захлебываясь рыданиями. – Я не знаю, где вход в нижний мир. Я никогда там не была и не видела людей, о которых ты рассказывал. Я просто боялась говорить тебе правду, потому что не хотела потерять тебя.

– На что же ты надеялась? На мою глупость? На то, что я не соединю вместе окружающую тебя таинственность, тот случай и твой шрам?

Никогда, никогда бедная Эркеле не подозревала, что он может говорить так зло и холодно.

– Я просто ждала, когда полюбишь меня так, что станет неважно, кто я.

– А я и люблю тебя так. Но кем бы ты ни была – ты скрыла правду. Так отвечай теперь, кто ты такая?

Утерев слезы, Эркеле заговорила дрожащим, прерывающимся голосом. Ойгор слушал, не спрашивая, не перебивая, а с первыми лучами солнца он вышел из аила, отвязал лошадь и ускакал. Нож остался лежать на подушке.

* * *

Глубоко в древней Тайге, там, где деревья растут, не зная железа топора, там, где обитает лишь зверь, из недр земных поднялось озеро. Вода в нем – бирюзы голубой, как воды Великой реки. Берега его – сплошь болота да поваленные временем кедры. На дне его видно дыхание Тайги. И от каждого того выдоха новое яркое пятно бирюзы по дну стелется.

Вода в том озере – слеза гор. Чистая, целебной силы полная. Бережет Меш Ээзи озеро от глаз людских, от человеческой жадности да от тех, кто берет, не отдавая ничего взамен. Но не жаден Дух Тайги, не прячет живительную влагу для себя одного. Всякий зверь, заболев, знает, какую траву найти. Всякий зверь, умирая, ведает, на какие прийти берега. А коли достало сил найти дорогу – исцелит озеро и новой жизнью прежде хворое тело наполнит.

Известно о дивном озере и посвященным людям, но никто из них не смог отыскать его. Слуги Меш Ээзи стерегут все пути, сбивают с толку и путают. В дне пешего хода от озера, под солнцем, на прогалине лежит плоский камень – он всегда теплый, и днем и ночью, и летом и зимой. На этом-то камне и оставляют люди своих больных и угасающих. Кто жизни недостоин – того найдет семья к утру хладным на камне. Других же не увидят родные никогда.

Светлого, безгрешного возьмут слуги Меш Ээзи с собой, отнесут к озеру да в воду опустят. Станет он телом силен, а духом – как младенец. Не вспомнит исцеленный ни отца, ни матери, ни имени своего, ни слов языка, на котором с рождения говорил. И станет он, среди прочих слуг, помогать людям, которых согласно озеро принять в свое лоно.

Да еще одно с таким человеком станется. Сможет он по своему желанию изменять облик свой на звериный и стаей жить с подобными себе. А жизнь былую позабудет навек. Всему своя цена в поднебесном мире.

* * *

Ойгор вернулся к вечеру – серьезный, молчаливый. Он и не посмотрел на Эркеле, поспешившую подать ему еду. Наспех поев, он вышел и долго чистил уставшую старую лошадку и о чем-то тихо шептал ей.

Эркеле ждала. Так же молча. Все, что могла она сказать, было уже произнесено. Закончив ухаживать за лошадью, Ойгор вернулся в аил. Эркеле пугало его молчание и то, как ходили у него желваки.

– Я задам тебе два вопроса, – наконец сказал он, усаживаясь на постель и пытаясь снять сапоги. – А ты мне ответишь. Коротко и по делу.

– Хорошо, – прошептала Эркеле, бросаясь на помощь мужу, видя, что разуться у него не получается.

– Ты когда-нибудь убивала человека? – Его взгляд, готовый приметить любой признак лжи, пронзал ее каленой стрелой.

– Никогда, клянусь! – горячо откликнулась Эркеле. Ойгор удовлетворенно кивнул и задал свой второй вопрос:

– Те животные, приходившие ночью в стойбище…

– Убитые, – подсказала Эркеле.

– Да. Они были как ты? Ты знала их?

– Это была моя семья, потому что родную я не помню, – вздохнула Эркеле. – Мы недолго прожили вместе, ведь я оказалась среди них лишь прошлым летом. Мы не говорили друг с другом ни на каком человеческом языке, потому что ни одного не знали. И имен у нас не было. Мы больше бродили в зверином обличье. Играли, боролись в шутку… Видел шрамы у меня на теле? Это от тех игр. Они, я думаю, искали в стойбище меня. А нашли смерть.

– Где он тебя встретил? Как поймал? Охотник, – продолжал Ойгор.

– Это уже больше вопросов. – Ее губы тронула робкая улыбка.

– Отвечай, – резко настоял Ойгор.

– Как я уже сказала, я вообще-то редко бродила по Тайге человеком. А тут пришлось. Я перебегала через ручей. Замерзший он был – провалилась. Промокла вся. Шерсть мокрая, обледеневшая – ты не представляешь, что это. Ну, я и обернулась человеком. Мокрые волосы скрутила в узел и сидела под деревом.

– Зимой, голая, под деревом, – уточнил Ойгор.

– Мне не было холодно. Но после рысьего слуха человеческое ухо с непривычки совсем глухое, да и он неспроста лучший среди охотников.

Все замолчали, только запел кайчи, заговаривая Тайгу сказом, чтобы отвлеклась Тайга, заслушалась и впустила в себя охотников. Пока отдавался эхом тот кай, старый охотник зажег можжевеловые ветки и пошел впереди процессии, медленно поводя дымящимся можжевельником из стороны в сторону.

В общем, он стоял меж деревьев с этой своей вечной усмешкой и целил в меня из лука. Я не могла стать зверем обратно, не могла, чтобы он увидел. А так мне было не убежать. Вот и пошла с ним. Знала, что потом улизну.

– Но не улизнула.

– Почему же. – Эркеле опять улыбнулась. – Я ведь сбежала, как и хотела. Только от тебя.

– Зачем вернулась?

– Твои глаза. Там, в Тайге. Ты дважды мог убить, но не убил. Я поняла, что, кроме тебя, у меня никого. Теперь у меня опять никого. Эркеле опять одна.

Взгляд Ойгора смягчился. Он взял руку девушки и поцеловал ее.

– Нет, не одна. Я купил тебя у Охотника, я взял тебя в жены. Теперь мне отвечать за тебя. Так что оставайся. Тем более я скоро уйду обратно в Тайгу.

– Только поэтому остаться?

– Нет. Потому что я полюбил тебя. Только не лги мне больше никогда, слышишь?

Эркеле бросилась к нему. Ойгор не ответил на объятье, но и не оттолкнул.

* * *

Когда мужчинам-охотникам настала пора уходить на промысел на всю зиму, Эркеле запросилась с Ойгором. К тому времени у них окончательно наступил мир.

– Я не могу тебя взять, – мягко возражал Ойгор. – Ты же знаешь тамошние порядки. Никаких женщин в стойбище. Останешься здесь. Сестра присмотрит за тобой. Зима быстро закончится, вот увидишь.

– Но я же могу… – Эркеле засомневалась, стоит ли это произносить вслух. – Я могу жить в Тайге – зверем. И иногда сопровождать тебя на охоте или приходить ночью. Я буду осторожна. Никто не увидит, обещаю.

Ойгор пораженно уставился на нее.

– Приходить в стойбище? Полное вооруженных мужчин и их собак? Не смей. Я не позволяю тебе. Я твой муж и лучше знаю людей. Ты погибнешь там. Это безрассудство ни к чему. Я ведь не насовсем ухожу.

Конечно, по мнению Ойгора, именно безрассудство и своеволие толкнули Эркеле на дальнейшие поступки. Она же оправдывала себя безграничной любовью.

Провожать охотников на зимовье отправились их семьи и все, кто хотел. Большой процессией доехали они до перевала. Все замолчали, только запел кайчи, заговаривая Тайгу сказом, чтобы отвлеклась Тайга, заслушалась и впустила в себя охотников. Пока отдавался эхом тот кай, старый охотник зажег можжевеловые ветки и пошел впереди процессии, медленно поводя дымящимся можжевельником из стороны в сторону.

– Большая Тайга пусть даст добычу, быстрые реки – переправу, лесистые горы – перевал. Пусть путь наш будет удачным. Пусть ни один из нас не прогневает Меш Ээзи, – повторял старик, и каждый мысленно вторил ему.

Так, почти в полной тишине преодолев перевал, всадники сошли с коней у подножья высокой горы. Охотники стали подниматься на нее, с ними шел и кайчи, не обрывая песнь. Вели несколько жирных баранов – подарок для Меш Ээзи. Только лучший из лучших удостаивался чести прирезать их в честь Духа Тайги.

Ойгор и Эркеле остались внизу вместе с прочими людьми. Ойгор с тоской смотрел вверх. В последний раз он восходил на эту гору, когда был жив отец. Тогда он поддерживал мальчика под локоть, но до вершины они все равно не дошли. Каких общих тайн причащаются охотники там, на Солнце-горе, что потом живут и чувствуют как один? Только он, Ойгор, всегда лишний среди них.

Эркеле обняла мужа за талию, прерывая горестные мысли. Здесь им придется расстаться до самой весны.

* * *

Он спал, когда сквозь сон почувствовал прижавшееся к нему горячее тело. Это Эркеле, ослушавшись, последовала за своим мужем в Тайгу.

– Не ругай меня, прошу, – шептала она. – Напугала тебя? Я ждала, пока уснешь.

– Я же за тебя боюсь, глупая, – ответил Ойгор, путаясь пальцами в ее волосах.

Косы ее, которые он так и не остриг, вызывали теперь возмущение и косые взгляды в стане.

– Я тебе принесла гостинец, – хихикнула девушка. – Рыбину огромную. Приготовлю утром.

– Где же ты ее достала? – удивился мужчина.

– Поймала. Они теперь сонные. Можно хватать лап… рукой.

– Эркеле, завтра рано утром ты уйдешь домой.

Я прослежу, чтобы поблизости никого не было.

Она ничего не ответила, и Ойгор удивился, сколько в девушке упрямства, которого он раньше не замечал. В глубине души он и сам хотел, чтобы Эркеле осталась, и опасался, как бы она не сломила его сопротивление.

– Я буду выслеживать для тебя дичь, – пробормотала Эркеле, засыпая у него на плече.

– Ты же не охотничья собака, – усмехнулся Ойгор.

Она встала очень рано и сварила рыбу. Они поели в тягостном молчании, и Ойгор вышел проверить, нет ли кого снаружи. Улица оказалась безлюдной.

– Прошу тебя, уходи, – сказал он. – Одежда твоя где?

– В сухом дупле далеко отсюда. Как бы я брала ее с собой, по-твоему?

Они вышли вместе. Эркеле – прячась за спину Ойгора.

– Не смотри только, – сказала она.

Ойгор услышал странный звук. Так хлопает ткань, если ее встряхнуть. За этим последовал удаляющийся топот мягких лап.

– Следы, – простонал он и обернулся.

В Тайге мелькнуло рыжим и пропало. Ойгор посмотрел на снег: рысь ступала след в след, задние лапы – в отпечаток передних. Он прошелся до самой Тайги, разметая след подошвой сапога, потом вернулся обратно немного другой тропой, петляя и пересекая предыдущую. Покров был совсем тонкий и еще не постоянный. Скоро все подтает и к вечеру замерзнет – ничего не увидишь. Но самой зимой, когда снег ляжет окончательно… Нельзя, чтобы она возвращалась.

Занятый мыслями, глядя себе под ноги, а не вперед, Ойгор не заметил, что на него смотрит сидящий верхом Охотник, остановившийся на расстоянии трех аилов отсюда.

– Эй, ты чего там? – окликнул Охотник, и Ойгор тревожно вскинул голову.

– Эээ… Пряжку с пояса вчера где-то обронил, – ответил он. – Вот думал, может, недалеко от дома.

– В Тайге наверняка, – недоверчиво бросил Охотник и ударил лошадь пятками.

Несколько дней во время охоты Ойгор чувствовал на себе чей-то взгляд, да иногда покачивались где-нибудь сбоку засохшие и ударенные первыми морозами папоротники. Прошлогодняя удача была по-прежнему при нем. До Охотника, безусловно, ему было далеко, но Ойгор твердо верил, что, если так пойдет, они с Эркеле безбедно проживут следующее лето.

Зима пришла снежная. После особо метельных ночей Ойгор неизменно обнаруживал на пороге аила убитого зайца или куропатку. Разумеется, Эркеле и сама прекрасно понимала, что такое вереница рысьих следов, ведущих к его дому, поэтому только в такую погоду и являлась. Но вздумает кто искать следы, найдет и под заносом. Благо, внимание охотников обострялось, когда они въезжали глубоко в Тайгу, и ослабевало дома в часы отдыха. Да и этой зимой большинство из них редко возвращалось в стойбище, предпочитая лесные ночевки, – пушной зверь шел хорошо, как никогда.

В один из дней, когда Ойгор в очередной раз почувствовал на себе взгляд, он не выдержал.

– Выходи, Эркеле, я знаю, что ты где-то здесь.

Со стоящего рядом кедра посыпались хвоя и снег. Ойгор поднял голову и приметил среди кедровых лап густой рыжий мех. Рысь спрыгнула и потрусила рядом с лошадью. Лошадь такое соседство в восторг не привело. Она испуганно ржала и пыталась сбросить седока, спотыкаясь и забирая в сторону. Ойго-ру удалось спешиться и крепко привязать животное к стволу дерева.

Он отошел подальше, с опаской оглядываясь на следующую за ним рысь. Мужчина уселся на снег, подвернув под себя широкий хвост шубы и скрестив ноги. Хищник приблизился и улегся, положив морду на колено Ойгора. Ойгор похолодел от страха. Все же перед ним был дикий зверь, один из хозяев Тайги. Средоточие мускулов, силы и ловкости – несмотря на свои небольшие размеры.

Ойгор осторожно простер руку над головой животного. Рысь тут же резко подалась вверх, толкнув макушкой его ладонь, требуя ласки. Ойгор вздрогнул от ее порывистого движения, но руки не отнял. Он сжимал и разжимал пальцы, поглаживая, почесывая густую шерсть. Рысь блаженно прикрыла глаза, подергивая ушами с длинными кисточками. В порыве чувств зверь отпружинил задними лапами от земли, передними толкнув Ойгора в грудь. Тот повалился в снег, оказавшись не готовым к нападению. Любой другой хищник при такой возможности вгрызся бы человеку в горло, но эта рысь лишь лизнула щеку Ойгора шершавым языком.

– Приходи домой. Как-нибудь самой вьюжной ночью, – сказал Ойгор, зачерпывая пригоршню снега и посыпая им голову и верхнюю часть спины застывшего над ним зверя.

Рысь встряхнулась, разбрызгивая снежинки во все стороны, и боком прыгнула в сторону, позволяя Ойгору снова сесть.

– Приходи, – повторил он. – Я сдаюсь, я устал бороться с тобой.

Она выбирала ночи темные, безлунные, когда нещадно мело. Ожидание сводило Ойгора с ума. Эркеле прокрадывалась в аил, отряхивая снег с волос, и хищником становился уже он. Ее кожа пахла хвоей и смолой, и Ойгор больше не узнавал себя. Теперь он казался самому себе тем, кто отражался в колдовских глазах Эркеле: сильным и надежным мужчиной, удачливым и смелым охотником. Он всегда и был таким, но слишком большое значение придавал своему физическому изъяну. И боль уже не так досаждала ему, и ходить будто бы стало легче.

– Нужно поговорить о важном, – заявила Эркеле в одну из ночей, расслабленно вытягиваясь поверх жаркого одеяла, из-под которого она только что выбралась.

– Не об этом? – спросил Ойгор, кладя руку на ее живот, который уже не был таким плоским, как раньше. – Ты не носишь ребенка?

– Что? Нет. – Эркеле приподняла бровь. – Сытно кушаю в Тайге.

На Ойгора напал смех, и он прижал подушку к лицу, чтобы его не услышало все стойбище.

– Хватит. – Девушка шлепнула его по бедру. – Я о твоей болезни поговорить хочу.

Он отнял подушку от лица и поморщился.

– То озеро, помнишь? Я хочу отвести тебя туда, – быстро сказала Эркеле, словно не давая себе передумать. – Летом. Сейчас не дойдешь по сугробам.

– Нет, – только и сказал Ойгор.

– Нет? Почему нет? Ноги с виду такими же останутся, конечно, только сильными станут и болеть не будут.

– И ради этого мне забыть, кто я есть? Не говоря уже о том, что, если озеро не примет меня, я умру.

– Примет, – горячо заверила Эркеле. – Ты хороший человек и соблюдаешь таежные законы. Ты добрый. Не знаю больше нужных слов.

Ойгор взял ее за плечи и заглянул в глаза.

– Эркеле, это для смертельно больных людей, у которых нет выхода. Даже если я слягу насовсем, я не умру. Твое озеро – последняя надежда для умирающих. У меня еще остается другая надежда. Знаешь, до нашей свадьбы я часто думал, кто ты такая. Может, у тебя есть семья, которая тебя ищет и плачет о тебе. Может, у тебя даже есть муж и дети. Теперь-то я знаю, что мужа и детей точно не было…

– Но кто-то отнес меня к озеру… – отозвалась эхом девушка. – Где-то живут мои мать, отец или другие родственники. Или еще кто-то, кому я была нужна. Но вдруг я сама уже не та? Вдруг делаю и думаю по-другому?

– Вот видишь, – кивнул Ойгор. – Ты сама это понимаешь. И этого ты хочешь для меня?

– Даже если ты забудешь меня, я хочу, чтобы ты был здоров. – Эркеле мягко освободилась от его рук, опустилась вниз и поцеловала распухшее колено Ойгора. – У тебя ведь буду я. Я тебе расскажу, кто ты.

– Нет. Не хочу и слышать об этом, – отрезал Ойгор.

Эркеле больше не возвращалась к этому разговору, но продолжала думать о нем. Ойгор видел это в ее глазах. Да и сам он носил в голове эти мысли.

* * *

Барсук, сопя и раскидывая передними лапами снег, ловко освободил себе вход в нору. Его толстое тело только с виду было неповоротливым. Спасая жизнь, он весьма шустро юркнул в образовавшееся отверстие, но стрела Ойгора все равно вонзилась рядом, даже если бы зверь не успел скрыться. Ойгор выругался и в очередной раз подумал, что теперь он в состоянии прокормить хорошего пса. Да, собаку завести стоит. Без нее у барсучьей норы нечего и делать. А свежий барсучий жир как ничто другое прогревает ноющие суставы и хорош при простуде. Но как же Эркеле? Нет, придется и дальше обходиться без собаки.

День, пожалуй, прошел бессмысленно. Ойгор все время промахивался, будто кто бил по руке, пока он отпускал тетиву. Две впустую пущенные стрелы он так и не отыскал, а из найденных одна оказалась сломанной. Ойгор решил больше не испытывать удачу и вернуться в стойбище, хотя солнце стояло еще высоко.

Возле аила Охотника царило какое-то радостное оживление. Несколько оставшихся дома мужчин разглядывали нечто, лежащее на снегу. Завидев Ойгора, один из них замахал ему рукой и крикнул:

– Эй, Ойгор, езжай скорее! Смотри, рысь!

Осторожную лесную кошку убить удавалось нечасто, да охотники и не стремились. Богачи и модницы в стане любили соболя, горностая, а прочие довольствовались сурком, куницей, белкой. Жизнь белого барса была священной для людей гор. Изредка забредавший в эти края полосатый тигр был слишком крупным, чтобы уложить с одного выстрела, не рискуя обратить на себя его ярость. Рыси осторожничали и человека избегали. Так что лежащая на снегу поверженная рысь являлась редкостью. А про тот странный случай в прошлую зиму все уже позабыли – немало диковинного встречали охотники в Тайге за свою жизнь.

Ойгор почувствовал, как в один краткий миг все в нем умерло. Он спешился и направился к мужчинам, подволакивая правую ногу. Охотник внимательно наблюдал за Ойгором и, похоже, был крайне удовлетворен выражением его лица.

– Я подстрелил, – похвастался Охотник, и его губы медленно растянулись в торжествующей улыбке. – Что скажешь?

– Да он онемел от удивления! А может, от зависти, а, Ойгор? – смеялись остальные. – Тебе такая добыча и не снилась.

Ойгор протиснулся между ними и тяжело опустился в снег рядом с рысью. Открытые глаза зверя неподвижно смотрели в Тайгу. В горле была аккуратная, не портящая шкуру рана – отменный выстрел. Ойгор провел ладонью по шерсти левой передней лапы, и отлившая от его лица кровь бросилась обратно. Его затрясло. Так и не заросшего шерстью рваного шрама на лапе мертвой рыси не было. Только тут Ойгор заметил, что это животное крупнее и пятна на спине реже.

– Хорошая добыча. Удача с тобой, – сказал он, поднимая спокойный взгляд на Охотника.

Вечером Охотник возник на пороге аила, когда Ойгор собирался ужинать.

– Что? Не она? – с вызовом спросил нежданный гость.

– Не понимаю тебя, – невозмутимо ответил Ойгор. – Угостить ужином?

– Ты? Станешь угощать меня? – брезгливо поморщился Охотник. – Я все знаю, не уходи от разговора.

– Я не сомневаюсь, что ты знаешь все в этой жизни. Вопрос в том, сколько из этого ты в состоянии понять.

– Умный, да? – Охотник начинал злиться. – Скажи ей, я ее ищу. Она – моя добыча, в конце концов. Если бы я сразу догадался, кто она…

Ойгор взирал на него с искренним непониманием.

– Так ты есть-то будешь? – переспросил он.

– Не надо притворяться слабоумным, Ойгор! – взревел Охотник, ударив носком сапога по деревянной чашке в руках Ойгора.

Чашка вылетела, и куски мяса рассыпались по полу и по штанам Ойгора, оставляя на ткани жирные пятна.

– Ой, извини, – притворно вежливо сказал Охотник. – Твоя девка отстирает, правда? Негоже женщину сюда брать, нечестно по отношению к другим. Я два голоса здесь слышал, когда проходил мимо. А следы, если хорошо поискать, – рысьи. Так глупо – охотнику на следах попасться, а? Теперь у меня все в голове сложилось. И девчонка голая в лесу, и те хищники, что в стойбище приходили. И твое лицо, когда ты сегодня мою добычу увидал.

– Иди и скажи всем, что моя жена бродит по лесу в рысьем обличье и навещает меня ночами. Иди и скажи, пусть посмеются, – глухо ответил Ойгор.

– Придет время – скажу. Берегитесь меня. Вы оба. Он вышел, едва не оборвав полог.

– Что тебе нужно? – спросил Ойгор, выскакивая следом. – Почему просто не оставишь нас в покое?

– Потому что подарок Тайги достался тебе, а не мне, – сквозь зубы процедил Охотник. – Я же вижу, дела у тебя пошли на лад.

– А твои всегда хорошо шли, – парировал Ойгор. – К тому же ты сам подарку Тайги предпочел лисью шкурку. На себя и пеняй.

Ничего не ответил Охотник, но взгляд его добра не сулил. Поэтому при следующей встрече Ойгор отправил Эркеле домой. Узнав с ужасом, что тайна ее раскрыта, девушка беспрекословно повиновалась.

* * *

Незаметно миновала зима, вздохнув на прощанье последними холодными ветрами, талыми снегами оплакав свое поражение. Охотники вернулись в стан, смеясь и похваляясь добычей. Эркеле была непривычно молчалива. Видно, эта одинокая зима в деревянных стенах тяжело далась вольной рыси. Весна и половина лета прошли в обыденных занятиях и тихом счастье.

В один из поздних летних дней Эркеле стала сама не своя. Она металась по аилу, заламывая руки и теребя одежду. Иногда она выбегала наружу, но тут же возвращалась, держась за горло, будто ей не хватало воздуха.

Ойгор, занятый снаружи починкой седла, в котором истлела набивка, с недоумением наблюдал за ней. Его молодой жеребец, купленный взамен недавно околевшей старой лошадки, тоже вел себя странно. Он шевелил ушами, будто прислушиваясь к чему-то, фыркал, широко раздувая ноздри, и рыл копытом землю. Ойгор слышал, что по всему стану раздается конское ржание.

– Эркеле, что такое? – спросил он, когда девушка в очередной раз показалась в проеме аила, застыв на пороге и глядя невидящими глазами в даль.

– Я не знаю! – надрывно воскликнула она. – Только сегодня что-то не так. Что-то происходит. Что-то будет, Ойгор!

– Что?

Она не ответила, лишь посмотрела на небо, наморщив лоб. В этот миг замолчали птицы. Ойгор прежде и не замечал их, но, когда птицы перестали петь, это резануло слух. Даже легкий ветерок, шелестевший до этого в уже неяркой траве, затих. Ойгор подскочил, уронив с колен незашитое еще седло, из которого посыпались высушенные травы и мох. Мужчина тяжело дышал, а сердце выбивало ритм, с которым, должно быть, пульсируют в недрах земли ее соки. Не это ли чувство заставляло беспокоиться животных и по-звериному чуткую Эркеле?

Девушка бросилась к Ойгору на грудь, пряча лицо и вздрагивая, как от ударов.

Стало холодно, будто враз остыло солнце. Со всех сторон теперь доносился взволнованный людской гомон. Голубое небо посерело, и на яркое солнечное блюдо наползло что-то черное, круглое. Оно постепенно закрывало светило, забирая жизнь с земли. И вот солнца почти не стало, лишь яркий ободок света горел вокруг черного круга, да прорывались порой ослепительные вспышки, похожие на умирающие звезды. Темнота, холод и тишина – вот все, что осталось в мире, и пазы-рыкцы почувствовали себя покинутыми и беспомощными.

В стане творилось что-то невообразимое: крики, плач, суета и беготня. Да ревела на все голоса домашняя скотина. В довершение этой жуткой картины земля несколько раз содрогнулась. Люди были привычны к движению тверди под своими ногами, но сегодня это стало последней каплей. Ойгор, неколебимо верующий в небесные пастбища, неожиданно для себя подумал, что вот это и есть смерть и по ту сторону их не ждет ничего. Плененный чернотой солнечный круг со своим мерцающим поясом больно слепил глаза, вызывая желание опустить голову, но какая-то неведомая сила заставляла Ойгора неотрывно смотреть вверх.

Но солнце победило. Медленно и упорно отодвигало оно от себя преграду, не дававшую ласкать теплом любимую землю и приглядывать за дорогими ему существами. Вот уже и стало все, как было. Остался лишь страх в сердцах людей. Ойгор потянул Эркеле за руку, вклиниваясь в толпу.

Все бежали к центру стана, на широкое вытоптанное место перед богатым аилом каана. Куда же еще бежать, когда рушится мир, как не к каану?

Тогдашний правитель человеком был суеверным.

– Кто-то сделал худое, – сказал он. – Кто, признайтесь, пошел против законов, что чтим мы на этой земле? Мы прибыли сюда из краев, где заходит солнце. Мы учились всему заново. Мы познали то, что было неведомо нам, пока копыта наших лошадей не ступили на эту землю. Кто же, подобно дикому степному бродяге, проявил глупость и себялюбие? Кто оскорбил землю Пазыры-ка и навлек беду на всех нас?

– Ойгор из охотников, – раздался звучный голос, на который обернулась вся толпа.

Вперед вышел Охотник. Эркеле до хруста сжала пальцы мужа. Ойгор молчал. Каан ткнул перстом в Охотника.

– Ты. Ты обвиняешь и можешь доказать?

Тот кивнул.

– Кто это – Ойгор? Выйди-ка, – продолжил каан.

Ойгор вышел, едва отцепив руку Эркеле от своей.

– Ты знаешь, в чем этот человек обвиняет тебя? – спросил каан, сложив руки на животе.

– Нет, владыка, – уверенно ответил Ойгор.

– Кто может свидетельствовать за тебя?

– Боюсь, никто, – улыбнулся обвиняемый. – А так как некому свидетельствовать и против, то остается только мое слово против слова Охотника. И твоя мудрость, каан.

Охотник мысленно выругался. У него не так хорошо подвешен язык, а значит, нужно придумать что-то еще, чтобы потопить этого выскочку.

– Каан, с ним суди и его жену, – сказал Охотник. – Она также повинна. А для свидетельства можно позвать и сестру Ойгора. Больше про них мало кто сможет что-то сказать.

– Все названные, вас ждет суд, – сказал каан и удалился в свой аил.

– Не бойся, ты ни в чем не виновата, – шепнул Ойгор жене.

– Ну почему ты вечно как нарыв на теле? – со слезами в голосе крикнула сестра, пробегая мимо. – Позор! Меня муж прогонит из дома и будет прав. Позор!

Сестра первая вошла в аил каана. Ойгор нырнул было за ней, но Эркеле внезапно остановилась, тормозя и его. Он обернулся и увидел, что Охотник держит девушку за плечи и взволнованно шепчет что-то ей на ухо.

– Нет! – возмущенно воскликнула она и вырвалась.

– Передумаешь – подай знак, – нагло усмехнулся Охотник и прошел вперед, толкнув Ойгора плечом.

– Говорит: «Будь моей, и скажу, что он силой держал тебя. А не захочешь – умрете оба», – ответила Эркеле на безмолвный вопрос мужа. – Ни за что не откажусь от тебя!

– Спасибо, – шепнул Ойгор, и они вошли.

* * *

Эркеле с интересом разглядывала богатое убранство многостенного и просторного каанского аила. Каан уселся на подушки, а вошедшим сесть не предложил – не в гостях.

– Говори, Охотник, – начал каан. – Какая, по-твоему, вина за… как там тебя?

– Ойгор, – хрипло ответил подсудимый и кашлянул.

– Жена его – вот эта, что рядом стоит, – ответствовал Охотник, почтительно опустив глаза, – из людей нижнего мира. Она может таежным зверем обернуться.

Сестра ахнула, прижав руку к груди, и вперилась взглядом в ничуть не смущенную пару.

– Продолжай, – кивнул каан, прикрывая широким шелковым рукавом рот, будто ограждая себя от этих людей. – Ты сам видел?

Охотник замялся.

– Нет, каан, сам не видал, – не решился он на ложь. – Только как заполучил Ойгор себе вот эту девушку, из неудачника и посмешища стал одним из лучших добытчиков.

– Да будет мне позволено заметить, владыка, – вставил Ойгор. – Много брать у Тайги – бессмысленная алчность. Сколько нужно было одинокому? А чтобы семья не нуждалась – это долг каждого порядочного мужчины. Так что никакого везения тут нет, старание одно.

– Пусть так, – согласился каан. – Какие еще доказательства?

– Жен охотники не берут с собой, как тебе ведомо, каан. Из аила Ойгора в эту зиму ночами слышался голос его жены. Днем зайдешь – никого. А к лесу рысьи следы ведут, заметенные снегом.

– Аил мой на самом краю. Зверье может бродить, – согласился Ойгор. – Не далее как в позапрошлую зиму стая рысей побывала в зимовье. А кому какие голоса слышатся – за то отвечать не берусь.

Ойгор с улыбкой посмотрел на противника.

– Пусть же подтвердит кто-нибудь, что эта женщина всю зиму оставалась в стане, – пожал плечами каан. – До охотничьих угодий далековато мотаться так, чтобы там ночь провести, а здесь день прожить. Даже будучи зверем. Заметят отлучку. Где твои родные, дева? Что за люди?

– Может, неведомая сила ее переносит, не успеет лошадь хвостом махнуть! Может, не нужны для этого ноги-то! – не выдержал Охотник.

– Полагаю, нижним людям такое дано, – согласился каан. – Да только ты молчи пока. Я деву спрашиваю.

– Нет у меня родных, сколько себя помню, – не солгала Эркеле. – Только добрая сестра моя по мужу может обо мне знать.

Каан перевел взгляд на старшую женщину. Ойгор тоже смотрел на нее. Ласково, спокойно. По ее виску стекла капелька пота. Рука все так же была прижата к груди.

– Не видела я ее половину зимы, – выдавила сестра. – Она ко мне не ходила, я к ней тоже. Не близки мы.

– Дым из аила? Следы на снегу? Видно же, есть в доме кто или нет! – психовал Охотник.

– Не хожу в тот край стана. Нет там у меня дел… – совсем тихо промямлила женщина.

– Я в Тайге ее нашел голую, ни слова по-нашему не понимавшую! И в ту же ночь набежало полное стойбище дикого зверья! – выложил Охотник последнее, что у него оставалось. – Ни разу не слыхал, чтобы вот так к человечьему жилью подходили. Будто ее искали.

Сестра заплакала. Ойгор знал, что это она не от жалости к ним двоим, а со стыда. Каан молчал. Щелкнул в очаге занявшийся сырой уголек. Эркеле вздрогнула.

Их действительно оставили в Тайге следующим утром. Руки связали сзади прочными шерстяными веревками. Такие же веревки опоясывали осужденных вокруг талии, крепко прижимая спинами к стволам деревьев. Ойгор радовался, что им хотя бы позволили сесть, прежде чем привязали.

– Нашел в Тайге странную девушку, а твой повелитель впервые слышит, – задумчиво молвил каан.

– По глупости! – Охотник упал на колени. – Я же не думал, кем она окажется. Решил, чужестранка просто. Вот я ее Ойгору и продал. Теперь вижу, повинен в таких бедах!

Ойгор, нахмурившись, наблюдал, как тот, кто толкал их с Эркеле в болото, не удержал равновесие на его краю и сам был готов провалиться в трясину. Только Охотнику до твердой земли было куда ближе… Каан снова обратился к Ойгору:

– Что еще скажешь в свою защиту?

– Нечего сказать, каан. Эркеле действительно не из нашего народа. Беда загнала ее в Тайгу и там покинула. Эта девушка из чужих земель, но не из нижнего мира. Ты мудр, ты поймешь, чему верить: охотничьим байкам или честному слову ни в чем не повинных людей.

– Не нравитесь вы мне оба, – проворчал каан. – Один от зависти чахнет и плетет невесть что, как в горячке. Другой спокоен, как будто ему ничего не грозит, и каждому своему слову цену знает. Вот что решим. Ты, Охотник, заплатишь мне шесть хороших шкурок за то, что сразу девушку на мой суд не отдал. Соболя, лису возьму. А тебя, Ойгор, другим судом пусть судят. Велю тебя и жену твою глубоко в Тайгу отвести и там оставить привязанными к деревьям. Через несколько дней поглядим, сожрут вас там дикие звери или нет. Будете целы – недобрая сила вас уберегла. Значит, подтвердится, что водите вы дружбу с нижним миром. Тогда смерть вам сам выберу.

– А зверье разорвет – обычные люди, так? – развеселился Ойгор. – Что же это получается? И так смерть, и эдак?

– Очистить свое доброе имя, пусть даже пойдя для этого на смерть, – вот что предлагаю, – возразил каан.

– А если не нижний мир, а Тайга? Сама Тайга убережет? – подала голос Эркеле.

– Тайга – не мамка тебе, дева. У охотников, конечно, вера своя. Но Тайга сурова, просто так помогать не станет. Немало добрых людей сгинуло в ней. Верно, Ойгор? Отца твоего я знал. Вспомнил, пока за тобой наблюдал. Сила его в тебе чувствуется и надежность. Жаль, пропадет такой человек ни за что.

* * *

Их действительно оставили в Тайге следующим утром. Руки связали сзади прочными шерстяными веревками. Такие же веревки опоясывали осужденных вокруг талии, крепко прижимая спинами к стволам деревьев. Ойгор радовался, что им хотя бы позволили сесть, прежде чем привязали.

Руководил приготовлениями Охотник. Он был мрачен и молчалив, даже не пытался злорадствовать или как-то еще досадить Ойгору. Когда его помощники покинули поляну и они остались втроем, Охотник сказал, не понижая голоса и обращаясь к Эркеле:

– Я вернусь скоро. За тобой вернусь. А ты думай, что тебе дороже: жизнь или он. – Охотник сделал небрежный жест в сторону Ойгора. – Мы с тобой уедем отсюда. Далеко, туда, где нас не знают. Я буду добр к тебе, обещаю. Думай, дева.

– Мы ведь ни в чем не повинны, да? – горестно произнесла Эркеле, когда кусты с шуршанием сомкнулись за удалившимся Охотником. – То, что случилось с солнцем – как я могу быть тому причиной?

– Не думаю, что это связано с тобой. Послушай, если сюда действительно придут дикие звери, они тебя не тронут? Ты же… ты часть Тайги.

– Скорее всего не тронут. Раньше никто не нападал на меня. А тебя я не смогу защитить, если так и останусь привязанной, словно охотничий пес. Если этот человек придет, действительно придет меня освободить, может быть, мне притвориться, что я согласна? Я сразу обернусь рысью и перегрызу ему глотку. Он растеряется, не успеет защититься.

– Какая ты смешная, – ухмыльнулся Ойгор. – Он станет резать веревку ножом. Нож еще будет у него в руке, когда ты попытаешься это сделать. Охотник не растеряется, уж поверь мне. Ты не обращала внимания на его шрамы? Ему приходилось водить очень близкое знакомство с хищниками. Кроме того, прежде чем освободить тебя, он наверняка меня убьет. Тогда тебе будет не до выходок. Поверь мне, Эркеле, и не делай глупостей. Пусть поможет, а потом сбежишь. Ты ведь так и хотела с самого начала.

– Тогда я не знала тебя, – сказала Эркеле и замолчала, закусив губу до крови.

Их безвыходное положение не вязалось с умиротворением, царившим в напоенной солнцем Тайге. Воздух был прозрачный и ароматный. Сосны на ветру поскрипывали и изредка роняли прошлогодние шишки.

– Если выживем, что с нами сделают? – нарушила таежное спокойствие девушка.

– Убьют, – пожал плечами Ойгор. – Способов много, и все они ужасные. Лучше тебе про это не знать. Потом похоронят, как водится. Почти как водится… Не на восход лицом, а на закат. И когда солнце взойдет над небесными пастбищами, мы этого света не увидим. Мы не проснемся больше, Эркеле. Умрем окончательно.

Его объяснения прервал шорох папоротника, топот и громкий звук дыхания усталой лошади. Узники замерли в тревожном ожидании. Но всадником неожиданно оказалась сестра Ойгора. Она была бледна. Судя по всему, женщина приняла какое-то непростое для нее решение.

– Ты что здесь делаешь? – спросил Ойгор.

– Я пришла вас спасти. Если только ты мне поклянешься, что все, что я слышала в аиле каана, – выдумки Охотника.

– Нет, все, что он сказал об Эркеле – правда, – невозмутимо ответил Ойгор. – Только мы этим не навлекли никакой беды на народ.

– Ну почему ты такой? Как заноза в пальце, – плаксиво сказала сестра и неловко спрыгнула с лошади.

– Ты меня бранишь, потому что любишь, – улыбнулся Ойгор. – Ведь никакая я не заноза. От меня тебе никогда не было хлопот. Я ничего не просил. А что бывает стыдно за меня – так отреклась бы давно от такого родства.

– Не могу, потому что действительно люблю, – сдалась сестра. – Я вас освобожу, только чтоб глаза мои тебя больше не видели, Ойгор.

Она неумело разрезала путы Ойгора и отдала ему нож, чтобы он помог Эркеле сам. Ойгор едва встал, перебирая руками по стволу дерева, пачкая пальцы липкой смолой. Ноги затекли и не подчинялись. Кое-как он доплелся до Эркеле и освободил ее. Сестра тем временем отвязала от седла небольшой полотняный мешочек.

– Вот, немного еды вам в дорогу.

Эркеле бросилась на шею опешившей сестре и принялась покрывать поцелуями ее щеки. Та сперва отшатнулась, но потом тоже заключила девушку в объятья.

– Ишь ты, таежное чудо…

– Спасибо тебе, спасибо! Я всегда знала, что ты хорошая!

– Ну, полно, – смущенно прервала ее сестра, мягко отталкивая от себя. – Бегите.

– Легко сказать, да трудно сделать, – улыбнулся Ойгор, нагнувшись и с силой растирая ладонями ноги ниже колен.

Он распрямился, когда Эркеле подошла и протянула ему руку. В другой руке она сжимала мешочек с едой и нож. Ойгор крепко сплел пальцы Эркеле со своими. Не простившись с сестрой, они отправились в глубь Тайги.

– Куда мы пойдем? – спросил мужчина.

– Неважно. Подальше отсюда. И знаешь, мне кажется, что нужно не идти, а бежать. Пробежим, сколько сможешь.

– Мы и так оставляем следы, – возразил Ойгор. – Если побежим, след будет такой, будто колесница проехала. Охотник нас живо отыщет.

– Тогда давай выбирать такой путь, чтобы он не смог проехать верхом. И поищем какое-нибудь укрытие. Ведь, кроме Охотника, никто в погоню не кинется?

– Думаю, нет. Решат, что Тайга забрала нас. А вот он… он от добычи ни за что не откажется.

– Никогда не пойму, на что я ему нужна и что мы оба ему сделали, – вздохнула девушка.

– И не надо. Лучше тебе не понимать человеческое сердце до конца. Слишком много черноты в нем отыщешь.

Тайга оставалась мирной и тихой. Стройные сосны тянулись до небес. Темная хвоя почти не препятствовала лучам полуденного солнца. Землю мягким ковром устилали папоротники. Прошлогодние шишки, ломаясь, хрустели под ногами. Пугливые белки взлетали рыжей молнией вверх, шурша коготками по сосновой коре. «Кеп-кеп-кеп», – переговаривались между собой яркие клесты, щелкая перекрещенными кончиками клюва.

– Слишком здесь спокойно, – сказала Эркеле. – У меня очень плохое чувство в груди. Давай побежим.

Словно в подтверждение ее слов эхо принесло и умножило далекий возглас. Вскрикнула женщина. Так вскрикнула, как кричат, только завидев свою смерть. Эркеле и Ойгор замерли и переглянулись.

– Твоя сестра… – прошептала Эркеле.

– Мы ей не поможем. Уходи одна, Эркеле. Ты сможешь очень быстро уйти.

– Бежим, – упрямо велела девушка, дергая его за руку.

Они побежали. Ойгор старался не думать о боли, которая разливалась все выше и выше с каждым ударом ступни о землю. Он сосредоточился не на пути, а на его цели. Безопасное место. Уйти как можно дальше. Схорониться. Он не слышал топота ног, только свое шумное сбившееся дыхание. И каждый миг ждал едва уловимого свиста стрелы.

– Подожди, – выдохнула Эркеле. – Как же неудобно!

Она остановилась и поспешно стянула длинную юбку, путавшуюся в ногах и цеплявшуюся за кусты. Девушка осталась в одной рубахе, доходящей до колен. Разулась.

– Не бросай только, – сказал Ойгор. – Отметишь наш путь.

Эркеле кивнула, как попало завернула обувь в юбку и прижала к груди, чтобы сверток не мешал бежать. Они снова сорвались с места, огибая стволы деревьев, которые теперь росли ближе друг к другу. Здесь на лошади не проехать. По дороге попался небольшой заросший овраг, куда Эркеле швырнула свой сверток. Крупные листья папоротника качнулись и надежно скрыли его.

– Не могу больше бежать, Эркеле, – со стыдом произнес Ойгор.

Жалуется, как малое дитя. Но колени не сгибались. Ноги потеряли последнюю подвижность и были как сухие ветки. Ойгору казалось, что кости сломаются в щепки при любом неверном шаге. Он прислонился спиной к стволу дерева, зная, что не сможет ни сесть, ни лечь.

Эркеле прислушалась. Загустевший от вечернего зноя воздух доносил до ее чуткого слуха топот копыт. Она и раньше его слышала, только с крупной рыси животное перешло на шаг. Значит, Охотник действительно преследует их. Скоро он вынужден будет спешиться. Взобраться на дерево, подкараулить его и прыгнуть. Выйдет ли?

Девушка обняла ближайшую сосну, слушая, как бьется внутри ствола сердце Тайги. Делая глубокие вдохи, усмирив биение собственного сердца, Эркеле дождалась, пока они не начали стучать как одно.

– Ты, кого здесь называют Меш Ээзи, – горячо за шептала она. – Ты – Мать-Тайга, давшая мне второе рождение. Не оставь нас, защити. Я виновата перед тобой. Я забыла, зачем ты позволила мне жить. Ушла к людям, оставив свое предназначение. За меня погибли мои братья и сестры. Я вернусь к Голубому озеру и продолжу помогать тебе в исцелении хворых. Только защити меня и того, кого я люблю.

Ойгор не мешал ей и не слышал половины слов. Но вот Эркеле закончила. Лицо ее выглядело взволнованно, глаза блестели.

– Надо продолжать путь, – твердо сказала она. – Отдадимся на милость Тайги. Идем. Так быстро, как сможешь. И очень тихо – Охотник идет за нами.

Эркеле пошла впереди, выбирая дорогу. Все ее чувства обострились до предела, словно она вновь оказалась в шкуре хищника. Девушка даже бросала изредка взгляд на свои ноги – убедиться, что они еще человеческие. Сзади послышались торопливые шаги. Он что, даже не пытается подкрасться незаметно? Так в себе уверен? Не сговариваясь, Ойгор и Эркеле побежали.

– Эй! – долетел до них насмешливый голос Охотника. – Таежная дева! Остановись, и я дам ему уйти. Пусть сгинет в Тайге, как его отец. Меня его судьба не волнует. Мне ты нужна!

Эркеле ничего не ответила, лишь ускорила бег. Она не оборачивалась, слыша тяжелое, хриплое дыхание Ойгора за своей спиной. Стволы сосен мелькали мимо лица, сливаясь в одну коричневую стену. Босые ступни были изранены о шишки и иногда попадавшиеся камни. Над головами пролетела стрела, исчезнув впереди. Из горла Эркеле вырвался звериный рык. Девушка боялась, и в то же время изнутри поднималась такая ярость, что ей невмоготу было оставаться хрупким человеком.

– Ойгор! – крикнула она, на бегу простирая левую руку назад.

– Я здесь, – сдавленно ответил он, касаясь ее пальцев.

Сзади зашуршало, и послышалась ругань Охотника. Видно, споткнулся об упавший ствол, через который недавно перемахнули беглецы.

– Я убью его, – процедила сквозь зубы Эркеле.

– Не бери зла на себя.

«Да что у него с голосом?»

– Все, Эркеле, не могу… бежать.

Эркеле затормозила, разворачиваясь почти на бегу, и увидела, что Ойгор упал на колени, упершись ладонями в землю и опустив голову. Из его спины торчала стрела. Эркеле жалобно вскрикнула, проскочила мимо мужа и встала между ним и Охотником, который окажется здесь через мгновение. Злые слезы застилали зрение. Она знала, что сейчас ей под силу убить преследователя голыми руками. Человеческими руками.

Он появился, улыбаясь, даже не задыхаясь от быстрого бега. Чуть наклонившись вбок, оглядел Ойгора.

– Подстреленная дичь, – сказал он. – Первой же стрелой. Жаль, вторая мимо пролетела.

Эркеле беспомощно оглянулась на Ойгора. Значит, он бежал раненый?

– Идем со мной. На что он тебе? Нужно выбирать того, кто сильнее. Даже зверь так делает.

– Я уже выбрала того, кто сильнее, – ответила Эркеле, облизывая сухие губы.

Внезапно где-то справа раздался холодящий кровь сердитый рык. Охотник мгновенно натянул тетиву, одновременно разворачиваясь на звук. Исполинский бурый медведь выступил из сумеречных таежных теней – сам не то тень, не то живое существо. Он поднялся на задние лапы и снова заревел. Железный наконечник стрелы тут же впился ему в грудь. Оцепеневшая Эркеле перевела взгляд на Охотника и невольно восхитилась. На его лице не было и следа страха. Только уверенность в себе и охотничий азарт. Он бросил лук и снял с пояса длинный нож.

Медведь грузно опустился на все четыре лапы, ломая стрелу, и бросился на человека. Что-то в черных угольках его глаз дало Эркеле понять, что для них с Ойгором хищник не опасен.

– Спасибо, Меш Ээзи, – сказала она звенящим от напряжения голосом и попробовала помочь Ойгору подняться. – Постарайся, пожалуйста. Уйдем отсюда.

Человеческий стон и рев раненого животного заставили девушку обернуться еще раз, прежде чем уйти. Огромный бурый зверь сжал Охотника в смертельных объятьях. Холодное железо охотничьего ножа заливала темная кровь. Человек и Тайга сошлись в схватке, и ни один не сомневался в своих силах. Посиневшие губы Охотника, покрытые розовой пеной, не покидала нагловатая улыбка, даже когда острые зубы сомкнулись на его горле. Эркеле поспешно отвернулась.

* * *

Когда начался кедрач, а солнце уже почти село, Эркеле приметила просторную полость в корнях одного из кедров. Там и решено было укрыться на ночлег.

Ойгор обессилено привалился боком к узловатому корню и закрыл глаза, придерживая рукой стрелу у основания. Он дышал мелко, неполной грудью. Левую половину живота и поясницы заливала кровь, стекая на штаны. Стрела, кажется, не задела жизненно важные органы, пройдя намного ниже сердца, но он истечет кровью еще до рассвета.

– Что мне делать? – беспомощно спросила Эркеле. – Почему ты не сказал, что ранен? Я бежала и даже не оглядывалась, слыша, что ты не отстаешь.

– Это ничего бы не изменило, – ответил Ойгор. – Послушай, ты должна обломать стрелу поближе к телу. Она мешает. Выдергивать нельзя, даже не думай. Кровь не остановим. Погоди, у меня же есть нож.

Он достал из-за пояса нож, который оставила им сестра, и протянул девушке рукоятью вперед. Она принялась отпиливать торчащую спереди и сзади стрелу, оставляя в теле лишь обломок, хоть как-то запечатывающий рану. Ойгор терпел, сжав зубы. Иногда он на короткое мгновение терял сознание от слабости и боли. Милое личико Эркеле расплывалось яркими пятнами, и наступала тьма, тут же вновь сменяясь сумеречным светом предзакатной Тайги.

– Ты не потеряла мешок, что дала сестра?

Эркеле отрицательно покачала головой.

– Нет ли там воды?

Эркеле обнаружила хлеб, сыр и немного вареного мяса. Воды не было. Да и от еды, весь день пробывшей на жаре, уже не очень приятно пахло.

– Я поищу воду. Лежи, – сказала девушка и растворилась в Тайге.

Ойгор сжал нож в слабой руке и стал ждать.

Она вернулась быстро. Ее рубаха стала короче. С криво оборванного подола свисали нитки. Оторванную часть девушка бережно сжимала в руках. Ткань была насквозь мокрая.

– Мне же не во что набрать воду, – виновато пробормотала Эркеле. – Там ручей есть. Я помогу тебе дойти, как только немного отдохнешь. А пока – вот. Она аккуратно выжала ткань так, чтобы тонкая прерывающаяся струйка не очень чистой воды попала на губы Ойгора. Ему удалось сделать несколько глотков. Эркеле отерла кровь с его тела и отбросила влажную окровавленную тряпку прочь.

– Пойдем к ручью. Промою рану, оторву еще кусок рубахи и перевяжу потуже. Так ведь можно будет вытащить стрелу, да?

– Я уже никуда не дойду, – улыбнулся Ойгор, проведя ледяными пальцами по щеке Эркеле.

– Хорошо, полежи еще. Правда, скоро будет совсем темно, но я вижу в темноте и…

– Я уже никуда не дойду, – повторил Ойгор, прикладывая палец к ее губам, чтобы она не продолжала фразу.

Он разглядывал Эркеле в последнем свете засыпающего дня. Грязная, растрепанная, одетая в лохмотья, она оставалась прекрасным видением, таежным мороком.

– Теперь бы ты согласился пойти к тому озеру? – спросила Эркеле, глядя куда-то в сторону.

– Да, вот теперь у меня выбора нет.

– Я все это время вела тебя туда. Отдохни до утра, а потом пойдем. Напрямик это день пути. Но пути тяжелого. Придется пробиваться сквозь чащу и болота.

Она вымученно улыбнулась. Ойгор не ответил. Он был уверен, что умрет к утру.

Когда он задремал, Эркеле выбралась наружу и стала вглядываться в потемневший лес. Среди неподвижных силуэтов деревьев маячило что-то живое. Эркеле сняла рубаху, чтобы та не мешала, когда она обернется зверем. Темная громада, приблизившись, обрела медвежьи очертания. Медведь покачивался. Эркеле с облегчением вздохнула и закрыла глаза. Когда она вновь решилась их открыть, перед ней в ночи белело человеческое тело с темными пятнами кровавых ран. Высокий темноволосый юноша шагнул ей навстречу, выставив вперед руку с растопыренными пальцами, как бы прося не набрасываться на него.

Ночная Тайга то там, то тут наполнялась тихим топотом маральих копыт и едва слышным шорохом мягких когтистых лап. Сверкали в темноте огни хищных глаз, поймав свет выкатившейся на небосвод луны. Марал не наставлял рога на барса, а снежная кошка не скалила клыки. Меш Ээзи отправил на помощь своему созданию таких же, как она. Один за другим становясь людьми, мужчины и женщины разных возрастов подходили к Эркеле. У них не было языка, на котором они могли бы говорить, но сердце каждого билось в унисон с сердцем Тайги.

* * *

Ойгору казалось, что он парит над землей. Плывет, покачиваясь. Он то просыпался, то погружался в сонный горячечный бред. Над ним склонялись чьи-то лица, черт которых он не мог различить. Боль поглотила тело целиком. Так, что он уже не чувствовал его. Удавалось только моргать и дышать да еще немного размышлять.

Мысли роились в голове бессвязно, сбивчиво. Мужчина думал о том, что даже если он уже умер, Эркеле одна не пропадет. А если он умер, то кто эти тени вокруг? И всегда ли в этом мире так темно? И какой же зверь узнал его имя, что он, Ойгор из охотников, попал в нижний мир из мира подлунного?

Но встало солнце, и Ойгор, окончательно проснувшись, обнаружил, что он жив. Он лежал на жестких носилках из веток, которые несли молчаливые незнакомцы, сменяющие друг друга. Заметив, что он в сознании, Эркеле появилась сбоку от носилок и ободряюще ему улыбнулась. Она была без одежды, как и другие. Ойгор понял, что это за люди.

Он чувствовал себя почти здоровым, только слабость никак не проходила. Он не раз слышал, что перед смертью часто становится лучше. Не мог же сон исцелить его.

Шли долго. Ойгор смотрел вверх на мелькающие ветки кедров и лоскуты голубого неба между ними. Солнце достигло зенита, когда он услышал плеск воды под ногами несущих его людей. Он приподнял голову, насколько получилось, и дух захватило от открывшейся ему бирюзовой красы. Процессия остановилась.

– Ничего не бойся, – сказала Эркеле. – Когда все начнется заново, я буду рядом.

Она склонилась над ним, прижимаясь щекой к щеке. Ойгор ощутил, что носилки больше никто не держит. Спину тут же обожгло ледяной водой. Неправдоподобно холодной для летнего озера. Он медленно погружался и задержал дыхание, понимая, что надо бы сделать всего несколько гребков, чтобы выплыть. Но тело не шевелилось. Сквозь голубую толщу он видел лицо Эркеле. Легкие предательски расширились, наполняясь водой, и все закончилось.

* * *

Он с трудом открыл глаза. Было такое чувство, что под веки набился ил. Мокрое, заледеневшее тело дрожало так, что стучали зубы. Он пошарил руками вокруг себя, будто что-то потеряв. Мужчина не понимал, где он, что произошло, но это и не волновало его. Ему удалось подняться, и тут он заметил, что на лежащем на берегу поваленном стволе сидит рыжеволосая девушка, небрежно скрестив вытянутые ноги. Она разулыбалась и поманила его.

Мужчина подошел, разглядывая незнакомку с головы до ног. Красивая. Она похлопала ладонью по бревну рядом с собой, приглашая сесть. Он содрал с себя что-то мокрое, облепившее обе ноги, брезгливо отбросил прочь и сел. Девушка засмеялась и подобрала брошенную вещь с земли.

– Штаны, – услышал он.

Он догадался, что девушка голосом выражает то, что приходит ему в голову только в виде образов. Невероятно! Вот бы и ему так научиться!

– Эркеле, – медленно произнесла девушка, указывая на себя и четко проговаривая каждый звук.

– Ойгор, – теперь она показывала на него.

Мужчина понял, что так она обозначает разницу между ними. Теперь он знал, кто он, и это ему понравилось.

– Ойгор, – повторил он.

Девушка вдруг разрыдалась, зажав рот рукой. Ойгор снял капельку воды с ее лица и попробовал на вкус. Соленая.

– Слезы, – выговорила она, указывая на капли на своих щеках.

Он хотел бы узнать, что с ней такое, но не понимал, как это сделать. Поэтому выбрал единственное, что пришло в голову. Ойгор прижал плачущую Эркеле к своей груди. Ее запах показался очень знакомым, хотя он впервые видел эту девушку. Ах да, так пахнут стоящие вокруг деревья, нагретые солнцем.

Внезапно в его мыслях сложилось из обрывков одно-единственное знание: о Голубом озере и о людях, способных принимать звериный облик. О таких, как он и эта незнакомая девушка, что всхлипывает у него в объятьях.

Он отпустил Эркеле, подскочил с бревна и опрометью помчался в лес. Ноги почти не касались земли. Он был быстр и легок. Услышав за своей спиной радостный смех Эркеле, он рассмеялся тоже. Мимо стрелой пронеслась рыжая рысь. Ойгор почувствовал, как меняется мир вокруг и он сам.

Рядом с рысью невесомыми скачками бежал светло-коричневый марал, откинувший назад гордую голову с тяжелыми ветвистыми рогами. Совсем как тот, что был когда-то изображен на руке Ойгора из охотников, не существовавшего более.

От автора

Выражаю благодарность:

– Национальному музею имени А. В. Анохина (г. Горно-Алтайск, Республика Алтай) и Музею истории и культуры народов Сибири и Дальнего Востока ИАЭТ СО РАН (г. Новосибирск, Новосибирская область) за бережное сохранение бесценных археологических находок, уникальную атмосферу и замечательных экскурсоводов;

– доктору исторических наук Наталье Викторовне Полосьмак за ее нелегкий труд, тягу к открытиям, отзывчивость, помощь в подборе документального материала.

Женя Декина

Прозаик, сценарист.

Окончила филологический факультет Томского государственного университета и сценарный факультет Всероссийского государственного института кинематографии. Работает сценаристом на телевидении. Преподает кинодраматургию в киношколе ТГУ, руководитель семинара прозы Союза писателей Москвы, Союза писателей России.

Лауреат премии «Звездный билет» (2016), «Росписатель», международного конкурса пьес театрального фестиваля «Петрушка» (2014, 2015), Волошинского конкурса (2017), дипломант российско-итальянской премии «Радуга» (2016, 2017), премии «Экология и культура» (2018). Автор романа «Плен» (2018). Член международного ПЕН-центра.

Гештальт

Модный коуч называл это – «быть в потоке», и иногда Элина внезапно выпадала. Это могло случиться на сцене перед толпой людей, на романтическом ужине, посреди съемки – будто волна испуга прокатывалась по телу, оседая электрическими мурашками в затылке, подташнивало и хотелось убежать. Когда было можно, она убегала. Запиралась в чьей-нибудь гримерке, в машине, в кабинке туалета и принималась судорожно листать ленту. Крупные модельеры, трендовые сессии, набирающие популярность блогеры, парикмахеры, визажисты – мелькание успокаивало, мозг переключался в режим суперскоростного анализа, сбившееся дыхание восстанавливалось само собой, тошнота отступала, и можно было возвращаться. Когда сбежать было нельзя, на съемках телепрограмм или на сцене во время показов, Элина старалась просто переводить взгляд с одного на другое – так мозг тоже постепенно успокаивался.

Идеальный мужчина только поэтому ее и заметил – в тот день она делала съемку для новой линии его автомобилей. Вокруг было столько полуголых моделей, что обратить внимание на одетую Элину было нереально. Но она почему-то снова выпала, и это его совершенно заворожило. Ему показалось, что она шпионка с феноменальной фотографической памятью и сейчас, как принтер, распечатает все, что промелькнуло у нее перед глазами. Он заговорил, пригласил на ужин, начал звонить вечерами и поражался тому, как перед ним раскрывается ее мир, новый и удивительный. До этого он воспринимал женщин как детей или как кошек. Что-то нежное и умилительное, о чем приятно заботиться, но Элина была как давний друг, как мужик, она запоминала, советовала, нравилась его деловым партнерам и подкидывала не ему, а им идеи совместных проектов. Он переехал к ней. Из своего дома, где каждая полочка располагалась на комфортной высоте, где все цвета и фактуры подбирались лично под него, вдруг переехал. У нее было уютнее.

Элина была с ним по-настоящему счастлива. Как в кино – медленно просыпаться, накидывать шелковый халат, готовить завтрак идеальному мужчине, украшать чем-нибудь новым лацкан его пиджака и целовать на прощание. Он носил платок в кармашке или стильную мужскую брошь как орден и вечером аккуратно откреплял.

Когда он уходил, Элина варила себе терпкий кофе и садилась листать ленту. Фотографии сливались в сплошной поток образов. К последнему глотку в памяти оседало случайное. Сочетание песочного с мятным, графичная стрелка, поворот корпуса на показе японского дизайнера, неестественно белый бант в рыжих волосах. К вечерней съемке Элина уже точно знала, что ей нужно и кто. К обеду она ехала на очередной мини-показ. Крупные модельеры подбирали лучшее специально для нее. Мелкие таких возможностей не имели, поэтому просто старались общаться – делали вид, что советуются, ценят ее экспертное мнение, но на самом деле надеялись, что она и у них выберет что-нибудь для журнала. И она выбирала – не отдельно, конечно, так, аксессуар на модели фешен-гиганта, иногда место в кол-лаборационной съемке. Моду делают не узколобые эстеты, а стилисты журналов. Ей дарили одежду, укладывали волосы, делились новостями, звали на дни рождения. Сначала она верила, что это от души, разобравшись, оскорбилась, что ею пользуются, а потом научилась пользоваться сама. К своим тридцати семи она была настолько хороша, что один журнал заставил ее подписать договор о том, что она больше ни с кем не работает, а другой тайно ее нанял. Хитрая четырнадцатилетняя блогерша из дома напротив поднялась на том, что просто каждое утро фотографировала, в чем Элина вышла на работу. Элину это веселило, иногда она специально долго возилась у машины, а иногда проскакивала так быстро, что девочке выкладывать было нечего. Но большей частью Элина и вовсе о ней не помнила.

Идеальный мужчина все больше расслаблялся, собирался жениться и подумывал о том, что хочет детей. С ней они точно будут умненькими и не капризными. Но чем больше он воображал себе их совместное будущее, тем больше понимал, что именно то, что зацепило его в ней – ее странные внезапные перепады настроения, моменты, в которые самоуверенная альфа-самка становилась беззащитной девочкой, – именно это теперь пугает его. Это было гораздо хуже, чем предсказуемая беспомощность его бывших, к которым можно было приставить личного помощника и забыть о проблемах.

Он намекнул на психолога, и она согласилась – сама тоже чувствовала, что есть какой-то изъян, с которым она научилась уже справляться, конечно, но лучше бы без него. Мало ли.

Модный коуч посоветовал не менее модного психоаналитика, и теперь раз в неделю Элина ходила вспоминать. Ей всегда казалось, что детство ее не было травматичным, и искать истоки ее выпадений там – странно. Скорее всего, это просто стрессы, бешеная скорость жизни и ответственность. Но психоаналитик настаивал.

Родители Элину любили и баловали. Как-то мама потратила всю зарплату на то, чтобы выкупить у соседки старое бальное платье дочери. Та занималась танцами, из платья выросла, а Элине нужно было идти на елку в ДК. Голубое мерцающее облако тюля и кружев. Оно было так великолепно, что мама истратила все десять кадров поляроида, стараясь передать фактуру. Когда она убрала фотоаппарат, Элина заметила, что глаза у мамы чуть влажные. Элина не поняла почему. Наверное, потому что мама тоже хотела такое платье. Элина посмотрела в зеркало и впервые увидела то, чего никогда не замечала. Мамин застиранный халат с разными пуговицами, пегие волосы, с которых у корней сошла краска, морщины. Элину пронзил ужас оттого, что сейчас войдет папа и увидит, какая некрасивая на самом деле у него жена, и он разведется с ней, как отец соседки по парте. Но папа появился в зеркале такой же убогий – рубашка с пятнами, вытянутые линялые штаны. Но они, казалось, друг друга и не видели, они видели только Элину в пышном бальном платье, и папа приобнял маму так, будто бы они были двумя скульпторами, долгие годы создававшими свой маленький шедевр. Мама показала ему снимки. Элина думала, что папа будет ругаться, кассеты для поляроида стоили очень дорого, их купили на Новый год, но папа взял один из снимков и убрал в нагрудный карман – потом он повесит его в машине, рядом с иконой.

– Коле тоже отправь, на всех хватит тут? – спросил он тихо.

Мама в уме пересчитала родственников и кивнула.

От психотерапевта Элина выпорхнула. Она слышала о том, что творческие люди черпают вдохновение в детском опыте, но сама всяких поэтов, художников и музыкантов считала «улетевшими», а себя – человеком рациональным, уверенно стоящим на ногах. Но сегодня во время сеанса родилась концепция такой съемки, за которую она точно получит международную премию. У нее уже было несколько крупных удач. Как-то она увидела толстуху, медленно бегущую по пустому стадиону, и вдохновилась на съемку несчастных моделей плюс-сайз в бесформенных спортивных костюмах. На фоне гигантских спортзалов и теннисных кортов они казались по-детски беззащитными. Или ее скандальная съемка об осознанном потреблении и перепроизводстве – модная многослойность на фоне гор нераспроданной готовящейся к утилизации одежды.

Эта тоже будет шедевром – нюдовые модели, похожие на манекены, в трендовом нынче оверсайзе пастельных тонов вокруг какого-нибудь яркого музейного платья с шитьем и кружевами ручной работы. С подтекстом о том, куда в целом идет наша культура.

Она была так увлечена съемкой, что о детстве больше не думала и от следующего сеанса ждала очередной потрясающей идеи. Даже бриф поставила днем позже – как раз обдумает все и на следующий день распределит обязанности. Однако психоаналитик попросил вспомнить то, чего Элина в рассказах избегала, – саму елку.

На елку она, собственно, и не попала. Она пошла туда в мамином пальто, потому что под ее шубку платье не входило. Разделась в гардеробе и шагнула в холл. Легкая, воздушная, убежденная в том, что прекраснее нее нет теперь никого на свете. И Сережа пригласит ее сегодня на медленный танец, и, наверное, даже Саша. И все теперь будут относиться к ней по-особенному. И староста Катя, наверное, сядет теперь с ней, а не с бледной Светкой.

Катя пришла в темно-синем трикотажном костюме. Ворот ее олимпийки, подол юбки и манжеты были обшиты крупной мишурой, которую Катя ласково поглаживала, а потом вдруг заметила Элину и замерла. Она не сразу ее узнала – это было видно по лицу, а когда поняла, кто перед ней, – сначала удивилась, а потом почему-то разозлилась.

– Какое платье! – ахнула Светка.

– Да, – кивнула Катя. – Жалко, что у Элинки лицо некрасивое.

– Ушастик, – хихикнула Светка.

Элина не понимала, что происходит. Она ждала, что кто-то захочет такое же платье, похвалит, но она и не подозревала, что может быть вот так. Что ее подруги, с которыми она играла с младшей группы детского сада, будут стоять вокруг нее плотным кольцом, обозленные, колючие. Что они будут вот так смеяться над ее кривыми ногами, зубами, как у кролика, длинным носом и маленькими глазками. Будто бы она, как родители у зеркала, никогда не видела своей отвратительности, думала, что она если и не красивая, то хотя бы симпатичная. А теперь она все поняла. И ей казалось, что шикарное платье натянули на комок вонючей грязи и всем этого прекрасного платья жаль. Она сорвала с вешалки мамино пальто, забыла вторую обувь и убежала домой в белых лаковых туфельках с квадратными носами, которыми раньше тоже гордилась, а теперь и они казались безнадежно испорченными тем, что надеты на безобразную Элину. После этого она долго болела, из платья и туфелек выросла, а потом они вообще переехали, и Элина предпочла эту историю забыть.

После сеанса она сидела, обескураженная, в любимой кофейне и пыталась осмыслить. Мимо нее продефилировала красотка в широких брюках, подвязанных у щиколотки тонкими шнурками. Элина поняла вдруг, почему лаковых белых туфель с квадратными носами не было ни в одной ее журнальной коллекции. В прошлом году Элина надела на моделей шпильки со спортивными брюками, лишь бы не такие грубые туфли. Силуэт рассыпался, и Элина придумала подвязывать широкие штанины шнурками. Это подхватили, и модницы до сих пор так носили. Еще Элина ненавидела меховые манжеты и потому отказывалась брать в коллекции мех, оправдывая себя заботой об экологии и жалостью к убитым животным. А если манжеты принимались поглаживать, как один известный модельер, у Элины случался приступ паники. Она думала, что сам он ее раздражает своей надменностью и манерностью, но сейчас поняла, что в других это ее не бесит. Смешит даже. Ее бесят манжеты, синие олимпийки и серые широкие пальто с песцовым воротником.

Головой она понимала, что ничего не случилось, но чувство было такое, будто бы мир сломался, – она думала, что объективна, что то, что она делает, реально хорошо и стоит на жестких научных основаниях – не зря же она полжизни изучает эстетику визуального. Но оказалось, что все это вкусовщина, ее личная трактовка, которая, возможно, людям и не нравится, но на них давит авторитет ее журнала.

Со съемки пришлось уйти. Когда осветитель спросил, заливать ли фон полностью или только подсветить моделей, у Элины случился такой приступ паники, что она убежала в туалет, но даже ленту листать не могла – тряслись руки. Она должна решить за всех этих людей, и от правильности ее выбора будет зависеть популярность журнала, их зарплата, то, в чем будут ходить люди в ближайшем сезоне. А она не знает. Впервые в жизни по-настоящему не знает. А это же ее работа – знать. Говорить с железобетонной уверенностью в голосе: «Да, вот отсюда свети. Ты сам не видишь, что ли? Ну естественно. Девочки, вот так становимся. Да не так! Да. Принесите мне сюда красную сумку». Немного успокоившись, она попыталась выйти и что-то такое изобразить, но заметила, как все стоят вокруг нее плотным кольцом и смотрят. Разревевшись, она убежала.

Психоаналитик предложил найти этих девочек и сравнить себя с ними, чтобы убедиться, что мнение их не имеет значения. Элина нашла. Светка безобразно раздалась, тащила одна троих детей, два года назад ездила поездом в Адлер на пять дней. Катя работала в органах, и лицо у нее стало сухим и брезгливым. Элина по сравнению с ними сделала головокружительную карьеру, «выбилась» и «стала». Однако знание это не помогло. Элина вспоминала их оскорбления и чувствовала, что передние резцы у нее и правда великоваты, а потому лучше не улыбаться. Уши тоже слишком крупные, поэтому какие серьги вообще? И глаза ей все красят светлым – слишком мелкие и близко посажены. И ноги. Тот японский дизайнер именно поэтому подарил ей широкие свободные брюки.

Элина стояла перед зеркалом и ненавидела себя. Ободок вокруг сосков слишком широкий, ноги и вправду кривые, зад какой-то по-советски квадратный, пальцы на ногах уродливо длинные, и нос. Главная проблема – нос.

Секса в тот день не было. На следующий она решилась, но в полной темноте, и была так зажата, что идеальный мужчина прервал все еще в процессе. Элина испугалась, что он от нее уйдет, если она срочно не решит все свои проблемы. Она записалась на пластику, укоротила нос. Но стало заметно, что подбородок у нее маловат, а потому лицо теперь казалось глупым и невыразительным. Чтобы отвлечь внимание от лица, Элина увеличила грудь. Мужчину это удивило, Элина подумала, что ему не нравится, уменьшила ее прямо по незажившим ранам, плакала, просила сказать честно, что ей еще в себе улучшить. Мужчина какое-то время держался, даже сходил с ней к психоаналитику, но надолго его не хватило.

Когда он ушел, Элина окончательно ухнулась в бездну. Ушла с работы, прервала все общение, а вскоре и встречи с психоаналитиком перенесла в скайп. Вообще перестала выходить. Лежала и плакала. Иногда она чувствовала желание что-то изменить, вернуть себя прошлую, но открывала ленту, видела новые работы тех, кто ее заменил, и понимала, что это и правда хорошо. У них есть свой узнаваемый стиль, они прекрасно понимают, что делают, и теперь разбираются в моде гораздо лучше нее, которая уже вывалилась из потока. И если раньше она могла точно сказать, чьи это кроссовки и какого года, то теперь она даже модельеров не всех знает.

Приезжали родители, какие-то друзья, привозили ее прошлые работы, журналы, дарили фотографии, старались напомнить ей о том, какой успешной она была, и это убивало. Элина смотрела на прекрасную, сильную женщину, блиставшую везде, и сравнивала себя с тем искореженным растолстевшим убожеством, которое сейчас боялось выйти из дома.

Психоаналитику стало нечем платить, и Элина заменила его на часовые пробежки. Физическая форма возвращалась, и это хоть как-то ее приободрило. Она решила накачать зад, потом подтянуть талию, научилась отжиматься на одной руке и иногда посматривала уроки танцев. У одной танцовщицы было странно накрашено лицо, и Элина подумала, что еще не пробовала красить себя новую. Как ни странно, новое лицо оказалось довольно интересным. Да, оно не было таким запоминающимся, как раньше, но зато теперь Элине шли даже самые необычные цвета. Начинало происходить то, на что Элина тайно рассчитывала. Она надеялась, что лежать и плакать рано или поздно надоест – это было не в ее характере, и привычка бороться и побеждать рано или поздно вернет ее в колею. Она заставляла себя наряжаться все ярче и все смелее и когда, наконец, почувствовала себя уверенно, так обрадовалась, что пошла гулять в парк. И получив комплимент от случайного старичка, который явно ничего плохого не хотел, разрыдалась. Похвала была таким приятным знакомым чувством, которого так долго в ее жизни не было, что она снова ощутила бездну. И опять долго выбиралась, по шажочкам, раз за разом, настраивалась, могла, но снова падала обратно. Казалось, конца этому не будет, каждая провальная попытка добавляла страха, и дорога наверх становилась все труднее и труднее. Элина пыталась убедить себя, что это полезно, – она учится не реагировать на плохое, обретает стойкость и мужество, но в глубине души чувствовала, как крепнет ее внутренний неудачник. Каждая попытка подпитывает его, и даже простой телефонный звонок становится героическим подвигом, после которого нужно полежать и подумать. Встать с рывка тоже не получалось. Элина попыталась устроиться на работу, но на собеседовании у нее так сперло дыхание, что она вспотела как мышь и, извинившись, ушла. Уже на следующий день она пошла в другое место и так дерзко и смело отвечала, что понравиться руководителю никак не могла. Через пару попыток она осознала, что, как бы ей ни хотелось, она не готова сейчас. Не боец. Сейчас она может делать только что-то по-настоящему интересное и не травмирующее. К счастью, кончались деньги, и Элина даже экономить не старалась – надеялась, что трудности ее как-то приободрят. Придется хоть куда-то устроиться. Хотя бы в «Макдоналдс» на кассу. Но и это не сработало. К концу смены она посмотрела на лица окружавших ее людей и не поняла, что она тут делает. Они ничего не умеют, поэтому тут. А она умеет.

На следующий день Элина проснулась рано, но не встала. Лежала и собиралась с духом. Пора было решаться.

Она накинула шелковый халат, выпила кофе, пролистала ленту и распахнула шкаф. Все эти оригинальные, красивые вещи давно вышли из моды. Можно было начать блог для нищебродов – как изобразить, что ты богат и в тренде, – и Элина начала уже об этом думать, но остановилась. Это ее не вытащит. Это игра на понижение. А она уже и так настолько низко, что нельзя ставить себе мелких целей. Когда больше ничего нет, только масштаб и величие замысла способны тебя облагородить. Нужно, чтобы ты сам ахал от собственной наглости и самоуверенности. Что она может сейчас? Что она умеет такого, что потрясет всех, что потрясло бы ее саму? Что доказало бы ей, что она и сейчас, лишенная всего, гораздо талантливее всех? Она окинула взглядом шкаф и поняла.

Здоровенная полка была забита разноцветными платками и шарфами разных фактур и стилей. Вот. Она же хотела как-нибудь этим заняться – тот же черный базовый комплект, брючки и свитерок или платьице и аксессуары, создающие образ. По-разному повязанные, изящно уложенные жгутом вокруг шеи, платок на волосы, на сумку, бант, шарф, браслет. Раньше все эти вещи были для нее цветовыми пятнами, уравновешивающими образ, но она чувствовала, что они и сами по себе интересны. Сделать для этих тряпочек то, что она хочет для себя, – дать каждой главную роль, вывести из тени. Это сложно – нужно думать, пробовать, сочетать, но в сложности и есть смысл.

Первое видео, в котором она показала, как завязать платок двадцатью разными способами, вышло в топ за 9 часов. Элина тут же стала экономнее, каждый день выдавала один новый образ. Это было то, что не могло не сработать. Тысячи занятых женщин, издерганных работой, домашним хозяйством, начальством и детьми, хотели выглядеть изящно, но ни времени на подбор гардероба у них не было, ни денег на дорогую одежду. А тут завязал иначе тот же шарфик – и чувствуешь себя не тетей-лошадью, а стильной женщиной, которая следит за последними модными тенденциями. Когда бешеный приток подписчиков начал спадать, Элина обновила тренд – выпустила серию новых видео – аксессуары, это, конечно, хорошо, но надо понимать, на чем их носить. Нужно подобрать базовые комплекты по типу фигуры. Кому стоит носить брючки, а кому нельзя водолазки. Это снова вывело ее в топ. Ее вспомнили, начали обсуждать, не понимая еще, стоит ли тратить на нее время. С одной стороны, да, профессионализм ее сомнений не вызывал, но она так внезапно пропала и появилась теперь совсем не там, где ее ожидали. Потом ей написал старый товарищ, которого она в свое время вывела на широкий рынок, – хотел, чтобы она разработала для них капсульную коллекцию платков. Она согласилась. Это бахнуло. Монохром и аксессуары – главный тренд сезона. Все пошли за ней, даже гиганты, которые теперь тоже жаждали от нее лимитированных коллекций и целых линий.

Жизнь наладилась. На одном из светских вечеров, куда она пришла в роскошном вечернем платье из голубого тюля и кружев, она увидела бывшего идеального мужчину. Он постарел, не сильно, но все же оплыл, завел себе очередную беспомощную девочку, которая ему родила, и с тоской искал Элину взглядом. Элина благодушно ему кивнула, но подходить не стала – поехала домой.

На улице было сухо и прохладно. Элина замерла у машины. Звездное небо давило своей бесконечной глубиной. Вот она. Топовый модельер, успешная, сильная женщина. Она разломала себя до самого основания и пересобрала заново. Гештальт закрыт. Теперь она абсолютно здорова. Ей сорок два. Вчера врач сказал, что она уже никогда не родит, не покормит грудью, не покажет идеальному мужчине крохотную ножку малыша со смешными пальчиками. Это она потеряла. И что она получила взамен? Карьеру? Но собирать образы из чужих коллекций было ничем не хуже, чем создавать свои.

Стоять было так тяжело, что она присела на подножку своего огромного джипа и разревелась, как детстве. Юная блогерша из дома напротив постояла у окна, вынула телефон, посомневалась, но снимать все-таки не стала.

Михаил Максимов

Родился в городе Славгороде Алтайского края. Лауреат фестивалей «Издано на Алтае» (2019, 2020), победитель поэтического фестиваля «Крылья» (г. Бийск). Коллективные сборники: «Между», «Взгляд молодых», «Говори», «Паром». Книги: сборник рассказов «Соленые огурцы», поэтический сборник «Пережи/евать». Живет в Барнауле.

Коробка с цветными карандашами

Сумасшедший

Все валилось из рук: книги, бумаги, кот.

Взял стакан с кофе, уронил. Осколки разлетелись в разные стороны, черное море разлилось по полу, на полу – или как там правильно говорят. Стоял и смотрел на него минут десять с глупой улыбкой.

В голове сумятица, неразбериха, каламбур, чушь, набор слов. А началось это в пятницу. Посмотрел новости, хотя обещал себе этого не делать, а доктор и вовсе запретил. В новостях: пандемия, тысячапятьсоттысяч заболевших, спад экономики и рубля, Путин спас кита (снова), построили ракету, которая может долететь до Марса. Зачем ракете лететь на Марс, не объяснили, но звучало мощно.

Посмотрел в окно. В окне показывали другие новости: у «Магнита» бабки дрались за просрочку, у аптеки кричал матом мужчина. Мужчину не пускали в аптеку без маски, чтобы купить маску. Позвонил шеф и сказал, что я с сегодняшнего дня перехожу на удаленку. Я ответил, мол, хорошо, трубку повесил и подумал, а как я буду дома делать заготовки для индукторов? Без станка, ЧПУ, слесаря-наладчика и без курилки? Ладно, курилку я на балконе организую, это самое простое, а дальше как? – А никак, сударь, – ответил мне кот.

Примерно в этот момент я почувствовал легкое умственное помешательство. Кот никогда не был таким вежливым. В голове мелькнуло – а напишу-ка я стих! Сроду не писал, а сейчас самое оно. Взял тетрадный листок, ручкой сверху: «Стихотворение» и написал:

Я сижу на стуле

Где-то в Барнауле.

Пока кто-то в Туле

Пряник караулит.

Прекрасно получилось для первого раза. Перечитал несколько раз, убрал в стол, потом в газету отправлю. Помыл посуду, побрился тут же, в раковине, так как в ванной мылся сосед с третьего этажа. Выпил таблетку аспирина для профилактики и лег спать. День был тяжелый, в этот день я сошел с ума. А если не верите, так спросите у моего кота.

Бессонница

Солнце отбрасывает световой хвост и превращается в желтую ящерицу: бесхвостую, с глупо выпученными глазами. А дальше закатывается за горизонт, прячется, чтобы к утру отрастить хвост заново.

А луна не выделывается – скорлупа вон вся в трещинах. Когда луну снесла звездная птица, то своей могучей лапой случайно повредила поверхность. И вот это яйцо на небе висит, то и дело потрескивая. Птенец внутри проламывает скорлупу – и та исчезает, чернеет. То слева, то справа. Год за годом…

Продолжил листать и на очередном снимке увидел папу. На ней отец сидел в коридоре, возле такой же кладовки на табурете и смотрел фотоальбом. Что за чертовщина. Выбежал в коридор и начал сравнивать – даже табурет стоял там, где был на фотографии. Десять минут назад я сам сидел в такой же позе.

Все эти ящерицы, птицы и яйца мне надоели. Я сижу на пике самой высокой горы и каждый раз, как их вижу, плююсь во все стороны. Бывало, как плюну – у склона появится озеро.

Болтаю ногами – дуют ветра. Кашляю – дрожит земля. Любые мои действия неустанно привносят что-то новое, страшное или прекрасное.

Очень хочется спать, вечная бессонница. Но знаю, день, когда я засну, будет последним для мира.

Вот и сижу, пялюсь на небо, считаю звездных птиц и жду, когда наконец из яйца вылупится птенец. Или ящерица перестанет, как дура, отбрасывать свои золотые хвосты.

Часы

Наступает такой момент, когда человек решает разобрать старые вещи. Они копятся годами, в кладовке, на балконе, на антресолях. Вроде и нужные, когда-нибудь пригодятся либо просто хранят какие-то воспоминания в себе.

Так я во время уборки в кладовке обнаружил старый семейный фотоальбом. Тяжелый, в синем бархате с металлическими вставками на углах. Как-то мама мне его отдала во время очередного переезда – так и остался. Отряхнув альбом от пыли, я погрузился в изучение фотографий: молодые и не очень, знакомые и малознакомые лица людей, все тонуло в черно-белом оттенке истории моей семьи. Кот тоже с интересом заглянул в альбом, недовольно чихнул и ушел на кухню просить еды. Отложив альбом, насыпал ему свежего корма, поменял воду и вернулся к табурету у кладовки. Альбома не было.

Еще раз восстановил события в памяти перед походом на кухню, нет, точно, оставил его открытым на табурете. Проверил кладовку, коридор и только в зале обнаружил альбом на диване. Все-таки сам его принес и забыл. Продолжил листать и на очередном снимке увидел папу. На ней отец сидел в коридоре, возле такой же кладовки на табурете и смотрел фотоальбом. Что за чертовщина. Выбежал в коридор и начал сравнивать – даже табурет стоял там, где был на фотографии. Десять минут назад я сам сидел в такой же позе.

Я оцепенел. Холодок пробежал по телу от самых пяток и остановился где-то в затылке. Папа никогда не был в этой квартире. Когда я сюда переехал, его уже не было в живых. Конечно, советская типовая планировка могла быть одинаковой, но даже обои и люстра были как на снимке. Папе на фотографии было примерно лет 30–35, как и мне сейчас. Что здесь происходит? Я схожу с ума?

Кот вернулся из кухни, запрыгнул на табурет и свернулся калачиком. Перелистнул альбом и на следующем снимке увидел папу уже на диване в зале, с альбомом в руках. Сравнил фотографии и обстановку и обнаружил полное сходство, за исключением одного – на фото не было ковра на полу и одна из деревянных половиц была сдвинута в сторону, там что-то блестело. Положил аккуратно альбом, убрал ковер и потянул за половицу. Она со скрипом, но достаточно легко отошла в сторону. Внизу блестели наручные часы. Дрожащими руками доставал их – старые, похоже, серебряные, без следов ржавчины. На обороте надпись – «Любимому мужу Никонорову Михаилу». Это же часы моего дедушки!

Никогда его не видел, он умер еще до моего рождения, воевал. Вернулся в кладовку – на одной из полок лежали документы на квартиру, в том числе старая домовая книга, судорожно перелистывал, пока не нашел – в 50-х годах в этой квартире жили мои бабушка и дедушка. Как такое возможно? Я этого не знал, и никто не рассказывал мне об этом.

Например, жители Индии готовятся к концу света, так как, помимо коров, пропали и лошади, и собаки, и кошки, и вообще все животные, когда-либо прирученные человеком. Дикие животные по-прежнему на месте…

Вернулся к альбому и перелистнул еще страницу – на ней еще молодой дедушка на фоне книжного стеллажа обнимает папу-мальчика, у которого на руках дедушкины часы. Они улыбаются. Больше фото в альбоме не было.

Я отложил альбом. Взял в руки часы, попробовал завести – и чудо! Раздалось мерное тиканье, и стрелка часов продолжила отсчет времени спустя много лет. Надел их на руку и вспомнил всех: папу, маму, дедушек и бабушек – и тоже невольно улыбнулся от теплых воспоминаний. В этот день старых вещей я больше не разбирал.

Когда исчезли домашние животные

– Куда запропастился этот бродяга? Уже весь дом облазила, а его нет нигде. Зараза.

Наталья Степановна вообще-то очень любила своего кота. И даже когда ругалась на него, делала это скорее из-за привычки на кого-нибудь поругаться. На правительство, на яму возле дороги, на продавщицу-хабалку. Хоть ей было уже глубоко за шестьдесят, женщиной она боевой осталась – крупная, высокая, с белоснежными кудрями, могла дать фору любой сорокалетней. Силы и здоровье позволяли ей одной содержать частный дом, огород, пару свиней и козу. Настроение сегодня у Натальи Степановны не задалось с ночи. На улице что-то гудело и пару раз вспышками озаряло окна, а как Наталья Степановна вставала и подходила посмотреть на это безобразие, то все резко прекращалось. Поэтому, когда утром она не обнаружила рыжего матерого кота Чуйку, настроение испортилось окончательно.

– Етить-колотить! Где мои поросята? А где моя козочка? Украли! Украли.

В сарае животных не было, и даже замок висел на месте нетронутым. Наталья Степановна побежала в дом, схватила телефон, чтобы вызвать участкового, но линия была занята. Даже спустя полчаса не удалось дозвониться. Накапав валерьянки, она уселась на диван и включила телевизор.

– Власти стараются решить проблему как можно более оперативно, но пока так и нет официальной версии, куда исчезли все домашние животные. Ученые связывают…

Щелк пультом.

…Например, жители Индии готовятся к концу света, так как, помимо коров, пропали и лошади, и собаки, и кошки, и вообще все животные, когда-либо прирученные человеком. Дикие животные по-прежнему на месте…

Пощелкав пультом еще некоторое время, Наталья Степановна поняла, что в полицию звонить бесполезно, так и звонить кому-то в принципе бессмысленно. Заменив стакан с валерьянкой на домашнюю виноградную настойку, хозяйка дома прилегла на диван.

– Все из-за американцев и их озоновых дыр окаянных. Понаделали их в небе, вот их всех и засосало туда, – сделала вывод Наталья Степановна, хотя сама и не поверила в него ни капельки.

Тем временем в мире творился полный хаос. Власти собирали бесконечные круглые столы и ломали головы над тем, как увеличить посевы сои и чем кормить население. Население устраивало пикеты и демонстрации, обвиняя власти, пришельцев и террористов. Демонстрации превращались в массовые беспорядки, а Наталья Степановна в отчаянье звала:

– Чуйка! Чуйка… Рыжий мой котейка. Чуйка…

В доме что-то загудело, свет начал моргать, и на шкафу кто-то недовольно засопел.

– Чуйка! – позвала Наталья Степановна.

С антресолей показалась рыжая мордочка, кот потянулся и спрыгнул к хозяйке на колени. Наталья Степановна даже заплакала, пока гладила кота.

Да и во всем мире котов и кошек подхватывали на руки, гладили и кормили, пели им радостные песни. Ведь они все вернулись. Правда, другие животные так и не появились. И в течение нескольких лет домашним кошкам будут строить памятники, дворцы, иногда пирамиды. Им будут поклоняться, их будут любить и превозносить. А еще их будут слушать, любое решение теперь должно быть с согласия усатых и пушистых: раз мяу – принято, два мяу – отклонено. Это будет совсем скоро, но а пока:

– Кушай, Чуйка, кушай. Оголодал, бедный. Еще сметанки положу тебе, только не пропадай никуда больше, – приговаривала Наталья Степановна, поглаживая кота.

А Чуйка, или, как его звали истинным именем – Августин Третий Сын Роксаны Короткохвостой, кушал и мыслями был совсем далеко. Наконец-то их план сработал, наконец-то их ученые смогли переместить всех этих неугодных животных и дать новый статус всем домашним кошачьим на всей планете. И это еще только начало. Грядет эра великих свершений.

Мяу (один раз).

Чужак

– Расскажите свою историю еще раз, – попросил доктор или тот, кто им притворялся.

Белый халат, очки, седая борода, вкрадчивый голос и немного отстраненный взгляд – таких «врачей» я только на рекламных баннерах видел.

Я глубоко вдохнул, посмотрел на свои руки – все в складках, в сплошной сетке из синюшных вен. Казалось, будто на тонкие кости неумело натянули кожу. Ненавижу это стариковское тело.

– Я, пожалуй, сразу начну с того момента, когда это случилось первый раз. Утром по пути на работу я споткнулся о трамвайные пути и упал. Дальше темнота. Следующее, что я помню, – я уже стою в трамвае у окна. Правда, я – уже не я. Теперь я – женщина-кондуктор.

– Как интересно, – с полным безразличием заметил доктор. – А как вы поняли, что вы женщина?

– Вы сейчас серьезно? Я посмотрел вниз и увидел немного тучное женское тело, на груди висела катушка билетов. В отражении окна я видел кудряшки, очки и вполне себе женское лицо. Я несколько раз пробовал закрыть глаза, чтобы снять это безумное наваждение…

– Безумное, – повторил доктор по буквам, записывая себе что-то в блокнот.

– Но это не помогло. Я закричал! В трамвае на меня все повернулись. А потом какая-то бабка начала тыкать в меня локтем, мол, наркоманка, обилечивай меня. Я в панике бросился к дверям, в новом теле было трудно передвигаться, и в момент, когда двери открылись, я просто выпал на улицу, погрузившись снова в темноту. И когда открыл глаза, я уже стоял на земле. Стоял на четырех лапах!

Первый раз за весь рассказ брови у доктора удивленно поднялись вверх. Потом он громко чихнул, и удивление вместе с чихом растворилось в воздухе.

– Будьте здоровы, – очень неискренне пожелал я.

– Спасибо. И вам… того же.

Я заметил, как парик доктора съехал в сторону. Он сделал вид, что все так и должно быть.

– В теле собаки было веселее, чем в остальных. А страха не было вовсе. Чутье вело меня куда-то за торговый центр. Возле мусорных баков запах стал сильней. Мне захотелось есть. В эти мгновения я вообще не думал о своем обычном теле, о том, что со мной происходит или кто я такой. Все человеческое отошло на задний план.

– К хвосту? – спросил доктор и улыбнулся. Неприятно так улыбнулся.

– Можно и так сказать. У мусорных баков я встретил бездомного. Меня не покидало ощущение, что мы знакомы. Он погладил меня, и в этот же самый момент я оказался в его теле. Жутковато было смотреть на себя «собаку». Пес настороженно понюхал мои новые руки и побежал, я пустился следом. У входа в торговый центр я задел молодую пару с ребенком, рухнул на землю. Очнулся уже в теле мальчика, лет пяти.

– Погодите секундочку, мне нужно убедиться, что я правильно понял все эти ваши метаморфозы: мужчина – женщина – собака – ребенок? – спросил доктор.

Все-таки слушал, козел.

– Да, все правильно. Дальше – хуже. В теле мальчика я прожил тридцать лет.

– А вас впредь не беспокоили ваши воспоминания?

– Первое время – постоянно. Но ребенком я плохо удерживал все эти воспоминания. Постепенно они стали размытыми, блеклыми. Чужие люди стали мне настоящими родителями. Я вырос в этой семье, потом окончил университет… женился. И все было хорошо, пока я одним утром вышел на работу, споткнулся о трамвайные пути… и круг замкнулся. Я оказался в теле старика, вернее, в «своем» первом, постаревшем теле. Когда я увидел свое новое отражение в зеркале – я вспомнил все. И вот я здесь.

– А где вы? – серьезно спросил доктор, постукивая пальцами по столу. Под ногтями была грязь, словно он весь день возился в саду.

– Я здесь! В месте, похожем на кабинет врача. Перед человеком, похожим на доктора. Но вы же вряд ли доктор?

– Нет. Все мы не те, кем являемся. Я не доктор, а вы не старик. – В воздухе повисло неловкое молчание.

– И что же дальше?

– Дальше? – Существо достало из кармана смятую бумажку. – Дальше у вас бабочка, камень, пожилая армянская женщина, кит, индонезийский рыбак…

– Стоп. А можно ли все это прекратить? И что это все такое?

Существо улыбнулось своими острыми, как пики, зубами:

– Об этом мы поговорим уже на следующем приеме, наше время подошло к концу…

В глазах потемнело. И вот я в саду, такой легкий и прекрасный, парю над цветами.

Позвонить Папе

Я несколько раз пытался ему позвонить. Уже брал телефон в руки, искал в контактах и останавливался. Как можно спросить, как дела, как сегодня себя чувствуешь, человека уже нет. Не услышать его голоса, Господи, почему?

Он мне снился недавно, лежал на кресле в неудобной позе, и я сказал ему – на диване лучше, и он лег. Попросил принести сметаны. Захотел поесть. Сны. Только сны.

– Смотри, какая ерунда происходит. Это, наверное, последние слова, что я услышал. Да и поверить не мог до конца, всего-то две недели назад был юбилей мамы, 55 лет, и мы сидели за общим столом, и смеялись, и говорили о многом и ни о чем. И так тепло было от этих разговоров.

Российской медицине нужно поставить отдельный памятник. Не за заслуги, не за спасение жизни человеческой, а за отсталость системы. В глубинке это приобретает феноменальные формы. Болеешь – так ты сам виноват, хочешь выздороветь – так попробуй, а мы тебе постараемся максимально помешать. Зачем портить статистику выживаемости. Нам нужна статистика умираемости.

Эти майские праздники будут самыми ненавистными за всю мою жизнь. Ненавижу шестое мая. Ненавижу седьмое, восьмое и девятое. Ненавижу, потому что папы больше нет. Ненавижу, потому что он не хотел умирать. Его руки были сильны до последнего.

Раннее утро и моя смена. Дышишь так же прерывисто, я рядом. Трогаю твои ноги – они холодные, укрываю и затапливаю печку. Под утро в доме всегда прохладно. Мне кажется, и ты мерзнешь. Затопил, вернулся. Дыхание твое становится медленнее, я сразу замечаю разницу. Несколько дней до этого, я даже выучил ритм дыхания. Сейчас глубокий вдох, пауза, выдох. Вдох, пауза, выдох. Паузы становятся длиннее. Мне страшно. Не хочу этих пауз, дыши, дыши, дыши, прошу. Подтягиваюсь ближе к твоему лицу, глажу рукой лоб. У тебя широко открыты глаза, смотрят куда-то далеко вверх. Сквозь меня. Сквозь потолок. Папа, папочка. Вдох, пауза, выдох. Вдох, пауза, выдох. Вдох, пауза. И она не заканчивается. Это долбаная пауза. Папа, папочка.

Когда я закрывал глаза, то в местах, куда попадал солнечный свет, я видел Вас. Вы прятались за переливами оранжевого света, как за огромными зарослями. Я дал Вам имя – Оранжевые Боги. Пока моя мама молилась православному Богу, я придумал свою молитву.

– Я не вижу вашего лица, спасите моего отца.

И снова, закрывая глаза и пытаясь уснуть, я слышал учащенное дыхание папы из соседней комнаты. Я взывал к Вам: к моим выдуманным Оранжевым Богам. И слышал ответ: «Мы можем все… Почти все». И я повторял свою молитву снова и снова. Я слышал шорох Ваших шагов, ловил мельком взглядом то руку, то ногу, то часть спины. Вы шуршали и пробегали мимо, обещая почти все.

– Я не вижу вашего лица, спасите моего отца.

Слишком солнечный и теплый день, говорила моя мама, для того чтобы нашего папы не стало. Неправильно умирать в такой день, говорила она. А я пытался отыскать своих выдуманных Оранжевых Богов. И находил. Они плясали в отблесках солнцезащитных очков прощальный танец.

Диалог ветра с калиткой

На улице Союза Республик в старом советском доме была арка. Не простая – с чугунными вставками. Отделяла двор от тротуара на «красной линии». Ровно между пивным баром (это такой, в котором не посидишь, а пиво тебе продадут в любое время ночи, только откроют предварительно) и магазином «Швея на дому» (это такой, в котором тебе и ниток намотают, и научат дома сидеть, еду готовить да детей рожать, чем чаще, тем лучше).

И так бы и продолжались головные боли жителей. Так бы младенцы и продолжали просыпаться с криком посреди ночи, пока однажды Сашка-Конюх не проходил через эту арку. Заметив бессмыслицу бытия – половина арки была и так без ворот, так зачем же во второй половине воротина со скрипучей калиткой, – Сашка просто закрыл ее.

Арка в стародавние времена была с воротами, теперь же от ворот осталась левая половина, та, что с калиткой. Калитка скрипела постоянно под действием потоковоздуха. Чтобы вы понимали, постоянно – это значит круглосуточно. Весь месяц, квартал, полугодие, 365 дней в году, если не високосный, пожалуй, с момента большого взрыва до настоящего момента. Чудо инженерной мысли советских строителей – свершилось. Панельная застройка превратилась в затейливый узор зданий, дворов и переулков, образуя непрерывный турбулентный поток, выходящий в арку с калиткой. Поэтому калитка открывалась и закрывалась постоянно, издавая характерный звук – «квииииииииич, квииииииииич». Завершал клич калитки неизменный удар об остатки чугунной окантовки ворот – «бам».

– Квиииииииич – бам! Квиииииич – бам!

Жильцы ближайших домов и даже нескольких соседних дали несколько имен калитке. Этимология имен уходила, конечно, далеко корнями в прошлое, даже во что-то доисторическое:

– Коза скрипучая!

И та отзывалась неизменно:

– Квиииииииич – бам!

И чем только не смазывали и кого только не вызывали, вплоть до губернатора, чтобы разобраться с проблемной калиткой.

– Квиииииииич – бам!

И так бы и продолжались головные боли жителей. Так бы младенцы и продолжали просыпаться с криком посреди ночи, пока однажды Сашка-Конюх не проходил через эту арку. Заметив бессмыслицу бытия – половина арки была и так без ворот, так зачем же во второй половине воротина со скрипучей калиткой, – Сашка просто закрыл ее. На засов, который предусмотрительно оставили советские инженеры. Видимо, ради шутки какой.

А еще на улице Союза Республик, дом 26, – союза никакого не наблюдалось. В 36-й квартире на кухне летали тарелки, стулья, стаканы:

– Ты мудило! Крыса сухопутная!

– Пока я землю жрал, ты в небе прохлаждался, летчики-залетчики хреновы!

– Кого? Чего? На себя посмотри, батальон земляной.

Разногласия были настолько сильны, что у соседей снизу тянулась рука вызвать полицию. Но что-то, как всегда, мешало и не хотелось лишних хлопот. И спустя время квартира 36 затихала, чтобы на следующий день разразиться новым скандалом.

На балконе квартиры 23 неизменный торшер с цветами. Пять таких опухолей с пахучими цветами. Их садили не для эстетики, конечно. Не для аромата. А только потому, что так надо было. Садили же в прошлом году? Садили. Вот и сейчас посадим. Главное, чтобы было. И на это «главное, чтобы было» откликалась в ночи калитка:

– Квиииииииич – бам!

– Квиииииииич – бам!

Саша Николаенко

Родилась в Москве в 1976 году. Прозаик, художник, иллюстратор. Лауреат литературной премии «Русский Букер» за лучший роман на русском языке «Убить Бобрыкина. История одного убийства». Финалист литературной премии «Ясная Поляна» за роман «Небесный почтальон Федя Булкин». Прозаические публикации в журналах «Урал», «Новый мир», «Знамя», «Сибирские огни». Лауреат премии журнала «Этажи» в прозаической номинации «Сестра моя – жизнь» в честь 130-летия Бориса Пастернака за подборку рассказов «Ответный удар».

Алешино поле

Марату Баскину

– Что-то ты такое рисуешь, Алешенька?

– Тяфика.

– Червяка?

– Тяфика.

– Это что за точечки тут такие красивые… Бусинки?

– Мурави.

– Муравьи?

– Мурави. Идять тяфяка.

– Идять?

– Идять.

Что же тут непонятного, бабушка? Так в саду твоем все устроено. На земле под верстаком лежит червяк, корчится, извивается. Муравьи едят червяка.

Странные глаза у Алешеньки. Безмятежные, чистые, голубые, как небо летнее. Без сочувствия, жалости, удивления. Соучастные. А внутри плывут облака.

* * *

Возле дома плиткой новой уложено, между плитками травка срезана. Жарко. У трубы водопроводной строительство. Муравьев бригады чернорабочие проводят под фундамент дома метро. Высыпают землю ненужную у ступенек.

Час сидит, два сидит Алеша перед домом на корточках. Смотрит… Волосенки русые, шейка тоненьким стебельком. Из-за шторки выходит бабушка. С кипятком.

* * *

Бурелома за домом заросли. Мертвые кусты злей живых. Пауки гамаки развесили, ждут… У Алеши за беседкой поле чудес, и не как в «Буратино» из денежки – денежка. У него из мандариновой косточки – мандарин.

* * *

– Умел дедуска?

– Умер, миленький…

– Ты шкучаишь?

– Очень скучаю, детонька…

– Он, он, он.

И застыв, смотрит бабушка, куда показал ей Алешенька.

Только что задернулась в кабинете дедушки занавеска.

* * *

Таз кипит, дом гудит, того гляди полетит, смерть сладка в малиновом взваре. Ос нашествие, ос полки. Уголком занавески, фартуком, с хрустом давит их бабушка о стекло, заметает пыльным веником на совок. Под ступеньками блюдечко. В блюдечке малинная пенка.

– Ты зачем его поставил сюда, Алеш, спотыкаться?

– Ос кормлю, – говорит.

Вот такой растет у нас мальчик.

* * *

На коленях ползает бабушка по земле, собирает с папиной лупой жука колорадского с щавеля, в консервную банку. Все пожрал паразит такой, ты смотри! Жук стучит в закопченное донышко, в банке горочка выше, выше. Смерть жуку колорадскому, паразиту. Кто в чужом саду царем за хозяина – смерть.

Красивые жуки колорадские, изумрудом, то золотом отливают драгоценные панцири. Всех собрали с бабушкой, слава богу. Закрыли крышкой банку консервную…

– Оторви теперь в сарае газетки, Алешенька. Плесни керосин.

* * *

Шкаф стоит в горнице, шкаф огромный. Закрывает бабушка шкаф на ключ, а в шкафу наказанный мальчик. Грустно смотрит через окно зеркальное на Алешу. Выпусти меня, говорит. Встал Алеша на цыпочки, ключ повернул. Распахнулась дверь со скрипом и темнотой, а оттуда с шерстяными головами мешок как выпрыгнет, и качаются на крючьях железных покойники… платья, шубы, дедушки пиджаки.

* * *

Шли недавно с бабушкой по каналу, зверобой собирали. И лежит мышонок, котом задушенный, на тропинке.

– Мыфка?

– Мышка, мышонок бедненький…

– Мелтвый?

– …Не смотри, Алешенька, отойди.

В смерти нет для Алеши ничего страшного. Смерти нет. Купила на станции рыбки бабушка, обваляла в муке, поперчила, посолила, пожарила на обед. Очень вкусно.

Наш Алеша по саду плавает. Вокруг яблони, вокруг бабушки, то на солнышко выплывет, то в тенек. Ручки тощие свесил вниз, к бокам их прижал, ладошами хлопает.

– Птичка ты, Алешенька, да? Воробушек?

Молча смотрит Алеша на бабушку. Нет. Никакая не птичка. Целый день с обеда молчит, ни гу-гу. Испугалась бабушка, пошла на остановку вечером, маме звонить – и молчит и молчит, весь день ни гу-гу, как воды в рот набрал, прям не знаю, что с ним такое…

Смерти нет, жизнь вечное превращение. Умирает червяк – становится муравьем. За беседкой воскресла из косточки вишня.

И пока со зверобоем бабушка разбирается, пробирается, за ветки склона цепляется, положил Алеша мышонка в карман. За беседкой выкопал норку. Посадил еще куриные косточки. Поливает. За беседкой у Алеши поле чудес. Мышка, вишня, курица и арбуз.

* * *

И приехали папа с мамой!

Мама сразу бабушке в помощь на грядки, где от «Явы» сигаретный дым струйкой тоненькой в воздухе вьется, тянется – там она, где от «Беломора» колечками – папа. Нарубили с папой бабушке дров, дверь поправили, починили бабушке грабли, гамак повесили между мельбой с коричной. Дым колечками теперь у навозной кучи, в банку шлепают, извиваются червяки.

Вечер летний пахнет фиалками, липами. Солнце в бочку садится пожарную, только тает до ужина медленно.

– Где Алеша?

Воду он для полива вечернего в бочке готовит для бабушки, солнце палочкой мешает с темной водой, чтобы теплая была, поливать. Плавают в солнечном блине масляном существа пород неведомых, странные, все такие с зернышко шарики серые и с хвостом – вот какие на солнце живут…

А потом, через день-другой, случилось чудо с Алешей. И не шарик серый с хвостом на него из бочки глядит. Морда плоская…

– Ба-а! Лякука вылупилась! Лякука!

У Алеши тоже есть удочка. Не совсем как у папы – палочка, к ней привязана леска с крючком, винной пробки, но белой краской покрашенный поплавок. И пошли Алеша с папою на рыбалку. И стояли мама с бабушкой на тропинке, провожали сына с папой в поход. Червяк в пальцах вертится, крутится. И везде у червяка хвост, непонятно, где голова. И давно уже ловит папа леща, а Алеша все никак не справится с червяком. И когда проколет крючком, противное что-то лезет. Умирать не хочет упрямый червяк, так и думает вырваться.

Каждый делом занят у Хозяина этого, ищут гостя незваного меж стволов проблесковые лучи, когти веток цепляются, комары лесные кусаются, и повсюду сети натянуты, паутины. Бесконечные есть тропинки. Все идешь да идешь, идешь да идешь… войдешь мальчиком, выйдешь дедушкой.

Оскользнулся палец, больно остро впился в руку крючок, проступила красная капелька. И без крика, удивленно смотрит Алеша на эту капельку. Очень больно… холодно, жарко, страшно, обидно, голодно… только живым. Почему же никто не хочет быть мертвым?

– Где Алеша?

Он на поле чудес, за беседкой. Думает, хочет ли жить обратно мертвая мышка.

Течет река, плывут по ней облака, тенями выползают на берег. Есть хотела, а стала сама еда уже третья папина рыба. Папа дернул окуня, отправил в бидон…

– Алеш, а где червяки?

Молчит, надулся Алеша, хоть уже и не рыба. Просто выпустил червяков. Уползли они. Вот и нету.

* * *

И опять в деревне Старбеево чудеса. Вместо курицы выросла куриная слепота на Алешином поле.

* * *

Вдоль заборов дачных дорога в пыли, лопухи, боярышник да репейник. К остановке автобусной колея, и от остановки автобусной тоже. Стоит на дороге Алеша, начальник дорожного управления… Куда он, туда и дорога. Не туда ведет, куда стелена, а туда, куда Алеша пойдет.

– Баба, на.

– Это что, Алешенька?

– Едь. Биеть.

Билет на одну дорогу в двух направлениях.

Положила бабушка билет лопуха в карман. Вздохнула, охнула, скрипнула, села грядки пропалывать. Застрял вагончик летнего скорого в зное полуденном, в беде-лебеде. Даже шмель завис над флоксами в невесомости. Не жужжит…

По тропинке ходит начальник поезда, проверяет, все ли на месте его пассажиры: дом, скамейка, бочка, умывальник, гамак, верстак, беседка, черноплодка, малина… Проверяет, у всех ли холодной зимой оплачено жаркое лето.

Все. Поехали! Поезд тронулся. Загудел, запыхтел. Чем быстрей вдоль вагон-заборов Алеша бежит, тем быстрей мчится бабушка, в поезде обратного направления.

Возвращается, запыхался, чумазый, одна коленка разбита. Трудно сдвинуть с места шесть соток земли и весь купол дачного неба.

* * *

Ходила Наталья Ивановна в дальний лес, говорит, маслята пошли. Легли пораньше, проснулись до солнышка. Один стар, второй мал, и корзинка. Ближний лес далек, когда ноги коротки. Дальний лес от ближнего еще дальше. Темен и густ. И Хозяин лесной угрюм, велик, неприветлив. Каждый делом занят у Хозяина этого, ищут гостя незваного меж стволов проблесковые лучи, когти веток цепляются, комары лесные кусаются, и повсюду сети натянуты, паутины. Бесконечные есть тропинки. Все идешь да идешь, идешь да идешь… войдешь мальчиком, выйдешь дедушкой. И ни дачного домика, ни Старбеево… никого.

Положили Алеша с бабушкой на дно корзинки шерсти клубок, красная приметная ниточка, ветки обвязывать, чтоб по ним назад из будущего дойти. На опушку знакомую вышли. Маслят в будущем не нашли, зато грузди, лисички, свинушки и сыроежки…

Перешли дорогу, захромали раскаленной бетонкой в пыли назад… Все как прежде в прошлом, как сидел под забором кот, так сидит… может, это не тот? В рыжих яблоках белый кот, будто времени совсем не прошло, только на конце дачной линии направо стал поворот, и участки по левую руку.

* * *

Спит Алеша, и снится голос странный ему. Тихий, ласковый шепоток, щипоток, холодок, и мурашки бегут от голоса по спине… Не бегут они. Разбегаются.

– Спи, Алеша…

Мертвый сон. Вечный сон. Стало солнце небом над миром, превратило воздух в кисель, расплавило травы. Птицы не поют, облака не бегут, вот вам варево небесное, адское жарево полуденный зной… в нем и жук не жужжит, и муравь не бежит, и шмель не гудит… И засохла, сгорбилась каждая травка…

Проверять заходит на цыпочках бабушка, спит ли? Дом скрипит под бабушкой, бабушку выдает.

– Спать не будешь, маме все расскажу…

Столько жизни в нем, столько радости, любопытства столько в нем – как там все… майский жук, вишневая косточка, мандарин… за калиткой как… как река… Без тебя течет, без тебя по ней облака, без тебя рыбы плещутся… стрекоза висит над поляной, без тебя растет трава, куриная слепота, Алеша-Алешенька… из тебя растет она. Из тебя…

Спать не хочет Алеша наш, думает… Может, мертвые тоже?..

Мертвый сон, вечный сон… Хоть какой-нибудь комар укусил бы за ногу, разбудил, хоть какой-нибудь грянул гром. Ничего… тишина… кисель маревый, ветерок не шелохнет занавески… И баюкает мальчика нашего голос чудный… Навсегда… на веки вечные спи…

– Спи… Алеша…

* * *

Говорит сырая черная страшная, дышит холодом в щели подпола – я бездонная, я голодная, всех я вас проглочу, проверчу, в себя превращу. Все моими будете. Все… Правду, мальчик, мне говори. Правду мне говорят. Мне одной врать нельзя, Алеша-Алешенька, ты кого больше любишь, бабушку или маму? Пожалею тебя, послушного мальчика, кого меньше любишь, того заберу. Выбирай, Алешенька, выбирай…

Молчит Алеша, в уголок кровати забился, одеялом укрылся. Бабушку меньше мамы любит Алеша, и чем меньше любит бабушку, тем сильней…

– Проглотила дедушку, папу твоего проглочу.

У кого нет правды самому выбирать, я сама выбираю…

Забился в угол Алеша, и слышно ему, как скрипит под землей-землей подземное чудище…

– От меня, Алеша, не спрячешься… от меня, Алеша, не вырвешься… Выбирай… выбирай…

Зашла в горницу бабушка, Алешу будить, а его-то и нет. Нет Алеши нигде, и постель его не застелена. Третий раз обежала участки бабушка… маме нужно звонить… Из-под дверцы подпола шорох, голос странный чудится, мыший писк…

– Господи… что ты тут делаешь…

Ничего не делает. Выбрал.

* * *

Отгремели грозы, прошли дожди. Отряхнулся сад, засиял, запел. Синева…

– Проклятущие, сколько ж вас?

У калитки не стой, а переступай, не сиди на месте спиною к врагу. Кровопийцы проклятые, вурдалаки. За шлепками шлепки, кто вкусней из дачников, кто свежей, и одеколон им бабушкин нипочем. Ореолом звенящим кружат над каждой дачною головой вечерние ненасытные мессершмитты. Где один комар в горнице – там бессонница. Где нет черта – три комара.

И сидит весь вечер Алеша на лавочке. Наблюдает, как взлетают с площадок посадочных красные шарики. Тяжело летят, низко… даже прыгать не нужно лягушкам. За лягушкой охотится кот, за котом охотится Жучка, за Жучкой собачник…

– Ты бы шел, Алеша, домой, загрызут же до смерти, закусают…

На одной ноге насчитали с бабушкой семь укусов, прямо россыпью на другой…

Так весь сад прокормил собой наш Алеша.

* * *

Шапку дедушкину с ушами Алеша надел, голова в ней до плеч утонула. Невидимка-шапка у дедушки. Ничего в ней не видно…

И открыл Алеша невидимости секрет, заодно и телепортации. Никакая шапка тут не поможет, волшебство ни при чем. Если спрячешься под столом, отодвинет бабушка скатерть, заглянет – найдет. Ни за что не окажешься в другом месте.

Чтобы стать невидимым, нужно просто уйти далеко, и когда совсем здесь исчезнешь, появишься там. То есть телепортируешь. Постепенно. Чтобы видимым стать, нужно просто вернуться к калитке. Если б были бы еще у Алеши скороходные сапоги…

И устал Алеша. Труден труд предобеденный, под полуденным небом, 30 градусов, бабушка сказала, в тени, и дождя Гидрометцентр не обещает. Из такой вот кучи-кучищи город попробуй построй-возведи, водопровод проведи… Устал в песочной куче муравьиную жизнь устраивать. Им устраиваешь, строишь, возводишь, копаешь каналы, переходы, мосты, наполняешь моря, колодцы, а они тебя же кусают. Вон, все руки изгрызены, попа чешется… сами пусть теперь строят.

Не пойдет. Обиделся.

Не пойдет.

Побежал, ревя, за ними к калитке. Перекрыл дорогу свою, в уезжающем направлении. Потрепали по голове, обошли и ушли. Ничего ты, Алеша, тут не поделаешь.

И пошел Алеша домой, калитку открыл, видит, дедушка сидит на скамейке. Сидит дедушка, точит ножи, на наследном круглом с ручкой точильном Алешином камне. Это вы удивились бы, что сидит. А Алеша не удивился. Далеко ушел дед, стал невидимым. А теперь вот вернулся. Подошел Алеша, сел рядом.

– Здорово, Алешка… как дела твои, большевик? Что не точишь ножи?

– Точу…

– Плохо точишь. Лучше точи. Понял деда-то?

– Понял…

* * *

Посреди «дороги разного направления» лужа бездонная, в луже небо, в небе пиявки черные, головастики, птицы. Всего понамешано. Только что пролетел самолет. В лужу солнце садится, солнце встает, и все бегают, лужу меряют водомерки. Зря. Нет у лужи этой конца. Бесконечная лужа. Ходит берегом, водит палочкой в небе Алеша. Сколько ни идет этим берегом, столько же впереди.

* * *

Только что приехали папа с мамой, а уже уезжают. Мама ищет то пудреницу свою, то расческу… говорит, автобус уйдет, говорит, сейчас опоздаем… Смотрит удивленно Алеша на стенные часы. Чем дальше по кругу стрелка вперед, тем больше в запасе времени.

* * *

– Что насупился, провожать-то пойдешь?

Не пойдет. Обиделся. Не пойдет.

Побежал, ревя, за ними к калитке. Перекрыл дорогу свою, в уезжающем направлении. Потрепали по голове, обошли и ушли. Ничего ты, Алеша, тут не поделаешь.

* * *

И прошло тридцать лет с тех пор. Нет ни бабушки, ни беседки. На полянке в тени, под Мышкиным деревом, коляска стоит, марлечкой от комаров занавешена. А в коляске Степан лежит, пузыри пускает, как рыба молчит… Не Степан, Степан Алексеевич.

Вечные только голуби

Что я помню, что помните вы? С какой минуты, с какого, но обязательно светлого, ясного дня, начинается все, что было?

Химки, лето, расписание пригородных электричек у касс, налетевший скорый вздымает вихрь тополиной ваты. «Пирожки! Горячие пирожки…» – с картошкой, с капустой, со счастьем. В трещине асфальта цикорий, синий-синий цветочек с южной жаркой земли, полынь, шиповник в пыли, в дырке бублика портрет сердитой бабушки в профиль – «Бабушка промокает лицо билетиком», «Бабушка на пеньке», «Бабушка на скамейке»… «Бабушка ест мороженое»…

– Саня, хватит.

«Бабушка заметила, что я смотрю из бублика на нее».

Бублик не ватрушка с повидлом, у него внутри ничего. Это замечательно вкусно. В бублике небо. В бублик врывается скорый. Раскаленный солнечный смерч, протяжный гудок, белые занавески, вагоны, купе, дальние перроны, реки-горы-моря, поезд мчится сквозь время и исчезает в будущем, оставляя нас с бабушкой в прошлом. Там, где-то там, вдали, пассажиры все как один счастливее этой девочки с бубликом со станции ДК «Родина». Пух оседает. Неподвижна очередь за мороженым, и опять в иллюминаторе бублика бабушка. Лето. Химки.

Щенята, цыплята, котята в коробках – «ба, ну баб, ну купи, купи! Хоть кого-то…» Наконец-то, за три копейки, в волшебном ящике счастья одиннадцатого автобуса, достался счастливый билет. Посчитаешь, загадаешь и зачем-то съедаешь счастье.

Остановка, лавочка, три старушки, горбушка, голуби, воробьи. Анька говорит, воробьи – это дети ворон, но я видела один раз вот совсем седого, хромого старого вбрубя, видела, как кот один убил голубя, утащил в кусты доедать. Косточки черешни в пыли… «Саш, не шаркай, не горбись, Саш, распрямись! Не дергай уши, будут как у слона…» Липа зацвела, бабушка жива, на автобус 14:45 опоздали. «Скоро, ба?» – «Через полчаса». – «Скоро, ба?» – «Через полчаса». – «Скоро, ба?..» Время здесь не идет, а каждый автобус уходит в лето.

Гидрометцентр обещает дожди, круговорот в природе воды, зимой язык прилипает к замку, если «Правда» лежит на трюмо, значит, папа уже вернулся. Люди никогда не вырастают из своих трельяжных зеркал, а вечные только голуби.

Длинный дом, гастроном, овощной, детский сад, девятая поликлиника. Запах жареной картошки из форточки, распахнутой в старый двор, игровые автоматы через дорогу, детский мир, спортивный, хозяйственный, комиссионный, почта, булочная, аптека… Телефонный автомат на углу…

Но днем захватчики со шпионами не полезут, а ночью бабушки нас запирают. Запирают нас от долгопрудных грабителей с топорами и вилами, от собачника с ржавым ножом, от хмурого косаря, что острой косой покосил на заре весь луг, от того, что прячется там, в темноте неведомой, туманов, лесных болот, русалок, леших, кикимор, ведьм…

Пять копеек на метро.

Две копейки позвонить маме.

В утреннем тумане звон умывального колокольчика, сиреневый снег в ведре, ветер открывает и закрывает калитку. Четыре тополя гафель-мачт, между мельбой и коричной папин гамак ловит сетью солнечный островок, хлопают паруса простыней, крокодилы-прищепки с ржавым прикусом от веревки. При боковом муссоне, параллельно малинным рядам, бригантина старого сада, стертая временем, берет курс на 2021-ю вечность.

Скорость хода один год в год, минута в минуту, час в час. Гребневый винт назад, цепь чуть-чуть припустить, ведро поставить на край, придержать горячий от солнца ворот, изъеденный древесным жучком, отполированный прикосновением ладоней, и отпустить! Отскочить! Чтобы не убило скоростью возвращения. И земля загудит под сандальками, что-то ухнет там, в каменной сырой глубине, звякнет, натянувшись, и закончится цепь, и бездонный колодец вечности откликнется гулким эхом. А теперь налегай ручонками от винта, и попробуй, не расплескав, поднять эту ледяную, живую и сладкую подземную воду.

Анька говорит, что колодец прорыт насквозь, до самой Америки, и что нужно караулить его, когда полезут захватчики и шпионы. Но днем захватчики со шпионами не полезут, а ночью бабушки нас запирают. Запирают нас от долгопрудных грабителей с топорами и вилами, от собачника с ржавым ножом, от хмурого косаря, что острой косой покосил на заре весь луг, от того, что прячется там, в темноте неведомой, туманов, лесных болот, русалок, леших, кикимор, ведьм… Запирают от одиночества, неизвестности, всех потерь, но дверь едва держится на петлях, а крючок так просто откинуть. И мы с Анькой крадемся в будущее свое босиком, по стареньким половицам, главное, чтобы не скрипнули, не разбудили стражей наших бессменных, бабушек (бабушка Роза, Розалия Александровна Василевская, 1-я отдельная женская добровольческая стрелковая. Моя бабушка, Тамара Алексеевна Лечебрина, медсестра, всю войну тушившая зажигалки).

Мы стоим в темноте, едва узнавая друг друга в луне, слушая, как нам страшно, и так хочется взяться за руки, а лучше бежать, бежать! «Спасайся кто может!» «Атас!!!» – пока не закроешься опять на крючок, а будущее подбирается к нам тенями, шепчется в темноте, тянет щупальца… Оно близко. И моя отважная, самая храбрая девочка на земле, моя Анька, мне говорит: «Давай не пойдем?» И на это нужна особая, огромная смелость. «Не, ну Ань? А, Ань? А чего… пойдем, ну Ань, а чего?..» – шепчу я, прячась у нее за спиной, вцепившись в ее плечо, так шепчу, что только ветка качнись – и я побегу, забыв ее там одну, когда это, то, что там, ее схватит… утащит и разорвет, на кусочки-кусочечки, просто я не хочу, не хочу, мне страшно, я не хочу умирать, а то, оно, что ждет нас с ней впереди, ненасытно… Я предатель, я не герой, я даже не верю в Ленина… я иду за Анькой своей и богу молюсь… Бог, не трогай нас, Бог! Не трогай нас… Бог, не трогай…

Анька обещает нам с Мишкой на настоящем глобусе доказать, что колодец – насквозь, если прыгнуть, вынырнешь там, где притесняют негров с индейцами. Нужно просто взять «вот такую длинную дрель», глобус просверлить, посмотреть, и тогда увидишь небо Америки. А потом можно бросить в колодец бомбу. А если в нас? Но Анька говорит, у них еще нет такой бомбы. У нас гонка вооружений, потому что и у нас еще нет такой бомбы, но мы ее уже делаем. За беседкой лепим из глины бомбу огромную, мы с Мишкой еще запасные помельче бомбочки.

Сушим на солнечной стороне. Бомбы трескаются, но крепчают. Если бабушка даст нам черную краску, которой красят трубу, то вообще!.. Скоро мы уже пойдем их бросать, только глобус у Аньки в Москве, и сначала все-таки нужно проверить, потому что если колодец окажется не насквозь, то тогда наши бомбы взорвутся в нашей деревне. Что они взорвутся, мы уже проверили много раз. Наши бомбы взрываются от падения. Представляете, сколько падать им от нашего Терехова к Америке? Нужно сильно размахнуться и швырнуть бомбину об асфальт. Еще как разлетаются. Во все стороны. На кусочки. Мы бомбардируем пустырь и асфальтовый круг конечной одиннадцатого автобуса. Если бомбардировать борщевик, то бомбы, даже не разрываясь, перекосят все под чистую.

Чтобы проверить, насквозь ли от Терехова Америка, предлагается использовать вместо глобуса мяч. Нас – трое, мяч мой, мы склонились над ним молча, решительно. Я с гвоздем, Мишка с молотком, а Анька командует. Мяч – трах! – и взрывается. Мне тоже досталось. Я прыгаю и ору. У меня теперь синий палец.

Потом пошел дождь, и все наши бомбы размякли. Это нам еще повезло, что мы проверили прочность бомб на дожде. Нельзя бросать в колодец бомбы без обжига. Анькин папа дядя Валера сказал, что глину обжигают в огне, чтобы стала каменной. Завтра вечером, когда моя бабушка будет жечь ветки от яблони, которая вчера упала в грозу, будем обжигать наши бомбы в бочке. И вообще, зачем нам глина, если есть камни? Мы бросали и бросали камни в Америку, пока нас не поймала старушка. Вернее, хотела поймать, но мы убежали. Теперь нас, может быть, ищут, потому что та старушка кричала нам, что мы паразиты, диверсанты и отравители. «Это чьи ж такие-то, а? – кричала она. – А вот я милицию сейчас вызову! Паразиты…»

В общем, Анька теперь говорит, что на самом деле колодец прорыт не в Америку – на Тот Свет. Говорит, она видела, как собачник ночью из него вылезал, хмурый косарь из него выходил…

– А чего ты там ночью делала?

– Ничего не делала, я спала.

– Как же ты тогда видела?

– А я во сне вижу.

– И я тоже… – ошеломленно говорит Мишка.

А вчера идем к пруду через поле, бычков ловить, Анька подняла с земли ракушку, настоящую, розовую, с рогами, перламутровым ухом и куколкой, не такую, как у нас на канале. Повертела, оттерла майкой и говорит: «Это я ее во сне потеряла».

Я теперь беру с собой в сон фонарик, перочинный нож и кусок изоленты. Ищу во сне место, где зарыт клад, и когда найду, обмотаю лентой ближнее дерево, чтобы днем вернуться и клад раскопать, потому что из сна ничего с собой не возьмешь, не положишь на тумбочку, бабушке не покажешь… Сколько раз уже было! Вернешься, спрыгнешь с коня, у крыльца привяжешь его, и течет, искрится под пальцами золоченая грива… Через мертвый сон, через синий брод, через огонь-лес пронес тебя он…

– Что ты бродишь, Сань? Потеряла чего? Садись завтракать.

И проснешься, зажав в кулак говорящего человечика, изумруд из города подземного, изумрудного, под кроватью мешок, набитый самоцветами, алмазами, сапфирами и рубинами… из драконьей пещеры яйцо, только что в пижамный карман положила…

– Господи… ты зачем под подушку-то изоленту?!

Это приключение еще впереди… давно позади. Я отсюда знаю, что будет. А будет так: спустя много лет я пойду нашим берегом и увижу огромное дерево с кусочком разорвавшейся под давлением синей вплавленной в кору изоленты. И найду свой клад. Свой секрет. Ушедший под землю не так уж и глубоко. Зеленое стеклышко, а под ним сокровищный фантик.

Возле остановки одиннадцатого автобуса, на пригорочке, под солнцем полуденным, когда в луже под лавочкой, отражаясь, проплывают, становясь из отражений тенями, белые облачка, путь на Тот Свет. И висит на цепи у колодца большая железная кружка. Я всегда из нее у бабушки пить прошу, когда жарко. Анька шепчет страшным-престрашным шепотом: «Один мальчик выпил из такой кружки, и его схватила за горло колодезная вода… насмерть мальчика задушила…»

«…Один мальчик приехал на каникулы к бабушке, бабушка послала его за водой, а он стал баловаться. Откинул крышку колодца и сначала ей хлопал, ему нравилось, как бабахает эхо. Потом ему надоело, он откинул дверцу совсем, наклонился над колодцем и стал кричать в него:

– Эй! Эй!

– Эй, эй… – отвечали ему разные голоса… потому что в колодце много тех, которые снизу…»

Эхо правда странная штука… «Ужинать! Ужинать!» – зовет бабушкин голос с того канальского берега, а канал переплывать нельзя. В нем людей перерезают ракеты…

Смотрит мальчик на нас из колодца, смотрит из-под воды, из ведра, и лицо у него то Анькино, то Мишкино, то мое…

И увидела бабушка, что я ужинать не иду, рассердилась. Вышла бабушка на крыльцо, ногой топнула, дверью хлопнула, испугался дом, заскрипел, завизжали ведра, задрожали полочки, стул подпрыгнул. И ударила бабушка крышкой кастрюлищи, и послала за мной свое эхо… «Лети, эхо, той стороной, зеркальной водой, в песьей пасти, на крыле ворона, на горбе борова, через лес густой, через дом пустой, через мертвый сад, поле скошено, горе сношено, через сто сроков через забыти, через замети, оттуда сюда, отсюда туда, найди ее, приведи ее… Саша! Ужинать!..»

– Да иду…

«…А тот мальчик все кричал и кричал, а потом ему показалось, что там, внизу, из воды на него кто-то смотрит. Мальчик наклонился, чтоб получше его рассмотреть, встал на цыпочки, перегнулся…»

Смотрит мальчик на нас из колодца, смотрит из-под воды, из ведра, и лицо у него то Анькино, то Мишкино, то мое… Капли капают, разбиваются… Сыро в колодце, сыро и глубоко, и как будто в нем кто-то дышит, и дыхание у него ледяное. Скрипит подъемная цепь, ложатся на ворот петли железные, что-то ухает, тянет силой неведомой снизу, слушает, ждет тебя в глубине, на дне, в тишине.

Поднял папа ведро, поставил на лавочку, а в нем солнце. Перелили солнце в наше ведро, папа лодочкой ладоней его зачерпнул… вы когда-нибудь пили солнце?

Третий день без дождя, пятый день. Птицы не поют, лягушки попрятались, «даже комары пересохли», только пахнут по-прежнему в малине клопы, пересохла и лужа наша бездонная, в какую бросали камушки до Америки. Вот они лежат, не допадали, и мы с Мишкой смотрим на Аньку: «Ну и?..» – «Земля просто твердая», – подумав, объясняет нам она очевидное, и действительно твердая, белая, вся потрескалась без дождя. И стоит над садом настоящая радуга, полосатая, бьют по листьям, по голодной земле огромные капли… Это дали воду канальскую! Поливаем!

Под столом в беседке трехлитровая банка бабушкиных малосольных огурчиков, крыжовник уже поспел, красная смородина еще белая, скоро будет горох, бабушка сегодня жарит котлеты, а я смотрю с причала крыльца туда, где каждый встреченный пес мой друг, колодец ведет до Америки, бомбы превращаются в лужи, а чтобы взлететь, нужно только крикнуть птице «Мы с тобой одной крови».

Арсений Гончуков

Писатель, режиссер. Родился в Нижнем Новгороде в 1979 году. Окончил ННГУ по специальности «филология» и Школу кино при Высшей школе экономики. Лауреат, обладатель более двадцати наград российских и мировых кинофестивалей. Автор двух книг, в том числе поэтического сборника «Отчаянное рождество» (2003). Призер конкурсов «Любимовка» и «Личное дело». Участник Семинара молодых писателей в Липках (2008).

Дом продается

Рассказ

Вдруг я понял, где развеют мой прах. Вот здесь, на холме на берегу Волги. Я увидел отчетливо, как взрослый сын приезжает, хлопает дверцей машины, взбирается по вязкому песку, открывает урну и…

Какая дурная глупая фантазия. Зачем думать о смерти, когда еще жить да жить? Вдруг мне стало стыдно, я показался себе пошляком. А смерть будущая, неизвестная, таинственная представилась слишком пугающей и величественной, чтобы думать о каких-то банках с прахом.

Тут, на берегу Волги, смерти не было, а была – жизнь: пахнущая тиной и рыбой вода, щелчки мальков по воде, шуршание трав, живительный ветерок, обвивающий шелковыми лентами лицо, руки, ноги. Верхушки сосен, птицы, небо и словно парящая над водой нетвердая земля волнистого берега. Пространство вокруг было пропитано, насыщено жизнью.

Но разве не правильно всегда помнить о ней? О той, другой. Чувствовать себя живым – не значит ли чувствовать себя конечным? И не бояться конца, который наступит когда-нибудь? Когда угодно, только не сейчас.

Вновь я подумал об урне, о прахе, и забавляло – вот сейчас ты здесь стоишь, сам, живой, дышащий, плотный, мясной, а потом на поверхность воды опустишься ты же – в виде пепла. Кстати, каким он будет? Серым седым или черно-серым, легким или тяжелым, землистым?.. И вдруг я увидел пепел в горсти, мелкий, невесомый, пачкающий руки, превращающийся от влаги в мажущую грязь.

Слушай! Да ну тебя! Ну что за мысли, что за настрой! Не хочешь по-нормальному – айда в машину, поехали домой ужин делать!

Нельзя так. Ты приехал на свидание со святыней. Со своим богом, берегом, рекой. В святые места. Приехал на поклон.

Я знал, что к богу нужно приезжать готовым. Даже если идол твой – берег Волги, куда ты приезжаешь тридцать лет подряд. Ты можешь приехать задерганным, суетливым, быстроглазым, в невидимом облаке вьющегося вокруг твоей головы городского гнуса – тревог, забот, рабочих сложностей, семейных проблем. Выйдешь из машины деловито или нарочито развязно, хлопнешь дверцей сильнее, чем нужно, подойдешь к кромке воды бодрой походкой, смеришь взглядом распластанную у ног древним динозавром реку – мол, привет, родная, привет, ну, как дела, а вот и я, себя принес, со всеми своими бедами и болями… Прозвучит это неискренне. И река в ответ промолчит.

Не тем приехал. Приезжать надо другим. Мягким, податливым. Принимающим. Пустым. Чтобы место было внутри. Чтобы там ничего, кроме покоя. Посидеть, подождать, не торопиться – и в это ожидание, в эту готовность придет она, река, как будто вернется душа твоя, которую ты здесь давным-давно оставил – словно щенка привязал у дерева, когда однажды несмышленым подростком впервые пришел сюда.

А ты про банки с пеплом. Какой дурень.

Но трудно, трудно сразу, с пылу, с городского жару сюда приехать. Непросто краткому человеку подстроиться под вечную реку.

Я стоял на берегу долго, как лермонтовский герой на утесе, то думал, то – что всегда лучше – отключался и стоял без единой мысли, только слушал шорох ветра в ушах. Жмурился от свежего весеннего солнышка, на ветру легкого и ласкового, в безветрии напористо припекающего, ловил взглядом птиц, что качались на невидимых небесных качелях размашисто – туда-сюда. Интересно, когда десять тысяч лет назад древние люди здесь выходили к реке, они так же стояли первые минуты, ни о чем не думая, не стараясь сразу запрыгнуть в свои долбленки, чтобы плыть добывать обильную в те времена рыбу, пушнину на островах или утку? Стояли, молчали, слушали реку и ветер… Потом что-то кричали детям, бросившимся к воде, звали замешкавшихся у лошадей жен. Так же, наверное.

Река наконец заговорила со мной. Тишиной глубокой, прозрачной, проникновенной. Речь эту знает только вода. Я то вглядывался в даль, где Волга становилась темно-синей, мерцающей мельчайшей рыбьей чешуей бликов, то опускал взгляд и в нескольких метрах от берега пытался рассмотреть песчаное желто-зеленое дно под толстой линзой беспокойного мелководья.

Ничто ни на миг в природе не умолкало, не останавливалось, не было ни единой паузы в бесконечной какофонии звуков и событий: вот лягушонок под ногами шлепнул, тут же с шумом взрыл воду окунь у травки недалеко от берега, в небе гнутыми ножницами рассекали воздух бешеные стрижи, откуда-то издалека ветер принес еле различимый хлопок охотничьего выстрела, и тут же впереди, в ясном пространстве между рекой и небом, я вдруг заметил почти бесшумно, но крепко, упруго, как стрела, летящую длинношеюю утку – шея и туловище застыли, а небольшие крылышки невидимо хлопочут вокруг. Три секунды – и нет утки, и припекает солнце, и нагретый воздух поднимается от земли и разносит по окрестностям многослойный треск цикад.

Вдруг я увидел себя глазами реки и неба: как стою в курточке, одинокий, взрослый, мятый, с кривой полуулыбкой, как будто меня разжалобили, а лучше сказать – разжаловали, причем только что. Я хорошо помнил себя на этом берегу и ребенком, и подростком, и юношей. Теперь я мужчина. Давно не наивный, битый, искусанный, сам научившийся, но – это происходит так быстро – кусать уставший. Крошечный человечек стоял и смотрел на себя сверху, направив на землю перевернутый телескоп.

Что в моей душе осталось чистого, лучшего? А вот же, все здесь. Этот берег, река, деревня. Только что Волга вернула тебе – тебя же, сохранив главное в чистоте и нетронутости.

Ну, здравствуй.

В тот приезд мне было сорок два. Иногда мне казалось, что я в этой деревне вырос, так сильно сюда тянуло. Но нет, я был обычный городской парень, мама учительница, папа инженер. На излете советских времен в 1989-м отец купил деревенский дом, вот этот, с покосившейся завалинкой, серый, выцветший, с темно-рыжей загоревшей на солнце обшивкой на правом боку, с бурыми карнизами, с остатками синей краски на резных облупившихся наличниках. Тогда дом стоил три с половиной тысячи рублей – ровно столько стоил компактный не-питущий (были и такие) видеоплеер «Панасоник», привезенный отцом из командировки в одну из, как тогда говорили, «капстран». Покупать жилые дома в СССР было нельзя. В стране, занимавшей шестую часть суши, отсутствовало право собственности. Но папа – строитель, начальник УПТК, снабженец, которого знали инженеры-строители по всей Горьковской области. Они и нашли ему домик для редких поездок на отдых с двумя маленькими детьми, со мной и братом Артемом. В одной из деревень Лысковского района дом своего отца, отбывшего в Царствие Небесное местного батюшки, продавала колхозная бригадирша Полина Покатина, баба сухая, жареная, беззубая, злая. В папке с новым свидетельством о собственности до сих пор лежит желтая ветхая, исписанная перьевой ручкой справка с нехитрой крестьянской подписью – привет из эпохи коллективизации и трудодней.

В детстве нас привозили сюда каждое лето; ожидание, всю весну предвкушение, сборы, и вот – три месяца напролет, до одури, до лоскутьев кожи на обгоревших плечах, до деревенского говорка, подражающего говору местных, до грязной коросты на пятках (раз в неделю баня, никакого душа!), до полного одичания – такого, что возвращались в город и имен своих не помнили, от машин шарахались. А однажды я, прожив в деревне лето после окончания института, приехал в сентябре в город, намешал сладкого чаю, включил телевизор в родительской комнате, чтобы посмотреть в непривычно ярко мельтешащее окошко, что в мире делается, и увидел, как в металлические палочки небоскребов врезаются черные мухи самолетов. Конечно, я подумал, что это кино, комбинированные съемки, но когда башни-близнецы, как губки, вбирая в себя самолет за самолетом, начали медленно оседать и быстро рушиться, мой мир как будто споткнулся. Из страны деревенских чудес я резко переместился в нереальность мирового кошмара и с непривычки потерял середину, норму.

Молочко парное, пенистое, а бывало, когда деревенские были живы, и топленое из печи, с хрустящей тонкой перепонкой в горлышке крынки, хлеб из краснокирпичной колхозной пекарни, потом разрушенной, конечно же, бесконечные картошка, огурцы, помидоры, укроп, чеснок, морковь, лук, кабачки, тыква («тебека»), свекла («бурак» – «Бурак ат нужен вам аль нет? У матери-то поди спроси!») – все дармовое, местными заботливо принесенное, а еще шершавые увесистые подсолнухи с полей, толстая, с жирной спиной, рыба с реки, армия грибов со светлыми культяпками, посеченная и взятая в плен в лесу, а еще душные, пропахшие соломой, пылью и маслом мопеды пацанов, первые поцелуи и объятия с такими же приехавшими на каникулы городскими девчонками, мысли о которых до сих пор мешаются с воспоминаниями о свежей, пахучей, влажной от росы землянике, с дрожащими липкими березовыми листочками ранней весной, а еще, а еще… А еще тетя Валя («Валька-Звезда»!) снова пьет и поет, дядя Петя уголовник пьет и бьет сожительницу Катьку, а еще тощие умученные лошаденки, рыбацкие мотоциклы с люльками и мятыми бензобаками, обшарпанные трактора, огромные, как дома, комбайны, натужно и деловито ползущие по таким широким полям, что взглядом не перемахнуть, а еще вездесущий с брезентовым тентом «козлик» председателя, кривые трехлапые собаки, волками покалеченные, бобер на озере Шелковом, которого сын председателя Вовка Молочков изловил да на шапку зимнюю извел, а еще Ватага на выходе залива к Волге, где, по преданию, Стенька Разин со своей бандой станом стоял, а еще цапли – куда без них! – толстые серые фюзеляжи на тонкой красной с одним узелком ножке, стояли ровно, недвижимо, но при приближении человека или лодки – неспешно раскладывались, раздвигая огромные крылья, приседали, тяжело прыгали и вдруг волшебным образом превращались в прекрасные аэропланы, готовые, судя по размерам величественных крыльев и ловко и горделиво сложенным шеям, лететь тот же час на другой конец света через Атлантику.

В последние пару десятилетий я приезжал в деревню, несмотря на любовь к этим краям, нечасто. Старался раз-два в сезон точно. Но были годы, когда не доезжал совсем. Сейчас удобно совпало – новой работы пока нет, а прежде заработанные деньги еще остались. В личной жизни тоже перерыв, скучать по мне особенно некому. Значит, можно отдохнуть несколько дней, недельку.

Заодно и дом бабы Маши посмотреть. Подумать.

О том, что соседний дом продается, я узнал случайно, соседка напротив проболталась. Хозяева даже объявление выложить на «Авито» не успели, как я нашел их телефон и позвонил – цена оказалась хорошей. Недорого. За целый-то дом. Полцены самой дешевой, из пластика и тонкого китайского металла, дамской малолитражки, собранной где-нибудь в Тульской области. Половинка плохонькой иномарки, с первого года начинающей гнить. И просторный крепкий жилой деревенский дом, которого на два поколения хватило, еще на три хватит, в котором зимой можно печь протопить и три дня в тридцатиградусный мороз в рубахе потом обливаться. Дом – организм, где и пища растет – и огород, и скотина, и запасы хранятся, и вода добывается, и греет он себя сам; где и мыться, и готовить, и детей растить, дом – это, как бы сейчас сказали, экосистема, деревянная крепость, способная существовать автономно от внешнего мира. Для крестьянина в доме вся жизнь, целиком. Но у меня уже есть дом, зачем мне еще один? Тем более приезжаю нечасто.

Это конечно. Это понятно. Но это дом. Бабы Маши дом. Соседский. Продается. Когда соседи продают дом – большая удача. Это же не просто строение, это земля, которую можно прирезать к своему участку. Здесь, в деревне, такой шанс выпадает один раз в сто лет.

– Баб Маш, можно я куплю твой дом? Как ты посмотришь на это? Я чтобы сохранить, сберечь куплю, дом, который помнит тебя. А, баб Маш…

Вечером я вышел прогуляться, но так и стоял, пока не стемнело, напротив своей избы, смотрел с дороги на соседский дом под ярким фонарем, высвечивающим только его часть, – настолько он был огромным.

– Знала бы ты, что вот этот соседский пацан… Как бы ты отнеслась? Как ты отнесешься?

Три окна на фасаде, одно сбоку сразу за углом, еще одно ближе к сеням, крыша крыта серым волнистым шифером, наличники белые с синим, широкая и основательная, засыпанная землей, завалинка… Прямой, узкий, высоко поставленный, с крутыми скатами, классический русский дом средней полосы. Гордый, как сторожевая башня человека в суровом Нечерноземье. Сухой. Одинокий.

Казалось, не так высоко стоял, как в детстве, не так горделиво, как когда мне было четырнадцать, но дом не ссутулился, не сдался – хоть было ему не меньше восьмидесяти лет, баба Маша с дедом Кузьмой строили его молодыми. Когда дерево было упругим, а давно облезшая бледная краска обшивки сочной, ярко-голубой, как апрельское небо или глаза юной девушки.

Даже зарастающий бурьяном со всех сторон, выглядывающий из-за набитого грубой крапивой палисадника, с подгнившим столбиком – упавшей на одно колено оградой, дом не выглядел ни жалким, ни сиротливым. Как будто потерявший и родителей, и хозяев, дом был доволен и полон своим прошлым, своей историей. Ждал, конечно, новых жильцов, тепла внутри, ухода снаружи, ремонта ждал, но виду не подавал.

– Куплю тебя, а ухаживать не будет ни сил, ни времени… Что тогда баба Маша скажет? А? Ну, что ты на меня смотришь?

Хозяева, что продавали дом бабы Маши, были совсем чужие, не то что деревне, но и краю – они были москвичи. Смысла ездить отдыхать в русскую глубинку кормежкой комарам за шестьсот километров, да через Нижний Новгород, и треть пути по узкой, извилистой, в крестах, как в орденах, дороге было немного. Разве что романтика, но она быстро кончилась. Или позарились жители столицы на добротный деревенский дом, отремонтированный, ухоженный, со всеми печками-банями-насосами-туалетами-душами, а потом поняли, что русская экзотика – это не только молочко да медок у тети Тани на соседнем порядке, яички с желтками ядовитого от натуральности цвета у тети Любы, а еще и время, бензин, насекомые, сырость, жара, и если ремонт, то вечный ремонт, если приехать зимой, то снежные заносы выше роста, а если летом, то встретит тебя у дома трава высокая, колючая, настырная, как монгольское войско.

Дом после Сереги, прежнего владельца бабы-Машиного хозяйства, остался, наверное, в лучшем виде за всю свою историю, и вряд ли будет у него еще такое счастливое времечко. Серега и порушил, конечно, много, но превратил патриархальный крестьянский дом в продвинутое хозяйство.

Серега – классический типаж русского мастерового, по профессии слесарь-водопроводчик, всю жизнь проработавший на водонапорной станции Водоканала, высокий, поджарый, ловкий, хитрый. Руками он умел буквально все, а чего не умел – с лету учился и тут же умел. И характер под стать рукодельному инженерному таланту – заносчивый и своенравный.

Покупка дома в деревне была для Сереги важным этапом десятилетиями продумываемой стратегии, воплощением давно выпестованной мечты. Это было для него как обряд инициации для древнего человека, ритуал перехода в другой мир, и миром этим для Сереги был дом в деревне Беликовское. Он годами копил, ездил, искал, выбирал, при осмотре выворачивал избу наизнанку, щупал крепкими коричневыми пальцами с толстыми кривыми ногтями каждую досочку, крышу с чердака на предмет дырочек в солнечную погоду просматривал, кирпичи костяшками простукивал, чиркал ножичком цемент в кладке фундамента, в общем, мучил продавцов-хозяев как мог. Дом Серега покупал, чтобы выйти на пенсию и переехать из городской квартиры в деревню жить насовсем, он готовился к перемене судьбы тщательно и упорно и, кажется, ради этой цели даже врачам чаще показывался и за собой ухаживал – за крепким костистым телом, похожим на прочно сколоченную постройку из темно-золотистой сосны, и это сильно бросалось в глаза, так как нашим мужикам несвойственно.

Мастеровитость Серегиных рук сразу после покупки покрыла неутомимыми трудами, словно плотной пеленой, подзапущенное баб-Машино хозяйство. Он как паук выходные напролет ткал вокруг дома невидимую паутину заботы и работы, только загорелые, пахнущие потом, землей и металлом руки мелькали вечным двигателем дел. Тут прибить, там переставить, здесь подкопать, перевязать, утрамбовать, выбросить, а то и растворчику подмешать, фундамент залатать, крышу зашить, стекло поменять, досочка в крылечке разболталась, крючок в дужку не попадает, бак подтекает, а еще сетку от комаров сменить, наличник подкрасить, убраться-прибраться, крыс потравить, грядки разметить, чтобы в следующий раз разбить, траву покосить, ветки подрезать, да посидеть наконец покурить отдохнуть, с прищуром глядя на березовую гряду за поселком на холме у озера. И заметить заодно, что лавочка разболталась. Серега приезжал в деревню как на вахту, двое суток от звонка до звонка, со стороны это выглядело как нечто среднее между покорной солдатской повинностью и стойким подвижничеством святого.

Купив у тети Нади, дочери умершей бабы Маши, еще живой, теплый, то есть регулярно протапливаемый дом, городской Серега, конечно, многолетние запасы зерна да круп из холщовых мешков высыпал, подгнивший ледник в погребе обвалил, бочки самодельные под обручами коваными разобрал, свинарник попилил на дрова, коровник оборудовал под мастерскую. Дому как будто нравилось, что полетела пыль, труха и заскорузлая грязь изо всех щелей, и он, как в юности, как свежепостроенный, запах маслянистой древесной стружкой, заблестел новым жестяным козырьком крыльца, но при этом, кажется, недоумевал в новой роли: как жить без хлопотливой хозяйки, без тяжело дышащей пахучей коровы, поблескивающей мокрой мордой в темноте двора, без тягучего горячего хлебного духа из печи трижды в неделю?

Ловкий Серега устроил житье по-своему: и трубу вывел – баньку белую организовал, и душ с баком на четырех железных столбах поставил, и обустроил в бывшем коровнике гараж для своего уазика-«буханки», на которой летал до города и никогда, даже если слезно просили, не брал попутчиков.

Обновленный дом стал удобным, без тесных отживших свое остатков прежней цивилизации: постирочных, кладовок, сушилок, зимнего хлева в сенях, чтобы телят-поросят не поморозить, зато появился новенький, белоснежный – как от испуга в новой обстановке – высокий холодильник; во дворе и вокруг дома стало чисто, просторно и понятно – тут огород, там мастерская, здесь въезд и автомобиль, это умывальник, а это баночка для окурков и уже крепко вкопанная лавочка, под которой не зарастала круглая земляная проплешинка.

Нет, Серега не строил холостяцкое убежище, готовясь к одинокой старости. Сокровенной его мечтой было жить здесь с новой женой Мариной из Работок, к которой вот уже два года он гонял на «буханке» втайне от городской супруги, с которой жить-то в одной квартире жили, но давно исчезла между ними и душевная, и телесная близость. Впрочем, мама моя, когда приезжали в деревню вместе, копаясь целыми днями на огороде и невольно наблюдая за передвижениями Сереги за забором, тихонько посмеивалась:

– Так ведь это не Марина у него сегодня!

– Ого! Да ладно! А кто? – удивлялся я.

– Не знаю, не знакомит! И это уже третью с майских я насчитала!

– Да у нас тут гигант поселился! – И мы негромко смеялись.

По мере того, как близилась пенсия и окончательный переезд Сереги в деревню, он странно отдалялся от соседей и односельчан, замыкаясь в хозяйстве, не выходя за пределы своих владений, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Мы реже общались, иногда даже не здоровались, хотя по ту сторону ограды то и дело раздавались музыка, смех, женские довольные повизгивания, мелодичный баритон хозяина. Постоянно дымок из печной трубы, часто банные благовония, а то и дурманящий запах жарящегося мяса, предварительно хорошо промаринованного с лучком. Хоть бы раз меня на шашлык пригласил! Нет ведь. Только на рассвете понедельника из деревни пулей вылетала «буханка», чтобы вернуться, будто сделав круг по объездной размером с область, в пятницу вечером.

Пенсионером Серега стал и торжественно рассказал об этом всей деревне, за него радовались, поздравляли, он расчувствовался, даже с мужиками у магазина раздавил шкалик-другой. Однако новую жизнь Серега начать не успел. Через пару месяцев после выхода на пенсию диагностировали у бывшего водопроводчика рак легких, который сжег его крепкое сухое тело меньше чем за год. Я видел Серегу в деревне в последний раз нервного, обильно потеющего; он был напряжен, кивнул мне и заперся в доме, но вечером уехал. К родным, в город. Там и похоронили где-нибудь на безразмерном сормовском кладбище. Бабы-Машино хозяйство снова осиротело, в первое же лето палисадник зарос, ощетинился сорняком, осенью под проливными дождями козырек крылечка поблек, заскрипела на ветру плохо закрытая рама, и дом продолжил одинокую молчаливую битву со временем.

Приезжая после долгого перерыва, я первым делом отправлялся к Волге, а на следующий день шел гулять по деревне. В этот раз потянуло на местное кладбище. Спрятал деньги за хлипкую половую досочку, так как замки в доме были скорее видимостью, прикрыл калитку, вышел на дорогу. Дом бабы Маши смотрел без ночной грозной таинственности, по-дневному слепо и равнодушно – от палящего солнца и пронизывающих дождей древесина стала цвета ненастного алюминиевого неба. Мне стало весело, я захотел ему подмигнуть – старик дом хоть и выцвел лицом, но был все еще крепок, стоек, суров.

До кладбища идти километра полтора-два. Бесхитростные сельские могилки за покосившимися заборчиками рассыпаны по желтым песчаным проплешинам продолговатого холма, что возвышался над заливом и был похож на огромный фрегат, а вместо мачты торчала деревянная колокольня старинной полуразрушенной церкви семнадцатого века. Спустя некоторое время построенную без единого гвоздя церковь снесли – крыша прогнила и провалилась окончательно, свесив внутрь храма полусгнившие резные деревянные главки.

Там, на кладбище, было тепло, светло, пусть и ветрено, а из-за чистого песка и речных запахов как-то настолько по-пляжному, что совсем-совсем не было страшно и оттого особенно неуютно – все-таки кресты, венки, могилы. Мне казалось, что на этом кладбище лежат все, кого я знал в детстве и кого не досчитался, когда вырос, хотя найти я там мог разве что холмик бабы Маши. Я помнил ее имя и каким-то чудом фамилию.

Когда поднимался на кладбищенскую гору, на которой мертвых, как на ладони, подносили небу, думал, что найду могилку бабушки быстро, ведь погост небольшой. Но побродив час-другой, сбив глаза бесконечными именами и фамилиями, впившимися ножками цифр в таблички, я вдруг понял, что эта застывшая смертная стихия гораздо сильнее, чем мне казалось. Здесь люди существовали не по одному, тут не было каждого, тут были все, массой, хором, и вытащить одного было невозможно, как вытащить ребенка из густой плотно сомкнутой толпы.

– Баб Маш! А, баб Маш… Дай хоть знак какой! – шел и усмехался я.

Под ногами пружинил песок, вдалеке торчал рогом древнего чудовища остов колокольни, внизу серебрился залив.

Баба Маша была, как все деревенские, столь же набожная, сколь суеверная, в ее доме христианские обряды и иконы неразделимо сплетались с необъяснимыми причудливыми обычаями, вроде того, с какой ноги заходить в избу или нельзя топить печь в определенные дни после такого-то часу («бог не велит»). Интересно, сколько этому соседству магии и религии лет – тысяча? больше?

Наверное, поэтому мне казалось возможным и даже правильным вот так запросто обращаться к духу бабушки на кладбище, который, конечно же, где-то здесь обитал – птичкой, веточкой, шумными на ветру замшево-серебристыми листьями. Странно, но здесь мне стало легко, свободно, и хотелось радоваться, и даже не было неловко за приподнятое настроение.

Я спустился, зашагал обратно и только дивился, как так целая улица тянется под холмом, и могилки с памятниками да крестами, осторожно спускаясь со склона, заглядывают в окна домов. Живые и мертвые живут бок о бок и не боятся. По ночам сидят на завалинках, курят, спорят о чем-то местные мужики, и их матерок отражается от звонких сухих крестов, прячущихся в темноте напротив.

Бабу Машу я не нашел, и она упрочила свое положение мифа, легенды моего детства. Подходя к своей улице, я достал телефон и зачем-то просмотрел в ватсапе переписку с московской хозяйкой бабы-Машиного дома. Официозное до неловкости общение, сухие цифры, короткий диалог на тему «сбросить цену» и «дешевле некуда», который зачем-то я затеял… Про этих хозяев было ощущение, будто случайные люди нашли уникальную вещь, старинную шкатулку, но не знали, куда ее приспособить, и только хотели сбыть поскорее, а я старался ее выкупить, но при этом не выдать ценности.

– Баб Маш… купить дом аль нет? Но зачем мне дом?

Детская блажь… Дала бы ты знак, бабушка. Что тебе, трудно, что ли?

Набил «Школьными» конфетами полный рот, устроив внутри горячее липкое месиво. Разминал сладкий тягучий цемент, причмокивал. Изредка дул на янтарную поверхность чая. Потом, когда чай подостыл, я пустил на онемевшие от сладости десны горячий глоток.

Услышал в светлице за стенкой кухонки деревянный стук. Баба Маша что-то искала по своим глубоким кованым сундукам. Я опустил взгляд от бокового окна, где трепетали на ветру зеленым муравейником листья густых тополей, растущих между нашими домами, и на столе заметил желтую полоску под круглой коричневой подставкой, на которой стоял высокий медный самовар. Полоска цвета мокрого песка оказалась газетой с толстыми свинцовыми буквами. Я сглотнул превращенную горячим чаем в сироп гущу и начал читать: «ЦК КПСС… XXII съезд… Кремлевский Дворец… Первоочередные задачи партии и правительства… Предложено рассмотреть… Необходимо постановить…» Читал я в четырнадцать лет хорошо. Но не понял ни слова. Подумал, может быть, в газете напечатан научно-фантастический рассказ… Но вдруг увидел год – 1961-й. Испуганно глянул в окно, где шумели девяностые.

Торопливое шарканье приблизилось сзади, тонкая худая рука с темной, пятнистой, истонченной до папиросной бумаги кожей поставила на стол еще один пакетик конфет – матовый, истертый, на донышке ссыпанный сахар, а внутри – розовые подушечки. Каменные, будто из мрамора, повидло внутри от старости превратилось в бутылочное стекло. Я подумал, что конфеты как раз оттуда, где «необходимо постановить», «решение принято», а еще это, пугающее и насекомое, ЦК КПСС.

Я не очень хорошо помнил себя маленьким, в мягкой туманной тьме беспамятства утонули целые периоды, годы детства. Но кухонку за стенкой светлицы, муравейники-тополя за окном, цилиндр живого самовара, старые газеты, руку бабушки помнил; все это, как фрагмент кукольного домика, как экспонат за стеклом музейной витрины, отчетливо высвечивалось ярким прожектором памяти. Я помнил не годы, не цепочку лет, а единое Лето Детства в деревне. То райское время, когда мир был простым и светлым, когда маленький человек себя уже осознает, но окружающее пространство еще не начало закручиваться в спирали проблем и обрастать сложностями. Почему-то потом, когда я превратился в юношу, мне стало неловко ходить в гости к бабушке, чаи гонять да конфеты трескать. Сколько тогда было бабе Маше? Однажды она проговорилась внучке, жившей в городе и приехавшей всего раз на нашей памяти, что «Девяносто зим видела, нешто воды в чугун не натаскаю!» – в ответ на заботливое возмущение, как бабка в лютый мороз по два ведра на коромысле по скользкой тропинке носит, однако точного возраста бабы Маши никто не знал, а паспорт, как говорила тетя Надя, врал безбожно. Разговоров о возрасте бабушка терпеть не могла, и когда дочь с соседками хотели ей день рождения устроить и торжественный стол собрать, громко сопротивлялась:

– Пошто? Пошто вы? На-ама то! На-ама чего надумали! Глупости! Не смеши! Не смешите народ-ат, доченьки! Не нать! Не нать мне ничего ентого! На-ама чтобы вас тута! На-а-ма…

Голос у бабки был громкий, сильный, чуть глуховатый, недаром в колхозе звеньевой и бригадиршей отслужила более полувека. Выговор был у нее своеобразный, исконный волжский. Такой сегодня не услышать. Интересно, как наши речи для бабы Маши звучали – наверное, как иностранные.

– Не турись! Не турись! На-ама тута! – кричала она мне маленькому, когда я то на велике мимо лавки, где сидела бабка, тащил длиннющую сухую ветку из леса, то лопатой размахивал в палисаднике целый день до свисающих с кончика носа мутных капель. – Не турись! На-ама тута! Чай, мал еще, а жаден как! Ишь ты! Карась! Жаден больно!

Я тряс головой, чтобы смахнуть пот, и – раз на меня смотрели – размахивал топором еще выше и чаще. Уже тогда я понимал, что «жадный до работы» в деревне – серьезная похвала.

Жили бок о бок. Годы спустя я понял, как много значит, когда соседские дома жилые и хозяева живы-здоровы. То звук топора донесется с соседнего участка, то деревянно крякнет тяжелая дверь баньки, загремят ведра, и под вечер нет-нет да и заметишь через ветви деревьев прямоугольный желток окна. Я ездил в магазин, ездил за молоком к тете Тане, ходил на болото за клюквой или грибами – подберезовики с длинной во мху водянистой ножкой, начнет мама жарить, так черный ароматный бульон до краев сковороды доходит. А возвращался, подъезжал к дому и, улыбаясь, радостно и громко здоровался – день напролет баба Маша сидела на лавочке, и когда ее не было, я даже расстраивался. Разгружу корзину велосипеда, отнесу в дом тяжелую ярко-белую банку утрешнего, из холодильника, молока, успевшего запотеть и пустить по стеклянным щекам струйки прозрачных слез, и выбегаю к бабе Маше посидеть. Завидев меня, она смешно открывала рот, махала рукой, отодвигалась на лавке, кивала, мол, посиди, отпыхни, набегался, чай, карась, пострел, вон вся рубашка взмокла! Поди, мамка тебя переоденет! Не то простынешь! Я улыбался, кивал, кричал, что мне хорошо, нормально, как раз проветрюсь – и ветерок приятно трепал рубашку и обдувал прохладой.

Бабушка сидела на лавке у дома в платочке, в неприметном сером халатике, в кофточке без рукавов, толстых носках и обрезанных валенках, как куколка, как личинка, как крошечный космонавт. Настолько маленькая, уютная и ладненькая, как будто ее в руках скатали, и хотелось само воспоминание о ней спрятать в ладонях, прикрыть, сохранить. Плотно завязанный на шее и подвернутый по бокам головы платок, так, чтобы скрыть волосы (а когда всего однажды платок сбился и я увидел седую слежавшуюся прядь, то резко отвернулся, словно тайну интимную подсмотрел, так неловко мне было). И лицо: как будто детская, с парой волосков, пяточка подбородка, щелка беззубого рта, как бывает у старушек – будто мешочек ниткой стянут, аккуратная просвирка носа и под уголками-складками бровей крохотные, но проницательные искорки глаз. Присмотреться при свете – глаза у бабы Маши прозрачно-выцветшего небесного цвета, родниковые, ясные, вымытые временем до чистоты, с вечным выражением участия и заботы, выкованным тысячами поколений женщин.

Я садился рядом, срывал длинную полую травинку, мы начинали говорить. О чем «гуторить», как здесь называли, столетней бабке с наивным не карасем даже, а рыбьим мальком, вчера только вылупившимся из икринки под корягой? Зато сколько было во мне чистой беспримесной и никогда больше не повторившейся радости жизни, которая, казалось, выплескивалась и разливалась вокруг. Вчера еще школа, душный город, раскаленный под шлепанцами асфальт, а сегодня – свобода, простор, настоянный на травах воздух… и на все лето, а кажется, на всю жизнь – прохлада гулкого толстостенного дома, нежная животная теплота парного молока, а ближе к вечеру – река, залив, пляж, понтон, купаться, плавать до изнеможения до самой ночи, а потом идти домой вымотанным под низким бархатным небом.

– В избе-то небось прохладно? Печь-ат не топили нонче? – спрашивала бабка деловито.

Я начинал отвечать, подробно, обстоятельно, как мальчики и старички умеют. Баба Маша била белой лысой палочкой по травяной кочке у тропинки и только кивала:

– На-ма-то… На-ама-то… На-ма-то…

Двигала беззубыми челюстями, чуть слышно причмокивая:

– На-ама-то…

И снова кивала. Бесконечно кивала.

Засыпая ночью, пропуская через уставшую голову, как шумный цветастый поезд, события прошедшего дня, я, поступивший через пять лет на филфак, посмеиваясь над бабкиным диалектом, догадывался, что присказка «нама-то» и ее вариации – это изначально, видимо, было «знаемо», «знакомо», то есть значило «ясно», «понятно», «известно что»…

Несмотря на то, что в детстве от переизбытка энергии я не мог ни минуты усидеть на месте, когда я был рядом с бабушкой, все внутри и вокруг менялось, не останавливалось, а оживало, но иначе, как будто дыхание мира становилось насыщенным и глубоким. Словно я попадал в особое магнитное поле, когда сидел рядом с бабой Машей под тенью клена, на лоснящейся доске лавки, где пахло древесиной, травами, пылью с дороги, а от бабушки – чистой тканью и еще – еле уловимо – запахом тела, похожим почему-то не на старческий, а на детский, младенческий запах. Я сидел, и на душе было чисто и светло, будто я находился в храме или в залитом светом пустом доме, окна которого вымыли до прозрачности. А еще меня прижимало что-то сверху и обнимало за плечи, и я был счастлив часами сидеть здесь – так под тяжелой периной в глубокой кровати засыпает набегавшийся за день ребенок. Мы говорили. Или молчали, и слуха касались шорохи насекомых в траве, пение птиц в бабушкином саду, писк высоко пролетающих ласточек.

Однажды вдалеке на тропинке мы увидели быстро идущую к нам тетю Надю – поджарую, кряжистую, кривоногую дочь бабы Маши (тетями и бабами я их называл все детство). Деловитая и резкая, вечно занятая – две коровы, свиньи, овцы, вечный сенокос, да еще в колхозе должность – она носилась по деревне, только крепкие загорелые голени из-под юбки сверкали.

Подлетев к нам так, что меня обдало теплым запахом поля, Надя улыбнулась мне беззубо, криво, и крикнула:

– Да что ты с ней балакаешь! Она ж не слышит ни бельмеса!

И закричала на всю деревню, обращаясь к бабке:

– Пойдем натру тебе! Бок-ат! Айда натру! – и еще громче, так, что, кажется, было слышно у залива: – Натру, говорю! Бо-ок! Идем! Вечером мне неколи будет! Ромашка у меня хворат! Айда в палати-то! – Крик звенел у меня в ушах, катился эхом между домами, и бабка тут же вскочила и, суетясь, бросилась к калитке.

Так я понял, что все наши прежние встречи баба Маша меня не слышала. С тех пор, «гуляя», я, уже не стесняясь, орал ей на ухо так, что глотку срывал. Особенно смешно и нелепо было кричать самые мелкие, незначительные реплики, необходимые в разговоре. О чем мы беседовали – знала вся округа.

– Я говорю, рыбы мамка у дядь Юры купила! – кричал я.

– Ага, ага…

– Рыбы! Мама! У дядь Юры! – Я энергично тыкал пальцем в сторону озера, затем ладонью показывал плывущую рыбину. – У дядь Юры «озерного»! Рыбу!

– Ма-а чтобы тея тута… Поняла, поняла… – кивала бабушка и махала в ту же сторону. – Рыбу! С озера! Поняла, поняла. Жарить? Али похлебки наварите?

– Жарить! Жарит уже!

– Ась? Кто?

– Мамка! Жарит! Жарит уже!

– И то дело! И то дело-о… – качала бабушка головой. – Ма-а чтобы тея тута… Больно хорошо на ужин-то… На-ама что надумала мамка-то у тея, молодец, нешта… У кого брали-то? Ай сам наловил?

– Так у Юры! Юрий Ваныч, «озерный»!

– На озере, на озере, поняла, поняла… Ма-а чтобы тея тута…

– Озерный! Юрь Ваныч, баб Маш!

– А-а-а… Поняла, поняла, – все равно не слышала бабка. – Ма-а чтобы тея тута… Трудов мамке задали, ну да больно хорошо, рыбкой попотчует…

Я кричал, кивал, изображал, размахивал руками, включая все доступные мне средства мимики и жестикуляции. Бабушка сидела рядом, живая, близкая, в платке и халатике, но пробиться к ней было трудно, как докричаться до другого берега Волги в половодье, и я то отчаивался, то начинал снова.

Четверть века нет бабы Маши в соседском доме. И тети Нади нет. А дом третий хозяин продает. Он так крепко срублен, что двести лет простоит. А то и больше. За первую сотню не то что не накренился – ни единой досточки из карниза не выпало. Стоит дом гордо, прямо, остро, как гребешок молодого петушка, и все ему нипочем. Палит и прокаляет его солнце, пронизывает и хлещет по бокам дождь с ветром, вьются вокруг него, как руки гончара вокруг сосуда, жесткие наждаки зимних вьюг, до последней клеточки пропитывают мертвящим холодом его фундамент лютые братья январь и февраль. Настоящие пытки, от которых не уберечь, не спасти. Но самый древний материал на свете терпит, не сдается. Дерево не ржавеет, как металл, дерево не крошится, как бетон, не покрывается слизью, как пластик, от влаги оно расширяется, от жары сжимается – даже мертвое пульсирует и дышит дерево.

Стою я ночью напротив своего дома, смотрю наискосок на соседский бабкин, вспоминаю, черпаю из памяти, шарю по сусекам, пытаясь вытащить все, что осталось от давно исчезнувшей с земли бабки, стирающейся из памяти мира, покидающей, как последний форпост, и мою память. Словно за руку из черной воды тяну бабу Машу, идет тяжело – старенькая, сил уже нет, руки слабы, ноги не держат, но я не отпускаю. Ощупываю углы, скребу по дну, достаю, как фокусник из черного ящика, сцены, кадры, взгляды, интонации, обломки вещей, обрывки взглядов, ощущений, минут. Нечаянно обнаруживаю и, как старого усатого сома со дна, вытаскиваю на свет баб-Машиного мужа – деда Кузьму (вот так, без отчества) – его, столетнего пращура на десять лет древнее бабки, мы, купив дом, едва застали.

Высоченный, худой, узловатый, седой, похожий на отшлифованную ветрами в поле до серебра корягу. По фигуре Кузьмы была видна старинная мощь, по крупным суставам, толстой кости, осанке, каменной походке – казалось, из него только на время откачали силу, приспустили давление в мышцах, забрали гудящую плотность, кровь и сталь богатырского тела.

Обтянутый белесой, будто выгоревшей кожей костистый лоб. Глаза со скошенными вниз бровями, всегда печальные. Борода – мужицкая суть и достоинство на селе – уже редеющий, раздвоенный, но издали все еще богатырский меч-кладенец, он был бы монолитный, если б не торчащие по бокам непокорным веером седые клочья. Брови валеные, густые, будто раз и навсегда огнем опаленные и от жара прикипевшие. Дед Кузьма – кузнец, некогда первый во всем районе, именитый, уважаемый. Председатель колхоза никогда не отправлял ему нарядов на ремонт или изготовление на конторских бланках, даже бухгалтера не посылал, а приезжал на летучем «козлике» сам, лично. Только, пожимая кузнецу руку, ее надо было успеть отдернуть. Поговорка про гнутые руками подковы тут была слабовата: его руки, задеревеневшие от мозолей, страшные, черные, прокаленные, сами были подковы.

Конечно, дед Кузьма был охотник и рыбак. Как с рогатиной на медведя ходил, не рассказывал, а вот сомов – усатых чудищ – из Волги тягал. И про лещей, которых называл «лаптями», рассказывал, что на две рыбины одного ведра только и хватало, настолько толстые и широкие здесь водились. А еще вспоминал я дедовы байки, как мужики забрасывали на глубину Волги тяжелые донки по двадцать крючков, а веревки к ноге привязывали и потом ждали клева, валялись на берегу, кто отдыхал, а кто и на грудь немножечко принимал. И однажды у одного пьяненького клюнул самый настоящий сом, а они в волжской глуши под триста кило водились, и утащила рыбина мужика в реку. С концами, как гласила легенда.

Однажды дед Кузьма подарил мне свинцовые грузила для донки. Увесистые капли в форме суповых ложек, с пористой поверхностью от литья в грубой глиняной форме. Подарил сачок для рыбы из толстой длинной ореховой рогатины, концы которой были согнуты и перевязаны намертво засохшим лыком. Сейчас такой разве что в краеведческом музее увидишь. Катушки – деревянные дощечки с надрезами на концах, пухлые от лески, белесой от времени и толстой, как проволока. Крючки рыболовные кованые с невидимыми – настолько острыми – «паучьими» жалами, а на другом конце вместо ушка для крепления лески – сплюснутые кружочки. И хоть крючки эти были грубые, размером с детский мизинец, я, даже спустя годы приезжая в деревню, как видел их в самодельной дедовской коробке, так неизменно удивлялся: как такую тонкую вещь можно было кузнечным молотом сработать? А с другой стороны, это какая рыба должна быть простодушная и неприхотливая – на такие жуткие крючья бросаться? Дедова рыболовная снаряга вся была рассчитана не на сегодняшнюю, избалованную полупрозрачными, литыми из желеобразного цветного силикона японскими приманками рыбу, а на чудовищ прошлого – бесхитростных, исполинских. Дед Кузьма рассказывал, как весной идешь на ботнике по устью залива, и вдруг в днище начинает упруго и гулко бить «ду-дуть-ду-ду-дуть-ду-дуть», поднимешься, вынешь из уключины весло, ткнешь рядом с лодкой – стоит, дрожит, шевелится! – в реке воды нет, сплошной стеной рыба на нерест прет!

Помню плетеные лозяные «морды», похожие одновременно и на корзины, и на космические ракеты с острыми носами и соплами, куда заплывает рыба. Помню похожие на баскетбольные корзины рачни-цы, в которые «заряжали» в качестве приманки насаженных на крюки дохлых ворон. И до сих пор в сарае стоит вечный, неубиваемый, десятилетиями ржавеющий колун для льда – не бур для подледного лова, привычный для современного рыбака, и даже есть уже электрические, а самый настоящий, похожий на палицу или наконечник стрелы стенобитной баллисты, насаженный на палку толстый кованый колун для долбежки льда на реке – маленькими мы с братом его еле вдвоем тащили.

Вот, пожалуй, и все. Немного осталось в моих ящиках и в памяти от деда Кузьмы. А движущийся кадр, как обрезок кинопленки, затерявшейся на барахолке среди семейных, но уже безымянных фотографий, остался и вовсе один. Однажды я увидел, как дед вышел на изрытую кривой колеей дорогу перед домом и сильным движением стряхнул с вил два серых вялых комочка, похожих на сдутые мячики. Ежей деревенские уничтожали нещадно. Потому что еж в правильном хозяйстве – не тот, кому молочко наливают в крышечку, а вредитель.

Про бабу Машу открыток, что я спас от забвения, осталось больше, но по странности (или женской судьбе?) совсем ничего материального, ни единого артефакта, ни одной тарелки или чашки, в которой бабка могла принести нам ягод, а мы потом забыли вернуть. Нет, ничего не зацепилось. Зато, кроме сцен, кадров, фотографий, в моей голове от огромной жизни бабы Маши осталось несколько фактов, сохраненных памятью как будто для описания героя в рассказе. То, что она так и не побывала за всю жизнь в Москве. Что только раз была в Горьком. А еще баба Маша никогда не пробовала бананы.

В детстве мне часто казалось, что бабушка только телом в нашем привычном мире. Внутри она в другом времени, пространстве, с людьми, которых мы никогда не узнаем. Ее внутренняя неизвестность меня иногда пугала.

– Ма-а чтобы тея тута! Ма-а чтобы тея тута! – кричала баба Маша и размахивала руками, отбиваясь, отталкивая мою или мамину руку. Но мы боролись. Мы были упорны, когда пытались угостить бабушку специально привезенным из города гостинцем. – Ишь чего надумали! На-ама то! Бабку старую потчевать! Ишь надумали! Не впрок! Не впро-ок!

Что-то приятное для бабы Маши приходилось делать чуть ли насильно, преодолевая нешуточное сопротивление. Это было не кокетство, не стариковская брюзгливость, не частая у пожилых людей скромность и непривычка к ласке. Нет. Это было недовольство проявлением неуместных чувств, нежелание нарушать установленные границы добрососедства. Теперь мне кажется это очевидным, а что думала по этому поводу моя радушная советская мама, я не знаю.

Не помню, что мы дарили бабе Маше, но попытки сближения хорошо отпечатались в памяти. Когда так остро чувствовалось, что деревенские держат себя отдельно, как с ними ни приятельствуй, сколько на лавочке ни гуторь. Они не мы, они – другие, и городской им если и друг, то точно не брат.

Маленькому мне местные казались представителями иной цивилизации, живущей издревле заведенным бытовым циклом, традициями, самобытным укладом (я застал колодцы: и «журавли», и обычные, с прибитыми медными иконками – в девяностые их все украли, стирку на речке с деревянных мостков, самовары на шишках, сахарные головы), но, главное, и моральный закон у деревенских был свой – то, что городские называют принципами. Например, по какой-то необъяснимой причине местного невозможно было представить у городского в гостях, даже если заглянул ненадолго. Ни баба Маша, ни тетя Надя, кажется, ни разу не были у нас в избе. Возможно, это принижало деревенских в глазах односельчан. Неумолимо наступающий, а с перестройкой и возникновением права собственности хлынувший в деревню город – это деньги, подарки, развлечения, искушения, но поддаваться им деревенские желали далеко не все. К городским относились по-разному. Была и вражда, и надменность, было отношение опасливо-вежливое, но почти никогда не было заискивания. Конечно, местные забулдыги, впрочем, те еще гордецы и хитрецы, по избам понаехавших «дачников» (как нас называли за то, что мы не зимовали) еще как ходили. Но «порядочные люди» из деревенских наши дома, ремонты, дорогие машины, сверкающие новенькие мотоциклы и катера обходили стороной. А вот в обратную сторону – дарить городским еду, что для нас было поначалу удивительно и непривычно, но быстро стало приятной обыденностью, – у деревенских засела привычка крепко. Бесконечные огурчики, помидорчики, капуста и такая и эдакая, бессчетный лук, моркош-ка, картошка, не говоря уже про зелень, яблоки, малину, а то и яйцами угощали, творожком, мясом, когда в зиму били свинью или теленка. Накормить городского своим, домашним, было как будто обязанностью местных. Денег за огурцы, картошку, яблоки не брали никогда категорически, здесь это за продукты не считали. Продавалось и только продавалось молоко, мед, рыба, грибы – самая твердая валюта в деревне, ну, кроме водки, конечно. Ягоду тоже собирали помногу и часто (клюква, шиповник, земляника, черника), но никогда не продавали, только угощали.

Уже взрослым я восстановил в памяти и осознал, что в девяностые отношения бесцеремонно наступающего города и гордо вымирающей деревни складывались драматично. Хотя кто победит, а кому суждено погибнуть в этом противостоянии, было ясно сразу. По деревне на добрую тысячу домов бегали все лето городские детишки, деревенские отпрыски почти поголовно переехали в город и гуляли там по центральным улицам и набережным с чугунными оградами. Зимой Беликовское выглядело как чумное поселение. На редкой улице, занесенной двухметровыми сугробами так, что тропинки напоминали тоннели, дымок курился из одной-двух труб, оставшиеся бабки доживали свой век чудом уцелевшими в пасти времени коренными зубами.

У бабы Маши в гостях я чувствовал то же, что и на лавке, только сильнее. Вроде бы простое дружеское соседство с бабушкой, которая была мне в те моменты ровней, так просто мы разувались, проходили, она усаживала меня за стол, наливала чай, как старичку знакомому. Но я чувствовал скованность, неловкость и ужасно стеснялся, но не самой бабы Маши, а той торжественности, которая шла от дома, его крутой и широкой деревянной лестницы на входе, темных пахнущих сушеным укропом сеней, толстой и тяжелой, как в военных бункерах, только из дерева двери, обитой плотным колючим войлоком. Мы заходили, и внутри дом сиял, как чудо света – белоснежным и нежно-голубым: покрашенные белой масляной краской стены и потолочные доски, на окнах кружевные накрахмаленные занавески, полускрытые небесно-голубыми в белый цветочек шторами, ниже окон стены выкрашены в синий, и только пол традиционно кирпичнорыжего цвета. Изба изнутри – был чистый до стерильности, светлый, парящий в невесомом сиянии пароход, идущий сквозь гряду высоких, доходящих до неба, белоснежных айсбергов, – так казалось – настолько высота, простор, многооконность дома делали его непохожим ни на что, к чему привыкал глаз в деревне. Вокруг бескрайние поля, непролазные вековые леса, вымешанные из глины дороги, запечатанные сургучом коровьих лепешек тропинки, палящее солнце, бесцеремонный ветер, дождь, от которого в деревне спрятаться негде, а когда жара, пространство забивает вездесущая пыль. Но вдруг с улицы ты попадаешь в тишину и благодать, здесь – высокий сияющий храм, созданный простым человеком с его представлениями об идеальном жилище.

Мы поднялись в избу, я разулся и пошел на ку-хонку, где дожидался и гулко, с шипением, урчал угольками в трубе медный грязно-зеленого цвета самовар. По пути я заглянул в светлицу, краем глаза заметив в левом верхнем углу большой, разросшийся, как спрут, темно-коричнево-серебряно-золотой бабушкин иконостас, где горел крошечный пушистый хвостик лампадки, а вдоль стен я с умилением увидел кровати, бабушкину и дедушкину, высокие, с металлическими спинками и блестящими набалдашниками, покрытые нежно-голубыми ткаными покрывалами, с пирамидками (прямо как в старых мультфильмах!) подушек разного размера, от самой большой в основании до маленькой, размером с книжку, наверху, покрытой белой кружевной салфеткой. Выглядели эти сооружения трогательно (кровати, видимо, были очень старыми, я подобных нигде не видел), и я быстро отвернулся, опасаясь подсмотреть что-то личное, интимное. Я задумался: это что получается, баба Маша каждый день кровать разбирает, чтобы спать лечь? И потом понял, что это было что-то вроде экспозиции в личном музее бабушки, а спала она, как в деревне спали и умирали все старики, – конечно же, там, куда вела неприметная лесенка, наверху, за занавеской, на просторной и незыблемо твердой, как крепость, темной, душной, горячей, настолько огромной, в полдома, что даже и невидной за стенками и перегородками русской печи.

На кухне пахло дровами, сажей, прикрытой полукруглой заслонкой печью. Баба Маша с порога начинала хлопотать, сгорбленная, шаркающая, но быстрая, с отточенными до автоматизма в привычном пространстве движениями рук и тела. Качая головой, то и дело приговаривая «ма чтобы тея тута», присказку, которая штампом на ушном хряще отпечаталась на три десятилетия, на всю жизнь, она на удивление легко сняла со стола тяжелый самовар, сняла крышку, надела на трубу специальный сапожок, пару раз пыхнула, раздув задремавшие угли, достала из шкафчика чашки, блюдца, ложки, расставила все на столе еще ловкими, но – это было заметно, когда посуда касалась стола – подрагивающими от старости, теряющими точность руками, после чего побежала за конфетами, вернулась, перекрестила себя и меня, села…

Чай пили в тишине. Лишь на другом конце дома радостно, но невнятно бормотало радио. Тополей за двойной рамой, несмотря на бодрый летний ветер, не было слышно совсем. Я смотрел на угол стекла, где прозрачный наплыв создавал неровность, и качающийся огромный тополь то и дело налетал на эту стеклянную морщину, похожую на водяной порог ручья, и надламывался буквой Z, но тут же отскакивал невредимый, как ни в чем не бывало.

Торжественную тишину, которую баба Маша по глухоте своей не могла слышать, нарушила ее лучистая улыбка: что не пьешь, мол, али горячо? А ты в блюдце налей! А сахар, нешто в чашку? На-ма-то! Вприкуску! Вприкуску чай-ат пьют! И я тянулся к сахарнице, вылавливая неизвестно откуда взявшийся в двадцать первом веке плотный белый неровно наколотый сахар. Или варенья тебе? Ешь! Ешь, карась! Тебе расти… И я тянулся потемневшей серебряной ложкой к вазочке из толстого посеревшего от времени стекла – за комочком густого засахаренного клубничного варенья.

Я стоял и смотрел на бабушкин дом и вдруг засомневался, но нет, нет, все правильно помню. Фамилия бабы Маши – Сорокина. В большой деревне, как ни странно, основных фамилий не так много, это очень запутанные и разветвленные древа, рассеивающие по разным уголкам Беликовского Молочковых, Тебякиных, Покатиных и вот Сорокиных. Видно, когда-то при царе в суровом каторжном поселении Беликовском (я читал однажды про это) положили начало этим родовым фамилиям крепкие зажиточные крестьяне.

Соскользнув с дороги, я двинулся к дому бабы Маши, пытаясь понять, где именно рос клен, выискивая в траве остатки лавочки – может быть, торчат еще полусгнившие столбики… Где она сидела? Где мы сидели? Относительно дома – где-то здесь, напротив палисадника, через тропинку. Или… чуть ближе к крыльцу? А где же клен? Когда не надо, растет, как дурной, забивает вокруг все пространство, вырубать замучаешься. А когда надо, вот и нет его, как ни шумел. Дороги старой, с разъезженной петляющей колеей да разбухшими лужами, давно нет. На костях ежиков, которых сбрасывал сюда дед Кузьма, проложена трасса – до Михайловского, а там паром через Волгу на Чебоксары. По бокам дороги насыпь из щебня, а за ней бурьян, за которым, как за волнами океана, деревянный бабы-Машин корабль без команды и капитана рассекает толщу подступающих лет.

Остановился перед калиткой. Так подходят к давно заросшей могиле или заброшенной церкви, с почтением и боязнью нарушить чужое торжественное одиночество. Через щели толстых досок крыльца зелеными язычками пламени пробивалась острая травка. Черный от ржавчины амбарный замок не висел, а торчал бородкой домового. С замирающим сердцем я мысленно поднялся по скрипнувшей лестнице за дверью, повернул направо в избу и тут же, в прихожей, увидел цилиндрической формы, стянутый крашеным черным металлом подтопок, напоминающий офицерское галифе. Впереди была ку-хонка, но, чтобы разуться, я посмотрел под ноги и с подступившей к горлу теплой волной восторга узнал толстые половики, вязанные бабкой из разноцветных тряпок, круглые, как бублики, с дырками в центре. Я поднял глаза и увидел за столом на кухне тонкого, сутулого, с запавшим животом мальчика. А напротив бабу Машу, которая тут же вскочила к зашипевшему самовару с криками: «Ма чтобы тея тута! Ма чтобы тея тута! Что старуха наделала!»

Очень скоро после этих чаепитий мальчик рванул, вытянулся из подростка в юношу, жизнь закрутила быстро, жестко. Стало совсем не до деревни, ее размеренности и пасторалей. Пару раз лет за пять я приезжал, видел бабу Машу, сидели, болтали, но чаевничать в дом не ходили. Ей тоже, наверное, было неловко такого детину, пахнущего городом, новыми шмотками, модным дезодорантом, в свои «палати» вести.

Жизнь моя полетела стремительнее, дальше, выше, без ставшей маленьким островком детских воспоминаний деревни. Раз в несколько лет я то приезжал в Беликовское с девушкой, то с пацанами пригонял на машинах. Пили до утра, гуляли, плясали, горлопанили. Бабушка не старела, не менялась. Видел ее мельком, сидела все там же. Подходил редко.

Пока однажды не приехал и не увидел случайно, как бабу Машу вела в дом заметно подряхлевшая тетя Надя – медленно вела, бабка еле ноги передвигала. Смотрела баба Маша перед собой глазами пустыми, равнодушными. А половина лица была у нее синяя. Возраст. Старость. Силы стали покидать бабу Машу. И стала падать.

Через пару дней сидела у дома, «гуляла». Я подошел, поздоровался, присел рядом… И вдруг понял, что баба Маша меня не узнала. Только смотрела, подрагивая старчески головой, и тихо улыбалась. Как чужому. Как будто заранее извинялась, что не признала соседа. Добродушный спокойно-вопросительный взгляд. Тогда я отвернулся и неслышно заплакал. Но не ушел, остался.

А потом все. Жизнь закрутилась невидимым пропеллером. Взрослая жизнь: женитьба, работа, дети… Отдыхали в Турции и Египте, в Испании, в Ялте. Про деревню я почти забыл.

И даже не заметил, как бабы Маши не стало. Приехал однажды, а деревня другая. Своя, родная, все та же. Да не та. Как онемевшая. Несколько дней я ходил и не мог привыкнуть.

Прошло еще десять лет, я менял работы и профессии, разводился, женился снова. Переехал в Москву, воевал там, строил жизнь, быт, карьеру. Вырос сын. Я начал возить его в Беликовское, приучать к лодке и Волге. И однажды, через четверть века от себя подростка, когда все сражения и битвы отгремели, я как будто вернулся. В деревню, к себе, к бабе Маше. Вдруг почувствовав, чего мне не хватало все это время.

Я стоял на дороге, смотрел, вспоминал, собирал крошки ладонями со стола. И вдруг вспомнил – такое странное, что даже нахмурился… Как сидели однажды с бабушкой на лавочке, уже наговорившись, сидели молча, был тихий вечер, только клен над головами шелестел. И баба Маша вдруг схватила мою руку, смуглую, тонкую, мальчишескую. Взяла ее, погладила и вдруг – спешно, неловко – наклонилась и руку поцеловала. Как будто я батюшка какой-нибудь. Потом посмотрела в глаза, улыбнулась ласково и – перекрестила.

До сих пор не пойму, что это было, зачем. Тогда совсем не понял, посидел еще немного, поулыбался, покивал, затем вскочил, попрощался, побежал домой. Внутри только дрожало что-то, мелко, звонко. Сейчас, кажется, я уже понимаю, что это было. Только назвать как – до сих пор не знаю.

* * *

До города сто двадцать километров. Привычное приятное чувство дороги, предсказуемого безделья за рулем в ближайшие два часа. Вывернув с крайней улицы на трассу, я разогнался, воткнул пятую передачу, и мой «хантер» взял постоянную ноту оптимальной скорости в сто десять километров в час.

Беликовское осталось позади, постепенно, километр за километром отпуская меня, уступая новым пространствам, но и одновременно не отпуская, будто натягивалась между нами невидимая резинка, которая расслабится, опадет, только когда я вернусь обратно, к Волге.

Дом бабы Маши я решил не покупать. Не было от бабы Маши знака. Значит, не нравится ей затея. Да и кто я ей? Мальчик соседский, чужой, городской, которого и видела-то несколько раз за лето, да пару раз чаевничали – незаметная песчинка на длинной, уходящей в неразличимую даль дороге ее жизни. Ох! Идея с покупкой дома все-таки детская блажь, желание вернуться в уют и теплоту своей жизни, юности, куда вернуться не дано никому. Кажется, я стал слишком сентиментален. Что со мной? Старею? Вроде бы рано.

Я ехал и думал про дом бабы Маши. Переживал: что в следующий раз, когда приеду в деревню, ему скажу? Как он на меня посмотрит? Нормально, обыкновенно встретимся, все будет так, как было, мы же сто лет соседи. И я приеду еще не раз, и дому найдутся добрые хозяева, которые будут за ним ухаживать, его топить, ремонтировать, красить…

Я ехал и представлял, как весной в будущем году приеду, подойду к соседскому дому и как вдруг захочется громко-громко, на всю улицу, на всю деревню, крикнуть. Так, чтобы баба Маша услышала.

Июнь 2019 – май 2021 года

Александр Суханов

Родился в 1977 году в Кировской области. Детство и юность прошли в Воркуте. Окончил юридический факультет Пермского государственного университета. Работал в торговле, машиностроении, сельском хозяйстве, более десяти лет провел на строительстве нефтяных и газовых месторождений. Изобретатель. В настоящее время живет в деревне Кондратово Пермского края. Публиковался в журнале «Традиция ©Аван гард».

Человеко-часы

Рассказ

Человеко-час – единица учета отработанного времени, соответствует одному часу работы одного человека.

«Википедия»

Время на вахте тянется медленно. Новый день не спешит сменить старый, порой дни кажутся мне такими же длинными, как возводимый нами газопровод. Дни на строительстве такие же тягучие, как этот забытый в сенях и прихваченный первым осенним заморозком мед – упирается в банке и не торопится вываливаться на блюдце. Мать выглядела у районного универмага объявление: «Требуются рабочие!» – и благословила в дорогу литровкой ли-повца – чем смогла подсластила мою первую рабочую вахту. Заботливо укутала банку в старенькое махровое полотенце и тайком подложила мне в рюкзак, к смене белья и посуде. Одна тарелка, кружка, ложка с вилкой – вот, пожалуй, и все, что я загодя знал о своей предстоящей работе.

Еще полчаса назад я трясся после очередной смены в уазике по лесной грунтовой дороге, не в силах оторвать голову от противной дроби оконного стекла. Казалось, не будет конца зажавшим меня с обеих сторон уральским елкам – высоченным темным теням, уходящим макушками в тусклое небо. Я думал, что только доберусь до койки и прямо так, не ужиная, не снимая сапог, уткнусь немытым лицом в подушку – забудусь до утра. Но разулся, залез на верхний ярус кровати, немного отогрелся в снимаемом бригадой доме, и от неизбежности скорого отдыха усталость терпимо осела в ногах, а глазам сделалось не до сна.

Мужики по вечерней традиции облепили большой деревенский стол, каждый привычно сидит на своем месте: сварщики кучкуются справа, механизаторы и водители слева – вразнобой. Звонкая повариха Надя, из местных, по-пермски ударяет на последний слог. Широкая, не обхватишь, она раздает наваристый борщ щедрым, как сама, половником. Мясной навар чувствуется по густому запаху – хочешь не хочешь, поднимешься с кровати, еще и язык проглотишь в ожидании своей порции. Беру свою знакомую с детства эмалированную тарелку – белую, гладкую, без единой щербинки, с гроздьями рябины и снегирями по краям.

Во главе стола Владимир Носков – по-бригадному Батя. Возле его бывалой побитой алюминиевой миски, на непокрытой столешнице из потемневших грубо струганных досок, – россыпь очищенных зубчиков чеснока и добрые ломти черного хлеба – размером под стать кулачищам бригадира.

Один из этих кулаков приложил мне сегодня под дых, сложил пополам мое юношеское хилое тело. Награда за то, что при разгрузке труб забыл подложить упоры под нижний ряд пирамиды. Продышавшись, хотел было огрызнуться – мол, куда они, трубы, денутся, но Носков упредил:

– Говорил в прошлый раз про упоры? Не упоры, так упорные призмы делай! Здесь, паря, не школа, здесь двойки не ставят. Мы тут друг перед дружкой в ответе. Заруби себе на носу или собирай манатки.

Клокочет во мне мальчишеская обида, аж пузырится борщ в ложке. Минули двадцать шесть смен из положенных тридцати – и все они были, как на подбор, шиворот-навыворот, сплошные излом да вывих. Подсобный рабочий – не сварщик, не водитель, не изолировщик – каждое утро новое назначение. Рубить кустарник, укладывать плиты через топкие места, вручную шурфовать траншею, дабы не повредить пересекаемые подземные кабели, – каждый день новая наука. Тяжко. Каждый вечер – хоть отжимай спецовку, и, главное – не проходящая ломота, беспрестанно ноют спина, ноги, руки, даже шея. И это я еще деревенский, привыкший к работе – как-никак один мужчина в семье.

Особенно тяжело мне по утрам отходить ото сна. Впереди двенадцатичасовой рабочий день (минус короткий обед плюс длиннющая дорога), а тело так и просит передохнуть, умоляет – «хотя бы один выходной». Сегодняшний бригадирский удар под дых обдал сродни пронзительному колокольному звону, подвел во мне неутешительную черту, вывернул наизнанку душу. Хватит! Завтра четверг, значит, приедет начальник участка, уеду с ним до ближайшей автобусной остановки. Расчет и шабаш! Вынь да по-ложь, начальник, мои тридцать девять тыщ, по полторы за смену! А послезавтра будет новый день, день моего рождения, будет и новая жизнь. Уж как-нибудь…

Напоследок решил угостить бригаду медом – берег ко дню рождения, но, видать, не судьба. Мужики с нескрываемыми ухмылками посматривают на выставленное мной угощение и налегают на второе – макароны с тушенкой. Их мощные желваки смачно ходят под кое-как бритыми, распаренными от печного тепла щеками. Только Надя поддерживает мое немое приглашение и пробует ложечку:

– У-у-у, липовый… Медовуха у меня в этом году…

– Отставить медовуху, – сипло обрывает на полуслове непрожевавший Носков.

У него на стройке сухой закон, к концу вахты мужики и так на пределе, ни к чему лишние соблазны.

* * *

Чуть тронулась предрассветная темь, а утро в бригаде в самом разгаре. Подъем дался мне на удивление легко, знать, голова сегодня верховодит над телом – ничего не чувствую, кроме радостно носящегося внутри вопля – «последний день!». Обошелся стаканом пустого чая, мужики же, как обычно, завтракают плотно, доедают вчерашние макароны. На бригадира что-то снизошло, он пижонит – пожарил аккуратную глазунью из трех яиц и попросил передать батон:

– Дай-ка белого, черного в армии наелся.

Сварщики гогочут шутке, как и работают – слаженно; в их звене, как у мушкетеров из книжки – один за всех и все за одного. Носков положил четыре куска сахара в стакан чая, долго помешивает и пристально смотрит мне в глаза. Пробирает меня насквозь его матерый взгляд. Достал ложку, стряхнул на пол и жадно, вполовину стакана, отхлебнул.

– Николай! Поступаешь в распоряжение старшего сварщика Терехина. Едете с начальником участка и геодезистами принимать следующий участок газопровода. Запасись топором, колышками и сигнальной лентой. Форма одежды дождь. Как понял?

Я как бы играючи отдаю честь:

– Вас понял, товарищ бригадир!

– То-то же… вольно. – Носков ломает здоровенный кусок батона и варварски давит желток.

Работа подсобника при приемке трассы трубопровода – не бей лежачего, не было у меня еще здесь такого курорта. Показали пальцем – вбивай кол, соединяй лентой с предыдущим – всего и де-лов. Вот бы вчера на такую прогулку – для работы достаточно одной левой руки, а под правый локоток можно и барышню прихватить.

Не прислушиваюсь, о чем перекликаются впереди начальник участка Шутов и Егор Терехин. В их паре верховодит бас не по голосу жидкого Сан Саныча. Проплешина прибирает его последние черные волоски – издержки нервной профессии. Отчего-то не растут у него и брови, отсюда прозвище – Фантомас. Сдержан с ним, не смел, плечистый, обычно разухабистый Егор – чай, начальство повыше Носкова. Жду удобного случая переговорить с Шутовым. Но они с Терехиным пикет за пикетом довели трассу до лога – все, конец участка, а возможности поговорить так и не подвернулось, Егор не отходит от начальника ни на шаг. Закуриваем, пока геодезисты собирают аппаратуру. Тянуть некуда.

– Александр Александрович, мне бы это… пару слов с вами перед уездом. – Моя неуверенность коверкает слова. Встречаться с конторским руководством лоб в лоб еще не приходилось.

– Ну…

– Справку мне надо… – вру я, не в силах сказать при Терехине прямо. Вру и тут же ненавижу себя за свою трусость, стискиваю правый кулак. Мне кажется, я сейчас с мясом вырву большой палец.

– Так почему не через Носкова?! Ешкин-кошкин!

– Срочно справка нужна… как ее? Забыл название… в доме, в сумке, образец… что-то важное, матери для собеса… обождете меня, как вернемся?

– Мне бы сейчас тоже какая-нибудь справка не помешала, парень. Причем любого образца. Не знаю, как вы, ребята, а я отлучусь на пару минут, – морщится Шутов.

Начальник участка неуклюже бежит к лесной опушке. Шлепает прямыми ногами, будто сапоги ему на несколько размеров велики и он боится из них вывалиться. Мы с Терехиным смеемся его пингвиньему забегу.

– Если на Батю закусил, то зря… – раскуривает новую сигарету Егор.

– С чего ты взял? – В мое лицо наверняка ударил разоблачающий румянец. Не умею я врать.

– Два плюс два сосчитать не сложно. Видел, как вы вчера… толковали. Что сказать? В прошлом сезоне в бригаде Панова труба раскатилась, диаметром, кстати, поменьше нашей будет… Так ихнему монтажнику в траншее обе ноги перебило. Шум, гам, комиссии… Конторе, понятное дело, втык, но о том ли, Колян, печаль? Парень до сих пор не может по специальности работать – перебивается охранником на автостоянке… Сложный перелом, разрыв ахилла.

Похоже, я совсем раскраснелся. Щеки горят. Надо срочно сменить тему:

– Давно хотел спросить – почему вы Носкова Батей зовете?

Терехин пожимает плечами:

– Ну вот, какой, к примеру, твой отец, Колян?

Меня будто снова ударили под дых – потревожили самое больное место.

– Да я своего один раз и видел… Пообещал в «Диснейленд» свозить в Париж и пропал…

– Извини, брат, не знал… Не понять тебе тогда, наверное. Еще раз извини…

– Потопали обратно, мужики! – громко объявился сзади Шутов. – Мне еще в «Трансгаз» надо успеть, и справка, ты говоришь, будь она неладна… Эх, хотел напрямки! Ешкин-кошкин!

– Какой быстрый! – притоптал окурок Терехин.

Семь километров по раскисшим полям, вырастают на пути неудобные перелески – полтора часа быстрого ходу, не меньше. Еще октябрьское небо осложняет дорогу назад – придавило сверху свинцом, нет-нет да и брызнет. Геодезисты отстали под тяжестью оборудования, их, как дорогих гостей, сопровождает радушный Терехин. Торопится начальник участка, и я, подсобный рабочий без отчества, не отстаю, иду с руководством след в след. Вроде и рядом мы, а вроде между нами пропасть. Неблизкую дорогу в народе принято коротать разговором, но как тут заговорить? Читал, что порой переходы сближали генералов с рядовыми, но… мямлю в спину Шутову:

– Александр Александрович, тут такое дело…

– Краем уха зацепил, ты про Носкова у Терехина интересовался… – перебивает начальник участка, – Скажу от себя пару слов. Хороший он мастер, надежный. Мне, когда я с ним работаю, спокойно дышится… как вон той свиристели. Слышишь? – Шутов повернулся и указал на облетевший березовый сколок. Улыбка оживила его до того каменное лицо. – Хотя вы, молодые, ни хрена не слышите. Вам бум-бум подавай!

И снова впереди меня маячит начальственная лысина, снова между нами пропасть, снова ищу удобный случай заговорить. На полпути останавливаемся перекурить, сейчас уж я точно выложу все как есть:

– Я это… рассчитаться решил.

– Что так?

– Да в армии, поди, попроще, чем здесь, на стройке у Носкова…

Шутов глубоко, до морщин, затянулся, будь у него брови – переломились бы пополам:

– Лет пять назад случай был – врезали мы новую нитку в действующий магистральный газопровод. Не наша работа, конечно, на то есть специальные бригады в «Трансгазе». Но выбились из графика, заказчик гнал – рублем могли серьезно пострадать и рабочие, и контора… Одним словом, как всегда в конце стройки – дым коромыслом. Дело шло чин чинарем – заглушили задвижку, установили запорный шар, выжгли остатки газа через вытяжные свечи. И газоанализатор ведь, мать его, ни на минуту не выключали! Все по СНиПу – вот тебе крест. Вдруг шумок нарисовался, будто самолет вдалеке летит. Признаюсь тебе, но строго между нами – растерялся я тогда. Да и было ли время сообразить? Может, с десяток секунд и ушло на все про все – это задним числом кажется вечность. Случалось у меня такое раньше, когда медведя в лесу встречал – и бежать нельзя, и стоять страшно. Только Носков понял, что к чему. Благим матом заорал: «Быстро все из котлована, сука!», даже покрепче были слова. Я с места не могу сойти, за шкирку он меня вытащил. Следом газ хлопнул и тишина – заложило уши, ешкин-кошкин! Накрыл такой жар – аж брови с корнями выгорели. С тех пор не растут у меня брови, а вы, дураки, ржете! Дудки, говоришь?! Ага, дудки! Думаешь, не знаю, что Фантомасом меня за глаза зовете? Знаю… я все про вас знаю… Задвижка трансгазовская, зараза, травила… Если бы не Носков, сгорел бы я тогда. Если бы не лестницы, как по нормативам положено, и ребята бы не все выбрались. Такая вот история, парень… Такая, брат, свинячья петрушка – стройка!

Когда учился у мужиков строповать по-настоящему, из имеющихся подручных средств, вспоминал фразу из фильма «Девчата» – сколько, мол, можно приготовить блюд из картошки – жареную и пюре.

Мне кажется, что нужно кровь из носу поддержать разговор с разволновавшимся начальником:

– Александр Александрович, а с тем медведем-то вы как в лесу разошлись?

– Да, честно говоря, сынок, он сам меня тогда испугался. Хотя я долго потом девкам по-другому рассказывал… Ха-ха-ха!

Мы тяжело, как с похмелья, выходим к машинам. Старый и малый в огромных от грязи сапогах – за день пройдено с два десятка километров. Моросит. Шутов скидывает сапоги, убирает их с мокрым плащом в багажник – дает мне время на раздумья. Садится в служебный «Рено-Дастер», потирает ладони и крякает от удобства ног в модельных туфлях:

– Ну, что стоишь? Поехали… за твоей справкой.

– Да я тут подумал – торопитесь же… Да и правы вы, через Носкова подам, нет там никакой особенной спешки.

– Удивляюсь я вам, молодежь! Хотя… У меня такой же растет, ешкин-кошкин!

* * *

День рождения. С утра вместо того, чтобы вышагивать павой, прячу от мужиков глаза, не хочу признаваться бригаде, что сегодня стукнуло девятнадцать. Мой взгляд елозит по тарелке, зарывается во вчерашнюю гречку. То же самое продолжается в уазике по дороге на объект – уставился в водительский вымпел и болтаюсь вместе с ним вправо-влево. Силюсь разглядеть надпись на вымпеле, но его порядком мотает на кочках, и никак не выходит прочесть. Муторно тянутся для меня тридцать километров пути, в салон будто пробивается правящий снаружи туман. Впустую молотят дворники – не делают картинку четче – там, за лобовым стеклом, расплылась размазня-осень, цепляется за свои последние деньки.

Носков до обеда в «Трансгазе», на стройплощадке верховодит Терехин, я при нем – сегодня на разгрузках. Уже пришла забитая под завязку «газель», где-то на подъезде машины с железобетонными изделиями, с запорной арматурой. Надо успевать до шестнадцати ноль-ноль – задача Носкова. Терехин суетится, по несколько раз пересчитывает коробки с электродами, прежде чем подписать накладные, долго не может определиться с местами складирования плит. Вместе с ним нервничают водители, не отходят от него ни на шаг, громко, взахлеб, матерятся. Пятница! Наверняка имеются планы, а тут очередь.

– Это у вас вахта – солдат спит, а служба идет.

А у меня оплата от километража! Отпускай, начальник! Вилы!

– Не боись! До обеда отпустим, – бодрится Терехин.

Сегодня чувствую уверенность в работе. Стропальщик – первая освоенная на стройке специальность, есть по этому поводу в моем нагрудном кармане и официальный документ. Но что книжная теория? Когда учился у мужиков строповать по-настоящему, из имеющихся подручных средств, вспоминал фразу из фильма «Девчата» – сколько, мол, можно приготовить блюд из картошки – жареную и пюре. Так и при разгрузке – схем крепления грузов столько, насколько хватит смекалки в голове. Я на глаз определяю вес плит, отмечаю расположение арматурных проушин, достаю из склада-контейнера нужный мне 4СК – «четырехветвевой строп канатный» – на рабочем языке просто «паук».

Позже, чем обычно, сообщают – «обед», – так бывает, когда бригадир задерживается по делам. Я как раз управился с последней разгрузкой.

– Прыгай, салага! Подброшу! – зовет в кабину крановщик-шабашник.

За полдня мы сроднились с этим энергичным толстяком, на каждый случай у него припасена для меня поучительная история.

Отнекиваюсь. Люблю пройтись до бытовки, места обеда, пешком. Иду посередке нарезанной спецтех-никой глубокой колеи вдольтрассового проезда. По пути можно оценить, сколько смонтировано газопровода – километры траншеи уже засыпаны, о проделанной работе напоминает широченная распаханная экскаваторами черная полоса – есть в этой большой работе и моя скромная толика. Кланяются мне выведенные наружу крановые узлы – они еще не огорожены, не окрашены в желтое; торчат – некрасиво-темные, вымазанные землей, тронутые ржой, но почему-то радуют меня. Можно по пути на обед просто оглядеться, глубоко вздохнуть – отдохнуть от звука дизелей и запаха сгоревшей солярки. Оказывается, при желании можно услышать свиристель, как подметил вчера наблюдательный Шутов.

Обычно я захожу в бытовку к шапочному разбору – выскребаю из обеденных термосов остатки, без свойственного мужикам азарта наполняю свою тарелку. Не появился во мне еще такой азарт к еде, не прорезался такой же, как у них, звериный аппетит. Может, поэтому я до сих пор не чувствую себя в бригаде своим? Мне куда важнее сам перерыв, передых, гораздо важнее, чем трапеза. Хотя Надя готовит вкусно, наверное, даже вкуснее матери.

Обедать еще не начинали, мужики толкутся у бытовки, синего вагончика шесть на два у пруда – яркого пятна в вытоптанном колесами и гусеницами поле. Рядом – ровно, по-японски сдержанно, как книжный самурай, сопит трехсотый экскаватор жизнерадостного оранжевого цвета. Наш мутно-серый пассажирский УАЗ обозван в техпаспорте красиво – «белая ночь», не видали они, что ли, там на заводе белых ночей?

Стрельнул сигарету – свои кончились, денег на новые пока не заработал. Перекур в обед и после смены – ритуал, подведение промежуточных итогов.

– Чего ждем? – интересуюсь я у Валеры, водителя УАЗа, самого щуплого из бригады.

Он лыбится и пожимает плечами. Он всегда лыбится – видно, работа у него такая, веселая. К тому, что на мои вопросы в бригаде через раз пожимают плечами, я привык.

– Скажи ты ладом, Валера! Привез обед-то? Бригадир здесь? – Опять в ответ дурацкая улыбка.

Из бытовки выглянул Носков, тоже отчего-то рот до ушей:

– Прошу, мужчины!

Что это с ним? Наверное, этой ночью выпадет снег. У стола, на треноге, татарский казан, запах, как в районной восточной кухне, Носков в Надькином переднике с шумовкой в руках. Белиберда какая-то!

– Есть у нас сегодня, мужчины, повод для укороченного рабочего дня и праздничного плова, – загадочно светится бригадир. – Но кто-то пытается этот повод зажилить! Видно, боится, что мы уши ему оторвем. Да, Николай? Давай, ребята, поднимай именинника девятнадцать раз!

Бытовка заходила ходуном, не провалились бы под ногами доски. Меня зажали в плотное кольцо, сильные руки задергали уши. Я, смущенный до невозможности, отвечаю на поздравления мычанием и кивками головы. Мне одновременно и приятно, и неловко от всеобщего гама. Уши хрустят, того и гляди, не сдюжат.

– Есть у нас тебе подарок, Николай, настоящий, бригадный, от души. Принимать его строго натощак. Ты уж прости, но надо завязать глаза, – руководит процессом Носков.

Я тут же ослеп, кольцо вокруг меня сжалось еще плотней, не чувствую под ногами пола – мужики подхватили на руки. По глотку свежего воздуха понимаю, что вынесли из бытовки, усаживают куда-то и связывают. Слышу голос Носкова:

– Хорош! Снимай повязку!

Я сижу в ковше экскаватора, намертво стянут текстильными стропами. Носков пронзительно свистит в два пальца. Стрела поднимается, и башня начинает бешено крутиться. Меня кидает вниз, вверх, крутит в одну сторону, резкая остановка – в другую. Я не в силах молчать, стыжусь, но тоненько лепечу:

– О-о-о-о-о-о!

С увеличением скорости уходит всякое стеснение, кричу во весь голос. Мужики тоже кричат внизу – свистят, ржут, хлопают в ладоши. Боюсь только одного – выдержали бы стропы. Вцепился в них что есть мочи, как парашютист. Несколько раз ездили с матерью в городской парк, я с легкостью переносил все тамошние аттракционы. Но никогда так не захватывало дух, как сейчас. Только бы выдержали стропы!

– Стро-опы-ы! Стро-опы-ы!!!

Я весь в воде! Ковш скользит по пруду, от переживаний совсем не чувствую холода. Я уже у бытовки, подлетают мужики, высвобождают из строп. Долго ли, быстро ли, не знаю – потерял счет времени. Опять схватили меня на руки, несут в бытовку – раздевают, растирают ладонями спину, грудь, ноги. Надевают сухой комплект спецодежды.

– Налетай на горячее! – командует Носков. Подмигивает мне и кладет в тарелку плова с верхом – так, что не видать ни рябины, ни снегирей.

У меня все еще кружится голова; по кругу – сплошь веселые, возбужденные лица. Без конца треплют мои плечи, затылок. Кажется, в ответ я не проронил ни единого членораздельного слова. Ноги трясутся мелкой дрожью, но совсем не хочется садиться, ловлю спасительный баланс и приятную слабость. Дышу всеобщим гомоном частыми короткими вдохами – пульс, наверное, далеко за сто ударов. Чай! Обжигает губы, горло, язык! Кто-то насыпал чересчур много сахара…

Подчистую опростали казан, даже подтерли по стенкам масло хлебными корками. Ничего не осталось и в чайных термосах, а, кажись, только-только пригубили. Темнеет, пора домой. Мужики курят, травят анекдоты и плотно усаживаются в уазике цвета ненастоящей белой ночи. Бригадир обнимает меня за плечи и ведет к стоящему под парами бортовому КамАЗу:

– Прокатишь? Тридцать километров, Париж – Дакар. А, Николай?

– Да я никогда на грузовике… – Это опять не я, это моя неловкость. Говорю и тут же жалею, что отказываюсь.

– Давай за руль! – улавливает он мою с трудом скрываемую охотку.

От волнения суечусь, кисть никак не схватит мокрую ручку двери кабины. С трудом поднимаюсь на подножку, проскальзывает грязный сапог. Наконец-то подо мной пружинят амортизаторы водительского сиденья. Носков уже рядом, его большая горячая ладонь ложится поверх моей:

– Видел твою анкету, знаю, что есть права, но забудь легковушку! Здесь все по-другому. Сцепление – только тронуться, это ты умеешь, дальше вместо сцепления газ. Синхронизаторы даже не ремонтируем, они ни к черту! Газ – убрал с передачи, газ – воткнул передачу. Понял? Коробка – два ряда по четыре скорости, всего, стало быть, восемь. После четвертой на нейтраль и вбок от себя с усилием до конца – переходишь на второй ряд – пятая, шестая! Понял? Тормозить надо заранее, загодя предугадывай торможение, в этом сложность. Обязательно начинаешь тормозить двигателем, понижаешь передачи – четвертая, третья, только потом аккуратненько тормоз. Понял? Аккуратно! Всегда работает связка коробка – мотор, тогда машина как натянутая струна, одно целое с дорогой. Нейтралка только при переключении скоростей. Ну? Давай, трогай потихоньку, с третьей передачи. Я рядом.

Тридцать километров позади, а кажется, что отмахал не одну сотню. Час в пути, никак не меньше. Отваливаются руки – непросто ловить колею, руль люфтит почти на полный оборот. Свет в порядке, фары бьют далеко. Провожают за горизонт день – двадцать восьмой из положенных тридцати.

Былое и думы

Статья представляет собой публикацию неизвестного письма Лили Брик, написанного в период острой дискуссии вокруг поэтического наследия Маяковского (1968 год). Это письмо, вероятно, – единственный публичный письменный ответ, в котором представлено отношение Лили Брик к развернувшейся в печати дискуссии, спровоцированной публикацией статей A. Колоскова и В. Воронцова «Любовь поэта» и «Трагедия поэта» в журнале «Огонек» (1968 год). Дискуссия была инициирована сестрой В. Маяковского, Людмилой Маяковской, редакцией журнала «Огонька» и поддержана идеологическим отделом ЦК КПСС. В данной публикации кратко реконструируется атмосфера дискуссии, описаны цензурные запреты, мешающие ведению открытого диалога в прессе, описана ситуация, в которой это письмо оказывается для Лили Брик одной из немногих, а может быть, единственной возможностью публично высказаться. В письме выражено отношение Л.Ю. Брик к творчеству Владимира Маяковского, к памяти поэта и факту искажения образа поэта в прессе и к «исторической правде»[9]. Настоящей публикацией письмо вводится в контекст корпуса текстов литературного наследия B. В. Маяковского.

Елена Калло. Анна Лилеева

ЕЛЕНА КАЛЛО

Академический директор отдела русского языка и культуры Международного языкового центра Language Link.

АННА ЛИЛЕЕВА

Кандидат педагогических наук, доцент филологического факультета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова.

«Слово» в защиту памяти В. В. Маяковского в дискуссии 60-х годов XX века

(К публикации письма Л. Ю. Брик от 9.07.1968)

Я не выношу копания в драгоценных биографиях великих писателей, не выношу, когда люди подсматривают в замочную скважину их жизни, не выношу вульгарного «интереса к человеку», не выношу шуршания юбок и хихиканья в коридорах времени, и ни один биограф даже краем глаза не посмеет заглянуть в мою личную жизнь.

Владимир Набоков

1.

В нашем личном архиве уже более 50 лет хранится письмо Лили Юрьевны Брик, написанное в 1968 году и адресованное нам (Е.М. Налло, A. Г. Лилеевой и нашим друзьям). В те годы мы были восьмиклассниками, влюбленными в творчество Владимира Маяковского и в литературу. Письмо адресовано школьникам подмосковной школы, которые никогда лично не знали Л.Ю. Брик, не входили в круг детей ее друзей или детей литературной элиты, и, тем не менее, письма написаны собственноручно Лилей Брик подросткам в годы острой драматической дискуссии вокруг имени B. Маяковского. Для нас этот факт до сих пор остается литературно-психологической загадкой – почему столь серьезное письмо было написано нам, почти детям?

Публикация этого письма, которую мы представляем в нашей статье, может приблизить к разгадке. И главное – наконец в дискуссии, затеянной на страницах журнала «Огонек» и продолженной в комментариях к собранию сочинений В. Маяковского в 8 томах[10] 1968 года, прозвучит и голос Лили Брик. Это ее слово в защиту своей чести и достоинства на суде истории. И это «Слово» должно быть введено в литературоведческий исследовательский обиход.

Начнем по порядку. Несколько слов о литературном контексте и атмосфере, в которой появилось это письмо.

В 1958 году вышел 65-й том «Литературного наследства»[11] В нем были впервые опубликованы письма Маяковского к Лиле Брик. Письма личные, любовные, интимные. Поэт любил, плакал, нежничал, огорчался, требовал, настаивал, упрашивал, заботился, обещал… Да еще все письма подписывал «Щен – Счен», «Твой Щен», пририсовывая смешного беззащитного щенка – «щеника».

В прессе тут же развернулась острая литературная дискуссия, которая вылилась в травлю Лили Брик[12] Все те, кто ненавидел авангард, все те, кто давно ненавидел Лилю Брик и считал пагубным ее влияние на великого пролетарского поэта, яростно набросились на женщину, которая была музой Маяковского и музой всего «Левого фронта искусств». В 50-60-е годы XX века Лиля Брик оставалась непререкаемым авторитетом для всех тех, кто открывал для себя заново русский авангард, – для молодых поэтов, музыкантов, композиторов и артистов нонконформистского направления в искусстве. О притягательности и шарме Лили Брик даже в те годы, когда ей было уже более семидесяти лет, пишут в своих воспоминаниях А. Вознесенский, А. Демидова, В. В. Катанян, В. Щедрин и многие другие (см. список мемуарной литературы в конце публикации).

«Антибриковскую» кампанию возглавляла старшая сестра В. В. Маяковского, Людмила Владимировна – женщина властная, непримиримая, ревностно относящаяся к наследию брата и, видимо, до конца не понимающая ни масштаба его таланта, ни масштаба его личности. Она написала жалобу – донос в ЦК КПСС о намеренном искажении облика советского поэта в недавно вышедшем издании «Литературного наследства» (т. 65). Людмила Маяковская и группа литераторов, сплотившихся вокруг нее[13], взялись рьяно доказывать, что смерть пролетарского поэта не была самоубийством: это было убийство, частью заговора мирового Сиона против русской поэзии, против великого пролетарского поэта Владимира Маяковского. А возглавляли заговор Осип и Лиля Брик. Людмила Маяковская не только последовательно испытывала стойкую неприязнь к Лиле Брик, женщине, которой ее брат посвятил все свое творчество и свою жизнь – «Автору моих стихов – Лиличке», но и предъявила нешуточное обвинение: Лиля Брик виновница и чуть ли не исполнительница смертного приговора великому русскому поэту Революции[14].

Продолжения дискуссии в виде карающих мер не последовало. Страсти были погашены высшими товарищами из ЦК КПСС, видимо, после вмешательства Луи Арагона[15], лауреата Международной Ленинской премии мира, члена ЦК французской компартии, главного редактора газеты коммунистов Франции по вопросам культуры, который вступился за Лилю Брик и обратился прямо в идеологический отдел ЦК КПСС.

Лилю Брик оставили на время в покое. Но, к сожалению, следующий том «Литературного наследства», также посвященный творчеству Маяковского и уже почти подготовленный к печати, не вышел.

Перерыв в идеологической баталии за память о Владимире Маяковском был недолгим, через десять лет, в 1968 году[16], в журнале «Огонек» (№ 16) появилась скандальная статья «Любовь поэта», а в следующих номерах – еще две статьи («Трагедия поэта», 1 и 22 июня 1968 года), написанные в подобном же тоне желтой прессы. Авторы статьи, А. Колосков, бывший директор музея Маяковского в Багдади, написавший книгу «Маяковский в борьбе за коммунизм», и В. В. Воронцов, сотрудник аппарата ЦК, человек, близкий к всемогущему М. Суслову, пытались доказать, что Лиля Брик вовсе не была единственной любовью Маяковского, самым близким поэту человеком, кому он всецело доверял и кого просил любить его даже в своем прощальном письме – «Лиля, люби меня». А. Колосков и В. Воронцов рассказывали миллиону читателей «Огонька» о том, что рядом с поэтом революции была хитрая еврейская женщина Лиля Брик, которая погубила своими интригами великого советского поэта: не дала ему жениться на «дочери русских родителей», Татьяне Яковлевой. В статьях поражали развязность тона, искажение истины, ложь, передернутые цитаты, пошлость, бульварность. Лиля Брик стала одиозной персоной, центральной фигурой скандальных инсинуаций.

Друзья Л.Ю. Брик написали возмущенные протестные письма в ее защиту: Семен Кирсанов – А. Косыгину и в секретариат Союза советских писателей, Константин Симонов – Л. Брежневу, Борис Слуцкий – Л. Брежневу, Ираклий Андроников – в «Известия», Эльза Триоле – в Les Lettres franchises. Генрих Боровик специально встретился в Нью-Йорке с Татьяной Яковлевой в 1968 году, где ни в чем не повинная «дочь русских родителей» была возмущена тем, что происходит вокруг ее имени и имени поэта, она откровенно заявила Г. Боровику, что никогда (!) не мыслила себя женой Маяковского! О России не тосковала, возвращаться не собиралась и матери подобных писем не писала[17].

К. Симонов писал: «Литературной науки в такой трактовке ни на грош. Элементов объективности тоже нет. Уважения к памяти поэта еще меньше. Но зато много плохо скрытого озлобления по адресу Лили Брик, то есть по адресу человека, которому на протяжении многих лет были посвящены вершины лирики Маяковского… эти статьи – попытка ввести в массовый обиход сплетню, опубликованную двухмиллионным тиражом»[18].

Читательский билет в библиотеку имени В. В. Маяковского

Обложка школьного журнала «ЛЕФ» 1

Но письма не помогли! Их просто проигнорировали, посчитали «несообразными». Все письма в защиту ЛЮ. Брик не получили журнально-газетной площадки, они просто потонули в кабинетах «по начальству» и осели в архивах.

В результате все посвящения стихов Лиле Брик сняли из всех публикаций Маяковского, ретушировали ее портреты, музей-квартиру в Гендри-ковом переулке закрыли… А там была замечательная атмосфера и замечательная библиотека, а в самой мемориальной квартире был восстановлен весь быт 20-х годов, воссозданы все детали повседневной жизни поэта, без пафоса, но с любовью и бережностью к его памяти.

Сама Лиля Брик в дискуссии не участвовала. Нет опубликованных писем или других письменных источников, где бы открыто выражалось отношение Лили Брик к кампании, возникшей в прессе после публикации в 1958 году 65-го тома «Литературного наследства» и статей А. Колоскова и В. Воронцова в журнале «Огонек» в 1968 году. Да их и не могло быть, если даже такие лидирующие на советском небосклоне писатели, как Константин Симонов, Ираклий Андроников и Борис Слуцкий, не могли открыто вступить в дискуссию и изменить ситуацию. Как свидетельствуют некоторые публикации, Лиля Брик хотела обратиться в суд, но близкие друзья и сестра ее «отговорили»[19].

24 июня 1968 года Л.Ю. Брик пишет сестре: «…Сейчас <я> стала плакать и задумываться – как же мне теперь быть… Хорошо, что Володины 13 томов уже опубликованы».

«Жить здорово надоело, – пишет Лиля Брик сестре в письме от 7 ноября 1968 года, – но боюсь, как бы после смерти не было страшнее»[20].

Вот в такой атмосфере отчаянья и немоты Лиля Брик пишет письмо в адрес подростков, обращаясь к ним «Дорогие друзья Маяковского», и объясняет и свое молчание, и молчание друзей, а главное – позицию по отношению к распространяемым в прессе сплетням. В письме выражено отношение Лили Брик к творчеству Владимира Маяковского, к памяти поэта и искажению образа поэта в прессе.

Письмо требует некоторого комментария.

2.

1968 год. Мы учимся в 8-м классе. Любимый предмет – литература. Любимый поэт – Владимир Маяковский. Любимая поэма «Про это» – о любви, о Медведе, о льдине, о «пространстве слезы»… И это все совпадало с нашим подростковым возрастом и жаждой такой же непомерной любви, которая открывалась нам в лирике Маяковского… И вдруг… Статьи в «Огоньке». Читая эти статьи, мы были в отчаянье – что делать? Как защитить память Поэта? Как защитить его Музу? Нам надо было услышать ЕЕ голос! И мы написали Лиле Брик письмо.

Дорогая, уважаемая Лиля Юрьевна!

Мы опять решились обратиться к Вам на этот раз с сомнениями.

«Опять… обратиться». Почему опять, потому что это было не первое наше письмо. Первое письмо мы написали Лиле Брик, учась еще в 7-м классе, год назад, в 1967 году. Зная ее год рождения, место рождения и девичью фамилию (источник знаний – именной указатель 13-го тома Полного собрания сочинений В. Маяновсного), мы добыли ее адрес через адресный стол Москвы.

Мы принадлежали к поколению, которое осваивало жизнь через игру. Это было обычно, в 60-е годы дети играли в героев прочитанных книг, самая популярная ролевая игра была в героев романа А. Дюма «Три мушкетера». Потом, уже учась в МГУ, почти каждый рассказывал, что в 7-8-м классе был д'Артаньяном, Атосом, Арамисом или Портосом. Играли в «графа Монте-Кристо», в «Овода», в пиратов и инопланетян и даже в Винни-Пуха.

Близкий круг наших одноклассников играл в «писателей» с 5-го класса. Это была очень увлекательная игра. Во-первых, мы писали наивные и компилятивные романы, пытались писать стихи, изучали биографии писателей – своих литературных аватаров. Но не это было главным – суть в том, что мы постигали мир через освоение времени и пространства авангарда. Мы играли в «ЛЕФ» и футуризм. В нашей игре у нас был свой Давид Бурлюк, Велимир Хлебников, Алексей Крученых, Всеволод Мейерхольд, Борис Пастернак, Виктор Шкловский, Николай Асеев, Осип Брик, Александр Родченко и, конечно, свой Владимир Маяковский. Чтобы получить имя, надо было сдать своеобразный «экзамен»: рассказать «свою» биографию, прочитать «свои» стихи (много) и ответить на каверзные и веселые вопросы друзей. Удачно сдавшему экзамен выдавался паспорт на имя поэта.

Муза поэта, Лиля Брик, была для нас неприкасаема, безусловна и бесспорна, как Дульсинея для Дон Чихота. Мы знали наизусть последнее прощальное письмо поэта, и слова «пожалуйста, не сплетничайте» и «Лиля, люби меня!» были для нас законом.

Открытка.

Портрет В. Маяковского

Открытка.

Письменный стол В. В. Маяковского

О чем мы писали в нашем первом письме? Черновик письма не сохранился, не сохранился ответ Л. Брик, написанный на обороте двух открыток с фотографиями В. Маяковского, и несколько слов, написанных рукой Лили Брик на конверте, который мы вложили в наше письмо (чтобы спровоцировать адресат на ответ).

23.9.66

Дорогие пионеры 7 «Б» класса, спасибо за милое письмо.

Не люблю писать, но не могу не ответить членам Союза писателей, председателем которого является Маяковский…

О жизни Маяковского вы лучше всего узнаете из его произведений. Больте этого никто (в том числе и я) не расскажет вам.

Существует хоротая книга В. Катаняна – «Маяковский. Литературная хроника». Это биография Маяковского, изо дня в день, в документальной форме. Можно прочесть и книгу «М-ий в воспоминаниях современников». Там есть и моя глава «М-ий и чужие стихи». Книги эти распроданы. Попробуйте достать их в библиотеке.

Встретиться с вами я, увы! не смогу. Жалею об этом.

Самый сердечный привет!

Лиля Брик

Ответ Лили Брик на наше первое письмо давал нам право вновь обращаться к ней с нашими вопросами и рассчитывать на ответ. Текст черновика сохранился в архиве авторов в папке участников VI Калининградской[21] конференции комсомола, состоявшейся в 1968 году (мы учились в 8-м классе и только-только стали комсомольцами).

Конверт и письмо Лили Брик

Конверт с автографом Лили Брик

Уважаемая Лиля Юрьевна!

Мы следим за всей выходящей литературой о В. В. Маяковском. Прочитав ряд статей, напечатанных в последних номерах журнала «Огонек», мы очень удивились и расстроились.

Теперь мы в замешательстве – кому, чему верить?

Основная мысль, выраженная в статьях А. Колоскова, во многом расходится с ранее напечатанным (воспоминания Н. Н. Асеева, Б. Л. Пастернака, Риты Райт, П. Незнамова, Ю. Лебединского и др.).

После второй статьи мы ждали, что в печати появятся отзывы друзей Маяковского и тех, о ком отнюдь не лестно упоминается в этих статьях. Ведь у Ираклия Андроникова есть такая мысль, что можно верить тем воспоминаниям и статьям, которые были напечатаны при жизни друзей и близко знавших лицо, о котором идет речь, и не получивших опровержения. И действительно, ведь молчание – знак согласия?!

Что Вы можете на это сказать?

Мы интересуемся этим потому, что стихи Маяковского, нашего любимого поэта, прошли через наше сердце и остались с нами навечно. А Человек-Маяковский для нас кумир, идеал, человек, с которого мы «делаем жизнь».

Род назад мы Вам писали и к нашей большой радости получили ответ. Но Вы нас давно уже, наверное, забыли. Ведь Вам многие пишут? И наше письмо было каплей в море.

Сейчас мы руководим литературным объединением, которое носит название «ЛЕФ» (Левый фронт искусств). Однажды нас спросили: «Чем «ЛЕФ» заслужил, что его именем назван комсомольский литературный кружок?»

На что мы ответили: «Борьба за Левое искусство не закончилась, и мы должны подхватить знамя Авангарда». Как в «Пощечине общественному вкусу»: «Стоять на глыбе слова “мы ” среди моря свиста и негодования».

Ведь вам тогда тоже было нелегко?!

Папка делегатов конференции

Разворот страницы журнала «Кругозор» и конверт журнала

Свое будущее мы мечтаем посвятить литературе, Маяковскому, ведь в его жизни много «белых пятен».

Уважаемая Лиля Юрьевна, очень Вас просим уделить нам минуту и еще раз ответить на нате сумбурное письмо.

Мы Вам будем очень-очень благодарны и заранее Вас благодарим.

С горячим комсомольским приветом, друзья Вл. Маяковского.

Через две недели пришел ответ, в большом конверте лежали письмо, последний номер «Нругсзора» и машинописный, подписанный рукой Лили Брик перевод статьи Эльзы Триоле[22] в защиту Лили Брик, а также перевод откликов на «огоньковские» статьи французской левой интеллигенции.

9.7.68

Дорогие Друзья Маяковского!

Не сразу ответила, оттого что ждала выхода «Кругозора»[23] с моей крошечной пластинкой, чтобы послать его вам.

Отвечаю на ваши вопросы в том порядке, в каком вы мне их задали:

1. Прочитав огоньковские злобные, клеветнические, безграмотные писания – я больше чем удивилась.

2. «Кому, чему верить?» Маяковскому. Он сам рассказал о времени и о себе.

3. Многие друзья Маяковского написали в Лит. Газету. Предлагали написать о своем отношении и толстым журналам, но, очевидно, некоторые умные, опытные и доброжелательные редакторы считают, что полезнее не вступать в полемику, не связываться с такими опасными и невежественными противниками.

4. Я согласна с андрониковским отношением к мемуарам.

5. Вы правы, что стараетесь делать свою жизнь по Маяковскому. Он был хороший, чистый человек. Но вы не правы, что в его биографии еще много белых пятен. В своих стихах он откровенен, как мало кто. Он все сказал в 13-ти томах и в своем прощальном письме.

Посылаю вам перевод с французского ответа Эльзы Триоле на первую огоньковскую статью. Он напечатан во французской коммунистической Лит. Газете и перепечатан в «Юманите»[24]. Этот ответ многое объяснит вам. Посылаю также перевод одного из откликов на него, характерный для отношения к Маяковскому современной передовой французской молодежи.

Спасибо за письмо.

Сердечный привет! Л. Брик.

Письма Лили Брик

Вдохновленные ответом Лили Брик, мы написали тут же ей следующее письмо, в котором приглашали ее на заседание нашего литературного кружка и открытие школьного музея В. В. Маяковского, и получили мгновенный ответ.

22.7.68

Дорогие друзья,

спасибо за приглашение.

К сожалению, приехать не могу.

Музею вашему помогу, конечно.

Думаю, что хорошо было бы вам связаться с одной московской школой, у которой уже собран грандиозный, очень разнообразный Музей Маяковского. Это – 487-ая школа, Москва, Дубровская ул., 16.

Мой автограф? Я ведь надписала вам «Кругозор» – очевидно, вы не заметили.

Самый сердечный привет!

Л. Брик

Письмо Лили Брик

Письма Лили Брик, написанные молодому поколению – «друзьям Вл. Маяковского» и «комсомольцам-лефовцам» – именно так мы представлялись в наших письмах, – несомненно, имеют ценность не только для нас, но и для всех тех, кто занимается исследованиями творческой биографии Владимира Маяковского. Эти письма, вероятно, – единственный публичный письменный ответ, в котором представлено отношение Лили Брик к развернувшейся в печати дискуссии. Заслуживает внимание и тот факт, что письма адресованы совсем юным поклонникам творчества Маяковского, а не серьезным широко известным литературоведам-исследователям. В них выражена трогательная надежда на то, что, когда подростки вырастут, они будут бережно относиться к памяти поэта и сохранят листочки писем как одно из документальных свидетельств дискуссии давних лет.

Что мы и сделали: письма сохранили и настоящей публикацией вводим их в контекст корпуса текстов литературного наследия Маяковского.

Литература

Вознесенский А. А. На виртуальном ветру. М.: Вагриус, 1998 (Мой 20 век).

Демидова А. С. Три портрета из книги «Бегущая строка памяти» // Континент. 2000. № 105.

Катанян В. В. Параджанов. Цена вечного праздника. М.: Четыре искусства, 1994.

Катанян В. В. Прикосновение к идолам. М.: Захаров; Вагриус, 1997.

Катанян В. В. Распечатанная бутылка. Нижний Новгород: Деком, 1999.

Лахманчук 3. Воспоминание о встречах. Лиля Брик и Михаил Кульчицкий. Режим доступа: http://proza.ru.

Лиля Брик – Эльза Триоле. Неизданная переписка. М.: Эллис Лак, 2000.

Мессерер Б. А. Промельк Беллы. Сергей Параджанов. Венедикт Ерофеев // Октябрь. 2013. № 4.

Огрызко В. Симонов в роли защитника Лили Брик // Литературная Россия. 2015. 2 дек.

Паперный З.С. О Лиле Брик – спутнице жизни и стихов Владимира Маяковского // Знамя. 1998. № 6.

Плисецкая М.М. Я, Майя Плисецкая. М.: Новости, 2004.

Сарнов Б. М. У Лили Брик. Из книги воспоминаний // Континент. 2005. № 124.

Сарнов Б.М. Маяковский. Самоубийство. М.: Эксмо, 2007.

Семенов Ю. Версии: Политические романы. М.: Международные отношения, 1989.

Смехов В. Б. Театр моей памяти. М.: Вагриус, 2001.

Щедрин Р. К. Автобиографические записи. М.: ACT, 2008.

Зоил

Иван Родионов

Родился в 1986 году в г. Котово Волгоградской области.

Живет в Камышине. Поэт, критик. Автор книги «сЧетчик. Путеводитель по литературе для продолжающих». Участник «Тавриды-2020» и «Мастерской Захара Прилепина – 2020». Преподает русский язык и литературу.

Идем на далекий восток

Василий Авченко. «Литературные первопроходцы Дальнего Востока». Издательство «Молодая Гвардия». 2021 год

Книга «Литературные первопроходцы Дальнего Востока» Василия Авченко – квинтэссенция, концентрат ключевых тем, волнующих писателя. И они, как в матрешке, следуют одна из другой, только в обратном порядке – от меньшей (что не означает «менее важной») к большей.

Одна из таких тем – методичное, скрупулезное нанесение Дальнего Востока на литературную карту России. Если точнее, даже не нанесение – контуры и крупные детали давно прорисованы, что убедительно доказывает, например, рассматриваемая нами книга, – но штриховка, уточнение. Тонкие и точные иероглифы пространства: «Дальний Восток остается потаенным, полускрытым. Напоминает айсберг или подлодку.

О Москве и Петербурге веками пишут тысячи отличных авторов – в Зауралье до сих пор полно белых пятен».

Вторая тема, напрямую связанная с первой, – важность региональных, самобытных культур России. Без привязки к географии, обычаям, природе, особенностям языка искусство (и литература – в частности) беднеет, а порой и выхолащивается: «Литературная освоенность российских территорий неравномерна. Если Днепр, Дон, Колыма навсегда поселились в нашей словесности, то кому известны Яна, Алазея, Оленек, не уступающие "великим европейским рекам"? Волга впадает в Каспийское море – а куда вливается грандиозная Обь? Черное море описано вдоль и поперек – а как быть с Беринговым, Охотским, Японским?»

Наконец, самая крупная матрешка. Парадоксальная, если вдуматься, мысль: по Василию Авченко, расцвет региональной культуры, провинциальных «литературных школ» не только способствует нанесению этих самых культур на единую карту единой страны, но и прочнее связывает частное с общим. Казалось бы, все должно быть ровно наоборот: пестование различных географических и этнических особенностей приводит к расцвету культурного (а иногда, увы, не только культурного) сепаратизма. Такое случалось не раз – и совсем недавно. Мы – наособицу, потому что мы – другие.

Н счастью, так бывает не всегда: все зависит от подхода. Нультура непохожих друг на друга провинций, земель, краев и республик может питать культуру единой Империи: «Литература – способ осознания времени и пространства. Если территории или события нет в хорошей книге, вовремя написанной, прочитанной и усвоенной, – можно сказать, что их нет вообще».

Теперь о сюжете «Первопроходцев». Без первого слова в названии можно было бы предположить, что речь в книге пойдет о наших знаменитых путешественниках. Но слово «литературные» меняет многое.

Вот Иван Гончаров, иногда представляющийся и его современникам, и нам (вот она, сила искусства!) то ли принцем де Лень, то ли Обломовым. Он отправляется в знаменитое путешествие на фрегате «Паллада» и обретает в нем, по прекрасному флотскому выражению, приводимому Василием Авченко, «морские ноги». Он становится маринистом, естествоиспытателем, едва ли не геополитиком. И, конечно, исследователем Дальнего Востока и автором замечательных записок о нем – хотя и несколько идеализированных. Гончаров-пассионарий. Наново?

Вот Антон Чехов. «В России мощная школа тюремной литературы», – пишет Василий Авченко. Но чаще она, в диапазоне от протопопа Аввакума до Варлама Шаламова, если так можно выразиться, «тюремная поневоле». Случай Чехова же – иной. Он добровольно едет буквально на край света и с помощью литературы натурально пристегивает Сахалин к материку Россия. Он изучает не только каторгу, но и Сахалин как таковой. Хотя достается острову от остроязыкого доктора не хуже, чем его родному Таганрогу, – тут и интеллигенция «от утра до ночи пьет водку», и женщины «жестки на ощупь».

Затем пришла революция – и на Дальний Восток потянулись ее очарованные странники. Удивительное это было явление – массовое активное киплингианство послереволюционных лет.

Вот Владимир Арсеньев. Молодой человек, военный, как-то еще при царе попросивший о переводе из Польши на Дальний Восток – и оставшийся. Строго, педантично и при этом одухотворенно населявший тайгу ее удивительными героями. Отважный воин и неутомимый исследователь, он стал настоящим дальневосточным «гением места». И «Дереу Узала», и «По Уссурийскому краю» – лучшее тому подтверждение. Впрочем, не только они.

Или вот… Ну, Джек Лондон, к примеру. Американец, ставший, по словам Василия Авченко, «одним из основоположников "дальневосточного текста"». Казалось бы, что он Гекубе – и что ему Гекуба? Но читаешь и понимаешь – он в этом ряду как влитой (и не только потому, что на Дальнем Востоке бывал и в текстах своих его описал). Всю жизнь бежавший – что в книгах, что в реальности – от комфортных Юга и Запада на непредсказуемые и опасные Север и Восток.

Бежал в Приморье – транзитом через «производственную командировку» в Свердловске и Михаил Пришвин. Бежал по тропам арсеньевских очерков.

Бежал от рапповцев, классовой борьбы, дурных предчувствий – к себе и своему любимому делу. И нашел – и то и то. Нашел свой «камень-сердце». И ответил – повестью «Женьшень», очерками, формулированием своеобразной «философии Дальвостока». Именно здесь Михаил Пришвин обрел свой заслуженный… нет, не свет, но покой.

Вот храбрый, непримиримый и трагический поэт Арсений Несмелов, уверенный в том, что «до самой смерти ничего не будет», – и умерший в тюрьме приморского поселка. Выброшенный из литературы, он все же вернулся на литературную карту Дальнего Востока – и всей страны.

Ну и, конечно, как в подобном сборнике без Олега Нуваева? Василий Авченко (в соавторстве с Алексеем Норовашко) уже писал о его фантастической судьбе: книга «Олег Нуваев. Повесть о нерегламентированном человеке» (Редакция Елены Шубиной, 2020) стала заметным литературным событием прошлого года и вошла в шорт-лист премии «Большая книга».

Так кто же все-таки кого красит: место – гения или гений – место? Или это сообщающиеся сосуды – красоты и искусства, величия и вдохновения?

В любом случае, нельзя не согласиться с еще одной авторской ремаркой: «Тем радостнее видеть, как настольные авторы приписывают свои сокровенные периферии в литературе».

Уверен: лет через…десят следующий автор сборника, схожего по жанру с «Литературными первопроходцами Дальнего Востока», обязательно посвятит одну из глав книги жизни и творчеству Василия Авченко.

Федор Шеремет

Родился в 2002 году в Екатеринбурге. Окончил гимназию № 9. Работал ассистентом режиссера. Публиковался в «Российской газете» и других СМИ. Начинающий киновед сценарист и режиссер.

Игра-кино-кино-игра

Этому произведению я присваиваю, – говорил он мне, – главные черты всякой игры: симметрию, произвольность правил, скуку.

Хорхе Луис Борхес. Анализ творчества Герберта Куэйна

Кинематограф девяностых, вернее, его выхолощенная видеосалонами и отечественными режиссерами стилистика, сейчас в особой моде. Человек в вязаном свитере на фоне кирпичной стенки и шепелявый австриец-переросток – символы переломного десятилетия. Большая часть подражаний, цитат и оммажей относится к двум десяткам картин по обе стороны бывшего занавеса, а все разнообразие жанров, направлений и национальных школ, как правило, опускается – хотя в них-то и содержится та самая «сермяжная правда» поколения. Бунтари-новаторы из ЮАР, Мексики и Югославии заслуживают не меньшего внимания, чем бесконечные уроды Финчера или Балабанова.

Вооружившись такого рода мысленными конструкциями, недавно я окунулся в дебри восточноевропейского артхауса. Не могу сказать, что пожалел об этом, но менталитет «братьев-славян» зачастую настолько отличался от нашего, что просмотр картины превращался в борьбу непонимания и неприятия. Однако самородки все же находились – в частности, Милчо Манчевский, изощренный македонский интеллектуал, в середине десятилетия прогремевший своим опусом «Перед дождем». Фильм этот в первую очередь интересен своей природой – не кинематографической, вернее, не совсем. Это – киноигра. О ней-то и пойдет речь.

Дать жанровое определение киноигре очень сложно – почти так же сложно, как не выделить ее в отдельный жанр. Начнем с того, что это выдумка постмодернистов, перешедших «рубикон» читательского ⁄ зрительского невмешательства в происходящее. До них разве только детективы давали нам некоторую свободу: если автор честно демонстрировал все улики и мотивы, вполне реально было догадаться, кто вор/ убийца ⁄ шантажист до того, как это сделает герой-сыщик, – опциональное, впрочем, развлечение. Когда ближе к середине XX века авторы начали понимать всю прелесть «совместного» творчества, в художественном мире образовалось новое явление – игра. Хлынул целый поток книг, фильмов, картин, «эксплуатировавших» этот принцип. Но даже если мы сосредоточимся на одной только киноигре, загнать ее в определенные рамки будет очень трудно. Ведь не только сюжеты (детективные, комические, мелодраматические), но и технологии самих игр могут разниться – от введения нескольких финалов до превращения пространства всего фильма в некий пазл[25]. Все же определенные паттерны построения всегда можно выделить – этим и займемся.

Истоки киноигры

Киноигра не является в полной мере интерактивным объектом – зритель остается зрителем, он не в силах менять структуру произведения или хотя бы влиять на нее, что, как это ни парадоксально, служит основным принципом любой игры. То есть ближайшие сходные понятия – интерактивные фильмы и книги-игры – нельзя признать ее непосредственными предками. Тем не менее все три явления выходят из единого «зерна»: мультиверсумной интерпретации, или, говоря по-русски, теории мультивселенной. Первым (по крайней мере, первым значительным) апологетом этой идеи в пространстве художественного творчества стал аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес. В ранних произведениях на эту тему (процитированный мной «Анализ творчества Герберта Куэйна») он сперва манифестировал возможности, открывающиеся автору, а потом («Сад расходящихся тропок») перешел к непосредственной реализации своих замыслов. Его опусы весьма близки к тому, что мы видим у М. Манчевского: зрителю ⁄ читателю дают линейно сформированный корпус материала – художественного, документального или псевдодокументально-го. Условная задача субъекта – разгадать «загадку», данную автором. Однако в случае книги мы способны на минимальную, но чрезвычайно важную манипуляцию материалом – никто (если это не оговорено особо) не запрещает нам переворачивать страницы, шаг за шагом подбирая ключ к шифру, и в итоге найти верную последовательность[26]. Фильм же не позволяет воздействовать на материал: у нас есть цельный и неделимый блок повествования. Конечно, можно перемонтировать фильм, но это будет агрессивным вмешательством в среду – все равно что разрезать холст на части и расставить их в своем порядке (деление на главы у Манчевского – не приглашение переставить их, скорее, обозначение каждой главы как параллельной двум другим вселенной). То есть единственный способ взаимодействия зрителя с киноигрой – ее одновременная быстрая интерпретация. Намеренный, выполненный после просмотра анализ материала мы опускаем, так как эта деятельность априори выходит за рамки восприятия объекта, задуманные автором, – точно так же мы не можем играть в видеоигру, смотря ее, как фильм, или рассматривать холст, слушая его.

У рассказов Борхеса и фильма Манчевского есть другое важное различие. В литературном произведении присутствуют те же самые точки А и В, только путь между ними довольно извилист. Разгадывая шифр, читатель рано или поздно придет к правильному ответу. Но вот у фильма македонского режиссера нет определенного конца и, более того, нет начала – правильного варианта здесь попросту не существует (почему – скажем немного позже). Знающий читатель может возразить: мировой литературе известны аналоги такому построению сюжета – к примеру, «Сказки, у которых три конца» страстного итальянского коммуниста Джанни Родари. Однако его рассказы еще более линейны, чем работы Борхеса, – основная часть текста, как ясно уже по заглавию, оставлена без изменений, лишь к финалу «присоединены» еще два. Но и они лишь вместе формируют настоящий конец истории: например, в сказке о бедном солдате с волшебным барабаном первый финал описывает добрые дела, которые совершал герой с помощью чудесного инструмента, второй с негодованием говорит о магии, творящей зло, а третий – о том, как барабан утратил свои волшебные свойства, а солдат этому только обрадовался. Прокоммунистический посыл очевиден. В случае же с Манчевским не то что посыл, даже банальные абстрактные утверждения вроде «Война – это плохо» вычленить не удается.

Все же есть книга, с которой у югославской картины много общего, – это «Женщина французского лейтенанта» Джона Фаулза, известного британского мистика и экспериментатора. Опять несколько финалов – однако они меняют не только конец истории, но и все ее «тело», начиная с завязки. Например, в одном из финалов читатель вместе с героем понимает, что Сара Вудрафф – девственница, то есть по определению не может быть «женщиной» какого бы то ни было лейтенанта. Другой финал также поддерживает эту теорию, с тем, однако, замечанием, что героиня выдумала эту историю, только чтобы унизить несостоявшегося любовника. Достигается та самая вариативность – в зависимости от совместного выбора автора и его читателя книга обретает форму. То есть и в литературной среде можно найти «предков» киноигры. Объединяет их одно – изменение как главный конструирующий принцип.

С видеоигрой – вернее, ее поджанром «интерактивное кино» – у киноигры еще меньше сходства. Интерактивные фильмы, как правило, строятся по принципу линейного повествования, а вмешательство игрока ограничивается заскрипто-ванным (то есть заранее запрограммированным) управлением героями или так называемыми QTE – от английского quick time events, эпизодами, для продвижения в которых необходимо за очень короткий промежуток времени выполнить правильный порядок действий. Так или иначе, подобные игры ограничивают роль субъекта рамками истории – хотя можно повлиять на развязку (в современных проектах может быть около пяти-семи финалов, однако все они заранее написаны и срежиссированы), основные события и арки героев останутся неизменными.

То же касается немногих примеров «игры» в других видах искусства – например, изобразительных. Известные картины «Портрет четы Арнольфини» Яна ван Эйка и «Менины» Диего Веласкеса хотя и представляют собой удивительные головоломки – в «Портрете» истинный смысл картины угадывается лишь в отражении круглого зеркала, а «Менины» оказываются вывернутым наизнанку парадным портретом испанской королевской семьи, – за рамки заданного «сценария» никак не выходят.

Игра ли игра?

Мы уже говорили о том, что краеугольный камень киноигры – ее вариативность. Фрагменты не объединяются в очевидный порядок, по крайней мере, не в один.

Возникает закономерный вопрос: можно ли назвать картину «Перед дождем» киноигрой? Ведь любой игре необходима механика, приводящая создаваемый мир в движение. Фигуры в «Тетрисе» падают, а не поднимаются, пешка, достигнув противоположного края шахматной доски, превращается в другую фигуру.

Хрестоматийный пример – фильм «Улика» Джонатана Линна, где каждая из четырех концовок не только влияла на смысл и тон произведения, но и полностью меняла идентичность героев: дворецкий Уодсворд оказывался мистером Бодди, одним из гостей на званом ужине, и так далее. Однако сколько бы вариантов ни появлялось, все они идеально стыковались с другими частями сюжета и не выпадали из общего ритма картины. «Перед дождем» в этом плане можно назвать «нечестной» игрой, так как три главы ни в одном из вариантов не объединяются в законченную историю. Например, в третьем эпизоде Кирков (далее идут имена героев) спасает Замиру ценой собственной жизни, в то время как во втором Анна рассматривает фотографии мертвой Замиры перед встречей с вполне живым Кирковым. Это лишь одна из многих «ошибок» истории, допущенных, конечно, не случайно. Заставляя своих героев повторять «Круг не замкнется» и «Время никогда не умрет», Манчевский прямо говорит о том, что каждая глава (не) может быть как началом, так и концом истории: в водовороте человеческих безумств и жестокостей логика не имеет значения.

Возникает закономерный вопрос: можно ли назвать картину «Перед дождем» киноигрой? Ведь любой игре необходима механика, приводящая создаваемый мир в движение. Фигуры в «Тетрисе» падают, а не поднимаются, пешка, достигнув противоположного края шахматной доски, превращается в другую фигуру. Какой же смысл в киноигре, если мультивариативность в ней даже не подразумевается? Разве кто-то будет играть с кубиком Рубика, который невозможно собрать? Если это имеет смысл в контексте произведения, то да. Каждая игра устанавливает свои правила – не только для игроков, но и для своего собственного мира. Эти правила в микрокосме игры значат больше, чем законы жанра в целом. Закольцовывая пространство мира, Манчевский отвергает математическую логику, при этом четко следуя ей: ведь на круге, состоящем из точек, нельзя найти ни одной! Наугад ткнув в любую его часть и утверждая, что там находится точка X (которую ввели вы сами, таким образом обозначив правила), вы будете и правы, и не правы. Точно так же, доказывая, что «Слова» или «Фотографии» (названия эпизодов-«глав» фильма) – начало истории, вы будете и лгать, и говорить правду.

При этом механика игры никуда не исчезает – ведь и отрицание суть утверждение противоположного. Раз уж мы говорим об играх, приведу пример из индустрии. С конца 1980-х годов существует популярный жанр RPG, где пользователь управляет группой героев, постоянно вступающих в схватки с врагами. Игровой процесс заключается в том, что субъект последовательно атакует отдельно взятого врага, нанося ему определенный ущерб. Эта механика ни у кого не вызывала нареканий и оставалось неизменной до 2015 года, когда вышел независимый проект Undertale. В целом соответствуя заявленному жанру, игра не включала в себя главного – сражений с противником. В ее механике попросту отсутствует столь необходимое для RPG понятие наносимого урона. Тем не менее критики высоко оценили игру, которая до сих пор пользуется популярностью по всему миру.

Так же и с картиной «После дождя». Фильм игнорирует правила композиции художественного произведения, но фильмом, так же как и игрой, при этом быть не перестает. Здесь просто действует другая механика, очень, к слову, распространенная в игровой среде. Называется она Roguelike, и ее главной особенностью является случайная генерация уровней: каждый «провал» игрока приводит к перестраиванию всего игрового пространства, причем варианты этих уровней никем не запрограммированы: они создаются самим компьютером с помощью аппаратного генератора случайных чисел; последовательность этих уровней также непредсказуема. Наконец, при всей оригинальности своей работы Милчо Манчевский так и не отходит от определенного нами главного признака жанра: изменение как конструирующий принцип.

Киноигра вряд ли когда-нибудь станет частью кинематографического мейнстрима: студийные боссы не будут даже открывать подобные сценарии, а массовый зритель не сделает ей кассу в прокате. «Фильм-игра» обречен на вечный авангард, но в этом его преимущество: находясь на стыке двух самых современных (и популярных!) искусств, он в равной степени влияет на оба. Вероятно, мы никогда не увидим идеала киноигры, но даже один настоящий шедевр сможет в корне изменить будущее мировой культуры.

Денис Лукьянов

Родился в Москве, студент-журналист третьего курса МП ГУ. Ведущий подкаста «АВТОРизация» о современных писателях-фантастах, внештатный автор радио «Книга» и блога «ЛитРес: Самиздат». Сценарист, монтажер и диктор радиопроектов на студенческой метеоплощадке «Пульс», независимый автор художественных текстов.

Вадим Панов – популярный писатель-фантаст, автор циклов книг «Тайный город» (городское фэнтези), «Анклавы» (киберпанк), «Аркада» (научная фантастика), «Герметикой» (стимпанк), «La Mystique De Moscou» (городское фэнтези). Денис Лукьянов рассказывает о новинках Вадима Панова последних месяцев.

Дополненная реальность

По следам лунного клипера

«Столкновение» из цикла «Чужие игры»

Мы собрались здесь, чтобы поговорить о Вадиме Панове. Но начнем, как ни парадоксально, с детского английского писателя Роальда Даля. Все же знают сюжет «Чарли и шоколадной фабрики»? Хотя бы в общих чертах?

Думаю, что все. Тогда не составит особого труда задействовать воображение по полной. Итак…

Представьте: вместо золотого билета на какую-то там шоколадную фабрику вы выиграли билет на луну, да еще и под Рождество! Только не говорите Вилли Вонке, чтобы он не впал в глубокую депрессию. Так в двух словах можно описать роман «Столкновение» из нового цикла Вадима Панова «Чужие игры». Что же, играем с воображением еще раз. Итак…

В 2036 году вас берут на борт лунного клипера «Чайковский». Вместе с вами золотая молодежь, просто счастливчики и люди, прошедшие жесткий конкурсный отбор и доказавшие свою гениальность. Но лунная вечеринка резко отменяется, когда «Чайковский» терпит крушение и оказывается в ангаре инопланетного корабля. Тут уже всем становится не до шуток: неужели это правда пришельцы? Почему они не трогают никого? Почему не разговаривают? Как дождаться спасения, сохранив самих себя? Слишком много вопросов и слишком мало ответов…

«Столкновение» – один из тех романов, где даже не догадываешься, чем все закончится. Признаюсь, я ждал абсолютно другой развязки и был уверен в своей правоте, но Вадим Юрьевич доказал обратное. Здесь интриги и интрижки наслаиваются, а внезапные сюжетные повороты выстреливают друг за другом – так что можно заранее включить счетчик изумленных оханий. Никогда не будьте на все сто уверены, что ждет вас за углом романа. Несколько сюжетных линий – расследование событий с пассажирами «Чайковского» и скетчи из интерлюдий – сплетаются в один неожиданный и – спойлер! – открытый финал. Интрига-интрига, она дама коварная.

Тема космоса и будущего – две вещи, которые сопровождают автора, как Фобос и Демос следуют за Марсом. Так что путешествие к далеким звездам если не телом, то душой вам обеспечено.

Тема космоса и будущего – две вещи, которые сопровождают автора, как Фобос и Демос следуют за Марсом. Так что путешествие к далеким звездам если не телом, то душой вам обеспечено. Кстати, Вадим Панов получил славу писателя-предсказателя после выхода первого романа из цикла «Аркада», хотя и «Анклавы» оказались пророческими. Но в «Аркаде» просто было о наболевшем, о пандемии, еще за год до наступления реальной. Так вот, тут буквально через неделю после выхода «Столкновения» приходит новость – японский миллиардер ищет восемь человек для полета на Луну! Ну что, запасаемся попкорном, терпением и ждем, когда сбудется? А пока мы замерли в ожидании, давайте-ка узнаем, почему Вадим Юрьевич решил написать роман-катастрофу и как ему пришла в голову эта идея.

Я не мог не затронуть в своих книгах тему космического исследования. Как будет развиваться космическая отрасль в самое ближайшее время? Соответственно, так и появился замысел романа о том, что нас ожидает в ближайшем космосе. А почему катастрофа? Потому что здесь мне показалось интересным совместить рассказ о наших ближайших космических перспективах и о том, какие люди будут жить в 2036 году и как они будут выживать, оказавшись в весьма сложных обстоятельствах.

Все герои «Столкновения» хороши тем, что запоминаются с первых страниц. Правда, иногда можно запутаться в обилии имен, но ближе к середине все встает на свои места. Тут вам букет персонажей на любой вкус: и мальчик-аутист, с которым не все так просто, как кажется, и популярный геймер, и неординарная художница, первая вышедшая на контакт с пришельцами. Ну и много кто еще. Мой фаворит, например, – бледный следователь Козицкий. Да, просто Козицкий, без имени – можете присоединиться к одному из героев и поиграть в игру, угадывая, как же следователя зовут. А, ну и конечно же, не обошлось тут без коллег-журналистов. На борту «Чайковского» оказалась популярная блогер Леди ОН, которая не такая наглая, какой кажется… Так, стойте, я написал «блогер»? Слушайте, ныне уже не поймешь, кто есть кто. Давайте лучше посмотрим, что говорит Вадим Юрьевич о популярности блогеров и об их роли в будущем.

Задача журналиста – донести свое мнение, донести какую-то информацию до публики. И, соответственно, если публика в 2036 году, как это описано в «Столкновении», в первую очередь живет в сети, то, соответственно, блогеры, которые живут в сети, которые предлагают либо новости, либо какую-то другую информацию, будут в тренде, и их будут в первую очередь смотреть. Повторюсь – только потому, что журналистика очень тесно связана с инструментом доставки мнения до публики.

«Столкновение» – это прежде всего роман о том, как сохранить себя в невероятно экстремальных условиях; о том, какие решения окажутся правильными, а какие – нет; о том, кому можно доверять, кого можно полюбить и кому можно предложить руку помощи; о том, как измениться в лучшую сторону, поняв, что до этого жил в разладе с собой, – ведь страшнее ничего не придумать. И о том, в конце концов, почему столкновение с внеземной жизнью неизбежно и почему она может оказаться такой похожей на нас – даже быть частью нас, в некотором роде… Ну а во избежание дальнейших спойлеров (на этом моменте они неизбежны) давайте попросим Вадима Юрьевича перебить нас. Узнаем, что бы автор сказал пришельцам, встретив их.

Если эти обстоятельства будут похожа на те, в которых оказались герои романа «Столкновение», то скорее всего я буду задавать те же вопросы, которая задавала и Диккенс (героиня романа). Именно эти вопросы, ну, на мой взгляд, им и следовало задать. Если же, допустим, мы встретимся с пришельцами при каких-нибудь приятных обстоятельствах… Ну, предположим, они приземлятся на лужайку, на которой я буду загорать, и предложат о чем-нибудь поговорить, то я, не сомневаюсь, отыщу более теплые и приятные темы для разговора. Ну и первый вопрос, наверное, будет таким: почему так долго не прилетали?

Роман, как водится, кончился на самом интересном, но продолжению точно быть! Автор просто сказал, что история не влезла в одну книгу. Оно и неудивительно, в «Столкновении» чувствуется, какое невероятное удовольствие Вадим Панов получал от процесса. А когда поток фантазии так захлестывает голову писателя, это всегда хорошо – потому что читатели уж точно не смогут оторваться.

Космические дирижабли Вин Дизеля

«Не видя звезд» из цикла «Егрметикон»

…В белоснежном сиянии огромной, невозможной со всех точек зрения луны, мерцают смольно-черные горы – горы темнее ночи, темнее углей и темнее самой темноты. Они опоясывают хрустальные, как кажется, озера, вздымаясь вверх застывшими голодными тенями, а между ними ютится насыщенная зелень, тропические деревья, одним своим видом навевающие таинственность. С высоты птичьего полета водоемы кажутся неотшлифованными алмазами, горы – черными карандашными линиями, растения – акварельными пятнами, но все это меркнет по сравнению с огромной, в полнеба, луной, свет которой таит в себе что-то невероятное, заставляет заснуть и забыться, навсегда, навсегда, навсегда…

Собственно говоря, как-то так выглядит сублимация ощущений от последнего вышедшего романа Вадима Панова «Не видя звезд». Это, если хотите, некая квинтэссенция сознательного и бессознательного, вылитая на бумагу. Но такую маленькую слабость можно себе простить, потому что книга к подобным вещам располагает… Впрочем, это все лирика – теперь давайте ближе к делу.

Много ли в современной литературе стимпанк-циклов? Пожалуй, что нет. Много ли среди них и мировых аналогов, особо ярких и оригинальных? Пожалуй, что нет. В принципе, большинство стимпанка обычно ограничивается классическим антуражем викторианской Англии (или а-ля викторианской Англии), дирижаблями, паровыми механизмами, лордами, леди и другими прелестями жанра. Сейчас, кстати, пошла мода добавлять щепотку мистики (цикл «С зонтом наперевес» Гейл Нэрригер), восточных мотивов (романы американца Ф. Джели Кларка) и алхимии ⁄ магии (серия «Тайны Лариспема» от Люси Пьерра-Пажо). Итак, интересно ли читать одно и то же, но под разной оберткой? Пожалуй, что нет.

Выделяется ли на фоне этого стимпанк-серия «Герметикой» Вадима Панова? Пожалуй, что Да, притом именно так, с большой буквы.

«Не видя звезд» – это уже восьмая книга цикла, который издается с 2011 года. Поэтому, прежде чем переходить к роману, нужно сказать несколько слов о самой серии. Чем же она так примечательна? Ну, все дело в том… ай, ладно, что резину тянуть – дирижабли в «Герметиконе» путешествуют от планеты к планете. Да, вы не ослышались – дирижабли в космосе. Еще раз, чуть более заметно – ДИРИЖАБЛИ В КОСМОСЕ. Собственно, до такого мог додуматься только Вадим Панов с его известной любовью к далеким звездам. Надо оговориться, что космос в этом мире заменяет таинственная Пустота, а обстановка и мода на планетах скачет от имперской России к викторианской Англии. В центре всего этого отменного литературно-исторического баловства – путешественник Помпилио дер Даген Тур, бороздящий просторы Пустоты вместе с командой второстепенных героев всех мастей, о них мы еще обязательно вспомним. Куда судьба Помпилио только не кидала: то он пытается обуздать фауну опасной планеты, то оказывается в эпицентре войны, то участвует в политических интригах, то решает дела личные, а то – это вишенка на торте – чуть не оказывается вздернутым на виселице. Путешественник, как полагается, крут, харизматичен, в совершенстве владеет огнестрельным оружием и… лыс, как яйцо. Это к тому, что если у вас в голове уже нарисовалась картинка этакого стимпанк Вин Дизеля, то можете глубоко выдохнуть, вы, в принципе, не ошиблись.

«Не видя звезд» можно смело читать, не знакомясь с предыдущими книгами серии. Да, конечно, будет трудновато, но автор объяснит большинство вещей в тексте. К тому же в конце каждой книги есть специальный словарик, разжевывающий непонятные термины. Роман открывает новое сюжетное ответвление, новую арку для героев – Помпилио и команда вместе с Астрологической Экспедицией отправляются на таинственную планету, добраться до которой не так-то просто. К тому же именно там мистическим образом пропала одна из предыдущих Экспедиций, единственный выживший участник которой – Галилей, астролог дирижабля Помпилио (на самом деле это не совсем дирижабль, а цеппель – если уж в точности соблюдать авторскую терминологию). Вот тут начинают крутиться узлы интриги – к тому же кто-то постоянно ставит героям палки в колеса, Галилей видит странные сны, а планета готовит гостям неожиданный сюрприз… Но здесь уже мы подобрались слишком близко к минному полю спойлеров.

Роман получился более авантюрным и приключенческим, чем все остальные, – «Герметикой» иногда сравнивают с историями Жюля Верна. Вот здесь эта аналогия будет ближе всего, получился такой «Таинственный (стимпанк) остров» в космосе.

«Не видя звезд» – прежде всего очень красивый роман. Не то чтобы это для Панова редкость, но тут видно, как автор разошелся. Пейзажи планеты Мартины, ее огромной луны и звездного неба описаны так, что дух захватывает… Это еще с учетом того, что писатель – не любитель больших, запутанных метафор. Книга не тормозит, продолжает идти влет, и привычный экшен «Герметикона» никуда не пропадает. Хотя любителей стрелялок нужно немного огорчить: баталии никуда не денутся, но большую часть книги составляет изучение планеты. Поверьте, это тоже весьма и весьма увлекательно. Роман получился более авантюрным и приключенческим, чем все остальные, – «Герметикой» иногда сравнивают с историями Жюля Верна. Вот здесь эта аналогия будет ближе всего, получился такой «Таинственный (стимпанк) остров» в космосе. Вадим Панов, он ведь как бармен со стажем – из набора абсолютно разных литературных топпингов создает такой коктейль, что несколько дней не отпускает.

Как обычно, в книге много главного героя, Помпилио. Даже как-то… слишком много. Сие не так удивительно, учитывая то, что «Герметикой» – в принципе история этого персонажа. К тому же тут путешественник рад возвращению к любимому занятию и продолжает налаживать отношения с женой, Кирой – все это читателю надо показать и рассказать. У героя, конечно, есть свои слабости, это не Конан-Варвар и любой другой персонаж – Мэри Сью, но иногда слабости эти словно по щелчку пальца куда-то улетучиваются. Тогда Помпилио кажется чересчур уж крутым, непробиваемым, всемогущим, со взрывами на заднем фоне, ну и всем остальным из этой оперы – иногда путешественник занимает слишком много предоставленного пространства.

А остаются ведь второстепенные персонажи, которые в цикле «Герметикона» столь же важны, сколь и центральный. Они дарят книге львиную долю атмосферы, юмора и необходимого антуража: начиная хитроумным суперкарго, который, дай волю, сделает свою «МММ», и заканчивая алхимиком с раздвоением личности. Короче, та еще компания. Вадим Панов в интервью как-то сказал, что это как Бегемот, Коровьев, Азазелло и другие персонажи второго плана «Мастера и Маргариты» – маски, работающие на раскрытие центрального героя. Только вот в случае «Герметикона» маски эти как-то чересчур хорошо работают, иногда затмевая собой Помпилио (знаете, у «Короля и Шута» есть песня «Отец и маски» – вот что-то такое же. Ну, почти).

Этот нюанс, однако ж, не нарушает баланса «Не видя звезд» – да, весы чуть склоняются в сторону избытка центрального героя. Но, во-первых, автору виднее, кого в книге должно быть больше, а во-вторых, роман читается на одном дыхании, нет ощущения затянутости того или иного эпизода: будь то экшен, описание, загадка или экскурс в устройства мира. Ну а что касается финала… он тут на 101 % открытый, так что продолжения не миновать. На книжном фестивале «Красная площадь – 2021» Вадим Панов даже обмолвился, что выйдет оно «в скором времени». Но знаем мы это писательское «не переживайте, все будет»™ – Мартин вон тоже обещается, даже разрешает фанатам купить ему домик на берегу озера серной кислоты, если очередной том «Песни льда и пламени» не будет завершен вовремя.

Вадима Панова мы на озеро кислоты, конечно, отправлять не будем. Потому что дирижабли плывут меж планетами, алхимические смеси бурлят, шестерни крутятся… Одним словом, «Герметикой» живет и продолжает будоражить умы читателей. А мы-то и не против.

Futurum trinitas

Серия «Аркада»

Actum I. kamataYan

Началась трехкнижная эпопея летом 2019-го, с выходом романа «Аркада. Эпизод первый. kamataYan», который теперь называют пророческим. И не просто так: о ужас, но мир подвергся пандемии смертельного вируса, которому и дали имя kamataYan (нет, мы пересказываем сюжет, а не реальные события). Вот и начинаются колоссальные проблемы, которые с ковидными ни в какое сравнение не идут. Вирус Панова намного больше напоминает Эболу, летальность от него почти стопроцентная, и вообще, это – «белая смерть».

Имейте в виду – с этим вирусом все не так уж и просто.

Вообще, пановское будущее – мрачновато, это еще мягко сказано. Вот и в первом эпизоде «Аркады» людей на земном шарике стало так много, что еды, воды и элементарного места хватать на всех перестало. Теперь приходится выращивать напичканную химикатами рыбу, выдавая ее за нормальную еду. И тенденция к росту населения планеты не так уж фантастична, отнюдь, вполне себе реальна, а про нитраты в мясе даже говорить нечего.

Мировой верхушке такой расклад не особо нравится. И – ликуйте, любители теорий заговоров! – они решают подкосить население планеты, потому что иначе всё, вообще всё, полетит в тартарары. Как они это делают – узнаете в романе, но намек мы оставили достаточно непрозрачный.

Но тут появляется Бенджамин Орсон (он же Орк), который решает перекроить игру по своим правилам. Запомните это имя, потому что к нему мы еще вернемся. И не только, кстати говоря, к нему.

Все «Аркады» в особенности интересны тем, что история тут показана как раз таки с точки зрения мировой элиты, а не какого-нибудь «орка» (что в терминологии Орсона значит «обычный человек»), внезапно ставшего избранным ⁄ спасшего мир ⁄ решившего идти против системы (выберите нужное клише). Здесь мы касаемся напрямую золотой верхушки айсберга нашего общества, которая, к слову, не однородна. Тут есть и откровенные сволочи, и те, кто все же могут не согласиться с мнением большинства. Потому что на любую тару самых гнилых яблок найдется одно, испортившееся не до конца. Из-за такого приема полностью переворачивается психологическая парадигма: неправильно говорить, что мотивы героев нам непонятны. Скорее, мы просто не понимаем, какими принципами, нормами, моральными устоями руководствуются сильные мира сего, потому что они мыслят совершенно иными категориями, которые нам кажутся аморальными.

У Вадима Панова получается антиутопия, но не классическая, где великий и ужасный авторский посыл важнее сюжета. Это самый настоящий технотриллер, с твистами и экшеном ровно там, где нужно, чтобы удержать внимание читателя. Мировые беспорядки, перестрелки, бунты, фанатики, поиск вакцины и грандиозный финал (который, отдадим должное, в каждой «Аркаде» звучит мощным аккордом) туго сплетаются с несюжетными, идейными элементами. Все это – события нынешнего мира, гипертрофированные до точки невозврата (хотя на момент публикации романа о «настоящести» событий речи не шло). И «kamataYan», на наш взгляд, самая лучшая из всех трех книг серии – не потому, что вышла первой, вовсе нет. Здесь подобран идеальный баланс необычности, злободневности, масштабности событий, динамики и глубины.

К слову говоря, основное повествования дробится сводками СМИ и информагентств, а также выступлениями Орка. Все это придает роману особую, рваную структуру, что идет книге только на пользу – она бьет жестко и в нужные места.

Но давайте подумаем, уже с точки зрения нашей «пандемической реальности»: а насколько вообще реален вирус, который главной своей целью ставит убийство людей? Как бы коронавирус ни был страшен, он все равно не стремится именно убить человека. Мы, конечно, в этом деле не эксперты, поэтому обратились к помощи профессионалов. С нами побеседовала кандидат биологических наук (пожелавшая остаться анонимной), которая прояснила очень важный вопрос: а какая вообще цель существования у любого вируса как биологического организма?

Сегодня вирусы – это недостаточно изученные объекты природы. Поскольку вирусы обладают генетическим материалом и воспроизводятся в организме живого существа или растения, то, очевидно, их основная цель – воспроизводство себе подобных. Маловероятно, что при этом вирус стремится уничтожить «хозяина». Гибель «хозяина» происходит в связи с тем, что вирусы, взаимодействуя с микроорганизмом, встраиваются в геном последнего, нарушая работу «захваченных» клеток. Если защитные функции микроорганизма недостаточно сильны, контакт с вирусом может привести к серьезным нарушениям его работы, вплоть до гибели.

Ну что же, с первой частью «Аркады» мы более или менее разобрались, теперь прыгаем в другой вариант мультивселенной, чтобы встретиться с теми же героями, но в иных обстоятельствах. Путешествие на 20 минут, туда и обратно – обещаем!

Вот скажите на милость, зачем париться и верстать афиши, когда можно просто повесить QR-код на стену, а встроенные в голову очки все дорисуют? Хотя нет, пойдем дальше – зачем высаживать сквер, когда его можно сгенерировать прямиком в голове?

Actum II. suMpa

Как все вокруг знакомо! И в то же время – совсем по-другому.

В этом-то и фишка: серия «Аркад» изначально планировалась как цикл, где каждый раз будут показаны разные варианты будущего, но в сюжет вовлечены одни и те же основные герои. Представьте, что вы соединили «Вика и Морти» с щепоткой Нила Стивенсона, добавив антиутопии, – получите то, о чем мы говорим.

В общем, в мир пришла дополненная реальность (AR)… и снова вирус! На этот раз, правда, из космоса. Имя ему – suMpa.

В этот раз никакой Эболы, все спокойнее – болезнь «спящая», до определенного возраста симптомы никак не проявляются, а потом человек в любой момент может сорваться и превратиться в кровавого монстра-убийцу. Поэтому теперь над головами у людей красным горит их возраст, чтобы другие могли понимать, с кем осторожничать, а с кем вести себя открыто.

Но если в первом эпизоде «Аркады» вирус выходил на передний план, становился зерном сюжета, особенностью истории, то здесь во главе угла стоит дополненная реальность. Именно это – перчинка второй «Аркады». Отныне людям в голову можно вживить очки дополненной реальности (AR) – не те громоздкие, что мы используем сейчас, а незаметные. И глаза, а за ними мозг, автоматически начинают дорисовывать что-то в привычном мире. Вот скажите на милость, зачем париться и верстать афиши, когда можно просто повесить QR-код на стену, а встроенные в голову очки все дорисуют? Хотя нет, пойдем дальше – зачем высаживать сквер, когда его можно сгенерировать прямиком в голове?

Как вы могли догадаться, ни к чему хорошему это не приведет.

Давайте на секунду остановимся и разберемся, по какой технологии работают нынешние VR-очки, чтобы понимать, как они влияют на нашу голову и что может произойти в вероятном будущем. О принципе работы этого гаджета рассказывает директор VR CORP Андрей Терехин.

У нас есть понятие стереоскопа – это довольно старинное понятие, относительно. С XIX, с XVIII века было обнаружено, что если мы используем линзы под определенным углом, подаем двойное изображение, то у нас получается стереоскопическое зрение, и оно делает объемным изображение на экране.

То есть стереоскопы как таковые известны давно. Но к объемному изображению нам нужно добавить еще некоторую интерактивность, потому что погружение в другую реальность предполагает, что мы можем поднять голову и увидеть, как мир вращается вокруг нас. Это произошло как раз благодаря микросхемам, которые исполняют роль гироскопа и акселерометра. То есть они замеряют уровень поворота головы и вращают камеру внутри виртуального пространства с соответствующей скоростью на определенный градус, как мы поворачиваем голову. Таким образом осуществляется эффект присутствия: потому что у нас изображение объемное, это раз. Второе – мы можем интерактивно разглядывать все вокруг нас. Соответственно, это эффект полного погружения.

На сцену, кстати, снова выходит Орк – в каждой книге он выступает этаким «проповедником», через свои выступления объясняя простые истины или показывая, что стряслось с миром и куда мы вообще катимся. В общем, почти всегда фрагменты с этим героем – идейно важные.

Не стоит путать полную виртуальную реальность с тем, что описано в «suMpa». Тут вся суть как раз в том, что AR улучшает мир, а не заменяет его, в некоем плане становится неотъемлемой частью нашего мозга и сознания. Пугающе, завораживающе и вполне реально… или, погодите, реально ли вообще? Тут нам вновь приходится обратиться за помощью к человеку знающему. Спрашиваем у Андрея Терехина, какое будущее ждет AR и как с ней обстоят дела сейчас.

Дополненная реальность считается более перспективной технологией, нежели виртуальная, потому что дополненная реальность может перейти в виртуальную, скажем так. VR означает полное погружение в мир. Но AR, закрывая объекты настоящего мира ирреальными, практически выполняет роль виртуальной реальности. Дополненная реальность взаимодействует с окружающим пространством. Она служит во многом как дисплей телефона.

У нас есть реальная жизнь, в которой мы встречаемся с друзьями, водим машину, встречаемся с девушкой и так далее. Ну нас есть много инструментов, которые нам позволяют заменять те или иные функции: общение с друзьями – это, например, соцсети. И здесь дополненная реальность всего лишь переносит интерфейс с экрана мобильного телефона в такое дополненное пространство, в очки AR, линзы дополненной реальности (которых пока нет, но вроде Samsung их запатентовал).

То есть человек идет, и у него всплывают ссылки на социальные сети. Это, конечно, пока тоже из разряда фантастики. Или, соответственно, когда нам нужно посмотреть на квартиру, какая она будет в планировке, можно использовать инструмент дополненной реальности, чтобы расставить мебель.

Сейчас в большинстве AR используется на телефоне, и здесь она, конечно, не раскрылась в полной красе. Но когда у нас для потребительского рынка станут доступны очки дополненной реальности, стоимостью не по 300 тысяч, а хотя бы по 50–60, тогда у нас, конечно, начнет меняться технологическая парадигма. Я предвижу, что мы в принципе начнем уходить от экранов, производители станут выпускать устройства, где экранов не будет. То есть будет фактически коробка, «мозги», а весь интерфейс перенесут в очки дополненной реальности.

Увы, но, на наш субъективный взгляд, «Аркада. Эпизод второй. suMpa» – на данный момент самый слабый роман серии, проседающий и в креативности, и динамике. Дополненная реальность – тема довольно изъезженная, не спасают даже качественные сюжетные интриги. К тому же в этой книге вирус ощущается каким-то чересчур лишним… Безусловно, такой вариант будущего тоже весьма реален и страшен, но от него не остается того же ощущения, что от предыдущего. Может, из-за того, что проблема перенаселения острее AR и последствий ее использования. Не поймите нас неправильно: книгу все еще безумно интересно читать, и в паре мест поворот сюжета даст по голове, но своим собратьям роман явно уступает.

Actum III. maNika

Ну вот и настал час самой свежей, еще горячей, прямиком из авторской печи «Аркады»! Давайте сыграем в игру – попытайтесь угадать, что в этом романе точно есть. Предлагаем три варианта ответа:

а) вирус;

б) вирус;

в) вирус;

Собственно, вы попали в яблочко – почему-то мы в этом абсолютно уверены! Но, что радует, здесь болезнь отходит на второй план, как и во втором романе. Только в третьей книге вирус оказывает влияние на магистральное шоссе сюжета и делает это более связанно, чем в «suMpa».

Итак, мир накрыл некроз Помпео (здравствуй, Mr. пресс-секретарь!) – неизлечимая болезнь, поражающая кости. Но какое чудо, что как раз вовремя появились протезы (пинги), которые могут спасти жизнь, из калеки сделать полноценного человека. Вместе с протезами приходит maNika – чип, вживляемый пациенту и подключаемый к сети (это очень важная деталь). Но вскоре встает вопрос – можно ли вообще считать пингеров (так называют тех, кто использует протезы) людьми? Наково их место в обществе? Опасны ли они для остальных? С учетом того, что теперь носителя чипа можно взломать как машину, перехватив управление протезами… К тому же масла в огонь подливает появление «человека новой эпохи», тело которого полностью собрано из пингов.

Напоминаю, что события всех романов – этот не исключение – показаны с точки зрения мировой элиты. И она, конечно же, решает повернуть ситуацию в свою сторону, используя связь maNika с глобальной сетью. Но в планы вклинивается NO/maNika – подпольный чип без подключения к всемирной паутине… а что было дальше, традиционно, узнаете в романе.

«maNika» – это пример того, как разыграть огромный мировой спектакль, используя манипуляции, СМИ, пузатого режиссера и еще многие инструменты, столь знакомые.

Надо отдать автору должное – идея с протезами выглядит свежей, и, наверное, среди всех трех «Аркад» она самая интересная. В этом плане книга вышла даже лучше «kamataYan» – но, возможно, так кажется просто из-за усталости от коронавируса. Добавляет остроты еще и то, что протезирование сейчас действительно шагает семимильными шагами: заменяют не только кости, но и внутренние органы. Опять же, насколько такой расклад пасьянса будущего реален? Мы решили уточнить у техника-протезиста Никиты Егорикова, по какому принципу работают протезы сейчас и что может ждать их в будущем.

Надо признать, что содержание романов в той или иной мере сбывается: про аналог ковида мы уже упомянули, а если почтить «maNika» и вспомнить относительно недавние события во французской Ницце, дрожь берет. Точечные попадания намного страшнее глобальных, потому что шанс удара прямиком в цель здесь в разы меньше – а раз сбывается такая мизерная вероятность, то почему бы не сбыться большой?

Протез работает по принципу замещения человеку утраченной конечности для продолжения жизни. Функциональность его заключается в том, чтобы человек почувствовал себя полноценным. С работой мозга протез никак не координируется, это происходит больше психологически. Например, если у человека нет ноги, мы учим его ходить заново, как ребенка. Также учим человека заново что-то брать, если протез выполняет какие-то действия.

Если нет руки, существуют несколько видов протезов:

1) обычный косметический; 2) активный; 3) тяговый; 4) протез с внешним источником энергии.

У последних есть два вида управления, все, естественно, через датчики: постоянного и переменного тока.

Когда у человека нет руки, например, предплечья, остаются мышцы. Специальным прибором под названием mioboy снимаются миоэлектрические импульсы с культи. Протезирование находится в данный момент на достаточно продвинутом этапе, но с каждым годом придумывают что-то новое. Сейчас протезирование выходит на другой уровень благодаря силикону. Появляются новые технологии. Допустим, протез пальцев – очень распространенная ампутация, благодаря силикону можно сделать палец, и его даже будет не отличить от настоящего, очень косметическое протезирование на данный момент.

Протезы полноценно никогда не заменят потерянные конечности, ведь это очень большая психологическая травма для пациента. Но, могу сказать, люди, которые идут протезироваться, морально очень сильные. Потому что многие начинают комплексовать из-за того, что нет конечности, и чувствуют себя неполноценными и замкнутыми.

Протезирование – это, как ни крути, передовая технология, это профессия вечная, каждый день люди теряют конечности. Но благодаря нам люди начинают ходить на протезах и активно ими пользуются. Технологии с каждым годом выходят на новый уровень, но живую руку не заменит ни один протез.

В нашем условном рейтинге «maNika» мы поставим на второе место – все же первый роман кажется капельку сильнее, хоть пинги и перевешивают смертельный вирус. С точки зрения сюжета «kamataYan» ощущается как-то понапряженней, хотя восхитимся Вадимом Пановым: уже третью книгу мы смотрим на одних и тех же героев (пусть ситуации и разные), а сюжет все равно интересный!

Но третий эпизод «Аркады» выигрывает, помимо оригинальности, еще и рассуждениями о сущности человека. Религия сталкивается с технологией, и людям предстоит ответить на вопрос: кто такой человек, откуда он взялся и куда идет?

Кстати, для тех, кто думает, что названия романов берутся с потолка: в конце каждой книги дается перевод странного слова из заголовка, и это – прекрасная точка, забивающая гвоздь в гроб впечатлений читателя. Поверьте, дойти до этого момента стоит.

Epilogus

Ну что же, на этом возвращаемся в привычную нам реальность, отвлекаясь от мрачного, но необычного будущего за авторством Вадима Панова. Надо признать, что содержание романов в той или иной мере сбывается: про аналог ковида мы уже упомянули, а если почтить «maNika» и вспомнить относительно недавние события во французской Ницце, дрожь берет. Точечные попадания намного страшнее глобальных, потому что шанс удара прямиком в цель здесь в разы меньше – а раз сбывается такая мизерная вероятность, то почему бы не сбыться большой?

Но не будем паниковать. В конце концов, это лишь три варианта будущего, и не факт, что наступят именно они. Чему бы ни учил нас Орк, все зависит от нас самих – подтолкнуть колесо истории всегда можно хотя бы попробовать. А триумвират «Аркад» подскажет, в каком направлении толкать точно не стоит.

Примечания

1

Алиса – голосовой помощник «Яндекса».

2

Ойгор – мудрый (южноалт.).

3

Доказано, что алтайские кочевники страдали различными заболеваниями опорно-двигательного аппарата, причиной которых являлись суровый климат, тяжелые условия жизни и постоянное нахождение в мягком седле без стремян.

Здесь: остеомиелит – инфекционное воспаление всех составляющих частей костной ткани, вызванное чаще всего стафилококком. Среди последствий – дефекты и деформации костей, неподвижность суставов.

4

Меш Ээзи – Дух Тайги. Дословно – Кедровый Дух.

5

Эркеле – ласкать (южноалт.).

6

Разумеется, люди умирали во все времена года, но, по предположению ученых, тела тех, кто умер зимой и летом, пазырыкцы сохраняли до переходных периодов – весны и осени соответственно.

7

Тенгри – божество алтайской мифологии, олицетворяющее небо.

8

Алтын-Кель – Телецкое озеро. Дословно – Золотое озеро.

9

Статья Эльзы Триоле «Об исторической правде», напечатана в L’Humanite от 30 апреля 1968 года.

10

Маяковский В. В. Собрание сочинений в 8 томах. Библиотека «Огонек». Библиотека отечественной классики ⁄ под ред. Л. В. Маяковской, В. В. Воронцова, А. И. Колоскова. М.: Правда, 1968.

11

Литературное наследство. Новое о Маяковском. М.: Издательство Академии наук СССР, 1958. Том 65.

12

Галушкин А. Ю., Фролов М. А. Слишком «Новое о Маяковском» ⁄ Литературный факт. 2017. № 5. С. 288 372. В публикации с использованием многочисленных архивных источников и газетных материалов «прослеживается процесс формирования общественно-политического скандала» вокруг публикации 65-го тома «Литературного наследства».

13

Федор Парфенов – советский писатель, главный редактор журнала «Октябрь», 1931–1954 и 1957–1961; Анатолий Софронов – советский писатель, главный редактор журнала «Огонек», 1953–1986, Аркадий Первенцев – советский писатель, лауреат Сталинской премии, кавалер ордена Ленина.

14

См. Катанян В. А., Катанян Г. Д. Распечатанная бутылка. Нижний Новгород: Деком, 1999. Кн. 3 «Мрачная хроника».

15

Луи Арагон был мужем родной сестры Лили Брик, французской писательницы Эльзы Триоле.

16

В 1967 году, после Шестидневной войны и победы Израиля над Египтом, СССР порвал дипломатические отношения с Израилем, а в августе 1968 года после «Пражской весны» в СССР начинается активная антисемитская кампания. Вероятно, статьи в «Огоньке» были ее частью.

17

Прочитав «огоньковскую» статью, Татьяна Яковлева отреагировала так: «Слушайте, но это же неправда… Я не писала этого письма (к матери в Пензу). Я никогда не обращалась “мамуленька”.

Ах, как вульгарно, как вульгарно… Из Берлина он (Маяковский) мне не звонил. И телеграмм я каждый день не получала. Все выдумки…» Дальше в записи Г. Боровика Татьяна говорит: «Кому это нужно? Кто этим занимается? Кто-то просто хочет принести вред Лиле Брик… Я не могу доказать, но я не писала этого письма… И никогда я не тосковала по России, как тут написано. Никогда! И не хотела вернуться. Что за глупость!» (Катанян В.А., Катанян Г.Д. Распечатанная бутылка. Нижний Новгород: Деком, 1999. Кн. 3. «Мрачная хроника». С. 304–308).

18

0 стремлении многих литераторов прекратить антибриковскую антисемитскую истерию в прессе и их прямых обращениях в ЦК КПСС и в другие инстанции много написано, см., например: Сарнов Б.М. Маяковский. Самоубийство. М.: Эксмо, 2007; Семенов Ю. Версии: Политические романы. М.: Международные отношения, 1989. С. 541–542; Огрызко В. Симонов в роли защитника Лили Брик // Литературная Россия. 2015. 2 дек. Режим доступа: https:#litrossia.ru/item/8427-simonov-v-roli-zashchitnika-lili-brik

19

Лиля Брик – Эльза Триоле. Неизданная переписка (1921–1970). М.: Эллис Лак, 2000. С. 557, 563.

20

Лиля Брик – Эльза Триоле. Неизданная переписка (1921–1970). М.: Эллис Лак, 2000. С. 557–558.

21

Калининград М.о., станция Подлипки – сейчас город Королев М.о.

22

Статья Эльзы Триоле «Об исторической правде», напечатана в L’Humanite от 30 апреля 1968 года. Текст перевода с правками рукой Лили Брик, к сожалению, у нас не сохранился, вероятно, был просто потерян одним из неосторожных членов «Новейшего ЛЕФа».

23

«Кругозор» – ежемесячный звуковой журнал. Издатель: Комитет по радиовещанию и телевидению при Совете Министров СССР. Издавался в 1964–1992 годах. Л.Ю. Брик прислала нам «Кругозор» № 6 за 1968 год. В журнале на 3-й странице опубликован текст к 75-летию В. В. Маяковского «Мир огро мив мощью голоса» и звуковая пластинка «Стихи должны перевернуть мир. Воспоминания о Маяковском Л. Брик».

24

Статья Эльзы Триоле «Об исторической правде», напечатана в L’Humanite от 30 апреля 1968 года.

25

Хотя в киноигре могут действовать любые правила, их наличие не превращает любой фильм в игру. Например, рамочная структура «это все сон ⁄ видение ⁄ вымысел» – вспомним недавний «хит» британца Гая Ричи «Джентльмены» – является лишь так называемым сюжетным поворотом, plot twist, но никак не корнем головоломки. Игра подразумевает протяженный во времени процесс с изначально заявленными правилами (у того же Манчевского деление на главы дается на первых минутах), а не внезапное раскрытие «истины». Мы ведь не играем с чертиком из табакерки.

26

Американский писатель Р.Л. Стайн, руководствуясь этим принципом, создал целый ряд литературных произведений, где в конце каждой главы читатель должен выбрать один из вариантов действий персонажа и в зависимости от этого выбора перейти на определенную страницу – и так вплоть до финала.

Content

Журнал «Юность» № 08/2021

Поэзия

Мария Сухарева

«Неокрепшая зрелость, ты память мою озадачь…»

«Моргнувши пару раз, фонарь ослеп…»

Вторая молодость

«Я хочу быть немного Бродским…»

Эд Побужанский

Пуговицы

Простор

Старуха

Разговор

Звонок

Проза

Анастасия Перкова

Таежная дева фрагмент романа «Стерегущие золото грифы»

Женя Декина

Гештальт

Михаил Максимов

Коробка с цветными карандашами

Саша Николаенко

Алешино поле

Вечные только голуби

Арсений Гончуков

Дом продается Рассказ

Александр Суханов

Человеко-часы Рассказ

Былое и думы

Елена Калло. Анна Лилеева

«Слово» в защиту памяти В. В. Маяковского в дискуссии 60-х годов XX века (К публикации письма Л. Ю. Брик от 9.07.1968)

Зоил

Иван Родионов

Идем на далекий восток Василий Авченко. «Литературные первопроходцы Дальнего Востока». Издательство «Молодая Гвардия». 2021 год

Федор Шеремет

Игра-кино-кино-игра

Денис Лукьянов

Дополненная реальность

По следам лунного клипера «Столкновение» из цикла «Чужие игры»

Космические дирижабли Вин Дизеля «Не видя звезд» из цикла «Егрметикон»

Futurum trinitas Серия «Аркада»

Примечания