А. Л. Легат

Тени двойного солнца

© А.Л. Легат, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

I. Долги и старые вдовы

– Вам этхо ш рук не ш-шойдет-х!

Четыре гостя в подвале. Один – лишний.

Он сидел в полумраке на расшатанном стуле и угрожал. Я видела его вчера: за столом в гостиной, у камина. В дорогом акетоне и с кружевом на рукавах. Он красиво улыбался, показывая белые зубы без пропусков. Весь ухоженный, надушенный – выглядел дороже, чем стоил. Зачем-то хвалил еду и назвал Гуло остолопом.

Сейчас остолоп стоял позади и придерживал его за плечо.

Некоторых гостей в нашем доме видели всего один раз. Этого хорошо стригли и мыли перед тем, как он пошел против моего отца. Безнадежный красивый дурак. Сидит, лишенный всякой чести: нагой, в синяках и ссадинах. Только на бедра ему набросили старую тряпку, которой обычно моют полы или вытирают рвоту со столешниц в бараке. Если бы не я, этой тряпки бы там не было. Отец все еще считал, что я слаба.

– Иш-ш-пот семли дош-штанут, – почти крикнул вчерашний гость, сегодняшний пленник.

Отец повернулся ко мне, присел на одно колено. Его рука не дрогнула, когда он обхватил мою ладонь.

– Бельчонок, слушай очень внимательно…

– Всдерхнут на вее!

– …это будет наш самый большой секрет. Дай слово, что никогда о нем не расскажешь.

– Да, отец.

Не стоило и спрашивать: в отличие от мамы, я всегда на его стороне. Отец поднялся с колена.

– Покажи, – он кивнул нашему псу – Гуло.

Тот вытянул руку пленника: потемневшую, распухшую, с торчащими в разные стороны пальцами, точно лапа у старой зарубленной курицы.

– Прикоснись, – чуть мягче сказал отец и подвел меня ближе.

Пленник завыл. Я поджала губы и провела пальцами по распухшей коже у запястья. Трогать дохлую крысу и то приятнее, чем людей, которых запирает отец.

– Выше, у ладони. Вот так. Чувствуешь?

Нос поморщился сам собой. Кривые линии. Метка, как на быках в загоне. Человек-бык. Я прыснула – и тут же опустила глаза в пол. Взрослые не смеются как дураки.

– Да, отец.

– Запомни ее как следует.

– Два кружка и две черты. Как два солнца и два горизонта, – зачем-то добавила я. – Мать двойного солнца?

Пленник всхлипнул и замычал. Отец покачал головой:

– Может, и так, только священники не носят меток, бельчонок.

«Бельчонок». Называл меня, будто я совсем мала и на меня нельзя положиться.

– Тогда кто он?

– Служит Его Величеству, – добавил Гуло.

– Это ложь, – поправил его отец.

– Гх, н-нет, в-все так, миледи, послуш…

Гуло ударил одной рукой, наотмашь. А второй придерживал стул. Голова пленника качнулась в сторону, на стене застыли брызги.

– Гху, рвг-лх, – подбородок пленника коснулся груди.

Отец встал между нами.

– Слушай внимательно, бельчонок. Нет большего горя, чем повстречаться с носителем метки. С этого дня не подпускай ни одного из них слишком близко.

По лицу человека, которого положено бояться, ручьями стекал пот. А в его глазах стояли слезы. Уже больше страха, чем зла.

Ничего не понятно. Мама ничего не понимала и не задавала никаких вопросов. Именно потому мы с отцом остались одни во всем мире. И Гуло, но он пес.

– С меткой… но как я их узнаю, отец?

Пленник всхлипнул, Гуло снова поднял руку для удара.

– Со временем ты научишься отличать полезных людей от отбросов. Слугу от хозяина, друга от врага.

Враг не выглядел угрожающим, опасным или сильным. Но я все равно нахмурилась и скривила лицо. Мама не верила отцу, не понимала. Даже если я не понимаю, ни одно его слово не пройдет мимо.

Вера. Отец никогда не бывает не прав.

На стуле, сгорбившись, сидел опасный человек, который выглядел слабым. Запутывал, лгал. Змея, вылезшая из тени.

– …И если ваши пути пересеклись, – отец чуть повернул голову в сторону пленника. Тот широко распахнул глаза и снова замычал. – Если встретится тебе отмеченный этим знаком, пусть твое сердце не знает пощады. Повтори за мной.

Отец сжал мою ладонь так же крепко, как сжимал руки матери перед тем, как попрощаться навсегда.

– Встретив врага, я не должна знать пощады, – перетерпев боль, ответила я.

– Гпр-рошу ф-фас, пхош-шалу…

Гуло ударил врага ладонью. И посмотрел на меня взглядом, полным жалости. Так, будто я была слабой и никчемной. Хуже хромого пса.

– Слушай внимательно и запоминай, – рука отца легла на мое плечо. – Никто не должен увидеть вас вместе.

Пленник всхлипнул и дернулся на стуле. Я кивнула.

– В вашу первую встречу враг не должен назвать тебя по имени.

Я кивнула еще раз.

– И эта встреча должна стать для него последней.

– Пж-а-алста, – заскулил совсем не страшно страшный человек, – гсп-дшин когл…

– Повтори, – строго сказал отец.

Я подняла подбородок выше.

– Человек с меткой – мой враг. Если он подойдет слишком близко, но не назовет моего имени, я должна отдать его псам.

– Пвжалста, – стул скрипнул, грязные стопы заскребли по полу, пытаясь сдвинуть мебель. – Пвршу!

– Гуло, – коротко бросил отец.

Пес наклонился над пленником, обхватил его голову.

– Нгет-нхе!..

Хрусть! Что-то сломалось, и враг перестал быть страшным.

Отец посмотрел мне в глаза. Очень усталый, тяжелый взгляд. Усталость, причину которой я обязательно узнаю, когда стану женой.

– Его одежду уже сожгли, и ты в будущем поступишь так же, – сказал отец.

– Я сожгу все вещи врага и… избавлюсь от его коня, если он приедет верхом, – с вызовом ответила я.

– Ты и правда мой бельчонок, – обычно отец улыбался, когда хвалил и обнимал. Но не сегодня, не в этот раз.

Под моим врагом растеклась смешная позорная лужа. Гуло поднял тело одной рукой, будто держал тюк с соломой, и стал подниматься по лестнице. Он нелепо сутулился, едва умещаясь под низким потолком и балками. Распухшие руки с клеймом волочились по ступеням, слегка подскакивая на каждом шаге. Взвизгнули петли двери, и Гуло исчез во тьме.

– От тела не должно остаться ни одной кости. – Отец придвинул меня ближе и сказал совсем тихо. – О том, что вы встретились, должны знать только ты и я.

Я повторила:

– Никто не узнает.

И мы вышли в ночь. Крупная тень – Гуло и его ноша – двигалась к хлеву, срезая путь по грязи. Мы шли следом, но не как псы: по садовой тропинке, чтобы не испачкать обувь.

– Пора ложиться, бельчонок, – отец хотел меня прогнать.

Не замечал, что я уже доросла до его плеча. Селяне болтали, что наша семья не удалась ростом. Я знала, что во всем Криге не было человека выше, чем мой отец. А скоро – не будет и в целой Воснии.

– Тем летом больная птица упала в загон, – сказала я.

Отец вздохнул, но не настоял на своем.

– От нее не осталось даже перьев. Я видела. Я не боюсь.

В молчании мы продолжали идти.

– Иногда ты так похожа на свою мать…

«Только я никогда не погибну так глупо, как она», – промолчала я.

Отец умен и всегда желает лучшего своей семье. Даже псам. Потому я всегда буду рядом. Буду делать то, что нужно. Буду верить. Верю.

Скот в хлеву спал, только стрекотали кузнечики и гудел ветер. Свежий корм перекинули через ограду, и с тихим всплеском он упал в нечистоты. В хлеве проснулась жизнь.

– Они голодны даже ночью, миледи.

Гуло обернулся и встал так, чтобы я не видела трапезу. Свиньи не знали манер. Даже в черноте ночи блестели их мокрые рыльца. Пес всегда считал меня слабой, потому что ничего не понимал.

Я спросила шепотом:

– Отец, но что, если гость назвал бы меня по имени?

– Это бы значило, что они выбрали тебя.

Я дернула подбородком:

– И что тогда?..

За оградой чавкали свиньи. Гуло еле слышно напевал себе под нос. А может, молился. Отец опустился на оба колена, в самую грязь, и обнял меня так, что стало тяжело дышать.

– Тогда только боги смогли бы нам помочь, Сьюзан.

Такого голоса я боялась больше, чем всех врагов, вместе взятых.

На следующее утро вместо Гуло нас охранял новый пес. Отец ничего не сказал. В тот день он поверил, что я уже достаточно выросла, чтобы понимать все с первого раза.

Сьюзан Коул. Через двенадцать лет, Волок

– Я вам сказал, милейшие: у меня ничего нет, – в голосе Руфуса проступали истерические ноты.

Любому пьянице в Волоке было известно, что «милейшими» моих псов не назвала бы и Мать двойного солнца, воплощение милосердия. Неразговорчивый горец-каторжник и безмозглый мясник, который строит из себя рыцаря. Горе-охранники. Цепные псы.

Вуд молча ждал драки. Джереми по-хозяйски водил пальцем по опустевшим полкам серванта. В один из дней этот лоботряс поймает стрелу, засмотревшись на паутину в углах. Я обвела взглядом темную комнату. Паутины здесь и впрямь было в достатке.

Человек без дела вполне может навести чистоту. Впрочем, именно из-за лени этот слизняк – Руфус Венир – и влез в долги.

– …говорю и в третий раз: я гол как сокол!

Наглая ложь. Этот разговор шел уже пятый сезон, а у него все еще остались портки, рубаха и обувь.

– Миледи, – Руфус начал пресмыкаться, – я устал повторяться. Ничего у меня нет и не возьмется из ничего хоть что-то, поймите…

Возможно, все графы – отменные лжецы.

– Вы прекрасно знаете, что именно у вас есть, господин Венир, – напомнила я.

«И мы знаем об этом не меньше вашего, особенно после того, как мой отец пьянствовал с вами около пятнадцати лет назад».

Лицо Венира сделалось болезненно-серым.

– Позвольте, – выпалил он, – Сьюзан… э-э… миледи Коул! Вам должно быть прекрасно известно, что наделы не являются каким-то горшком, э-э, товаром для купца или обновкой, которую передают из прихоти…

Из щелей у окна страшно дуло. Я прошла в комнату, приблизилась к столу, и Джереми тут же протер единственный стул краем своего плаща.

Руфус заговорил громче:

– И если так станется, что землею станут торговать или, быть может, оставлять любой черни за пару серебряков, – от этого слова его лицо перекосилось, – если лорды и Его величество больше не распоряжаются землей, как прежде… что будет с нашим краем, Воснией?

Стул скрипнул. Руфус стал заискивать:

– Или с домом Восходов, миледи?..

Я деликатно улыбнулась. С одной стороны, благодаря Восходам наш банк в Волоке начал процветать. С другой – Восходы и Долы вызывали во мне лишь один интерес: на каких условиях любой из ставленников захочет взять займ. Я подыграла.

– Что станется, господин Венир?

Хозяин дома распалялся:

– Форменное безобразие! Мы уподобимся этим дикарям, обитателям болот. Нет, даже хуже! Восния всегда была королевством, а не… э-э, купечеством, не каким-нибудь рынком, знаете ли. Камня на камне не останется, будьте уверены. Сегодня они раскупят наделы, а завтра, того гляди, купят и вас, как какую-нибудь, простите, крестьянку! Дочь горшечника! Свинопаса! Не станет и вашего банка…

– А может, наконец отпадет нужда проливать кровь за право распоряжаться землей? – чуть улыбнулась я.

– Так было век назад, и не нам с вами судить, миледи, о том…

– Старые порядки на то и стары, – я переплела пальцы рук, чтобы погреть ладони, – они дряхлеют, господин Венир. Такова жизнь: дряхлое увядает, чтобы уступить место новому, сильному, полному жизни. Край, где почитают дряхлость, становится кладбищем.

– Помилуйте, Сью… э-э, миледи Коул! Вы же разумная женщина, и…

– Именно потому я здесь. Протягиваю вам руку помощи. Вы разорены, господин Венир. Независимо от того, как ведут дела Долы, Восходы или что покупает чернь. Я предлагаю лучшее решение…

– Как предложили в тот проклятый год?! – Венир потерял лицо.

– Вы нуждались в помощи, и вам ее оказали.

Признаться, так быстро истратить все, что предложил контракт, – настоящий талант. За каких-то пять лет! Что нужно делать: не вылезать из борделей, завтракать породистыми скакунами? Играть в карты на сотни золотых? Подавать беднякам?

Восния обречена.

– Помощи?! – вскрикнул Венир. – Да тогда я был сказочно богат! До встречи с вашим семейством…

«Уже в те времена задолжал около двух тысяч каким-то наемникам из Гарготты. И до сих пор не сознался за что».

Вуд молчал, не показывая никакого интереса к происходящему. Его волновало одно: когда можно приступить к делу и пустить кровь. Почему-то мужчины, прибывшие с гор, всегда желали утвердиться. Если сегодня крови не будет, Вуд приступит к оскорблениям, чтобы начать драку.

Удивительно, но эти псы – Джереми и Вуд – продержались дольше всех. Возможно, я становлюсь слишком мягкой.

Я резко поднялась и расправила складки на платье.

– Дело ваше, господин Венир. В конце концов, кто мы с вами такие, чтобы нарушать естественный порядок вещей! Сегодня же я обращусь в суд Его Величества с просьбой разрешить наш спор. Уверена, справедливость восторжествует, сохранив устои нашего общества, на котором и держится благополучие всех и каждого…

Венир уже позеленел. Впрочем, в петле он будет выглядеть еще хуже. Одному солнцу известно, отчего в Воснии предпочитают повешения.

– Вы… вы и вправду собираетесь… – Он прервался и уперся рукой в старую балку. Я с опаской посмотрела на потолок. Удивительно, что мы все еще живы.

Вуд хохотнул. Почуял расправу.

– Боюсь, традиции и законы нашего общества не оставляют мне иного выбора. – Я посмотрела на Джереми: тот гнул спину, стараясь выглядеть благородным. – Все-таки, это наша четвертая встреча со дня последней выплаты.

Петля так петля. Люди часто выбирают худшее, полагаясь на удачу. Даже когда очевидно, что никакой удачи у тебя не было пятый год.

– Но, миледи, вы…

Я пошевелила пальцами ног и поежилась – в доме постоянно гуляли сквозняки.

– Доброго вечера, господин Венир. Постарайтесь заделать щели у окон.

Вуд включился в беседу:

– Да-да, зима, сказывают, грядет холоднющая. Долгая.

Джереми уже приоткрыл дверь в город, и ледяная осень заколыхала паутину в углах. От порога разбегалась уличная пыль.

– Проклятье. Святые мученики! Будь по-вашему, – еле слышно ответил Венир и рухнул задницей на кованый сундук. Задница его уже давно не была столь велика, как в былые годы.

– Чего-чего? – громко уточнил Вуд, ибо больше всего любил именно эту часть беседы. Унижения.

– Я согласен, раздери их всех боров! Давайте сюда ваши бумаги или что там… Святые мученики и их доброта, да простит меня милосердная Мать солнца…

А граф еще не потерял последний ум. Пытается торговаться, подловить меня.

– Никаких бумаг. Я буду ждать вас в главном здании «Арифлии и Коул». – Руфус показался в этот миг совсем старым и немощным. – После полудня.

Он покачал головой. Сквозняк так и завывал, прорываясь сквозь щели и распахнутую настежь дверь. Вуд наслаждался больше всех – этот крупный горец, не знающий холода. Должно быть, его родили в снегу.

– Без бумаг? Явиться лично?.. Все по закону, скажете? – Руфус придержал ворот рубахи, стараясь сохранить тепло.

– Законы созданы людям в помощь, не так ли? Я рада, что даже в столь тяжелые времена мы можем помочь друг другу, господин Венир. Не заставляйте меня ждать до темноты, – я подарила ему улыбку. Ту, которую ждет человек, чья жизнь оказалась в твоих руках. Ту, которая на самом деле ничего не стоит и ничего не обещает. Крохотное оружие большой власти.

– Я никогда не опаздываю, миледи Коул, – прохрипел он.

«Еще бы! С тех пор как тебе совершенно нечего делать, кроме кутежа в долг».

– Вот и славненько. – Вуд вместо улыбки знал только как скалиться и щериться. Я вышла на улицу, пытаясь решить, какая из его гримас казалась мне менее отвратительной.

– Стойте!

За спиной захрустели шаги. До чего же грязный пол…

– Погодите! – Венир встал на пороге и ухватил меня за рукав.

Я остановилась, посмотрела из-за плеча. Станет ли торговаться, молить или упрется рогом, полагая, что у него остался выбор? Пусть не питает надежд. Эту роскошь себе могу позволить только я.

– Скажите ради всего святого, миледи, – лицо Руфуса скривилось, – когда и почему вы сделались такой сукой?

Вуд сделал шаг вперед и уже вцепился в свою палицу. Я коснулась пса и слегка мотнула головой.

– До встречи, господин Венир. – Рукав бесшумно выскользнул из чужих пальцев. – Не забудьте одеться перед выходом.

Старый приятель моего отца осмотрел заношенную рубаху с дорогой вышивкой, протертые портки, которые висели на его исхудавшем теле, и растрескавшиеся сапоги из воловьей кожи. На подгибе еще можно было различить тиснение, признак былого достатка.

Мы оставили разоренного графа в молчании и не оборачивались. За поворотом на главную улицу, откуда виднелся банк, Джереми начал подлизываться:

– Вы улыбаетесь. Да? Верно, так и есть. Он вас чем-то развеселил, миледи?

Тяжелые времена. Мои псы больше крутятся перед носом и паясничают, нежели выполняют свою работу. Вуд коротко отрезал:

– Ничего смешного.

Мы прошли кабак, и я улыбнулась еще шире:

– «Сука», ну надо же!

Джереми снова изобразил нечто, что в его голове должно вызывать восхищение окружающих:

– Неслыханная дерзость! – его здоровенный кулак испугал прохожих. – Да за одно это его стоило бы вздернуть! Позвольте мне вернуться и потолковать с этим ублю…

– Обычно меня называют гораздо хуже, – я пожала плечами и добавила: – Приятно… все-таки.

Лэйн Тахари. Оксол, северная Восния, в то же время

Лезвие прошло у самого горла. Чирк. Опустилось ниже и снова пошло наверх. Зацепило кожу, холод стали обжег щеку. Ш-шух. И снова вниз. Если сидеть с прикрытыми глазами, становится только страшнее.

Главное – не дергаться и не крутить головой.

– Усе готово, ваше благородие! – прохрипел старый цирюльник и неаккуратно стал обтирать мое лицо.

Я взял полотенце из его рук и убрал мыльную пену у воротника.

– Глядитесь.

Небольшое зеркало было забрызгано не только пеной. Я отвел взгляд, стараясь не думать о происхождении других пятен. Из мутного стекла на меня смотрел будто чужой человек. Когда-то его звали первым мечником Крига, чужаком и болваном, цепным псом на службе у отбросов Варда. Звали и сыном палача. Он мог бы стать сотником, землевладельцем или просто счастливым человеком.

Вместо этого он сидел в грязной цирюльне, с последними медяками на поясе. Наряженный как на гребаную свадьбу.

– Как вам, милсдари? – спросил старик, не особо тщательно сполоснув бритву.

Рут, будь он проклят за все свои идеи, выглядел довольным.

– Сойдет, – одобрил он.

Когда-то меня так одевали перед встречей с консулами, на острове. Я клялся матери, что вырасту и никогда не влезу в нарядное тряпье. И вот что делается со старыми клятвами.

Консулы бы оценили: выкрашенный лен с дорогой толстой нитью вдоль обшлага. Темно-зеленый плащ, будто его соткали из скошенной травы. Приталенный крой, еще более узкие сапоги: явно для тех, кто не отходит от дома дальше сотни шагов. Словом, во всем Оксоле я находил одно верное сходство.

– Я похож на дешевую шлюху.

Рут поперхнулся: должно быть, решил, что я его развлекаю. Что взять с пьяницы?

– Тоже мне горе, миленькое дело! Готов спорить, что твои сотники обращались с нами похуже, чем с гулящими девками…

– По крайней мере, они не лезли ко мне в портки.

За ставнями тоже шла перепалка. На улице кипела жизнь. Что ж, у кого-то она хотя бы была.

– Быстро ты передумал, – не отставал от меня Рут. – Что, седлаем коней, вернемся к добрым командирам под флаг, к славному делу? Полагаю, Стефан и другие твои сотники нас просто заждались.

Цирюльник дважды открывал беззубый рот, пытаясь вклиниться в беседу, но не поспевал.

– Милсдари…

– Наши сотники, Рут, – я скинул полотенце на стол, – тебя силком под флаг не тащили.

– Мог бы стать одним из них, а? – приятель снова надел на лицо поганую ухмылочку.

Я глянул на него исподлобья. Этот упрек начал мне надоедать еще неделю назад, там, в землях Волока.

– Мог бы. Но я выбрал жизнь.

И потому я сейчас здесь, в очередной дыре, хватаюсь за последнюю надежду, как бедняк, как утопающий…

Цирюльник подгадал время и выпалил:

– Самая дорогая шлюха, милсдари, энто моя жена: таскается хреньте где и с кем, а плачу за нее я!

Стало только хуже. Дорогая ли, дешевая – какая мне теперь разница?

Я нахмурился, придирчиво осмотрел работу цирюльника, повертев головой. Должно быть, не у всех столь острое зрение, особенно в старости. Да и, будем честны, когда мужчины Воснии выглядели опрятно: брились, умывались, расчесывали колтуны? Я давно покинул остров и отчий дом. Больше не будет ни терм, ни ровных воротников, ни чистых простыней. Восния – край грязнейших людей. Людей хуже самой грязи. Для кого я вообще стараюсь?

Рут продолжал ухмыляться. Уж он-то знал, для кого.

– Пожилые вдовы будут в восторге, готов ставить на это все свои зубы, дружище. Такого они еще не видали.

«Приплывший из-за моря аристократ без земель вернулся с войны и ищет выгодный брак».

Разве у пьянчуги могла родиться идея получше? Да и я хорош: согласился же. Сотню раз пожалею, забуду про хороший сон…

– Только рожу сделай попроще. – Рут ткнул флягой в мою сторону.

Я глянул в зеркало в последний раз. И что не так с этим лицом? Грядущее корчило мне рожи куда хуже.

– Сталбыть, я сгодился? – напомнил о себе старик.

Я поднялся, кивнул и скинул медяк сверху: нет никакой вины цирюльника в том, что в Воснии все идет наперекосяк. Мы оседлали коней, не проверяя поклажу – воровать у нас теперь, кроме седел, было нечего.

Осенняя свежесть приглушала уличный смрад. Подмастерья суетились, гнули спины, вытирали пот со лба – полны надежд и заблуждений. Еще пару лет назад я был таким же. Шел под флаг, торопился на войну, полагая, что хуже бандитов Крига ничего быть не может. Что нет участи паршивее, чем выступать на турнирах, побеждая по команде, но куда больше – проигрывая, поддаваясь. Все ради того, чтобы золото со ставок попадало в правильные руки – руки моего хозяина, последней скотины, что держала меня на коротком поводке.

– Рожу, говорю, сделай попроще. – Рут почти прикончил то, что осталось во фляге, и совсем повеселел.

Единственный друг, который стерпел все и остался на моей стороне. Вероятно, я не заслужил даже этого.

После разоренного Волока улицы Оксола казались безупречными. Здесь и там возводили новые дома, пекли свежий хлеб. Сытые, румяные дети гоняли дворовых котов…

– Давай освежу тебе память, пока не поздно. Как зайдешь на банкет, будь вежлив: подавай руку, кланяйся и все такое прочее.

– Это и так ясно, – вздохнул я.

Рут глянул на меня с сомнением, вытер нос рукавом и продолжил:

– Я поспрашивал: вдов будет с лихвой, не проворонь ни одну. Гранже оставь напоследок, хоть она и моложе всех. У ней на содержании три любовника, и парочка из них – гвардейцы. Туда лучше не лезть, сечешь?

Я кивнул.

– Буду держаться подальше. Напомни: высокая, все лицо в родинках?

– Ага. Не женщина, а сплошная проблема. – Он почесал нос. – Впрочем, после твоей подружки из Крига эта – сущий ангел.

– Из Крига? Ты о ком? – Я сделал вид, что ничего не помню.

Приятель хмыкнул.

– Так или иначе, ближе всех к смерти старушка Йелен – бывшая жена казненного мятежника. – Рут смягчил горло сливянкой. – Чем ейный муж провинился, я так и не вынюхал, но ты в голове держи. Что еще…

Хромой попрошайка встал посреди дороги, явно нацелившись на нашу совесть. За шесть лет жизни на материке я не обнаружил сострадания ни у всадников, ни у пеших бедняков.

– Пошел вон, – огрызнулся я.

Видит небо, через пару недель мне и самому пригодится парочка медяков. Рут прикоснулся к рукояти ножа, и бедняк излечился от хромоты.

– Так о чем бишь я, – невозмутимо продолжил приятель, когда мы отправились дальше. – По поводу сестер Бринс: тебе сойдет любая. Светленькие, по волосам узнаешь. Да только сказывают, что доходы у них все хуже…

Я покосился на приятеля и перебил:

– Где ты это все разнюхал?

– Где пьют, там всегда хорошо болтают.

Ему ли не знать. Мы проехали забегаловку «Гусь». Осталось всего две развилки, чтобы повернуть назад, пропустить чертов банкет и сбежать.

– Про Бовилль и Карнаух я тебе уже докладывал. – Рут подцепил это слово после того, как ходил разведывать под флагом.

– Мгм. Держаться подальше от первой, подумать насчет второй…

– Нет, ты все напутал, – раздраженно сказал Рут. – Карнаух сама та еще охотница, к ней не суйся. Овдовела дважды за пять лет, и с отличным прибытком. За ней пастбищ не меньше, чем у Малор. Гиблое дело.

От подробностей начинала трещать голова.

– Выходит, Бовилль не так плоха – та крупная дама с жестокими сынками?

Приятель кивнул и поковырялся в зубе.

– Есть еще навозная графиня, скупщица скорняжных мастерских – мегера Малор. Поговаривают, что она свела мужа в могилу. – Рут поковырялся в ухе, в котором явно побывало слишком много сплетен за последние дни. – Отравила или извела мерзким нравом.

– Славная компания. – Я замедлил коня, рассмотрев шпили резиденции. – И как мне выбрать?

– Если у тебя вовсе будет выбор, приятель, – Рут дернул плечами. – Я бы надеялся на наименее худшую.

– Это которая?

Мы помолчали. Если уж и Рут заткнулся, дела мои плохи, нечего и гадать. Площадь приближалась. Острые концы башен резиденции торчали, как колья в охотничьей яме.

– Проще сказать, с кем не стоит водиться, – снова заговорил Рут. – Про Карнаух и любовничков Гранже ты все знаешь. А помимо… я бы остерегался графини. Ну, той, которая одного мужа извела.

Я усмехнулся, покачав головой:

– За два года я успел связаться с куртизанкой, которая пыталась прикончить все войско Восходов, и с оторвой, которая…

– Э-э, нет, приятель. Тут другое. Обо всех чего-то не договаривают, а графиня Малор известна каждому пьянице в округе. – Рут поднял палец к небу. – Ты дослушай, не торопись. У Венсель странные дела с банком Арифлии, о которых никто ничего толкового не расскажет. У Бовилль сыновья – те еще ублюдки, похуже твоих сотников…

– Наших. Бывших наших сотников.

– Ты слушай. Сестры Бринс в последние годы беднеют и безвозмездно дают в пользование славные земли под Квинтой. Венсель, Бовилль, Бринс, Карнаух. Один слух на каждую. Что же Малор? – Рут промочил горло. – Жестока, с отвратительным нравом, весь ее прибыток с наделов покойного мужа, а еще сказывают, что сношается она со свиньями, не подмывается годами и балуется искрицей в игорных домах. – Я поднял бровь, Рут уточнил: – Сечешь? Захочешь чего добавить или сочинить – уже некуда. Человек, у которого нету тайны, страшнее всех вместе взятых, коли меня спросишь.

Спрашивать о чем-либо уже не имело смысла. Мы прибыли на площадь.

– О, дьявол. – Мне захотелось вернуться к баллисте и требушету под стенами осажденного замка. Тихое, спокойное место. Враги за стеной и враги под чужим флагом. Все ясно и понятно.

На площади Годари все одновременно могли стать мне друзьями или врагами. Новые лица и никаких правил. Почему-то гвардейцев в этот раз было меньше, чем два года назад, когда я впервые встал под флаг.

Зал для банкета выбирали без усердия: невысокое здание с кованым забором и крупными окнами на фасаде. При входе скромные ворота. Не дворец – с тем же успехом внутри могли соорудить ристалище.

– Рожу попроще, – напомнил Рут.

Кожа на лице зачесалась, и я потер подбородок.

– Я слышал, женщинам нравится неотесанная грубость.

– Этого в тебе точно нет, и не мечтай, – прыснул приятель.

В последнее время я вообще не знал, что во мне есть хорошего. Тем более для воснийских вдов. Приятель слез с кобылы и привязал ее.

– Бывай. И чтоб к утру вернулся женатым!

– Дважды, – съязвил я, спешился и вручил Руту поводья.

Через две сотни шагов меня ждал самый страшный позор в жизни. Между мной и позором стояло последнее препятствие – охрана.

Я прочистил горло и посмотрел в глаза привратнику. Здоровяк без шлема, в короткой бригантине, а рядом с ним тощий восниец в старом нагруднике – прихвостни Варда влегкую перебили бы весь банкет, не вспотев. И за что им платят жалование?

Я сдержанно улыбнулся и протянул ладонь:

– Добрый день!

Здоровяк покосился на меня сверху вниз, но руки не пожал.

– Меня зовут Лэйн Тахари, я по приглашению.

«Если приглашением можно считать пару золотых, оставленных в кармане клерка».

– Что-то я егой не припомню, – сказал сосед здоровяка.

Все внимание двух охранников безраздельно стало моим.

– Мы с вами и не могли повстречаться. Несколько дней тому назад я вернулся с запада, после похода на Волок. – Глаза здоровяка только сощурились в подозрении. – Бился с Долами под командованием господина Эйва Теннета и одержал победу. – Оксол хуже деревни, никакого узнавания на пустых рожах. – Мы взяли замок Бато, мятежного лорда…

– Что-то я о таком не слыхал.

Я потер уголки глаз у переносицы и выдохнул:

– Господин Годари лично выехал из ворот Оксола с месяц назад, чтобы повесить свой герб на воротах замка. Под Волоком, на гиблом всхолмье…

– Что-то я такого не знаю, – все больше унывал сосед здоровяка.

«Любопытно, хоть один из них научен читать, чтобы свериться со списком?»

– Я не тороплюсь, – солгал я. – Подожду, пока вы проверите имена гостей.

Охранники переглянулись. Один дернул плечами.

– Дак нету никакой бумаги, милорд. Мы ж грамоте не тогой, – хихикнул он, а здоровяк притих, будто вовсе про меня позабыл.

В зале за широкой дверью уже начали банкет. Подвижек не было. Возможно, общение с вдовами – наименьшая из моих проблем. Молчание затянулось.

– Дорогу, – окликнул меня грузный восниец со свитой.

Я посторонился. Ворох цветистого тряпья прошмыгнул в арку.

– Доброго денечка, господин Кумывах! – раскланялся охранник запоздало.

«А может, этот умник из канцелярии просто нагрел руки и был таков: нет никакого списка и не бывает никаких приглашений для чужаков вроде меня? Даже за золото».

– Я подожду, – повторил я с меньшей уверенностью.

– Списки нонче им подавай…

– Кто вас приглашал? – удивительно спокойно спросил здоровяк, который и был главным, судя по всему.

Кажется, клерк упоминал чью-то фамилию. Дьявол… Как его звали? Гремер, Грабаль, Горваль? Я выпрямился и сказал так, чтобы неучи не разобрали и половины слогов в фамилии.

– Приглашение я получил от господина Граваля.

– Как-как?

– Что-то я такого не припомню…

– Гербаля!

– А-а, Горваль, – протянул здоровяк и переглянулся с соседом. Тот посмурнел и сплюнул на лестницу. – То – дело другое.

После этих слов он шагнул ко мне и по-хозяйски обшарил руками почти все места, где можно припрятать большой нож. Я держал руку на кошельке: здоровяк дважды полез к поясу, будто не видел, что там не висят ножны. Кто же прячет оружие на самом видном месте?

«Наверное, те же люди, которые платят клеркам, чтобы попасться на глаза влиятельным вдовам».

– Все? – уточнил я, когда рука снова потянулась к моим деньгам. – Там только медь, брать у меня нечего.

«Все ушло на гребаный плащ, новые сапоги, цирюльника, мыльню и три ночи пьянства, пока я мирился с неизбежным».

Почему-то здоровяк не отошел, когда закончил искать железо.

– Ну иди, смельчак, – сказал он тише. – С такой рожей тебя, того гляди, пристроят…

– К лорду Бринсу! – хрюкнул сосед. – Слыхал я, он страшно одинок.

Он так мерзко ухмыльнулся, будто я пришел свататься к нему или его старухе. Или будто стоять у дверей – роль почетнее, чем стать первым мечником в Криге.

Двери мне никто не открывал и не придерживал. В проеме показался отощавший мужчина в вытянутой шляпе. С неохотой уступил мне дорогу.

– Зря вы сюда наведались, здесь счастья нет, – грустно заметил он, покидая банкет, едва тот начался.

– Как и нигде в Воснии, – я пожал плечами и вошел в просторный зал.

Без мечей, в тонком дублете и ярком плаще я чувствовал себя абсолютно нагим. Высшее общество Оксола уставилось на меня не хуже солдат Долов: казалось, сейчас принесут столовые приборы и начнется резня.

Впрочем, такие, как я, не заслуживали ни приветствий, ни долгого взгляда. Гости банкета быстро вернулись к своим делам.

Все, как и говорил Рут. Вдовы, благородные семьи, гвардейцы и прилипалы вроде меня. Вот в самом углу шепчутся представители Восходов – три здоровых лба, сыновья Бовилль. Ждут, когда их пожилая матушка ляжет в гроб, осчастливив наследством.

Самые сытые люди города. Я знал, что им отошли хорошие земли под Волоком, в самых предместьях. Земли, за которые я проливал кровь и сам дважды чуть не простился с жизнью. Земли, в которых оставил больше друзей, чем приобрел за время похода.

Двери в зал снова распахнулись, и голоса притихли.

– Милорды и миледи! Главное блюдо от господина Соултри!

На стол подали огромный поднос с крохотными обрезками. Снова зазвучал хор голосов.

– Подкопченная дичь! – выкрикивал другой слуга, будто торговал на базаре. – Из угодий Ее величества…

Одновременно работали десятки ртов: перемывали кости друг другу, причмокивали, пробуя вино и мясо, кривились в фальшивых улыбках или скрывали мерзкие тайны.

Молчали эти рты о том, что госпожа Карнаух овдовела дважды, и оба раза – весьма выгодно. Молчали, что сыновья леди Бовилль вешают молоденьких служанок на заднем дворе имения. После чего или перед чем – молва не уточняла. Молва…

Я бы не верил слухам, если бы не знал, каковы воснийцы на самом деле.

Под расписным потолком собрался весь цвет Оксола: Восходы, дальние отпрыски династии Орон-до, местные повелители пшена и стали, разбогатевшие лавочники севера, воротилы поланских хребтов. Наши чувства были честны и взаимны: не глядя на статус и достижения, счета в банке и ухоженный вид, я ненавидел их всех одинаково.

За ближним столом спорили вдова Гранже и командир гвардии:

– Может, вы будете так любезны и приструните головорезов у рыночной площади?

– Помилуйте, вы их точно спутали с зазывалами Виго, никакие они не бандиты. Просто, э-э, своеобразны, весьма. Да будет вам известно, в Оксоле уже десять лет как не встречалось ни одной банды…

– Что же, дела в городе так плохи, что и бандиты чураются наших улиц?

– Мама, прошу вас! – воскликнул гвардеец и начал что-то лепетать вполголоса.

Я осторожно обошел их стороной. Возле окованной бочки с вином шептались сестры Бринс. «Светлые волосы», как же. Каждая из них сгодилась бы Руту в матери.

«Немного обаяния, дерзай!» – советовал приятель. Я не представлял, как можно быть обаятельным с людьми, от которых хочется бежать.

Присвоив свободный кубок со стола, я подошел к бочке и наполнил его. Вдовы Бринс говорили очень громко и явно имели проблемы со слухом.

– Глянь, еще один попрошайка с Излома, – сказала одна на ухо своей сестре.

Впрочем, проблемы у них водились не только со слухом, но и с тактом. Я пригубил вино и отошел подальше. К счастью, совсем недалеко стояла вдова Венсель, и даже не была занята: перебирала угощения вилкой, явно задумавшись о своем. Сухопарая, с продолговатым лицом, безупречно одетая. Не самый худший вариант.

– О, нет-нет-нет, – почти взмолилась она, едва мы встретились взглядом, – мне вас не надо, хватит с меня!

– Но, позвольте, мы даже не знакомы, – вежливо улыбнулся я.

– Поверьте, будь вы хоть чем-то мне полезны, я бы давно нашла вас сама. Пойдите прочь! – Венсель едва сморщила нос, приподняла юбку и отошла в другой конец зала.

На столе осталась брошенная вилка, судя по всему, из серебра. Я сохранил невозмутимый вид и угостился с соседнего подноса, будто так и было задумано.

– Смотри, ко всем лезет, – так же громко судачила за спиной одна из сестер Бринс.

Угощение оказалось безвкусным. Место Венсель вдруг занял поланский аристократ в летах. Сразу же за его спиной и сбоку от меня возникли гвардейцы. Не местные – другой доспех и цвет на рукавах. Кусок застрял в горле.

– Господин Лэйн, – расплылся поланец в хищной улыбке. – Рад, рад. Так и знал, что вы быстро подыметесь.

Я осторожно проглотил плохо пережеванное мясо. Поланец продолжал:

– Оно и ясно. После короны турнира – как не подняться? Какие-то два года. Все по заслугам, скажу я вам. Ах, какой славный был поединок! – он закатил глаза, будто не видел ничего лучше. – Раздели Беляка, как девчонку. А Лэнгли, этого бездарного свинопаса? Как вы его, хватило бы и одного меча!

Похвала в Воснии пугала больше, чем оскорбления. За спиной поланца кто-то знакомился с вдовами, пока я прохлаждался.

– Благодарю, э-э, не знаю вас по имени…

Охрана поланца посмотрела на меня с презрением, будто я плюнул в знатное лицо.

– Ах, если бы мой сын хоть наполовину был бы так же хорош, как вы, – вздохнул поланец, пропустив все мимо ушей. – Дурная кровь! Настоящее проклятие. Не зря старый провидец Грэм сказал мне в ту ночь: ослабеет твой род…

– Прошу меня извинить, – я осторожно вклинился в эту тираду и склонил голову, – но я крайне занят, пришел по делу.

Поланец погрустнел и приблизился. Положил мне руку на плечо:

– Где же мои манеры, вы абсолютно правы! Что же, не держу вас. – Он убрал руку. – Возвращайтесь, как будете свободны. Мне есть что вам предложить, господин Лэйн.

Люди с предложениями. Валун Вард и его бандиты в Криге. Таким сотрудничеством я наелся сполна.

Какое-то время я избегал хищного взгляда вдовы Гранже, пока дожидался, как освободится неуклюжая Бовилль. Из обрывков торопливой беседы я понял, что на банкете она обсуждала железный рудник возле Красных гор с каким-то купцом. Но и с ней знакомство не сложилось.

– Идите дальше к своим поланским дружкам, – фыркнула она, обмахиваясь веером. – От вас несет.

Возможно, некоторым женщинам не по душе запах мыла. Я не стал спорить и вернулся к столу. По счастью, поланец куда-то пропал, и я остался в одиночестве. Копченая дичь оказалась не такой безвкусной, хоть ее почти и не пробовали другие гости. Признаться, дичь – лучшее, что было на чертовом банкете.

– Вы, я слыхал, с войны вернулись?

Почему-то ко мне в друзья постоянно набивались одни мужчины. Вот и этот объявился, словно его ждали. Купец с обветренным лицом. Пришел без свиты и охраны, почти такой же несуразный, выходит, как и я.

– Ищете работенку? – прогундел он, вместе с этим стараясь проглотить как можно больше мясных рулетов с подноса.

Я покачал головой. Работенки в Воснии с меня хватило.

– Ищу свой дом. Место, где…

«Где меня будут ждать? Где я буду наконец-то свободен?»

Рулеты один за другим исчезали с подноса. Купец внимательно слушал, не забывая жевать. Я уже и сам не знал, что ответить.

– У вас даже дома нет? – уточнил он, окинув взглядом мою одежду. – Ну и времена настали. Может, скажете еще, что вы без права на меч?

Удивительно, компания голодного купца оказалась приятнее прочих.

– Я беден, но не настолько.

Рулет замер на пути ко рту. Мой собеседник поморщился, положил его обратно. Ушел, ничего не сказав.

Осталось два стола, за которыми я мог найти новое унижение. Вздохнув, я отправился к компании вдовы Йелен, самой пожилой из гостей. Кругом, как стервятники, уже пристроились другие гвардейцы, торгаши и странный солдат, что был одет проще, чем сотник в походе.

Поздороваться я не успел – меня, будто случайно, оттеснили к концу стола. Я сделал несколько шагов назад, чтобы не упасть.

– Ох, вы не могли бы отойти? – громко сказал дородный мужчина.

При этом сам никуда не спешил, оставался рядом. Ошивался поблизости, словно карманник. Я увидел, как госпожу Йелен повели к выходу.

– Вы что-то хотели? – устало спросил я.

Снова эта гримаса. Отвращение, ненависть, презрение? Должно быть, все сразу.

– Удивительная наглость, – почти шепотом объяснил мне мужчина, явно опасаясь привлечь внимание. – Ты вообще откуда всплыл, мальчик? Да ты хоть знаешь, сколько мы здесь стараемся, чтобы вот так стоять рядом? Я три года…

– Шесть лет.

– Что?

– Шесть лет я пахал, чтобы оказаться здесь.

Собеседник поджал губы.

– Теперь это называют работой? Когда мужчина идет в шлюхи? – прошипел он совсем тихо, а затем добавил громче: – Падение нравов! Никаких устоев…

Из вдов остались только леди Карнаух, сестры Бринс и дылда Гранже, сверлившая меня пристальным взглядом, равно как и ее свита из гвардейцев. Остальных я не узнавал.

Вместо старой жены я приобрел только новых врагов.

– Падение нравов? – я сдержал улыбку. – Под Волоком мы жгли деревни, казнили женщин, вешали наших солдат за кражу хлеба. Убивали детей, лгали друг другу, крали чужой скот и так долго пытали сотника Долов, что на третий день кто-то перерезал ему глотку. В ночь, из жалости.

– Э-э, – собеседник отшагнул и стал искать взглядом охрану.

– Падение нравов, – повторил я. – Поверьте, я только начал. Вхожу во вкус. – Я поднял кубок, словно пил за его здоровье. – Куда же вы?

Так я и остался совсем один у опустевшего стола. Голоса становились громче: пышная дама опьянела и почти лупила соседку по плечу, умирая со смеху. Горбатый сержант торопливо водил ладонью по спине вдовы Венсель, полагая, что никто этого не замечает. И был прав – кроме меня, в несчастном углу никого и не было. Уверен, даже стоя здесь, в десяти шагах, я все равно не существовал для Оксола.

С открытой лоджии повеяло осенней сыростью. Я залпом прикончил выпивку, взял добавку и поднялся к балкону, глотнуть свежего воздуха. В саду под окнами пролегли длинные увечные тени от поредевших крон и косых ветвей. Я пил и смотрел, как слабые листья срываются, кружатся в предсмертном танце и падают в грязь. Две золотые монеты таяли с каждым глотком. Золото, потраченное впустую.

Стоило бы вернуться. Улыбаться и кланяться, как говорил Рут. Вот только казалось, что, если я еще раз увижу расписной потолок и эти лица, меня вывернет на чьи-нибудь высокородные ноги.

«Эта идея изначально была обречена на провал. И о чем думал этот пьянчуга? – Я потер лоб пальцами и прикрыл глаза. – Нет, о чем думал я?»

Шесть лет назад я бежал из дома, чтобы ни перед кем не пресмыкаться. Отказался от наследства, крова, верного будущего ради свободы. Поклялся себе, что сам буду решать свою судьбу без уступок чужакам. Не прошло и месяца, как я связался с бандитами, угодил на цепь. Потом обещал, что пойду на любую низость ради цели: крал и лгал, убивал, льстил фанатикам и болванам. А по итогу лишь чудом уцелел. Теперь я дал слово, что пойду иным путем, самым легким. Тем, которым и стоило идти с самого начала…

И не выдержал и часа в компании воснийской знати.

«Посмотрите, дамы и господа, экая безделушка: клятвы, которые дает Лэйн Тахари самому себе!»

За спиной послышались неторопливые шаги. Если желают подкрасться и напасть – шагают тише. А еще сложно ступать так мягко, если ты гвардеец при доспехе или раздобревший купец. Меня окликнули:

– Выход на первом этаже. – Голос низкий и хриплый, но не мужской.

Я чуть повернул голову. Рядом встала невысокая воснийка в дорогом платье и навалилась локтем на ограждение. На вид ей было лет под сорок. Точно чья-то влиятельная жена.

– Или вы решили остаться? – чуть улыбнулась она.

Я дернул плечами и ничего не ответил.

У нее был длинный хищный нос, как у плотоядной птицы, и такие же цепкие тощие узловатые пальцы, которыми она держала бокал и ограждение на балконе. На лбу между бровей пролегала глубокая тревожная полоса. Я промолчал и не стал дальше разглядывать гостью, предпочитая ухоженный сад.

– Вижу я, болтать вы не любите, – продолжила она. – Вы – человек дела.

Я еле удержался от смеха:

– Зависит от того, что за дело.

Она заправила темную прядь за ухо, показав золотые серьги размером с пол-ладони. И улыбалась, будто владела всем вокруг.

– Дело. Хм-м. С чего бы мне начать? Например, с короны турнира в Криге? Или захвата земель Волока, острога «Святы земли» и замка на гиблом всхолмье, – она сделала глоток, – победы над старым змеем Бато, которого обходили стороной не один десяток лет…

Ледяной ветер пробрался под дублет. Я осмотрелся: на балконе мы все еще находились одни, но у дверей с той стороны стояла охрана. Не мои друзья, тут не стоит и гадать.

– Мы знакомы? – я покосился через плечо на собеседницу.

– Еще нет. – Она улыбнулась и выплеснула остатки вина в сад. – Меня зовут Жанетта Малор. Могу поспорить, обо мне вы слышали не меньше, чем я о вас.

II. Чудеса, старые и новые

Сьюзан Коул. Волок, банк «Арифлия и Коул»

Тень Вуда шевельнулась: неестественно длинная черная рука потянулась к сплющенной голове, и пятерня приросла к тому месту, где обычно торчит ухо. Затем, судя по движениям, то ли поковырялась в носу, то ли почесала бровь.

«И знать не хочу».

Яркий дневной свет красил гардины в морковно-алый, заставлял лепнину на потолке мерцать, отражался от серебряного кубка, рисуя крохотный нож на лакированной столешнице. А еще этот свет нагревал оба ковра – один лежал под моими ногами, второй… Поверх второго тень Вуда тщательно вытирала что-то о штаны. И этими руками меня пытались защищать последний год?

– Немедленно умойся, – приказала я, глянув через плечо. Вуд молча подчинился. – И купи уже себе носовой платок!

Я вздохнула и постучала пальцем по столу. Неужели все, что может прийти в голову скучающим горцам, – подобная низость? Псы – они и есть псы.

Джереми, почти как щенок, суетился, то и дело поглядывая в окно.

– Запаздывает… А еще зовется графом! И что он о себе возомнил, миледи?

Здоровенная ладонь Джереми перевернула часы. Тонкая струя песка коснулась стеклянного дна, но не успела его заполнить – дверь в кабинет отворилась. Вместо Руфуса объявился Вуд, полагая, что руки можно помыть за несколько секунд.

– Последнее время все мнят о себе слишком много, – я подняла бровь и посмотрела на горца. Тот без раскаяния устроился в прежнем месте – за спинкой моего кресла.

Я вздохнула еще раз и переложила сверток с картой левее. Большой стол в большом кабинете. Большие ставки.

«Кто владеет золотом, тот владеет миром», – говорил отец. И, как всегда, был прав.

Гувернеры и подавальщицы, наемники Гарготты и капралы Восходов, шлюхи и барды, клерки в канцелярии и стряпухи его Величества. Все они жаждут одного – хорошей жизни.

Так уж сложилось, что в Воснии без золота ни о какой жизни не могло идти и речи.

Одно письмо, отправленное в нужный час правильному человеку, могло выставить на улицу тысячи семей. На мороз, в пещеры, в землянки. И погнать дальше, к горному хребту, в степи, в гиблые топи. Или, напротив, приманить, как мух, поселить в городах, вдали от родной семьи и дома. Заставить жить в тесноте и нечистотах, спать в затхлых углах, среди блох и вшей…

Такова сила золота. Потому стены моего банка никогда не пустовали слишком долго.

– Гости, миледи!

Небольшой сквозняк лизнул ноги – дверь кабинета отворилась: Джереми запустил посетителя. Руфус Венир пришел не один. Рядом с ним, не как прислуга, а как равный, шел ссутулившийся человек с невзрачным лицом и длинными руками.

Стоит сказать, что в эти дни по городу без охраны ходили только бедняки, ветераны Второго Восхода или сами охранники.

– Добро пожаловать!

Я улыбнулась, как обычно приветствуют старого друга. Это предназначалось Вениру. Улыбка стала чуть слабее и обозначила интерес к новому гостю. Интерес в этот раз был неподдельным.

– Мы знакомы? – спросила я.

Невзрачный гость заторможенно уставился в ответ, будто ошибся дверью и только сообразил, как оплошал. Длинная рука в перчатке потянулась в мою сторону, и стол уже не казался таким большим.

– Густав, – в Воснии женщинам нечасто пожимали руки.

Я протянула Густаву ладонь. Пальцы в черном накрыли мою кисть плавно и осторожно.

– Вы делаете мне больно, Густав, – поморщилась я.

В глазах нового гостя отражалось полное, всемогущее… ничто. Казалось, я смотрю в выжженную пустошь, на одно из сел, оставшихся после марша Восходов.

– Прошу извинить, – он так же безразлично отпустил мою руку и сделал шаг назад, – я давно не имел дел с женщинами.

Странный тип. А вот глаза Руфуса всегда выдавали его с потрохами: он в испуге переводил взгляд с моих псов на Густава и снова на меня.

– Это, э-э, Сьюзан Коул, – он не добавил слова «миледи» и даже не снял свой нелепый головной убор.

«Привести головореза в здание банка, чтобы меня запугать… – я удержалась от смеха. – Руфус, Руфус. С каких пор вы стали таким дураком?»

– Что же мы стоим? Присаживайтесь. – Джереми протащил стул по полу с крайней небрежностью, до мерзкого скрипа.

– Да, э-э, конечно… – Руфус рассеянно плюхнулся на сиденье, а руки спрятал под столешницей.

Его головорез обошел весь стол и расположился напротив. Сел так, чтобы слышать все то, что я скажу Руфусу. И не глядел, как любопытная ворона, по сторонам: не интересовал его потолок с лепниной, гобелены, безупречные люстры, роскошный стол и вырез моего платья.

«Отморозок похуже Вуда и всей его дикой родни», – заключила я. По счастью, Джереми уже встал за спиной головореза.

– К сожалению, половина часа – это все, что у меня есть. – Я встретилась с Джереми взглядом, и тот едва заметно кивнул. – Ведь вы опоздали.

Сказала – и тут же развернула большую карту на столе. Главный предмет нашего договора. На землях Руфуса проходила старая дорога к озеру, реке и десяти селам на востоке. Древесина, неплохие отрезки для пастбищ, часть реки, переправа.

– Мы вас не задержим, миледи, – почему-то вместо Руфуса заговорил Густав.

Вуд стоял так близко, что я слышала его дыхание за спиной.

– Прекрасно, что мы понимаем друг друга, – я сделала вид, что не заметила, как меня перебили. – Тогда как мы уже обсуждали с вами, господин Венир… Меня интересуют лесные угодья на востоке, доступ к дороге и переправе, – палец скользил по нарисованным рельефам, – а также свободный выпас между Сутулым холмом и белыми пещерами.

Руфус открыл рот, выпучил глаза, но не нашел слов.

– Полагаю, я могла бы просить и часть оброка с ваших сел. – Если бы они хоть что-то приносили последние два года. – Но я помню о старой дружбе. Мой отец настоял на том, чтобы дать вам послабление.

Я отвела глаза и вздохнула:

– Боюсь, годы сделали его слишком мягким.

На деле, мне бы хватило доступа к переправе и дорогам. Только отец верно сказал, что нужно просить всегда больше, чем хочется. И брать, если хватит сил.

– Вы не просто хотите получить с меня долг, – Руфус вытер лоб платком, – вам нужно загнать меня в могилу!

Густав молчал и слушал. Слишком внимательно для головореза. Спокойнее, чем мертвец.

Джереми перевернул песочные часы и громко заметил:

– Прошло пять минут.

– Вы ничего не получите, – прошипел Руфус, сжав кулаки. – А знаете почему?

За весь разговор он ни разу не обратился ко мне с уважением. Даже не снял свой нелепый головной убор. Единственный, кто пытался загнать в могилу Руфуса Венира, был он сам.

Вуд потоптался на месте. Я пригладила пальцами цепочку на шее и бережно заметила:

– Полагаю, мне точно известно лишь одно. Ваша жадность не доведет вас до добра, Руфус.

– … потому что я верну ваш проклятый долг!

Я тяжело вздохнула:

– Господин Венир, я слышу это от вас больше года. Не может из ничего взяться что-то, как вы и говорили…

Руфус ударил кулаком по столу:

– И верну прямо сейчас!

Я приподняла бровь и постаралась быть предельно деликатной:

– Полагаю, вы принесли все шесть тысяч золотых в вашем кошельке на поясе, господин Венир?

Вместо должника зашевелился Густав. Он медленно поднялся со стула, осторожно придвинул его к столу, так, будто не собирался больше возвращаться, и сказал:

– Пару минут, миледи.

Вуд фыркнул и что-то произнес на горном наречии. Двери закрылись, и в кабинете поселилась тишина. Руфус сидел, сверлил меня взглядом, не скрывая триумфа. Даже кожа на его лице не блестела от влаги. Странно, потому что Густав не спешил обратно.

Джереми ухмыльнулся и перевернул часы:

– Десять минут.

– Тук-клак-тук, – будто не специально, Вуд стучал пальцами по рукояти булавы.

Мой давний должник поерзал на стуле и покосился на горца.

– Э-э, вы не могли бы… потише, э-э…

Двери распахнулись, и в кабинет внесли крупный сундук. Настолько тяжелый, что оба носильщика обливались потом и шаркали ногами, подтаскивая ношу к столу.

– Вот! – Руфус просиял и сразу позабыл про Вуда. – Я же говорил, я говорил…

Крышку сундука открыли. Я привстала с места, чтобы увидеть содержимое.

«Золото, ну надо же».

Густав стоял себе мертвенно-спокойно и держал руки за спиной, как гувернер или убийца.

– Я требую бумаги о погашении долга! – разошелся Венир. Триумф на его лице выглядел так же несуразно, как и появившийся волшебным образом сундук, полный золота.

– Разумеется. После пересчета, – улыбнулась я, стараясь не скривиться. – Джереми, позови его.

«Что за бесовщина здесь происходит?»

Послышались грузные шаги – местному клерку стоило больше шевелиться и меньше есть. Удивительно, что он умудрялся быть расторопным.

Густав – эта невзрачная статуя! – так и стоял возле сундука, пока клерк пересчитывал монеты и взвешивал их. Джереми буркнул:

– Пятнадцать минут.

Звяк, дзынь, чирк, сопение Вуда. До чего мерзкий звук.

– Две тысячи уже есть, миледи, – отчитался клерк.

Сундук казался бездонным.

Удивительное зрелище. На моих глазах абсолютно нищий и задолжавшийся аристократ превратился в богача, не прошло и дня. Будто милосердная Мать солнца спустилась с небес и вывалила из подола целое состояние.

Только чудес в Воснии не видели уже больше века, если верить летописи. Я изображала довольство и слегка сдавливала подушечки пальцев.

«Кто помог тебе, Руфус? Бандиты, которые ограбили принцессу? Несколько благородных семей, что из жалости переуступили долг? Сам Король, явивший милосердие пьющему транжире? Быть не может».

– Все на месте, – клерк ничему не удивлялся. Впрочем, он и не знал истории Руфуса Венира. Простое маленькое дело – считать, взвешивать, записывать монеты. Сложное – не сойти с ума от такой рутины.

– Бу-ма-гу! – громче повторил Венир.

Вуд глубоко вдохнул. Я почти кожей почуяла, как ему хотелось отметелить этого недоноска в дурацкой шляпе. А может, отметелить графа хотелось мне самой…

– Вы меня приятно удивили, господин Венир, – солгала я и жестом потребовала погреть сургуч для печати.

Джереми откликнулся, перевернув несчастные часы:

– Тридцать минут, время вышло.

Потянув за толстую цепочку на шее, я вытащила фамильную печать. Тонкая вязь по кругу, изображающая листья папоротника и инициалы в центре. Не всякий умелец справится с такой работой. Печать моей семьи. Небольшая вещица, за которую многие отдали жизнь. Недоумки, которые решили, что подделать оттиск куда проще и быстрее, чем разбавить золото в фальшивых монетах.

Мир полнился недоумками. Одни брали в долг, не собираясь расплачиваться, а потом скандалили и просили отсрочку. Другие лезли их выручать…

«Что же ты предложил своим новым дружкам, Руфус?» – Я молча улыбалась, подписывая бумаги.

Клерк поклонился. Шесть тысяч золотых отправились в хранилище. Бесполезные шесть тысяч. Дороги и переправа могли бы склонить жадных поланцев к содействию, принести за десять лет куда больше, чем несчастный должок Венира. Дороги – артерии цивилизации. Свободные, просторные и надежные. Клей, который соединяет и уравнивает все стороны материка. За купцами с Красных гор подтянутся и эританцы, и кочевники с барханов, и даже самые далекие племена. Топи, болота, горы, равнины, степи, пустыни южан… Какая-то дюжина лет – и все это могло бы соединиться, расцвести.

Но недоумки предпочитали строить стены и проливать кровь.

– Доброго дня, миледи, – сказал Густав, и в его глазах все так же не было ничего теплого и живого.

Мой отец – почти самый высокий человек в северной Воснии. Его богатство, богатство моей семьи, не посчитать и за два дня всеми клерками материка…

И все же иногда золото остается просто золотом. Блестящим и бесполезным.

– До встречи, господин Венир, – я пожала руку, постаравшись выказать хоть немного уважения.

Он вернется вновь, если выживет. Привычка спускать деньги на ветер не исчезает в один день, даже если за тебя поручился сам король. А значит, мы еще посидим за этим столом.

Сколько времени пройдет, прежде чем мы дожмем его? Годы, десятилетия? Придется ли иметь дело с наследниками?

Время.

Единственное, что невозможно купить в полной мере. Неподкупное, жестокое, хуже любой бессердечной твари, которой редкие смельчаки называют меня, глядя в глаза. Проклятое время! Успеет ли отец застать плоды своего труда, дела всей жизни?

Сегодня Руфус Венир отнял у нашей семьи самое главное.

– Господин?..

Вуд снова запыхтел, и на то была причина.

Руфус Венир не торопился уходить. Он явно колебался, то бросая неловкие взгляды на Густава, который ждал его у двери, то оглядываясь в мою сторону. Созрел. Сделал пять шагов до стола, подошел близко-близко – явно не желал, чтобы у дверей слышали наш разговор. Я дернула подбородком:

– Что-то еще, господин Венир?

– Я, э-э, подумал… – Он с опаской покосился на Вуда. – Ваша матушка, Дана Коул… была прекрасным человеком. Я хотел, чтобы вы знали, э-э… – Он перешел на свистящий шепот: – Ее сгубили амбиции мужа. Вашего отца.

Он чуть приподнял свой бестолковый головной убор, склонил голову и отправился в город. Дверь еще не успела закрыться, а Джереми был тут как тут.

– Миледи, мне проследить за ним? – тихо спросил он, будто заделался в гончие и больше меня не охраняет.

Я едва заметно кивнула головой и добавила:

– Забудь про этого слизняка Руфуса, мне нужен его новый друг. Так и передай старухе Льен, – я вручила Джереми золотую монету.

В Воснии все почти наладилось: и с сестрами Бринс, и с госпожой Венсель. Не выделывались и граф Донби, и тот рыжий бастард, которого приставили к Волоку. Идиллия. Если бы не недоумки вроде Руфуса Венира. Возможно, повешение было бы лучшим решением для таких, как он. По крайней мере, самым приятным.

Я встала и обошла стол кругом. Постучала костяшками пальцев по дереву. Глухой, безнадежный звук. Ошибка.

Неужели я провалилась? Могла ли я знать?..

– Вуд, – я резко обернулась и потеряла мысль.

Горец что-то жевал. Страшно представить, что он носит это что-то за пазухой целый день, а потом тащит грязными пальцами в рот. Воистину, это чудо, что мои псы прожили так долго. Я посмотрела на него как на законченного идиота.

– Что, во имя всего святого, ты?..

– Смолу, м-леди, – он ощерился, и я увидела кусочки какой-то мерзости между зубов.

Я прикрыла глаза и покачала головой. Пусть это будет моей наибольшей бедой на ближайший год.

– Выплевывай и проводи меня до голубятни. Я не могу ходить по городу со жвачным скотом.

Вуд не обижался, когда ему хорошо платили. Он дернул плечами, сплюнул нечто в ладонь, и – о, святые боги! – положил сгусток в мешочек на поясе. Перепачканный, мокрый мешочек.

«Горцы», – сказал бы отец. Будь я мала, меня бы точно стошнило. Но я уже давно не «бельчонок», а Сьюзан Коул.

Я вышла из кабинета быстрым шагом, на ходу представляя верное письмо.

«Нам немедленно нужно встретиться, отец»?

Нет, это слишком размыто. Его заботы не позволяют встречаться с семьей из-за одной просьбы.

«Сделка сорвалась. Кто-то перехватил разоренного графа»?

Хуже не придумаешь. Взять и расписаться в собственном поражении, перевести хорошую бумагу. Первыми банкирами семейство Коул стало не оттого, что причитало о собственных неудачах, сокрушалось и скорбело. Нет.

В голубятне ворковали птицы. Я улыбнулась, переступив через порог. Слова сами легли на бумагу.

«Странный человек оплатил долг Руфуса Венира. Он пожал мне руку, не назвав моего имени».

Ольгерд из Квинты. Небесный Горн, Эритания

Курчавый мальчишка достал рогатку и ухмыльнулся. Затем он крепко зажмурил один глаз и высунул кончик языка, прицелившись. Полагал, что его не видно за скамьями в рядах.

К сожалению, стоя у алтаря, я видел больше, чем хотел. Я вздохнул и аккуратно перевернул отсыревшую страницу.

– И сказала Мать двойного солнца…

Хлысть! Паренек с передней скамьи подпрыгнул, ойкнул, потер затылок и обернулся. Позади него мальчишка уже припрятал рогатку, но высунул язык еще больше. Обиженный пригрозил ему кулаком.

Я сбился с мысли, но быстро нашел нужную строку:

– С этого дня я встану на страже, сберегу ваш покой. И поднимется двойное солнце, ярче которого нет ничего во всем белом свете. – Я отпил воды из кружки и прочистил горло. Каменщик запрокинул голову, опасно задремав, накренился в сторону угла. Хмурая соседка и не думала его поддержать. Я продолжил: – И исчезнут тени по обе стороны от живых.

Старушка у чаши для подаяний громко чихнула. Ее соседи отодвинулись подальше.

– Так и стало, – я заговорил громче. – И последний проклятый род, род теней и их прислужников, людей с черными сердцами, был предан светлому суду!

На лице поденщика застыло глубокое непонимание, словно он брел в отхожее место, а оказался во дворце. Впрочем, я не был уверен, что местные понимали разницу. Я терял паству: братья-кожевники бочком продвигались к выходу, отряхиваясь от хлебных крошек. Уже у двери одного из них настигла совесть, и медная монета осталась в чаше. Я стиснул зубы, и служба прервалась.

Преподобный отец Мафони всегда наставлял, когда меня терзали сомнения: «Так ли важно, есть ли всеблагая Мать, верят ли в нее, если я смогу научить местных сердечности и доброте?»

Научить, как же! Я говорил, не веря, что меня услышат. Даже лучшие слова милосердной Матери падали, как снег в грязь, растворялись в тишине, не имея силы:

– …Будьте милосердны, почтительны к ближнему. Помните о добродетели. Не таите зла в сердцах! И ни одна тень не вернется в наш мир…

У местных могло вовсе и не быть сердец. Или ушей. Двое в задних рядах отворили дверь с противным скрипом и вышли в город. Парочка со второго ряда обернулась, явно подумывая уйти. Я заговорил о главном:

– Так и настанут светлые дни для Воснии. – Я тут же поправился, вспомнив, что уже давно не веду службу в Квинте: – Настанут они и в Эритании. Для всего материка!

Прихожане не впечатлились. Где-то позади щелкали орехи. Цирюльник, еще не побелевший после ночного запоя, качал ногой, явно дожидаясь, когда можно будет попросить у кого-нибудь пару монет до завтра.

Как ни прискорбно, но больше всех монет ждал я сам.

– Да славится имя всеблагой Матери, ибо…

Служба подходила к концу. Две трети скамей уже пустовали, но оставалась самая главная – заполненная треть. Моя надежда. Мой хлеб.

– …любовь ее безгранична, и все мы – дети ее, согреты солнцем и…

Я не успел закончить.

– Спасибо, святой отец! – тут же подскочил со своего места плотник, который обдурил меня на серебряк, когда поставил скамьи. Его загребущие пальцы уже отправляли сухари в голодный плотницкий рот.

И паства превратилась в стадо – голодное, мычащее, толкающееся и очень суетное. Я смотрел, как самая бедная часть города пихается локтями и дерется за хлеб. Старался милосердно улыбаться. Хотя казалось, еще два шага вперед, дальше от алтаря, и вместо хлеба набросятся на меня, растащат по частям, растерзают темными зубами…

– Пасиба, – пискнул Хин, послюнявил палец и собрал все крошки на опустевшем блюде.

Паства столь же стремительно поредела, оставляя после себя грязный пол, шелуху, странные пятна, и… зуб?

– Через пять дней, в это же время… – без особой надежды крикнул я в спины уже сытых людей, – …будет новая служба во имя Ее!..

– Дзынь-дзынь, – одиноко стукнула в чаше сначала одна медянка, потом вторая.

Я прищурился. Кажется, кто-то стащил третий медяк, оставленный одним из братьев. Дверь громко захлопнулась от сквозняка.

– Милосерднейшая из матерей, даруй мне терпенье, – прошептал я и помазал лоб, отгоняя темные мысли.

Хин уже вовсю гремел ведром, начиная уборку. Я растолкал уснувшего прихожанина, выслушал проклятья, заверил его, что сухарей более не осталось и проводил до порога.

– Прекрасного вам дня! – попрощался я с паствой, которая невразумительно что-то хмыкала в ответ или вовсе не отвечала.

Вдохнув сырой уличный воздух, я посмотрел на главный город Эритании. Небесный Горн. До чего странное название!

Кажется, здесь даже само солнце стеснялось собственного света и тепла. Позабыло, что в полдень ему положено греть человеческое лицо и руки, вселять надежду и светлую веру. Впрочем, за полгода жизни на болотах я и сам позабыл его теплоту.

Облака не думали расходиться. Так, изредка появлялась брешь или росчерк синевы. Будто город накрыло дырявой мешковиной и нам полагалось радоваться каждому скупому лучу.

Я не понимал, как мне положено нести учение Матери двойного солнца в краю, где прямой солнечный свет за жизнь видят раз десять. Не удивительно, что небольшую часовню то и дело приходилось отмывать от харчков, шелухи, огрызков и болотной жижи.

– Немного терпения, – процедил я сквозь сжатые зубы и принялся помогать Хину.

Вперед-назад. Половая тряпка, грязнее земли, собирала благодарность эританцев, оставленную в доме милосердной Матери.

– Как думаешь, Хин, – я разогнулся и вытер лоб ладонью, – зачем они вообще приходят к нам?

За что я любил этого проныру, так это за честность. Дети, сами того не зная, всегда говорили от сердца. Мальчик смел шелуху из угла и быстро отправил ее в ведро, не поморщившись. Работал он небрежно и торопливо. Так же и болтал:

– К вам, милсдарь, приходют, пушто сухари дармовые, и запивка есть.

Вот так. Никаких чудес. Впрочем, могло ли быть иначе? К тридцати пяти годам я обзавелся плешью на макушке, болью в спине и ворохом сожалений. Конечно, появилась и часовня, хоть назвать ее моей было бы настоящим богохульством.

Дела в часовне тоже шли не очень. Я покупал сухари, чтобы получать подаяния на то, чтобы купить новые сухари и не умереть от голода в перерыве. Работа с эританцами шла из рук вон плохо. Перебравшись в Горн по настоянию святого отца Мафони, я сделался похожим на лавочника и клерка, но уж точно не на проповедника, который спасет дикарей Эритании от их невежества.

– Как думаешь, слушают ли они то, что я говорю? – я спросил Хина, и мой голос дрогнул.

Мальчик шмыгнул носом и сделал вид, что не заметил один плевок у своей пятки.

– Откуда ж мне знать, милсдарь. У них и спрашивуйти.

Я доделал работу за Хином, добавил огрызки в ведро и вытер два плевка со стены. Не стал спорить. Да и кто будет слушать священника из чужой земли, который и сам не верит в свой успех?

«Милосердная Мать солнца награждает каждого по заслугам».

Видимо, мои заслуги за половину года все еще были ничтожны.

– И все-таки зачем так много плеваться? – задавал я вопрос скорее самому себе, споласкивая тряпку в уже помутневшей воде.

Хин молча драил полы без особого усердия.

– Разве же умеренность, милосердие и благодетели столь чужды местным? – спрашивал я Мать двойного солнца, а вернее, деревянную фигурку над самым входом.

Ее бюст или лик полагалось ставить при двери. Там она следит за тенями, что прячутся за каждым из нас. Прикрывает спину. Заботится и оберегает.

Хин сегодня закончил раньше, чем обычно. И оставил много грязи.

– С вас медяк, милсдарь, – напомнил он мне.

Такая работа не стоила и четвертины медяка, но я знал, что парень сирота. И, в отличие от меня, у него не было даже приемного отца. Я отставил ведро, вытер руки о замызганную робу и выудил монету из чаши.

Если уж и требовать от паствы благодушия, то начинать стоит с себя. Я отдал мальчику больше, чем тот заслужил, и потрепал его по волосам на макушке.

– Это не обязательно, милсдарь, – отдернулся он от моей руки, – медянки достатошно.

И ушел, ссутулившись. Я тоже был таким, пока отец Мафони не проявил ко мне доброту: позволил ночевать в молельне, доедать остатки обеда и даже раз в месяц купаться в бадье после него, пока вода не остыла.

– Да пребудет с нами мудрость и свет всеблагой Матери, – я помазал лоб пальцами, поклонился и убрал метлу. – Ибо безграничны чудеса для тех, кто верует. Для тех, кто…

В спине снова закололо. Я выдохнул и разогнулся. С переездом в край сырости и стоялой воды здоровье мое только уменьшалось.

«Ежели не случаются с тобой чудеса, значит, в них нет нужды, – говорил преподобный отец Мафони. – Однажды сирота Ольгерд нуждался в помощи, и помощь к нему пришла».

Кто бы спорил. Да только как давно это было? Возможно, все дело в том, что других чудес за последние два десятка лет я и не встретил.

Ольгерд из Квинты. Священник, который говорит про чудеса, но уже давно в них не верит.

Сухари кончались. Скоро, того и гляди, придется мне угощать паству корешками, которые я примусь собирать на выселках. И – да смилостивится Мать! – пусть они не будут ядовиты!

«Своя часовенка, ну обалдеть! – восхитился младший помощник в Квинте, когда меня отправляли в Горн. – Это же какие деньжищи, какая слава!»

Вытащив из ящика очередной серебряк, который мне вверила община, я подумал, что отец Мафони бесконечно мудр. Младший помощник не продержался бы и неделю. Часовня, как и светлая вера, только требовала вложений. И я не поспевал за ее запросами.

– Это последний раз, – сказал я себе тихо-тихо. – Ведь не может так статься, что два сезона ты слушаешь о светлейшей Матери, милосердной богине, защитнице и покровительнице всех нас… а сердце твое не тронуто?

В конце концов, что предлагали местные племена, дикари из когорт? Многобожие! Пойди-ка, припомни всех по именам! Любой священник или знахарь ногу сломит. Как тут доброму человеку разобраться? Да и разве же это вера, когда все местные божки друг с другом перегрызлись еще пять веков назад? Да и что сталось с землей – сплошная хмарь и сырость, гниение! Города такие, что, где погадил – там и отхожее место. Людей меньше, чем хибар, кругом полчища кровопьющих гадов, мука сыреет, сколько ее ни завози…

Ясно же, что с такими богами, с такой верой, дела никогда не станут лучше. Вот только верно говорил настоятель: «Протяни невежде руку помощи, тот ее не примет, ибо невежество хуже слепоты».

Стало быть, теперь я не только клерк и лавочник, но еще и врачеватель: лечу незрячих.

Я вышел, оставив часовню незапертой: дом богини принимает всех нуждающихся. А еще в нем нечего красть и давно нет никакого замка.

На Горн не спустился вечерний туман, и ничто не скрывало заплеванные стены и разбухшие от сырости ставни с дверьми. Я шел вдоль улицы, почти незаметный в старой робе. Сливался с косыми стенами гнилых хибар и полотнами серого белья, которое сушили под навесами…

– Добрый день! – замахала рукой девочка у развилки.

Я распрямил плечи и улыбнулся ей. Поднял руку в приветствии.

– Здравствуйте, юная леди. Вы были сегодня на службе?..

Широко распахнув объятия и так же улыбаясь, девчушка пробежала мимо меня.

– Дядя Заир, мы вас так ждали, – продолжила она уже за моей спиной.

Кряжистый и грязный боец, явно вернувшийся из когорты к дому, склонился и заключил девочку в объятия. Оставил на платье грязные следы. Руками, которые не знали, как правильно мазать лоб, отгоняя тени и сглаз. Руками, которые убивали и несли больше горя, чем добра.

– А… что же… прошу извинить… – еле слышно пробормотал я. На меня не обратили внимания.

Счастливая семья свернула к постоялому двору на востоке, и девочка тараторила без умолку, а некий Заир одобрительно посмеивался и изредка кивал. Ольгерд из Квинты не был нужен никому, даже за мешок дармовых сухарей.

– Здоровьица! – говорила друг другу чета пекарей.

– Как ваши дела? – спрашивали на перекрестке у единственного кузнеца Горна, который больше выпивал, чем ковал.

– Все ли хорошо ладится? – переживали друг за друга проститутки, попрошайки и плуты.

Я шел мимо и здоровался, получая косые взгляды в ответ. На втором этаже ночлежки распахнулись ставни, и кто-то опорожнил ночной горшок в полушаге от меня.

«Проклятье! Неужто вы ослепли?!» – хотел закричать Ольгерд, взрослый мужчина, который отдал этому городу всю свою заботу и доброту.

– Будьте внимательны! Вдруг кто-нибудь замарается? Хорошего вам дня, миледи Роуз, – ответил Ольгерд, святой отец первой часовни Горна, и чуть приподнял головной убор, под которым таилась плешь.

Ставни захлопнулись. Другого ответа не последовало. Я какое-то время подождал у входа в дом, прислушиваясь – не чеканят ли шаг по лестнице, не скрипят ли половицы на первом этаже.

Нет. Никому не нужен Ольгерд из Квинты, даже если вылить нечистоты ему на голову и не извиниться.

Впрочем, иногда меня замечали.

– Эй, не желаете ли починить ботиночки? Лучше всех чиню, не пожалеете! – окликнул меня подмастерье.

Ближе к центру города появлялись и другие ремесленники.

– Сыграй нам энту, как ее… – голосил подвыпивший стражник, – …про бабу дородную! Больно хороша…

– Может, и сыграю, – загадочно глянул на пьяницу дудочник. Намека не поняли. Музыкант уточнил: – Как сытно поем.

Вот как следует просить подаяния! У дудочника не было заплаток на плаще, не было и дырок в осенних шароварах. Даже обувь у него не боялась лужи.

– Доброго денечка! – я снова приподнял головной убор.

Ольгерд не был нужен и здесь.

«Вероятно, мне следовало заняться не душами, а духовыми инструментами».

Когда я отдалился от музыканта, ветер принес мне обрывки сплетен:

– Энто кто был? – спрашивал подвыпивший.

– Кажется, наш бондарь, – неуверенно ответил дудочник.

– У нас завелся бондарь?..

Я ускорил шаг. Дудочник дважды в сезон захаживал выпить наливку во время службы. А пьяница однажды остался ночевать в часовне, когда над Горном изливались грозовые тучи. Какой бондарь оказался бы столь щедр? Видит само двойное солнце, Мать испытывала меня. Проверяла верность заветам.

– Здрасьти, кхех-кхе, – небрежно поздоровался кто-то.

От неожиданности я остановился. Повертел головой: пустая дорога, наглухо закрытые ставни…

Из переулка, прихрамывая, вышел несуразный человек в смердящих лохмотьях.

«Старые куртизанки, плуты, ремесленники и нищие. Вот и все, кому нужен святой отец Ольгерд, а вернее, его денежки».

Я невольно отшатнулся и тут же раскаялся. Мать двойного солнца учила милосердию, а я стал его бояться, как болезни. В моем кошеле лежал последний серебряк без единого медяка. И как подавать, когда сам вот-вот окажешься в лохмотьях?

– Э-э, доброго вам, э-э… – я поглядел на пасмурное тусклое небо.

«Дня, вечера? Проклятье, что я несу?!»

Дрожащая рука нищего потянулась ко мне, ладонь повернулась к небесам. И без яркого солнца видно, кому из нас серебро нужней…

– Ну и выбор, а? – прокряхтел попрошайка и странно улыбнулся. Те зубы, которые у него еще оставались, были коричневыми, как влажная кора. – Подать, как положено, иль выполнить долг перед общиной? Маленький человек с двумя больши-ими, кхехе, долгами…

Я потоптался в грязи:

– Ч-что, простите? Мы знакомы?

Попрошайка постоянно то ли покашливал, то ли смеялся, опираясь всем весом на здоровую ногу. Он говорил неторопливо, но сбивчиво:

– О, хе-кхе, нет, простите. Так уж сложилось, что я знаком со всеми понемногу, когда настанет миг, а со мною – незнаком никто, покуда, опять же, этот миг не случится. – Ладонь нищего вернулась к лохмотьям.

Я часто заморгал:

– Ничего не понимаю, признаться, я…

– Вы из часовни. Матерь солнц, плюющаяся паства, кхе, и сыреют сухари на столе у алтаря. А еще этот мальчик, проныра, много берет и мало делает… Похоже, вы, хе-кхе, и впрямь святой!

Попрошайка стал держаться левой рукой за подмышку, будто был ранен или испытывал страшный зуд там, под балахоном. Я промямлил, стараясь не вдыхать запах сырости и грязного тела:

– Меня зовут Ольгерд, и я не святой. Просто несу Ее свет туда, где в нем нуждаются…

– Нужда, нужда, – прокашлялся или посмеялся нищий. – И святому человеку иногда нужно чудо, не так ли?

Я посмотрел в небо. Все заволокло тучами. Тени в Эритании всегда казались мне гуще и… длиннее? Впрочем, так и должно быть в мире, где не осталось чудес, только расплата за грехи. Я стою перед больным, возможно, умирающим человеком и не могу отдать последний серебряк во спасение.

Свет солнца слишком хорош для таких, как я. Тем более свет двойного солнца…

– И вот оно, ваше чудо, – вдруг широко улыбнулся нищий. – Собственной персоной, кхе.

Я с сомнением оглядел улицу. Безлюдная, темная, узкая – так и строили рядом с болотами, едва находили надежный уголок земли, куда не приходится вбивать сваи. Мы стояли вдвоем, а вся жизнь шла в десяти домах дальше, к центру, у рынка. Возможно, сегодня меня еще и ограбят? Рука сама коснулась кошеля.

«Простите, но я крайне спешу», – стоило бы мне ответить. Но тогда я не только откажу в милостыне, но и в простой вежливости. Отец Мафони учил меня другому.

– Что за чудо, кхе-хе, спросите вы, мой будущий друг? – не отступался нищий. – Я вижу то, чего никто не видит! Грядущее, о-о-о, сколько в нем горестей и бед!

Монета грела мои пальцы. Я подумал, что отдавать целый серебряк безумцу не имеет смысла – он потеряет его через день.

– Но не для вас, – продолжил попрошайка, – мой будущий друг. Или приятель, кхе?

«Может, милостыня для нищих безумцев – крохи чужого внимания?» – Я обернулся в сторону дороги.

– Простите, но я крайне спешу, и…

– Скажите мяснику под большим деревом, что знаете, кто взял кольцо.

Ветер с юга отнес запах нечистот дальше, и я глубоко вдохнул.

– Что? Какое кольцо?..

– Младший сын расплатился им за должок в карты. Местные, знаете ли, очень любят покидать их на стол за большие деньжата, хек-х, которых ни у кого и нет…

Я снова нелепо заморгал. Нищий сделал шаг в мою сторону, и я отступил на два. Он болезненно поморщился:

– Сегодня нищие подают вам, святой отец, хе-хек… – Снова эти ужасные зубы. – Откровение – чем не дар? Знайте, что в город спустится пламя. О горе, мое горе! – Он поднял дрожащую руку к небу и тут же продолжил: – Ярче дня не видел Горн.

«Будь терпелив к сирым и убогим, будь милосердным и благодушным», – говорил отец Мафони. И я очень-очень старался.

– Пожар? – я попробовал вернуть безумца в мир разума. – Позвольте, но ведь в городе страшная сырость, и за половину года я ни разу…

– Пламя заберет три дома. Одним горе – другим праздник, мой будущий друг! Примите в часовню всех, кто останется ночевать под небом, кхе. Особенно крупного воснийца с тремя одеялами и ослом.

– Позвольте, но…

– Скажите ему, что вы из Квинты, и предложите любую помощь. Не ослу, святой отец, кхе-хе, не глядите на меня так. Запомнили?

В серых, почти помутневших глазах нищего горела такая вера, что не встречалась и у отца Мафони. Может, чтобы верить так страстно, и правда нужно немного сойти с ума.

– Скажите ему это, слово-в-слово, и вы не будете знать нужды. Мы с вами славно сдружимся, не будет дружбы крепче, видел я. – Вклиниться поперек его речи было так же сложно, как спасать эританцев от невежества. – Но всему свое время. О время! Кхе-хе. Время станет вашей вотчиной, мой грядущий друг, святой Ольгерд. И над часовенкой, хе-кхе, повесят колокол…

В горле запершило, как на улице возле коптильни.

– Вы, должно быть, шутите? – я растерялся. – Вам хоть ведомо, сколько такое стоит? Настоящий колокол?

«Тогда и часовня станет всамделишная, а где такая часовня, там и подлинные верующие, спасенные души…»

Нищий медленно кивнул, оголив зубы, не знавшие ни золота, ни простого человеческого ухода.

– Сказка какая-то, – я помотал головой. – Провидение? Быть не может. Последние чудеса ушли вместе со всеблагой Матерью…

– О-кхе-хе, поверьте, я каждый раз сам дивлюсь, – он ткнул пальцами в сторону своих бледных глаз, чуть не задев ресницы. – Но эти глаза, этот дар – никогда мне не лгали. Самая верная штучка в этой глуши. – Нищий посмеялся или покашлял.

Глушь. Какое верное слово – глушь! Забытый светом и всякой милостью край, в котором и крупный город не лучше села. Я вздохнул:

– Мои прихожане и милосердную Мать считают сказкой.

– Сказки, тени, чудеса. Кех. Все, что нужно слепцу, – принять руку помощи, не так ли, мой будущий друг? Попробуйте. Послушайте совет старого Смердяка.

«Смердяк. Ну и имя. Впрочем, как еще безумцу называть самого себя? Нет, все-таки я должен ему помочь. Сама судьба свела нас».

Один медяк – малая плата за возможность искупить мои грехи перед Матерью.

– Послушайте, – я потоптался и убрал пальцы из кошеля, – вы не могли бы обождать пару минут, я только…

– Не стоит разменивать ваш последний серебряк, мой будущий друг, ке-хе. Я буду здесь через неделю. В этом же месте. – Он снова улыбнулся и уперся ладонью в стену дома, начав поворачиваться ко мне спиной. – Тогда у вас уже будет много блестящих монеток, видел я.

Я замер, хоть и стоило бы подать ему руку, как-то помочь. Нищий не прощался, но уходил. И все говорил, говорил без остановки.

– И в один из дней над вашей часовней отгремит полдень, или как это правильно, хе-кхе. – Он оказался между хибар и захромал в темноту. – И придется вам нанять кого-нибудь потолковее, чем малыш Хин. А то и четырех Хинов…

Удаляясь, он обещал нам крепкую дружбу. И все болтал про колокол, Хина, спасение душ, прихожан. А может, это я говорил про себя, даже когда лохмотья и запах вместе с нищим пропали за старым жильем.

Заморосил противный немощный дождь. Я стоял, позабыв про рынок, Мать двойного солнца и серую промозглую осень.

– Подумать только… – прошептал я.

Ольгерд, отмеряющий время, зовущий весь город на обед и отправляющий прихожан ко сну после вечерней службы. Нужный старина Ольгерд, с которого начинается утро.

Колокол над головой и больше ни одного переполненного ночного горшка.

* * *

На рынке – небольшой площади в грязи, присыпанной дробленым камнем, – было всего десять навесов и целая толпа. Последнее приключалось каждым утром и вечером из-за узких улиц. А еще – только рынок мог считаться средоточием досуга и городских сплетен. В пяти шагах от крайнего навеса начиналась питейная, что простора не добавляло. Утром мрачные пьяницы слонялись по рынку, подворовывая и выпрашивая еду, вечером дрались и гнусно пели, а во все оставшееся время искали подработку без явного усердия.

Если бы часовня на отшибе завлекла праздный люд, всему городу сделалось бы только лучше.

Я осторожно обошел три главные лужи при входе. В одной из них лежал то ли мертвый, то ли пьяный человек. Вздохнув, я склонился над ним и похлопал по плечу. Никакого ответа. Я прижал пальцы к промокшей спине и подождал. Тепло коснулось кожи, а плечо поднялось. Жив, дышит. Бездельник, пропойца и глупец, но все еще дитя Матери двойного солнца. Я закатал рукава.

«С вами все в порядке?» – спрашивал я три месяца назад, пока не получил по лицу.

– Нужна ли вам помощь? – эта фраза позволяла мне исполнить долг священника, сохранив зубы и нос.

– Мнг-мх.

По крайней мере, он еще в сознании и сможет перебирать ногами. Я оттащил пьяного в сухое место, стараясь не замечать косых взглядов. Возможно, у бедолаги завелось много врагов. А может, в Горне осуждали всякую добродетель. Откуда бы мне знать, что думают люди, когда со мной почти не здороваются и не разговаривают? Я же не провидец. И не безумец вроде Смердяка.

«Скажите про кольцо!», «В сыром городе будет пожар!» – болота сводят людей с ума…

Я положил руку на кошель и двинулся в глубь толпы. Под крупным деревом с узловатыми нагими ветвями действительно стоял навес мясника. Скорбное место большого искушения: я часто обходил его стороной, не имея возможности расплатиться.

– Свежий хряк! Утром еще бегал и под себя ходил, – громко врал мясник. Вчера я видел, как от этой же туши отрезали передние ноги.

Похоже, голодная осень выдалась не только у священников Горна.

Я постоял какое-то время в потоке людей. Все полгода женщины выпрашивали скидки и задирали платья, дети щипали кошели прохожих, мужчины грозились и толкались. В этом городе каждый безмолвно кричал о спасении. А я не знал, как убедить слепцов принять руку помощи, обрести светлую веру.

Мясник встретил мой взгляд, протер тесак замызганной тряпкой и глянул исподлобья. Потом дернул подбородком, и я знал, что он имеет в виду: «Бери или проваливай». Только безумец мог сказать такому человеку про кольцо, сына и какие-то долги в карты.

Опустив глаза к щебню, я протиснулся к ближнему навесу и попросил два мешка старых сухарей. Дождался сдачи, не пожаловав ни одного медяка сверху.

– Вы меня разорите, святой отец, – хихикнул рябой торговец.

Что ж, по крайней мере, хоть кто-то меня помнил в этом бедном городе.

Через пять дней

Плевки, шелуха, хлебные крошки и грязь. Если преисподняя и существует, должно быть, в ней каждый день нет никаких перемен к лучшему. Я вытер лоб и выжал тряпку в ведро для грязной воды.

Шелуха, плевки, хлебные крошки…

– Пасибо, милсдарь, – буркнул Хин, когда я снова обеднел на один медяк.

Скрипнули старые половицы. Так в старой часовне остался единственный верующий – Ольгерд из Квинты. Никому не нужный святой отец.

Я искоса глянул на чашу для подаяний и совсем поник. Последние медяки. Какой уж тут колокол? Дожить бы до светлого дня, когда вместо сухарей я буду подавать свежий хлеб.

А еще приходилось много щуриться. Скорбный лик Матери, конечно, приглядывал за тенями в часовне, но света становилось все меньше: еще летом я перешел на две вечерние свечи вместо четырех, что раньше освещали каждый угол. Теперь в главном углу, ближе к алтарю, таяла единственная свеча. Алтарь тоже пришлось сместить чуть правее, дальше от сквозняков, чтобы не гасло пламя. Да и поясница болела меньше, если держать ее в тепле…

– Я слаб и немощен, – вздохнул я, поднялся и прикрыл дверь в часовню.

Затем, под громкий скрип половиц, добрался до алтаря и помазал лоб.

– Прими мое покаяние, благая и милосерднейшая из матерей… – Я крепко зажмурился, осторожно встал на колени. Жесткие доски впились в отощавшие ноги – стелить было нечего. – Грешен я в помыслах, предаюсь праздности и суете, почти утратил свой свет…

У мешка с сухарями что-то зашуршало. Проклятые мыши! Словно бы мало нам комаров, змей, мошкары и пиявок. Вечной сырости и…

– Мой разум блуждает впотьмах, а сердце черствеет, вопреки добрым клятвам, что давал я преподобному отцу Мафони… Не имею никакого права просить у тебя, всеблагая Мать солнца, о милости, и все же…

Мыши и то чаще заявлялись на службу, чем местные. Одна из них укрылась прямо под алтарем, полагая, что там ей самое место. Наглая, пухлая и пушистая, с черными блестящими глазами. Сидела и грызла что-то забытое в углу.

– Огрызок, – сказал я, позабыв, что обращаюсь к милосердной Матери, – и как он туда… Ох!

Повернувшись лицом ко входу в часовню, я уставился на скорбный лик Матери, висящий над дверью. Так, стоя за спиной, она прогоняет тени, что прячутся за нами. Тени, тени… Шорохи в темноте… Прогонять мышей и крыс – моя обязанность.

– Пошли вон! – бессильно закричал я на мышей, зная, что не могу подняться с колен, не завершив молитву. – Вон! Проклятье…

Мешок сполз по стене, и сухари рассыпались у скамей, как чистый снег зимой у Квинты. Светлейшего города, где отец Мафони всегда рад дать напутствие…

– Прочь! – я всхлипнул. – Прочь.

Под дырявой крышей часовни было уже два скорбных лика. Я вытер глаза и шмыгнул носом. Сквозняк доставал меня теперь и здесь.

– Проклятье…

Я еще раз вытер глаза грязным рукавом и переполз подальше, спасая дряхлеющее тело.

– Прости меня, светлейшая из матерей. Ничего у меня не выходит, – сказал я и зажмурил глаза еще сильнее – скорбный лик Матери смотрел в мою сторону. Казалось, даже под закрытыми веками я все еще вижу ее укор. – Если бы ты только могла дать мне знак, небольшую подсказку…

Прошло уже тридцать пять зим, а я все еще нуждаюсь в подсказках и напутствии, словно дитя.

– Одну небольшую подсказку!

Я зажмурился. Сжал колени пальцами. Прислушался изо всех сил, даже перестал дышать. В часовне, как всегда, скрипели ставни и выл сквозняк. Где-то наверху перекликались вороны. Скрип-скрип. Щелк!

Нет, это не дверь и не ставни. Я вскочил и прижался к стене, уставился на свод. В зияющих провалах между балками густела тьма. Что-то потрескивало, скрипело в массиве дерева.

– О, богиня…

Если потолок рухнет мне на голову – разве может быть более ясный знак от Матери, что мне не стоит позорить светлую веру своей службой?

Щелк. Я попятился к дверям, делая короткие медленные шажки. Лишь бы ничего не сломалось, лишь бы…

– А-а-а! – закричали на улице.

Я еще раз покосился на балки. С потолка не сыпались пыль и щепки, а треск и щелчки…

Гр-рум!

– Снаружи! – Я хлопнул себя по лбу и выскочил на улицу.

Болото переменилось. Крыши домов накрыл не тот привычный туман, который часто гулял по Горну к вечеру, а что-то иное. Сквозь завесу мелькали силуэты горожан. Паника, ведра, запах гари…

– Пожар! Пожар! – закричали за углом.

Над восточным кварталом бесновалось пламя.

Падали брусья, трещали скобы и дерево, истошно вопили женщины, а я стоял, уронив челюсть. Стоял и смотрел, как языки пламени поднимались все выше, обнимали ночлежку и пристройку, игорный дом, второй этаж узкой курильни…

Свеча. Яркий свет во тьме, прогоняющий тени.

– Был прав, – пробормотал я и уступил дорогу мужчине с полным ведром. Вода облила мои дырявые ботинки. – Безумец, провидец, Смердяк был прав!

Я прикрыл лицо рукавом и добрался до цепочки, передававшей ведра к очагу. Дым щекотал горло, слезились глаза, а я все равно говорил.

– Был прав! – Кругом царили безумие и суета, и только я видел знак Матери за большим несчастьем. – Прав!

– Ведра, тащите ведра! – кричали дозорные, спустившись с ворот.

– На помощь!

– Подавай, шевелись! В ряд!

– Чего встал, бондарь? Помогай! – в руки мне тут же всучили полное ведро.

В пояснице кольнуло, я сделал несколько неуклюжих шагов и пристроился к бреши в цепочке горожан.

– Да, да, – рассеянно улыбнулся я и то ли плакал, то ли смеялся, – солнце дало мне знак! Мать солнца…

Все на своих местах, все яснее, чем было когда-либо. Я там, где должен быть. Отступают тени перед Ольгердом из Квинты.

Подать вперед – тяжелый железный прут в ладони тянет вниз, холод льется на робу и в ботинки. Свобода и легкость на краткий миг. Ноша в чужой ладони. Вода стремится к огню, идет по рукам. Вода – королева болот. Потянуться назад – согретая ручка пустого ведра не задерживается в моей хватке. Вода. Пламя. Светлый город.

– Сын! Вы не видели моего сына? Кто-нибудь!

– Помогите, помо…

Бочки с дождевой водой пустели. Из хибар выбегали дети, взрослые. Так случилось, что улица переполнилась, и казалось, что теперь людей-то в десятки раз больше, чем домов в Горне.

– Еще воды, еще! – крикнула женщина в ночном платье, но не помогала.

– Как?! Откуда?!

– Глядите, перекинулось! Пламя перекинулось! Вон, вон!

– Не разойдется, – успокоил их я. – Слышите? – Я передал ведро дальше, пытаясь перекричать толпу. – Только три дома, четвертый уцелеет!

Так и случилось. Вспыхнули ставни из тонких досок, но пламя не успело перебраться под крышу, не схватило угол. Женщина забежала в крайний дом, толкнула створки наружу и принялась лупить мокрой тряпкой по искрящему дереву, больше мешая другим.

Суета, крики, детский плач. Я и не заметил, как ведра кончились. Ночлежка почернела и упала на дорогу, сырая и горячая одновременно. Курильня кренилась к западу: еще целехонькая снаружи, но выгоревшая внутри, точно человек, дружный с искрицей…

– Вот срань, – ругался плотник, сбивая тлеющие ставни топором. – Подсобите, бездельники!

Пламя быстро уняли на соседнем жилище. Все, как и обещал провидец Смердяк. Я стоял и не мог унять улыбку. Улыбался и сгорал от чувства вины одновременно.

Мать двойного солнца дала мне знак! Там, где обитают тени, свет должен сиять ярче всего, чтобы показать верный путь. Дорогу к истине.

В Горне еще никогда не было такого ясного вечера.

Три сгоревших дома. Десятки бедняков без ночлега, курильни и азартных игр. Люди, которые нуждаются в помощи и обязательно ее получат. Но это случится только вечером: у их пастора еще много работы.

На скамье, возле нетронутого огнем дома, валялась брошенная кружка. Я поднял ее, вытер от грязи рукавом и зачерпнул чистую воду из ведра. Взмокший плотник вытирал лоб и тяжело дышал, вытаращив глаза на пожарище.

– Всемогущие боги, – причитал он, глубоко заблуждаясь, – нижние и те, что оставили нас…

– Мать двойного солнца не оставляет никого, брат мой.

Я протянул ему кружку, не ожидая благодарности. Молитва прервалась. Плотник громко и жадно принялся глотать воду, не расставаясь с топором, на лезвии которого чернела копоть. Утолив жажду, он снова запричитал.

– О, боги…

– Горе. Страшное горе! – поддержал я его. – Но свет всегда найдет свою дорогу к сердцу, даже в самые темные дни, не так ли?

– За что, пресвятые боги, за что…

Откровение и истина приходят к людям всегда с запозданием. Дело пастора – оставаться рядом и мягко направлять. Я не торопился. Плотник отставил топор, уселся на прохладную землю и уронил лицо в ладони. Я постоял рядом с ним. Один раз похлопал по плечу, как делал преподобный отец Мафони.

– Все наладится, – пообещал я. – Мать всегда заботится о своих детях.

Даже о самых непутевых и очень-очень дряхлых, с большой досадной плешью. Я подал плотнику руку, когда он снова поднял лицо. Все мы, косматые и лысые, большие и гордые – просто кучка потерявшихся, заблудших детей.

– Спасибо, – буркнул плотник и с сомнением покосился на меня, – э-э, не помню, как вас…

– Ольгерд, – я широко улыбнулся. – Святой отец из часовни на востоке. Вы угощались сухарями на прошлой неделе.

– А-а… – В его отчаявшихся глазах не проступило узнавания. – Коли понадобится вам помощь, вы уж…

Я просиял и положил ему руку на плечо.

– Отчего бы и нет? Ведь все мы дети милосердной Матери и рады помочь друг другу! – Я обернулся в сторону рынка. – Скажите, вы, случаем, не знаете, где живет наш мясник? Я должен был кое-что ему передать.

Лэйн Тахари. Оксол, северная Восния. Через полторы недели

– Ты в край рехнулся.

Рут шел по дороге и сотрясал воздух. Прохожие сторонились нас, и я не мог их винить. Мой приятель имел скверную привычку жестикулировать с таким рвением, что со стороны это могло бы походить на драку с невидимым врагом.

– Все уже решено, – я пожал плечами.

– Но не через две же, во имя всякой матушки, недели от встречи! Кто так сватается?!

Я прижал ладонь к груди и напомнил:

– Лэйн Тахари, первый мечник Крига, влипший в долги, и…

– Нет-нет-нет, погоди. Я ничего не всекаю, приятель. Как так вышло, что самая влиятельная вдова Оксола разнюхала все про тебя и первой подошла свататься? Тут дело нечисто. Это и ребенку ясно, дружище.

Похоже, Рут позабыл, что в Воснии ничего не шло как следует. Здесь грязное дело – естественное положение вещей. Я издевался:

– У цирюльника ты говорил, что пожилые вдовы будут от меня в восторге.

– Это я поддерживал! – вспылил Рут. – Будь ты хоть трижды первым красавцем сраной Воснии, это не играет никакой роли! За фаворитов не выходят, мой наивный друг. – Две девицы, завидев нас издалека, развернулись и скорым шагом отправились прочь. Рут их не замечал. – Миленькое дело! Ты что же, на острове не видел браков знати?

– Тогда не пойму, зачем мы здесь. К чему потратили последнее золото. И зачем я, черт дери, брился перед банкетом.

Хуже ворчливой старухи – мой единственный друг. Два года я слушаю его упреки.

Рут опрокинул в себя флягу, но не повеселел.

– Как у тебя все просто! Ни одно семечко не прорастает за час. Поначалу ты обхаживаешь, поливаешь свою вдовушку сезон-два. Потом уж как сложится.

С остальными вдовами Воснии у меня и вовсе ничего не складывалось. Признаться, я не старался, а еще совершенно о том не жалел. Мы прошли мимо часовни, и я будто невзначай спросил:

– Мудрый совет. Напомни, сколько жен у тебя на счету, приятель?

Рут насупился и пихнул горожанку плечом, не извинившись. Пропустил вопрос мимо ушей, настаивал на своем:

– Бах-трах – и под венец! Это как стать сраным рыцарем, едва получив капральский плащ!

Я шел по улице, улыбаясь. Пожилая вдова оказалась вовсе не старой и не страшной, понимала меня с полуслова. Сразу перешла к делу, уважая наше время.

«Жанетта Малор. Одна из самых влиятельных женщин Воснии».

Один крохотный ритуал, небольшая клятва – и больше не будет нужды никого резать, убивать и запугивать, влезать в долги. Дьявол! О такой сделке я и не смел мечтать, когда зашел на банкет.

Рут не унимался:

– Дерьмово это все кончится, запомни мои слова.

– Что же… – Я осторожно перешагнул через глубокую лужу: не стоит пачкать новую обувь. – Целую неделю мы копались в грязном белье местной знати. Без особого успеха, впрочем. Если ты так трясешься, у нас есть еще несколько дней, чтобы все выяснить.

Рут покачал головой и принялся грызть большой палец, будто сватовство грозило ему, а не мне. Неожиданно теплое осеннее солнце вышло из-за туч. Я прикрыл глаза и позволил себе радоваться тому, что имею.

– Без особого успеха – это ты верно сказал. – Рут продолжал портить мне настроение. – Уж не втрескался ли ты, во имя всякой матушки, в эту мегеру?

Я рассмеялся, вспомнив длинные тощие пальцы и вытянутое хмурое лицо. Мы свернули к торговой площади, и я заговорил тише:

– Признай, мы оба влюблены в ее состояние. И, раз уж так вышло, что я в долгах, а ты спустил последнее серебро…

– Но-но, – возмутился Рут и снова чуть не ударил прохожего, рубанув ладонью воздух, – пока ты бездельничал, я тут одну работенку разнюхал, платят славно. Сможем протянуть еще сезон, пока ты…

– Нет.

– Да погоди, дослушай сперва…

– Никаких работенок, Рут, – огрызнулся я. – Я за тобой в петлю не полезу.

Контрабанда, кражи, бестолковые драки. Не ради этого я вернулся в Оксол.

– … да и хватит с меня мертвых друзей.

Мы помолчали. Рут жестом предложил мне флягу, я покачал головой. Торговцы галдели, привлекая внимание к барахлу, носильщики пытались протиснуться, толкаясь ящиками и бочками. За спинами толпы я не мог рассмотреть ни одной приличной лавки с солониной. А приятель никогда не мог молчать слишком долго.

– И все-таки, как считаешь, чего ей от тебя надо?

Я дернул плечами. Наименьшая из моих проблем.

– Может, и впрямь приглянулся. Или ей нужны наследники. – Я вспомнил Сьюзан. – Или породистый цепной пес.

Если слишком долго думать о будущем, можно сойти с ума. Восния отучила меня от надежд и дальних планов. В любой миг может заявиться какой-нибудь господин Кромвель или головорезы Бато, друзья пустят стрелу тебе в спину, а женщина, с которой спишь, захочет твоей смерти. От случая не спасет ни одна стратегия. Не зря мудрый старик Финиам писал об этом в своей книге…

– В худшем случае я просто побуду шлюхой для старой вдовы.

– Всяко лучше, чем мерзнуть в грязи и рисковать шкурой, – тихо сказал Рут.

Я кивнул, присматриваясь к торговым рядам:

– Твоя правда.

Моя гордость уже не пострадает. Ее растоптали и закопали еще в Криге.

– Ладно, поживем – увидим, – смилостивился приятель, осушив флягу. – Надо бы к выпивке взять мяса с хлебом. Главное – не связываться с тем кучерявым недоноском, пускай сам жует свою конину за серебряк… эй, ты чего?

Я замер. Свадьба, графиня Малор, упреки Рута и чертова солонина разом потеряли всякую важность. Сердце бешено забилось о ребра, и на мгновение я позабыл, как дышать. Толпа разошлась, будто вода, разрезанная скалой.

В нашу сторону двигался огромный человек с блестящей лысой головой и неестественно широкими плечами. Время почти не потрепало его. Ледяной рыбий взгляд лениво скользил по лавочникам, их товарам. Искал выгоду.

«Нет, только не здесь. Только не сегодня!»

Взгляд не зацепился за нас. Едва огромная голова повернулась в сторону, я схватил Рута за плечо и затащил его за угол.

– Эй, что…

Меня колотила позорная дрожь. Уткнувшись лопатками в стену, я глубоко дышал и пытался думать.

«Два года. Прошло два чертовых года!»

Этому ублюдку мало моего коня, моей свободы и денег, моей жизни. Ему надо забрать абсолютно все! Я резко выдохнул и убрал ладонь с рукояти меча.

«Нет, прошло всего два года, а я понадеялся, что в Оксоле меня не найдут. Что я небольшой, совершенно ненужный человек».

– Да что стряслось? – Рут заговорил шепотом и осторожно высунулся к площади. Я рывком затащил его обратно.

Дети, игравшие в подворотне, разбежались.

– Дружище, послушай, так не…

Я резко ответил:

– Этот ублюдок нашел меня. Он здесь, в Оксоле! Я только что…

Крупная фигура мелькнула в проеме, и я вжался в стену еще больше.

«Не заметил? Не узнал? Сделал вид, что не узнал?»

Рут начал злиться:

– Да кто, во имя всех матушек?!

Я скривился и произнес одно слово. Проклятое имя, точно несмываемое пятно на одежде.

– Вард.

Все веселье приятеля как рукой сняло. Кажется, он даже протрезвел.

III. Их было трое

Сьюзан Коул, Волок, банк «Арифлия и Коул»

Нет слов печальнее: из крохотных, до смерти надоедливых дел, увы, и состоит большая часть всей жизни. Шуршало перо, царапая бумагу. Два крючка, черное на сером – дата выплаты, круглая цифра долга, один обреченный человек. К счастью, все скучнейшие дела не вечны. Едва слышно скрипнули петли, и буквы высохли быстрее: верхушку пера тронул легкий ветерок.

На пороге объявился Джереми, чуть не задев косяк плечом. Потоптавшись, он поклонился: макушка его могла бы опуститься ниже моей, только если бы пес встал на колени.

– Миледи, коли вам будет угодно, – робко начал он, – я только что от старухи Льен…

Большего говорить и не требовалось. Я вытерла перо, воткнула его в подставку и поднялась с места. Бумаги подождут. Началась интересная часть моего дня.

Джереми все так же стоял у выхода – впрочем, с небольшим отличием: придерживал мой плащ.

– Идем через двор, – сказала я, и крупные его ладони сдвинули засов, перекрывая доступ к кабинету из зала.

Тень горца бесшумно проследовала за нами – он не менял верхней одежды до первого снега. Так и щеголял в стеганке, словно в жилах у него плескалась раскаленная медь вместо человеческой крови. Этот пес не доживет до седины: Волок делался холоднее каждую неделю, забирая щедрую дань – стариков, больных детей и чрезмерно уверенных в себе простаков. Уже к обеду возле наших дверей шаталась толпа попрошаек: занять на дрова, вымолить поденную работу, надавить на жалость и воззвать к совести…

Отдай каждому из них хотя бы горстку монет, к утру они снова выстроятся здесь, еще более замерзшие и голодные, чем вчера. Жалость – точно яд, портит всех: и того, кто подает, и того, кто принимает.

Мы вышли через двор, не привлекая внимания. До ночлежки старухи Льен нам предстояло пройти не более пяти сотен шагов.

Город готовился к зиме: лица горожан становились угрюмее, и все реже я видела человеческую кожу. Люди превращались в шумные, дурно пахнущие мешки. На улицах снашивали нестираные стеганки, изъеденные молью плащи, в редких случаях – высокие сапоги, истрепавшиеся в голени и на носках. А что могло быть хуже, чем перештопанные рубахи из колючей шерсти? Только проклятые платья.

Я шла и осторожно прятала голову в плечи, стараясь, чтобы колкая шерсть воротника не касалась лица.

– Что, Густав? – коротко спросила я, когда мы свернули на улицу Податей.

Джереми потупил взгляд.

– Знаю не больше вашего, миледи.

Возле ночлежки Льен, как всегда, веселились дети. Сироты и отпрыски бедняков – все прочие сторонились этого небольшого поворота с удобными лавочками и покосившимся забором. И сторонились не зря.

Я посмотрела на второй этаж: там, под самым чердаком, поблескивал небольшой огонек лампады. Старуха любила вышивать даже по вечерам. Солнце как раз начало прятаться за крыши домов, разделенное надвое первой башней Восходов.

– Миледи, – позвал меня Джереми и толкнул дверь ночлежки.

Дети притихли и попрятались. Тут же, в коридоре, объявился сторож, оглядел нас и склонил голову.

– Старуха у себя? – зачем-то уточнил мой пес, выгибая грудь колесом, хоть ему и мешал доспех.

– Д-да, господа, вот толечко недавно поднималася…

Скрип дурной лестницы всегда выводил меня из себя. Сколько бы золота ни было, какой бы властью ты ни обладал, а все равно – шерсть платья колет через двойной подклад, передвигаться по городу все еще безопаснее по грязи, не привлекая внимания скакунами и каретой, а лестницы отвратительно скрипят во всех домах, кроме твоего.

– Кхм-кхм… – Джереми прочистил горло и постучал в самую прочную и новую дверь из всех. – Миледи прибыла!

От касания створка начала раскрываться в комнату.

«Добро пожаловать!» – обычно встречал нас приторный старушечий голос, и следом приходилось отказываться от вина и сладкого.

Но дверь распахнулась, ударилась о пыльный гобелен на стене, и не было никакого сладкого, выпивки, приветствий.

– Святые мученики… – выдохнул Джереми, раскинул руки, и я не сразу увидела, от чего он меня закрывал.

Старуха Льен прилегла в своей спальне, не добравшись до кровати с балдахином. Ночная ее сорочка окрасилась темными пятнами – угольные чернила, багряная кровь. Они же пропитали лист с донесением, на котором не осталось ни одной буквы – сплошная клякса размером с сам листок. Чуть дальше, у прикроватного сундука, рассыпались финики и узелок сушеной хурмы – та приманка, которой Льен собирала беспризорных детей, чтобы приручить, а затем приставить к полезному делу.

– Похоже, нашла, – задумчиво сказал Вуд, что-то гоняя под губой языком.

«Еще одна смерть. И почему в Воснии все всегда кончается кровью?»

Первым я пустила пса. Перешагнув порог, Джереми снова заслонил меня своим телом. Он достал оружие и только всем мешался, встав у прохода, как сонный мерин, и вглядывался в темные углы. Затем, убедившись, что в комнате нет никого, кроме покойной старухи, подошел к окну. Не иначе как помочь убийце – будь тот недалеко, на соседней крыше, – сделать два дела в один день.

Вуд вздохнул: кровь пролилась без него.

Я приподняла подол и шагнула в центр небольшой комнаты, стараясь не вступить в грязь. Огромная кровать, на которую Льен спустила целое состояние, занимала собой половину всего пространства. Джереми вдруг хлопнул себя по лбу, извинился и тут же заглянул под ложе, подняв клуб пыли, толкнув тело и размазав следы крови по полу.

– Никого! Но мы найдем этого ублюдка, миледи! – разогнулся он, зацепив наплечником балдахин. – Ох…

Я жестом приказала ему уняться и сесть на постель. Сама осторожно подошла к листку, на котором не осталось ни одного белого пятнышка, коснулась его носком сапога. Ничего здесь уже не спасти.

– Осмотри, – я кивнула Вуду, который бездельничал и что-то жевал.

Старуха Льен была еще теплой – кровь не успела застыть, блестела, напоминая крашеный алый атлас на развалах кочевников.

Я еще раз осмотрела комнату и покачала головой. Представить себе Густава в этой тесноте едва удавалось. Джереми не пытался никого убивать, но уже чуть не перевернул всю мебель.

– Ударили в горло один раз. Спереди. – Вуд пару раз чавкнул и не изменился в лице, когда перевернул тело старой знакомой.

Я вскинула бровь:

– Полагаешь, старуха повернулась к убийце, не успев позвать на помощь? Или, может, не ожидала удара?

– Ее убили здесь, – Вуд пожал плечами и дернул головой в сторону двери. На пороге не осталось брызг или следов. – Без драки.

На пятерне Льен осталось много крови, хоть та и была повернута ладонью к потолку, когда мы ее нашли. Джереми тоже это заметил:

– Зажимала горло, сталбыть? – голос его дрогнул. – Умерла тихо, одна, истекши кровью…

Горец не слушал его. Ощупал затылок старухи, осмотрел кожу в проборах седых прядей.

– Драки не было, – повторил он.

Вздор. Старуха знала почти всех в этом городе. Знала достаточно, чтобы не подпускать никого слишком близко.

– Может, миледи, эти подлецы ее придушили и уж затем приволокли сюда, пустив кровь? – старался умничать Джереми и все никак не мог найти удобное положение сидя.

– Нет.

Даже мне было видно, что шея старухи сохранна, без отметин. Если не считать уродливого прокола, похожего на укус огромного шмеля.

Вуд, не брезгуя, приподнял тело старухи, точно перышко, и проверил позвонки на шее.

– Целы, – утвердил он.

– Ох! – Джереми снова засуетился. Зашарил руками по кровати под собой, охнул еще раз, подскочил. Задрал покрывало и вытащил небольшой кинжал. Уставился на него, нагнав на себя суровый вид. – Ножик! Поглядите, как странно лежал, миледи.

– Стилет, – буркнул Вуд.

Такой часто хранили под подушкой или возле ложа. Особенно с тех пор, как Восходы пришли разорять местные земли, а в конце и вовсе повесили свой флаг над каждыми воротами. Но у старухи Льен были свои причины держать сталь ближе, задолго до второго похода. И, как видно, это ее не спасло.

Одним жестом Вуд попросил у Джереми оружие. Поймал на лету, перевернул за рукоять, поднес к свету – на лезвии уже засыхали следы крови, подтертые тканью. Затем Вуд наклонился к телу и оттянул край пореза на шее. Причмокнув, он хрипло заметил:

– Ударили этим.

Погибнуть от собственного стилета – какая дурная шутка! И пьяный не поверит.

– Или похожим ножом. – Я раздраженно повела плечами: шерсть платья колола меня не хуже клинков. – Кто-то явно решил посмеяться над нами.

– Миледи не в настроении шутить, – кивнул Джереми, хрустнув кулаками. За сегодня он уже раздавил несколько фиников, пнул мертвую старуху, порвал балдахин и останавливаться на содеянном не собирался.

Вуд нахмурился больше обыкновенного и стал прикладывать безжизненную руку Льен к ее ране. Я устала стоять в тесной комнате с двумя псами и сделала пять шагов до коридора. Бросила через плечо:

– Думаете, Густав еще в городе?

Бряцнул доспех – Джереми пожал плечами. А Вуд и не мог знать ответа: не отходил от меня ни на шаг за последние полтора дня. Он втянул воздух носом, на корточках обошел комнату, на удивление, ничего не задев. Наполовину залез под кровать, возле которой бестолково топтался Джереми, и вытащил деревянную плошку. А затем, утерев нос рукавом от пыли, принялся собирать финики с пола.

– Не вздумай их есть! В них часто водятся черви, – бросила я ему через плечо.

Только самонадеянный дурак, вроде Густава, мог так обойтись с моей работницей.

– Убили, ну надо же, – проблеял Джереми, сразу сделавшись меньше ростом.

И, главное, я никак не могла взять в толк – зачем? Залечь на дно, выбраться из города в ночи – легче легкого. Даже нищий аристократ может провернуть такое с бандитами в Криге. Детишки Льен, как и сама старуха, не могли бы удержать Густава в стенах. Зачем привлекать внимание, проливать кровь? Неужели Густав или те, кто стоит за ним, столь безнадежно глупы?

– Нелепица, – произнесла я тихо для самой себя.

За день старуха Льен могла встретиться с десятком горожан, собирая сплетни. С чего я взяла, что именно Густав нанес ей визит последним?

Есть в жизни вещи куда хуже скуки. Непонимание. Дана Коул.

Голова пошла кругом. Железистый запах крови и сырых досок. Бестолковое убийство и без того на ладан дышащей старушки. Убийство жены банкира, доброй, но несмышленой женщины.

Убийство. На следующий день после того, как я отправила надзор за Густавом.

– Миледи, как думаете – вас пытаются запугать? – Джереми отвлек меня от мыслей, оказавшись рядом.

Я стояла посреди старого коридора ночлежки, платье кололо плечи, и мне все совершенно не нравилось.

Скрипнули половицы – горец встал между нами и подметил так безразлично, словно говорил о пустяке:

– Их было трое.

В его руках оставалась плошка, почти доверху заполненная финиками. Часть угощения пропиталась чернилами и кровью.

– Кого? – устало спросила я.

– Детей.

Я еще раз посмотрела на края плошки. Если добавить туда пару фиников… Старуха Льен не была щедра: одно угощение за раз, чтобы не снижать его цену. Все сходится. Иногда горец пугал меня не только своей дикостью, но и смекалкой в самом грязном деле, которое только доступно человеку. Впрочем, платила я ему именно за второе.

– И они были здесь до Густава, – сообразил Джереми. – Должно быть, он выследил их, миледи!

– Нам немедленно нужно их найти, – я быстро указала на лестницу.

Джереми помялся и поднял на меня взгляд побитой собаки:

– А что с покойной?

В ответ я молча развернулась и заставила проклятые ступени быстро-быстро заскрипеть. Сторож ждал нас внизу, скучающим взглядом обыскивая углы под потолком. Я спросила:

– Кто был в гостях за последние часы?

Он медленно поднялся со скамьи. Стареющий бездельник, которого содержала Льен.

– Детишки ейные, – он потупил взгляд, – да сама с горшком спускалась к полудню…

– Врешь, гад паршивый, – пригрозился Джереми, придвинувшись к сторожу, но я успокоила его.

Этот неуч из черни, знай он о том, что Льен не прилегла спать, уже скрылся бы из виду. Нет, сторож ничего не знал. Вуд вытянул что-то из зубов и сказал:

– Хорошо подумай.

– А што, собесна, ваша милость, стряслось?

– Старуха Льен мертва. – Я чуть вздернула подбородок, дав ему время осмыслить произошедшее. – Тебе бы лучше вспомнить, кто с ней виделся с тех пор, как она поднялась к себе.

Мысль пронзила его не хуже остроги. Сторож затрясся, плюхнулся на ящики у входа и прикрыл ладонью рот. Глаза его какое-то время таращились в стену, а плечи часто поднимались. Первыми словами, что породил его бестолковый рот, были слова молитвы, и те неверные.

– Пресвятое солнце и две матери…

Сторож причитал и трясся. Ни пользы, ни ума.

– Еще подумай, – повторил Вуд уже серьезнее, а стоял – ближе.

Губы сторожа задрожали.

– Говорю же, ваши светлости! Никого не было, окромя той троицы, Бума, иль как его, ну, белобрысого. Смелой такой, все ходил к нам, вот таким его еще помню, – рука сторожа помахала где-то на уровне бедра. – Пресвятые небеса и мученики, как же так сталось!..

Мы снова потеряли его на несколько минут. Я не скорбела: когда заводишь слишком много псов, жизни не хватит, чтобы по всем тосковать.

– Отец, – Джереми вообразил из себя святого герольда, – соберитесь.

Я направила бестолковое бормотание в нужное русло:

– Куда подевалась троица? Где их теперь искать?

Сторож поднял на меня испуганно-печальные глаза, которые уже блестели от влаги. Уверена: скорбел он не о судьбе почившей Льен, а о собственной шкуре. Участь его незавидна – почти старик, неспособный даже уследить за жизнью своей нанимательницы, он не найдет работы до самого лета. А если и переживет зиму, тяжелый труд в полях докончит дело.

– Где? – Вуд уже почти дышал ему в лицо.

– Обычно, как водится, вижу их тута, – сторож заговорил быстрее. – Лопоухий один, средний в росте. Младший с веснушками, вы издали найдете. Старший с ними… как бы объяснить… резвый такой, с характером… Но ежели не здеся, то играют они у основания, там, где строють.

Джереми с интересом поглядел на меня, и я уточнила:

– Стела Третьему Восходу? За поворотом у постоялого двора?

Сторож кивнул, и я развернулась к выходу. Джереми тут же поспешил придержать дверь, нелепо сутуля плечи в узком коридоре. Замешкавшись, я быстрым движением извлекла серебряную монету и положила ее на ящик. Только после этого бывший сторож старухи Льен заплакал.

* * *

Стела, чуть повернутая в сторону уходящего солнца, была обставлена лестницами каменщиков, точно скала, оплетенная виноградной лозой.

– Тук-тук-стук, – отзывались молотки, терзающие гранит. Им вторила ругань творцов. Подобравшись совсем близко, я невольно подумала, что одна неточность – и любого из них раздавит насмерть.

Но те продолжали истесывать камень, покрывая его письменами и неровным рисунком. Бесстрашные, глупые псы. У основания обозначили дату сдачи Волока. Чуть выше наметили герб Годари. Глядя на стелу, я прикидывала, сколь долго она продержится в городе. И если и простоит, то через сколько лет имя и герб Годари будут стыдливо затерты, а на их месте появится новый лорд.

– Военная слава, – усмехнулась я.

Только банк будет верно стоять при любой стеле и любом ставленнике. Без нужды марать руки и менять флаги.

– Вон они, – сразу же подметил жертву Вуд.

Я обернулась и увидела троицу в переулке. Дети явно спорили. Веснушчатый, лопоухий и самый горластый – выходит, сторож не солгал. Тот, что помладше, украдкой поглядывал на ряд прилавков у резиденции. От одной из них ветер принес аромат печеного хлеба.

– Стойте и не привлекайте внимания, – приказала я псам.

Лавочник отдал хлеб с наценкой, присмотревшись к моему платью. Я могла бы приказать Вуду сломать ему ноги, но такие развлечения наскучили мне еще в Криге. Потому я просто протянула серебряную монету и тряхнула рукой, будто случайно: монетка выпала и закатилась под ноги. Тот жадно бросился за ней и задел край прилавка.

– Ох, простите, – улыбнулась я и взяла корзину. – Сдачу оставьте себе.

Он недобро глянул на меня, будто мигом все осознал: сколь дешева его жизнь и что он никогда не сможет себе позволить настоящей вольности, а самый верх его ловкости и удачи – поднять тайком цену на пару медяков.

– Миледи? – разнервничался Джереми, будто в корзине сидели ядовитые змеи.

– Теперь идем, – сказала я.

Троица к тому времени уже разрешила спор и затеяла неясную дворовую игру: разложила короткие щепки в грязи и что-то громко считала. Я кивнула Вуду – тот обошел дом с левой стороны. Джереми, громко бряцая доспехом, отправился следом за мной. Перекрыв выход со двора на улицу, я постаралась мягко улыбнуться.

Мальчишки подняли на меня глаза. Тот, что постарше, сразу узнал нас:

– Мил-леди Ковул… что вы тут…

С другой стороны двора появился Вуд:

– Мальчики, добрый вечер! – Солнце скоро вовсе исчезнет за крышами, надо бы поторопиться. – Вы не против немного поговорить?

О, я всегда была плоха с детьми. Беспризорники отступили на один шаг от своих разбросанных щепок. Старший обернулся в сторону Вуда и нервно сглотнул.

– О… о чем? – сипло спросил он.

Я заметила интерес к корзине и пропустила Джереми чуть вперед.

– О чем вы говорили с бабушкой Льен? – вкрадчиво спросил он, и крупный доспех сделал свое дело.

Беспризорник снова пугливо посмотрел на Вуда, хоть тот меньше всего интересовался детьми. Мальчишка проблеял что-то невнятное:

– Мы, э-э, с бабушкой… вчера…

– Сегодня и вчера, – я постаралась быть мягкой.

Теперь вся троица молчала. Веснушчатый, самый младший из них, искал взглядом пути к отступлению. Отступить получилось бы только вверх по отвесной стене.

Я склонилась над младшим и слегка поморщилась от запаха.

– Вы с бабушкой Льен?..

– Мне нельзя, – через какое-то время сознался он.

– Почему?

Мальчик шмыгнул носом:

– Бабушка будет сердиться.

Значит, дети не застали ее смерти.

Я деланно улыбнулась, обошла Джереми и придвинула к детям корзину со свежим хлебом, от которого еще исходил пар.

– Вы, должно быть, голодны?

Издевательский, в сущности, вопрос. С такими впалыми щеками мальчишке надо есть по две корзины в день, чтобы немного похорошеть. Беспризорники мои соображения разделяли: хлеб принялись щипать со всех сторон, жадно срывая корочку, засовывая грязные пальцы в мякиш, стараясь ухватить кусок побольше. Чудо, что не подрались.

Стоило бы придержать хлеб до того, как я узнаю все, что нужно. Почему-то я медлила.

Мой недруг не просто спровадил старушку на тот свет раньше срока. Он обрек десятки ее названных детей на медленную голодную смерть. Говорят, Волок еще никогда не был так беден: дети войны, их увечные родители, драки за ночлег и пищу…

Но ничего хорошего не выходит из жалости. Я подняла корзину так, что младший почти повис на ней.

– Мне очень жаль, – спокойно сказала я и посмотрела на Джереми. Тот не сразу сообразил:

– Э-э, вашей бабушки больше нет.

Старший чуть не подавился. Пока он кашлял и в неверии смотрел на нас, я уточнила:

– Кто-то проследил за вами и пробрался незамеченным в ее комнату. Когда мы поднялись, было уже поздно.

Два беспризорника – веснушчатый и лопоухий – вовсе перестали жевать и облизывать пальцы. Каждому требовалось время, чтобы понять смысл моих слов. И они получили его предостаточно: хлеб успел остыть.

– Помогите мне найти его, и будете каждый день обедать бесплатно, – пообещала я.

В глазах старшего беспризорника не появились слезы – уличные дети быстро отвыкали от плаксивости, поскольку от нее не было никакого проку. Он испугался – и одновременно обрадовался. Радостный испуг – редкое зрелище. Чаще я видела второе.

– Скажи мне, за кем вы ходили сегодня и вчера. Что нашли и что видели.

Веснушчатый мальчишка прикрыл глаза рукой, будто в них что-то попало. Его сосед тряхнул головой, и большие уши порозовели на морозе.

– Большой человек без волос, с длиннющими… от-такими руками, – заговорил он. – Сонное у него лицо, весь день так шатался…

Точно Густав. Мальчик продолжил:

– Обычно все в мыльню ходят…

– И в тот вонючий дом, – поморщился старший.

– А он никуда не заглядывал целый день. Так и ходил как дурак.

– Совсем дурак, миледи, – покивал второй.

Веснушчатый молчал, убрал руку от лица и очень медленно ел хлеб, будто из надобности, а не от голода.

– К вечеру мы устали и замерзли, – лопоухий опустил голову, – поменялись дважды.

Скорее всего Густав заметил детей. Но не слишком ли накладно – потратить целый день из-за пары мальчишек? Может, он так отвлекал их внимание? Но от чего?

– Уже стемнело, и лишь тогда большой человек отправился спать…

– Где? – с нетерпением спросила я.

– Там, – в сомнении махнул рукой мальчик, – на углу, возле Короба.

– Вонючий дом, – пробормотал веснушчатый, облизывая пальцы после муки.

– А на утро забыл мешочек…

– Крохотный, – всхлипнул веснушчатый и тут же притих, утерев нос рукавом.

– Мы его до поворота на площадь проводили, Ди взял мешочек и понес бабуле…

– И эти два дурака, миледи, его проворонили!

Те и впрямь галдели как дураки, перебивая друг друга.

– Да он как под землю пропал!

– Провалился, – поправил старший.

Я постучала ладонью по корзине, пытаясь их унять. Они спорили, пока Вуд не прочистил горло. И наступила недолгая тишина. Веснушчатый промямлил:

– Поискав еще, мы вернулись к бабуле и все рассказали.

Глядя на беспризорников, я вспомнила, отчего не люблю детей. В наши времена сложно положиться даже на своих псов, что уж говорить о мелких прожорливых, совершенно вздорных зверьках! И как старуха Льен с ними управлялась? Впервые за день я почувствовала утрату – и тут же выбросила ее из головы.

– Что было в том мешке?

Дети переглянулись и один потупил взгляд:

– Монеты, миледи.

– Много монет, – мечтательно вздохнул веснушчатый.

– И больше ничего?

– Только монеты. Разные. Не все – наши, – уточнил самый взрослый из троицы.

– На краях у золотой не было этой штучки… эм… полосок, миледи…

– Без гурта, – подсказала я.

– И без лица! На одной было дерево, у других то звери, то рыба…

Какая дикость! Такие обычно ходят по рукам в Эритании, среди племен. Может, здесь наследили кочевники юга? Выходит, Густава покупали чужаки? Нет, сразу несколько чужаков? Покупали явно небедного человека…

Очередная нелепица. Если бы дикари с болот или иные соседи решили сунуться в наши дела, отец бы непременно мне о том рассказал.

Дети начали оправдываться, младший прятал руки.

– Мы взяли только три! Обычные, с королем, тут все их носят. Много их было, – сказал лопоухий.

– Остальное отдали бабушке.

Я подняла бровь. Вуд все еще жует свою смолу – или боги знают что еще, – а дети Льен не посмели украсть весь мешок с серебром и золотом. Я распрямилась, и, должно быть, это выглядело устрашающе – беспризорники попятились. Выходит, только строгость дает хорошую выправку. Я спросила:

– Что-нибудь еще?

Младший шмыгнул носом и выпалил:

– Он пел песенку, вот так: тим-ти-рим-тарам-ра…

– Да нет же, – исправил его лопоухий, – пел он вот так…

Вуд хмыкнул. Я остановила этот вздор:

– Довольно. Кроме песенки?

Проглотили языки: на обувь себе смотрят, один затылок чешет, второй трясется, а больше – ничего. Я подняла глаза к небу. И зачем люди возятся с детьми? Сущее наказание – эти дети. Свои ли, чужие…

– Мы вернемся, – наши с Вудом взгляды встретились. – А до тех пор…

– Хлеб, миледи, – тут же обнаглел младший беспризорник. – Вы обещали хлебушек!

Должно быть, у него в роду завелись жадные и бестолковые лавочники.

– Все в этом мире имеет цену, – Джереми шагнул вперед, перегородив путь и всякий обзор.

– И вы, милсдарь? – поддел его, судя по голосу, старший.

Джереми примолк, вместо него я услышала хриплый голос Вуда:

– И мы.

Обернувшись – не следит ли кто за нами, – я громко сказала:

– Вам нужен хлеб. А мне – большой лысый человек с длинными руками. Таков уговор.

Дети, точно мыши, выглядывали из-за спины моего пса. Молча, с затаенной неприязнью и одновременно любопытством. Волок ничем не отличался от Крига или Оксола, Квинты и Левицы: все желали есть, никто не желал платить. Я чуть улыбнулась:

– Меня всегда можно найти в самом красивом доме Волока…

– В пекарне? – мечтательно сказал веснушчатый.

– В банке, малой, – прохрипел Вуд.

«В банке. Если Густав не доберется туда раньше вас, юные нахлебники».

Об этом я, конечно, не обмолвилась. Так мы и разошлись.

Город темнел с каждым шагом. В переулках, точно грязь, разливалась тьма. Я стала держаться ближе к псам. Вдруг прямо сейчас Густав следует за нами, выжидая тот самый миг, как окажется он рядом и одним быстрым точным ударом проколет яремную вену…

Я набрала воздуха в легкие и шумно выдохнула.

Непонимание убивает. Я совершенно не понимала людей, которые всякое дело превращали в резню.

– Итак. Что мы имеем? – произнесла я вслух, чтобы успокоиться. – Некий ловкач пробрался по стене, открыл окно, одним ударом положил старушку Льен – весьма осторожную, строптивую и хитрую женщину. И проделал это все при уходящем свете дня, на глазах у уличной детворы и одного сторожа. Проделал незадолго до нашего визита…

– Ее же собственным стилетом, миледи.

– … и успел положить его под покрывало, покуда старуха умирала на полу, не издав ни звука?

Грязь хрустела под сапогами Джереми.

– Брешут, – коротко заметил Вуд, что-то пожевывая.

Настал тот безрадостный день, когда я согласилась с собственным псом.

Через несколько дней отец приедет проведать нас, а у меня нет ни Густава, ни его подельников, ни старухи Льен. Только голые слова, не имеющие никакого веса. Пустой беличий свист.

IV. Провидец

Ольгерд из Квинты, часовня в Небесном Горне

Сулман, розовощекий купец из Поланки, чей воснийский до такой степени смешался с эританским, что его не понимали ни в Воснии, ни на болотах, чаще всего изъяснялся жестами. Я не понимал в нем двух вещей: как он вел дела при таких затруднениях и для чего назвал своего осла Мансулом (впрочем, в последнем я тоже не был уверен, так как сам был из Воснии). При всем бедственном положении Сулман проявлял стойкость духа: упорно трудился, не впадая в уныние, а еще способствовал вероучению всеблагой Матери, как мог.

– Доброго утром! – расплывчато желал он всем прихожанам, не забывая и обо мне.

На ночь скамьи становились кроватями, а при свете дня их марали вместо столов. Чаша с подаяниями никогда не пустела: мясник каждый день приходил со своими сыновьями, и те оставляли серебро, опасливо поглядывая на отца.

При всем великолепии и успехе моей миссии в Горне появилась новое затруднение.

– Ради всего святого, скажите, куда запропастились мои поножи? – второй день возле часовни околачивались родственники, зятья, дядья и жены тех, кто прослышал об Ольгерде всезрячем – или одной Матери известно каком. – Видите ли, я унаследовал их от отца, а тот – от своего деда…

В городе пропадало все: любимые бусы, доверительное письмо от герцога о наделе, золотые слитки, дети, кошки, серебряный зуб…

Одна история звучала сомнительнее другой. Хуже всего было то, что Сулман, по недомыслию или из трудностей перевода, поощрял оплату прорицания. Прогнать его я не мог, а отказать прихожанам – тем более. Уже который день я вдумчиво хмурился, учил молитвам пресвятой Матери, которая давала напутствие лишь самым верным из последователей. И, признаться, скорее всего, просто лгал.

– Поймите, преподобный, я не с пустыми руками пришел. О, нет, поглядите, – в чашу падало серебро, а порою и золото, отчего мое сердце трепыхалось из той порочной слабости, от которой я отрекался много лет назад. – Сделано! Я – весь внимание, святой отец…

В ответ я, наспех наученный горьким опытом, цитировал писания:

– Семь дней откажитесь от выпивки, брат мой. Ежеутренне обращайтесь к всеблагой Матери за искуплением. – Должно быть, от наплыва обращений любое божество прокляло бы меня до самой смерти. – Приходите, как очиститесь, и тем же утром снизойдет на вас озарение…

Как иным образом отсрочить день расплаты, я не ведал. Да простит меня Мать солнца, лучшего способа обратить горожан к свету я пока не нашел.

– Повторяйте за мной, – уже уверенно говорил я и мазал лоб пальцами. – Милосерднейшая из матерей, услышь меня…

Учились горожане крайне плохо, но разве мог я их укорять? Только через два неполных года истины светлой веры и чистые фразы молитвенника утвердились в моей памяти. Стоит ли спешить? Если так пойдут дела, уже через год я обращу первых послушников и смогу выбирать выходной день для прогулок, уединения…

С месяц назад мне казалось, что только скупые подаяния и отсутствие прихожан – моя единственная беда. И вот как оно все обернулось.

– Повторяйте за мной, – сказал я жене кузнеца, поторопившись с жестом. За окном разыгрался день. Седьмой день с тех пор, как повстречались мы со Смердяком. Провидцем.

Я искал его каждое утро. Искал безуспешно.

«Здесь же, через неделю», – обещался провидец. Выходит, если я не найду его сегодня, то…

– Святой отец, куда же вы? – в неподдельной заботе спросил меня подмастерье плотника, который проявлял наибольшее усердие в молитвах и даже зазывал прохожих у рынка перед службой. На его верхней губе только появилась темная поросль, а он уже казался мудрее седых мужей Эритании.

Я улыбнулся и чуть помахал ладонью, чтобы успокоить юношу. Куда уж я денусь из обители пресвятой Матери?

– Вы же вернетесь к службе? – Вот так и должны гореть глаза истинно верующих, и не столь важно, сколько молитв эти верующие могут произнести. Главное – готовность являться на службы и вести добродетельную жизнь, помогая ближним.

Придержав дверь, хоть сквозняки уже почти не тревожили дом Матери, я громко сказал:

– В тот день, когда Ольгерд опоздает к началу служения, считайте его погибшим!

Плотные, будто сотканные из грязной шерсти тучи, накрыли Небесный Горн. Город, который я непременно сделаю лучше и светлее. Мою вотчину, по прямому наказу самой Матери и общины из Квинты. Приложив руку к сердцу, я прошептал:

– Я не подведу тебя, милосерднейшая из матерей. Жизнью клянусь, всей своей жизнью…

Хоть моя жизнь и значила не больше и не меньше, чем жизнь любого из ее детей. И все же как страстно я желал отличиться! Заслужить ее милость, оправдать ее покровительство и наставления!

– Доброго утреца, отец Ольгерд! – подмигнула мне куртизанка, которой негде было заночевать после пожара.

– Постыдитесь, Изалия, – покачал я головой. – Солнце все видит!

– Дак нету его, солнца-то, – виновато буркнула она, прикрыв побелевшее от холода бедро. – Второй уж день.

Но я не настаивал, не желая спугнуть юную душу. Всяк придет к Матери, когда пробьет час. Мое дело небольшое: следовать Ее воле, найти Смердяка и день за днем приумножать общину в Горне.

В нерешительности остановившись на перекрестке двух размытых дорог, я повертел головой. Зрение подводило.

– Куда же я в тот день…

Вопрос этот не находил ответа. Одинаковые покосившиеся хибары и подгнившие скамьи, бельевые веревки с заледеневшим тряпьем, да пара песьих будок. И где я свернул тогда, неполную неделю назад? Не опоздал ли?

Я ускорил шаг и на всякий случай произнес молитву. Вспомнил про запах Провидца и повел носом. Словом, предпринял все меры: обратился к прохудившейся памяти, положился на свое слабеющее зрение, напряг дряхлые ноги.

– Не здесь? – спросил я одними губами, забредая в очередной переулок.

– Баф-ф, – отпугнул меня пес, лениво высунув седую морду из конуры.

– Извините, – я коснулся головного убора и поспешил прочь: при разговоре со Смердяком я не слышал лая.

Вернувшись к перекрестку, я свернул направо. Ошибки быть не может, ведь тогда я направлялся прямиком к рынку, а именно этот путь и вел наверх, к холму.

– Потерялись, святой отец? – спросила Изалия, бесстыдно улыбаясь.

Я спрятал руки под плащом, который мне подарил Сулман, и приврал:

– Нет, я так, э-э, прогуливаюсь.

Отчасти это была правда. Хоть я и понятия не имел, почему вместо встречи со Смердяком наворачиваю круги по Горну.

Прошагав до рынка и поздоровавшись еще трижды, я поспешил назад. Колени заныли от тяжести.

– Святой отец, вы не замерзли? – обеспокоилась Изалия, хоть переживать бы ей стоило за свою обнаженную голень.

– Н-нет, э-э. Буду ждать вас на службе через, э-э…

Час, два, половину? Я потерял счет времени! Изалия покачала головой:

– Ох, никак не смогу быть, святой отец, – томно простонала она и захлопала подкрашенными ресницами, – сами понимаете, девушке тоже нужно зарабатывать на хлеб.

Посетителей у нее, к слову, не наблюдалось. Как не наблюдалось и Смердяка.

Заплутав промеж двух дорог, ведущих от часовни к рынку, я прочитал про себя еще одну молитву. Возможно, именно это и помогло.

Еще через сотню шагов я почти наткнулся на прогнившие ставни и узкий стык между домов, где в прошлый раз затерялся Смердяк и его несносный запах.

– Фух, – выдохнул я и огляделся. Помялся с ноги на ногу, принюхался: ветер дул в спину. – Доброго дня?

Провидца нигде не было. Я обошел хибары со всех обозримых сторон. Остановился и растер ноющие колени. В левом теперь что-то похрустывало, как всегда бывало к зиме.

– Пресвятая Мать, смилуйся, – процедил я сквозь зубы. Зажмурился, постоял так и снова распахнул глаза. Если уж Смердяк мне привиделся, быть может, мне стоит еще чуточку подождать?

Как назло, в Горне не было колокола. Право слово, и как все эти годы местные племена и когорты отмеряли часы? Проживая почти без солнца, в вечном тумане и сырости…

– Смилуйся над всеми нами, – попросил я и за эританцев.

Я простоял возле двух хибар, в которых исчез Смердяк семь дней тому назад, покашливая и посмеиваясь. А затем вновь слонялся по улице с юга на север, опасаясь, что мог перепутать место, в котором мы повстречались. Даже принюхивался, пытаясь уловить запах грязных лохмотьев. Но, увы, улица смердела только сыростью.

Трижды я решил, что сам потерял разум и не было никакого Смердяка, знамения, пророчества. Но потяжелевший кошель и полная часовня прихожан не могли бы образоваться у безумца, не так ли?

Я метался вдоль подворотен, выскакивая на дорогу, заглядывая в проемы меж хибар…

– Чего вы тут забыли? Пойдите прочь, – пригрозилась эританка, развешивавшая белье.

Я не придумал ничего лучше, кроме как честно спросить:

– Вы не видели нищего?

– Полный город нищих, – гаркнула она. – И ты проваливай к своим дружкам!

Пришлось ждать с другой стороны улицы. Казалось, что туман вот-вот объявится в городе, а за ним и вечер, и буду я мерзнуть до самой темноты, распугивая будущих прихожан, и опоздаю на службу…

Я дохнул на руки и потер их. Стало едва теплее.

Грязного человека нигде не было. Будто он провалился под землю или вовсе не существовал. Удивительно, как в таком небольшом городишке может спрятаться такой зловонный безумец. Провидец, настоящее чудо. Почти как в былые времена, больше века тому назад.

Темнело. Горн промерзал и расплывался длинными тенями.

– Нет никаких чудес, – пробормотал я, растирая ладони. – А если и есть, то уж те явно не могут выглядеть как оборванцы и смердеть хуже мертвеца.

Я вздохнул и отправился к часовне. Подходило время вечерней службы. Первой за полгода, о которой попросили сами прихожане. Подумать только, как много власти у городских мясников и приезжего купца из Поланки.

Куртизанка Изалия куда-то запропастилась, и я не надеялся встретить ее в доме Матери. Пес перестал брехать, и даже женщины уже давно развесили свое белье. Город снова опустел. Возле часовни, у самого порога, на лестнице, стоял человек в длинном одеянии и странно растирал левое плечо, будто пытался почесать подмышку…

Я чуть не подпрыгнул от счастья и почти взлетел по ступеням, не замечая боли в коленях.

– Вы! – выкрикнул я. – Вы живой! Настоящий! Вы существуете…

Он закашлялся или посмеялся.

– Я искал вас, – позабыв про холод и уставшие ноги, ноющую спину, я стоял, не решаясь войти за порог собственной часовни. – Ждал…

Смердяк протянул ладонь, и гримаса на его лице напоминала улыбку. Я дрожащей рукой потянулся к кошелю, выудил оттуда две серебряные монеты. Потом достал все четыре и ссыпал их на грязную пятерню, поверх сухой растрескавшейся кожи…

– Вы ждали не там, кхе-хе, святой отец Ольгерд, мой будущий друг. – Он кивнул в сторону развилки, чуть подавшись вправо.

– О богиня!.. – я хлопнул себя по лбу. – Клянусь, я был там дважды, все думал, все вспоминал…

Хотелось плакать от счастья. Я не безумен. Я получил знак Матери, все сделал верно, подал нищему. Провидцу. Нищему?.. Кто из нас был беднее все это время? Я придвинулся ближе, задержав дыхание, и тихо-тихо спросил:

– Я не ожидал, что разом… так много… десятки их! Что мне сказать людям? Что я должен…

Пальцы сами ухватились за грязный рукав Смердяка. Я стоял как потерянное дитя, искал помощи, верного слова. Глаза нищего вблизи казались почти слепыми, но странная вера, странный внутренний свет согревали. Смердяк не отдернул руку, не отшатнулся от меня. Только сказал так же тихо – будто знал, как я боюсь, что нас услышат, – что святые отцы должны все знать и не просить совета где-либо, кроме своего божества.

– Скажите им, что зима будет очень долгой, хе-кхе, – прохрипел он. Я резко вдохнул, и голова закружилась.

– Да? – я терпел запах и изо всех сил старался не отпрянуть. Разжал пальцы на рукаве. – Но ведь последние годы, сказывают, было иначе… вы… точно?

Смердяк прищурился, и я снова увидел коричневые зубы.

– А уж старый Смердяк думал, что убедил вас. Что пригодился. – Я не успел вставить и слова. – Как вам угодно, святой, кхе-хе, отец. Ваша паства ждет. Служба, верно?

Я спохватился. Ринулся к двери и придержал ее для Смердяка. Тот схватился за подмышку и покачал головой.

– Нет, нет, кхе. Боюсь, мой запах смутит ваших гостей. Милосердие богов не распространяется на их прихожан, не так ли?

И он снова был прав. Я потоптался на пороге, извинился и кивнул. Впервые за половину года в моей часовне не оставалось свободных мест. Вернее, пустовало лишь одно – место у алтаря. Место святого отца. Нужного священника Ольгерда из Квинты.

Я прошел вдоль рядов, расправил плечи.

– Доброго дня, – тянулись ко мне руки, и я пожимал их. И улыбался, и здоровался, и наслаждался светом двадцати свечей.

– Святой отец Ольгерд!

– Спасибо, спасибо!

– Спасибо, спасибо вам, господин, – причитала женщина, оставшаяся без крова.

– Не стоит благодарности, – ответил я шепотом. В три шага достиг алтаря, развернулся, встретил взглядом лик Матери у входа. Прочистил горло и обратился к прихожанам. – Милость ее не знает границ! Все мы здесь, и стар и млад, – дети. Любимые чада Матери двойного солнца! – я вскинул руки и медленно помазал лоб. Жест тут же повторил купец из Поланки, и вся часовня зашевелилась. Один жест, одна вера.

Где-то там, за порогом обители, на промозглых улицах стоял Смердяк. Настоящее чудо. Знак Матери. Мое заслуженное чудо.

Сегодня я весь день торопился, но служба прошла безупречно. Слова находились будто сами собой. В чашу для подаяний сыпались медяки. А в самом конце Сулман протянул мне золотую монету, явно опасаясь, что ее украдут.

– Да пребудет Ее милоста с намис… – шепнул он и чуть поклонился.

После того как прихожане засыпали меня вопросами о том, будет ли мир между когортами Устья, Выси и Заводья, я невольно поглядел на дверь обители. Смердяк так и не зашел в часовню.

– Святой отец, что же вы молчите?

– Сеять иль затопит?

– Мои поножи…

Я набрал воздуха в грудь, и казалось, вся часовня притихла – ни половицы не скрипнуло.

– Зима будет долгой, – нахмурился я, придав веса словам. Чужим словам.

Рты паствы блаженно приоткрылись. Зашептались тетушки у чаши с подаяниями. Вопросов стало только больше.

– Значится, позжее сеять?

– Померзнем все…

– Кум мой в топи ушел, сгинул ли, будьте добры? – начал было плотник и чуть не толкнул женщину, что стояла передо мной.

Вопросы, жадные глаза, вопросы, вопросы…

– Зима будет холодной! – сказал я громче. – Таково слово милосердной Матери, – я быстро сверился с ее ликом над дверью. – А наш удел – истолковать его и принять меры…

Кажется, никто ничего не хотел решать. Сосед женщины, которую толкнули, сжал кулаки и повернулся к плотнику. Задние ряды толкались, пытаясь протиснуться вперед, к алтарю. Я тихонько стукнул по новому ограждению. Но паства уже занялась делом поинтереснее – вопросы превратились в оскорбления, споры и прочую нетерпеливую грубость.

– Вас здесь не было, мы от начала службы стоим!

– Приходите пораньше, к самому утру, мы здеся ночуем, дабы вам было известно…

– Прошу вас, – взмолился я, – мы в обители Ее…

– Что ты сказал, недоносок? – вовсю ругался плотник с соседом.

Кто-то упал, схватив скатерть. Следом рассыпались и монеты из чаши. Сулман стал кричать и водить в воздухе ладонями:

– Буде вам, буде!

Шум и гам не стихали, лица озлоблялись с каждым мигом, крупный мужчина закатал рукава и сплюнул на пол… Дверь отворилась, и в часовню кто-то зашел. Началась давка.

– Святые боги! – воскликнули в задних рядах.

Дверь отворилась вновь, явно придавив кого-то перед ней. Послышался хрип. Прихожане что-то неразборчиво забормотали, и толкаться принялись даже у выхода. Я услышал кашель, недовольные стоны и просьбы посторониться.

– Служба окончена! – сказал я громче, и тут же первые ряды у выхода заспешили наружу, позабыв про все вопросы, ради которых они так долго старались протиснуться вперед.

И тут я увидел причину. Та кашляла и чесала плечо, неспешно хромая в глубь толпы. Нищий провидец собрал на себя все внимание в часовне. Его обходили стороной, зажимая носы, отворачиваясь, но чаще отшатывались в сторону, точно от бешеного пса. Плотник задумал было врезать нищему, но покосился на лик Матери и вместо того обошелся грубым словом.

Оскорбления и презрение не беспокоили Смердяка. Он так же улыбался, пробираясь к алтарю, и, точно камень, разрезал нестройные ряды прихожан. Отделяя жен от мужей, родителей от их отпрысков, сплетниц и дружных пьяниц друг от друга.

Про драку и разногласия все позабыли. Даже Хин помазал лоб и прошмыгнул на улицу, не притворив за собой двери. Признаться, и у меня от запаха заслезились глаза. Нищий провидец дохромал до первой ступени. Встал на одно колено, точно рыцарь перед лордами, и произнес молитву на одном из эританских наречий, в которой я признал только благодарность и обращение к божеству.

– Э-э, добро пожаловать, – начал я, задержав дыхание.

Последний прихожанин – Сулман – оставил меня один на один с нищим. Смердяк прокряхтел, вновь поднялся, держась за подмышку. Сделал несколько шагов в сторону и помог собрать разбежавшиеся по полу монеты обратно в чашу.

– Вам следует быть строже, хе-кхе, мой друг, – пробормотал Смердяк, и глаза его белели, точно слепые.

Я стоял возле алтаря, не зная, что сказать. Прихожане ждали от меня руководства, прямых ответов, чудес. И в один миг были готовы броситься в драку с ближним вопреки учению и моим словам. Как, во имя всего святого, мне полагалось с этим управиться?

– Кех, хех, – закашлялся Смердяк, и мне стало его невыносимо жаль.

Жестом я предложил ему присесть на скамью и торопливо подал наливку из остатков. Смердяк жадно припал к кубку и тут же осушил его, перепачкав подбородок и лохмотья на груди.

– Спасибо вам… э-э… – совсем растерялся я, не зная, за что именно благодарю.

За то, что не способен управиться с собственной паствой? За то, что подвожу милосердную Мать, а нищие исправляют мою оплошность?

– Не тревожьтесь, святой отец, хе-кхе. Видел я, отступят тени, – нищий утер губы замызганным рукавом, – и яркий свет, хе, зальет болота, топи…

Я молчал, сжимая пальцы, будто в мольбе.

– … и вы, мой друг, будете впереди всех-кх. Продолжите дело Ее…

Сердце пропустило удар. Смердяк улыбнулся, показав коричневый ряд зубов, и отставил кубок: его рука мелко дрожала.

– И отметит вас, кхе, преподобная Ренна, искоренительница чудес, карающая длань. Мать двойного, слепящего солнца…

Я поднял брови:

– Ч-что? Не понимаю, что вы такое говорите…

– И мы с вами станем ее герольдами, мой будущий – или нынешний? – друг, ке-кхе. Сделаем мир светлее, а?

Судорога на его лице могла бы походить на подмигивание. Моя голова шла кругом.

– Мы с вами непременно завершим ее дело, ке-хе, видел я, – сказал нищий провидец, и я виновато улыбнулся. – Дело Матери двойного солнца, так?

«И в самый темный час вернется она, и взойдет двойное солнце, прогоняя тени до конца времен», – писали в одной из книг в хранилище Мафони.

Я кивнул, задержав дыхание:

– Таков мой долг.

Когда Смердяк ушел, я рухнул на новенькую скамью, которую предоставил общине поланский купец.

– Ренна? – я почесал затылок, отдышавшись. – Кто такая Ренна?..

Я покосился на скорбный лик Матери. В нем не было ни подсказок, ни ответов.

V. Тихая, спокойная жизнь

Оксол, полдень

Мне не следовало быть здесь. Слишком ясное солнце, слишком погожий день. Много гуляк, праздных господ, сплетниц, приставучих детей и их беспокойных нянек. Глаза, любопытные и зоркие, безнаказанно оглядывали улицы, заулки, подворотни и даже самые темные углы Оксола. О, нет. Уж кому-кому, а мне точно не следовало здесь находиться.

– Отойди, – в испуге сказал юнец, прижавшись к стене, и прихватил своего брата или друга за рукав, утянув в сторону. – Слышишь? Сюда, ко мне…

Я осторожно обошел их с правой стороны, даже не коснувшись. Не было причин так широко раскрывать глаза и вжиматься в стену – я не знал их имен, а здесь еще не прослышали о моем. Просто три человека повстречались среди близко построенных друг к другу домов. Просто двое были сильно моложе и меньше ростом. Просто один из них прогуливался по городу, где ему точно не следовало показываться при свете дня.

Нет, мне вовсе не стоило появляться здесь. И все же…

Не потому ли я покинул родную деревню? Не с того ли началась моя взрослая жизнь? Я презирал чужие порядки. Какая забава в том, чтобы всю жизнь плясать под чужую дудку, скажите? О, я обходил все правила, о которых только слышал. В особенности – правила видных людей. Жизнь моя началась как игра. Множество игр. Шалости с бросанием камней перед усадьбой графа Ротфри, затем – игры с чужими медяками, чужими жизнями на задних дворах, ловля купцов в подпитии и роковая ставка на жеребца, после которой я уяснил навсегда: не так уж я и велик для Оксола…

С неба обрушились крупные редкие капли дождя. Я вступил в лужу и раздавил свое отражение. И как так выходит, что старые уроки забываются, и уж нет тебе никакого дела до того, какая придет расплата?

Нет, мне не стоило быть здесь, и все же я шел по улицам, наслаждался скупыми лучами солнца, уступал дорогу женщинам и детям. Правила, правила… от себя не укроешься до конца своих дней. Я пресытился всеми запретами. Прятаться на отшибе, в глуши, где с утра до ночи гнешь спину, пытаясь раздобыть дровишки и пару ломтей хлеба? Я был самонадеян, полагая, что в свои годы легко управлюсь с такой долей.

– Пошли прочь! Вон! – щелкнул хлыстом извозчик, и крепкая двойка скакунов протащила карету по размытой дороге, распугав зевак и дворовых псов.

Грязь облила мои сапоги и правую штанину, но я лишь улыбнулся и неспешно двинулся следом, выбирая островки земли посуше. Лорды погоняют извозчиков, извозчики гонят люд с дороги, а простой люд пинает собак и домашний скот. Таковы порядки.

Всякому городу нужен свой порядок. И всякому порядку нужны его смотрители. Рука, оставшись без пальца, уже не может считаться здоровой рукой, вам ли не знать? Я слишком стар, чтобы устраивать свои порядки, а в душе слишком юн, чтобы подчиняться чужим. Покинув Криг и свой пост смотрителя, я нанес увечья не только городу, но и самому себе.

Глупо, скажете вы? В глуши я понял, что тоскую по городу, иль, быть может, сам город зовет меня. Как уж тут отличить, когда каждый волосок помнит дуновение портового ветра, отличает сквозняк, гулявший по улице Привозов, от легкого ветерка родом с площади. Или буйного, неодолимого порыва, что каждый сезон переворачивал корзины, задирал юбки, срывал гнилую солому и дощечки с навесов рынка?

Нет, мне уж не было места в глуши. Каждому суждено истесаться, сколь крепок бы ни был он от рождения. Жизнь, города, крохотные улицы, по которым мы ходим каждое утро или под вечер, – буйные воды, стачивающие нас. И выходит, что не так уж ты и волен к пятому десятку лет. И все естество стремится к знакомым протокам, поворотам, устьям. Подходит лишь к десятку-другому проторенных дорог. А во всех прочих местах стоишь как кость поперек горла, ни туда, ни сюда.

Обнаружив себя в глуши без дела, я понял: пусть уж найдет меня сама смерть, Чеканщик со своими побратимами пусть судят меня как им в голову взбредет, со всей звериной жестокостью. Но я отдал свой долг с лихвой. И коль уж осталось мне не столь долго и в груди постоянно хрипит, я не проведу остаток своих дней в тени, как плешивая крыса.

«Что горше всего на закате лет, мой друг?» – спрашивал Симон и тянул гнилостный дым из своей трубки. Я не был ему ни другом, ни братом – и потому молчал. Ему ли не знать ответа? Горечь. Полнейшее и всестороннее знание о том, чего более ты изменить не в силах. И какой толк об этом говорить?

Должно быть, Симон надеялся стать поэтом, каким-нибудь придворным рифмачом. Но мы вместе вытянули плохую карту. Возле смердящих пристаней Крига.

Я вновь уступил дорогу.

– Вы слыхали? – тараторила горожанка со своими подругами. – Мегера-то нашла себе дворнягу!

– Да ну.

– Старый кобель ее издох…

– Уж пять лет как, – перебили ее тут же.

– А щенков не оставил!

Дамы прошли мимо. Я не подслушивал, наслаждаясь прогулкой. Ценил каждый оставленный мне час. У рынка мне не следовало быть ни при каких обстоятельствах, и все же я отправился именно туда.

– Потайте на хлеб, кто сколько мошет… – У входа нищий пытался шепелявить и протягивал свою руку так, словно намеревался ее продать.

Завидев меня, он отвернулся, и пятерня его обвисла. Через десяток шагов я вновь услышал, как он голосит и взывает: еще жалостнее, чем прежде. Зря. Голосить ему стоило бы чуть позже. Через неделю настанет славное время: дни пиршества, графских щедрот. В празднества на улицах промышляют самые пригожие шлюхи, а лавочники выставляют самый роскошный товар, и даже в питейных омывают руки в первой половине дня. В корчме у площади Годари подают фаршированную рыбу на углях, солоноватую и костлявую. Чтобы управиться с такой, требуется половина часа. А если растянуть ее с горьковатой наливкой…

Я окинул взглядом развалы. И в ноздри забился яркий манящий запах.

– Три по две, – одноглазый лавочник указывал на связку сушеных рыб. – Шесть по пять!

Стоило ли ждать празднества? С рынка я вышел, пряча трех окуней под плащом.

Оксол не обещал мне избавления, и все же я был здесь. Шел и едва улыбался. Чьи бы порядки ни правили в городе, эти улицы не могли мне приесться. Каждая напоминала те узенькие дороги в предместьях, где я в последний раз виделся с сестрой перед тем, как крупно задолжать и вымолить пощаду за часовней.

Бессилие. Усталость. Вот что хуже всего, мой покойный не друг и не побратим Симон. В один день проснувшись, вдруг выясняешь, что ноги потяжелели, в спине что-то хрустит и не дышится так легко, как прежде. Воспоминаний больше, чем свежих дум, и каждое новое лицо кажется уже где-то виденным, подспудно знакомым. А к вечеру мечты и вовсе мельчают: хочется долго лежать, изредка переворачиваясь под теплой шерстью покрывала, слушать треск поленьев в печи. И кажется, что стоило больше дружить и меньше драться. И отдавать чуть больше, пока имел.

– Святые угодники! – отшатнулась от меня крестьянка и помазала лоб, когда мы разминулись.

Возможно, меня начали узнавать. А может, вместе с наплывом ветеранов Второго Восхода я утратил приметность: крупные гвардейцы наводнили Оксол в последний сезон. Крупные и неповоротливые, привыкшие драться, дай то пресвятая Матерь, раз в году, они важно рассекали улицы. Каждый из них, столкнувшись в подворотне с парочкой моих умельцев, потерял бы не только весь важный вид, но и жизнь, если бы начал упрямиться. Но в последний год им везло: я пресытился боем.

Мои мечты не столь велики. Я хочу встречать рассвет в своей теплой постели, трижды в день сытно есть, гулять по улицам, не пряча лица. И больше не знать долгов. Много ли я прошу?

Бывали времена, когда я брал больше, чем следовало. И никого ни о чем не просил.

– И я расплатился за них сполна, – пробормотал я, подтянув пояс.

Улицы Оксола начали заполняться поденщиками – а значит, закончилось и без того короткое время для моей прогулки. Что же, снова обратно, в тени и углы, точно голодной и молодой крысе. И снова потребуется потолковать с юнцами Даррела, проучить лавочника и его приятеля из Восходов, которые решили, что порядки на каждом углу города должны быть свои.

Порядки, подумать только! Никто из местных не умел вести дела даже в своем жилище: забывали запереть двери, оставляли открытыми ставни, бросали жен с детьми, хранили золото рядом с ночным горшком. Порядка не было ни в головах, ни в деле. Самому солнцу видно, что столь бестолковые люди обирают себя сами каждый божий день.

А мы с Даррелом учим их, расставляем по местам. Забираем малое, покуда жизнь не отняла у них совершенно все. Прибыльное выходит дело – правила вопреки правилам. Единственное дело, которое дается мне лучше прочих. Дело, от которого давно болит голова и нет сна.

Покойный не друг и не брат мой Симон рассмеялся бы, услышав, что я больше не желаю никого учить и наводить порядки.

Я потерял резиденцию из вида и оказался на почти безлюдной улице. Позади надрывалась дочь пекаря:

– Горячее, свежее! Всего за серебряк! Похлебка с потрохами!

Мои потроха сжались, но вовсе не от голода: я прислушался, не замедляя шаг. Один-два. Три. Пауза. Четвертый – не мой. Я свернул через два дома, отправился поближе к заулку, где стоят ночлежки Даррела. Один-два. Третий – чужой.

– Похлебка! – отдалялся детский голосок.

И все-таки в этот раз за мной действительно шли. Нет, это был не Чеканщик и не один из его людей. Первого я бы не успел приметить, не получив перед тем смертельный удар. А его люди не стали бы преследовать меня, долго петляя по улицам города. Все кончилось бы вмиг: один короткий приказ, брошенный в спину на улице. Или крупный отряд в стенах моего дома. Может, ночной визит. Нет таких мест, где Чеканщик не достал бы меня, и нет такого закона, который бы его остановил.

– Вард?

Тем более люди его не стали бы окликать меня по имени, которое я оставил в Криге. Я неторопливо обернулся. Вся улица проглядывалась юнцами Даррела, и зеваки уж давно не совались сюда без спросу: должно быть, за мной шел один из его старых знакомых.

Мой преследователь стоял поодаль, возле арки, увешанной мокрыми перьями по случаю грядущего празднества. Его плащ с правой стороны чуть приподнимался кончиком длинных ножен. Выкрашенная шерсть была подмочена усилившимся к полудню дождем.

– Вы, должно быть, обознались? – деликатно и тихо спросил я, вынуждая незнакомца подобраться ближе.

Он двинулся навстречу неторопливо. Что-то в манере его движений показалось мне знакомым. Плавные и осторожные шаги, но, пусть упадет на меня небо, я не осмелился бы назвать этого человека трусом: он зашел в переулок Даррела, будто не раз выходил отсюда живым.

Я прищурил глаза, и все сошлось.

Так и есть. Молодой господин Тахари, заморский мечник, по глупости удравший из родного дома. Весь ухоженный и разодетый, точно породистый жеребец какого-нибудь величества. В Криге я запомнил его беспомощным, по-щенячьи пугливым. Хорошим мальчиком из богатой семьи, которому вбили в голову, что из покорности выходит толк. Обманутым, постоянно глядевшим себе под ноги, в вечном полупоклоне…

Сейчас в его прямом взгляде не было ни страха, ни угрозы.

– К несчастью, у меня долгая память, – его воснийский стал почти неотличим от говора местных. – Ошибки тут быть не может.

Я слыхал, что он сгинул в землях Бато. Слыхал, что проигрался в карты, или был убит на поединке чести. Но вот он, цел. Почему-то эта новость меня обрадовала. Должно быть, так случается, когда долгие годы делаешь общее дело, пусть и поневоле.

Любопытно, кому из нас двоих меньше нравилась та работенка? Я принадлежал своей работе безраздельно, от того мига, как разлеплял поутру глаза, но и имел все блага, которые мог иметь человек моего сословия в Криге. Тахари прислуживал Симону на поединках, словно поденщик, и обладал немыслимой свободой. Но и жил беднее, чем мог бы жить любой другой дворянин в нашем деле.

Остался бы он еще на год-два в Криге, под крылом у Симона, стал бы ходить в приближенных. Может, мне пришлось бы подкараулить его в переулке и оставить там навсегда, чтобы сохранить свое место. Все-таки это огромная удача, что он ушел в тот год. И, похоже, жизнь ему улыбнулась шире, чем мне: дорого одет, далек от болезни и увечья, вернулся живым из-под флага. Расхаживает средь бела дня, не озираясь по сторонам. Ночует в славном месте, не страдая от блох и вшей. Счастливчик, любимец судьбы.

Мне захотелось разбить его голову о камень на дороге, хоть в этом не было никакой нужды.

– А вот моя память, признаться, уже не так хороша, – я прищурился. – Вы?..

Он неотрывно смотрел мне в глаза, сделал еще несколько плавных шагов и чуть наклонил голову к плечу:

– Лэйн Тахари. Криг. Улица Милль.

Я сдержал ухмылку. Улица Милль. Славное, прибыльное местечко: там мы раздевали захожих купцов, набравших лишнего в корчме. Резали слишком охочих гвардейцев, что мешали Бойду и нашей с ним сделке. И, конечно, проучили самого Тахари. Ему досталось меньше, чем мне, – мальчишка смог убраться из переулка на своих двоих. И, возможно, даже не обделался.

– Ах, верно! – Я сделал вид, что только вспомнил нашу историю. – Давние времена. Помнится, вы повздорили с господином Симоном…

На его лице ничего не изменилось. Впрочем, как и в голосе:

– Тогда, в переулке, ты сказал мне, что тоже отведал грязи. Это правда?

Он говорил словно лорд, перед которым обязаны отчитаться. Я поборол искушение шагнуть ближе и провести его лицом по щебню. Просто кивнул.

– И твоего коня тоже прирезали за золото, которое ты не брал?

До чего наивный, почти детский вопрос. Вот только Тахари уже не казался мне ребенком, каким он был там, в доме Симона, когда пришел, пряча следы побоев под плащом. Я дернул плечами и сказал:

– У меня никогда не было собственного коня, молодой господин.

Хотя уже и нет никакой нужды так его называть, и Симон не скажет ни слова, с тех пор как я сломал ему шею той весной.

Тахари отвел глаза: так не поступают, когда готовятся к схватке.

– И то верно. Только десятки чужих, как я помню.

Я еще раз окинул его взглядом: от начищенных сапог до расшитого отворота плаща на груди. Пришел один, без охраны и друзей, к тому же угодил в наш квартал. По незнанию или с умыслом? Я без резких движений поправил пояс и сказал:

– Все мы стараемся дотянуться выше. Кто уж как умеет, молодой господин, – я улыбнулся и кивнул на меч, спрятанный под его плащом. – Но довольно о былом. Зачем вы здесь?

Тахари поймал мой взгляд в сторону верхних этажей ночлежки, нависших над нами по правую руку. Говорили, что соображает сын Дальнего Излома крайне долго. Так мог говорить лишь тот, кто не видел его на манеже. И столь презрительно о промедлении говорят лишь те, кто не понимает цену ошибки, совершенной второпях.

В конце концов, именно я дал первые уроки терпения молодому мечнику. Тахари выучился на славу: он говорил спокойно и, казалось, взвешивал каждое слово.

– Увидел знакомое лицо. Решил поздороваться.

В Криге этот щенок совершенно не умел лгать. Улица непривычно притихла: не скрипели ставни, которые забывал прикрывать Ван, не кидали кости на бочку за углом, где принимали новичков. А может, мой слух стал слабеть, как слабели руки, спина и когда-то крепкие ноги.

– Помнится, вы не очень-то любили мою компанию в Криге, – я улыбнулся, не отводя взгляда от собеседника.

– Не будем о былом. Случается и так, что люди меняются. В лучшую сторону или худшую – не мне судить. – Нет, до чего удивительно хорош его воснийский! – Может, и вы изменились?

Обычно на меня смотрели с отвращением, страхом, потаенной болью и, конечно же, ненавистью. Такой, от которой сразу понимаешь, чего ждать от встречи. На лице Тахари была лишь усталость и извечная собранность человека, приученного ходить с мечом с самой молодости. Возможно, я так же глядел перед собой, выполняя неприятную работу. Желание содрать щебнем кожу с его лица совершенно пропало.

Под моим подмокшим плащом портилась сушеная рыба. В желудке неприятно потянуло.

– Это все, что вы хотели от меня, молодой господин?

Никакой злости и обиды на бледном лице. Там, в Криге, он и не замечал, как тут же тянулся рукой ближе к клинку, стоило мне окликнуть его или появиться рядом. Должно быть, люди и впрямь способны измениться.

– У меня простые мечты, Вард, – сказал он, чуть повернув голову в сторону людной улицы. – Спокойно просыпаться в своем доме, в теплой постели…

Я ухмыльнулся, зная, что ухмылка останется незамеченной. Тахари продолжил, так и не опустив взгляд к сапогам, так и не сделав ни шага ближе:

– …знать, что завтрашний день будет спокоен. Будет скучнее, чем вся моя прежняя жизнь.

Его рука потянулась к вороту рубахи, пальцы сомкнулись на ткани и потерли ее, будто счищая прилипшую грязь.

– И за эту небольшую мечту, – он снова посмотрел на меня и мягко улыбнулся, – я перебью вас всех до последнего.

* * *

Ставни распахнулись, с силой ударившись о глиняную стену. Из черного проема показалась арбалетная дуга.

– Именем господина Годари, я приказываю…

Слова гвардейца оборвались нечеловеческим воем. Ему вторил кто-то еще, правда, глуше и отчаяннее. Дальше я не смог разобрать ни слова: весь переулок затрещал, зазвенел, а хор голосов и вопли смешались в один сплошной шум, от которого я почти тут же оглох.

Вард отступил, укрывшись за мной, и керчетта, уже выскочившая из ножен, рассекла воздух. От человека с мертвенно-рыбьими глазами пахнуло подмоченной рыбой. Арбалетный болт треснул, столкнувшись с дорогой. Безлюдный и примолкший до того переулок сделался хуже базарной площади. Из-за угла ночлежки выбежала троица с Лавелем во главе, он тоже выкрикнул что-то нелепо-наивное:

– Я вам приказываю…

Что хотел приказать Лавель, самый юный командир в гвардии Оксола, я не разобрал. Валун удирал быстрее, чем породистый скакун, которому прижгли зад. Я бросился следом.

– А ну, стой! – крикнули с верхних этажей ночлежки. Друг ли, враг – какое мне дело?

– Лэйн! – кажется, то был голос Рута. Он отразился от стен и заглох.

Ночлежки пропали из вида – я уже выскочил из арки, через которую заходил в переулок. Вард знал эти улицы лучше меня. Был крупнее, опытнее и точно умел убивать людей самым поганым способом из всех известных. Но я бежал следом, мечтая лишь об одном – снять его голову с плеч.

Видит небо, я должен был сделать это еще три года назад.

– За мной! – крикнул я, даже не глянув, будет ли подмога.

Огромная спина отдалялась с той же резвостью, которую я не раз наблюдал в чертовом Криге. Спина человека, который вытирал о меня ноги, уверенного, что я был рожден для поводка и грязной службы. Нет, спина не человека, а скотины, которая ни во что не ставила жизнь других.

Тяжелое дыхание Варда отражалось от стен. Не такой уж он и валун: камни не устают. Я бежал следом, обнажив клинок. Бежал по петляющим улицам, и каждый шаг давался легко. Там, на проселочных дорогах, по колено в грязи, с поклажей, я ходил целыми днями. Стоптал все ноги в кровь. Голодал, подмывался в ледяных реках, пил воду, от которой разило тиной и грязью. Ладони мои загрубели от лопаты, кожа пропиталась чужой кровью, а от запаха кишок мои потроха уже не сводит. Моя рука не дрогнет, когда я распотрошу Варда на глазах у женщин и детей.

«Кто из нас теперь валун, дряхлая мразь?»

– Пфу! – пыхтел Вард, хватаясь руками за углы домов, пытаясь укрыться за ними.

Я дышал ровно и нагонял его на половинку шага через каждые десять.

– Стойте! Посто… – кричали нам вслед, и я не узнавал голосов.

Бах! Я врезался в гвардейца за поворотом. Тот отливал, полагая, что укрылся от взгляда прохожих. Я грубо толкнул его в сторону, и, судя по воплю, он что-то себе защемил. Ни слова извинений гвардеец не дождался – Вард уже нырнул меж двух широких домов.

– Немедленно оста…

Пустые приказы, испуганные возгласы девиц, любопытные дети, каменные дома и срубы – все это хлам.

Грязный отброс Крига и я – вот что имело значение. Ни одного лишнего слова – ублюдок бежал изо всех сил, догадываясь, что просить о пощаде не имеет смысла. Бежал, понимая: если кого и держишь на коротком поводке, рано или поздно тебе вцепятся в горло.

Один раз он замешкался, подумав метнуться влево, но вместо того кинулся вправо. Так я выиграл еще пять шагов.

«Еще десять – и я воткну керчетту в твою поганую спину!»

– Да стойте же! – задыхаясь, кричал кто-то позади.

Вард бежал и не просил о помощи. Должно быть, командир гвардии, объявившийся в их квартале, поумерил пыл бандита. Его дружок Бойд остался в Криге, как и вся их продажная свора. Потому ему оставалось лишь одно. Он уводил меня к предместьям.

И я не собирался ему подыгрывать:

– Вор! – крикнул я, и жители Оксола, пусть и не все, пусть и с неохотой, но принялись мне помогать.

Первого смельчака Вард впечатал в стену, словно разъяренный вол. Молодой восниец остался лежать на земле, подвывая, и я переступил через него. Двух подмастерьев Вард спугнул ножом, блеснувшим в его руке. Те разбежались в стороны, пропустив нас. Я выиграл лишь два шага.

Вард изредка оборачивался, чтобы оценить расстояние. Какая-то смелая женщина попыталась уцепиться за край его плаща. Вард развернулся и отправил ее, визжащую, прямо на мой клинок.

– А-а!

Лезвие керчетты почти распороло платье. Я уклонился и отпихнул девицу в сторону, не остановившись, чтобы помочь. Потерял три шага.

– Кто вор? – недоуменно переспрашивали друг друга крестьяне.

– Энтот али тот? – замешкалось дурачье на перекрестке.

Будто бы воры гонятся за своей жертвой, громко заявляя о том на всю улицу!

Весь мир против. Бестолковые воснийцы. Мне ли привыкать?

– Держи вора! – крикнул я на выдохе, уже ни на что не рассчитывая.

Вард бежал все медленнее. И во взгляде его через плечо все больше виднелся не страх, а готовность к смертельному бою. Я наверстал почти пять шагов.

«Теперь и я заставлю тебя сплясать, подонок».

Я плясал в Криге, точно цепной пес, увечный зверь на манеже: побеждал и проигрывал, когда прикажут. Пил, заискивал, вымаливал потом и кровью заработанные, заслуженные серебряки.

Вся Восния – чертов цирк. Загаженный переулок за мыльней? Жилой квартал с ночлежками и курильней? Дорога перед борделем? Где спляшешь ты, Вард?

Снова зарядил поганый дождь.

– Стой! – крикнул Рут. Или мне так казалось.

Весь мир уменьшился до спины Варда во взмокшем сером плаще. Она мелькала впереди, пытаясь укрыться от взгляда за углами домов, за телами прохожих. Грязь жадно чавкала под сапогами, но я не боялся растянуться и упасть. Я бежал, не опуская керчетту, готовый в любой миг пропороть любого, кто попробует защитить ублюдка, сломавшего мне жизнь.

Саманья говорил, что мечи не спасают в узких переулках, против превосходящей численности врага и там, где нет преимуществ. Я ворвался в подворотни Оксола, желая лишь одного: пустить кровь этой скотине, чего бы мне это ни стоило.

За мной тоже шла погоня:

– Да стойте же, ради всего…

Вард бежал напролом, сбивая прохожих, ломая ящики и разбрасывая все, что стояло на пути, словно раненый бык. Чуял, что не уйдет живым. Хватался за жизнь.

«Ты не уйдешь, мразь» – думал я, петляя между брошенными корзинами.

– Пфу! – фыркнул он и свернул в переулок.

Там могли быть его друзья. Обстрел с верхних этажей, бешеные псы и дьявол знает какая еще напасть. Но я свернул следом, не помедлив.

Пока жив Вард – мне самому не жить.

– Стхо… йте! – хрипело за спиной, все дальше и дальше.

За первым углом Варда не было. Я заскочил за второй и тут же увернулся, прижавшись к стене, – Вард бросил камень мне в голову. Он мог выгадать пару мгновений, чтобы всадить в меня кинжал, но не воспользовался случаем и снова побежал прочь.

– Ты не спрячешься, мразь! – крикнул я, позабыв про дыхание.

Сердце бухало в ушах, ноги горели от усталости. Ерунда. Там, в землях Волока, я шел вперед, когда в глазах темнело, а во рту почти не было слюны – так редко получалось утолить жажду. И каждая капля во фляге дарила еще сотню шагов.

После дождя на улицах Оксола влаги было с лихвой.

– Ты за все… мне ответишь, – прорычал я, поскользнувшись в грязи. Нога провалилась в лужу по самую щиколотку.

– Ф-фух, – странно выдыхал Вард.

И поскользнулся дважды, и хватался рукой за стену – мы оба угодили почти по колено в мягкую глину, текшую с городского холма к низинам. Не лужа – целое болото.

Мой враг молча хрипел, будто давно не бегал. Хрипел так, словно приготовился отдавать богам душу до встречи со мной. Это злило еще больше.

– Мы одни, – прорычал я и ухватился левой за стену, стараясь, с одной стороны, догнать мерзавца, с другой – не растянуться в грязи. – Трусливая ты шавка!

Здоровенный, ростом выше всех, кого я когда-либо знал, Вард будто задыхался, отступая по стене. Он шагнул на твердую землю – резиденция высилась за домом, у которого он оказался, – и встал в тени, громко вбирая воздух. Лысая склоненная голова блестела от влаги. Его широкие плечи поднимались и опускались.

Я пошел быстрее, вновь поскользнувшись. Плащ, намокший, отяжелевший от грязи, тянул назад. Семь шагов.

Вард распрямился и будто по-отечески улыбнулся, поведя безоружной левой рукой:

– Я умираю, молодой… х-х… господин…

Четыре шага. Я занес керчетту для удара.

– …вам нельзя меня убивать, если хотите остаться… х-х…

Клинок нацелился в светло-голубой глаз. Узкое пространство оставило мне лишь колющие удары. Вард чуть поднял ладонь.

– …живы…

Ублюдок собрался остановить меня словом. Сколько раз я сам просил оставить меня в покое? Слова! Я чуть не рассмеялся, делая выпад. Глаза Варда широко распахнулись. Острие не дошло даже до горла и впилось в подставленную ладонь. Вард зарычал и сжал клинок, сделав шаг навстречу. Еще одна пядь, и ублюдок смог ухватить бы меня за запястье своими погаными длинными руками. Я отступил в грязь, чудом не поскользнувшись, и распорол ему пальцы обратным движением.

– Гра!

Мой плащ скользнул по стене и зацепился за торчащую щепь.

«Дьявол!»

Я потерял равновесие и чуть не упал на задницу. Плащ порвался, потянул меня вниз. Вард не довершил дело – бросился прочь, все с тем же странным хрипом.

– А ну, стой! – крик прозвучал почти жалостно: кто же остановится в переулке, ожидая человека с мечом?

Снова разрыв в пятнадцать шагов. Я кое-как выбрался из грязи. Мокрые портки, сырые сапоги, вымазанные обшлаги. Все испорчено.

– Тварь!.. – прорычал я, откинув приставучий плащ назад.

Первая кровь – кровь Варда! – притягательно блестела на моем клинке, звала, оставленная на стенах, окропившая сухие участки земли за домами. Запах сушеной рыбы, железа и соли.

– Они вернутся за вами, – обещал он, а бежал все еще слишком резво, – вернутся, кх-х…

«Молодой господин» – добавлял он в иных обстоятельствах, а сейчас закашлялся. И оставлял багровые следы.

Чавк-чавк. Отвратительно хлюпала моя обувь, а часть грязи все-таки просочилась под швы. Узкий проулок сменился широким двором за мыльней. Вскрикнули девицы у дверных створок. Музыканты у входа закончили играть, и визгливый звук флейты оборвался последним. Вард терял кровь и шатался, больше не оборачиваясь, и что-то говорил мне про тех, кто обязательно придет мстить.

– Одумайтесь, – то ли просил, то ли угрожал он.

Я хотел одного: еще больше его крови на своем клинке, стенах Оксола, в грязи проулков и на своих сапогах.

– Пресвятая богиня! – кричали люди на балконах и закрывали ставни.

Другие бежали прочь, убираясь с дороги.

– Убивают!

– Грабят! Стража, стра…

– Святые боги, что деется! На помощь!

Я скалился, глубоко дышал и шаг за шагом сокращал дистанцию.

– Стойте же, мать вашу! – все еще кричали нам в спину. И чьи-то сапоги тоже мерно чавкали, попадая в ритм скорых шагов.

Мыльня сменилась игорным домом, затем – курильней. Слуха коснулись полуденные утехи в борделе – и стихли за новым поворотом. Над арками изредка висели фигурки милосердной Матери солнц. Бестолковые идолы, которые еще никому не помогли в этом краю.

– Что вы себе позволяете? – начал гвардеец, ошалело посмотрев на меня, и поднял руку. Я не отвечал.

Пять шагов. Еще немного. Вард слабел. Багровое пятно ширилось по всему рукаву, перепачкало темный штопаный плащ, и брызги помельче красовались, как кожная сыпь, вдоль штанов. Таким я и нагнал его за двором кузни, сам уже похрипывая от усталости, ярости или одним богам ведомо чего. Вернулся сладковатый запах курильни, горелой ткани, мыла – мы сделали еще один круг?

– Стой!.. – прорычал я.

Три шага. Вард повернулся, и я только успел заметить, как распахнулись ледяные рыбьи глаза при виде керчетты, летящей навстречу. Чирк! Лезвие разрезало его щеку, обнажив бело-розовую кость. Я не успел сообразить, почему острие не попало в глазницу. Не успел и отшатнуться. А потом крепкий удар оттолкнул меня, почти свалив с ног. Я быстро отступил назад и споткнулся.

Больше всего я мечтал сократить расстояние до Варда – и тут же поплатился за это. Человек-валун бил, крепко стоя на земле. На левой его руке был намотан плащ, точно тряпичный бордовый баклер.

Первый удар пришелся вскользь, в плечо, и не зацепил мою одежду. Но вторая – казалось, обескровленная – пятерня увела мой клинок в сторону, и я не смог прорезать намотанный на нее плащ. Дзынь! Керчетта жалобно вскрикнула, столкнувшись с каменной стеной, брызнули искры. А я отступал, обтирая дома, цепляя заборы одеждой.

Мы завертелись, как бестолковые псы в драчке – рычали, пытались ухватить друг друга, подранить и были слишком далеко друг от друга, и клинок мой тщетно искал цель – слишком короткий для схватки с верзилой, чьи руки в любой миг, пусть и получив порез или укол, тут же обхватят меня и довершат дело, и слишком длинный – ибо размахивать мечом в узких стенах становилось все сложней.

– Хр-р… – хрипел Вард, и не то кровь, не то слюна текла по его подбородку.

В небольшом переулке ублюдок казался еще больше – заслонял солнце, перекрывал выход к кузне, и притом все время избегал клинка. Вард готовил удар, и холод в потрохах заставлял меня жаться к стенам. Увечное лицо показывалось из-за бордового тряпья, и я подавался вперед, мечтая снять с него кожу.

– Хр-х…

Вард резко раскрылся, подготовив правую руку для захвата, и я замер, так и не сделав выпад. Попятился, коснувшись лопатками стены.

– Выходит, вы не готовы… х-х… еще умереть? – оскалился Вард. И глаза его казались безумными: лоскут кожи свисал со щеки и подзапекшаяся кровь смывалась новой, свежей, обляпывая оставшиеся зубы и рисуя темные ручьи до самой шеи.

Он хрипел, точно бешеный пес, и я отступил еще на два шага влево.

– Уходите прочь, – рявкнул он, лязгнув зубами. – Вам-х-х… стоит встретить добрую… старость!

Позади послышались шаги, и в этот миг все сложилось. Я выйду из этого переулка один, или мне не увидеть следующего дня. Вард, этот бешеный ублюдок, никогда не даст мне жизни. Он пересек четверть Воснии, не отстал от меня и за два года, забирая все, до чего смог дотянуться. И он заберет мою жизнь и свободу, если я не оставлю его на этой земле.

– И я встречу ее, – выплюнул я, навернув круг в переулке.

Вард ушел в глухую оборону. Неловко переставлял ноги, а явно потяжелевшая рука все медленнее отводила удары. Я наступал, зная: я заставлю его упасть на колени, ползать на брюхе, извиваться на спине. И познакомлю его кишки с грязью Оксола.

– Гх… – силился он что-то сказать, и я подловил его.

Керчетта срезала лоскут кожи у его левого бедра. Вард не кричал, только скалился, скалился, бешеный пес с дохлыми рыбьими глазами…

– Если вам так… х-х… не нравилось с нами, милорд, – брехал он, скалясь все безумнее, – почему же…

Загребущая его рука выскочила слева и чуть не вцепилась в мое плечо, я распахнул глаза и отступил к стене, тут же отбежав правее. Вард повернул туловище в мою сторону:

– …вы не ушли раньше?

Хрип. Выпад. Шорох изрезанного промокшего плаща.

– Три года, х-ха?

Я пропустил удар, и Вард толкнул меня в стену. В глазах сплясали звезды. На языке появился привкус железа.

Пять шагов, соседняя стена.

– Пять лет, – выдохнул я и снова ударил, отклонившись в сторону.

«Пять лет я ждал, чтобы зажать тебя в подворотне и услышать твой последний вдох».

Силуэт Варда расплылся, а потом отдалился – тот снова пытался удрать. Шагнув вперед, я скривился от боли.

– Не уйдешь, – прошипел я, ободрав плечо о забор.

Огромная спина исчезла за поворотом, оставив на глиняной стене мокрый след. Я услышал, что валун решил дождаться меня за углом. И я принял приглашение, замахнувшись клинком.

Удар шел сверху – в голову. Керчетта перехватила его, уколола пальцы, пустила кровь.

– Больше ты ничего не заберешь у меня, тварь! – рявкнул я и подрезал сухожилия на его запястье.

Валун даже не вскрикнул, будто перестал быть человеком из плоти и крови, будто забыл про страх, боль. Будто решил, что переживет меня и выберется сухим из воды.

Я увернулся от нового замаха и столкнулся со стеной.

«Дьявол!»

Промедление, шаг влево. Плащ цепляется за стену. Вард заслоняет телом солнце и пинает меня в ногу. Небольшой нож – мой верный помощник на улицах Крига, почти незаметный убийца рыцарей, упавших на землю под стенами замка, – оказывается в правой. Удар, который должен был убить меня, – напарывается на острие, выбивает нож из рук.

– Гх!.. – наконец-то вскрикивает чертов Вард и делает шаг назад.

Меч подрезает ему ногу, идет выше, но не дотягивается до паха. Я поднимаюсь рывком, наступаю на правую, и в глазах темнеет от боли. А потом что-то с хрустом ломается, и я бьюсь затылком о стену, все еще слепым сползаю по ней, отмахиваюсь мечом по памяти, на уровне чужого сердца. Цепляю что-то и падаю в грязь.

«Я сдохну, но заберу тебя с собой!» – рука с опозданием прикрывает шею.

Варду хватило бы одного удара. Вместо этого я услышал ряд торопливых, прихрамывающих шагов по грязи. Я поднялся через боль, рывком. Мир прояснился. Вард убирался прочь, не оглядываясь.

Я шагнул – и чуть не обнялся со стеной.

– Сир, э-э, – мне протянули руку. Гвардеец. Не Лавель.

Как долго они бежали следом? От друзей никакого толку.

– За ним, – прорычал я, – живо!

Почему-то в глазах гвардейца застыл страх. Мне ничего не ответили.

– За ним…

Переулок шатался – шаг влево. Еще шаг – вправо. Дома кончились, ширилась привозная площадь у восточной стены. Незнакомые лица, испуганные, удивленные, рябые. Все – не те. И только одна нужная спина. Вард двигался, хромая, заваливаясь то влево, то вправо. Оставляя отпечатки кровавых пальцев на прохожих. Те что-то кричали, то ли мне, то ли нам вслед. На большом здании, подпиравшем небо, за которым снова скрылся чертов Вард, висели украшения из мокрых, приставших друг к другу перьев.

Я задыхался на бегу, расталкивал детей, женщин, зевак. Уперся ладонью в угол, подставившись под удар.

– На помощь! – кричал кто-то позади.

Вард не оборачивался. Оставлял кровавый след, волочил ногу, хватался за стены, пытаясь удрать. Весь разодетый в новые портки, теплую обувь, шерстяной плащ без заплат. Рядился в обновки на краденые деньги, полученные ценой моей гордости, нескольких лет моей паршивой жизни в Криге.

Я покрашу его обновки в прекрасный бордовый цвет.

– Стой, Вард, – прохрипел я, нагоняя его. Боль отступила. – Забыл, как мы были дружны?

Шаг за шагом я настигал его. Дома кренились влево, вправо, раскачиваясь с каждым шагом. Запахи пропали, на языке собирались железо и соль.

– Куда же ты? – Слова звучали иначе. Что-то в них было неправильное, чужое.

Валун удирал, хоть у него подгибались колени. Убирался прочь, точно слизняк, оставляя мерзкие капли крови. Я шел по его следу, почему-то медленнее, чем мог бы. Громко дышал и дважды споткнулся. Замахнулся мечом, когда спина Варда стала ближе.

– Я похороню тебя, мразь! – крикнул я и сделал выпад.

Клинок пошел вперед, но не проткнул и без того изрезанный плащ. Я сделал еще пару шагов, рассекая воздух. Вард уклонился, припав к земле. Меня качнуло влево. Вытянув руку к стене, чтобы не упасть, я скривился от боли в колене. Дома вновь сдвинулись вправо, а затем подскочили вверх. Я упал на Варда, и что-то больно ткнуло мне в живот.

Нож? Я кашлянул, не успев испугаться. Поднялся на четвереньки, отполз, оттолкнувшись от Варда. Ощупал свое брюхо – цело, не порезано.

– Гх-лг…

Ублюдок не поднимался. Из огромной его груди торчал арбалетный болт. Я уставился на выход из переулка: там стоял удивленный гвардеец, придерживая самострел. Мимо него пробежали Рут и еще несколько человек, которые то расплывались, то снова обретали знакомые черты.

Я медленно распрямился, отдышался, пока багрово-серое пятно под ногами не превратилось снова в моего врага. Вард никуда не спешил. Так и лежал на брусчатке. Что-то бормотал, сжавшись. Скреб пальцами по груди и хрипел.

– Молодх… ой господин…

Керчетта не блестела, изгваздавшись в крови и уличной грязи. Жижа капала с острия, пальцы намокли, казалось, рукоять, вот-вот выскочит и клинок упадет на землю…

– Мне ж-халь… – прохрипел Вард, а может, мне показалось.

Я всадил клинок ему в ногу, пригвоздив к земле.

Вард не закричал, лишь глухо взвыл и оскалился, показав розовые зубы. Я уперся ладонью в рукоять и пихнул ублюдка стопой в плечо, пытаясь повернуть затылком к дороге. Не получилось. Гребаная безразмерная туша, поганый валун…

– Тебе жаль?! Жаль? – я пошатнулся, а потом вновь ударил его пяткой. – Меня?! – Я хотел рассмеяться, но не смог. – На кой хер мне твои сожаления?!

Я пнул его еще раз и прошипел:

– Жаль ему, дьявол… сучий ты потрох, ты…

– Лэйн, – окликнули меня со спины.

– Заткнись, на хер, – огрызнулся я и ударил Варда еще раз. – Из-за тебя, подонок, я стал…

Кем? Последней мразью, под стать Варду, или хуже? Грязью под ногами? Убийцей и лжецом, беднейшим аристократом, воснийской шлюхой для богатых вдов?

Я наступил сапогом ему на лицо. Почему-то в первый раз промахнулся, и испачкал распоротую щеку, задрав лоскут чужой кожи. Поднял ногу еще раз, пошатнулся и ткнул мыском сапога в опухшую от побоев морду.

– Что же ты молчишь, мразь? – выдохнул я.

Почему-то слова звучали не совсем точно. Не так. Согласные, гласные, все плыло…

– Тебе не больно, гребаный камень?

Никакого ответа. Варду стоило бы пырнуть меня ножом, извернуться и вцепиться хоть зубами, хоть здоровой ладонью…

– Эй!

Кто-то схватил меня за предплечье и потащил в сторону. Я выдернул руку из хватки и обернулся:

– Да что еще, твою мать?!

Это оказался Рут. Он поднял ладони, отцепившись от меня, и быстро произнес:

– Он мертв, приятель. Мертв! Он тебя не слышит.

Я замер, сделал несколько вдохов – воздуха почему-то не хватало. Затем посмотрел себе под ноги. Вард пусто уставился в замызганный угол мастерской. Рыбьи глаза. Я дрожащей рукой коснулся своего лица. Влага, тепло. Вся ладонь осталась покрыта свежей кровью. Я понял, что дышу ртом. Голова закружилась. Кожу на лице стянула подсыхающая грязь.

– А-а, дьявол… – я запрокинул голову.

– Вам бы к лекарю, сир…

Кто это сказал? Я покачнулся, боль нахлынула резко: голову и туловище словно зажали в тиски.

– Дьявол… – прогнусавил я и попытался вытащить керчетту из ноги Варда.

Рут хлопнул меня по плечу, осторожно толкнул в сторону:

– Я разберусь. Оставь. Проваливай, пока идти можешь. – Он свистнул и попросил кого-то. – Проводи-ка. Там, через два поворота, за углом.

Я шагнул в сторону городской стены. Остановился. Туда ли мне? Куда…

Сначала передавали монеты – что-то звенело за моей спиной. Затем кто-то очень быстро нагнал меня. Я обернулся. Никого, лишь темный фасад глиняного дома.

– Сир?

Я коснулся лба рукой. Под пальцами, казалось, болел даже сам череп. Я двинулся влево – и снова не в ту сторону. Почему-то передо мной снова оказался Рут.

– Ну он тебя и отделал, – приятель не улыбался.

– Сюда, сир, – неуверенно окликнул меня гвардеец и предложил помощь.

Этого еще не хватало. Отмахнувшись, я направился в сторону голосов и к очертаниям башни. После десяти шагов по незнакомой улице я понял, что не могу идти прямо, словно набрался дешевой сливянки. Только даже от самого паршивого пойла в Криге не бывало столь дурно. Я сплюнул горько-соленую слюну под ноги.

– Осторожнее, мать твою, – огрызнулся кто-то.

Гвардеец отпихнул его в сторону.

– Обопритесь-ка, сир, – мне подставили плечо. – Вам надо.

Я помотал головой, но все равно уперся рукой в чужое плечо. Идти стало чуть легче. Прохожие тыкали пальцем, справлялись о здоровье, шутили или обходили стороной. А потом превращались в пятна. Дорога казалась бесконечной. Ноги тяжелели.

– Он точно мертв? – спросил я.

Кровь стянула кожу на горле. Я почесал его – и только больше испачкал руку. Вспомнил, что надо задрать голову: тупая ноющая боль становилась хуже.

– Да, сир. Ужасно мертв, – ответил гвардеец и придерживал меня, когда мы свернули с людной дороги. – Паршивый конец, скажу я вам…

Улыбнуться не получилось. Я убил Варда. Убил. Оставил там, в подворотне, в грязи, как он меня когда-то. Только я – жив, а он – лежит мертвее некуда.

Дома темнели. Солнце садилось? Или…

– Вот мы и пришли, – сказал гвардеец, а я никак не мог вспомнить, видел ли это лицо ранее. И нужно ли его помнить…

Гвардеец раскрыл дверь без стука. Пнул ногой, и мы без спросу ввалились в небольшой дом. Я не посмотрел на вывеску. Лекарь, бордель, курильня или питейная?

Боги, как мне было все равно.

В тесной комнате сидел всего один седой мужчина. Перед ним пустовала тарелка с грязными краями.

– Неужто не видно – я обедаю, – начал возмущаться он. Затем вскочил со своего места и схватил ложку так, будто мог ее метнуть, точно ножик. Потом распахнул глаза и медленно отложил ее в сторону, оглядев меня с ног до головы. – Ах, сир, прошу извинений. Вижу. Вижу. Усаживай, чего встал! – это уже было сказано гвардейцу.

Я рухнул на стул или ящик и тут же прикрыл рот рукой. Отдышался. Кожа на пальцах казалась белее кости. Меня согнуло, и я сплюнул желчь, кровь, бог знает что еще… В углу, за столом, широкая тень собралась, словно укутав чье-то тело плащом. Я уже видел это. Где, когда?

– О, дьявол… – прохрипел я, и меня снова согнуло.

– Кто же вас так, милорд, – фальшиво переживал лекарь.

Когда я распрямился, зрение снова вернулось. По правую руку стояло ростовое зеркало. Солнечный блик, игравший в левом верхнем углу, резал глаза. Мою голову повернули в сторону, и я взвыл.

– Ну-ну, обождите…

Зеркало отражало пыльную крохотную комнату и двух человек. Один, что постарше, отошел в сторону, и я увидел третьего. Уставившись на свое отражение, я то ли закашлялся, то ли посмеялся. Вытер глаз, заслезившийся от боли.

Рассеченная бровь, разбитый нос, губы – все в крови и ссадинах, будто моим лицом подметали щебень.

– У меня свадьба, – я задрал голову, стараясь забыть образ в зеркале, – знаете? Послезавтра…

Нет, все-таки это было смешно. Я посмеялся, прикоснулся к разбитым губам и взвыл. А затем снова согнулся от смеха. Боли. Смеха?..

– По голове хорошенько дали, да? – засуетился лекарь. Зазвенели монеты. Кажется, одну гвардеец припрятал себе. – Оно и видно. Ничего, ничего, – бормотал он и проходил то слева, то справа. Суетился. Сполоснул руки, судя по звуку. – Сейчас все исправим.

Что-то снова зазвенело. Графин? Железо? К моему лицу поднесли кружку.

– Выпейте. Все-все.

О запахе пойла я мог лишь догадываться, но вкус точно был мерзейшим. Возможно, таким пойлом угощали куртизанки, чтобы обчистить карманы до дна. От первых глотков голова закружилась еще больше.

– До дна, вот так. Ага, – издевался лекарь.

Я не морщился лишь по одной причине – от каждого движения становилось больнее.

– Обождем, торопиться тут не надо. – Лекарь все продолжал что-то говорить. Я не слушал.

«Все кончено», – думал я, разглядывая потолок. Жанетта Малор не станет иметь никаких дел с уродом. Сколько шрамов останется? Буду ли я теперь как оторва Руш? Даже перед смертью Вард отнял у меня последнее – остатки хоть какой-то красоты…

– Кусайте, – мне протянули деревяшку, обмотанную в обрывок застиранной ткани.

– О, дьявол… – только и успел прогнусавить я. На вкус тряпка была даже хуже пойла.

«Казалось, только дела мои пошли на лад – и все снова загублено, потеряно».

– Придержите-ка… вот тут. Так надо! Не плачьте, господин. Станет как было. Как новенький будете!

А потом теплые руки легли мне на лицо, пальцы обхватили нос, что-то хрустнуло и все остальное стало совершенно не важно.

VI. Судьба каждого пса

Ветеран, хирург, могильщик.

Удивительно, сколь многое может уместиться в одном человеке. Гант, отслуживший три года под флагом второго Восхода, пресытился капральским плащом и взялся за лопату. Должно быть, и мертвецы вконец утомили его. Так, по словам Джереми, Гант взялся за врачевание.

Если кому и понадобился бы в Волоке человек, в равной степени разбиравшийся в том, как убивать, как лечить и что делать с телами, следовало искать Ганта.

Так я и оказалась здесь, в холодном подвале с запахом жженых трав и дешевого масла.

– Миледи…

Судя по осанке и цвету кожи, Ганту бы самому не помешало поврачеваться.

Он запустил меня в отдельную комнату. По пути оглянулся по сторонам так, словно боялся, что нас услышат. Затем поманил меня к углу, в котором явно когда-то держали ведро с потрохами. И уже там так долго мялся и бледнел, словно трусил, что и я его услышу.

– Видите ли, миледи. Так выходит, что госпожа Льен ударила саму себя.

Побелевшая старуха лежала на невысоком столе, прикрытая тонкой простыней. Ее мнение было бы бесценно, прозвучи оно сейчас в подвале. Полагаю, она бы рассмеялась над такой дерзостью. Но старуха уже день как была мертвее некуда.

– Собственным же стилетом, – покивал сам себе Гант, ничего не стесняясь. Впрочем, разве стеснение ведомо могильщикам? Ветеранам, врачевателям…

В гулком помещении мой смех прозвучал как хриплый лай.

– Я платила за то, чтобы мне нашли убийцу. – Я хотела присесть, но поморщилась – все поверхности были заняты грязными инструментами или покойниками.

Гант приосанился, его тусклые, глубоко запавшие глаза смотрели с вызовом.

– И я поклялся, что не скажу ни слова лжи!

Я отвернулась в поисках стульев. Запачканное лицо могильщика тут же вновь возникло передо мной:

– …что расскажу вам все, что ведомо мне самому! – упорствовал он. Он подбежал к старухе и сдернул простыню с подбородка, опустил ниже, оголив черный прокол на шее. – Глядите!

Быть может, я не была хороша в колотых ранах, убийствах и прочих увечьях, но кое в чем я разбиралась отменно. Когда мне лгали.

– Слабый укол, – Гант вытащил стилет и приложил его к окоченевшему горлу. – Не зашел и на треть клинка!

Я бросила короткий взгляд на старуху и поморщилась. Потолки в подвалах куда милее того, что обычно прячут могильщики под простынями. По старым балкам ползла жирная муха. Ползла прямо в паутину.

– А вот… – голос Ганта переместился правее. Я опустила взгляд: хирург уже оголил дородного воснийца, почти примерзшего к столу. – Горшечник с Малой улицы, повздорил с кожевниками, у них давняя вражда, коли вам угодно знать. – Я подошла ближе и сделала вид, что полежавшие мертвецы для меня дело столь же привычное, как и ссуды. Гант, по счастью, ничего не замечал. Его глаза горели: – Это, миледи, удары взрослого мужчины. Если быть точным, принадлежат брату покойного, его на неделе будут вешать до службы, в третьем часу. Хорошо ли видно? Тут, я готов побожиться, били походным ножом с чуть затупленной кромкой…

Откуда-то в руке могильщика появился клинок. Осторожно, словно он кормил дикого медведя с ложки, Гант опустил щербатый нож в разверстую рану. Таких ран на подмерзшем теле можно было насчитать целую дюжину.

– Заметьте, как отличаются удары, нанесенные спереди, лицом к лицу! – азарт в глазах могильщика пугал не меньше, чем помутневшая радужка покойного. – Все удары, как видите, примерно одной глубины. – Нож повторил свое преступление, трижды погрузившись в черные полости. На четвертый – не дошел до рукояти. – Только не здесь, миледи: косточка.

Сине-серая кожа с желтыми пятнами, местами будто прожженная углем. В голове плескался туман. Выныривая из него, я еле ухватывала слова Ганта.

– Бакалейщик Бенут, – простыня оголила затвердевшее тело, – заколот у церкви милосерднейшей из матерей…

Я прикрыла нос ладонью.

– Два удара в селезенку и один – в печень, если быть точным.

На мой взгляд, все порезы и уколы выглядели неотличимо друг от друга.

– С ненавистью, миледи, – Гант погрузил тонкие щипцы в рану и положил большой палец у края. Затем извлек клинок наружу и поднес его ко мне так близко, что я перестала дышать. – Колотые раны – главная причина гибели в Волоке.

Я перевела взгляд на дальних мертвецов, уложенных на одном столе. Гант привлек мое внимание:

– Это близнецы, миледи. Не наш с вами случай. Мороз.

Сам он уже в волнении ходил возле старухи.

– Мы видели глубокие раны, нанесенные сильной рукой. – Он полуприкрыл глаза, точно смаковал посмертие. – Но здесь иная картина. Не столь глубоко, без должной точности, словно били вслепую. И, я бы сказал, с безразличием. – Гант без сочувствия обернулся к тому, что осталось от старухи Льен. – При таком порезе, миледи, осмелюсь заявить…

Тем не менее он колебался. Поймал мой взгляд и будто считал то, как мало во мне осталось терпения. Я неспешно приближалась к могильщику, стараясь не коснуться ничего, что лежало на столах.

– …осмелюсь, э-э… При таком порезе еще оставалось время. Кровь можно было остановить при помощи тряпицы. Замедлить ее ход.

Я вскинула бровь и обошла тело старухи.

– Позвать на помощь, если вам угодно. – Гант сдернул часть простыни, обнажив белые старушечьи руки. – Если бы вашу подопечную не удерживали. Или бы она уже была мертва, что исключено, насколько я могу судить…

Старуха была еще теплой, когда мы поднялись.

– Знаете ли, старушечье тело сохраняет любые отпечатки, слабая кожа, хрупкая кость…

Простыня слетела с щиколоток Льен, крючковатые пальцы Ганта указали на отметины у стоп.

– Как видно, пока ее погружали в телегу, миледи, эти следы остались.

Горец сказал, что Льен не сопротивлялась. Что ж, хоть в чем-то два пса смогли договориться, не встречая друг друга.

Все остальное, впрочем, не вызывало ни малейшего доверия.

– А ведь я смеялась, когда мне сказали, что в спальню средь бела дня проник убийца и ушел незамеченным. Могу похвалить тебя. – Я изучила его взглядом: этот дурень просиял. – Легкая победа: такое объяснение никуда не годится. Это худшее, что мне довелось услышать!

Он поднял руки и попробовал возразить, но я повысила голос:

– Существует десяток способов свести счеты с жизнью. Без боли и лишнего шума! Корень заморки, отвар Бунье, петля, наконец! Ты хочешь сказать, – я сделала шаг в сторону, и Гант попятился, – что человек в здравом уме способен порезать себе горло и простоять в комнате, не проронив ни звука, пока жизнь не покинет его?!

Нет, такой взгляд мало кому понравится: уверенный, прямой, будто бы честный.

– Я хочу сказать только одно, миледи, – набрался он храбрости, – что удар был нанесен усилиями покойной, да сохранят боги ее душу…

Мы кругом обошли старуху Льен – единственную преграду между мной и могильщиком.

– А остальное мне неведомо! – осторожничал он, укрываясь за другой стороной стола.

Мне захотелось показать, с какой силой разгневанная женщина может всадить тупой походный нож в человека. К тому же он лежал совсем неподалеку – на углу. Пальцы нащупали рукоять.

С дальнего угла послышались шаги с отзвуком металла.

– Я же сказала не беспокоить нас!

Бряц-бряц. Потерянный и виноватый, возле тела бакалейщика появился Джереми.

– Миледи, – склонил голову пес, – господин Коул просил передать вам, что…

Так скоро? Сегодня? Через час?..

Что-то теплое и давно забытое всколыхнулось в груди. Я бросила нож в сторону могильщика и уже направилась к лестнице.

– Подумай еще. Подумай как следует, – бросил Вуд врачевателю, придержав дверь сапогом.

* * *

Место нашей встречи обходили стороной.

Не меньше двадцати псов окружили палисадник в Волоке. Поланцы, воснийцы, два южанина… Когда мне было шесть, я не могла уединиться в саду даже по малой нужде: десятки глаз неотрывно следили, куда я бреду, дышу ли я и не пора ли обедать. Стояли псы у арки с розами, сидели на ступенях к дому, глазели с балконов и из-за ставней. Наверняка какой-нибудь стрелок еще сидел на самой крыше и нянчил арбалет.

Столько вооруженных мужчин всегда пугали нежных барышень из высоких домов Крига. Я часто думала: не по той ли причине меня сторонились? И не потому ли у меня так и не появилось подруг? Вооруженные мужчины стали моей тенью, дышали в спину. Стая цепных псов. К страху привыкаешь, когда он каждый день тащится за тобой по пятам. А может, я куда лучше обращалась с псами, чем с людьми. Знала их повадки.

Простая наука: брось каждому из них пару монет, и он кинется на своего соседа, будь они трижды друзьями.

– Едут, – хрипло подметил поланец с копьем.

Я увидела карету, обляпанную дорожной грязью, с подмерзлой соломой в колесах. Экипаж остановил двойку скакунов, и меня могло бы обрызгать бурым снегом, но я все равно подошла слишком близко, точно привороженная. Дубовый остов, дверца с резьбой, знакомый запах. Дверь открыли снаружи, и на порожке появился укрепленный сапог. Неловко нащупал опору. Затем рядом появился второй, и из темного проема высунулся… дряхлеющий старик. Цепь на моей шее показалась тяжелее.

«Отец», – вертелось у меня на языке, но я не смогла произнести это слово.

Нет сомнений, что это был именно он: глава семейства Коул.

Дорога измочалила его. Сеть морщин пролегла возле светлых глаз, и казалось, они вот-вот потускнеют. Дорогой дело не обошлось. Время изувечило сухие кисти рук, которые не знали тяжелого труда. Эти когда-то крепкие руки поднимали меня вверх, к самому потолку. Там я думала, как вот-вот смогу пройти по воздуху, прошагать вокруг опорных балок, намотать на палец ту надоедливую паутину в верхнем углу. И верхний угол казался тогда нижним, а весь мир – маленьким и понятным.

Теперь руки отца мелко дрожали, и он мог выронить ложку, не то что удержать мой вес.

– Сьюзи!

Вымученная улыбка появилась на его лице. Он потянулся ко мне, чтобы обнять, но неловко пошатнулся, зацепившись за что-то больной ногой. Я подставила ему руку и крепко обхватила второй, приняв часть веса на себя.

– Ах, что же ты, бельчонок, – он махнул ладонью, покачнувшись. – Я еще не так стар…

– Вы плохо выглядите, – я крепче сжала его предплечье, – что говорит Мельцер? – На меня поднялись усталые глаза с красными прожилками возле уголков. – О, должно быть, он только и делает, что говорит! Никакого толку от этого пустобреха. За что вы ему платите, отец?

Он то ли закряхтел, то ли вздохнул от досады. Мой локоть держал его, точно крючок – ослабшую рыбу. Смотреть на его упрямство и ложную молодцеватость было почти невыносимо. Мы двинулись по широкой тропинке вглубь палисадника.

– Боюсь, против старости нет снадобья, – будто виновато пошутил отец и снова вытер лоб свободной рукой. – Как бы мне ни хотелось поколотить Мельцера, стоит признать: свое дело он знает. И не имеет привычки лгать, что в наши времена стоит дороже золота…

Мы шли вдоль осеннего сада, приминая ногами погибшие листья. Шурх-шарх – подволакивал ногу отец. С того дня, как напали на него у резиденции, ноющая боль не уходила: казалось, под шрамом продолжает ветвиться железо, выворачивая стопу к своей соседке, рождая страшное, однобокое косолапие. От этого тоже не было снадобья, только пустая брехня Мельцера и столь же нелепые его утешения.

Шурх-шарх. Отцу полагалось гулять, а я была его палачом в этот день. Надсмотрщиком, почти дознавателем. Сеть морщинок на его лице стала глубже – после дороги каждый шаг отдавался болью.

Сколько раз мы еще сможем выйти вот так, погулять в чужом саду, на разоренных землях?

– Вы мало гуляете.

– Время, бельчонок. Время. – Задумчиво сказал он, часто вдыхая носом. – Дела не решаются сами собой, пока я наслаждаюсь видами яблонь или цветущей вишни.

Я поискала взглядом фруктовые деревья. Осень раздевала леса. Когда в последний раз я видела, как они цветут? И чем цветы яблони отличны от вишневых, грушевых? Все ли фруктовые деревья красивы по весне? Казалось, это совсем иная жизнь, иные заботы. Теперь это не имело значения. Я собираю иные плоды: все, чем плодоносят разорившиеся графы, проигравшиеся сержанты, алчные рыцари Восходов. Знаю, как расцветают они, едва получив нужную сумму или выпросив ссуду, еще не представляя, что придется отдать и как скоро наступит другой сезон, пора возврата, пора увядания. И не останется у них ничего, кроме вялых опадающих листьев.

Я вспомнила Венира и крепче прижала руку отца. Украдкой взглянула на его плечо. Когда я доросла до него, я не знала, что к замужеству уже обгоню отца в росте на половину ладони. Сейчас, сгорбленный, он был ниже меня сразу на две.

– Как он выглядел, Сьюзи?

Я вздрогнула. Сморгнула набежавшие слезы так, чтобы отец их не заметил.

– Тот человек, – настаивал отец.

Багряные листья разлились по дороге грязными бурыми пятнами, подобно луже у тела старухи Льен. Я повела плечами и завела вторую руку под теплую шерсть плаща.

– Большой безволосый разбойник с длинными руками, а глаза – как у мертвеца.

Я запнулась. Показалось на миг, что отец вздрогнул. А может, тому виной старая рана?

– Представился Густавом, но я не поверила. Вы знакомы? – чуть склонив голову набок, я неотрывно следила за каждой тенью на его лице.

Отец не смотрел мне в глаза и не был рассеян.

– Что? О, нет, нет, – он нелепо отмахнулся и покачал головой. – Нет. Спрашивал ли он… о чем-либо?

Я стиснула зубы.

– Только пожал мне руку и оплатил долг графа. – Я решила добавить: – Густав носил перчатки, я не разглядела ме…

– Пожал руку, – эхом повторил отец. – И что граф?

– Убрался транжирить деньги дальше. Если те у него остались. – Я подняла плечи, чтобы согреться.

– И ты ничего не сделала по этому поводу?..

Отец посмотрел мне в глаза с такой строгостью, что стало холоднее.

– Я отправила старуху Льен по следу Густава.

Желваки заиграли на его сухом лице. Я начала оправдания:

– И…

– И она мертва, как я слышал. – Я отвела глаза. – Сколько раз мы говорили – осторожно, без спешки, шаг за шагом…

Без спешки! Скоро мой отец не сможет ходить без посторонней помощи.

– Время против нас. Вы знаете, Волок едва оправился после войны. Всем нужны деньги, но мало кто готов их возвращать. Венир был единственным, кто…

– Сьюзи. Сьюзи, – отвлек он меня. – Черт с ним, с Волоком. Что было – то было. Венир от нас не уйдет. Я хотел поговорить о другом. Ты нужна в Криге.

Я почти взвыла от досады. И почему рядом с родней так сложно держать лицо?

– Разве моих братьев мало? Разве же не вы говорили мне, что новые возможности там, где нет порядка? – Я обернулась и вдруг поняла. – Постойте. Вы… вы боитесь его! Человека с длинными руками. Густава. Вы знакомы! И не отпирайтесь, ни в коей мере! – Я повысила голос: – Мне не десять! Выкладывайте. Сейчас же все выкладывайте, или…

Ноша стала тяжелее.

– Ох-х… – закряхтел папа и упал на одно колено.

Я не успела удержать его. Наклонилась, беспомощно встала рядом, и руки задрожали. Отец держался за сердце и жмурился, хрипло дыша.

– Вам плохо?..

Конечно, ему плохо, безмозглая ты белка!

– …Мельцер, – я обернулась в сторону кареты. – Я тотчас позову его…

– Нет, – отец с силой вцепился в мою руку. – Останься. Уф-ф. Скоро… скоро все пройдет.

От моей злости не осталось и следа. Отец не выглядел хуже: он давно был плох. Но сердце? Если это и был трюк, грязный трюк, – как же в нем упрекнуть старого человека?

И почему мы столь бессильны перед теми, кого любим?

Мне стоило спросить про маму. Про страх перед лысым человеком, которого потеряли беспризорники. Про связь со смертью Льен. Но я стояла и не могла проронить ни слова, пока отец не раскрыл глаза вновь.

– Вам лучше, папа? – мой голос выдал меня.

– Ох… Уф… Потихонечку.

Он сам взял меня за руку. Сам попросил помощи, чтобы подняться. И сам опирался, когда мы продолжили прогулку.

Мы шли, и больше отец ни о чем не спрашивал, погрузившись в раздумья. Он нашел все ответы. Сквозь тонкий шлейф хвойного масла пробивался стойкий запах старости, дряхлости, увядания. С каждым годом я ждала наших встреч все больше, и притом боялась их. Неопрятность в одежде, затуманенный взгляд, который раньше был вдумчиво-острым. Я смотрела на отца, этого грозного человека, и все меньше узнавала его. Сколько еще времени ему подарит судьба? Сколько времени осталось у меня?

Его голос прозвучал столь неожиданно, что я дрогнула:

– Неделю назад хоронили Уилла.

Он умел переводить тему, как никто другой. Я сделала вид, что удивилась.

– Да?..

Отец вздохнул:

– Я понимаю, этот брак… Но, Сьюзи, его семья!

Семья? Наши партнеры, не более того. Их наследники получили доступ ко всем благам «Арифлии и Коул». Им не на что жаловаться.

– Ты могла хотя бы отправить ответ…

– Я, должно быть, пропустила письмо о его гибели. – Развернув послание, улыбалась целый день, оставшись вдовой.

Мы некоторое время шли в молчании, и сердце отца не беспокоило.

– Черт бы с ним, с Уиллом, – так же легко согласился он. – Мы найдем тебе достойного мужа.

Я распахнула глаза, и те заслезились сами собой от холода:

– Папа, как же можно! Я в трауре…

Мы остановились, уставившись друг на друга. Я шмыгнула носом. Отец рассмеялся первым, и я подхватила его веселье. На мгновение показалось, что все теперь будет как прежде. И нет никакого времени, нет Густава, нет ничего, что могло бы…

– Вернись к семье, – отец аккуратно пригладил ткань моей перчатки. – Малышка Сильвия плохо спит…

Но никакие слова и улыбки не изменят того, что произошло.

– Я всегда со своей семьей, – я сжала его руку крепко-крепко и боковым зрением приметила, как он поморщился. – В те дни, когда гуляю с вами в саду. В те дни, когда не разгибаю спины, сидя за бумагами в кабинете. Когда слежу за ссудами, продолжаю наш род и высылаю золото гувернерам, нянюшкам и стряпухам. Когда дважды в году посещаю могилу матери и думаю, сколь скоро мы все окажемся закопаны рядом, пока эти мерзавцы…

– Сьюзи, – выдохнул он, – мы не сможем ее вернуть, и если торопиться…

– Знаете, папа, – я сказала громче, – я часто думаю, как она там. Брошенная в ледяном гробу, под землей, среди корней поланских яблонь, на самом теплом холме Крига.

– Прошу тебя…

– Будь она жива, о чем бы думалось ей, когда убийцы ходят на свободе, грозят ее роду, а любящий муж предлагает забыться. О, должно быть, ей было бы очень горько, – я смотрела мимо отца, прямым взглядом вдоль тропы. – Но откуда же нам знать правду, когда она так давно мертва?

– Сьюзи…

– Да и положено ли мне волноваться о Дане Коул, ведь мертвецы не считаются частью нашего рода…

– Сьюзан!

Он крикнул так громко, что я разжала хватку. Отец с видимым усилием обогнал меня, преградил путь, потянулся руками к моей голове. Я позволила ему дотянуться, чуть наклонившись вперед. Он пригладил большими пальцами мои щеки.

– Прошу, услышь меня, моя девочка. – Под его носом скопилась влага. – Я не готов потерять еще и тебя.

Я склонила голову еще ниже, не в силах встретиться взглядом.

– Дай мне слово, что не наделаешь глупостей. Доверься мне. – Он высоко поднял брови, и его лицо сделалось чуть моложе. – Нам больше ничего не грозит. Ну? Иди ко мне.

Он широко развел руки, и я резко обняла его. Оттого что боялась, что он может упасть без опоры. Оттого как сильно скучала последние полгода. Оттого что хотела скрыть слезы, в этот раз – настоящие.

– Да, отец.

Жалость – точно яд. Уничтожит нас двоих.

Когда отца посадили в карету и отправили по главной улице Привозов, я подозвала Вуда. Мы стояли и провожали экипаж взглядом. Крохотный коробок из дуба уменьшился, потемнел и скрылся за домами гильдий. Охранники отца разбрелись кто куда – пить, гулять, веселиться. Вот и все, что волнует псов. Я тихо спросила:

– Скажи-ка, в Красных горах еще верят в чудеса?

Горец провел языком за щекой, в остальном на его лице не дрогнул ни один мускул. Может, горцы не мерзнут, потому что они уже отмороженные.

– Как и везде, – он дернул плечами.

– Если подумать, какова вероятность того, что Льен убила саму себя?

Вуд дернул плечами вновь:

– Не видал еще такого, м-леди.

– А если бы произошло что-то крайне необычное? Допустим, некое чудо?

Горец посмотрел мне в глаза. Должно быть, подумал, что я рехнулась.

– Не видал такого, – упрямо ответил он.

Если уж отмороженный горец сомневается в чудесах, с чего бы я должна в них верить? Пусть десять могильщиков соберутся передо мной и все заявят, что Льен покончила с собой. Или вовсе – что старуха жива. И что небо ночью – красно-зеленое, а не черное.

– Верно. Разговоры о чудесах – это ширма лжи, – скривилась я и подняла плечи выше, чтобы согреть шею. – Куда охотнее я поверю, что кому-то выгодно морочить мне голову.

Признаться, даже последний остолоп надеялся обхитрить семейство Коул. Не на серебряк, так хоть на медянку. Я посмотрела на Вуда. Тот молчаливо ждал, словно пустой кувшин, пока его не наполнят чем-нибудь полезным. Не найдут ему применение.

– Собери всех, как условились. К вечеру у нас будет много работы.

– Всех?

Я кивнула на тот случай, если горец оглох.

– А когда соберешь, проверь, есть ли на ком-либо символы, метки, странные шрамы…

– Мне платят не за это.

– О, боги, – поморщилась я. – Я заплачу вдвойне за все старания, а может, и втройне, если ты наконец поторопишься и перестанешь мозолить мне глаза!

Вуд недолго думал. И никогда не обижался, если речь шла о деньгах. Неумело поклонившись, он с воодушевлением отправился вверх по улице. Туда, где его не ждали лжецы, решившие потягаться с семейством Коул.

К вечеру, Волок

Тусклый огонек плясал, отбрасывая длинные тени. Изломанные, тревожные, они бесновались под потолком и у самых ног, переплетались в ложной страсти. Ветер не проникал так глубоко под землю и потому не мог загасить огни. Но и теплым это место не назовешь.

В подвалах часто хранят мертвецов. Живым следовало бы об этом помнить.

– Меня зовут Сьюзан Коул, – не было нужды говорить громче: меня прекрасно расслышали.

Шестеро пленников вздрогнули. Принялись щуриться в полутьме, жевать кляпы и греметь цепями. Я обошла несущую балку, вышла на свет.

– Вы меня знаете, не так ли?

Клерк со стариком замычали.

– Или думаете, что знаете. – Я прошла вдоль ряда, глядя под ноги, чтобы не вляпаться… во что-либо. Полутьма и длинные тени. В подвалах всегда не хватало тепла и света.

Позади меня заскрипели колеса: Вуд занялся делом.

– Думаете, что я – избалованная сука, за которую все делают слуги?

Я повернулась к узникам. Клерк шумно сглотнул.

– Или, может, что я нежная и чуткая слезливая девица?

Глаза старика округлились, он судорожно принялся кивать головой. Я вскинула бровь, и согласие превратилось в отрицание: туда-сюда, подбородок от левого плеча к правому. Гант замычал. Я продолжила идти вдоль колонны узников, теперь в обратную сторону.

– Думаете, что можно солгать мне, взяв мои деньги?

Грузный клерк, который обязался докладываться о каждой монете, что проходила через мой банк. Старик, охранявший старуху Льен. Выдумщик Гант и беспризорники. Шесть оттенков лжи и предательства. Все – в одном месте.

На оголенных телах не было меток. Старые шрамы, уродливые гнездовья волос, вислые и впалые животы, спины в мелких прыщах или родинках. Ни одного символа Матери солнц. Я прошла вдоль ряда последний раз, присмотревшись к запястьям. И выдохнула. Вуд не солгал.

– Прежде чем вы начнете говорить о чести, верности, словом, лгать еще больше, чтобы выкрутиться… я вам кое-что расскажу. О том, почему вы здесь.

Пленники переглянулись. Младший противно всхлипывал. Джереми стоял за их спинами и тоже мало что понимал.

– Шесть человек поведали мне историю. Многие из вас видят друг друга впервые. – Я кивнула в сторону Ганта. – Быть может, вы пересекались на улицах Волока, кто знает? Так или иначе, слушайте.

Я потерла ладони, убирая пыль с перчаток и прогревая пальцы. Подтянула меховую накидку повыше – мех защекотал мочки ушей и подбородок. Напротив меня, закованный в цепи, стоял старший из беспризорников. Уже не такой смелый. Я заговорила:

– Взрослый мужчина, заметный издалека, как под землю провалился, оставив после себя кошель с монетами разного происхождения. Его не поймали у ворот, не нашли в городе и не видели в корчме. Провалился под землю, верно?

Взгляд перешел на Ганта, по его лбу побежала струйка влаги.

– Старуха Льен, женщина, прожившая много лет и любившая жизнь больше всех вас, вместе взятых, прикончила саму себя ударом кортика…

– Стилета, – поправил Вуд.

– Помолчи. Затем старуха легла на пол в собственной спальне и тихо истекла кровью.

Гант что-то промычал, я сделала шаг вправо, поравнялась со сторожем.

– Старик, нанятый для единственного дела – беречь нанимательницу, – ничего не услышал и не увидел, кроме юных визитеров.

Сторож Льен даже не поднял глаза: обреченный и пустой взгляд. Я занялась клерком, вернувшись на пять шагов назад.

– Огромный сундук на шесть тысяч золотых появился в Волоке, точно снег летом. Появился в городе, разоренном двухлетней войной. Ровно в тот миг, когда понадобился человеку, который растерял всех друзей и богатства.

Я шагнула вправо, к пустому месту на стене. Там не хватало самого Руфуса Венира. Теперь и все деньги банка не позволят мне приковать его в углу и задать десяток вопросов, от которых он не сможет отбрехаться.

Гант что-то промычал. Мой палец поднялся вверх.

– Старуха-самоубийца, исчезающий человек, деньги кочевников и эританцев и все богатства Волока в одном сундуке…

– Ну и история, миледи! – напряженно улыбнулся Джереми, который явно слишком долго держался, чтобы смолчать.

– Чувствуете? – Я потрогала кончик носа перчаткой. – Смердит ложью. Предательством. Чудесами.

В подвале слышался скулеж, урчание в желудке со стороны беспризорников, чавканье Вуда. Струился липкий гнусный запах пота, усиливающийся с каждой минутой. Собачий страх. Обрывки рубахи Ганта и клерка промокли от шеи и подмышек до брюха. В подвале стояла прохлада.

– Кто-то из вас уверен, что знает меня. Так скажите, чем славится семейство Коул? – Я вздернула подбородок.

«Повешениями», – сказали бы в Криге.

«Неслыханным богатством», – ответили бы разоренные графы.

«Властью, банками в городах Воснии, количеством наемников среди охраны и доносчиком в королевской спальне», – судачили бы в толпе.

«Врагами», – заметили бы сами наемники.

Узники, впрочем, ничего не могли сказать. Только мычали в кляпы.

– Мой отец говорил, что разум – главное в человеке. Поступай по уму, и все будут в достатке – я даю кучеру деньги, он отвозит меня в соседний город. Крестьянин платит господину – и живет на своем отрезке, зная, что его охраняют. Стремление к взаимной выгоде, процветанию – в нашей крови, – все слова пролетали мимо псов. Я вздохнула. – Коул – это надежная сделка. Удобный и ясный договор. Со всяким долгом можно расплатиться… тем или иным способом. Или искупить вину, – я приподняла бровь. – Потому я спрашиваю вас в последний раз. Очистите совесть. Вуд!

Горец подвинул языком что-то за щекой, обошел узников и неторопливо подкатил небольшой стол в центр комнаты. Так, чтобы всем было видно, что там.

Из центра столешницы поднимался пар.

– Иногда разумных людей путают с добряками.

Я осмотрела узников, заглядывая каждому в глаза. Ни одна из собачьих жизней не стоила больше, чем жизнь матери или отца. Чем моя жизнь.

– Последний шанс, – повторила я. – Кто скажет правду, будет выпущен на свободу.

Стоило начинать с детей. Поступи так, и про тебя скажут: «Такой человек не знает жалости». Я посмотрела на веснушчатого, скрестила руки на груди, отвернулась и прошла к старику.

– Я слушаю. Очень внимательно.

Джереми стащил кляп ниже, повозившись. Первым делом старик отдышался: похоже, у него был заложен нос.

– Миледи, да благословят вас боги, клянуся всеми небами и землей, што не слыхал и не видал ничего, окромя того, что уж было сказано…

Я отступила на шаг назад:

– Неправильный ответ.

Вуд подкатил конструкцию к старику. Зачерпнул большим ковшом воду.

– Миледи, послухайте, какой толк мне брехать, коли…

Кипящая вода полилась на его макушку, и старик закричал, сотрясаясь всем телом. Жмурил глаза, тряс розовеющей головой, а струи воды стекали по его шее, плечам, груди.

Джереми ловко заткнул его пожеванным кляпом, и вопли сменились визгливым мычанием.

Я посмотрела на узников. На лицах забрезжили первые лучи осознания. Больше, конечно, там виднелся ужас. Те часто шли рука об руку.

– У нас еще много дров и воды, – заметила я. – Но мое терпение не безгранично.

Следующим шел Гант. Мы встретились взглядом, и его глаза мне совершенно не понравились. Кляп вышел с влажным звуком, Гант откашлялся, и длинная нить слюны протянулась от его губ к полу.

– Я готов… кхе… поклясться своей жизнью, что старуха убила себя сама. Хотите – убивайте сразу, но я не солгал вам.

Нет, мне совершенно не нравился этот взгляд. Два шага назад, скрип колес, зачерпывание воды. Шипение, вой, мычание. Псы совершенно не ценят свою жизнь. Пожалуй, это одна из причин, почему она никогда не станет стоить больше.

Я сместилась левее. Глаза клерка покраснели и так подались вперед, что казалось, вот-вот нам придется подбирать их с пола.

– Миледи, – прохрипел он, едва Джереми вытащил тряпку, – я получил письмо недавним утром. Про деньги! Да, да, – он затряс подбородком, – шесть тысяч. Но я не могу, мне не дозволено…

Я отошла на два шага назад.

– Пощады, миледи! Я поклялся, что…

Вода попала ему в рот, и он хрипел и визжал, а грузные щеки подпрыгивали и мотались из стороны в сторону, покрываясь уродливыми волдырями.

– Что ж, это уже что-то, – я потерла предплечья.

– Еще подумай, – прохрипел Вуд, возвращая половник на место.

Котел двинулся дальше.

Дети. Сколько труда выносить даже одного из них. Сколько мучительной боли, впустую потраченного времени, какой ущерб здоровью. Сколько унижения! Я выносила двоих ради будущего семьи. Ради будущего семьи я закопаю хоть сотню.

Я заметила, как у Джереми дрогнули руки, когда он вытаскивал кляп.

Тележка еще не подвинулась в его сторону, а младший беспризорник уже всхлипывал и подвывал.

Старший смотрел будто мимо меня и спотыкался на каждом слове:

– М-мне неведомо. Не знаю я, чего вам нужно. Чего нужно, скажите, я скажу. Чего хотите услышать, скажу. Все сделаю!

– Так не пойдет, – я покачала головой. Заметила, что Джереми отвернулся. Вуд чавкал и переминался с ноги на ногу, словно ему не терпелось добраться до уборной. Или облить человека кипятком. Может, все одновременно. – Расскажи мне все, о чем умолчали. Признайся, в чем солгал.

С детьми вечная морока. Как им ни говори, слышат через раз.

– Мы десять золотых взяли, десять! – поджал он губы. – Простите! Все верну, только пустите…

Я кивком головы отправила Вуда к младшему. Со скрипом телега отправилась в дальний ряд. Глаза старшего округлились:

– Сейчас же верну! Спрятали под навесом, у левого столба, там прикопано, миледи… Нет!

Будто бы эта мелочевка способна меня взволновать. Черпак опустился в воду.

– К бабушке заходили люди из банка! Мне велели молчать, – почти завизжал старший.

Я придержала Вуда за рукав.

– Как выглядел?

У мальчишки забегали глаза.

– Большой, но невысокий… в мантии! Темно-серой, как грязный камень, миледи! Почти без волос.

– Это клерк, которого я отправила к старухе Льен, – я отпустила руку Вуда. – Ты лжешь, мелкий паршивец!

– Не было никого! Ничего больше не было! – взвыл мальчишка.

Кипяток облил младшего, не делая скидок: рука Вуда не дрогнула. Что ж, именно за это я и платила. Мальчишка выдумывал, даже когда сам покрылся волдырями.

– Сначала они лгут, а потом называют тебя палачом, – тихо заметила я. Джереми повозился с кляпом.

– Еще подумай, – так же невозмутимо сказал Вуд.

От второго толку было не больше – он ревел и захлебывался в соплях. Я стиснула зубы и вернулась к старику. Тот дышал поверхностно и не открывал глаза, будто заснул.

Никто из поганых псов не догадывался, что стоит на кону. Что Дана Коул погибла, хоть никогда никого не поливала кипятком. А стоило бы. Жалость убивает.

– Что скажешь? – без особой надежды спросила я.

Старик разлепил глаза, в которых не было ненависти или злобы, только страшная усталость.

– М-миледя, уж простите, что был недогляд, не со зла я, клянусь я всею жизнею, но уж нечего мне вам больше…

– Ладно, – невозмутимо сказала я. Кивнула Вуду. – Топи.

Крик оглушил еще до того, как дряхлая кожа коснулась воды. Короткий всплеск, булькающее мычание, и голова старика наполовину погрузилась в котел. Руки Вуда стали шире из-за заметного усилия. Его невозмутимое лицо побагровело от жара и борьбы.

Старик дернулся, выгнулся в спине, разбрызгал воду. Горец успел отвернуться, и кипяток не попал ему на лицо. Стальная хватка, которой Вуд вцепился в чужое тело, походила на работу гончей с зайцем. Еще один всплеск, последние крупные пузыри воздуха вышли на поверхность, и закружились всплывшие волосы с пеной. Старик притих мгновением позже. По стенкам котла стекала вода, и капли разбивались на углях с громких шипением. Пленников осталось пятеро. Даже проклятые дети наконец-то притихли.

Вуд с досадой отряхнул руки, вытащил тело. Клерк взвыл, когда брызги коснулись его щиколотки, и взвизгнул во второй раз, когда мертвый сосед безвольно повис рядом. Вуд откатил конструкцию в сторону. Подул на волдыри на руке, так и не выругавшись. Может, когда ему платили, он не чувствовал даже боли.

Я не смотрела на обваренное лицо старика.

– Что же, времени у меня не так много. Я надеюсь успеть к ужину. – Я неспешно прошагала вдоль колонны, выправляя голос: – Гант, уж ты-то готов меня порадовать?

Он заговорил очень быстро, и в этот раз не закашлялся:

– Вы правы, что старушки не режут самих себя. Таким уж способом – точно! Но раны не могут лгать.

На мгновение я поверила. Я представила отца, плачущего в подвале, и десятки тел, которые он приказал сжечь и скормить животным, прежде чем отчаялся и оставил поиски. Представила убийцу, который не делает разницы между детьми, стариками, женами и матерями. Убийцу, которого не нашла одна из самых богатых семей Воснии.

– Чудеса, – отвернулась я.

– Вы пришли ко мне впервые! – с вызовом говорил Гант. – Я не знал вас, а вы не знали меня. И не я предложил вам свою услугу. Так назовите мне хоть одну причину для лжи!

– Люди лгут безо всякой причины.

– Так позвольте мне доказать свою правоту! Ответить по чести! – Я не успела ничего спросить, Гант тараторил на удивление разборчиво. – Я знаю, вы ищете убийцу старухи. Так дайте помочь! Нет никого, кто лучше меня определит причину смерти…

Я не знала, что злит меня больше всего: то, с каким вызовом он смотрел, его глубоко запавшие глаза или сам факт, что таких умельцев на всю Воснию – пересчитать по пальцам одной руки. А может, то, что у него, похоже, и впрямь не было причины лгать.

– Правоту? Честность? Раз уж ты прямой и честный человек, Гант, – я встала напротив него, сложив руки на груди, – скажи. Что такой честный и искренний человек забыл на войне?

Он растерялся, часто заморгал, пропустил вдох. Открыл рот и не сказал ни слова. Закрыл его.

– Ты же ветеран, Гант. По крайней мере, был им. Или это тоже ложь?

Клерк всхлипнул, Вуд чавкал, Джереми размял плечо, загремев железом. Гант смотрел мимо меня, когда заговорил вновь:

– Мою сестру нашли в разорванной одежде. – Он сморгнул. – Мы опоздали. На ее шее осталось девять темных следов.

Клерк прекратил всхлипывать. Голос Ганта звучал в тишине:

– Ему, должно быть, отрезало указательный палец на правой – так я подумал тогда. Я пошел под флаг и нашел его… их… через два года.

– Твоя сестра. Как ее звали?

И, помедли он хотя бы секунду или если бы у него забегали глаза, как у очередного выдумщика, я бы немедля приказала окунуть его в кипяток. Но Гант хрипло ответил:

– Анила. Ей было всего десять. Я… я должен был, верно?

– Миледи? – Джереми удивленно косился на меня.

Мы и впрямь потратили много времени.

– Я должен был, – сказал Гант, прежде чем подавился кляпом.

Вуд плавно отставил половник и поковырялся в ухе. Я прошла вдоль живых. Остановилась у мертвеца, почуяла запах бульона и тут же вернулась обратно.

– Чудеса, ну надо же! – Я хлопнула в ладоши и с силой улыбнулась: – Я готова поверить в одно чудо. Если кто-нибудь из вас выберется сегодня наружу живым.

Кадык на шее клерка дернулся. Он замычал и забился, привлекая внимание. Я кивнула, и Джереми вытащил кляп.

– Оксол, – резко выдохнул клерк, раздувая щеки. – Оксол, миледи!

Я сделала шаг вперед.

– …золото, одним платежом, – его губы кривились, – пришло из Оксола несколько дней тому назад! Не напрямую… поймите, с печатью, такие дела обычно… Важные! Очень важные дела…

Ногти впились в мягкую часть ладони. Я завела руки за спину. Важные дела? Отец не стал бы мне лгать. По крайней мере, в этом. По крайней мере, так нагло.

Не стал бы?

– Это серьезные слова, – я прищурилась. – Уж не хочешь ли ты выбраться отсюда любой ценой? Поверь, твоя смерть будет долгой, если…

– Бумаги! Я все покажу, миледи. Бумаги…

Он постыдно зарыдал, повиснув на привязи. К вою присоединился младший. Я покачала головой.

Пес, который ценит свою жизнь. С таким хотя бы можно работать.

– Что ж, проверим бумаги. Вуд, развяжи его и… проследи, чтобы не сбежал. – Впрочем, с таким телом убежать клерку суждено разве что от мертвой старухи. – Мы прямо сейчас и отправимся за бумагами, верно?

Клерк отчаянно закивал, морщась от слез. Зазвенели цепи. Я повернулась к Ганту. Он буравил меня прямым неприятным взглядом. Могильщик, ветеран, врачеватель. Возможно, честный человек.

– Ты сказал, что готов помочь. – Я встала напротив и дождалась, пока Джереми вытащит кляп. – Как?

– Я знаю, кхм… как отыскать убийцу, которого никто не видел, – он сверлил меня взглядом, почти не моргая. Старался не кашлять. – По самому крохотному и незаметному следу, который он оставил. Но… с одним условием.

Я прищурилась:

– Ты еще смеешь…

– Вам придется довериться мне. Без этого, боюсь, никто не сможет вам помочь.

И замолчал. И дальше буравил взглядом. Из угла пахнуло мочой.

– По самому крохотному следу? – я склонила голову набок. Слева от меня, досаждая своим нытьем и всхлипами, болталась троица бестолковых детей.

Утопающий не выбирает травинку, которая вернет его на берег. Я помедлила, отшагнула в сторону от смрада.

– Что же, Гант. Попробуй. У меня есть для тебя кое-кто, кого следовало бы отыскать. И следов он оставил предостаточно. – Я хлопнула ладонями. – Джереми, позови их.

Псы не заставили себя ждать. Троица спустилась по скрипящим ступеням подвала.

– Звали, миледя?

– Бросьте его в темницу с хорошим надзором. – Когда узника начали освобождать, я подошла ближе и еще раз осмотрела его с ног до головы. Никаких меток. Славно. – Я вернусь за тобой, Гант. И лучше бы тебе держать свое слово.

Он зажмурил глаза в качестве ответа и снова открыл их. Глаза-сверла. Его протащили по полу на коленях, и только на лестнице он смог шевелить ногами, закованными в кандалы.

– Э-э, миледи, а что делать с… – Джереми, как теленок, покосился на оставшихся узников.

«Сьюзан Коул не держит своих обещаний», – заговорят беспризорники Волока.

«Сьюзан Коул не такая уж и страшная сука», – начнут судачить исполнители, наемники, купцы.

«Сьюзан Коул ищет тех, кто заплатил за графа», – узнают наши враги.

Сказано было слишком многое.

– Я выпустила двоих. Остальным пусть поможет чудо.

По лестнице спускались псы, которым я поручила прибраться после.

– Всем?.. – Джереми покосился в сторону беспризорников, так и не двинувшись с места.

– Всем, – бросила я с верхней ступени. – В конце концов, раз уж они так верят в чудеса, им нечего бояться, верно?

Джереми промолчал. Остался там, в полутьме с псами, когда за мной прикрыли дверь.

* * *

В архиве растопили печь. Клерк очень резво шарил на полках, поднимал клубы пыли, суетился и раздувал ноздри. Судя по запаху, вероятно, в подвале обмочился именно он.

– Где же, где же ты… – беспорядочно срывалось с его губ.

Бедолагу согревал только плащ и тонкая рубаха с портками не в его размер. Джереми стоял очень близко, явно готовый к тому, что на полках в моем банке вместо бумаг притаили кинжал. Впрочем, я и сама уже не знала, что прячут прямо у меня перед носом.

– Вот! – воскликнул клерк, развернулся и потряс измятым свитком. – Вскрыто, миледи, от того дня, как я вам и докладывал…

Я жестом приказала разложить письмо на столе. Дрожащие пухлые руки развернули сверток. Я пробежала взглядом по неровному почерку: без имени, без даты, скупой указ.

– Прошу выдать сумму до десяти тысяч золотых по требованию… – пробормотала я вслух, – … предъявителю следующего письма, далее-далее… стоп!

Печать с лавром и рогом. Арифлия. Подделка? Сейчас уж не узнать.

– Какого… тут происходит?

Я еле сдержала брань и потрясла бумагой:

– И этого тебе хватило?

Клерк поднял на меня забитый взгляд и втянул соплю, набухшую у левой ноздри.

– Конечно, тебе этого хватило, – вздохнула я.

Псы не задаются вопросами, когда видят клеймо хозяина. Именно для того их и натаскивают, верно? Я нащупала рукой кресло позади себя и рухнула в него, закинув одну ногу на другую.

Затылок коснулся подголовника. Минута покоя. Одна ничтожная, жалкая минута. Я выпрямилась, и сутулый клерк и жующий горец снова предстали перед моим взором.

– Слушай очень внимательно, как тебя…

– Хорун, миледи.

– Хорун. С сегодняшнего дня ты отправляешься в Оксол.

Глаза, и без того опухшие, сделались шире. Я придвинулась к небольшому столу и поискала пергамент. Протянула кусок сургуча в глубокой ложке. Хорун тут же поднес его к углям.

– Приезжаешь и находишь мне всех, кто работал в тот день в банке. Имена, должности, поденную оплату, с кем спят, а с кем пьют. Находишь того, кто притащил сундук с золотом или поручил выплатить из своих сбережений.

– Но, миледи, на это может уйти несколько ме…

– И каждые пару дней присылаешь мне весточку: как продвигаются твои дела. Кто приходил в банк с крупным вложением и передавал средства дальше, по цепочке. Все его связи в городе… и за его пределами.

Перо вращалось в воздухе, а кончик выводил черные буквы. Я подула на чернила.

– Теперь ты назначен вторым наместником.

– Вторым? – глаза Хоруна вот-вот окажутся на полу.

Тем не менее он подал сургуч. Я потянула за цепочку, и печать царапнула ложбинку между грудями. Затем завернула небольшое письмо с назначением в толстый пергамент. Аккуратно залила края для печати.

Оливковое пятно потемнело. Сургуч начал схватываться.

– Вторым, – ответила я, с силой приложив печать к письму. – Хоть третьим или восьмым, если там ненароком собралась целая гвардия наместников в мое отсутствие.

Я подержала пергамент над столом, охлаждая новый оттиск.

– Докладывай обо всем, что покажется тебе странным. Необычным, – я поморщилась, – чудесатым, необъяснимым… все должно быть изложено в этом письме.

– Миледи, но что, если будут вопросы…

– О, вопросы непременно будут! – зло ответила я, вытерев печать носовым платком. – Запоминай, кто спрашивает, как спрашивает и о чем. – Цепочка скользнула под платье. Теплый металл коснулся груди, стало спокойнее. – Говори про расхождения в счетах. Будут настаивать – отсылай со всеми вопросами ко мне. Я с радостью на них отвечу.

С такой радостью, от которой непременно обварится пара лишних голов.

– Но, миледи, что, если меня там…

Он поднял пальцы к горлу и неуверенно полоснул под подбородком. Я взяла письмо и поднялась. Обогнула стол. Ткнула острым концом пергамента в округлое мужское брюхо.

– Мой дорогой Хорун, неужто тебе неведомо, сколько получает наместник в моем банке? Будь он первым, вторым или восьмым? – Клерк шумно сглотнул, на лбу появилась испарина. – Ты сможешь нанять себе целый отряд в охрану. – Я подняла письмо выше, к груди. – Если вообще возникнет такая нужда.

Хорун позеленел. Затем сделался бледным. Скосил глаза в самый низ, туда, где застыл герб семейства Коул на оливковом сургуче. На округлом лице заиграла растерянная улыбка. Пальцы вцепились в конверт с особенной жадностью. Я отпустила бумаги.

– Никто не должен узнать об этом, кроме нас с тобой. Надо ли мне уточнять, что в случае обмана или попытки побега одним котлом дело не кончится? – я поправила новенький плащ на его плечах, пожалованный мною лично. – Я достану тебя и твоих близких еще до того, как ты попробуешь вывезти их прочь с материка. Или шагнешь в порт. – Плащ безупречно лежал на напряженных плечах. Я вложила десять золотых в дрожащую руку клерка. – Есть вещи, которые все же нельзя купить и на деньги наместника.

Хорун рассеянно кивнул, поклонился и в спешке вышел из архива.

– И возьми себе хорошую обувь с одеждой! – бросила я. – Моим наместникам не пристало ходить в обносках!

VII. Другой способ

Лэйн Тахари, Оксол, кабинет лекаря

Вкус настойки не перебивал соленую горечь во рту.

Сколько раз я представлял себе этот день? Конечно, не в кабинете у костоправа. И с более-менее целым лицом. Без боли, пожалуй. Главным там был Вард – разбитый, покалеченный, мертвый. Вовсе не валун, не большой человек, а обычный мертвец, который уж никому не причинит зла. Особенно мне.

– Господин? – потолок перегородило напряженное лицо лекаря.

Доски за ним плыли. Должно быть, я выпил лишнего. Именно потому боль ушла? Я потянулся рукой к лицу.

– Нет-нет, милейший! – лекарь тут же остановил меня. – Дайте покой. С этого дня…

– Я все-таки его убил. – Я не сдержал улыбку и пожалел об этом. Боль осталась.

– Прошу вас, сосредоточьтесь! Слушаете? Посмотрите на меня, вот так. Запоминаете?

Лекарь вдруг замер. Челюсть его застыла в смешном положении – перекошенная к левому плечу, почти отвисшая.

Двери кабинета ударились о стены.

– Ваше с-сиятельство, – вдруг склонил голову лекарь. А потом согнулся еще больше.

Я обернулся, не успев ни о чем подумать.

Придерживая обе створки, у порога стояли гвардейцы. Или наемники – я знал, сколь невелика разница между первыми и вторыми в Воснии. Они пришли не одни – сопровождали женщину в дорогом платье и крашеном плаще с меховым отворотом. Женщину, которую я меньше всего желал видеть сегодня и мечтал увидеть завтра. Жанетта Малор.

– Могу ли я вам чем-то?.. – не поднимая головы начал лекарь.

Я не нашел сил подняться со стула. Только сжал подлокотники и таращился, не находя слов. Приличных слов. «О, дьявол!» – вот и все, что пришло мне в голову в тот миг.

Моего помощника и след простыл. Гвардейцы приблизились. Я припомнил одного. Тот угрюмый тип с проседью в усах и приплюснутым носом – телохранитель, которого я встречал на банкете. И двое на подхвате: смуглый кочевник в крашеной стеганке да приземистый восниец. Должно быть, я вижу их в последний раз.

– На площади лежит тело. – Моя так и не случившаяся жена не поздоровалась.

Почему-то я задержал дыхание. Голова пошла кругом. Графиня хлопнула ладонями трижды, и кабинет стал просторнее. Остались трое: Жанетта, ее телохранитель и то, что осталось от меня, первого мечника.

– Миледи, чтоб вы знали, этот преступник… – крикнул кто-то за дверями, и началась толкотня.

Может, подоспел Лавель, командир гвардии? Не ясно, хотели ли за меня вступиться или оклеветать.

– Пойдите прочь, – поморщилась Малор.

Его прогнали, точно теленка, вставшего на обозном пути. Нет, до чего же страшны женщины Воснии…

Дверь с силой захлопнули. Что меня теперь ждет? Повешение? Кинжал в спину? Или графиня побрезгует марать руки, оставив меня побираться на улицах Оксола до самой весны?

– Я думала, подарок к свадьбе будет… – Малор неспешно прошагала в середину комнаты. Я подумал, что она даже прихрамывает с завидным величием. – Менее дерзким.

«Всему конец», – говорила тревожная полоса между ее бровями. Я отвернулся и вдохнул ртом. Устроиться помощником Рута, заработать на петлю? Не для того я учился у Саманьи, не для того пережил гиблое всхолмье, Эйва Теннета и гребаного Варда. Я повернул голову к графине.

Она нависла надо мной, точно скорбный лик Матери в часовнях. А потом наклонилась, с ловкостью шулера вытащила белоснежный носовой платок и очень бережно вытерла им мою щеку.

Я еле сдержал счастливую улыбку и постарался не гнусавить.

– Это товлько начало, – пообещал я. – Бсе самое интересное впереди…

Уголок ее губ едва шевельнулся.

– Кто это сделал с моим будущим мужем? – спросила она так нежно, что мороз прошел по коже.

– Моя бина.

Она поправила прядь у небольшого, аккуратного уха, оттянутого весом золота.

– Вина? Как по мне, без серьезной причины люди не режут друг друга даже по ночам, без лишних глаз.

Она расправила платок, нашла чистый уголок и снова коснулась моего лица.

– Долги? – от Малор, казалось, невозможно что-либо скрыть.

– Не собсем. В Криге… – я начал и осекся. – Была дурная история, я… Но вообще, дело не б этом, а…

– То есть не долги? – Малор держала грязно-бордовый платок в руках и никаким образом не выказала отвращения.

Телохранитель за ее спиной сделался мрачнее тучи.

– Довги остались в Волоке, – я пощупал щеку. Начала опухать. Дьявол, ну и красавцем же я буду завтра! – Но с Бвардом это никак не связано…

Малор подняла бровь. Правда, которая звучит хуже лжи. Нет, какую же чушь я несу! Точно потерял последний ум.

– Это запфутанная история, – сознался я, стараясь не гнусавить.

Платок снова осторожно коснулся щеки, а я чуть повернул голову, чтобы встретиться с Малор взглядом.

– Я никуда не спешу, – едва шевельнулся уголок ее тонких губ.

А на лице все еще не появилось отвращение, хоть побитый человек не выглядит хорошо даже издалека, не то что вблизи.

– Очень довгая и запутанная. Но, если бвы готобы ее услышать… – я запрокинул голову и шмыгнул носом.

Она поднялась с аристократическим изяществом, повернулась ко мне спиной, и казалось, вот-вот хлопнет дверью и отправится прочь. Но ее шаги стихли через миг, загремела глиняная посуда, и чавкнула пробка в сосуде.

– Готова.

Я колебался. Малор заглянула мне в глаза, обернувшись через плечо.

– Вы полагаете, что я отвернусь от вас, не так ли?

Я силился понять, принесла ли она сосуд с собой и прятала ли, как платок до того. Или украла его у лекаря при всех свидетелях. Я не был уверен, нужно ли опасаться моей жены еще больше, чем я уже опасался.

– Убийство на глазах у всего Оксола. Скандал. Немыслимая жестокость. Кто он – этот несчастный мертвец – и почему мой будущий муж ничего не сказал об этом деле?

Телохранитель откашлялся в кулак, я опустил глаза.

– Видно, я права.

Бесцеремонно распахнув сервант лекаря, Малор извлекла оттуда кубок. Плеснула в него немного выпивки, слила осадок на пол, а потом наполнила кубок доверху и пригубила настойку.

– Отец трех детей? Верный муж, порядочный работник, чей-то наемник? – она чуть обнажила зубы.

– Радбойник из Крига, – поморщился я.

Три шага, и мы снова оказались рядом.

– Никакой разницы. Будь он порядочным человеком – дело бы не изменилось.

Я с неверием посмотрел на нее снизу вверх.

– Ведь с завтрашнего дня мы семья, не так ли? – Малор выпила из кубка и протянула его мне. – Рассказывайте. Не думаю, что ваша беда подождет до венчания.

Ольгерд, Небесный Горн

Новенький прируб вырастал на глазах: крепкая, еще светлая древесина. Массивные бревна на столь же массивных сваях. Работники Горна пропотели насквозь. Удивительное дело, сколь огромные вещи способен нести крохотный человек. Сколь великие вещи он способен создать, если им правит верная идея.

– Во имя твое, милосерднейшая из матерей, – я помазал лоб пальцами.

За все дары, что пожаловали мне от того дня, как сирота Ольгерд сделался хорошим человеком, – наконец-то я стал выплачивать свой долг. Принес свет в самые темные уголки болот.

Прируб обещал все и сразу. Трапезную для светлых праздников межсезонья. Кельи для помощников, Хина, и всех, кто попал в глубокую нужду. И главное – высокую печь, у которой всегда будет тепло и светло.

А может, по весне стоит разбить небольшой сад кругом? Чтобы самое черствое сердце растаяло в восхищении перед ликом Ее, отраженном в цветущих ветвях. Соорудить навес со скамьями от всякой непогоды? Ах, где бы еще сыскать несколько славных певцов, дабы восхваляли имя Ее… Эти пропойцы из корчмы поют сплошную брань!

– Милсдарь, вам письмо, – окликнули меня со спины.

– Какой же я милсдарь, – я почесал затылок и растерянно улыбнулся, – всего лишь скромный слуга милосердной Матери…

– Да-да, как угодно, – мальчишка протянул мне сверток, запачканный в уголке. – Извольте звинять.

Я развернул пергамент дрожащими руками. Поддел ногтем печать настоятеля храма Квинты. Маленькие сапоги зашлепали по лужам прочь.

– Одного милсдарем зови, другому – то, потом третье, – ворчал посыльный, полагая, что его не услышат из-за стука молотков по дереву.

Ветер трепал лист бумаги, на котором вывели всего три строчки. Я вытер левый глаз, но слеза побежала по щеке вниз, к шее.

– Моему дорогому помощнику, Ольгерду, – прошептал я. Святой отец Мафони унаследовал храм? Я поднял сверток выше лица, чтобы поймать тусклый луч солнца. Два раза прочитал последние строки. Повторил их одними губами.

«Поведайте мне все о вашем успехе. И продолжайте работу. Полагаюсь на вас».

Мог ли этот день стать лучше? Разве что появись передо мной милосердная Мать и повтори она те же слова… Дрожащими руками я свернул письмо и спрятал его под рубахой у груди. Потом подтянул пояс чуть выше, чтобы хрупкая бумага не выпала в дороге…

Единственная голубятня в Горне почти разваливалась. Подумать только – всего несколько месяцев назад в столь же плачевном состоянии была и обитель светлейшей Матери.

– Тук-тук! – я вежливо постучался в дверь костяшками двух пальцев: привешенную колотушку давно сорвали.

Никто не отвечал, кроме голубей. Я с кряхтением поднялся наверх – в голубятне всего один работник, и тот, должно быть, смотрит за птицами в данный час. На чердаке стояла суета – ворковали, хлопали крыльями, перепрыгивали с насестов на жерди и обратно. Пахнуло не только застарелым пометом и отсыревшим зерном.

– Он отлучился, кхе-хе… – проскрипел Смердяк. Провидец стоял в углу и рассматривал трех серых голубок в одной клети.

– Добрый день, э-э… Какая неожиданная встреча! – прогнусавил я, стараясь не дышать.

Смердяк едва улыбнулся. Должно быть, провидцам неведома неожиданность в любом из ее видов.

– Вы хотели, кхе, отправить письмо, мой друг.

Есть ли толк спорить с провидцем? Я кивнул.

– У меня к вам, кх, просьба.

– Да? О-о! Что угодно для моего хорошего друга! – Я подошел к столу.

Смердяк неуклюже последовал за мной, натыкаясь на клетки, тревожа и без того неспокойных птиц.

– Я бы не хотел, чтобы вы говорили о нашей дружбе, кхе-хе. Особенно на бумаге.

Улыбка моя ослабла, я расчистил скамью, положил серебряки за услугу на столешницу и осторожно достал чистый лист. Неужто дружба с Ольгердом – повод для стыда?

– Что вы, раз уж сама Милосердная мать свела нас и одарила своей милостью, как я могу солгать преподобному отцу Мафони… Настоятелю Мафони! – исправился я.

Смердяк смотрел на меня неотрывно, и я поежился. Можно ли солгать провидцу?

Но он переменился в лице: появилась дружелюбная, почти смеющаяся улыбка.

– Вспомните, кхе, как сами вы сомневались, не верили. Как могли отказаться от моего совета и поставить под удар дело великой Матери?

Мои глаза заслезились не только от смрада.

– Вы считаете, что отец Мафони по незнанию навредит нашей миссии в Горне?.. Разве же такое…

– Что скажет он, услышав о чуде? Кех-хе. Усомнится ли в вас, отзовет ли? Видел я…

Сердце пропустило удар. Никогда бы святой отец Мафони не поверил письму, в котором от лица его верного ученика, Ольгерда, говорилось бы о чудесах.

Перо зависло над бумагой, чернильная капля разбилась об уголок.

– Ох… – я тут же принялся вытирать столешницу. – Но солгать?.. Праведно ли…

Смердяк прижал руку под мышкой и покачал головой:

– Настанет время для признаний, друг мой. Молчание, кхе-хе, порой сдвигает горы…

Я колебался.

– Разве же дело великой Матери не превыше всего? Разве же друг мой Ольгерд не заслуживал небольшого чуда, ке-хе?

Мы оба знали правду, и все же теплота разлилась в моей груди. Я поджал губы и кивнул. Перо вывело неровное имя моего наставника, названного отца.

– И, э-э, если позволите… – я задержал дыхание. – У меня к вам тоже небольшая просьба.

Смердяк неотрывно смотрел на меня, так и не присев за время беседы.

– Вы не могли бы, э-э, посетить… – мои уши запылали от стыда, – … мыльню? Видите ли, ваши одежды…

– Кхе-хе-кхе… – Я мог поклясться всеми мучениками, что Смердяк в этот раз только смеялся, а не кашлял. – Видели мои глаза, этот день настанет.

Я с непониманием помял уголок листа пальцами.

– День, когда я войду в мыльную воду, хе-кх, станет для меня последним. – Смердяк, похоже, не шутил. Волоски на моей шее зашевелились. – Но я готов исполнить просьбу моего друга.

– Нет-нет, что вы, я не…

– В тот день, как исполним мы волю великой Матери, да, кхе-хе?

Я не знал, что сказать.

Заскрипели ступени, птицы встрепенулись. Дверь голубятни распахнулась.

– А стучаться вас, святой отче, не учили?! – крикнул с порога хозяин птиц.

После нелепых извинений я наконец приступил к делу. Смердяк стоял рядом, но не смотрел в письмо. Должно быть, провидцу нет нужды читать даже письма…

Я ответил отцу Мафони, что милосерднейшая из Матерей направила меня. И что увидел я верный ответ после усердных молитв. Мои уши все еще горели, когда я передал письмо в Квинту.

Уже на улице Смердяк коснулся моего плеча:

– Вы расскажете все, кхе-хе, как настанет нужный час.

– Я солгал. – Последнее слово казалось далеким, чужим. Из привычки я начал покаяние: – Милосердная Мать, что же сделалось со мной в этом краю…

– Не корите себя, друг мой, хекх. Не видел я более верного служителя Ее, чем вы есть. Вы нынешний, вы – грядущий…

Мы разошлись, холод Горна пытался добраться до самых костей. Но, странное дело, я все еще чувствовал теплоту в груди.

– Доброго денька, отец Ольгерд! – помахала мне девочка.

Я улыбнулся и поднял руку в ответ, забыв про ложь, покаяние и вину. Передо мной, обласканная редкими лучами солнца, стояла часовня. Обитель Ее. Главное дело моей жизни.

Во дворе, возле новенького прируба, играли и смеялись дети.

Лэйн Тахари. Оксол, особняк графини Малор

Что делает женщину неотразимой? Роскошное платье, сводящее груди вместе, там, где им положено быть вопреки притяжению? Ожерелье и серьги, отражающие свет? Богатство, из которого рождаются платья, горделивая осанка, блеск в локонах и десяток охранников, которые не дозволяют кому-либо еще воспользоваться этой красотой? Возможно.

Но я полагаю, что все это венчает правильный взгляд. Острый, разящий, ясный, точно лезвие керчетты.

Я просто сидел и пил, пытаясь приглушить боль. И, кажется, этого уже было достаточно, чтобы на меня смотрели так.

Взглядом женщины, которую я не заслужил.

– Сегодня выглядит гораздо лучше, – соврала графиня, подсев рядом.

Я потянулся рукой к лицу, и ее пальцы легли на мою ладонь.

– Это все белила, – я осторожно пожал плечами. – Работа ваших слуг.

Она едва улыбнулась и резво поднялась, потянув меня за руку к себе:

– Наших слуг.

Весьма неуклюже, из-за разбитого лица, я опрокинул в себя кубок. Вытер уголок губ тыльной стороной ладони.

– Госпожа, все готово, – буркнул из-за дверей телохранитель. Я почти привык к тому, что он всегда рядом.

– Вы же не собираетесь отступаться в последний час? – спросила Малор.

Я ухмыльнулся:

– Мне всегда говорили, что я медленно думаю. – Кубок вернулся на стол гостиной. – Но, если уж принял решение – верен ему до последнего.

Графиня ничего не ответила, но я и так понял по ее лицу, что сказал все верно.

– Идемте, – меня поманили тощими узловатыми пальцами, и я не стал противиться.

Клак-клак. Невысокий каблук, который часто встречался в Содружестве и который почти не умели делать в Воснии, смотрелся на сапогах Малор изыском. Я забыл, каким приятным и отвлекающим может быть его звук.

– Люблю неторопливо думающих людей, – вдруг добавила она, когда мы спускались по лестнице.

Мы почти вышли во двор, и нас окликнули:

– Постойте, вы кое-что обронили…

Телохранитель склонился, подобрал что-то с пола и зажал в ладони. И смотрел на меня.

– Да?..

Я опустил голову и осмотрел пуговицы на дублете. Все на месте. Графиня добавила, не останавливаясь:

– Я подожду у экипажа. Убегать лучше через задний двор, там невысокая часть ограды…

Клак-клак – отзвучали шаги будущей жены. Телохранитель двинулся ко мне, но не остановился – обошел и перегородил выход. Разжал ладонь, в которой, как предполагалось, должна была лежать потерянная вещь.

– Вы находитесь в доме рода Малор, – произнес он низким, но взволнованным голосом. – Покойный господин Квинси был удивительным человеком: честным, верным, мудрым. Почитал супругу, был строг к слугам. – Деханд смерил меня таким взглядом, что я почувствовал себя пьяницей, вылезшим из выгребной ямы. – В этом доме не будет нахлебников.

Я так ошалел, что не сразу вспомнил, что остался без меча. И стою напротив человека, закованного в сталь почти целиком.

– Это угроза?

– Зависит от того, какие у вас намерения, – он и не думал отступать.

«Я намерен прожить долгую, спокойную жизнь. И выпотрошу любого, кто решит мне помешать, как выпотрошил того здоровяка на задворках у площади».

Но, конечно, я смолчал. Только примирительно улыбнулся и встретил его взгляд, протянув ладонь:

– Не торопитесь с выводами. От нашей вражды никому не станет лучше, поверьте. Я был на войне.

Он хмыкнул и не принял моей руки. И двери тоже не придержал, когда мы вышли под осеннее небо Оксола. Моя будущая жена встретила нас с той же грацией: чуть вздернутым подбородком и благородной улыбкой.

– Экипаж уже прибыл. Пытаясь поднять пуговицу, вы обронили дублет? – она вскинула бровь. – Все в порядке?

– В полном, госпожа, – ответил телохранитель вперед меня, сильно согнувшись.

– Есть одна сложность, – я улыбнулся, покосившись на него. Заметил, как злость и страх отразились на его сером лице. – Мы так и не были представлены друг другу.

– Это Деханд, – графиня переплела пальцы. – Служит нашему роду с малых лет. Незаменимый помощник, верный солдат.

Уши Деханда порозовели.

– Если бы все его люди были хоть вполовину так же хороши, – вздохнула Малор, посмотрев через плечо на кочевника и приземистого воснийца. – Впрочем, мне ли печалиться? Теперь у меня есть еще один защитник, не так ли? Первый мечник Крига.

Мне показалось, что губа Деханда дернулась в презрении. Несложно представить, что думал он в этот миг. О выскочке, который ничем не заслужил своего счастья. О том, как несправедлив этот мир, и, вероятно, о том, что ему никогда не бывать на моем месте.

Вот только, Деханд, я побывал уже с той стороны и больше там оставаться не намерен. Ничего хорошего не заслужишь в Воснии честным трудом.

Небольшой и совершенно неброский экипаж стоял в тени деревьев, рядом с высокими коваными воротами, отделанными дубовой доской.

– Госпожа, – почти поцеловал землю кучер.

Я сделал два шага вперед и уже протянул руку, чтобы открыть резную дверь и пустить будущую жену внутрь, но она потянула меня назад, к себе. Мы почти столкнулись.

– Что вы! Для этого есть слуги, – смешливые морщинки собрались возле ее больших глаз, – должны же они отрабатывать свое содержание.

Я прикусил язык. И, расположившись в экипаже, молчал о том, что и мне вот-вот придется отрабатывать ее милость. Чем-то, когда-то, одним богам ведомо как. И любому слуге ясно, что одной дверцей дело не обойдется.

Сиденья внутри обили бурой кожей. Из таких шкур, должно быть, можно сделать десяток сапог, которые не стопчешь и в двух походах. Я провел пальцами по шву у подлокотника.

– Постарайтесь расслабиться, – ладонь Малор коснулась моего плеча. Мы сидели на одной стороне, и в экипаже все еще не было тесно. – Эта пытка не продлится долго.

Ворота открыли не без усилий, а сам экипаж легко тронулся с места. В крохотном окне, завешенном полупрозрачной занавеской, сменяли друг друга дома: забегаловка «Гусь», кузня, небольшая ночлежка у сада, площадь Годари, дом увеселений, названия которого я не успел прочесть, и, конечно, банк. За много дней пути от Оксола, в несчастном Волоке, в стенах почти такого же банка лежал мой фамильный меч, отданный за жалкую сотню золотых. Уже не мой. Не мой меч, в котором больше нет никакой нужды.

Все кончено. Я с силой улыбнулся. Ведь именно этого я и желал, верно?

– Не обращайте внимания на гостей, – зачем-то уточнила графиня, не глядя мне в глаза. – Есть в городе люди, которым не принято отказывать. В какой-то степени это даже смешно, не находите? Мы презираем друг друга, но вынуждены являться на свадьбы, похороны, банкеты…

Экипаж резко замедлился. У храмового квартала собралась толпа. Многие оделись не по погоде: семейная чета укрывалась одним широким плащом и держалась за руки. Подмастерье стоял, глядя прямо на нас через крохотное окно, и потирал предплечья – короткая прохудившаяся обувь и тонкие льняные портки не добавляли тепла.

– А есть нахлебники и бездари, – указала графиня. – По счастью, вы избавлены от нужды в близком знакомстве. Смотрите мимо них. Или поверх голов. Вскоре вы разучитесь слышать их назойливую болтовню, – шепнула она, и ухо обдало жаром.

В окне экипажа, возвысившись над серой людской массой, красовался храм из беленого кирпича. Дверь отворили, и я на пару мгновений замер, залюбовавшись.

– Поторопитесь… э-эм… милорд, – еще не привык ко мне слуга. – Скоро…

Объяснять не потребовалось: толпа двинулась к экипажу. Слева и справа, как по волшебству, появился Деханд с подручными. Я не успел сделать и двух шагов от ступеней, а спины охранников уже придвинулись к нам.

Страх. Первое, что чувствует человек, попавший в давку. Особенно если последний раз в такой давке он был под стенами осажденного замка.

– За мной, госпожа, – с натугой произнес Деханд. Голос у него был хриплый, неприязненный.

Я уловил шлейф настойки: должно быть, за личную жизнь госпожи выпили все – и охрана, и последняя кухарка. Что говорить, я и сам начал утро с вина. Самая пьяная свадьба, на которой я побывал.

Я придерживал графиню за локоть и не был уверен в том, кто кого ведет на самом деле. Мы продвигались к храму, и казалось, что он бесконечно далеко. Деханд разрезал толпу, точно колун древесину.

Что же, по крайней мере, в нас не летят стрелы с крепостной стены…

– Сдохни, смрадная госпожа! – выкрикнул кто-то из толпы.

Я невольно обернулся. Малор одернула меня за рукав.

– Они не достойны вашего слуха, мой дорогой муж.

– Мгм… – я промычал, стараясь скрыть боль: от резких движений сводило все лицо.

Нет, свадьба была недостаточно пьяная – я выпил слишком мало.

У входа в храм стояли гвардейцы. Вот уж кто меньше всего рад тому, что сейчас происходит: они толкались у дверей битый час, если не больше. Кислые, измотанные службой лица. Одно из них я признал. Юный восниец с раскосыми глазами, в самом расшитом плаще…

– Ах, это вам я обязана тем, что моего мужа чуть не убили? – Малор сказала это слишком громко, и я почувствовал страшный стыд.

Лавель вытаращился на нас и слабо поклонился.

– Нет, что вы! То есть я желал сказать, миледи, что ваш муж… – он бегло посмотрел на меня, и я покачал головой, о чем тут же пожалел, поморщившись от боли. – … ваш муж обнаружил этого висельника, подельника Даррела, знаете ли. Сам, без чьей-либо помощи, и мы наконец-то прижали их, э-э…

– Рада слышать, что вы хотя бы постояли рядом. – Малор смерила его презрительным взглядом, вздернув подбородок. – Впрочем, окажись вы там ранее, Даррел не посмел бы и носа высунуть из своей норы…

Он вытянулся по струнке. Толпа снова попыталась прильнуть к стенам здания.

– Навозная мра… – надрывался кто-то позади нас, теперь голос был мужским.

– Ваш муж – герой Оксола. – Выкрикнул командир гвардии, багровея от усилий. – Вот так, миледи! Я озабочусь тем, чтобы его имя внесли в списки благодарностей, когда принц Джерон прибудет на весеннее празднество…

Мне стало дурно, я легко коснулся плеча будущей жены, направив ее ко входу. И пожалел об этом. Двери распахнулись, обнажив убранство храма. Три десятка скамей, сотня лиц. А глаз – будто целая тысяча. И все они вперились в нас. И потянулись ладони ко ртам, а рты – к ушам соседей, заработали губы. Шепот, точно рой стрекоз, зашелестел под сводами.

Скорбный лик Матери висел за спиной, под сводом. Скорбный, отчаянный: должно быть, скульпторы знали, что происходит в храмах каждый день.

– Прибыли, – подметил очень знакомый голос. Вдова Карнаух?

Я проглотил загустевшую слюну и двинулся к алтарю. Графиня не заметила заминки или сделала вид, что не заметила.

В воздухе чадило. Зависть? Ненависть? Страх? Быть может, все сразу.

Скамья за скамьей, я подмечал вдов и их фаворитов. Оплывших господ Оксола и, видимо, их слуг. На лице графини Малор появилась горделивая радость. Тут-то у священника перед алтарем и прорезался громоподобный, ясный голос:

– В этот славный день, перед ликом милосердной Матери…

Лицо разболелось еще больше, чем у костоправа. Глаза слезились, и я старался моргать как можно реже, чтобы влага под веками не потекла по лицу. Я шел и думал, что намазан белилами, как настоящая шлюха. Что Вард мог бы убить меня, там, в переулке. Но… пощадил? Выбрал спасение, попытку убраться прочь, и нас рассудил лишь случай? От этого становилось только гаже.

– Покойный господин Квинси, видели бы вы, что деется… – причитала какая-то старуха и мазала лоб.

Малор шла гордо подняв голову и безмятежно улыбалась. Будто не замечала, как на нас косились и как шептались дамы. Тонкое кружево на ее плечах походило на роскошную рыболовную сеть. Что должен сделать мужчина, чтобы получить такой улов?

Я не знал.

Мы прошли еще три ряда скамей. Малор, даже чуть прихрамывая, явно веселилась.

– Что у него с лицом? – переговаривались глухие стервы Бринс.

– Передумал, – вторая почти перебила священника.

Нет, веселья я не испытывал.

– Бедолага, – шепнул кто-то из фаворитов Гранже. Сама она пришла в ярчайшем платье – настолько броском, что ее можно было спутать с красильным ведром, – и смотрела на меня будто с вызовом. Россыпь родинок на ее лице вблизи походила на загнившие брызги крови.

У последней скамьи в спину мне бросили очередную колкость. То ли про шлюху, то ли про болезни, свойственные шлюхам. Люди, которые могли себе позволить роскошь открыто проявлять свои чувства. Торжества и церемонии предназначались для них, этих везучих ублюдков. Что же про меня? Вручение короны турнира, после которого я был вынужден бежать из Крига. Церемония Восходов на руинах взятого замка, где меня лишили награды и самоуважения. Теперь – венчание без слез счастья, под звуки сплетен и проклятий. Нет, с торжествами у меня никогда не складывалось.

Едва мы преодолели три ступени и встали перед алтарем, я постарался незаметно вытереть лицо: теплая влага потекла из носа. На пальце остался красный след. Возможно, мне следовало венчаться в доспехе и глухом шлеме, словно обожженному Эйву Теннету.

– Да будут все свидетели, – поднял священник руки к сводам, а сам даже не посмотрел на нас, читая нужные слова.

Впрочем, это было куда лучше, чем речи, произнесенные гостями.

Священник что-то приговаривал, пытался облагородить нашу церемонию упоминанием солнца, милосердной Матери и всех святых. Почти безобидная, ничего не значащая тирада. Мне ли не знать, как вольно обходятся со словами в этом краю? Как я сам нарушал клятвы, данные самому же себе…

Я аккуратно дышал ртом, почти не размыкая губ. Подставлял плечо своей будущей жене и думал лишь о том, что скоро все наконец-то закончится.

Зачесался нос. Я осторожно потянулся к лицу, и графиня чуть сжала плечо. «Лучше не трогать», – говорил ее жест. Сложная задача. Мне казалось, что вот-вот снова пойдет кровь.

Куда бы я ни сунулся, везде оставался кровавый след.

– Здесь, в этом святилище, все мы равны перед солнцем. Небо слышит, небо видит наши помыслы, чистоту нравов…

Я поднял глаза к своду: через витраж пробивались тусклые цветные лучи.

«Слышит и видит?» – я старался не улыбаться.

Можно вернуть все, как было до Крига? Я не хочу видеть чертов Волок во снах. Гребаные флаги, мечи, бригантины, пьющие капралы, мертвые дети… Видит небо, я не умею прощаться, но теперь совершенно готов. Прямо сейчас, как можно скорее.

Священник опасливо покосился на мое лицо и тут же опустил взгляд.

– Дает ли согласие перед светлым ликом Матери Лэйн Тахари, первый мечник Крига, – на этих словах я снова потянул руку к лицу, и Малор снова сжала пальцы на предплечье.

Наконец-то!

– Да…

– Рано, – шепнула Малор.

– …что будет верен ей от сих пор до самой своей смерти и никогда не посмеет…

Пытка продолжилась. Священник торжественно зачитывал клятву за клятвой: про здравие и долг, верность и честь – слова, которые всерьез в Воснии не осмелился бы сказать и последний лжец.

Глаза нещадно слезились, толпа шепталась все громче, полагая, что ничего не слышно за громоподобным голосом служителя храма. Малор держала меня так крепко, точно я собирался вырваться, сбежать, продраться сквозь толпу у храма и скрыться в переулках.

– …И никакой спор, никакие разногласия не омрачат…

И чего тянуть? Какая нелепость! Нам не нужно было брать замки, хоронить друзей и есть похлебку с мухами. Я всего лишь собирался стать женатым.

Я ответил еще до того, как священник произнес последние слова:

– Да, – и чуть тише, – черт вас дери.

Малор беззвучно посмеялась.

Ольгерд из Квинты, Небесный Горн. Через два дня

В этот день в часовне не назначали встреч, службы или празднеств. Калитка снаружи так же осталась закрыта. И все же посетители ворвались без стука.

– Помощь требуется, отче, дело безотлагательное! – не здороваясь, на пороге объявился смотритель Горна, мастер Белен. Как всегда, гладко выбрит, хорош собой, молод, тороплив и несносен. В этот раз он точно пришел не за деньгами: за часовню я платил не больше двух ночей назад.

С ним, не обтирая ног у двери, в зал пожаловали четыре наемника. Грязные и душой, и телом люди – зыркали алчно, явно думали, как бы чего стащить или разбить.

– Добро пожаловать в обитель милосердной Матери! Пожалуйста, не троньте чашу! Спасибо. – Я прочистил горло и пошел навстречу. – Как вам известно, милость богини даруется всем…

– Вот и славно! Нам бы…

– …всем, кто ее достоин, – закончил я.

Смотритель обернулся в сторону светлого лика. Его щека дернулась. Он продолжил, как ни в чем не бывало:

– Надобно мне извести эту гниду залетную, стоит уж неделю в прилеске, а в город носу не кажет…

Мои глаза округлились сами собой, я осел на скамью.

– Ч-что?

– Каррах Спилозуб, так его звать. Вешали его трижды, да все неудачно, нам беда не нужна. Слыхал я, вы грядущее толкуете. Мне бы растолковать, отче, как эту гниду…

– Я вас услышал. – Мой голос выражал нечто среднее между ужасом и праведным гневом. – Как было сказано, милость Ее должна быть заслу…

Смотритель ударил сапогом по доскам пола, и его грязные люди обернулись. Мне страшно захотелось броситься к створкам ближайшего окна и выбить их, чтобы оказаться на улице.

– Слыхал я, что вы чаще не дело делаете, а про молитву талдычите, и про чистоту души. Так скажу я вам, отче, с этим у меня полный порядок. – Он оттопырил большой палец и ткнул им себя в грудак. – Три дня я не держал в руках кубка.

– Мученик, – добавил грязный человек за его спиной.

Белен покивал.

– Так что, отче, раскошеливайте ваши советы да приглядки. Время не ждет.

Я глубоко вдохнул и выдохнул. Посмотрел на створки еще разок.

– В обители Ее не почитают убийц и злые помыслы. Очиститесь, и тогда…

Смотритель шагнул вперед, и я почувствовал его запах. Не пил, это уж точно, но порой запах настойки куда лучше, чем подобный смрад изо рта.

– Я по-хорошему к вам, отче.

– Ай-яй, – подыграл грязный человек.

– Со всею душою. Вы что же думаете, одна богиня ваша – и навсегда, и не осталось в Горне никого прочего? – Он очень резко отряхнул ворот моей рубахи. – Вы здесь, покуда платите за часовню.

– Так точно, – выкрикнул тот негодяй.

– И, стало быть, кой-чего нам задолжали, коли хотите остаться вдолгую, да?

Я сглотнул. Почти проблеял:

– Что же, вы верите во всякого бога, который принесет пользу?..

Глаза смотрителя распахнулись в искреннем непонимании.

– Вам как обриться надо, вы в цирюльню к лучшему ходите?

– Но богиня – не цирюльник…

– Все боги услужливы, такова их природа, да? Боги не дураки, им полезными быть надо. Занимаются провидением, сподвигают, покровительствуют, отгоняют плохие сны, приводят здоровых шлюх и все такое прочее. Чем не услуга? – он помахал рукой, будто брезгливо стряхнул что-то с пальцев после моей одежды. – А коли не работает один божок, от рук отбился, так чего с ним цацкаться? Пусть о нем забывают. Должно быть, у вас там, в Квинте-то, одна цирюльня на все дома.

Я чуть не подавился. Закашлялся, постучал себя кулаком по груди.

– Ох-х…

– Один божок – это, вы не поймите превратно, отче!.. Как сказать. Ненадежная штучка, так?

Я часто заморгал и попытался подняться с места. Крепкая рука смотрителя усадила меня обратно.

– Вы с нами уж почти год, а все никак не поймете. Наш люд, люд свободный, очень избирателен. Нехватки в покровителях не испытывали ни в какой годок: хочешь – в одну когорту иди, хочешь – в племя у топей, хочешь – молись Грынну Беспалому, хошь – поклоняйся Варуме Трезубке, а коли приспичит – всем и сразу. Так, того и гляди, вернее ответят тебе милостью.

– Это же… святотатство? – неуверенно сказал я, поглядывая на широкий походный нож на чужом поясе. – Предательство? Измена?..

Белен улыбнулся и широким шагом стал наворачивать медленные, издевательские круги, точно задумал сплясать. Я почти взмолился, взывая к разуму:

– И вы просите милости у милосерднейшей из Матерей, у нее на глазах предлагая верность прочим?..

Грязные люди засмеялись. Смотритель выждал и заговорил.

– А вы пораскиньте мозгами, отче. Была у меня первая женка, всем люба. Два года мы вместе, а потом глянь – подхватил какую заразу, до конца оттепели врачеваться ходил, ну! Вы слушайте дальше. Вторая жена – никому не люба, вместе уж с ней кое-как, зато моя – думал! Всю плешь мне проела, раскабанела, отче, кровати поперек ломала. Сам я и убежал…

– Пресвятая Мать, – начал я, но смотритель поднял руку так резко, что я попятился.

– Первый сын мне по гроб жизни должон – и наследовать, и в хозяйстве держать, так помер! Эка невидаль! Вы дальше слушайте: дочура моя сосваталась кому-то в когорте, третий год уж не знаю, жива она или нет. Вот вам, отче, и вся верность, вся долговечность.

– Н-но…

– Так что вы уж подумайте, отче. Вы нас в обиде не оставляйте, и мы с вами сладим, да? Часовенка будет крепко стоять.

– Долго-долго, – добавил негодяй за его спиной.

– Вы уж поторопитесь с провидением вашим. Денек потерпит, а там уж…

Он по-хозяйски похлопал меня по плечу, и я стиснутым голосом сказал:

– Посмотрю, э-э… что возможно будет…

– Спасибо, святой отче! Я сразу Устью говорил, то бишь сотнику ихнему: хорошие у нас гости в Горне. Другие не задерживаются.

«Устью?»

Это слово и этот взгляд не могли предвещать ничего хорошего. Когда сапоги смотрителя перестали греметь по полу, я выдохнул и проглотил ком в горле. Покосился на лик Матери.

Угрозы, подкуп, шантаж, никакой верности. Выходит, и в светлую Мать горожане веруют, потому что выгода им нужна? А как поманят их чем, сразу обратно переметнутся, к греху и разгильдяйству?

Я положил руку на сердце. Шмыгнул носом.

– Я этого так не оставлю, – прошептал. И поклонился перед Матерью так низко, как позволяла больная спина. Потом еще подумал и опустился на колени. – Прости меня, милосердная Мать, что прошу так часто… да не за себя, а других ради…

Сквозняк от открытых дверей похолодил колени с поясницей.

– Ну что еще, во имя всего святого?! Неужто не видно, что закры… ах, это вы…

Ветер принес запах Смердяка. Он расшаркался, оставив грязь за порогом, и заскрипел:

– Видел я, хекх, смотрителю разонравилась наша часовня…

Я поднялся с карачек и схватился за сердце:

– В грядущем?!

Смердяк поднял брови, и белесые глаза показались еще более слепыми.

– Нет, кхе-хе, друг мой. Только что он выскочил из дверей, дикий, полон злобы…

Я с грустью кивнул.

– Тени сгущаются. Не успела община закрепиться, как нас лишают самого главного – сердца, обители милосерднейшей из матерей! Горе мне!

Я рухнул на скамью, схватился руками за голову. Крякнул от досады и снял чепец, представив безобразную плешь во всеобщее обозрение.

– Хм-м. Кхе-кхем.

– Что же мне… нам делать?

Смердяк поправил чашу для подаяний – выходит, те негодяи все-таки присвоили себе часть прибытка со вчерашней службы. Я сжал чепец и вытер им лоб.

– С каждым, хекх, можно договориться. Каждый в своей нужде, друг мой…

– Я не пойду на поводу у мерзавцев! Повешения им подавай, вы слышали? На что нам суды, скажите? Просить у милосерднейшей Матери о такой низости!

– О, помню я врем-кхена, когда у церквей собирали костры…

Я отмахнулся:

– С тех пор как прислужников тени не осталось, не сложили ни одного костра. Уж больше века церковь Матери… ах, что уж говорить, вам и так все ведомо! – я нахлобучил чепец на макушку и пригладил его пальцами. – Но провидение! Теперь для них дары всеблагой Матери – не более чем забава! Привычное дело! Долг!

Я вскочил, обошел три скамьи и снова сел, схватившись за ноющую поясницу:

– Они требуют, клянчат, а теперь и грозятся! Я учил их сердечности, покаянию, доброте. И вот что из этого…

Смердяк протяжно закашлялся. А может, то был смех…

– Вы продаете им совесть, мой друг, кхе-хе. Но какое благо принесет человеку эта пустая издевка, кнут, которым вы предлагаете им высечь самих себя?

Он подошел ко мне ближе, все так же держа ладонь под мышкой. Я почти привык разговаривать с провидцем, не вдыхая носом.

– Как же иначе? Грешен человек, заблуждается всякое Ее дитя. Наставлять его, и…

– Дары Ее, – Смердяк поднял указательный палец, сведенный судорогой. – Оттого и послушны дети. Кхе. Покровительство Ее. – Он криво улыбнулся. – Ее сила.

– Дары?..

Я сглотнул.

«Не возжелай ничего от матери, и да воздастся тебе за покаяние и усердие».

– Седьмая страница, пятая строка. Обещания даров. – Я распахнул глаза. Стяжательство, алчность, грех. Соблазн. Выходит, и я?..

Смердяк закашлялся, или, быть может, посмеялся.

– Скажите, друг мой, коли тень поборет тени, станет ли она светом?..

– Что?..

Он сделал пять медленных шагов к алтарю, и я смог вдохнуть, отвернувшись.

– Только на болотах помнят, кем была Мать двойного солнца, кхе. Почему она скорбит, скажете вы?

Я ответил с непростительным запозданием, все еще ошеломленный:

– За судьбы своих детей в Воснии… и Эритании! – поправился я. – Всех детей…

– О, кхе-хе, такая скорбь, скажу я, удивительная штучка. Вот вы, мой друг, скорбите за всех в Воснии, Эритании и дальше-дальше: в топях, в песках, за морем?

Я замешкался.

– Пожалуй, больше да, чем нет. Но куда уж мне до…

– Но на вашем лице этой скорби нет! – с торжеством изрек нищий и указал на меня пальцем. – А представьте-ка себе, коли вам бы пришлось собственными руками убивать братьев и сестер? Кхо-хо! Таков обет, такова доля той, что дала свою клятву…

Смердяк с противным прищуром оглянулся на пресветлый лик Матери. Еще мгновение я соображал, пытаясь уловить слова безумца.

– Вы что же, порочите имя Ее? – я поднялся со скамьи, чувствуя слабость в ногах.

Он бормотал все громче и увереннее:

– …Вырезать их семьи, жен и детей, чтобы дар не пошел дальше. Зная, что в один день придется погибнуть и самой: проклятой и проклинаемой…

– Я сказал, заткнитесь! – я схватил слепца за грудки.

– Вот это – причина большой скорби, вам так не кажется, мой друг?

Я выталкивал его, а нищий спотыкался и все время норовил упасть. Тогда я поднимал его за шиворот, возвращал на ноги, гневно пыхтел и продолжал теснить к выходу.

– Убирайтесь прочь!

Грязная хламида пачкала чем-то руки, но я распахнул двери телом Смердяка и вытолкал его плечом на мороз. Попытался затворить вход в обитель… не удалось.

– Обещайте им чудеса за послушание, святой отец, хе-кхе, – крикнул нищий и не убирал проклятую ногу из проема. – Предлагайте – и получите втрое! В этом же и есть суть ваших учений? Сделать их покорными, собрать на колокол?

– Прочь! – почти бессильно крикнул я.

И прищемил грязный ботинок дверью. Нищий не охнул от боли, но отступил. Я закрыл дверь, подпер ее плечом и вдел засов. Приложил ухо к хлипкому дереву. Нищий покашлял прямо в щель, выдыхая пар и миазмы:

– В этом краю, краю последних чудес, люди знают, хе, что ничто не достается бесплатно. Даже богам.

Только после этого послышались шаркающие шаги. Я стоял, прислонившись, и слушал, как они затихают вдали. Остался только стук сердца и влага на ладонях… и бесконечный стыд.

Я был бессилен. В ловушке собственной лжи. Полон порочных амбиций и страстей.

В полной власти не то безумца, не то бродяги, не то провидца, направленного ко мне самой милосердной Матерью.

Лэйн Тахари, особняк Малор, к вечеру после венчания

Деханд постоял за нашими спинами, тяжело вздохнул и попрощался. Настало время. Час расплаты.

Двери на втором этаже сделали искусно. Пожалуй, даже слишком. В левом углу, возле откоса, вырезали стаю птиц с крохотными клювами и размашистыми крыльями. Герб Малор. От герба, точно ветви, расползались иные узоры, которые я плохо видел при свечах. Блестел кованый металл: латунные ручки почти не истерлись от времени. «Покои при дворе» – карта конкора, которую мне предстоит разыграть.

– Не бойтесь, первый мечник, – сказала графиня так мягко, что я почти не устыдился.

И потянула меня за руку. Я невольно подумал, что после алтаря прикасаться моя жена стала ко мне гораздо чаще.

Именно для этого я здесь, не так ли?

Двери оставили чуть приоткрытыми. Должно быть, двери в опочивальню. Где еще должна закончиться свадьба?

Я выпрямил спину и шагнул вперед. За дверью не было осады, мертвых друзей, сотников с придурью, наемных убийц или вороватых капралов.

– Смелее, – улыбнулась Жанетта Малор, грозная женщина.

Я сдержанно кивнул.

Дел-то на половину часа. И, похоже, нет дела, за которое мне платили бы лучше.

– Вам понравится, – легко улыбнулась графиня. И толкнула двери. – Ну, по крайней мере, мне так кажется. Вы улыбаетесь? Не верите… Готовы поспорить?

Я покачал головой и выдавил из себя улыбку в ответ.

Простор в комнате делал пламя четырех свечей почти незаметным. Угольная тьма расходилась в стороны, и я не видел ни стен, ни мебели…

Малор двинулась в черноту, прорисовывались углы массивного стола и гардероба. Там же заканчивалась и комната. Графиня поднесла свечи к стене, и яркая полоса почти ослепила меня. Пламя разделило стену и заплясало в лампадах, соединенных перемычками.

Проявилось все: и гобелены по левую руку с яркой цветной нитью, и широкое ложе с балдахином, и медвежья шкура, и широкий кабинетный стол.

– Впечатляет? – обернулась графиня, и огонь плясал в ее потемневших глазах.

Я неторопливо кивнул. Время шло слишком быстро. Через пару мгновений станет ясно, насколько я паршивый муж.

– Присмотритесь получше, – попросила Малор и указала на стол рядом с собой.

Там лежала парчовая ткань, в которую завернули… нечто продолговатое. Сердце забилось чаще. В Воснии ничего не бывает просто так. Тем более что-то хорошее.

Тонкие узловатые пальцы потянули парчовый уголок, и блеснуло железо.

– Видно ли вам?

Графиня отступила на два шага в сторону, и на свету замерцали ножны с серебрением. Парный узор Дальнего Излома. Содружества. А рядом с ними лежал клинок. На лезвии остались зазубрины. Одна – после неудачной перековки под Волоком. Еще две сохранились там после схватки в Ставнице, где нас осталось четверо. Самый потрепанный клинок. Гарант того, что я верну сотню золотых, запрошенных мною в банке.

Клинок, который стоил не меньше двух сотен. Вещь, которая мне больше не пригодится.

Я подошел на негнущихся ногах к столу. Потянулся к лезвию, осторожно провел черту вдоль клинка и растер масло между пальцами. На стали отразилось мое вытянутое, ошалелое лицо.

– У волка есть зубы. У медведя – когти. – Малор плавно коснулась моего предплечья. – У первого мечника – два клинка. Не теряйте их.

– Вы… это – мне?

Она прикрыла улыбку ладонью – должно быть, именно таким идиотом я и казался сейчас.

– А кому же еще? Сегодня я венчалась с Лэйном Тахари, не так ли?

– Ох. Не стоило, я…

– Я же говорила – вам понравится.

Больше всего на свете мне хотелось это отрицать. Но лгать мне хотелось еще меньше. Я осторожно убрал клинок в ножны, спрятав манящую кромку, от которой почему-то бывает так сложно отвести взгляд.

– Спасибо. Я не знаю, как… что еще сказать…

– А больше ничего и не нужно, – хрипло ответила графиня. – Я рада видеть вас в своем доме. – Ее рука стекла по моему плечу. – Располагайтесь.

Малор развернулась и отправилась к дверям, продолжая говорить.

– Эта спальня принадлежала покойному мужу. Надеюсь, вы не смутитесь. Завтра вы можете поставить любую мебель на свой вкус. Или выбросить все, коли угодно. – Ее невысокие каблуки отбивали ритм на паркете. – Доброй ночи. И… – она склонила голову набок, толкнув дверь от себя, – кажется, я устала быть вдовой. Постарайтесь не умирать.

Я шагнул в ее сторону, точно привязанный. В Воснии ничего не бывает просто так.

– Останьтесь.

Она замерла у порога, придерживая дверь. Полуобернулась.

– Только если вы и правда того желаете, первый мечник.

– Желаю.

Графиня улыбнулась, опустила глаза в пол и задула свечи. А затем закрыла дверь изнутри.

Ольгерд из Квинты. Небесный Горн

Огонек на свечах колебался, острые пики пламени отворачивались от меня, будто в отвращении. Высокие полки, покрытые пылью, упирались в самый потолок. Я не смотрел вниз.

«Сказания о Сильгиде и сыновьях его».

– Не то.

«Похлебки Эритании».

– Это еще здесь откуда?..

Я пошатнулся, вцепился изо всех сил в остов лестницы, прижавшись грудью. Перевел дух.

«Фамильное древо, династия Орон-До», «Последние чудеса Эритании», «Летопись Небесного Горна» и прочие дары Мансула, о которых я не просил. Пыль и запах сырой бумаги. Пыль и ненужные слова.

– Где же ты, где… о!

Пальцы нащупали истрепавшийся корешок. Старая кожа, осыпающаяся в уголках. Книга, пожаловавшая со мной на болота. Влага никогда не помогала хранить старые вещи… Я выдохнул, навалился животом на верхнюю ступеньку и вытянул том на себя. Глянул вниз. Половина роста отделяла меня от пола часовни. Половины роста достаточно, чтобы переломать слабые кости святого отца.

Обнявши книгу, я плавно стек по ступеням. Дрожала то ли лестница, то ли шкаф, то ли ноги. Коснувшись стопами половиц, я вытер пот со лба рукавом, обжегся воском. Затем подошел к столу, торопливо подвинул свечи к краю. Ощупью нашел табурет, рухнул на него и тут же очень бережно огладил обложку по краю.

– Мать милосердия… – прошептал я.

И раскрыл страницы, с которых начался Ольгерд из Квинты.

– Слово ее становилось делом. Скорби ее, непостижимые для смертного ума…

Пролистав первые главы, я зажмурился от жгучего стыда: отец Мафони подарил мне книгу после прочтения. Подарил вещь, которая стоила дороже жизни любого сироты и беспризорника Квинты. А я уже не помнил и половины.

– Соберитесь, святой отец, – шепнул я и вернулся к оглавлению.

«Тени» и «люди».

– Карательница теней, – палец прошел по строке в середине книги. – Спасительница рода людского. Карательница…

Кара, повешение, казнь.

– И пропали слуги теней из мира нашего, мира людей…

Ушли по своей воле, посрамленные добротой Ее? Я покачал головой. Старый глупый Ольгерд. Слепой дурак.

Когда я нашел провидца, том все еще оставался прижатым к моему боку. Смердяк сидел в одиночестве, в дальнем углу трапезной. В кружке, как всегда, остывала горячая, пустая вода. Полуслепые, или, скорее, чрезмерно зрячие, глаза поднялись на меня.

– Вы гневаетесь, мой бывший друг? Или же нет, кхе-хе, друг нынешний?

Я выпалил, не дыша носом:

– Скажите мне, возможно ли, что милосерднейшая из матерей взяла на себя грех убийства? Вопреки заветам. Вопреки…

Крамола почти резала слух.

– О-о, кхо-кхо, мой друг Ольгерд, отец с большим сердцем. Иногда из милосердия, кхехе, убивать просто необходимо.

Я стискивал том бесполезными пальцами. Ничего не понимал, стоя там, на сквозняке, в полутьме трапезной. А может, ничего не желал понимать.

– Но… когда? Разве же…

Смердяк показал темнющие зубы, и от странной его улыбки потеплело в груди. Скрипнула скамья – нищий поднялся.

– В чем, кехк, отличие тени от даров?

Он наступал вперед, точно теснил меня к краю обрыва.

– Чуда, кхе, от чудовища?

Я покрепче обнял том о всеблагой Матери. И ответил:

– Тем, идет оно во благо или приводит ко злу.

Смердяк шагнул ближе, но я не отступил. Он прохрипел:

– Выходит, лишь писарь решает, чудовищем была милосердная Мать или чудом?..

Я с вызовом встретил его слепой взгляд:

– Милосерднейшая Мать спасла сотни тысяч, а значит…

Он дрожащей рукой указал себе на лицо:

– А мои глаза, друг, кхех, это глаза чудовища или…

– А вы спасли меня! – я резко перебил провидца. Тот замолчал. – Выходит, что вы – мое чудо. – Я нелепо посмеялся – и тут же устыдился собственных слов.

– Хм… Кх-хм…

Когда провидец отвернулся, я заметил грустную улыбку на его лице. Неловкая тишина стала нам другом. По крыше замолотил крупный дождь. Первым заговорил Смердяк, медленно повернувшись лицом ко мне.

– Через весну, мой друг Ольгерд, кхех, на болота ступит войско. Зеленый флаг, серый флаг. Несколько сотен славных, но страшно обманутых людей. Нам нужно подготовиться как положено, не так ли, хехе?

Я стоял и сжимал книгу.

– Вместе с ними, кх, на болота явится слуга теней.

Смердяк, не отводя взгляда, помазал лоб.

– И если мы его не обнаружим, мой дорогой друг, кхе… то церковь падет, и тени вернутся. – Он закашлялся и прополоскал горло кипятком. Должно быть, в один день у него обварятся десны. Я молчал, не зная, что сказать. И скрипучий голос зазвучал вновь: – Поможем ли мы остановить его? Ради нашей дружбы? – Смердяк прижал руку к подмышке. – Ради милосердной Матери?

Не было при мне такого пророчества, которое бы не сбылось.

«Ради милосердной Матери».

Отец Мафони не стал бы отправлять меня, своего названого сына, в глушь. Ни одно испытание милосердной Матери не остается без награды. Мы все – дети ее, следуем замыслу. Потакаем тени или выбираем свет. Меня призвали на службу Ее с того дня, как я открыл страницы в церкви Квинты.

От пяток до ушей повылезала гусиная кожа. Я пригладил том пальцами и спросил:

– Что нужно сделать?

Провидец вернулся за стол и что-то щелкнуло, когда он присел на скамью.

– Тут вы и сами все понимаете, друг мой, кхехе. Пришла беда со смотрителем Беленом, посягнул он на наши святыни, да?

Я с грустью кивнул.

– Видел я, кх-х, один способ. Да только он вам совсем, кхе-хе-хе, не понравится.

В удивлении я дернул подбородком, ничего не поняв. А потом схватился за сердце, как понял.

– Ох, нет-нет, как же можно?.. Мы же не палачи!

Смердяк улыбнулся, похваставшись разом почти всеми гнилыми зубами.

– Но есть и другой способ, кхехе. – Я посмотрел на него, полнясь надеждами. – Он не понравится вам чуточку меньше.

VIII. Сраные болота

Отчего люди пьют?

Смеетесь, я слышу. Или ухмылка у вас на половину лица, не так ли? Еще одна исповедь от пропойцы: пыль в глаза, глупая сказка, херовенькая ложь. Но скажу я вам, что и в петлю человек не полезет без причины. Да и как часто вы делаете что-то, не имея замысла, желания? Бьете ли девку по упругой заднице, проклинаете живого человека, крадете ли, ссыпаете крошки со стола на пол…

Причины. Большие и малые истории, тень за каждым поступком. Мерзавец ли вы или неплохой человек – у всего есть своя история. Моя ничем не лучше вашей. Должно быть, услышав ее, вы помажете лоб или ничего не всечете.

Хотите – верьте, а не хотите – так следуйте своей дорогой. По чести сказать, уж прошли те времена, когда я был юн и не умел лгать, а имя Кабир-гата не звучало в забегаловках полушепотом. Не оглядывался тот, кто произносил его вслух.

Причины… Все началось со сраных болот.

Вообразите, что жили мы с матушкой одни и горя не знали. В большом селе под Кригом, с широкими лугами и завидным стадом. А молока с трех коров хватало всем: как подступали холода, матушка добавляла его в муку и заворачивала творог. Запах свежего хлеба сводил с ума, и двух краюх хватало, чтобы носиться по пригоркам, пугать птиц и ловить стрекоз до самого вечера.

Последнее лето среди холмов осталось в моей памяти, точно глубокий шрам. Осколки детства.

Все переменилось, когда в село вошла когорта. Я тогда еще не знал, как назвать отряд смердящих ублюдков, увешанных плохим железом и мешками. Так моя матушка познакомила нас с отцом.

– Это Гилл Агванг. – Голос ее трепетал. – Твой отец.

А потом была дорога, скрипящая телега, огромная пегая кобыла и ползущие навстречу ели. Холмы сменились равниной, мы рассекли чащу по густо заросшей дороге, и зеленые луга сменились топями. Я искал взглядом хоть какую-то живность, хоть что-то знакомое, кроме кривых ветвей и грязи.

– Почему здесь нет полей?

Мама растерянно улыбнулась.

– Все будет хорошо, – зачем-то сказала она, и я понял сразу: врет.

О, если бы дело ограничилось полями! На болотах не выпасали скот, и по пути я не приметил ни одной косули или борова, что часто проглядывались с нашего холма за прилеском. А еще, сливаясь с туманом, над зеленой водой сновали полчища насекомых. Мошки, слепни, гнус? Я не хотел знать.

Тогда подумалось: должно быть, матушка очень сильно любит отца, раз приехала в этакую дыру. Да и прозвали дыру под стать.

– Добро пожаловать в Ийгало, – сказал Гилл Агванг на плохом воснийском.

Вместо просторного дома с гостиной нас ждала сырая хибара: стены-плетень, соломенная крыша, вместо привычной дранки. И старая надтреснутая печь. Дерево в доме потемнело.

Папаша сколотил две скамьи у пьяного стола, подмазал трещину в печи, ссыпал горсть серебра на полку, поцеловал матушку и был таков.

– Ты любишь отца? – спросил я у матушки.

– Конечно! – ее глаза просияли.

– А меня? – тише спросил я.

Мама удивленно посмотрела в мои глаза и уверенно кивнула. Подошла ближе, погладила по голове…

– Тогда вернемся назад? Я хочу домой.

Как уж вы догадались, меня матушка любила чуточку меньше. Сердце женщины – тайна. Мой отец не был исполином: он заходил в дом, не пригибая головы, косой шрам не красил его грубого лица, светлые волосы частенько липли к ушам, а о здоровье его зубов я и вовсе смолчу. Но когда он возвращался, все преображалось. Матушка улыбалась, из печи тянуло мясным пирогом, и на полках появлялись разные безделушки. Коли меня спросите, стоило бы сразу просечь, что все добро крадено. Яблоко от яблони…

Мы видели его раз в сезон, а то и реже. Обещаний он оставлял больше, чем добрых дел. А мама каждый раз улыбалась и тянулась к нему, прикасалась и хохотала, стоило грубой шутке отзвучать в стенах. Когда отец уходил, матушка часами стояла во дворе. А в его отсутствие подолгу смотрела в окно: в ту сторону, где петляла единственная дорога из села.

Все воспитание Гилла укладывалось ровно в три фразы: когда он здоровался, прощался и нес околесицу про мое будущее.

– Ты вырастешь сильным, – начинал он, подвыпив. Потом непременно бил меня по плечу и добавлял: – Моя кровь.

Папаша Коржа – моего нового знакомца на болотах – превращал деревья в мебель. Старейшина славно рубил дрова и умел читать. Наш сосед приносил куропаток из леса. Даже девицы что-то умели: плели неводы, штопали дыры в портках, одна дивно пела. И только мой папаша болтал без умолку, поработав на моих глазах всего дважды.

– И в чем же твоя сила?

Он поганенько ухмылялся и добавлял тихо-тихо:

– Все придет со временем. Всему нужно время…

Пустобрех, коли меня спросите.

Так мы и жили. Мама у окна, отец в отъезде, а я хлопотал по двору, отбивался от комаров и ждал лучшего дня в моей жизни. Дня, когда отец не вернется и мы с мамой поедем домой.

* * *

Третья осень началась без его визита. Не было мясного пирога, связки сушеных грибов, засоленных кореньев. Под потолком не кружили мухи – убрались в жилище получше. А может, они были куда счастливее меня: не видали зеленых лугов под Кригом, не резвились на холмах с высоким репьем и не пробовали парное молоко с жирной пеной.

С полуночи я вертелся в постели. Только кровопьющие гады желали со мной дружить. Бывает ли что-то хуже?

Голод. Утро не спешило к нам – матушка тихо сопела возле жаровни, проклятые жабы мерно гудели в топях, а я ворочался, сражаясь с мошкарой, и мечтал об одном: кусочке подсоленного мяса. Сгодилась бы и сырая жаба.

На небе не проклюнулась даже предрассветная синева. Я встал так тихо, как мог, и забрался на единственный стол в доме. Поискал крошки ощупью, облизал пальцы. Сплюнул комья пыли. Милое дельце – еще с ужина я знал, что в доме ничего не осталось. Ягоды со сладким корнем ушли позавчера. Похлебку из двух крыльев мы умяли неделю назад. Крохотный пучок трав, что висел над окном, дался мне со второй попытки. Матушка не проснулась от шума, и больше хороших новостей не было: пряные листья только раззадорили аппетит.

Я выскочил в ночь, пережевывая пустой стебель, потерявший вкус. Проклинал все на свете: рев моего желудка мог заглушить любую жабу. В ту ночь, шлепая по островкам суши, я прекрасно знал, что хуже всего на свете.

Сраные болота.

Если бы не папаша, ноги бы моей тут не было. Мы бы с мамой и дальше пили деревенское молоко, делили на две части целую краюшку хлеба, хохотали по вечерам, сбивали палками груши с деревьев. Зимовали у каменной печи. Не знали горя.

– Будь ты проклят, – шипел я.

Жабы притихали и прятались в глубоких лужах, листьях, исчезали за кустарником. Я подобрал ком глины и швырнул его.

– Чтоб ты сдох!

В ту ночь я мечтал стать лучше. Чтобы мать выбрала нас. Чтобы мой отец никогда не вернулся и нам больше не понадобилось его ждать. Мечтал обо всем сразу.

А потом понял, что ноги сухие. Я ни разу не вступил в лужу в кромешной тьме на чертовых болотах.

Топи мерцали. Переливались яркими красками, лежали передо мной приветливые и понятные.

Кулики, прятавшиеся в высокой траве. Все ягоды, что созрели к полуночи. Шляпки грибов, чуть поднявшие торф к небу. Я видел их. Все корешки, которые не рисковали срезать неуклюжие взрослые, опасаясь провалиться в трясину. О, как пьянит такая сила! Я был выше взрослых, смекалистее стариков и ловчее всякого юнца. Селяне казались мне громоздкими, неповоротливыми, ленивыми. Сытыми, но слепыми.

Все переменилось в ту ночь.

Я жадными горстями собирал ягоды в рубаху. Вырывал корешки, и грязь заходила под ногти. Сминал грибы и отделял ножки, чтобы больше уместилось в самодельный узелок. А потом увидел силки наших охотников – в одном запуталась куропатка. Я не плакал, когда сломал ей шею: вкус мясной похлебки успевал забыться – так редко матушка накрывала стол. Холод обжигал мою кожу, но я дал волю жадности. Тогда я еще не знал, что этот дар я унесу с собой и не потеряю на рассвете. Что дар останется со мной навсегда, его не обронишь, не продашь, не проешь и не вернешь обратно, даже если очень захочется.

Опомнился я, когда яркий синий свет помазал нижние ветви деревьев, обвел сучья и корни, легкий пушок рогоза. Я помчался домой.

* * *

Я ложился рано, чтобы проснуться к полуночи. Научился ходить длинной дорогой от кровати до корзины, а от корзины – до порога. Выпросил котомку у Коржа, прятал ее за дровами на день. Выучил все половицы, которые скрипели. Находил дорогу домой задолго до того, как первый петух будил округу.

Велика хитрость – подложи ягоды с кореньями в самый низ, а кулика припрячь до вечера! Вы скажете, что матушка моя слепа и глуха, коли ничего не замечала. И я отвечу, что жила моя хитрость недолго.

Одним утром я бесшумно прикрыл за собой дверь, медленно вытер сапоги о соломенную плетенку. Тогда я не был столь ловок в этом дельце, сами понимаете – короткие ручонки, слабые ноги, много шума и суеты. Именно потому, когда я опустил котомку с дарами болот, матушка уже проснулась. Она стояла, точно призрак: освещенная предрассветным заревом, вся – цвета бледной поганки. И смотрела на меня еще сонными, но уже определенно сердитыми глазами.

Совершенно немой, я не шелохнулся, когда она склонилась, откинула верх котомки и полуслепо перебрала содержимое.

– Откуда это у тебя? – ее голос еще сипел после сна.

– С болота, – честно ответил я.

Матушка с неверием посмотрела в мои глаза. Потом – обернулась к ставням. Рассвет только-только помазал небо. Вдали закричал петух.

– Не крадено? – прищурилась она и еще раз посмотрела на еду.

Как сейчас помню: только юный остолоп вроде меня стал бы воровать ягоды с кореньями, когда мог прикарманить кое-что еще.

– Сам собрал! – я показал ей руки с грязными пальцами.

Матушка открыла дверь, добавила больше света. Никогда мои руки не получали столько внимания. Под ногтями собралась грязь, и прожилки на коже оттенялись болотными цветами: соком зелени, рыжиной глины, пыльцой споровика.

– Ночью гулять опасно, – непонимание и испуг шли ей куда больше, чем гнев, коли спросите.

Но я тогда был не умнее кулика и сказал:

– Но ведь ночью не гуляет ничего, что не гуляло бы и днем!

Матушка по привычке стала меня наставлять:

– Верно. Только оно тебя видит, а ты его – нет. А потом осеклась. Понимание медленно убрало краски с ее лица.

– О, боги. Ты ходил всю ночь? – она сделала два шага назад, к стене. – Но… как? Ты уйдешь под воду! Ты… как это возможно?

Я хотел сознаться. Сказать ей, что болото куда красивее при свете луны и что кулики мирно спят, если не угодили в силок к вечеру. Но слова застряли в горле: чутье, какое-то хреново предчувствие, остановило меня тогда.

Никогда моя мать не смотрела на меня с таким ужасом. Так же, как смотрят куропатки в силке.

– Скажи, что украл, – взмолилась матушка, опустившись на одно колено рядом со мной. – Ведь не может так быть, что…

Я как-то смекнул, что лучше уж назваться вором, чем хорошо видеть во тьме.

– Я украл. И… испачкал руки, чтобы мне поверили.

Матушка не гневалась. Слезы созрели в ее глазах.

– Почему ты это сделал, Рут?

И я сам себя не узнал.

– Потому что мы голодаем! – со злостью выкрикнул я. – А ты все ждешь! А его нет! Нет и не будет!

Ее плечи задрожали. Она обхватила меня так крепко, что я подумал: сейчас задушит.

– Прости меня, – прижималась она и плакала. – Прости…

Я не понимал, за что она извиняется. За то, что нам нужно есть? За то, что отец оставил нас и уехал? За то, что на болотах все плохо растет, а утром уже собрано? За то, что я хорошо вижу в темноте?

Матушка больше всего на свете хотела оставаться хорошей. Но хорошим людям не платили в Ийгало, и одной хорошести было маловато, чтобы колоть дрова и выращивать что-то на гиблой земле.

– Дай мне слово, что больше не украдешь. Я что-нибудь придумаю. Я найду способ, обещаю…

Мой отец обещал, что не оставит нас. Я посмотрел матушке в глаза и отодвинул котомку ногой.

– Обещаю.

Миленькое дело: вы точно догадались, что тогда мне пришлось солгать в первый раз. Дважды за одно утро.

* * *

А вранье умеет сбываться. Целый сезон матушка приглядывала за мной ночью: сдвинула кровати ближе, и я часто видел, как она моргает во тьме, сражаясь со сном. Борьба ее прекращалась довольно скоро, но я понимал, что стоит ей проснуться, и меня снова уличат в краже. Домой я всегда возвращался с пустыми руками, и не боялся, что меня поймают. Мне пришлось пойти к людям. Мама Коржа варила отменную похлебку, и я смекнул, как можно договориться.

Днем моя матушка помогала им по хозяйству, не догадываясь, что сытный ужин собран моими руками. Несколько раз она ловила меня в темном коридоре. Мои пальцы были чисты, а в корзинах не появлялось лишнего, и потому совсем скоро матушка обрела крепкий сон, а я – чистую совесть.

Так я крепче сдружился с Коржом. Был он едва старше. У него отец по весне в город ушел и так и не вернулся.

Я радовался, что теперь не один такой. И грустил, что нас только двое. И боялся дружить слишком тесно. Боялся, что меня раскроют, хоть еще не до конца понимал, чем так опасно видеть во тьме.

– А у тебя дар, я гляжу, – как-то невзначай сказал Корж, когда приметил улов, что я отдавал его матушке.

Коли спросите, у меня тогда сердце в пятки ушло.

– К-какой дар?..

– Ну, к собирательству. Мне бы так, – приятель затараторил, и я незаметно выдохнул. – Где шаришься? На перекрестке, у старого алтаря? Нет, стой, – его глаза округлились, – до старого дуба нельзя ходить. Ты туда ходишь?

– Так я тебе и сказал.

В тот год все шло ни хорошо, ни плохо. Лучше, чем в предыдущий, коли меня спросите. И все же…

– Этого недостаточно, – говорили быстро пустеющие корзины у стола.

– Как долго проживет твой секрет? – намекали косые взгляды мамы Коржа.

– От ягод и двух куропаток сильно не раздобреешь, – подсказывали впалые щеки матушки.

– Ты можешь больше, – шептала топь.

Кого ни спроси, все б вам так и сказали: надо брать у Сульпа, главного прихлебателя, который нашу общину и тряс. Я по вечерам видал, как к нему женщины заходят, думая, что в темноте ничего не видно. Или не слышно.

Я видел почти все. Кто заходил, как часто и для чего оставался. Тогда я впервые захотел, чтобы мама не нашла никакого другого способа сделать нашу жизнь лучше. И подумал, что жизнь – не самая большая ценность. Особенно жизнь некоторых людей.

Корж в силу возраста сразу просек, что нужно делать:

– Зачем ходить на болота, коли у Сульпа вяленки на всех хватит? Я видал. Только там у подвала собака сидит, и замок на двери болтается. А ключ – у деда ихнего.

– Я люблю собак, – признался я.

– Эта сука никого не любит, – заверил меня Корж.

Дворняга Сульпа не была похожа на охрану: лежала в грязи, вся в колтунах. Вечно усталая и страшно худая. Будка, которую ей сколотили из старых досок, не укрывала от дождя. Только собачий зад умещался под косую крышу.

– И ничего она не злая, – уверенно сказал я и сделал шаг вперед. Вытянул руку.

Резко звякнула цепь, и только из-за этого я спас пятерню. Дворняга звонко забрехала. Корж показательно фыркнул – сам он стоял у невысокого забора, куда точно не дотянется короткая цепь.

– Чего это она? – я попятился.

– Голодной держат, охраняла чтоб.

– А чего охраняет?

– Вон, погреб. Я же говорил.

– Там еда?

– Много еды, – довольно сказал он.

Я почесал затылок.

– Охраняет еду, которую ей не дают…

– Странный ты. Всегда так было.

Собака вздохнула, подогнула лапы, улеглась в грязь. Равно что сырая тряпка, выброшенная за порог. Мне стало ее страшно жаль.

Я почувствовал родство с этой облезлой грязной дворнягой. Прикованный к болотам не по своей воле. Охранял матушку, которая ждала только одного человека – моего отца.

– Грязная она. Пыль собирает, – усмехнулся я. – Точно Метелка.

– Это что, кличка? Ты брось, ей никто не мил.

– Как думаешь, если ее покормить – мы подружимся?

Корж закатил глаза и отвернулся.

– Самим жрать нечего, – буркнул он.

Поутру я спросил матушку, можем ли мы завести пса. Она посмотрела на меня, ненадолго отвлекшись от окна, и потерянно сказала:

– Ну, разве что… если псы питаются корешками. Или землей.

И отвернулась к окну. Тогда она не знала, что видеться нам с отцом осталось от силы несколько раз.

* * *

Лето началось паршиво.

Мама Коржа странно побелела. Не то чтобы на болотах ходили загорелые, румяные люди – миленькое дельце! Но я навсегда запомнил ее болезненный, синюшно-серый цвет. Точно у водянистого цветка, который подтопило и он вот-вот завянет.

На всякий случай я встал подальше, за порог:

– Чего с ней?

– Скоро поправится, – утешался Корж.

Коли меня спросите, я уже тогда кой-чего соображал.

– К знахарю надо?

Приятель вышел, затворил дверь и покачал головой:

– Не выйдет.

Тогда он показался мне законченным дураком. Я развел руками и принялся его поучать:

– Я бы свою повел к знахарю.

– Не повел бы…

– Повел!

– …так как ты голодранец! – с торжеством сказал Корж.

Я обернулся к своему дому. Холод свел потроха: я представил свою матушку на том же ложе, с болезненным бело-синим лицом.

– Дорого это? – Корж кивнул, снова приуныв. – Сколько?

Он оттопырил пальцы на руках, принялся их загибать, загнул все десять, а потом отмахнулся.

– Сколько… сколько!.. Дорого – и все!

Мы помолчали. Глаза Коржа заслезились, и он повернулся ко мне спиной. Я обошел его, указал в сторону дома старейшины:

– Дороже, чем барахло, которое сторожит Метелка?

Белая сопля вытекла из носа Коржа, он втянул ее и просиял.

* * *

Кости куропатки страшно хрустели в собачьей пасти. В два укуса Метелка переламывала их, и я невольно восхищался грубой звериной силой. И думал, насколько человечья кость крепче…

А влажный нос Метелки был удивительно теплым. И очень смешной хвост в колтунах бил по будке: тук-стук.

– Мы же друзья? – заглядывал я в ее большие черные глаза.

И морда ее делалась совсем смешной – уши с интересом подскакивали ввысь, а хвост уже бился об землю.

– Друзья, – отвечал я за Метелку. И делал пару шагов к погребу.

На третий шаг шлепанье хвоста прекращалось. Его заменял еще негромкий, но пугающий рык. Булькающий, зарождающийся где-то там, где переваривались надломленные птичьи кости…

– Назад! – звал меня Корж, и я подчинялся. – Идут…

Я медленно отступал во двор, и собака успокаивалась. Мы пропускали селян, идущих то из дровяника, то от компостной кучи. Мельтешили, мешали, путались. Сейчас я уж думаю – хорошо быть ребенком: в первой половине случаев про тебя не подумают дурного, а во второй, если и подумают – непременно простят.

Мы крутились у дворняги уже много дней подряд. Крепко сбитый замысел – дождаться ночи и пройти мимо единственного сторожа. Только дело совсем не шло.

– Ну пусти нас, Метелка. Ну пожалуйста, – шептал я.

И не мог разозлиться – в восхищении и зависти перед ее верностью. Как бы мне хотелось, чтобы меня так ждали. Чтобы большая собака сидела у моего двора, охраняя мать. Не пуская отца…

Корж мрачнел с каждым днем.

– Неделя прошла, – бубнил он и в этот раз. – Без толку.

– Давай еще попробуем, – упрашивал я. – Она хвостом виляет! Скоро точно…

– Мамка моя богам душу отдаст! Вот что скоро!

Тут-то нас и заметили. Ставни распахнулись, и прислуга с половником высунула обрюзгшую морду с бородавками.

– Пошли вон, стервецы! Оставьте пса! Я знаю ваших мамашек!

На обратном пути Корж пнул четыре кочки, на последней схватился за отбитые пальцы, попрыгал и грязно ругался тоненьким голоском. Когда нога, наконец, прошла, он вытер слезы и заключил:

– Так дело не пойдет.

* * *

Маму Коржа не видели на сборе ветвей, она не таскала воду во дворе. Я не заходил за порог – боялся принести заразу. Тогда, коли меня спросите, в маленьком моем умишке еще не проскочила верная мысль: что все мы в Ийгало больны одной хворью. Имя ей – бедность. А причина – сраные болота и не менее сраный нахлебник Сульп.

Корж все время выходил с опухшими глазами. А я все время делал вид, что этого не замечал.

– Здоров, – буркнул он, шмыгнул носом.

Почему-то все сложнее было смотреть ему в глаза.

– Ага, – буркнул я. Хотел спросить про маму, хоть и ясное дело, что глаза у Коржа опухшие, а значит – и спрашивать нечего.

Он первым заговорил со мной:

– Ишачий зуб, гляди.

На ладони Коржа лежало… слипшееся нечто с бахромой.

– Фу! – я отмахнулся.

– Да не тот. Гриб это, у мха растет, как к большим пням идти…

Я подошел поближе, чтобы рассмотреть находку. Три небольших зубчика, похожие на чеснок в кружевах.

– И все? Зачем тебе?

Он закрыл пальцами ладонь, будто я думал украсть эту хрень.

– Это для Метелки. – Я заледенел. – Одного хватит точно, но лучше три. Помешаю с куропаткой, быстро проглотит.

И у меня останется лишь один друг. Без мокрого теплого носа.

– Я проберусь ночью, не надо, Корж…

Он разозлился.

– Эта сука тебя учует! Дурной ты! Без тебя все равно покормлю, а коли меня поймают – скажу, что вместе были!

Тогда я подумал, что сделал бы, если бы матушка моя захворала. Должно быть, ради нее я отравил бы Метелку. Вместе с Коржом. Мой желудок тосковал по похлебке, мать друга умирала, и не было никого, кто пришел бы нас выручать.

– Без меня трави, – мрачно сказал я.

– Глухой ты, говорю: сдам тебя, коли…

– Я сапоги у горшечника возьму.

Корж выпучил заплаканные глаза:

– Это еще зачем…

– Оставим следы, по которым найдут не нас. Я слыхал, что старик ему недодал плату.

Корж отвесил челюсть:

– А ключ?

И я похвастался, улыбаясь во весь рот:

– Будет к полуночи. Не трясись.

* * *

К вечеру, не прошло и двух дней, у горшечника вынесли мебель из дома. Тогда я впервые увидел, как здоровенный увалень плачет, точно мальчишка.

– Удалось, – шептал Корж мне на ухо, на мой взгляд, слишком громко. – Получилось!

А я думал о Метелке. Ее оттащили в сторону болота и так и бросили, не присыпав землей. Я не рассказал никому, что той ночью вырыл небольшую яму, отогнал птиц и весь продрог, пока пытался спихнуть Метелку к грубым корням.

Ничего хорошего не выходит из дружбы, знаете? Особенно из дружбы сторожа и вора.

Матушка Коржа продержалась еще три сезона. А потом я один ходил к соседям в ночь, чтобы отпеть ее душу заочно, подав прошение священнику Горна. И отдельно накопил грехов, чтобы предать ее тело огню с ивовой корой, спрятав от взгляда гневливых богов, по обычаю эританцев.

Миленькое дельце, коли меня спросите – забот о покойнике не меньше, чем пригляд за живым.

И снова настало лето. Гилл Агванг прибыл к нам в предпоследний раз и гостил дольше недели. На седьмой день я не сразу понял, что он держит в руках.

– Это… собака?

Глупейший вопрос. В мозолистой пятерне трясся от ужаса меховой комок с черными глазами и мокрым носом.

– Твоя собака, – хитро ухмыльнулся отец.

– Нет. Нет! – Я попятился и споткнулся об порожек. – Забери!

Вам стоило бы увидеть его лицо. Головорез, который привез дар своему отпрыску, а от него шарахаются, как от чумы.

– Так-так, – задумался Гилл. – Это еще почему?

Должно быть, матушка подала ему эту идею.

– Я не люблю собак.

Матушка взволнованно посмотрела на меня, появившись за отцовским плечом. Затем посмотрела на отца. Их взгляды встретились.

– Но, Рут…

– Не люблю! – почти выкрикнул я, отвернувшись.

Щенок тихо заскулил.

– Ладно, парень, воля твоя. Верну его к матери, – Гилл ухмыльнулся, показав дыры в зубах, и погладил его по холке.

Ни одному слову моего папаши верить не стоило. Скорее всего, бросил щенка на развилке, как поступал со всеми. Я не сожалел: уж вы-то знаете, что псу будет лучше с кем угодно, только не со стариной Рутом. Неподвижная морда Метелки, на треть утопленная в грязи, снится мне по сей день.

* * *

Матушка моя всегда была сердечным человеком. Задумчивым, если помните: все ждала, пока мой ублюдочный отец вернется. Но уж когда до нее доходило, ничем ее не разубедишь.

Той весной я уже ходил в гости куда мне вздумается – без приглашения, без раскаяния. Не оставлял следов. Выторговал у Сульпового зятя шерстяную накидку в обмен на серебряки, которые, в свой черед, обменял на три хороших молотка, которые позаимствовал в соседнем селе. В голове моей складывались, точно листья по осени, схемы и имена: что у кого крадено, что кому надобно и как все удачно свести. Я недурно знал эританский, свободно считал до трех десятков и свято верил, что обману кого угодно.

Юности свойственна всякая дурь.

Матушка принимала дары все с меньшей радостью. Прокололся я с той накидкой, как дурак.

– Ты обещал, Рут…

Я не сразу понял:

– Что?..

– Ворам отрубают правую руку, если прознают об их делах, – сухо сказала мама, торопливо складывая новый дар.

Я улыбнулся и дернул плечом:

– У Сульпа обе руки на месте.

Матушка не нашлась, что сказать, только стояла грустная. Вся в скорби. Будто бы сытно есть – это плохо. Будто бы хорошие люди вроде нее должны голодать! И мерзнуть, и жить в дырявой одежде.

– Как я видел, дядюшка Сульп забирает многое просто так, а сам ничего не дает…

– Ничего хорошего не выходит из зла! Мы должны вернуть его вещи, – матушка осела на табурет. – Сегодня же. Дай мне слово, что…

– Чтобы мне точно что-нибудь отрубили? – глянул я на нее исподлобья.

Она тихо заплакала, прикрыв лицо руками. И что-то говорила едва различимое про то, что я не для того учился и что должен быть иной путь.

Тогда я понял, что хорошим людям очень важно не видеть зла.

– Если я поеду на заработки в город, как отец Коржа, твое сердце будет спокойно?

Я не могу возделывать землю, колоть дрова, охотиться на зверей, собирать пищу ночью, красть, лгать и говорить правду. Но и позволить матушке умереть с голоду я тоже не мог.

Меньше всего я хотел оставлять ее одну. Да и отец Коржа так и не вернулся: его не застали даже на похоронах жены. Но, как видите, выбора у меня и не было.

На просторных сытых улицах Горна началась новая жизнь. За три года выездов мой голос успел сломаться, первые девицы согрели мою постель, за обеды я спокойно оставлял серебро, но неизменно тосковал по дому. Корж хотел пустить корни в городе, я же по четыре раза в сезон падал на хвост торговцу, что проезжал ближнюю развилку у села, чтобы свидеться с матушкой и привезти ей деньжат.

Мой приятель не был полезен на вылазках. Шумный и жадный, он больше мешал. Но мы с Коржом славно спелись. Болтливый и неуемный, он сходился с горожанами на раз-два. Вынюхивал, у кого хорошо в гостях, а с кем не стоит связываться. Всекал местные обычаи. Но главное – он всегда жаждал большего.

Корж свел меня с дельцом, скупщиком краденого. Старьевщики, менялы – тогда на болотах монеты лепили кустари, и всякий желал тебя обагорить. Приятель Коржа подучил нас грамоте, чтобы выкрасть старый фолиантец у приезжего купца. Тяжеленная вещь, скажу я вам. Утащила нас на дно на три добрых месяца – мы удрали из ночлежки, не собирая вещей.

– Это конец, – плакался Корж, вытираясь рукавом новенькой рубахи. – Конец!

Но приятель промахнулся: беда настигла нас гораздо позже, и вовсе не из-за сраного фолианта.

* * *

Шел четвертый месяц с тех пор, как мы вернулись в село.

Мы встретились с Коржом на опушке – самом сухом месте под Ийгало. В этот час нас не могли услышать, солнце уже падало за горизонт.

– Ты располнел, – я кивнул в его сторону. – Мы условились…

– Да брось. Странный ты, – безмятежно помахал он рукой, – кто не полнеет?

– В Ийгало – почти никто.

Корж поковырял сапогом землю. Я заметил, что и сапог у него слишком новенький. Рыл себе могилу этим сапогом, попомните мои слова!

– Тебя схватят, – сказал я. – На роже твоей написано, где ты обувь эту…

– Всю жизнь я жил как скотина, – огрызнулся Корж. – Матери тридцати не стукнуло – в землю ушла. Может, и мне недолго…

Лицо его отражало плохую скорбь. Он так и не выучился притворству. Я покачал головой.

– Потерпи пару лет. Много прошу? Через месяц осядем в городе, будет свой угол. Наживы там на всю жизнь хватит.

Корж противно ухмыльнулся, позабыв о скорби, и поправил хорошенький плащ на плечах. Чудо, что денег ему на меховой борт не хватило…

– Поначалу уломай свою матушку перебраться. Там видно будет.

Я отвел глаза. Была у Коржа смекалка в одном: как на меня лишнее взвалить.

– Она ждет отца, – тихо сказал я.

– Выходит-то, не во мне беда? А?

Корж ударил меня по плечу. Удар вышел сильнее, чем обычно.

– Послезавтра к соседям заглянем. Я все уладил.

Он подмигнул и направился в Ийгало, весело посвистывая. Работа и правда попалась дельная, не замараешься при всем желании. Вот только попомните мои слова: грамотно обчистить чей-то сундук, да припрятать безделушки – лишь половина дела.

* * *

Через день Ийгало будто очнулся после зимней спячки. А вернее – восстал из мертвых.

Такого оживления я не встречал ни на праздники межсезонья; ни с появлением столичного купца, что заявлялся от силы два раза в году; ни на венчаниях, когда от гостей в подворье было не продохнуть.

Недоброе предчувствие свернуло меня в узел: я сутулился и вжимал голову в плечи. Матушка накинула на себя лучшую шаль, подвязала волосы, и я почувствовал запах цветочного масла. Ее волновало лишь одно.

– Неужели?.. Почему он к нам не заглянул? Не предупредил? – причитала она и расцветала на глазах.

На тот день мы не видели отца уже второй год. Оставил ли он нас с концами или подох – мне уж не было никакой разницы. Ясное дело, что не вернемся мы в село под Кригом, к лугам и стадам. И никто не ждет блаженную женщину с выродком, зачатым от разбойника с болот.

Я выглядывал из-за створки, особо не высовываясь. Смотрел, не идут ли к нашему дому. Знаете, чутье у меня – на вес золота. Подумал я тогда, что остались у нас последние часы, чтобы побеседовать без забот и тоски. Матушка стояла у двери, приглаживая юбку. Я подошел к ней и подал руку.

– Всегда хотел спросить, – голос прозвучал высоко, будто я снова стал мальчишкой, – зачем ты…

Радость на мамином лице причиняла почти физическую боль. Я видел ее там так редко, что не смел грубить. Матушка позволила взять ее под руку.

– …нет… каково это – ждать человека, который не вернется?

Ничто не могло омрачить память о моем отце: матушка улыбнулась еще теплее. Улыбнулась явно не мне.

– Рут, в жизни обязательно нужно кого-то любить. Ты поймешь. Обязательно поймешь…

Я хмыкнул. Сами видите, сколько счастья принесла моей матушке эта глупость.

На подворье собрались все: законник из Горна с вислым брюхом, знахарь из Околицы, какой-то не то жрец, не то сумасшедший в крашеной рясе, три стражника при топорах, Сульп и вся его прислуга. Я сцепил зубы, но шел уверенно – ежели тебя собрались ловить, в малом селе каждый ткнет пальцем в нужную дверь. Собрались не по мою душу. Но и на праздник собрание не походило.

Когда я увидел колоду с воткнутым топором, бледного Коржа, стоявшего на коленях, и селян с перекошенными лицами, все прояснилось.

Я не помню приговора. Помню только, как болели зубы – так сильно я сжал челюсти, пока ждал, ждал, что и мое имя прозвучит на подворье. Если не из уст законника, так выплеснется из пасти Коржа, этого остолопа, который подвел нас. Которого стоило бы отравить вместо Метелки.

Без сапог, новой накидки и чистенькой куртки Корж ничем не отличался от бедняков Ийгало.

Матушка какое-то время высматривала отца, привставала на цыпочки, и я понял, как сильно она свихнулась, как сильно она полагается на меня и что я все это время не имел права на ошибку.

Корж торговался. Он не видел нас в толпе. Все его внимание обратилось к законнику и палачам. Я стоял за рядом селян и надеялся, что отхватят его голову. До того, как прозвучит: «Рут! Все это время со мною был Рут!»

Но Корж вымаливал пощаду, не вспоминая обо мне. Его рука, прихваченная охранником, раскачивала колоду. Селяне плевались, поливали бранью, а Сульп даже умудрился пнуть Коржа под ребра. Настоящее безумие, коли спросите – ждать пощады в этом деле. Тогда я просек, что от друзей одни беды, а ежели ты провалишь дело, первыми, кто тебя прирежет, будут братья по ремеслу.

– Как хорошо, что ты отправился на заработки в город, – матушка будто очнулась от наваждения.

Лезвие топора блеснуло на тусклом солнце Ийгало. Хрясь! В ушах зазвенело – так громко завыл Корж, и тут же ему вторила толпа. Матушка отвернулась, ткнувшись лбом в мое плечо. Хрясь!

– Тупое лезвие, – перекричал Коржа мой сосед.

– Кто так точит?

– Поделом!

Еще два удара. Щепки, брызги, осколки костей. Пульсирующие вены с жилами, потемневшие кольца на колоде. И лица людей – волчий оскал. Вокруг колоды – алчная пасть, где каждый встал острым зубом.

Корж выл, упав лицом на колоду, прижимал культю к брюху, и одежда его багровела. Что-то приказывал законник. Вместо топора появился раскаленный прут.

– Н-гет, нет, н-хет, – захлебывался Корж, и его разгибали в четыре руки.

Он лежал в промокших портках, загребал глину босыми ногами, и выл с каждым выдохом, хватая воздух ртом. Зашипели кожа и мясо, соединившись с оранжевым краем прута. На его месте мог быть и я.

Небо потемнело, холод поселился в моих локтях, коленях, а в животе…

– Мне дурно, – сказала матушка.

О, как был я благодарен ей в тот миг.

– Пойдем домой, – тихо сказал я.

Мы уходили, и я услышал, как кричит человек, подавившийся слюной.

Всю ночь я не мог уснуть. Поднимался при каждом шорохе и был готов бежать прочь, по трясине, в самые топи. Потом вспоминал, что матушка останется, будет ждать отца. А дождется законников с колодой. И так я ложился снова, размышляя, как буду ухаживать за ней с одной рукой.

На утро, усталым и злым, я отправился к Коржу. Тот ждал меня. Сам – бледнее луны, грязнее, чем в детстве, когда мы скакали по лужам.

У Коржа не было никого, кто помог бы ему постираться.

– Я говорил, – начал я тихо.

– Братец, – плаксиво сказал Корж, медленно поднявшись. Похоже, он тоже не спал. – Ты…

Я поморщился, учуяв запах мочи, пота и стылой крови.

– …ты сдал меня, сукин сын! – вдруг всхлипнул Корж.

С полминуты мы таращились друг на друга в изумлении.

– Мне были нужны твои руки в деле, а не на сраной колоде, – я ударил ладонью по тарелке, что кормила мух, оставшись на краю стола. Она упала, закатилась под старую скамью – всю новую мебель вынесли в уплату долга.

Корж тут же переменился. Я подумал, что меня тошнит не только от запаха.

– Верю! Верю, братец! Мы же с тобой… я тебя и не сдал! Слышишь! Не сдал…

Он бормотал и корчился: не то притворяясь, не то чувствуя боль.

– Братец мой!

Я смотрел в сторону. Туда, где валялись разбитые горшки и не было никакой культи и этой жалкой грязной рожи.

– Выручай! Выручай, братец! Без тебя помру, ясно как день! – почти визжал он, и я боялся, что нас услышат. – Ежели бы с тобой такая беда, я бы взялся, я бы ни за что тебя не оставил…

Еще не зачав дитя, я стал отцом своей матери. А теперь в семью напрашивался последний дурак, новый нахлебник, которому еще вчера я желал смерти…

– Я говорил! – напомнил я, изо всех сил стараясь не разбить ему лицо. – Я предупреждал тебя, баранья башка. Талдычил, и ничего не вложилось в эту пустую голову. Теперь мне твою дурь расхлебывать? Хорошенько устроился!

– Мы же братья с тобой! Братья…

Корж выл и извивался. То храбро грозился, то безутешно рыдал, не в силах определиться с чем-то одним. Грязная культя на месте его некогда ловкой руки вызывала у меня тошноту. Я посмотрел на черепки в углу.

– Никто не любит воров, – гнусавил Корж, – тебе конец, конец, братец! – и голос его снова делался жалобно-визгливым. – Коли не выручишь…

То был первый раз, когда я сильно захотел убить человека.

– Кончай ныть.

– Сдам тебя! Подумай о матушке, коли обо мне не желаешь, подумай как следует, братец…

Я вздохнул. Сжал и разжал кулаки. И кому из нас не свезло больше? Калеке, что получил по заслугам, или же мне, за то как славно я управлялся с делами и потому теперь должен кормить три рта?

– Матушку твою жалко, жалко! Я без матери таким стал… – Нет, он и правда плакал, как обманутая девка. – Нет без матушек жизни! Коли меня не жалеешь, пожалей свою…

Убить бы его – да и дело с концом. Да только тогда возникнут вопросы. И снова: законники, бегство и вместо колоды – петля…

Я протяжно выдохнул. Лучше кормить пса. И с какого дня все пошло не так? Ничего славного не выходит из дружбы.

– Много с меня не жди, – глаза Коржа округлились, он рухнул передо мной на колени и попытался обнять за ногу. – И никаких херовых сапог! Никаких сраных накидок с мехом! – сказал я со злобой и развернулся к выходу.

– Я не брал меха, я не…

Он все еще причитал, когда я покинул его.

В тот день казалось, что это было худшее из моих решений. И что жалеть я о нем буду до конца дней. Но запомните мои слова: всего через пару годков старина Корж показался мне безобидным ягненком, а времена эти я вспоминал со светлой тоской.

IX. И сложат песни обо мне

Сьюзан Коул, приграничье Эритании, через полгода

Весна затопила дороги, размыла колею. Нарядила деревья почками, добавила крикливых птиц, будоражила псов. Портила мою карету грязью и сыростью. Заканчивалась чертова весна, а мы все еще таскались по дорогам. Таскались впустую.

Кап-кап. Оттепель растопила сосульки. Кап-кап. Истощилось мое терпение.

Гант, расположившийся на сиденье напротив, переплел пальцы между собой, прижимал ладони коленями. Вуд расслабленно сидел рядом, расставив ноги так широко, как позволяла узкая кабина.

– Вы уверены, что нам нужен именно Густав? – спросил Гант, поерзав на сиденье. Вуд не сдвинулся ни на дюйм.

Я стиснула зубы и посмотрела в залитое брызгами окно.

– Уж не думаете ли вы, что он убийца? – не отставал Гант.

– Густав исчез, – напомнила я. – Затерялся в городе среди бела дня, точно призрак.

Этого достаточно, чтобы зародились сомнения. Быть может, достаточно и для того, чтобы искать подлеца по весям и селам второй сезон. – Но зачем ему убивать старуху, если он мог так легко скрыться?.. Не слишком ли много внимания он привлек? На это был лишь один ответ: старуха Льен что-то узнала.

– Вот и подумай, – вдруг добавил Вуд.

Карета резко остановилась. Скрипнула дверца, на подножке появился кучер, наполовину серый от грязи.

– Дальше не проедем, миледи…

Вуд, презиравший кареты, заработал челюстью усерднее, поглядывая на развилку. Ему явно не терпелось вернуться на ноги.

– Грязь, – уточнил кучер.

О, на приграничье с Эританией было полно грязи, лучше не скажешь!

– Не пойму, чего мы ждем, – я подобрала юбки и поднялась. – Приведи мне коня.

Джереми уже крутился возле двери, с опаской заглядывая в кабину. Должно быть, навоображал себе, как могильщик и горец совершали со мной непотребства всю дорогу от Ставницы.

Я коснулась подножки носком стопы, и тут же широкая ладонь Джереми предложила опору. Я использовала его, чтобы не вступать в размытую колею. Седло после пса отдавало теплом.

Зябко поежившись, Гант выбрался из кареты. Испачкал сапоги. Потом долго косился на коней.

– Я не… – робко начал он.

– Забирайся к Вуду. Или к Джереми, кто больше по нраву, – усмехнулась я. – Они правят. Тебе не нужно ничего уметь.

Мы потеряли еще несколько минут времени, пока бывший ветеран пытался пристроиться у Вуда за спиной, неуклюже пыхтя.

– Далеко ли до этой Луки? – спросила я у кучера, поглядывая на узкую тропу.

Вместо него ответил Гант, тщетно стараясь держаться в седле подальше от Вуда.

– От развилки час ходом.

– Миледи! – со злостью добавил Джереми.

– …миледи, – Гант склонил голову, но все еще смотрел мне в глаза.

В другой день я бы расценила это как угрозу, вот только Гант смотрел так на всех.

– Значит, быстро доберемся.

Я пришпорила коня. Позади засуетился Джереми.

– Миледи, обождите! Что, если нас поджидают? Может, следовало бы…

– Не помню, чтобы спрашивала тебя, что мне стоило бы делать.

Этот ответ пса не успокоил. Впрочем, не плачу ли я ему за то, чтобы пекся о моей судьбе? Я вздохнула и махнула рукой куда-то в сторону Луки, или как мне тогда казалось.

– Убийце старухи Льен вовсе не нужно было устраивать засаду или поджидать ее в деревне на отшибе. Прошло уж более полугода, как мы бесплодно ищем этого мерзавца. – Я посмотрела на Джереми сверху вниз. – Густав обмочил штаны, пытаясь удрать. Поджидают ли нас? Скорее, молятся всем богам, чтобы мы их не нашли.

Я обернулась в сторону хвоста колонны. Сталь тускло блестела на скупом весеннем солнце. Три десятка псов – почти целая кавалерия для такой глуши.

– Мы вышли на охоту. Не наоборот. – Я поправила перчатку на правой кисти. – Если с бестолковыми вопросами покончено, пошевеливайся.

– Темнеет, – заметил Вуд и ни на волосок не сдвинулся вперед, чтобы помочь Ганту устроиться в седле.

– Задержимся тут допоздна, заплатите мне за каждый переведенный факел.

Чавкали копыта под тяжелым весом – псы первыми пошли по тропе.

– Окружите село. Никого не выпускать, – крикнула я им вслед.

Вуд и Джереми ехали рядом, укрывая с двух сторон. Если бы они могли спрятать меня от проклятой мошкары… Голос Ганта отвлек меня.

– Она была дорога вам? – Гант продолжал сверлить меня взглядом. Не глаза, а два проклятых сверла.

– Кто?

– Старуха Льен.

Я часто заморгала, еле сдержала смех.

– Она стоила своих денег. Это все, что тебе положено знать, если хочешь вернуться живым.

– Не отвлекай миледи! – вклинился Джереми. И промокнул нос… платком? Когда у него появился платок?

Лука и впрямь оказалась полузатопленным селом. В таком не бывает менял, скупщиков и даже торгового ряда. Грязь и глушь. Самое место для трусливой псины.

Селяне неуверенно высыпали в подворье – или на вытоптанную поляну между четырех домов, которую можно было бы так обозвать. Они бы сбежали, дело верное, да только мои псы выстроились в хороший ряд. Даже в вечернем солнце силуэт вооруженного всадника не спутаешь ни с чем.

Через пару лет в этой глуши о нас будут петь песни. Больше не о чем.

– Вы кто? У нас ничегой нет, – робко сказал старик, опираясь на клюку.

О, как он ошибался!

– Я ищу человека по имени Густав!

К старику подошла такая же безобразная старуха, вся в бородавках. Старики переглянулись. Пошептались. Может, то был старейшина. И зачем таких глупцов выбирают? Стоит, тянет время, ставит под удар своих людей.

– Гу-уста-ав! – повторила я громче. – Вы понимаете, не так ли?

Чернь, должно быть, способна позабыть воснийский вдали от городов.

– Густав! – повторила я. – Это имя.

Поколебавшись, вперед вышла тощая женщина в разношенном платье:

– Нема такого.

Остальные покивали, кроме стариков.

– Сейчас проверим.

Меня перебил Гант:

– Лысая голова, длинные руки, тяжелый взгляд. Сам – ростом мне по руку, – его ладонь удивительно точно отмерила макушку Густава в воздухе.

У старика округлились глаза:

– Ах! Клеба вам надо?

– Хлеба? – обернулся Джереми.

– Клебом яго звать! – выкрикнула старуха. – Не видали яго давненько…

– С три недели уж будет, – покивал старик.

Я цокнула языком. Солнце исчезало на глазах.

– Выведите всех, – громко приказала я псам. – Сейчас и проверим.

Псы привязали коней и пропали в дровянике, хлипком сарае и четырех домах. Без кавалерии я почувствовала себя почти раздетой. И испытала странную благодарность, когда Джереми подъехал ближе.

– Вы его видели, – переговаривался со стариками Гант. – Как давно?

Старик принялся всех путать:

– Уж с год назад, как отбыл в город, так его и не видали… до осени. А потом, как возвратился…

– Лучше бы не вертался, туды его, – проворчала старуха.

– …по голове ему, миледи, того. Ясное дело! Сам не свой, все бормотал, бормотал.

– Не хужее тебя! – ударила его в плечо старуха.

Один за другим из домов вытаскивали детей, одну молодую девицу, подростка и двух деревенских баб с мерзким оскалом. Молодняк противно всхлипывал и выл. Один наемник вытащил сундук на поляну.

– Вещи мне ни к чему, – осадила его я. – Мы пришли за человеком.

Пес дернул плечами и что-то явно припрятал за пазухой.

– Остался ли кто в домах? – я вскинула подбородок.

– Младенец, миледя…

– Мы разве искали младенца, дурья башка?!

Он снова пожал плечами.

– Подвалы, – хрипло заметил Вуд.

– Один у нас погреб, все затопит, миледя, тут особый подход нужон…

В погребе тоже никого не обнаружилось.

– Ушел он, говорю вам. В леса.

– Туды ему и дорога!

Я внимательно посмотрела на старика. Дрожащая его рука поднялась и указала на прилесье: густые корни торчали из влажной земли, а молодые листья только-только начали раскрываться. Вся восточная сторона Луки будто поросла тиной.

– В таких лесах долго не поживешь, – Гант погрел руки у рта.

Я посмотрела на стариков сверху вниз:

– Значит, вы мне лжете?

– В лачуге небось сховался, папаша у него охотник, – дерзко ответила селянка.

Я сощурила глаза. Гант дернул плечами:

– Надо смотреть.

Тени у леса сделались длиннее.

– Никто не сдвинется с места, – приказала я, затем снова смерила старика взглядом. – Ты поведешь меня к Густаву.

– Клебом его звать, миледя.

– Без разницы, – огрызнулась я. – Веди. Сейчас же!

Вуд для убедительности подъехал ближе и нежно пригладил рукоять булавы. Носок его сапога смотрел прямо в старческое лицо.

Второй раз повторять не потребовалось: придержав чепец, наш проводник неохотно направился к лесу. Я обернулась к псам.

– Если через пару часов мы не вернемся – убейте всех.

Два ребенка попрятались за юбку тощей девицы. Та прикрыла рот ладонями. Пес у дровяника принялся заряжать арбалет.

– Чего же мы ждем, – засуетился старик. – Тута всего ничего! Комаров не заметите…

Подлец приврал. Жужжали эти сволочи возле уха, перед носом, вились у затылка, и, кажется, облепили весь капюшон. Едва хоженая тропа чавкала и оставляла глубокие следы. Джереми, что ехал впереди, то и дело вздрагивал, а его скакун размахивал хвостом, точно метлой. Старик кровососов не замечал. Должно быть, вся кровь его отдает гнилью и старостью. Я вспомнила об отце, тряхнула головой.

– Охотился он, миледя. Клеб-то. Всю жисть, как помню. К дому вернется – праздник…

Гант прихлопнул гада на плече и хотел что-то спросить. Страшный лошадиный хрип и всплеск воды прервали его.

– Дерьмо! – выкрикнули в хвосте колонны.

Еще один всплеск, все обернулись.

– Идиоты, – тихо произнесла я.

Одна лошадь каким-то образом сошла с тропы и оказалась по грудь в воде.

– Стойте, стойте, – удивительно, как взрослые псы делаются щенками, стоит им угодить в передрягу. – Тонем!

И все сразу же бросились на подмогу: Джереми спешился, Вуд кинул веревку, остальные псы топтались на островке суши, не зная, что предпринять.

– Привязывай, олух!

Позади растаптывали небольшую тропу, брошенные веревки падали в воду. Джереми бросил петлю чуть точнее.

– Вот дерьмо… – почти скулил всадник, привязывая скакуна за седло, за ремни.

А потом скакун захрипел, как может крикнуть насмерть перепуганный зверь, и сбросил всадника в воду.

– Тяни! – крикнул Джереми.

Веревки, точно струны, поднялись из воды. Толстая лошадиная шея – вот и все, что виднелось над черной гладью. Должно быть, этот храп и лошадиный визг слышно в самой Луке. Пса вытянули на сушу: откашливаясь и молясь, он почти обнялся с ней. Целовал бы, если бы не вспомнил про коня.

– Не идет, – рычал от натуги пес, помогая скакуну; руки соскальзывали с веревки.

– Мешаешь!

– Встрял, как за корягу взялся! – Джереми пришпоривал коня, но копыта взрывали глину.

Сейчас и эти упадут, переломают себе ноги…

– У нас совершенно нет времени на эту чушь! – прорычала я. Раздавила какую-то гадину на щеке, стряхнула мокрое мерзкое тельце. Точно не комар. – Вы двое, помогите ему. И возвращайтесь в село. Отвязывай, – это уже для Джереми, – мы идем дальше!

– Не стоит разделяться…

– Темнеет, – повторил Вуд.

– Я не спрашивала вас ни о чем, черт дери!

Сначала показалось, что мы остались совсем одни на затопленной тропе. А потом кустарник зашуршал. Старик раздвинул ветви и помахал клюкой:

– Чутка осталось. Совсем чутка! Пешим ходом легче будет, говорю вам…

Я подумала, что и хромой мог бы удрать – так долго мы провозились.

– Пойдем своим ходом, – я неохотно спешилась. – Берегите коней, ни за одного платить не буду, ясно?

Может, хоть это раскроет им глаза. Хрип утопающего скакуна и крики мужчин отдалились. Мы ступали осторожнее, я то и дело смотрела, куда ведет тропа. Ширины ее едва хватало для всадника.

Гант оказался рядом, явно счастливее всех: своим ногам он доверял больше, чем лошади. Шел слишком близко. Я спросила старика:

– Как вышло, что Густав уехал в город? На дорогах опасно, люди старого лорда бодаются с Восходами, кругом стычки…

– Верно вы говорите, миледя, мы ему слово в слово, а он – ни в какую. Говорит, сводный брат у негой был…

– Закопан по весне, – уточнил Гант.

Старик помазал лоб.

– Больше у него родни не осталось, – мрачно добавила я.

– Что же это деется, молодая кровь, как же это…

– Что Густав забыл в Волоке?

У старика задрожала нижняя губа, он забормотал:

– Вот оно что. Два дня пути до Ставницы, как иначе? Назад бы воротился за неделю. – Он покачал головой. – Волок, выходит. Что же он натворил, миледя?

Последние полгода я уже не отвечала ни на чьи вопросы.

– Пусть он сам и расскажет, – осторожно заметил Гант.

Дорожка вильнула к ядовитому кусту. Старик явно спешил, то и дело оборачиваясь, манил рукой. Блики огня разгоняли тени. Я заметила, что Вуд перестал жевать, начал коситься на кривые и плотные ряды стволов, переплетавшихся друг с другом, точно высокие заборы в остроге.

– Не нравится мне это, – прошептал Джереми.

Огни прокрасили черную пасть из ветвей, и в бездне появилось нечто ровной формы.

– Вот оно, миледя, – довольно сказал старик.

Нечто обрело форму хижины. Джереми выдохнул. Над хижиной не было дыма, а внутри не горело ни уголька.

– Заброшено? – вслух подумал Гант. – Нет…

Хижину обошли с четырех сторон, парами. Не было смысла ступать тише – наши факелы заметили издали, не говоря о шуме на развилке. Псы замерли, уставились на меня.

– Чего вы ждете? – спросила я. – Рассвета?

Дверь не была закрыта – ее выбили с первого удара. Вблизи хижина казалась совсем небольшой. Я ждала снаружи, а старик принялся бормотать.

– Он сам не свой был, миледя, как уже сказано…

– Еще бы, – хмыкнула я, сжимая поводья в ожидании чего угодно.

На столе под навесом остались следы от топора и ножей. Еще недавно здесь кто-то жил: вытоптанные участки около стен и входа, неполная стопка дров…

– Мы нашли его, э-э… – неуверенно сказал пес, вышедший из хлипкой двери.

Гант крикнул, чтобы ничего не трогали, но запоздал. Три пса вышли из хижины, один взвешивал пустой колчан в руке. Второй что-то уплетал.

– Положите где взяли! – повторил Гант.

– Чегой-та? Тебе на кой? Человека искали – его и нашли…

– Верните все на места, – сказала я громче. Морды у псов сделались угрюмыми. – Верните, и я заплачу золотой сверху!

Сработало. Теперь кислее морды были у тех, кто ничего из хижины не вынес.

– Даже не думайте, – предупредила их я.

Когда вороватые псы вернулись из хижины второй раз – теперь с пустыми руками, – я пустила туда Джереми и Вуда. Дверь целиком не открывалась: застревала в грязи, не доходя до стены. Наступила тишина. Скрипнуло дерево, зазвенело железо – и снова тишина.

– Ну? – в нетерпении спросила я.

Ставни отворились, изнутри вырвались клубы пыли. На ставнях, посеревшие от грязи, показались руки Вуда.

– Это он, – коротко сказал горец и отряхнул ладони, создав еще одно пылевое облако.

– Дай сюда, – я выхватила факел у пса напротив, – и следи за стариком.

Ноги окончательно вымокли, когда я добралась до хижины.

В ноздри ударил кислый запах дешевого пойла с ноткой гнили. При тусклом свете факела я не сразу заметила Густава. Вернее, то, что от него осталось. Пьянство его давно кончилось – лесные птицы выклевали глаза, а крысы обглодали кожу на руках.

Половицы скрипнули – следом вошел Гант, и, на свое счастье, ничего не сказал. Точно привороженная, я подошла к Густаву.

Безнадежно мертв.

– Ты, паршивый кусок крысиного дерьма, – прошипела я и ударила тело каблуком. Еще раз, и еще. Голова безвольно качнулась навстречу. Челюсть его не отвисла – точно пристыла к черепу. – Какой мне толк говорить с мертвецом! – Я взвыла. – Угораздило же тебя сдохнуть!

Джереми оттеснил меня, будто от Густава была угроза.

– Миледи…

Я оттолкнула его. Вернее, попыталась – ладонь ударилась о сталь и соскочила. Джереми потупил взгляд и отступил.

– Что, и ты тоже уверовал в чудеса?! Мертвец на меня не бросится!

Гант угрюмо сверлил нас взглядом и молчал. Безумный пес. Я вернулась к телу и склонилась над ним:

– А если ты и можешь броситься, то лучше бы тебе поторопиться и начать говорить, сукин ты сын!

Мертвец лежал и даже никуда не глядел – в запекшихся провалах вместо глаз чернели тени. Я встала и выдохнула, поправила выбившуюся прядь. Вручила факел Вуду. Сложила руки на животе и выпрямила плечи.

– Это точно он? – тупо спросил Гант.

Вуд чавкнул, раздраженный не меньше моего – явно ждал хорошей драки. Густав снова обвел нас вокруг пальца. В последний раз.

– Он. Не стану же я лгать самой себе. – Я осмотрелась: пустые горшки, несколько связок копченостей, сушеные пучки трав. Будто мертвец мог меня услышать, я обратилась к нему. – Как это возможно? В твоих руках было шесть тысяч золотом, гниющий кусок дерьма! Посмотри на себя. Ни медянки, дурное пойло, убит в нищете…

Я прошла вдоль стола и хлипкой кровати, заглянула в сундук. Изъеденное насекомыми тряпье. И больше ничего.

– Его не убили, миледи, – осипший голос Ганта не добавлял радости. – Он замерз. Должно быть, выпивши…

– Еще лучше! – я всплеснула руками. – Человек, притащивший сундук золота в мой банк, подох как нищая крыса в глуши!

Густав лежал в углу. Человек, из-за которого я два сезона колесила по землям Волока, остерегаясь каждой тени…

Мой отец. Прошел ли он через то же, гоняясь за убийцей? Поганая ложь, дальние дороги, и…

– Проклятый холод, – я потерла предплечья.

– Это частая причина для смерти в наших краях, миледи, – упирался Гант.

Половина проклятого года. Сотни золотых. Все зря.

– Дай мне хоть что-нибудь, – прорычала я, повернувшись к Ганту. – Принеси хоть какую пользу!

Гант кивнул и лишил тело Густава остатков какой-либо чести: срезал перештопанные портки, снял обувь, и подгнившие ступни сделали пребывание в хижине невыносимым.

Я укрыла нос меховым отворотом плаща. Глаза заслезились, и все смешалось воедино: сгорбленный Гант, посеревший мертвец, разворошенные пожитки, прислонившийся к стене Вуд…

– Отметины, шрамы? – промычала я в отворот. – Хоть что-нибудь…

– Терпение.

– Миледи, – поправил его Джереми.

– Терпение, миледи.

Он что-то бормотал под нос и крутился над телом, точно любопытная сорока. Вуд перестал жевать – горец любил делать мертвецов, а находиться рядом с чужой работой брезговал. Я нетерпеливо подошла к окну, вдохнула свежий воздух.

– Ну?

– Как я и сказал: смерть от холода. Могу предположить, что Густав пил…

Я резко выдохнула. А потом развернулась:

– Как ты нашел убийцу своей сестры, будучи столь бесполезным?! Ты не стоишь ни монеты, что я потратила на твое содержание!

Гант все стерпел. Ответил, не поменявшись в лице, будто не чувствовал ни смрада, ни страха.

– Я расскажу вам как. – Он неторопливо вытирал руки какой-то тряпицей. – Вы ищете, ищете. День и ночь. Идете по любому следу, что у вас есть, а когда он обрывается – беретесь за остальные.

– И?

– И так до тех пор, пока они все не оборвутся.

– И что потом?!

Гант даже не моргнул:

– А потом вы продолжаете искать.

Я усмехнулась, покачала головой. Джереми хмыкнул, но ничего не сказал.

– Ты безумен.

Гант встретил мой взгляд.

– Только безумцы идут до конца. И находят то, что искали, – он покосился на Джереми, – миледи.

Отблески факела мерцали на нагруднике пса.

– Прошло всего полгода, – заметил Гант. – А вы уже сдались.

Я подошла к нему в три быстрых шага и с силой ударила по лицу. Зашипела, потерла ладонь – та заныла.

– Да что ты можешь знать об этом? Полгода?! Ты смеешь…

Неприятные глаза-сверла сделались удивленными. Я ударила его еще раз и хотела ударить в третий, но он укрылся руками, как ребенок, широко раскрыв ладони. Я замерла. Кулак Вуда вошел в брюхо Ганта, и тот захрипел, закашлявшись на полу рядом с мертвецом. Сапог Вуда успел врезаться в спину могильщика.

– Стой! – Глухой удар, довольный оскал горца. – Да остановитесь же вы! – Джереми оттащил Вуда за плечо. – Боги, как я устала от этой глупости!

Единственный человек, который скорбит по Дане Коул так же, как и я, не говорит ни слова, мои псы – сборище законченных скотов, не наделенных умом и в малейшей степени. И я хороша – доверилась могильщику, который водил меня за нос, чтобы выжить…

Весной не стало Даны Коул. Больше года я не была на могиле матери.

– Я так долго… столько лет…

– Миледи? – взволнованно спросил Джереми.

– Я…

Голос сделался совсем жалким, противным, слабым. Почувствовав, как что-то коснулось щеки, я вытерла ее ладонью. Влага коснулась кожи. Я отвернулась от псов. В хижине стояла звенящая тишина, пока я вытирала глаза платком.

– Они убили мою мать.

Джереми неловко потоптался за моей спиной и сделал шаг вперед, судя по звенящей стали.

– Пошли прочь, – прогнусавила я.

– Миледи…

– Прочь. Оставьте меня.

Я не оборачивалась. Вуд, судя по пружинистым и широким шагам, первым вышел из хижины. Потом, тяжело вздохнув, зашевелился Гант – шуршание стеганой куртки и чавканье старых сапог. Джереми извинился и с явной неохотой подошел к выходу, бряцая, точно кошель купца. На стене широким мазком появилась огромная пятерня.

– Оставь факел, – зло сказала я. – Я не подвальная крыса, чтобы сидеть в темноте, – добавила уже тише, когда осталась с мертвецом.

Затем развернула носовой платок, задержала дыхание и склонилась над Густавом в последний раз. Не касаясь окоченелой кожи, перевернула сначала одно запястье к потолку. Затем – другое. Крысы не тронули ничего, кроме пальцев.

Но метки там все равно не было.

Платок грязным комом упал на распухающее брюхо Густава. Я резко поднялась. Толкнула дверь и вдохнула свежесть улицы.

– Миледи? – Джереми стоял у выхода и тут же придержал полотно локтем.

Я окинула всех тяжелым взглядом.

– Мне очень жаль, – выдохнул Гант и в кои-то веки не таращился на меня.

Гант, как и все псы, совершенно не умел подбирать слова. Я тихо пообещала:

– Я найду их. Всех до единого. С тобой ли, Гант, без тебя. В любой глуши, в проклятом болоте и даже под землей. – Повысила голос. – Эй, вы. Соорудите носилки. Эта мертвечина поедет с нами.

– И его вещи, – уточнил Гант.

– И его вещи, – утвердила я.

Когда вынесли тело, старик мазал лоб. В сумерках его пассы выглядели угрожающе.

– Как же так вышло, как же так… – причитал он.

– Люди умирают, – мрачно бросила я.

Умирают в самый неподходящий момент.

– Замерз он, выпил. – Гант зачем-то стал утешать старика. – Так бывает…

Я без помощи влезла в седло и сказала:

– Послушать нашего Ганта, бывает, что и старушки режут самих себя.

Могильщику свезло, что он только открыл рот, но не произнес ни слова. Я давно не устраивала повешений.

На обратном пути от нас так несло, что и комары присмирели. Гант предпочел вертеться возле меня и не полез в седло – убивал и без того паршивые сапоги.

– При свете дня, миледи, – успокаивал он, – я посмотрю хорошенько. Может, и вы чего вспомните.

– Ты клялся, что будешь честен.

Гант поднял факел выше, чтобы рассмотреть мое лицо.

– Я держу свое слово. Вы просили привести вас к Густаву, и вот он. Вы просили рассказать про его смерть, и я рассказал. Не могу обещать, что увижу больше, но на рассвете…

Я прищурилась. Болота сделались ярче. Красно-желтая полоса показалась из-за кривых ветвей.

– Рановато для рассвета…

– Это не рассвет, – прошипел старик, выпучил глаза и побежал по тропе так, словно помолодел.

За ивовым островком горело крохотное рукотворное солнце из бревен. Лука полыхала. Я замерла, прикрыв рот ладонью. На пальцах, одежде, обуви все еще оставался душок Густава.

– О, нет, – сказала я и поторопила коня.

Из горла старика вырвался какой-то сиплый звук. Он упал на колени в грязь и что-то забормотал, перегородив дорогу всадникам. Я чудом его не затоптала, объехав.

– Эй! – окликнула я псов. – Что вы…

Один сворачивал овечью шкуру, заботливо отряхивая ее по краям от грязи. На подворье, в самом центре, напротив колодца, собрали тряпки, сундуки, мешки…

– Вы что устроили, мать вашу?

Псы переглянулись. Я с опаской посмотрела на того, кто держал арбалет.

– Прошло много времени, миледя, – ощерился один из псов.

– Мы уж думали, вы не воротитесь, – развел руками тот, кто недавно возился со шкурой.

– Прекратите, – неуверенно сказала я. – Немедленно! Живо!

Пустое дело. Псы вытаскивали пожитки из домов, переговаривались, другие оттирали кровь. Вуд приложил пальцы ко рту и свистнул так громко, что у меня зазвенело в ухе.

– Гасите пламя! – я направила коня в толпу наемников, и те расползлись в стороны, точно мокрицы от света. – Мы уходим!

Небольшой сарай покосился и рухнул, объятые пламенем доски зашипели, утонув в грязи. Горящая земля, отвратительная тишина и еле слышный треск чужого дома. Ничейных домов.

Со стороны ивового острова на нас смотрел старик. Смотрел, не мигая, и шевелил губами. Должно быть, он запоминал лица. Молился худшим богам топей. Если о нас и сложат песни, я не хочу их слышать.

Гант прочистил горло:

– Куда направимся дальше, миледи? Я имею в виду, у вас же есть еще… э-э… другие идеи, кроме…

Кроме того чтобы сжигать деревни и резать селян? Я почесала проклятые укусы на шее.

– Оксол. Мы поедем в Оксол.

X. Кормилица-ночь

Рут Агванг, годы среди болот

Посмеетесь, коли я скажу, что и в городе бывает одиноко? Каждый божий денек встречаешь сотни лиц, и ведь попадаются среди них те, что вполне симпатичны. Порой настолько, что захочется свести дружбу. Да только этому не бывать, коли ты вор. Отмычки, вымазанная углем шерсть, тихая поступь, слова, симпатии, собственное лицо – все часть твоего арсенала. Походи на всех и ни на кого в точности. Носи чужую одежду. Заучи разные повадки, позабудь свои. Кроме тех, что сгодятся по ночам, конечно.

Пьешь, чтобы послушать, как другие веселятся, о чем болтают. Глядишь на чужую дружбу, чужую страсть. Смотришь, как доверие рождает ошибки: большие откровения, оброненные за столом, ложные клятвы, опасные слухи. Видишь, как слова становятся ядом. Держишь губы плотно сомкнутыми. И смеешься над дурными шутками, лишь бы не болтать самому.

В те годы я тосковал лишь по матери и не страшился одиночества. Оно уже плескалось на дне кружки, шло след в след, куталось в мои одежды. О, я считал его избавлением.

В отношении Коржа так оно и было. Мы сидели в малой корчме у затонувшего моста, и я снова терял деньги.

– У горшечника новое местечко тут, рядом с плавильней.

Корж послал мне хитрый взгляд и весьма неплохо управлялся левой. Когда дело касалось дармовой выпивки – и хромой пробежит милю. Я шумно выдохнул и покачал головой.

– Пока мы живы, не видать ему счастья.

– Жалеешь? – Корж поднял брови и отщипнул большой ломоть моего хлеба. Впрочем, что бы Корж ни жевал, то добывалось моим трудом. – Странный ты. Будто у нас выбор есть…

За нашей спиной шумели ремесленники. Ежели наведаться к ним в гости, умыкнешь славную добычу, ясное дело. Горшечники, разъезжие певцы, ювелиры, зеленщики, охотники – вот мой главный прибыток.

Я носил чужие лица, прятал слова и держал свой голод в узде. Слишком большой кусок – торговцы, оружейник графа, смотритель города. Подавишься, коли попробуешь. А слишком мелкий не прокормит три голодных рта: матушку, Коржа и меня.

– Мы выжили его из села, – я взболтал то, что осталось в кружке. – Теперь оберем в городе?

– Ты оберешь.

Коли меня спросите, я уж тогда подумывал, не притопить ли Коржа в лесу. Прошло полтора годка с тех пор, как отняли у него руку. Никто не подумает на нас с матушкой, если одним вором на болотах станет меньше.

Но я тянул эту лямку, точно упертый вол. Упертый и безмозглый.

– Не жалей, всегда так было. – Корж отряхнул ворот от крошек, совершенно не всекая, что лишь на моей жалости держалась его жизнь. – Сильные бьют слабых, а ловкие обирают всех, верно я говорю?

«А смекалистые не знают жалости и не заводят друзей», – стоило бы добавить. Но я молчал. Матушка полагала, что в Горне я валю лес и добываю железо. Сегодня мне думается, что я старался ради нее. Жалел, глупил, терпел, как херовы святые.

– Кабы не ты, братец… – Корж будто почуял, что я не в духе, и принялся льстить, – … помер бы. Как пить дать…

Жалеть его еще больше – сложнее, чем валить лес.

– Скажи своему братцу из Глифа, что скоро будет улов. – Я расплатился за ужин и поднялся из-за стола.

Корж просиял, жадно облизал губы и сказал напоследок:

– Не-ет, братец у меня лишь один. До самого гроба!

Последнее он почти прокричал – я уже ступил одной ногой на улицу. Видать, Корж все надеялся, что я ему и на могилу натаскаю добра. Вор, похороненный в гробу, вы о таком слыхали? На болотах, где даже честным людям жалели дров на погребальный костер…

Я беззвучно посмеялся и отправился выжидать ночь. Вот уж кто точно сошел бы мне за сестрицу: я знавал ее лучше всех, а она – укрывала меня от взгляда, берегла, кормила. Нет, не сестра. Кормилица. Вторая мать.

В Горне не бывало большой охраны, какую вы встретите в Криге или предместьях. В редкий денек стены города кишели когортой на постое. Длилось это от силы пару недель. Выпивали всю сливянку, оставляли все серебро, портили женщин, вылавливали одного-двух утопленников и отправлялись восвояси. В остальные времена сторожа спали на вышках, за частоколом вели пригляд через день, по улицам в ночь ходили пьяницы, братаясь с тремя охранниками. Вот я и осмелел.

Не бывает слишком большого куска для того, кто кормит большую семью. Дом Иствана – первого законника на всех восточных болотах – изнутри оказался еще шире, чем грезилось снаружи. Я знал про его детей, у кого какая спальня и как поздно слуги отходят ко сну. Два стражника, бездари из распавшейся когорты, посменно топтали единственный вход.

Я зашел в дом законника через ставни, что всегда оставляли приоткрытыми на чердаке – младшей дочери плохо спалось, в доме стояла сырость. На болотах молились богам, я же воздавал почести лекарям и всем, кто присоветует от влаги оставлять створки открытыми.

– Слава любителям сквозняков, – шепнул я.

Именно тогда-то я и начал говорить больше. Запрети себе открывать рот, и через пару годков тебя не заткнет ничего, кроме верной смерти. В одиночестве вдруг смекаешь, что слушателем может стать кто угодно: кормилица-ночь, луна в облачной перине, выводок крыс…

– Хрм-хру, – ответили из-за стены.

– Доброй ночи, – произнес я одними губами.

Я попробовал каждую половицу ногой – скрипит ли? Гнется? В ушах стучало сердце. Два голодных рта ждали меня в Ийгало. Я не мог оплошать.

Иствана не зря прозвали мотом, я быстро потяжелел. Речной жемчуг, пуговицы из серебра, несколько монет и мешочек специй – важно знать меру, держаться в стороне от золота. Пропажи не хватятся в первые дни. А прибытка мне хватит на полный месяц.

Обшарив сервант и прибрав серебряный ножик, я вздохнул. Будь со мной Корж, мы бы унесли больше. Но у Коржа нет ни правой руки, ни совести, чтобы подзаработать левой.

Тут-то я и оплошал. Ветер ударил створки, и крючок соскочил с петли. Заскрипела кровать.

– Ну что еще за на хер, – промычали из-за стены.

Шлеп-шлеп. Босые стопы потревожили тишину. Времени у меня было на несколько вдохов, чтобы укрыться. Крупная туша проскочила мимо меня.

– Сколько раз папенька говорил – дощечкой подпирать, а не крючком! Бездари! – это, по-видимому, явился старший сын Иствана.

Я задержал дыхание, надеясь пересидеть, переждать бурю…

Коли меня спросите – ему просто не свезло. У него, видать, тоже было хорошенькое чутье – постояв у занавески, он откинул ее в сторону. Увидел распахнутую створку, и, к моей беде, выглянула луна. Грязный след под окном – еще до того, как я обтер ноги, – сдал меня с потрохами. Пару мгновений отпрыск пялился на находку – и только потом набрал воздуха в грудь.

«Вор!» – наверняка собирался он крикнуть. Но я уже достал нож.

Тогда я еще не знал, как верно бить человека со спины, чтобы тот не поднялся. Я ударил его по затылку изо всех сил: от боли в руке я скрипнул зубами и резко вдохнул. Удар толкнул большую голову, и крепкий лоб припечатало к стене.

Хотите совета – бейте насмерть, наверняка.

– У-у, – промычал отпрыск, но и не думал падать. Резко повернувшись, он отпихнул меня к гардеробу, и я собрал все половицы, которые скрипели, а потом всем весом промял дверцу-плетень.

– Вор! Грабят!

О трех вещах я подумал тогда: куда подевалась моя удача, как я останусь без руки и до чего визгливый голос бывает у крупных детин.

– На помощь!

И, поверьте мне, если бы он бросился наутек, я бы выскочил в окно, убрался прочь, залег на дно. Но отпрыску захотелось стать героем. Он широко расставил руки и прыгнул в мою сторону. Я отступил в самую темную часть комнаты. Бух! Пошатнулся гардероб. Слепо шаря руками, отпрыск как-то успел ухватить мой рукав. Крупный кулак полетел мне в лицо, и я поднырнул, порвав славную куртку, почти обнял отпрыска с бока и развернул его.

Ребра хрустнули. Локтем из меня выбили дух. Второй удар содрал кожу на скуле и попортил зубы. Ослепнув от боли, я отмахнулся ножом и выронил его от следующего удара. Вспомнил как это – бояться тьмы. Меня протащили, толкнули. Острая боль пронзила спину – гвоздь пропорол меня от лопатки до хребта. Внизу очнулись.

– Сдохни, – выдохнул отпрыск.

Я выхватил второй нож левой, рыча от боли. Располосовал ему, как чудилось, руку и грудь. Хватка на рукаве разжалась, теперь бедолага визжал. Когда я прозрел, вся комната пестрела брызгами крови. Лезвие соскочило – я раскроил бедолаге горло у подбородка.

– Глх-ра! – всхрипел он, схватившись за отворот рубахи.

«На помощь!» – звали его губы, но изо рта вырывался только глухой хрип.

Я ударил его еще раз, испугавшись не меньше. Не понимая, как долго придется ждать, пока человек истечет кровью. Придвинул гардероб к двери крайне вовремя – по лестнице поднималась охрана.

Коли меня спросите, никогда не идите искать вора в своем доме. Полагаю, это спасет жизнь-другую, если уж не сойдет за мое искупление.

Слабая хватка отпрыска потянула меня за портки, но я выпутался и скорее выпал, чем выпрыгнул в окно. В этот миг рухнул гардероб. На улице распахивали ставни.

– Чаго там?

– Дайте поспать, стервецы!

– Стража, стража…

Факелы разрезали тьму, мою кормилицу-ночь. Я бежал в порванной куртке, задыхаясь. Бряцал пуговицами, монетами, столовыми приборами. Лаяли псы. Ледяной воздух резал кожу. Я не помнил, как оказался у развилки в двух часах пути от Горна. Только как ныла рана у лопатки и бежала теплая кровь до самой задницы, а ребра ломило при каждом вдохе.

От хорошего урока всегда остаются шрамы. В тот день я просек: ночь не спрячет меня от любой беды, и даже самый лучший дар легко похерить, ежели вместо головы у тебя – гузло.

Так или иначе, петля вместо колоды – дрянная сделка. Мне пришлось вернуться в село, матушке – снова исхудать, а Коржу поумерить пыл. Может, оно и к лучшему.

Впереди нас ждало хорошее время. Жаль, что на болотах все хорошее кончается паршиво.

* * *

Треск поленьев в жаровне, волны мягкого жара, густой аромат похлебки, которая вот-вот подойдет. Моменты, ради которых стоило жить. Я лежал на скамье, умягченной шерстяным одеялом, которое украл для матери. Лежал возле ее коленей, и теплая ладонь приглаживала волосы. Не было ни ночи, ни тревоги, ни грядущей зимы.

– К нам заходила Лия, дочь плотника. Хорошенькая, – зачем-то уточнила мама. – Заходила уже пятый раз.

Я лежал рядом, делая вид, что страшно устал. И боялся пошевелиться. Пальцы придавливали грязные волосы, заправляли за ухо. От щекотки я морщился и улыбался.

– Ты совсем вырос, – продолжила мама.

– Мгм.

Она помолчала, и я догадался, лежа с закрытыми глазами, что матушка смотрит в окно. Ждет. Всегда ждет.

– Как думаешь, Лия хорошенькая девушка?

Делать вид, словно тебе восемь и ты ничего не смыслишь, всегда было легко. Но когда уж давно начал бриться – кого этим обманешь?

– Рут? Есть ли девушка, которая тебе нравится?

– Нам никто больше не нужен, – говорил я.

Она грустно улыбалась и смотрела в окно. Туда, где обычно появлялись когорты, смотритель из Глифа, сборщики и прочая мразь вроде моего отца. И говорила:

– Пройдет время, и ты обязательно найдешь хороших друзей. Новую семью.

– У меня есть семья, – осторожно говорил я.

В ее глазах читалось: «Одной мало». Я молчал в ответ: «Семьи с тобой более чем достаточно».

Времени оставалось все меньше: по селу давно ходили слухи. Плут Корж требовал все больше и больше. В Ийгало уж год как мне не подавали руки. Охотники сторожили силки, скупщик из Глифа все реже останавливался у нас, а зерно поднималось в цене. Когорта Устья бодалась со Смирными, и я оба раза пропускал созыв.

После двух десятков перебитых дворняг я перестал их считать. Дружба с псами, дружба с людьми – ничего дельного из нее не выходит, вы знаете.

По осени заявился скупщик из Глифа. Сказал, что теперь стал большим человеком. Менялой, как выяснилось. Пойми-ка разницу меж первым и вторым!

– Всем нужны друзья, – повторил он слова моей матушки. – Особенно в такие-то времена.

И угостил меня последней кружкой сливянки: я понял, что потерял все. Больше не будет скамьи с шерстяным одеялом и теплой руки на моей щеке. В Ийгало меня ждет лишь колода с топором или голодная смерть.

– В такие-то времена, – повременив, добавил скупщик, – стоит держаться с людьми повиднее.

Я пил и понимал, что речь не обо мне.

– Например, – он склонился над столом, и я никогда еще так внимательно никого не слушал, – есть у меня один умелец…

Через два дня я собрал вещи и выдохнул последние пары хмеля. На болотах не бывает близких дорог. Тем более когда идешь на своих двоих.

Матушка не замечала, как я собирался. К тому дню отец не навещал нас больше трех лет. Я надеялся, что он мертв. Надеялся, что теперь нас только двое, и боялся, что матушка не заметит, как я уйду.

Она встала в проеме двери: печальная, вечно потерянная, одинокая и хрупкая. Я не смог ей солгать, что ухожу ненадолго: вес моих вещей тянул плечи к земле. И меньше всего на свете мне хотелось ей лгать. Возможно, то был первый раз, когда она смотрела на меня достаточно долго, не вспоминая про проклятое окно.

– Старик Одрик поможет тебе с хозяйством. Я заплатил ему на сезон вперед.

Я надеялся, что мама не захочет меня отпускать. Боялся, что не отпустит.

– Я вернусь.

Даже если меня никогда не будут так ждать, сидя у окна.

Матушка едва улыбнулась и протянула мне тряпицу со свежим хлебом, чтобы сохранить его тепло в дороге. Я поджал губы и принял дар.

– Ты так похож на своего отца, – сказала она и будто побоялась прикоснуться. Так и стояла в проеме.

– Нет, я гораздо лучше. Потому что я действительно вернусь, – я с силой подвинул ее в сторону. Надеялся, что останусь. Боялся остаться.

Быстрым шагом убираясь прочь, я все-таки обернулся и, споткнувшись об корягу, крикнул:

– … И буду возвращаться каждый сезон. Чаще, если ты скажешь!

Возможно, так часто, что мне все-таки отхватят руку по локоть.

* * *

Представьте себе забытое всякими богами местечко. Насколько забытое? Там должна быть мошкара, пиявки, гниль, запах разложившихся трав и никакого ветра, чтобы облегчить вашу участь. Под ноги вам обязательно бросятся корни, за каждой кочкой всхлипнет трясина или зловонная лужа. Половина ягод и трав, что вы посчитаете пригодными в завтрак, непременно убьют вас.

Перед смертью вы узнаете, как много дерьма носит каждый в своих потрохах, и будете молить о погибели, лежа в обгаженных портках под колючим кустом. А солнце никогда не пробьется сквозь низкие тучи, частящий туман, похожий на смог, и изувеченные узловатые ветви.

Добавьте туда запах малой когорты, не видавшей и ведра чистой воды, их пожитки, тусклый костер и подмоченные палатки с шалашами. И вот перед вами во всей красе предстанет стоянка Коряги – вора, чей отряд столь мал, что ни один смотритель или законник не направит за ними охрану. Коряги, чей отряд столь ничтожен, что устроить стоянку ни в одной деревне им все еще не по карману.

Отбросы и висельники, все до единого. Мои наниматели. Если мне повезет.

– Пришел, – без особого интереса крикнул молодой паренек с кислой рожей, сидевший в дозоре.

У костра я приметил семерых. Трое с рябыми лицами, остальных посекло клинками. Грязные ногти на обожженных, истертых трудом руках. Перештопанная одежда и плащи, явно запачканные не только болотом.

Воры, как обещал меняла в Глифе. Лжец куда хуже, чем я.

– Ты, сталбыть, Рунт.

Низкорослый молодчик с копьем поднялся с пня. Я кивнул и подошел ближе, держа руки на виду. По тому, как держался согбенный верзила у котла и как остальные косились на него, я понял, с кем иметь дело.

– Кто из вас Коряга? – я остановился на расстоянии в два копья и уставился на рябого.

Тот дернул плечами, отставил половник в сторону и распрямился:

– Говорят, я.

У костра посмеялись. Мне пришлось поднять подбородок выше, чтобы на равных встретить взгляд.

Коли меня спросите, такую рожу мало где встретишь. Глубокие рытвины, подпаленная с левой стороны бровь, которая – уж ясно! – никогда не отрастет обратно. Дополняли эту рожу пугающе крепкие плечи, из которых росли не менее внушительные ручищи. До того как попасть на болота, Коряга явно таскал камни на рудниках. И разбивал их голыми руками.

Что говорить такому человеку, меняла из Глифа не подсказал.

– Это Кисляк, – вдруг сказал Коряга, посмотрев на юнца с понурой мордой. – А это Бурый. – Заросший детина с топором. – Подойди к костру, Рунт. Покажись нам.

У огня было едва теплее. Я развязал заштопанный плащ и потянул рубаху со спины через голову. Высвободился в два счета, холодный влажный воздух защекотал подмышки и ребра.

– Проверь-ка, Живчик, – сказал Коряга, и жилистый молодчик с рассеченным ухом принялся ощупывать ком вещей.

Я потянулся к завязкам на портках.

– Это девкам оставь, нам ни к чему.

Я не успел опустить руки и что-либо развязать – Коряга вцепился в запястье левой и поднес почти вплотную к лицу. Повертел мои ладони, как рыбу на прилавке. И пальцами подметил оба шрама: глубокий из детства, когда я распорол запястье об острый камень, и тот, что оставила мне третья ночь в ремесле.

– Хм… – вот и все, что он сказал.

Коряга обошел меня кругом, присматриваясь. В целом вся кодла разглядывала меня, как селяне дойную корову. В какой-то степени именно так и обстояли дела.

– Больно тощой, – пискнул Живчик. Судя по ломкому голосу, мнения у него никогда не спрашивали.

Палец Коряги ткнулся мне в спину, чуть выше лопатки. Отметил порез. Я кожей чувствовал грязь, оставленную этим касанием.

– Хм…

Обезображенное лицо вновь появилось передо мной.

– Умелец, на место которого ты метишь, – Коряга приподнял то, что осталось от двух бровей, – всегда говорил, что шрамы покажут плохого вора.

Коряга мотнул головой, и молодчик бросил ком с вещами мне в руки. Я поймал их, уже раздумывая о том, успею ли приткнуться к другой когорте, справлюсь ли с обозом в селе и где достану серебро для матушки. О том, переживу ли эту зиму…

Рубаху с плащом я натягивал уже без спешки. Торопиться, как видно, мне было некуда.

Взгляд Коряги мог бы проделывать дырки в людях, не хуже топора.

– …А я теперь думаю, что, будь у него парочка шрамов, того гляди, он бы и сидел сейчас тут, среди нас.

Кисляк приложил ладони к груди и проблеял какую-то молитву.

Поднялась большая тень справа, я удержался на месте, не оборачиваясь. Бояться стоило раньше. Скрипучий голос, явно от долгого сна, послышался совсем рядом:

– Человек со шрамами чует свою силу. Вор из него никчемный – как выпадет случай, оставит следы.

Все замолчали. Тень за моей спиной оказалась тем заросшим детиной, Бурым. Такому зверю лучше имени не придумаешь. Коряга встал напротив него, но не сказал ни слова.

В такой тишине я слышал, как колотилось сердце под ребрами. Плохие лжецы живут еще меньше, чем хорошие, а Бурый не собирался меня выгораживать. Я набрал воздуха в живот и передернул плечами:

– Меня ловили дважды. В Ийгало и Горне.

Велика печаль признавать, что облажался. Вы не будете спорить, что на болотах куда опаснее казаться безупречным. Коряга быстро посмотрел на мои ладони, точно перепроверил: обе ли на месте.

– И?

– И я сильно наследил.

Его обезображенное лицо смягчилось, оказавшись в тени. Бурый выругался, достал трубку и начал засовывать туда сырой табак.

– Пойдем со мной, Рунт, – со странной грустью сказал Коряга.

Впрочем, может ли быть веселым человек в его положении? Я и сам не образчик веселья, коли вы помните. Мы отошли на две сотни шагов от лагеря: в спину дышали двое. Живчик, который хорошо держал топор, и юнец с дозора.

Мы шли, и становилось холоднее.

Возможно, Коряге не нужны новые люди. Тем более воры. Любая матушка точно скажет – с топорами, дубинами и всем таким прочим я был несказанно плох. Возможно, Коряга расстроен тем, что с меня не снять ничего дорогого. И ведут меня так далеко, чтобы не пришлось закапывать. Я невольно обернулся. Огонек лагеря исчез за ветвями.

– Говорили, ты и впрямь хороший вор, – хмыкнул в спину молодчик, поймав мой взгляд.

Я дернул плечами:

– Зависит от того, с кем имеешь дело, – чем дальше от лагеря, тем больше слов просилось наружу. – Коли спросить старейшину в Глифе, я ублюдочный вор и гнойник на заднице, коли…

– Еще и болтливый!

Злая привычка – глядеть себе под ноги и сутулить спину. Надо держаться так, чтобы и ясновидящий не пронюхал, как сильно я нуждаюсь и в самой нищей когорте. И как сильно не готов помирать. Впрочем, важно ли, как держишься, когда твою голову вот-вот разобьют топором?

Коряга остановился. На самом сухом отрезке земли стояли три камня. Достаточно большие, чтоб их разглядеть издали. Достаточно тяжелые, чтоб не ставить их в ряд без цели. На камне слева высекли что-то похожее на ящерицу, куницу или странную жабу.

– Это Кулик, – пояснил Коряга, указав сжатым кулаком на первый камень.

Я почесал затылок. Значит, птица.

– Ты пришел ему на замену, – Коряга начал прямо, не изображая ложного радушия.

Я кивнул. Мы долго стояли: молодчик отмахивался от мошкары, юнец раздавил жирного комара, но оба молчали. Казалось, что Коряга советуется с мертвыми: его неподвижный взгляд зацепился за камни, а губы беспорядочно шевелились.

Может, то была молитва: я так и не узнал всех богов топей. Может, другой местный обычай. Может, меня отпевали. Признаться, через минуту я подумывал не бежать, а драться – комарье порывалось вытянуть из меня всю кровь и последнее обладание.

Коряга почесал жидкую бороду, росшую островками на увечном лице.

– Не заставляй меня таскать большие камни, – прохрипел он.

Большая рука в рытвинах опустилась на мое плечо. Драки не случилось: я нашел вторую семью.

Через два месяца я поверил, что так будет всегда.

* * *

В лагере изредка появлялись новые лица. В основном мелькали старые, те, что сбывали поживу в городе, слушали, пополняли припасы. Я не помнил всех.

– Груздь в подмастерьях у кузнеца ходил, – Коряга указал на сгорбленного мужчину лет за тридцать, из его бороды могли бы сплести невод. Тот неуверенно кивнул.

– Когда чего надо, все починит. Иль сломает, – поковырялся в зубе Живчик.

Я покосился украдкой: Груздь сидел, увлеченный собой до забытья. Ковырял ногтем ноготь и что-то себе бормотал.

– Кабы в тот день не прилетело ему камнем в затылок, глядишь, вышел бы толк, – добавил Коряга чуть тише.

Припоминаете, что я казался Коржу странным? Это оттого, что он не встречал Груздя.

– Бурый охоте научен, славный ловец… – продолжил Коряга, и его перебили.

– Лучше всего ловлю двуногий скот.

Детина Бурый блеснул глазами. Я изобразил кой-какое уважение, хоть ни к кому его не испытывал.

– Кисляк у нас ездит в город. Он с кобылами хорош, – Коряга почесал островки бороды, там пряталась улыбка.

Юнец зарделся:

– Но-но, это чегой-то…

– Я сказал с кобылами, а не с овцой, – у костра прыснули, Коряга продолжил невозмутимо, – великовата Камышовка для твоего стручка.

Единственная лошадь когорты щипала ивовый мох. Кисляк вспыхнул, вскочил с бревна.

– Ну! – крикнул он, подняв кулак. Постоял под гогот, а потом ушел, тихонько бросив. – Херовы любители стручков.

Бурый так гоготал, что прослезился и рассыпал табак.

– А ты, Рут, – сказал вдруг Коряга, – не боишься ходить в гости.

Меня угостили всеобщим вниманием. Только Живчик все еще показывал полусогнутый мизинец Кисляку, беззвучно смеясь.

– Зависит от того, чей дом, – осторожно ответил я.

Столь большое внимание, уж поверьте, хорошего не обещает.

– Смотрителя, к примеру. – Коряга встал и отряхнул ладони после бревна. – Сдюжишь?

Когорта пялилась на меня с опаской. Ясное дело, Коряга и помыслить не мог, что первого смотрителя я обобрал в свои восемь.

– Раз плюнуть, – признался я. Бурый фыркнул, выпустив кольцо дыма. – Но есть одно условие: я пойду один.

Теперь я казался странным не только Коржу. Дело близилось к ночи. Я умял ломоть хлеба, еще раз почистил ножи и добавил стежки сапогам у мыска.

– Не передумал? – наседал Коряга.

Коли меня спросите, от друзей проку не больше, чем от вши в паху. Напротив, случись чего не по плану, приятели первыми утянут на дно, дрыгнуться не успеешь.

Бывали у меня друзья. Я покачал головой.

– Вишь? – пожал Кисляк плечами. – Один пойдет.

– Токмо давай не как бывало, – Коряга явно собрался потрепать меня по спине, но передумал. – Нам ключа хватит. Ты живым вернись, и другие пусть живут.

Я добавил второй нож к поясу.

– Коли засекут, тебе лучше первое или второе?

– Можно и иначе, – брякнул Живчик.

– В твоих мечтах.

И поверьте, все это могло бы тянуться и тянуться: Груздь ковырял бы свой почерневший ноготь, Кисляк бы блестел глазами, ожидая от меня неведомо чего, а Коряга бы не замолкал. Но солнце уже прикрылось лесом, и я отправился его провожать.

– Ты тогой, – бросил Коряга мне вслед, – щепку хоть возьми, дороги темные…

Черная исхоженная земля змеилась вдоль блестящих кругов из стоялой воды. Я наступил на кочку и крикнул, обернувшись:

– Всю жизнь топтал болота!

Затем коснулся сапогом воды. Удивленные рожи мерцали в бликах костра. Полуслепые. Я сказал громче:

– Я с закрытыми глазами вас найду.

И ушел.

* * *

Возле дома смотрителя не поставили частокол. На болотах и не нужен забор, коли кругом воды по горло, а из трясины не выберешься, стоит ступить не туда. В стенах спали беспробудным сном – ни огонька за ставнями, ни скрипа половиц. Только степенный храп.

Одна извилистая и худая тропа вела к крыльцу дома. Вторая огибала островок надежной суши и упиралась в зад покосившегося сучковатого сарая.

Возле входа поставили будку. Я и не думал стучаться или вытирать ноги перед визитом. Коли меня спросите, лучшая дверь – это окно. Дворняга не шелохнулась: я ступал медленно, держался так далеко, как мог, а запах тела перебил сорной травой.

Все ставни на болотах делали из рук вон плохо. Десятилетний мальчонка научится их открывать за неполный сезон. Я же поддевал засовы и крючки с той быстротой, с какой мужчина задирает юбки сельским девкам. И здесь не оплошал – даже петли сработали легко, без скрипа. От окна до прихожей умещалось ровнехонько двадцать шагов. У двери висела ключница. Из спальни слышался храп, на полу пестрели подсохшие следы.

Я провел ладонью по груди: плоская шкатулка, размером чуть больше ключа, держалась на месте. Вытащив внутренний короб, я достал воск и отправил за щеку.

– Мхв, мху-ру, – пели ноздри за большой дверью. Песня, которую исполняли при каждом моем визите.

Дальний зуб уже начал крошиться. Я поморщился, вытянул слюну из мякиша, сплюнул под ноги и растер след подошвой. Влажный и теплый воск лег в ладонь, оттуда – в короб. Распределив его большим пальцем вдоль поверхности, я с силой вдавил ключ.

На улице что-то шелохнулось, молочный блеск луны помазал ставни. Я замер. Заскрипела кровать, и грузное тело заворочалось в простынях. Шорох и скрип я слышал через две стены. Пальцы почти свело от боли. Я постоял еще, дал воску отдохнуть, хорошо запомнить форму. Единственный уцелевший ноготь, на мизинце левой, сковырнул ключ у основания петли.

Плохая форма. Всего три ступени: вниз, два раза вниз и три наверх. Такой ключ легко запомнить, не мучаясь с воском и глиной. Смотритель просто умолял его обокрасть.

Я оттер ключ от приставших крупиц и повесил на место. Воткнул лезвие в щель при ставнях, накинул на него крюк замка, зацепил доску и потянул на себя. Лезвие проскочило вниз, и окно уже не раскрывалось обратно.

На кровати в другой части дома все так же храпел и ворочался то ли сторож, то ли родственник смотрителя. Я вернулся без спешки, в сухих сапогах.

Коряга не ложился. Он ждал, слепо уставившись во мрак. Еще тлели угли: крохотные глаза у самой земли, точно сама тень прозрела и поджидала на пару с ним. Глядела на меня тяжелым, немигающим взглядом.

Я вступил в полосу тусклого света. Коряга дернулся, выдохнул и потер бровь кулаком.

– Быстро ты. Сорвалось?

Меня уже видели, и потому я покачал головой. Коряга довольно хмыкнул:

– Ключ при тебе?

– Кое-что получше.

Я положил коробок по соседству с гузлом Коряги. Улыбка тут же обнажила потемневшие зубы.

– Хм-м… – протянул он и отставил коробок дальше, будто костер все еще горел и мог расплавить воск. Побарабанил пальцами по коленям, прищурился. – Даже шума не поднял?

– Спят как младенцы.

– А что псина их?

Я дернул плечами:

– Вся в хозяев.

– Хм. Хорошо ходишь. Чисто.

Клянусь всякой матушкой, я стал привыкать к этой безобразной рябой улыбке.

* * *

Дело шло к новой зиме.

Я поднялся позже всех. В лагере должны были запрячь Камышовку и заменить наконец колесо в телеге Живчика, а его самого отправить к скупщику. Но Живчик сидел, болтая ногой, Камышовка общипывала пригорок, а новенькое колесо подпирало сундук. У костра стояла гнетущая тишина.

В такой тиши и последний болтун призадумается, открывать ли ему рот. А я в те времена, как вы помните, при людях больше делал, чем болтал. Своего не упустил – выгреб себе в плошку то, что осталось от похлебки. В плошке темнела остывшая, разбухшая листва с кореньями и парочкой явно червивых грибов. Мое лицо уж никак не отличалось от лиц, сидевших за костром.

И дело было не только в жратве.

Коряга поднялся, хрустнул кулаками. А затем ударил ногой по пустому котлу так, что тот два раза подскочил, кувыркаясь на тропе, и успокоился только у ног Бурого. Живчик икнул.

– Опять увели, – в сердцах сказал Коряга.

Я из привычки подул на ложку. Стылая похлебка не стала холодней.

– Сучьи дети!

Бурый осторожно поднялся, отряхнул котелок. Пригладил пальцами новую вмятину у края.

– Уж пятый раз, – сказал он и вернул посуду на место.

Коряга быстро вспыхивал и столь же быстро остывал. Он достал копченую ножку цесарки, поднял ее ко рту и окинул всех взглядом:

– Последняя.

Никто бы не посмел возражать. Потемневшие зубы Коряги впились в мясо, и лагерь снова ненадолго притих. Похлебка закончилась и у меня.

– Законов-мерность какая-то, – добавил Кисляк, и лицо у него было под стать. – Не люблю такие законов-мерности.

Это словцо никто и не понял, Кисляка не замечали.

– Кто-то сдает, верно чую. – Повел носом Бурый. – Тут уж вы меня не оспорите.

Я покосился на кобылу. К вечеру Кисляк должен был вернуться из села с полной телегой припасов. Давненько мы не голодали.

Бурый достал кисет, постучал пальцами по дну мешочка и протяжно выдохнул. Выдох его превратился в тяжелый стон, а стон перешел в рычание. Последние крупицы табака не уместились бы и на мизинце.

– И я даже знаю, кому мы в пятый раз уступаем. – Бурый осторожно протер трубку рукавом. Казалось, что еще немного, и его пальцы сломают тонкую перемычку у чаши.

В тот день Корягу раздражало абсолютно все.

– Ты, дурья башка, хочешь бодаться с Веледагой?

Я занялся чисткой ножа. На клинке отражалось, как работали челюсти Коряги. Бурый распрямил плечи:

– Ежели и так, что с того?

Коряга перестал жевать. Послышались смешки: тихие, похожие на хрип.

– Не первый год ходишь, должен знать. – Ножка похрустывала, и пальцы Коряги ловко вертели ее у рта.

– Не слыхал, чтоб я ему был че-то должон.

Живчик уставился на Бурого, словно тот свихнулся. Голос Коряги звучал на удивление спокойно и гладко.

– Говорят, под Веледагой ходит троица служек нижнего бога.

– Которого? – насупился Бурый.

– Мне почем знать! – вдруг рявкнул Коряга, выпучив глаза.

Между спорщиками возник Живчик:

– Один у негой приходит к ночи, живым не уйдешь. Другой – в бою точно боров…

– Перебил в один замах всего Лютого, ровнехонько на две половины! От задницы до башки!

– Сам видал? – сказал Бурый, но на бревне поерзал.

– Тело нашли. Никому б не пожелал такой участи, братцы.

Бурый всплеснул руками:

– Так могли сначала пырнуть, а уж потом…

– А один у него все разговоры слышит! И докладывает, – сдавленно прошипел Живчик. – Так что лишнее наболтаем, сами на себя пеняйте. – Добавил громче: – Мне Веледага не враг.

– Но и не друг, – тихо заметил Коряга и снова принялся жевать.

Я молча начищал клинок. Мясо на кости истончилось, темные зубы Коряги общипывали сухожилие.

– Говорят, у Веледаги свои люди в каждой когорте, – голос Живчика дрогнул. – И никак их не отличишь, пока жареным не запахнет…

Бурый хрюкнул:

– И каждый с тенью ходит рука об руку.

На истерзанных, покрытых шрамами и оспинами лицах, угадывался страх. Еще не полный животный ужас. Я покачал головой и провел тряпицей по клинку, стараясь не надавить слишком сильно.

Заговорил Коряга:

– С тенью или нет, сами судите. Семь раз его прижимали на болотах. Верная смерть. Я знавал Брокка, дюжий был воин, не чета никому из нас. Последний, кто решил с Веледагой тягаться. Два года он его высиживал, собирал силы. И дождался: стоянка у Веледаги была под Шемхом – оттуда по весне не сбежать, а оборону вести негде. Там его и окружили. Пришлось два к одному – вся когорта Спящего явилась на подмогу. Три сотника.

– Верная смерть, – выпучил глаза Живчик.

Коряга долго разжевывал последний хрящ цесарки, морщась от боли, а когда проглотил, заговорил едва слышно:

– Там их и оставили, в серых топях. До сих пор из деревень нет-нет да привезут на продажу круглый щит с пастью медведя.

– Год уж прошел, – Бурый осторожно возразил. – Отчего Веледага сам не подобрал? Хорошие деньжата…

Коряга нехорошо ухмыльнулся, скинул кость себе за спину и посмотрел Бурому в глаза:

– Для чего тебе хлам, Бурый, когда на твоей стороне все чудеса Эритании?

Точильный камень соскочил с острия, попортил лезвие. Я сплюнул в траву.

– Нет давно никаких чудес, – голос прозвучал сипло, но все обернулись. – Я как считаю: коли мы тут все сидим, вдали от домов, в холоде, со сраными комарами и гадами, жрем чего попало, семью не видим – какие уж тут чудеса? Живчик прыснул и тут же вытер нос, оставив кляксу слизи на рукаве.

Бурый взял уголек и разжег трубку: серый холодный дым окутал его в два счета. Он смотрел на меня так долго и вдумчиво, что сделалось не по себе.

На мое плечо опустилась рука Коряги. Тяжелая, мясистая, с потемневшими ногтями.

– Никто не говорил, что чудеса будут на нашей стороне.

XI. Дом

Лэйн Тахари, Оксол, казармы Восходов

Небольшой кабинет принадлежал сержанту: выделить для встречи что-то попросторнее, с удобными стульями, с ковром или, дай-то боги, полежалой шкурой – такой щедрости мы не дождались. Впрочем, я знал цену службы. Отдай два года какому-нибудь капралу или сотнику, поклянись в верности, заучи присягу – и обнаружишь себя в голом поле, с парой медяков, стоптанными сапогами и морем тоски. Я покосился в сторону окна. Блекло-серый стяг с тремя черными солнцами хлопал на ветру. Дьявол… снаружи хотя бы гулял ветер…

Я незаметно подул на взмокшее лицо. Раскаялся. Дыхание – еще горячее, чем обжигающий воздух кабинета.

Наследник Годари измывался над нами, сам разодевшись в тонкий дублет. Он стоял у створок. Редкие порывы ветерка шевелили короткую паклю на его голове. В отца он пошел грустными бровями и невыразительным подбородком. Возможно, это было лучшее, чем Эним Годари одарил сына.

Ровный, усыпляющий голос прохлады не добавлял.

– …к седьмому дню явится господин Эним. – Должно быть, хуже не придумаешь – каждый раз называть так своего отца. – А через десять в резиденцию прибудет Его первейшее Высочество кронпринц Джерон и окажет нам великую честь…

«Если не задержится слишком надолго. Столько пить и улыбаться, глядя в осоловевшие рожи знати Оксола – та еще пытка», – признаться, корчить почтительные гримасы я устал еще вчера.

Но старшему наследнику Энима Годари нравилось нас истязать.

– Мне дозволено сказать лишь, что положение требует нашего безраздельного внимания. Да будет вам известно, что не далее как прошлой весной, с полным присоединением Третьего Восхода, чудных земель Волока, если быть точным…

Чудных. За два года я в полной мере их оценил. От вежливой улыбки болели щеки: она увяла сама собой. Я склонил голову еще ниже. Капли влаги стекли по вискам и шее, упали на пол.

«Еще немного».

– Причина проста и ясна как день, – усыплял нас отпрыск Годари, – Его первейшее Величество навестит резиденцию, в которой велись восстановительные работы, и тем самым…

Должно быть, таскать камни куда приятнее, чем сидеть на одном колене, мучая ноги, и не представлять, когда кончится эта мука. По меньшей мере, каменотесы и инженеры видят результат своего труда.

– …За сим, я прошу вас, вернейшие рыцари. Все мы – верноподданные Его Величества, давшие присягу…

Шлюхи тоже много чего дают, да только и имеют что-то взамен. Я покосился на Урфуса, сотника Второго Восхода: тот дышал глубоко и неровно. Стоим здесь, согнувшись в три погибели, изнываем от духоты, принимаем позы – равно что в борделе. И молчим, не получив и скупой благодарности.

– …и обязуетесь прибыть к оговоренному дню…

«Вот оно! Да! Наконец-то!» – тяжесть парадного доспеха тянула меня в саму преисподнюю. Пот лился струями со лба. Какой недоносок топит крохотный кабинет, когда во дворе бушует лето?

Управители Восходов. Палачи и дознаватели – все до единого.

– Вы можете встать, – напомнил отпрыск Годари. Обычно это говорят до начала речи.

Незнакомый мне сотник поднялся с трудом. Нас учили сражаться, маршировать, плясать под клинками. Но уж точно не стоять на одном колене битый час. Я стиснул зубы, разогнув ноги. Попробовал распрямить спину – дурной нагрудник ткнулся в лопатки, толкнул в поясницу. Кажется, теперь там будет синяк.

Меня окликнули, не успел я скрыться из виду:

– Господин Лэйн! На минуточку.

Урфус послал мне хитро-издевательский взгляд. Избежал хищника. Я снова склонил голову.

– Можем ли мы рассчитывать на вас? – грустные брови и небольшие глаза – все остальное плыло от жары. – Я имел в виду, если вдруг…

«Рассчитываю не видеть ваши лица до самой смерти».

– Это честь для меня – служить Второму Восходу.

Каждый месяц это загадочное «вдруг» приключалось то у казначея, то у сержанта: одним днем требовалось кого-то встретить или, напротив, следовало избегать казармы, чтобы не встретить кого не стоило. Бесконечная мышиная возня. Я покинул главное здание Восходов, ускорил шаг, пересекая просторный двор, и свернул к улице. В новом парадном доспехе меня не признали.

Оно и к лучшему: не пристанет капрал Гвон, чтобы выклянчить пару монет, не явится Васко с глазами грустнее, чем у побитой дворняги. Не спросит, снятся ли мне мертвые братья. Дерганый Стефан прибережет свои проповеди. И никто не захочет узнать, как погиб герой Эйв Теннет, гребаный герольд, последний из рода, и далее-далее.

Карета моей жены почти испеклась – все притененные места давно заняли.

Я выбрался на волю с горьким осознанием: то, что легко умещалось в короткую записку, мы слушали почти весь обеденный час. Церковь милосердной Матери запела колоколами.

– Ну, как прошло? – хитро прищурился Рут. Уже порозовевший от жаркого солнца и горячей сливянки.

Он стоял в полутени, где привязывали коней. Точно конь на привязи, рядом топтался Деханд со своими подручными и косился на моего приятеля, недобро сжимая снятые рукавицы.

Должно быть, стоял тут, выслушивая околесицу Рута – не в силах заткнуть уши, не в праве покинуть пост. Я улыбнулся. Искренняя улыбка не требует сил, как от нее устанешь?

– Меня попытались сварить живьем. – Я наконец-то содрал с себя шлем. Вытер лицо тыльной стороной ладони. – В остальном – ничего нового.

Рут протянул мне флягу.

– Миленькое дельце! Как не свариться, при таком-то параде.

Я выпил все: ровно три глотка. Не хватило. Помощник Деханда удивленно принял мой шлем. Освободившейся рукой я хотел стереть испарину со лба, но коснулся раскаленным наручем кожи.

– В этой безделушке куда удобнее варить похлебку, чем воевать.

По счастью, мне теперь не придется делать ни первого, ни второго.

– Зуб даю, приятель, эти изуверы клепают все эти парадные горшки для одной потехи…

– Госпожа ждет, – буркнул Деханд.

Делаешься сразу важным человеком, как только от тебя все чего-то ждут. Господин Эним Годари, Его первейшее Высочество, банкиры и шлюхи, попрошайки у храма, друг-пьяница, охрана жены, сама жена…

Деханд переглянулся с кучером. Тот взмок на жаре не меньше нашего – еще утром из-под одеяла не хотелось высовывать нос, а к полудню раскалилось даже светлое дерево улиц. Не успеваешь переодеться. Чертова воснийская погода.

– Госпожа… – начал было Деханд, указывая на карету ладонью, но я помахал рукой у лица.

– О, нет, в карете я точно спекусь. Мы своим ходом.

Как я надеялся, что Деханд поспешит домой. Но он лишь отпустил кучера и встал еще ближе.

– Право слово, я прекрасно помню, где стоит наш дом, – уговаривал его я.

Он нахмурился, выпятил грудь и неумело спрятал издевку:

– Я поклялся госпоже, что с вами ничего не приключится.

Клятвы. Вот уж что никогда не иссякнет в Воснии.

Кучер поспешил убраться с солнцепека. Рут пошел впереди, и я нагнал его, громыхая железом.

– Защищать тебя, ты слыхал? – прыснул приятель. Достаточно громко, чтобы Деханд разобрал слова.

– О, я очень нуждаюсь в защите. Не спасет меня клинок, не защитит и самая крепкая сталь… – я посмотрел на Деханда через плечо, тот мрачно встретил мой взгляд, – … от этих порочных выездов с поклонами!

– Шутить изволите, – буркнул Деханд и опустил голову.

Что же, это лучше, чем его выходки пару месяцев назад. И старого пса научишь новым трюкам, если за дело возьмется Жанетта Малор.

Мы свернули налево от территории Восходов, которая разрослась за последние годы, точно грибница в старом пне: подмяла ночлежку, потеснила питейную на углу и прихватила мастерскую с кузнецом и бондарем. Поговаривают, что сгоревшая курильня, на месте которой теперь красовались прилавки, тоже зашлась огнем не просто так. На башне, смотревшей окнами на юг, висели знамена. Два черных солнца, выведенных на сером полотне. Уголь с пеплом. Прогоревшие, иссохшие светила.

– Мне бы промочить горло, – тень от башни приняла нас в ласково-леденящие объятия.

Рут ждал этого вопроса: ощерился и нетерпеливо завинтил флягу.

– Тогда… в «Гуся»?

Не было еще такого местечка в Оксоле, откуда бы я не выносил его пьяным. Мы праздновали мою свадьбу каждые три дня, поднимая тосты в честь дома жены. Теперь – и моего дома.

– На одну кружку, не больше.

Деханд мучительно вздохнул. Его ребята, впрочем, любили выпить не меньше других воснийцев.

Возле «Гуся» еще не столпились завсегдатаи. Редкая в Воснии жара уводила дам и кавалеров в палисадник, вела прочь, за городские стены, к лугам и сеновалам. Ремесленники и поденщики еще не закончили работу. Мы зашли почти желанными гостями. Деханд гаркнул на своих ребят и оставил у выхода подыхать от жары и жажды.

– Чего подать вам, милей-шест-ва? – с трудом выговорила подавальщица.

– Вино с водой, и…

Рут вклинился вместо меня, подбоченился, откинул волосы со лба:

– И то, что утолит жажду мужчины, не видавшего ласки целую вечность!

Врал. Девиц из местного борделя приятель называл по именам. И даже не путал. Я же помнил лишь то, что все его фаворитки – шире среднего воснийца.

«Большие женщины заслуживают огромной любви», – признавался он. Что же, любви в Руте было больше, чем хотелось незнакомкам.

– Сидра? – отбрила его подавальщица.

– Сидра, – кивнул я.

Городские подавальщицы свое дело знали – она мигом убралась, не позволив Руту наговорить лишнего. Или протянуть руку ближе.

– Новенькая тут, – довольно заметил Рут. – Ничего, обвыкнется.

Мы расселись у выхода, на сквозняке. Не успел я поместить зад на скамью, мое плечо задели. Не по случайности – такого при всем желании не учинишь в столь небольшом углу. Рут прищурился, положил одну ладонь на столешницу, готовясь подняться. Я даже не обернулся. Ничто не омрачит мой день: пытки кончились – впереди меня ждал славный отдых. Свобода.

– Гляньте-ка, первая шлюха нашего города, – гаркнули за моей спиной.

Редкие посетители «Гуся» обернулись: в их глазах не было удивления, азарта. Словно бы именно так и положено звать первых мечников. Их право. Кого из нас не портили слухи? И я бы притворился глухим, дождался бы Рута и ушел, оставив пустую кружку. Но теперь на моем доспехе, со стороны сердца, красовался герб графини Малор.

Пришлось обернуться, удивленно приподнять брови. За мной стоял мужчина старше Рута. Восниец с короткой дубиной, и, как полагалось наглецам, при компании.

Я кивнул на двери:

– Ваша матушка только что вышла, вы не заметили?

Глаза у него покраснели, а ноздри раздулись. Я перекинул ногу через скамью, показав, что висит на поясе. Впрочем, узор на ножнах точно терялся на фоне безвкусно расписанного нагрудника. Парадные доспехи Воснии…

Я потянулся к навершию рукояти, чтобы все прояснить.

– Или я ошибся и стоило бы ответить за эти слова, как положено мужчине? – Если держать руку на мече слишком долго, вспоминаются дурные привычки. Призраки прошлого. Торопливые, обманчиво простые решения. Гордость. – Во дворе просторно, как я видел.

Его глаз дернулся. Восниец глянул на своих приятелей, потерявших веселье; на Деханда, что придерживал двери и смотрел на наш стол; на подавальщицу, что крикнула через весь зал, чтобы мы убирались вон.

– Прошу извинить. Обознался, – буркнул восниец. – Разве же может первый мечник быть шлюхой…

Он ссутулил плечи и отправился в дальний угол. Я проводил его тяжелым взглядом. Пальцы точно прилипли к мечу: заскучали, будили в памяти те дни, когда слова излишни, а жизнь чужака – не стоит и медянки. Я с неохотой отпустил клинок.

Приятели наглеца обошли выход по широкой дуге. Подавальщица небрежно поставила кружки и ушла, ничего не сказав.

– Это уже седьмой на моей памяти. А она слегка продырявилась за последний-то год, – Рут опрокинул в себя пойло.

Я махнул рукой и ссыпал серебряки на столешницу. Из углов следили за тем, как я разделался с вином. Затем я поднялся, прихватил вторую кружку с собой и протянул ее Деханду, пока тот придерживал дверь.

– Это мне? – удивленно спросил он.

Деханд меньше всех заслужил мою доброту. Я будто извинился, дернул плечами:

– Жара.

Он отказался, поморщившись, будто я предложил ему мешок с краденным золотом жены. Зато его ребята приняли выпивку с благодарностью. Разделили честно, без споров.

– Я краем уха кой-чего слышал, – захмелел на жаре подручный Деханда, у которого кожа темнее. – Может, выбить ему пару лишних зубов, коли рот не закрывается?

– Он просил прощенья, – зачем-то вступился за него Деханд.

– Обгадился, коли меня спросите. Немудрено… видал я те времена, когда убивали за меньшее. О, нравы Оксола! – Рут никогда не трезвел. – Старею ли я, или портится все: погода, люди в городе, сами слова?

В нескольких днях пути отсюда, по дороге на восток, я изувечил трех храбрецов в питейной. Меня спросили, откуда я родом. Спросили невежливо. Мы ехали через Остожку, я тогда мечтал дать присягу…

Стыд, горечь, сожаления. Впрочем, может, вся эта глупость и стоила того, коль скоро я разгуливаю свободно по городу, не считаю монеты и могу себе позволить никуда не спешить большую часть дня.

– Таких клопов легко спугнуть, не обнажая клинка. – Я шел, собирая все тени домов. – Тем более, – я похлопал ладонью по рукояти керчетты, – с этим покончено.

Рут кивнул с явным одобрением. А затем покосился, уже без оного, в сторону Деханда. Клянусь, три шага – и гвардеец жены дышал бы мне в затылок.

– Коли ты со всем почти разделался, – приятель повел рукой вдоль дороги, – я слыхал, нынче у мыльни будет играть трубач, гуляющий по канату! Эка невидаль. Так что, гульнем к вечеру? Хочу поглядеть, как он грохнется.

Деханд покашлял в кулак так громко, что обернулись дамы, шедшие впереди.

«Если позволит Жанетта», – слова, что стояли за этой потугой.

Должно быть, Деханд только и ждал того часа, как он отлучится и мы с Рутом сопьемся в борделях, перед тем выкупив на женушкины деньги какую-нибудь курильню, и нас найдут мертвыми на берегу реки. А он впервые осмелится произнести при своей госпоже: «Я же говорил!»

– Видно будет, – я пожал плечами. – Делу – время. На кону честь моего дома.

У приятеля сделалось очень скучное лицо. Ясно, что не поверил. Рут уже давно запутался в том, когда я говорю правду, а когда привираю. Я не спешил домой лишь по одной причине: в банке вот-вот кончатся часы приема, а вместе с ним закроются двери канцелярии. Стоит явиться вовремя, и тогда Жанетта отправит меня на новое дело и мы не свидимся до самой ночи.

* * *

– Вы задержались, первый мечник, – она отодвинула чернильницу с пером к краю стола и повела плечами.

В голосе больше игры, чем укора. Я опоздал в самый раз.

– О, как быстро летит время! Прошу меня извинить. Всю первую половину дня – клянусь вам! – меня пытались сварить живьем в этом доспехе. Зашли промочить горло, так какой-то бандит порывался устроить нам поединок чести…

Жанетта выскользнула из-за стола. Льняное платье с вышивкой, простое, домашнее, без изысков. Его красила непростая, изысканная женщина. Каждую секунду своей жизни Жанетта знала, чего хочет, от кого и как.

– Оставьте нас.

Деханд и его кочевник-подручный поклонились. Второй чуть не забыл оставить шлем, который покорно таскал от самой казармы.

– Дверь! – крикнула Жанетта им вслед. – Говоришь, чуть не сварили?

Нас разделял ковер. Разделял недолго. Она прикоснулась к ремешкам на моем боку, обошла кругом.

– Не будь так жесток: мой кузен лично следил за ковкой. Герб списан в точности, за качество металла ручался сам Елизар, а он подковал всех жеребцов нашей принцессы. И я не про скот, а про мужей, не смотри так. – Едва мы оставались одни, Жанетта мигом переходила на «ты». – Выглядит на свою цену, вполне. Разве что… немного широковат в талии. Как считаешь?

Я покачал головой:

– Если бы мне пришлось в нем сражаться, я бы закончил калекой…

Жанетта криво ухмыльнулась, потянула ремень сильнее. Кожу обожгла ее резкость:

– Все мы немного калеки, когда наряжаемся в угоду другим.

Ее руки повернули меня спиной к кабинетному столу. На узловатых и по-птичьему длинных пальцах остались крохотные пятна от чернил. Жанетта не улыбалась, но смешливые морщинки у глаз подсказывали, о чем думает моя жена.

– Гранже приглашала нас на ужин…

Еще один ремень потянул поддоспешник. Я зашипел:

– В качестве блюда, не иначе.

Щелк-щелк. Язычок пряжки бился о перекладину, один за другим пропуская отверстия ремня.

– Там будут арфисты. – Жена ослабила крепления на боках и принялась за наручи. Не та последовательность. Из нее бы вышел очень плохой оруженосец. Если посчитать Рута, я бы не сказал, что у меня бывали хорошие. Впрочем, не все ли равно, как именно вас раздевает женщина? Жанетта произнесла на долгом выдохе:

– Мужчины в платьях без пояса…

Правый наруч я снял сам, осторожно положив его на уголок стола, поверх бумаг.

– Я согласилась, конечно же, – Жанетта стащила левый и сбросила его на ковер. – Мы не приедем по причине простуды.

– Как в прошлый раз?

– Пусть бедняжка притворится, что у нее плохая память.

Жанетта поманила меня пальцами, и я встал на одно колено. В этот раз – с удовольствием. Мы стянули нагрудник, и я глубоко вдохнул. Прохлада обласкала мое тело, пробравшись под намокшие тряпки.

– Я тоже пригласила ее на ужин, – вот теперь Жанетта улыбнулась, и мне даже стало немного жаль стерву Гранже. – Ты знал, что в поместье Бовилль иногда подают пироги с печеными крысами?

Мне подали руку, я коснулся ее – приятная прохлада кожи! – и поднялся с колена.

Теперь моя жена опустилась ниже, ощупью расстегивая ремни на поножах, развязывая узелки. Я смотрел на острые лопатки и едва заметные бугорки позвонков под мягким льном.

– Если замариновать тельца крыс и мелко порубить их или раздавить в ступе после жарки – редкий гурман отличит их вкус…

Жанетта высвободила мое бедро из стального захвата. Парадный доспех – точно железная дева. До созыва ты еще не калека, но уже пленник.

– Я узнала это от ее слуг, когда передавала пару монет. С тех пор ничего не ем в гостях, даже если снимут пробу.

Подул ветер, толкнув створки, и запах масляных духов перебил мой собственный. Я осторожно вытащил ногу из латного сапога.

– Не завидую нашим гостям.

– А нечего звать нас к себе каждую неделю! Вот, – жена сдула прядку с лица, поднявшись, – скоро вы будете свободны, первый мечник…

Я оттянул пальцем ворот поддоспешника. Когда мы оставались одни, на вы Жанетта всегда начинала колкости.

– Боюсь, мы только начали.

– О, боги, я вышла замуж за труса, – она легонько толкнула меня в сторону двери. Я слепо шагнул спиной вперед. Еще один шаг, и еще. Все знакомые половицы – бряц! – и небольшой порожек. Мягкий шелест – это медвежья шкура. Дальше в комнате начиналась пропасть, где я ни черта не помнил.

Жанетта придерживала подвязки подштанников, те могли сползти по заднице в любой момент. Я по привычке вцепился в то место, где обычно висел пояс. Сейчас никакого пояса не было.

– Ты доверяешь мне, первый мечник? – спросила Жанетта, продолжая вести меня вперед спиной.

Я отпустил ткань, обернулся только один раз. Меня вели к постели.

– Да. Только…

Жанетта повела меня вперед чуть быстрее, выгнула бровь.

– …я совершенно взмок.

– И?

Меня толкнули. Мягкий край постели почти затянул меня в объятия, а потом, словно вода, вытолкал на поверхность. На потолке сходились резные волны из белого дерева…

– Ты пропотел, выполняя мои поручения, – Жанетта нетерпеливо стаскивала платье. – Что может быть желаннее?

– Только если я выполню еще одно?

Жанетта, уже абсолютно нагая, нависла надо мной. Я потянулся к ее полной груди, и мою руку легко шлепнули.

– Верно. Раздевайся.

Я начал осторожно – так боялся задеть что-нибудь мягкое, приятное на ощупь. Да всю жену, где угодно, признаться. Потянул ворот через спину, с трудом стащил почти прилипшие рукава.

– Мечтал раздеться, едва вышел за порог дома.

«Нет, не совсем так».

Жанетта упала на простыни, мягко-розовый румянец окрасил белые щеки.

– Лжешь, – покачала она головой, распуская волосы. – Ты все еще одет.

Я наступил стопой на штанину и быстро стянул, не помогая себе руками. Те были заняты другим.

Жанетта закинула левую ногу мне на плечо. Твердая и тощая, почти девичья лодыжка. Взгляд уверенной, взрослой женщины, которая всегда знает, чего хочет. Ей не щекотно, когда я касаюсь ее пальцами где угодно.

«Вот так. Именно об этом я и…»

– Мечтал.

Можно ли мечтать о том, что случается почти каждый день?

День, переходящий в поздний вечер. Время, когда больше нет никого и ничего. Скучавшее по свободе тело. Холодная кожа ее рук, которая становится горячее лишь в постели.

– Справишься с еще одним поручением? – она подалась вперед.

Густые волоски кольнули, прижавшись к телу. Полоса липкой влаги осталась на коже, холодила живот. Я наклонился, вдыхая запах чернил, льна, цветочного масла, усталости. Приподнял ее за бедра. Пощекотав меня порослью на лобке, Жанетта прильнула. Метко, точно, наработанным движением завела меня вглубь, до основания. И сжалась.

– Ох, – вдохнул я. – Д-да. То есть справлюсь, да…

Острые позвонки под кожей. Жар и влага – еще глубже, внутри. Я двигался, разглядывая как на ключицах зреют капли пота и грудь подпрыгивает вслед за шлепками.

– Меткость первого мечника! – улыбнулась Жанетта с коварством, которое не требовалось прощать.

И улыбалась недолго – прикрыла глаза, зажмурилась, облизала нижнюю губу. Потянулась к моему лицу, я наклонился.

– О, да! – выдохнула она хрипло.

И принимала меня, отставив левую ногу в сторону, согнув ее в колене. И держала на расстоянии вытянутой руки, упираясь в сплетение между ребрами. Иногда до боли, которую я не замечал.

– Сейчас, сейчас, – ее ладонь переползла на мое лицо, перекрывая вид.

Темнота, судороги внизу, хриплый стон и выдох. Влага под пальцами. Ее ладонь сползла ниже, и я смог открыть правый глаз. Ее грудь поднималась и опускалась. Небольшие темно-розовые соски и блеклые следы вокруг. Моя жадность.

Жадность человека, который узнал, каково это – быть с женщиной, которая отдала ему все. И чуть больше того.

– Еще! – мы оба славились жадностью.

Простыни намокли не хуже поддоспешника.

– Н-ну же, – хрипло выдыхала она, подставляя зад, выгибаясь всем телом, и я брал ее, обнимая одной рукой за плечо и груди.

Мы почти прилипали друг к другу.

– Мало, – говорила Жанетта, возвращаясь на спину.

– Да, – глупо отвечал я, и ноги дрожали сильнее, чем на манеже.

– Ф-фух…

Жанетта устало выдохнула, открыла глаза. И казалось, что весь мир лежит на ее плечах. Я подался назад.

– Куда?

Ее стопа шлепнула мой зад, придвигая ближе.

– Вы что, первый мечник, уже выдохлись?

Она повозилась на постели, устраиваясь боком. Стало теснее. В глазах потемнело. Я замер, чтобы не…

Жанетта снова сжалась и подалась вперед. Я выдохнул, точно от удара под ребра, и задыхался, уткнувшись носом в ее подмышку, сжимая простыни руками. Глупая судорога. Нехватка воздуха, избыток всего.

– Ох.

Все семя принадлежало ей без остатка, не оставалось на простыни, не пропадало в ладони. Самое дорогое, что я приносил в постель. Поверженный, я рухнул возле ее правой руки. Кажется, придавил.

Голос Жанетты звучал низко и хрипло в темноте под веками:

– Ну вот, перелом.

Рука выскользнула из-под моей спины. Я приоткрыл один глаз. Жанетта расслабила ладонь и сгиб локтя, прихватила вторую руку за палец и потянула, точно тряпичную куклу, к потолку.

– Придется вам подписывать мои бумаги, первый мечник.

– О, дьявол, – выдохнул я, ничего не соображая.

Я лежал, зная, что не нужно никуда бежать. Что за стенами на дозоре стоит вся охрана поместья, и только флаг моей новой семьи высится над воротами, и так оно будет всегда. Я втянул влагу носом. Роскошь чувств. Кто бы знал, что я заполучу все, о чем мечтал.

– Всегда хотела спросить, – Жанетта обняла подушки рядом, и одно перышко прилипло к ее щеке. – Что такое этот твой дьявол?

Я осторожно снял перо двумя пальцами и подержал его над головой. Серый пух слипся влажным комом.

– Это враг пантеона в Содружестве.

Жанетта с силой дунула на перо, и оно приземлилось между нами, утонув в смятой простыни.

– Враг всех богов, получается, – добавил я то, что еще помнил об острове.

Она беззвучно посмеялась и произнесла:

– Всего один, как удобно! Завидую вашим богам.

– Не нашим. Я отрекся, – тихо напомнил я, – вроде как.

– Так и доложу нашему настоятелю, – Жанетта закинула на меня ногу и грубо провела коленом по обмякшему члену. – Только если вы, первый мечник, не поленитесь, и…

Колено прижалось еще сильнее. Удивительно, сколь ненасытны бывают женщины.

– Еще немного времени, – попросил я.

Жанетта надула губы, изображая злость. Ей быстро надоела эта игра. Перевернувшись на кровати, она кончиками пальцев подвинула блестящий графин к краю столика. Торжественно подняла его и сделала два небольших глотка. Несколько бордовых капель упало на выкрашенный шелк.

Я провел пальцами по тканевой глади. Сначала холодной, затем – теплеющей. В отряде капрала Гвона частенько шутили над шелком и одновременно жадно дрались за куда более дешевую шерсть. И вот он я, лежу в целом озере шелков. Пачкаю своим телом, потом, семенем. Я приложил пальцы к уголкам глаз и беззвучно посмеялся.

– Дакли сказал, что у нас получилось, – вдруг призналась Жанетта.

Я с неверием посмотрел на нее. Она потянула мою ладонь к себе и положила на живот. Я вспомнил, как она стягивала нагрудник, как выгибалась подо мной и насколько не бережно мы измяли постель. Ни черта я не заметил.

– Да? – глупо переспросил я. – Это… это прекрасно.

– Пока это лишь слова. Видно будет. – Жанетта снова отпила из графина. – Но это не значит, что вам дозволено отлынивать.

– Я и не думал…

Колено снова оказалось у моей промежности. Я неловко поерзал.

– Раз уж ты в другом настроении, – строго прохрипела Жанетта, – расскажи, как кончилось дело в казарме. Есть новости?

– Эним приедет через неделю, а следом – кронпринц.

– Зачем?

Я усмехнулся, посмотрев ей в глаза, и ей сразу все стало ясно.

– Узнаем. – Кажется, Жанетта осталась довольна. – И ради этого они заставляют нас выбираться из постели… А что с мастерской?

Я выгнулся в спине и подполз выше, к подушкам. Положил руку под голову – боги, как же от меня несло…

– Не вняли. – Жанетта усмехнулась, точно и не ожидала иного. – Пришлось выгнать их на мороз. Мы поставили людей для охраны. – Я потянулся к графину, но Жанетта взболтала его, придержав у себя.

– Так и прошло: тихо и спокойно?

Складка между бровей. Моя недоверчивая удивительная жена.

– Если тебя интересуют детали, главный мастер плюнул мне в ноги.

– Шутишь! – она выпучила глаза. – Его стоило вздернуть…

Я быстро схватился за графин, пока жена отвлеклась, и уточнил:

– Он не очень меткий.

Жанетта разжала пальцы. Покачала головой, пока я пил.

– Добрая ты душа. Видно же, что врешь. У тебя все на лице написано! – Она призадумалась, еще больше нахмурившись. – И как мне отпускать тебя к этим мегерам на банкеты?

Я посмотрел на графин: сквозь стекло, в бордовом цвете вина, виднелись ее бедра. Еще влажные там, выше, у темных волос.

– На острове говорили, что я неплохо лгу.

– Это они неплохо лгали, – она улеглась, положив руку на живот.

– Быть может, только с тобой я откровенен? Много ли пользы лгать своей жене? – Я вернул графин на столик, будто случайно коснувшись ее аккуратной груди.

Жанетта притянула меня ближе, но не прильнула к губам. Теплое дыхание и запах вина:

– Что с пасекой?

Я моргнул.

– Нашли воров. – Я помедлил, вспоминая молодые чумазые лица. Точно такие же встречались нам на дорогах под Волоком. Дубы и петли, ничего не меняется. – Выгнали с семьями…

Она закатила глаза и оттолкнула меня.

– Я знаю! Святые угодники, как я надеялась, что Деханд тот еще выдумщик…

Дубы и петли.

– А я полагал, что покончил с повешениями, когда нашел свой дом.

Мы помолчали. Жанетта смягчилась, придвинулась ближе, прочертила пальцами линию от моего подбородка до основания шеи. Ее губы коснулись моего уха.

– И я не стану настаивать. – Рука опустилась ниже, к животу. – Вскоре ты сам увидишь: придет лето, и эти крысы появятся вновь. Если их не вешать, другие возьмут за пример…

Я прикрыл глаза, тяжело вдохнув.

– Таковы правила. Те, кто не готов работать, муж мой, погибнут либо с голода, либо в петле.

Ее длинные узловатые пальцы обхватили мой член у основания. Мягко сжали, потянули.

– Но только не мы, – она улыбнулась, прищурившись. – Пока они работают там, в наших мастерских, на наших полях… нам дозволено все.

Вверх-вниз. Жар в паху, нехватка воздуха, нагретый шелк под спиной, влага. Приятный стыд.

Жанетта приподнялась, явно намереваясь на мне прокатиться.

– Нам точно следует продолжать? – осторожно спросил я.

Полосы на ее коже смотрелись не хуже мазков на полотне настоящего мастера.

– М-м? – она огладила свое бедро ладонью. – Ты – мой муж, а я – твоя жена. Чем еще нам положено заниматься?

Я улыбнулся. Хотел отвести взгляд – не получилось.

– Я не об этом.

Жанетта нахмурилась. Если подумать, эта строгая полоса между ее бровями исчезала лишь на короткий миг, в постели. Во сне. Или после того, как я был хорош на шелковых простынях. Она провела ладонью по своему животу, замерла.

– Дакли говорил, что нам не стоило спать с моим мужем после зачатия. – Жанетта вздохнула и поднялась, потянувшись за накидкой, забытой в прошлый раз у изголовья. – Мы последовали его совету.

Я опередил ее и осторожно накинул ткань на тонкие плечи.

– Благодарю, – шутливо склонила она голову. – Как видишь, не получилось: осталась и без наследника, и без мужа.

Она встала резче, чем следует вставать беременной женщине. Я не знал, что ответить.

– Мне жаль.

Ее прищур говорил об одном: не поверила.

– Пусть еще хоть кто мне скажет, когда, с кем и как мне положено спать, – недобрый блеск в глазах.

Иногда я забывал, сколь опасной может быть крохотная женщина с большой обнаженной грудью…

– Раз уж ты беспокоишься о моем здоровье и свободен большую часть вечера, – фыркнула Жанетта, подпоясываясь, – одевайся.

Я приподнялся на локтях, чтобы видеть ее лицо.

– …Есть еще одно место, куда тебе стоит заглянуть.

Нет, все-таки я пришел слишком рано.

В забегаловке «Гусь», после представления у мыльни

Рут прыснул, и пена пошла через его ноздри.

– Тьфу! Сучья лапа, – прогнусавил он, вытираясь рукавом. – И что ты ей сказал?

Я покачал пустую кружку двумя пальцами. Над столами кружили мухи – явно не то место, где стоит ошиваться мужу графини. Возможно, именно потому мы говорим здесь свободно.

– Ты ведь сказал ей, ну, хоть что-то? – Рут оглянулся в сторону двери.

Именно там обычно и появлялся Деханд с лицом-задницей, когда замечал, что у меня есть и другая жизнь помимо разъездов по семейному делу.

– Сказал? – прилип Рут.

Я уклончиво кивнул.

– Ну и славно. Эй, милая, это снова я! – новенькая подавальщица притворялась глухой, когда дело не касалось заказа. – Мы тут напьемся с твоего дозволения? Подвезли ли сливянку? Вот умница, подавай…

Таскаться по питейным, чтобы отплатить должок моему другу. Улыбаться знати, что за глаза называет тебя дерьмом, мерзавцем или последней шлюхой. Пожимать потные руки, отвешивать равную меру лести: чтобы не оскорбить одних и не сильно выделить других. Не забывать старых знакомых и привечать новых, если те пригодятся моей жене.

Я думал, что легче всего управляюсь с клинками. Ошибался. В этом море лжи, в этой забытой роскоши я чувствовал себя… тепло? Тепло без выпивки, без костра. И даже без объятий, не только в постели с Жанеттой. В этом холодном, вроде бы чуждом краю.

– Эй, приятель, ты тут еще? – Рут помахал перед моим носом. – Мы только начали. Так что ты ей там сказанул, ну-ка? Представляю ее лицо…

Рут изобразил графиню: оскорбленную, презревшую все живое, надменнее самого короля. Он-то не мог знать, как смотрит на меня Жанетта, едва мы остаемся одни. Мое вино стояло нетронутым. В неспокойной глади отразилась едва заметная улыбка.

– Не так важны слова, в самом деле. Я должен был сидеть у клерка в этот час, подписывая бумаги. Но вот я здесь. – Я подвинул едва початый кувшин в центр стола. – Угощаю тебя паршивым пойлом.

По виду Рута не скажешь, что пойло вообще способно запаршиветь. Он пил кислую сливянку под Ставницей, наслаждался пресным вином на дороге, заливал в себя сидр, от которого несло солдатской портянкой. Все, что кружит голову, получит свое место в желудке. Таков Рут.

– К тому же клятвы клятвами, но есть вещи, на которые я не подписался бы за все золото мира. Что бы там ни шептали крысы по углам.

– Вот и я не всекаю, приятель, на кой ляд тебе еще один турнир.

Я поднял ладонь над столом:

– Честь семьи, как-никак. Там будут Бовилль, Гранже, отпрыски Годари, все эти пресные рожи…

Рут поскучнел.

– Мне показалось, приятель, или ты мне втолковываешь, почему стоит рубиться на манеже?

Я вздохнул, потер уголки глаз. Приятель заказал еще две кружки и с шумом уронил ладони на стол.

– Нет, ты точно втрескался. Святые коленки всякой матушки!

На нас обернулись. Я дернул плечами и придвинулся ближе. Голос звучал тихо-тихо:

– Или боюсь самой могущественной женщины города.

– Легко попутать одно с другим, коли меня спросишь.

Рут стал настырнее – еще два месяца назад он наслаждался каждым пропитым золотым, не имея претензий. Возможно, второй человек в этом городе, которому было дело до того, как сложится в дальнейшем моя судьба. Прочие лишь улыбались и мечтали об одном: когда меня скормят псам.

Потому я не стал препираться.

– Нет, никак не всекаю. Ты не слуга, не невольник с морей – с чего бы тебе во всем уступать, стелиться? Вчера она хотела, чтоб ты провел вечер в поле…

– На пасеке.

– Велика разница! Позавчера колесил по городу допоздна, сегодня ей грезятся турниры…

Я заглянул в пустую кружку: грязное дно. В забегаловке тянуло гретым салом и печеными овощами. Угадывался базилик, добавленный к мясному бульону. Рут сотрясал воздух, расписывая все мои страдания под гнетом бывшей вдовы Малор. Я отвел глаза.

– Помнишь похлебку под Волоком?

Рут прервался, почесал редкую щетину на подбородке. Широко развел руками:

– Похлебка как похлебка, бывало и хуже…

– А размытая колея в лесу? Как толкали телеги с поломанным колесом, под дождем и снегом, помнишь? Как возили воду и прятались от стрел. Нечем было мазать оси – собачье сало растащили за два дня.

– Помню.

– А та кобыла, которую ты выменял за краденную с доплатой, пегая?

– Рыжая, – дополнил Рут.

– Мы разрезали ее в спешке, пока не вернулись налетчики. И я ел вместе со всеми.

В желудке что-то шевельнулось, горечь подступила к горлу. Нам подали добавку, и я сделал пять жадных глотков.

– Я не вернусь назад, – дно кружки ударилось о столешницу. – Только мертвым, слышишь?

– Упаси всякая матушка, никакого назад, приятель! – Рут помазал лоб. – Я лишь толкую, что из тебя веревки вьют. Чуть смелее, только и всего…

По моему виду следовало уяснить, что спор окончен. Рут поковырялся в ухе, и, к своей чести, ничего больше не сказал. Деханд так и не пришел.

* * *

Жанетта встретила меня в палисаднике за поместьем – слегка подмерзшим и удивительно трезвым.

Сюда приходили совокупляться – прыткие гвардейцы и молодые дворяне с простушками, подавальщицами и дочерьми бедных купцов; или ждать смерти – седые хмурые старики и тоскующие старушки. Я не знал, чего забыл среди безмолвной листвы и истоптанных дорог.

– Я ожидала вас часом ранее. – Жанетта махнула рукой, и фигуры охранников потерялись за рядом цветущих яблонь. – Вы словно в скорби. Где ваш пропойца, неужто захлебнулся дареным сидром?

И все же знал. Каждый день вдали от суеты, настоящей опасности; возможность смотреть, как вызревает закат и возвращаются перелетные птицы, не опасаясь голода и смерти. Теплая, чистая, новая одежда с обувью. И время – почти безраздельно мое. Вот что еще ищут в палисадниках.

Понимание того, что вся эта роскошь – теперь и моя по праву.

Я ответил, повременив.

– Надеюсь, что нет. Отправил его в ночлежку. В этот раз он даже добрался туда на своих.

Неприязнь Жанетты к контрабандисту из Крига – дело ясное. Сколько бы я ни повторял, как пьяница спасал мою жизнь под Волоком.

Жанетта хмыкнула. С тем самым презрением, которое Рут столь удачно изображал за ее спиной. Я добавил:

– Рут вовсе не так плох, как может казаться. В Криге…

– Не говорите, что и там он спасал вашу жизнь.

– Стал моим первым и единственным другом. В то время, когда я был никем. Репьем, жалким псом на коротком поводе, сплошным убытком…

Жанетта встала так близко, что могла бы меня обнять или ударить по лицу.

– Я повидала множество мужчин. Нанимала их, теряла. Я знаю цену каждому. – В ее глазах темнели кривые ветви ясеня.

– И мою вы тоже знаете?

Она кивнула, и прошла мимо, едва коснувшись плечом. Точно кошка, проявившая осторожную ласку.

– Скоро весь Оксол будет судачить о нашем доме. Представьте трибуны: верхняя ложа, просторные скамьи за оградой. Все перед вами! Гвардейцы Его Величества, свита Джерона, гости с юга и с Красных гор. Послы и их жены, купцы, все они… все – заговорят иначе.

Жена подозвала меня. Ее покатые плечи, увенчанные длинной шеей, сегодня были приподняты. Напряжены. Мы встали у небольшой каменной ограды рядом с перилами, ведущими к крохотному фонтану.

– Та грязь, которую вам говорили в лицо, останется в прошлом. В устах жалких сплетников. Первый мечник – тесное звание для такого человека. – Жанетта поправила непослушную прядь, глядя на вершину лестницы. – Как они запоют? Лэйн Тахари, первый среди всех чемпионов Воснии. А может, главный стратег? – Она сделала голос грубее, ниже. – Он стал великим, как его отец.

Буджун Тахари – не то палач, не то лжец, выставивший себя палачом короля. Удивительно, что делает время с людьми: я почти позабыл, как сильно презирал его. Так или иначе, слава печально известного консула Содружества мне теперь не грозит.

– Возможно, только вы так и считаете, – улыбнулся я.

Она стала подниматься по ступеням. Я медленно пошел следом, точно на привязи. Тихо сказал:

– Надеюсь, для этого мне не придется рубить голову королям.

Послышался смешок, Жанетта обернулась, чуть улыбаясь.

– Наше Величество для начала бы отыскать. Его не видели в столице и окраинах вот уже, – она помолчала, явно считая, – лет шесть. И, я надеюсь, так оно и останется – не хотелось бы, чтобы мои земли перешли в чужие руки. Долгих лет Его Величеству. Вечных, я бы сказала.

Я преодолел все ступени, оглянувшись: никого в палисаднике не было.

– Да и… отрубить голову – лишь полдела. – Жанетта встала возле остриженного куста и сорвала больную ветку с потемневшей листвой. – Но обставить все так, чтобы о тебе говорили до конца дней…

Ветка упала под ноги. Жанетта наступила на нее, и хруст спугнул раннюю полевку в высокой траве.

– Боюсь, я теряю вашу мысль.

Жанетта переплела пальцы, опустила руки к подолу. Я знал, какие они холодные.

– Завтра ваш звездный час, первый мечник. Надеюсь, вы меня не подведете?

Что-то внутри оборвалось. Я подтянул фибулу плаща, а затем занялся рукавом. Захотелось поправить все: замявшийся отворот, лишние слова, этот чертов вечер.

– Кхм.

– Честность, мой дорогой муж. Честность.

Солнце почти исчезло за горизонтом, ветви подернулись багрянцем. Я дернул плечами.

– Полагаю, вы и так знаете правду. Я не записался на бой.

Улыбка тронула ее губы. Жанетта встала передо мной, заслонив дорогу к фонтану.

– Это не имеет значения. – Она погладила меня по плечу и сказала тише. – Я записала вас.

Ветер пригнул благородный кустарник, примял юбку и растрепал волосы Жанетты. Повеяло прохладой, как и полагалось в это время в Воснии.

– Могу я спросить?

Жанетта улыбнулась, я показался себе смешным.

– Что для вас значит турнир Оксола?

Она погладила живот ладонью, подняла лицо к небу. Всю мою вежливость растоптали воспоминания. Я не стал долго ждать ответа:

– Я состязался в Криге три года подряд. Получил корону турнира. – Пустая безделушка, повод для пары тостов, когда от скуки не знаешь, чем себя занять. – Манеж – это цирк для тех, кто побогаче. Со своими уродцами, танцорами и животными, которые носят доспех…

– Верно, – тихо согласилась Жанетта.

– Навыки, которые там восхваляют, почти бесполезны в настоящем бою. Это трюкачество худшего сорта.

И зарабатывают на трюкачах вроде меня последние мерзавцы: бандиты, продажные сотники, клерки-бездельники и знать, не державшая в руках ничего тяжелее десертного ножа.

– Все так, – кивнула Жанетта.

Я покачал головой и покосился на нее:

– Тогда не пойму, для чего это вам нужно. Золото за выигрыш? Вашему богатству завидует весь город…

– Нашему, – мягко поправила Жанетта. Приятная лесть: в ней правды столь же много, сколько и золота у бедняков.

– Но что тогда? Честь?..

Жанетта заправила прядку за ухо и резко ответила:

– Нет никакой чести, мой дорогой муж. Не в нашем краю. Только власть, сила. И страх.

Понимания во мне было не больше, чем в пустом пне. Жанетта протянула мне руку, и я помедлил, прежде чем коснулся ее ладони. Ее пальцы с силой сжались вокруг запястья.

– Вы знали, что Квинси Малор никогда не выступал на турнирах?

«То ли дело юный дуботряс, приплывший из Содружества, мечтавший обломать всем рога на манеже», – я чуть отвернулся и помотал головой.

– Добрая душа. Он верил, что обнажать оружие – дурной тон, признак малого ума. В отличие от вас, его мастерство осталось непризнанным. Похороненным вместе с ним.

Я встал ближе – тихо, почти бесшумно. Боялся отвлечь, перебить. Жанетта смотрела мимо меня:

– Мой погибший защитник, вот каков он был: никогда не старался защитить себя самого. Кроткий, добрый, справедливый. Вы знаете, чем это чревато, первый мечник. Доброту и кротость в наших краях… путают со слабостью.

Мы помолчали, Жанетта не ослабляла хватку.

– Меньше всего на свете мой покойный муж желал, чтобы нас боялись. И вот он мертв. А я надолго осталась одна.

Одна в толпе у храмового квартала, идущая под выкрики «Навозная графиня! Смрадная госпожа!». Я накрыл ее напряженную ладонь своей.

– Теперь я с вами. – Мимо нас прошла пожилая пара, и мы молчали, пока те не скрылись из виду. Я продолжил тише: – Полагаете, если я получу корону турнира, у нас не будет врагов?

– Нет, конечно же, нет, – жена беззвучно посмеялась. – Одного этого мало.

Она потянула меня за собой, по залитой красным закатом тропе, в тень сливового дерева.

– Но длинная дорога всегда начинается с первого шага, не так ли?

XII. «За наш успех, братцы!»

Рут Агванг, годы среди болот

Бывают такие деньки, когда в воздухе что-то зреет. Не привычная сырость, не прохлада, сошедшая с гор, не прелый смрад увядшей листвы, не прогоркло-кислый шлейф заношенных одежд. Что-то резкое, как железо: тяжелеет небо, давит, оседает на волосах, коже. И высыпают мурашки до самого затылка, и стынет кровь, и волоски стоят дыбом.

Все чувствуют: гнут спины, выставляют шею вперед, да желваки ходят. Чувствуют, а сказать не могут. Пока не станет поздно, не шевельнется кусток, не вспорхнут вороны… Мы сидели впятером возле проголодавшегося костра. И не давали имен предчувствию. На языке крутилось лишь одно имечко – того, кто должен был сидеть среди нас.

– Запаздывает, туды его в дышло. – Бурый сморкнулся одной ноздрей, отвернувшись от костра. Живчик не находил себе места. Он подскочил, обошел костер кругом, вытирая взмокшие ладони, и заискивающе спросил:

– Еще подбросить? Я порублю свежак…

Костер уж проглатывал третью подачку. Еда, что полагалась Кисляку, остыла.

– Лучше глянь, нейдет ли кто…

Лицо Коряги, и без того мрачное, сделалось похожим на иссохшую репу. Живчик поспешил к единственной тропе, а потом спросил на бегу:

– Телегу с Кисляком?

– Надеюсь, только они и явятся, – пробубнил Коряга и стал протирать самострел, который я утаранил еще в прошлом сезоне.

Полезная штучка, коли ждешь гостей, которых не звал.

– Грохнули его, – сопли в носу Бурого закончились, теперь он сплевывал, точно глотал мошкару каждый раз, как мы отвернемся.

– И Камышовку? – с тоской спросил Груздь.

– Или парень отвлекся на шлюх, – успокоил всех Коряга, – молодая кровь…

– Ему и кобылы хватит, – прыснул Бурый, а потом покачал головой. – Тогда, правда, задержался бы наш Кисляк на четвертину часа…

– Много даешь.

У костра посмеялись: без прежнего задора, негромко, скупо. Солнце обнималось с листьями, позолотило тропу. Шлеп-шлеп-шлеп. Судя по громкому звуку – то бежал Живчик, в последний год он раздался вширь.

– Идет! Кисляк идет! – крикнул он. – Помощь нужна…

Коряга прищурился так, что глаза почти потерялись в складках шершавой кожи.

– Один?

Ответом ему послужил тревожный кивок.

– Точнехонько один? – спросил я тише, всматриваясь в зазоры между стволами.

– Без телеги, – выдохнул Живчик. – Без кобылы…

Бурый бы пошутил, да в этот раз позабыл про веселье. Вместо трубки в его руке образовался широкий топор.

Наш конюх, торговец и дозорный в одном лице подволакивал ногу. Живчик помог ему дохромать до кострища, помятому, грязному. Морда у Кисляка тоже помялась: багровый фингал, содрана кожа у выбритого виска, под челюстью и в ноздрях следы грязи. Он молчал, пыхтел и бросал несчастные взгляды.

– Говори, – приказал Коряга.

Живчик протянул было кружку Кисляку, но Бурый отодвинул ее топором. Его широкая тень делала грязь на морде Кисляка еще чернее.

– Н-напали, – проблеял он, поморщившись от боли, и не мог надышаться. – Ув-вели…

А в глазах, сами всекаете, читалось: «Чего тут еще скажешь?»

– Кто?

– Н-не разобрал… плащи, одежа, как у нас с в-вами, братцы!

Бурый зашел за спину Кисляка, покосился в сторону дороги – никого! – и снова прислушался к разговору.

– Знали, выходит, откуда ты пойдешь, – внимательно посмотрел Коряга.

– И куда, – заволновался Живчик. Заламывая руки, он вновь обошел затухающий костер.

– Я, к-как от второй развилки, так сразу направо, там – они… думал, когорта какая идет из Горна, а я…

– По голове прилетело? – без сочувствия спросил Коряга.

Кисляк погрустнел, кивнул и склонился к своим коленям, точно его вот-вот вырвет. Или будто сидит он в объятиях матери, засыпает…

– Увели, все ув-вели…

Он всхлипнул. Коряга с Бурым обменялись короткими взглядами, и одним богам ведомо, о чем думал каждый.

Живчик похлопал Кисляка по плечу, совершенно смущенный чужими слезами. Потянулся за кружкой, чтобы снова ее предложить, но Коряга махнул ладонью, и кружка осталась на пне. Тогда-то я и почуял, что дело дрянь.

– Удрал, выходит? – Бурый цыкнул зубом. – С больным коленом?

– К-какой там! Пикнуть не успел, братцы, как меня ссадили… проучили потом, что я Камышовке по заду стегнуть пытался… ч-что же мне еще, когда их там вдесятеро больше…

– А дальше?

Коряга сидел на бревне, и спина его была ровнее, чем колья в яме. Точно тетива, вот-вот дрогнет…

– Я просил п-пощады, – Кисляк прошептал эти слова и опустил голову.

На портках, где колени, и впрямь остались разводы болотной жижи. Бурый хмыкнул. Тень его переместилась правее, на другую половину Кисляка.

– Думается мне, это Веледага, – дерганым голосом сказал Живчик.

– Будь то он или его прихлебатели, – Коряга раздавил комара на шее, – тебя бы тут не сидело, Кисляк.

Он встал, размялся. Тишина будто застревала в зубах.

– Или уж, коли на то пошло, – черная улыбка Коряги изувечила лицо, – отпустили бы тебя с таким замыслом…

Кисляк вскинул голову. Испуганно, точно перепел с поломанным крылом, уставился в ответ.

– …чтобы прийти по твоему следу к нам или отвлечь, покуда мы тебя выхаживаем.

Я обернулся в сторону дороги. Живчик встал поближе к шатру, точно мог бы там спрятаться. Хвоста не было – дорога пустовала.

– Либо? – испуганно спросил Кисляк.

– …либо это все оттого, что жрешь ты с нами в три горла, а пашешь на Веледагу, сучья ты задница!

Живчик с Кисляком в один миг распахнули глаза и раззявили рты.

– Да ну!

– Н-не правда!

– Заткнулись. Оба.

Коряга произнес это негромко, так ворчит издали подступающая гроза. Бурый навис над Кисляком, с силой сжимая рукоять топора – побелели костяшки на розовом кулаке.

– Я говорю, а ты кивай, коли согласен, – голос Коряги сделался мягче. – Улавливаешь?

Кисляк яростно закивал. Из его рассеченной брови потекла кровь.

– Ты привозишь вести из города. Так?

Еще один кивок, уже осторожный.

– Знаешь, где лежит-полеживает добро. Уж который год. Верно я говорю?

Медленный кивок. Всхлипывание.

– Меньше всех тебя в лагере видно. – Коряга глянул на столик, где обычно трудился Груздь. – Кроме Груздя.

Не кивок, скорее повесил голову, уронил подбородок на грудь. Молод еще Кисляк для подобных затей, как мне видится. Правду говорит: путанную, нелепую, неприглядную. Такой-то правда и выглядит в сраных болотах.

Я бы сказал кой-чего. Но коли меня спросите – в таких делах лучше не отсвечивать, не мешаться, когда ваша матушка совсем одна и путает сезоны.

Кисляк позеленел. Я прикусил язык и думал о том, что теперь у матушки есть целая коза, россыпь шкур на самую холодную зиму, полный курятник и даже кой-какое серебришко в щели под дальним окном. Что бы я отдал, лишь бы сейчас оказаться у старой жаровни, на новенькой скамье с шерстяным одеялом…

– А уж с Груздем я знался еще до того, как мы Камышовку увели. – Рытвины на лице Коряги шевельнулись – не разберешь, больно ему или смешно. – Семь раз нас поимели, как ты явился…

Теперь-то Кисляк замотал головой.

– И всякий разок ты при делах: наводка верная, да поздно о ней слышим. Потом товар плохо идет в городе. – Коряга сломал хворостину и подкинул в костер. – А Кулика нашего на вылазке дождались, он и не вернулся. – Огонь быстро обнял подачку. – Я покумекал, где ты слухи берешь? Груздь в городе много слушает, да мало приносит. А ты…

Голова с фингалом все еще моталась из стороны в сторону, а губы шевелились, произнося беззвучное «нет!».

– В-вы что? – Кисляк покосился с надеждой на Живчика. – Я с вами до смерти, я ж-же…

– Молчи, – гаркнул Коряга и махнул рукой.

Кисляк попытался подняться. Рука Живчика перехватила его за предплечье.

– Так уж выходит, Кисляк, что ты у нас либо жирная крыса, – Коряга поморщился, хоть в этом и не было надобности: его лицо и в спокойном состоянии вызывало звериный ужас, – либо херов провидец!

Кисляк распахнул глаза и замотал головой.

– Я же всегда, я сразу…

– И, как по мне, – тихо сказал Коряга, – разницы тут для нас никакой.

И кивнул Бурому. Кисляк поднял пыль у костра, царапая землю ногами.

– Братцы, я же…

Топор опустился на его голову с той же легкостью, с которой колют дрова. Костяные щепки брызнули в стороны, со лба протянулась багровая полоса, быстро расчертив лицо на две половины.

Он еще шевелил губами и слепо косился мимо меня. А потом Бурый с Живчиком отпустили обмякшие руки, и Кисляк прилег к раскаленным углям. Зашкворчала кожа, в ноздри ударил едкий запах сгоревшей плоти и волос.

– Отнесите его к развилке, – сказал Коряга. – Пусть видят.

От тела Кисляка осталась широкая, неглубокая борозда с островками подкрашенной кровью грязи. Запах паленой плоти не выветрился, даже когда Бурый с Живчиком вернулись к костру.

– Что же мы молчим? – Коряга хлопнул себя по коленям и поставил котелок на притихшие угли. – Празднуем, стало быть.

Он щелкнул пальцами, и из шалаша вытащили корзину.

– За наши успехи, – улыбка Коряги не светлела.

Разливали вино, завели песню.

– Что же ты, приятель, совсем озяб? – Бурый подсел по левую руку, и бревно чуть подняло меня от земли. – Выпей с нами.

– Теперь-то не обеднеем, – наигранно хихикнул Живчик. – Теперь в гору пойдет…

Я посмотрел на топор. Бурый натирал его сухой тряпицей, потом догадался плюнуть – и лишь так отчистил железо. Когда топор бросили у шалаша, я подлил себе вина.

– За успехи, – хрипло повторил я и выпил все, что осталось.

* * *

Больше всего по Камышовке тосковал Груздь. Впрочем, через неполный день по ней тосковали и наши спины: за три дня кобылу поминали добрым словом чаще, чем проклинали Кисляка. Коряга приказал сместить лагерь к востоку, глубже в лес.

За время сборов и переезда он начал страшно хромать, жалуясь на обе стопы попеременно. Я был моложе него, в сыновья бы сгодился, и то в спине простреливало, а пальцы стерлись от грубых ящиков и мешковины с поклажей.

Не успели мы освоиться на новом месте, Груздь добыл наводку. Жеребьевки и споров не было: кончались припасы, время поджимало, да и мы не поспели заменить Кисляка. Едва сгустились сумерки, Коряга подозвал меня.

– Тянуть нельзя. Собирайся. В Дубраву вы пойдете вдвоем.

И протянул доску с остатками ужина – огарки да крылья. Я сел напротив. Без охоты стащил кусок мяса, неспешно его прожевал под пристальным взглядом Коряги. Кусок с трудом пролез в горло.

– Я недурно справляюсь один. Разве нет?

Коряга поднялся с бревна, что происходило нечасто с тех пор, как у него разболелись ноги. Почти не выдав хромоты, подсел ближе, так, чтобы любопытный Живчик не слышал нас.

– Слыхал я про того мальца, который потерял руку в Ийгало. Коржом его звать, так? В том нет твоей вины.

Я повел плечами и содрал зубами еще один кусок мяса. Коряга подлил вина в кружку и оставил ее нетронутой. Оставил для меня.

– В Дубраве нужны крепкие руки, – снова заговорил он. Сполохи костра мерцали в его темных глазах. – Пойдете с Живчиком. Он славный малый.

Вино отдавало кислятиной, но я не брезговал и плохой едой. Коряга слишком много говорил в ту ночь.

– Два десятка из когорты Баламута зимуют неподалеку. Поднимется шум – мне придется искать для тебя большой камень…

– Шума не будет, – я проглотил кусок и залпом осушил кружку. – Никогда не бывало.

Коряга уставился на костер и прохрипел:

– Кулик тоже так говорил.

За два года камней не прибавилось. Тушу Кисляка оставили на развилке, в назидание Веледаге. Я сомневался, что Веледага вообще бывал в тех краях.

– Помнится мне, с пару дней назад в том винили Кисляка…

А теперь он мертв.

– Не думай лишнего, – Коряга крепко ударил меня по хребту, отчего я чуть не выронил ужин. – Мне дорог каждый.

Коряга поднялся, выдохнул сквозь сжатые зубы, растер щиколотку ладонью. И бросил:

– Ты не исключение.

Подгоревшее крылышко горчило без соли. Я думал про Кисляка и всех молодчиков, попавших к Коряге, имен которых мне уж не назовут. Коли подумать, камней Коряга натаскал не так уж и много.

– …а еще я слишком стар, чтобы искать неделями большие камни, – проворчал он, заползая в шалаш.

В пустом котелке чернел осадок, на зубах скрипела гарь, под ногтями засели серые улыбки. Ночь будто смеялась надо мной. Выбрала себе любимчика, на свою беду: и что он? Довольствуется объедками нищей когорты, таскает поклажу при свете дня из лагеря в лагерь, точно мул. Не видит родную мать, а отца и видеть не желает. Пьет кислятину, притворяясь, что это парное молоко с лугов Крига. Слушает рябого каторжника, который от пня зад отодрать не может, еле ползает, точно слизень, от нужника до котла…

Каторжника, который, вопреки всему, еще жив. В этом и есть главная правда, не так ли? Я сжал кулаки. Ночь не прощает умеренности. Держись малого на болотах – и того вскоре не останется.

– Будь по-твоему, – сказал я сам себе, покосившись на Живчика: тот торопливо паковал барахло. – Унесем побольше.

Дубрава

Была с Живчиком одна беда – назойливого комара легко раздавить, только подгадай, куда он присядет. Живчика я обязался вернуть целехоньким. Он не умолкал, накликивал беду всю первую половину пути. Вторая половина сделала его болтовню немногим тише.

Изредка он прихлопывал мошку. Всегда со звонким, гулким шлепком. Довесок от Коряги висел у меня на хвосте, громко пыхтя и шлепая по лужам. В кромешной тьме мы двигались не быстрее сонной куропатки.

– Корень, – шепнул я.

Позади раздался всплеск.

– Проклятье! Ау. Ну не беги, Рут…

– Тш-ш.

У Дубравы стало посветлее: факелы коптили козырьки. С четырех сотен шагов я мог видеть, как клюет носом дозорный в сторожевой вышке.

– Коряга говорил, там все пожитки из Буйного острога, – пыхтел Живчик. – Ожерельица бабьи, медали Долов, шкуры широченные. И зачем такое добро тащить в лагерь без частокола, а? Ты как думаешь?

Вы уже смекаете, что думал я лишь о том, как бы привязать этого остолопа к дереву и вспомнить про него лишь на обратном пути.

– Под ноги гляди.

– …И ведь никто, окромя нас и них, ничего не ведает. Вот что лучше частоколов, да? Секреты, – хихикнул Живчик, раздавив толстую ветку. – Может, Веледага чего знает, – грустно добавил он. – Он всегда знает.

Живчик опасливо обернулся, будто сам Веледага только что справлял нужду в кустах и вылез за широким листом. Впрочем, будь оно так, Живчик бы его не разглядел в черноте леса.

– Вдруг он уж все забрал, – Живчик ударил себя по щеке, сражаясь с комаром, – а мы зря топчемся. Вдруг Кисляк был не при делах. Ты как скажешь?

– Скажу, что теперь самое бы времечко тебе заткнуться. – Я высмотрел тонкую тропу.

Дубрава оказалась небольшим селом. Строили вплотную, а деревья оставляли нетронутыми – корни славно сушили островки земли. Я разглядел собачьи будки и пару телег, в которых не то спали, не то разлагались люди. Возможно, и то и другое одновременно. Сраные болота.

Я поманил Живчика, и мы ушли вправо, не разбудив псов. Дозорный пробормотал что-то во сне и запрокинул голову: скоро проснется, как шея затечет. Я ускорил шаг, наплевав на полуслепой хвост.

– Эй, – шепнул этот огузок.

По счастью, нас не услышали. Житница – или то, что походило на нее, – стояла ближе к мелкому огороду и хлеву. Большая удача, коли меня спросите: уходить проще в темени, поодаль от дорог и сельских халуп.

На единственной двери висел крупный замок. Отмычка легко зашла в щель, и я без слов попросился в гости. Железо встретилось с железом, что-то скрипнуло…

И позади нас начали гоготать.

– Ой, – подпрыгнул Живчик.

Повидавший вор в такие часы смекает, что спешкой делу не помочь. Хохот и пьяный галдеж приблизились, Живчик дернул меня за плечо. В тот миг, клянусь матушкой, я хотел ударить его до беспамятства и бросить в огородах. Но я цыкнул и продолжил возиться с замком. Ощупью Живчик прокрался вдоль стены, спрятался за углом.

Пьяные солдаты прошли мимо курятни, поминая чью-то матушку. Один прищурился, ступил в лужу и уперся лбом в стену житницы. Послышалось журчание: я так и не понял, успел ли солдат приспустить портки. Он мычал какую-то песню, а друзья звали его к себе, то с насмешкой, то со злобой.

Должно быть, Живчик по ту сторону угла тоже обделался. По крайней мере, я наконец-то не слышал, как он пыхтел. На запястье сидел жирный комар и раздувался от крови.

Закончив дело, солдат попрыгал на пятках, стряхивая лишнее с конца. Посмотрел на огороды полуслепыми глазами и, шатаясь, вразвалочку отправился к друзьям. А я как раз управился с замком. Дверь открылась без скрипа, пропуская внутрь молочный свет луны. Пыли почти не было: за житницей ухаживали. По следам на полу можно было просечь, что сундуки здесь припрятали недавно.

– Как он тебя не приметил? – Живчик снова вертелся подле моего уха.

– Луна светит с востока.

Живчик завертел головой, пытаясь прикинуть, откуда мы зашли в Дубраву.

– А, – сдался он. – Железный ты. Я б струхнул.

Я поводил руками по сундукам у стены, хоть весь скарб видел и в чернильной тьме.

В одном хранили мешковину. В другом – мелкий инструмент и обломки старого. В житнице держали пучки трав, бочки с соленьями, солонину, щепь для коптилен, прохудившийся мешок с зерном, укрывали полевок и крыс…

Пусто. Я погнал Живчика наружу.

– Неясно, для чего вешать такой славный замок на такой пустой сарай? – шепнул он в обиде.

Мы вышли налегке. Повесив замок на прежнее место, я с тоской глянул в сторону высокого дома с чердаком. Забрехал пес.

– А ну, уймитесь! – крикнул проснувшийся дозорный.

Мы выждали, пока развеселые солдаты притихнут под крышей соседнего дома. Пес так и брехал, изредка умолкая. Коли вы уже смекнули, то было нам только на руку. За ставнями просторного дома заиграли блики огня.

– Казарма, – шепнул Живчик, будто и без него не ясно. – Должно быть, там все добро.

Я присмотрелся к высокому дому напротив. Покачал головой. В казарму соваться стоит в последний черед. Успеется.

К тому же я не единожды слыхал, что солдату не доверят сторожить ценности, коли это не сокровищница за двумя замками или не сраный банк. А вот дом смотрителя или старейшины – напротив. Все эти старики полагают, будто перехитрят вора. Или спугнут его целой казармой по соседству.

– Обожди снаружи, – шепнул я.

И, конечно, Живчик никого бы не послушал, кроме Коряги. Он шел следом, оставляя глубокие следы, загребая через три шага размокшую глину носком. И я чувствовал, что мокну от страха.

– Погоди, – без особой надежды попросил я и проскочил за угол. Поддел ножом ставни, которые скрипели на ветру. С таким домом и охрану не ставь – без толку.

– Во дурни, – хихикнул Живчик, пролезая вперед меня в дом.

Ясно как сраный день, удачу свою он исчерпал еще на подходах в Дубраву.

– Видишь чего? – шепнул он мне в ухо, когда я приземлился и притворил ставни за собой.

Нет, когда угодно меня схватят и спросят: «Хорошо ли вдвоем на дело ходить?» – и я отвечу одинаково.

– Темно, хоть глаз выколи, – шепнул я.

Должно быть, только для поклажи мул Живчик и сгодился нашей когорте.

Пол застелили коврами. Старейшина или смотритель неплохо устроился. В таком коридоре немудрено и потеряться, особливо когда на вылазке впервые. Живчик дважды не вписался в поворот, пока мы пробовали разные двери. Я высматривал следы на половицах. Коли комната жилая, там частенько топчутся, и дверь засалена у откоса и ручки.

Вторая по счету была крепенькая, едва тронутая. С аккуратным замком.

«Нашлась, милочка», – улыбнулся я.

Живчик то и дело касался моего плеча, будто хватался за мамкин подол, пока я возился с отмычками. Я ударил его по руке, когда он полез вперед меня. Петли у дверей визжат не хуже пуганной девки, коли обращаться с ними, как приспичит.

Бережно, точно погладив плечо матушки, я отворил дверь.

– Ох… – выдохнул Живчик, и впервые зажал себе рот. Больше от удивления, чем для пользы.

В четырех стенах обустроили небольшую кладовую. Здесь было всего понемногу. Рассовано и припрятано по шкафам, полкам, громоздким сундукам с железным кантом. Мешочки с толчеными специями, шелковые сорочки, свертки шкур, столовые приборы, ароматные масла. Судя по стойкому шлейфу, последнее здесь недавно разлили.

– О-о… – стонал Живчик, не зная, за что ухватиться.

Я знал. За дверцами всегда все самое полезное. Потом уж можно проверить щели и люки, если хозяева похитрей. Я выбрал дальний шкаф в углу, возле свертков шкур. Отворил резную дверцу из светлой сосны и замер.

На верхней полке, на выкрашенном сукне, поблескивая без единого луча света, красовалась диадема. Будь здесь скупщик из Глифа, могу поклясться, он бы уронил челюсть, его хватил бы удар! За такую роскошь убивали, ее дарили королевским любовницам, за нее выкупали дворян и сраных графов. Я держал ее в грязных руках и чувствовал, как те дрожали.

– Мамочки, – прошептал Живчик, и, поверьте, я в третий раз захотел от него избавиться.

Поборов желание полюбоваться переливом цвета на камнях, я быстро завернул находку в сукно и закинул в торбу. Живчик почти нырнул в распахнутый сундук: загремел кольцами, подвесками и цепочкой.

– Оставь, – шепнул я. – Все не унесем.

По чести сказать, все нам уже было и не нужно. Диадемы хватало.

Только мои слова прошли мимо. В глазах Живчика горел азарт, алчность лавочника, аппетит нищего: он без разбора хватал все, что умещалось в жадно растопыренные пальцы и со звоном закидывал к себе. Пыхтел и потел, руки его дрожали куда больше. Коли меня спросите, именно потому и не стоит заводить друзей.

– Эй, Жив, – я слегка тронул его.

Дзынь! Он оттеснил меня от сундука.

– Я понесу, – прошипел он. – Я сильней.

Дзынь. Звеньк. Шурх.

– Пора выбираться, – почти взмолился я. – Живчик…

Дзынь. Скрипнула половица. Брехали псы.

– Не лезет, – выругался Живчик. – Давай сюда свою…

– Вы еще кто, на хер, такие?! – рявкнуло за моей спиной.

Я подскочил и натолкнулся на старика в девичьем ночном платье. В его руке догорала свеча.

– Мы, э-э… – Живчик неловко переместился вперед, пытаясь припрятать сундук за своей широкой спиной.

На груди старика болтался звонкий колокольчик, словно у доходной коровы. Мои пальцы легли на рукоять кортика.

– Моргула с вас шкуру сдерет, – слюна брызгала на лицо, срываясь с губ старика. Он орал и начал греметь цепью. – Пошли вон, сучьи дети, в свою казарму! Во-он!

Я всадил кортик ему в глотку, поймал колокол в кулак, и старик повис, хрипя, на своей же цепочке, молотя меня руками. А потом звенья лопнули, и он рухнул громче, чем мешок с углем. Свеча погасла, закатившись под ящики.

– Рут, – выпучил глаза этот жадный недоумок, вцепившись в свою торбу.

Послышались новые голоса. На улице загремели утяжеленные сапоги. Огни факелов слепили, пробиваясь через щели в стенах.

В три широких шага я настиг Живчика, схватил его за предплечье и потянул на себя. Тяжелый, зараза, – чудо, что в этот миг он подчинился.

Вдоль по коридору. Заперто. Назад, поворот налево. Чертова котомка Живчика звенит, как девица, украшенная на свадьбу!

– Ау… – взвыл он, врезавшись в угол.

Я повел нас мимо спальни, и Живчик собирал все препятствия, какие только мог найти.

Бум. Звеньк. Бах! Позади отворилась дверь – скрип петель и болтовня когорты.

– Ступени! – едва слышно шепнул я, надеясь, что этот увалень не споткнется, не свернет себе шею, не покатится вниз под грохот пожитков.

Коли меня спросите, стоило его столкнуть. Уйти одному. Всякий друг, когда подступит время, только мешается под ногами…

– Рут! – всхлипнул он.

Я затолкал его наверх, и настоящим чудом стало то, что лестницу поставили новую – нас не выдал дом старейшины.

– Как ты…

– Тш! – я пихнул его ладонью в задницу, и только тогда этот недоносок исчез на чердаке.

Я поднялся следом, стараясь не шуметь, хоть и думал об одном – как бы скорей убраться прочь. Живчик охнул, когда я толкнул его в спину дважды, пытаясь пролезть на чердак. Не удержал равновесие и плюхнулся на гузло. Я захлопнул небольшой люк, отсрочив время нашей гибели. Приложил палец к губам.

Живчик сидел, придерживая пожитки нетвердой рукой, трясся. Только через мгновение я всек, что он слепо таращится в мою сторону. И не видит ни жеста, ни люка, ни маленьких ставней в самом конце чердака.

Тело еще не нашли.

«Думай, думай!» – почему, когда надо больше всего, в голове пусто, как в новеньком гробу?

Как Коряга потащит камни с больной ногой…

– Рут, – всхлипнул Живчик.

Свет. Я плавно подошел к створкам. Чуть откинул правую и поглядел во двор. У козырька, при самом входе дома, стоял дозор с факелом. В дальней части, у спальни, переговаривались, топтали шкуры грязными сапогами.

– Рут?!

Я отмахнулся, пристроился к другой створке. Доберемся до огородов? Вдоль казармы? Нет. Все проснулись, на хер.

– Придется лезть, – шепнул я, указывая в узкий проход во дворе, где прируб братался с дровяником.

– Куда? Рут… К-как ты… увидел? Темень. Там ни черта не…

Я обернулся. Живчик так и не встал с пола. Уперся локтями в доски и таращился. Я стоял и таращился на него в ответ, не подавая руки.

– Ты был здесь? – шипел Живчик. Глаза его почти вылезли из орбит. – Нет. – Он замотал головой. – Нет! Ты…

Под нами послышался топот.

Я подошел к Живчику, протянул руку, и тот отшатнулся. Пополз в сторону.

– Не дури. Вставай. Идут!

Он толкнул ящики затылком и не отводил от меня взгляда.

– Т-ты из них, из этих! Веледага… ты!

– Да что ты несешь? – я натянуто улыбнулся. – Нам надо…

Грохот. Больше тяжелых сапог. Больше солдат.

– Никого нет, сир! – заголосили внизу.

– Чердаки гляньте, увальни!

– Чердаки, сир?

– Лестница, дурень! Чердаки – это там, где выше!

Под окном снова всполохи огня. Когорта, сраные крестьяне? Есть ли разница? Живчик лежал, точно убитый. Его начала колотить дрожь. В его левой блеснул кортик.

– Убили! Совсем убили, сир! – заголосили внизу.

Нашли.

– Вставай, прошу, – процедил я и протянул руку так близко, что мог щелкнуть Живчика по носу. Или получить сталь под ребро. – Не сейчас, ради всего святого!

– Обыщите все, – голоса приближались. – Каждую дырку!

Влага на лице Живчика блестела, точно хрусталь.

– Умоляю, – сказал я чуть громче.

С недоверием тот наконец спрятал нож. Всмотрелся в мое лицо, будто мог там что-то разглядеть полуслепым. Теплые и влажные пальцы обхватили мое запястье.

– Давай, – шепнул я и помог ему подняться. – Оставь, не унесем…

Живчик кивнул – до чего тяжелая туша! – и оставил проклятую котомку в пыли. Затем бросился к единственному окну, постоял так, обвыкаясь. Вышла луна.

– Там один, под навесом, – шепнул он, щурясь в темноте. – Обойдем?

На правом ухе, разделенном пополам, виднелись бугорки старой раны. Самая невезучая его сторона. Я проглотил ком в горле и хрипло ответил:

– Да.

Стиснул зубы и всадил клинок в выбритый висок Живчика по самую рукоять.

– Акх? – спросил он.

И его подкосило. Створка скрипнула, когда ее придавил крупный вес. Нож застрял, рвался из пальцев на волю, следом за черепом. Я отпустил оружие, сделав два шага назад, во тьму. Живчик выставил руки в стороны и зашарил ими в воздухе. Шагнул наискосок, толкнув грудью балку.

– Ты г-где? – коснулся моего плеча ребром ладони. Вздрогнул.

– Ч-ч…

Его глаза закатились под веки, и он рухнул на колени. Я придержал его за рубаху: ворот ширкнул, и полоса ткани осталась в моем кулаке. Живчик с грохотом упал на доски.

– Наверху! Слыхали?

До чего здоровый лоб! Я вытащил клинок, рассеянно потер его о распоротую рубаху на плече. Замер, разглядывая темные пятна на ладони. Холодный липкий пот и горячая кровь. Живчик не мешкал, когда Коряга приказал разбить голову нашему приятелю, Кисляку.

Со стороны вышки затрубил рог.

Я подскочил и прильнул к окну. Не было времени ждать. Руки Живчика еще подрагивали, когда я повис над вторым этажом, до боли упираясь стопами в выемку между бревен. Люк выбили, загрохотали пожитки в мешке, разбежались со звоном по полу.

– Мертвец! – завопили из окна, и солдат у входной двери обернулся.

– Второй мертвец! – уточнили тут же.

Свет факела отполз ко двору.

Я спрыгнул, посадив занозы под кожу на запястьях, распорол портки у бедра. Нырнул в тень за крыльцом, увидел, как новые огни бегут навстречу. Прижал торбу рукой, согнулся и побежал, поднимая шум.

– Где они?! – верещала баба, завернувшись в плащ.

– Ищите! – перекрикивали друг друга селяне.

– Я видал, я все видал, там, там…Чавк-чавк-чавк. Брехали псы, огонь тревожил ночь. Я промочил все сапоги. Примял все посевы на огороде, а диадема билась острым углом мне в спину. Я не думал о камнях, которые выпадут из оправы, о ледяной жиже, заполнившей сапоги, о том, что трясина меня проглотит. Сердце гоняло кровь, и та больно стучала в висках, точно удары тупым концом ножа. На пальцах ссыхалась кровь.

Ветви исхлестали лицо и шею, мошкара напилась вдоволь, оставив зуд на затылке и руках. Стылый болотный воздух иссушил губы, а я все бежал, пока не провалился в грязь по щиколотку.

– Ф-фу, – я попробовал отскочить, и нога поскользнулась. Я прокатился на заднице по склону берега, все глубже, глубже в топь…

Ухватился за корень, подтянул себя, толкнул что-то твердое ногой. Корень выскользнул из пальцев. Топь схватила меня, точно гончая. Ледяная грязь подмочила яйца и брюхо. На одной злобе я забился в трясине, ухватился за что-то еще, рванул на себя. Впустую.

Грязь зашла под ногти – я рыл землю у берега.

– Никаких… – зарычал я.

Стопа нашла еще одну опору, болотные листья двинулись навстречу.

– …гребаных!

На склоне откопался корешок.

– …больших, сука, камней…

За тонким корнем прятался и большой. Зубы застучали, едва я выбрался на сухой островок земли. Пахнуло гнилой листвой. Лай стих, и огни уже не мельтешили вдали. Я согнулся пополам, обхватил себя за плечи, с остервенением принялся их растирать. Что-то твердое воткнулось мне в живот: кортик, который сполз на поясе.

– С-сучья л-лапа!

Оттащив ножны в сторону, к бедру, я увидел, что забрызган кровью. Ее не смыла влага, не скрыла трясина. Зачерпнув ладонью самую темную грязь, я перебил стойкий цвет смерти.

«Где Живчик?» – спросит Коряга.

Упав на колени, я принялся оттирать следы на кортике. Редкие кроны леса будто смеялись надо мной. Стойкая, липкая кровь Живчика не желала слезать с клинка.

– Я н-не знаю, – хрипло ответил я Коряге, которого не было и в двух часах пути.

«Где?»

Зуб на зуб не попадал. Я потер лезвие рукавом: один раз, другой. Острая боль резанула запястье.

– Тьфу, н-на хер!

Весь рукав зашелся багровым цветом. Я сжал зубы, скинул кортик, запустил два пальца в порез на ткани и потянул. Испортил хорошую вещь, себя, чертову ночь… Перевязал рану. Наклонился к клинку, обрывком рукава потер кортик еще раз, еще. Кровь перемешалась.

– Моя, его, к-какая теперь р-разница, – прошипел я и все равно оттирал остатки грязи у рукояти.

Трясина пропитала обмотку у крестовины. Я выругался и обмакнул ее в холодную стоялую воду, словно в первый разок нырнуть мне мало. Коли спросите, стоило бы удирать и дальше. По следам, медленно или быстро, все еще могли идти шестерки смотрителя. Но проклятый кортик отчищался с великой неохотой. Я стер и подморозил обе руки, пытаясь убрать Живчика из моей истории.

– Да кто узнает, – спрашивал я, когда пальцы совсем замерзли, а вдали замаячил огонек факела. – Кто, кроме меня…

Во всем мире остался один человек, который знал, что моей крови на моем кортике не было.

– Нет-нет, так не п-пойдет, – прохрипел я. – Бурый непременно сп-просит, для чего я мыл клинок. Бурый не дурак, он глазастый, б-будь оно неладно…

Огонек среди деревьев совсем примелькался, потеплел, ширился, почти обжигал глаза.

Я выбросил нож так далеко, как мог запустить его замерзшими руками. И побежал, стараясь ступать мягко. Только в край околев, я понял, что двигаюсь к лагерю Коряги. Я остановился. Ударил себя по щекам, с силой, так, что заболел порез.

– Нет-нет, п-приятель. Все. Все кончено.

Кисляку не ставили камень. Его не будет и у меня, коли я покажусь живым. Едва вести о Живчике дойдут до нашей стоянки… редкая ложь переживет своего создателя. Единственное местечко, где я мог бы прогреть кости, часом позже меня и прикончит.

Я двинулся на восток к главному тракту. Хороших идей у меня в тот миг было столько же, сколько яиц у евнуха.

* * *

Шлепать всю ночь по размытым тропам, промокшим до нитки, не имея права развести костра или забраться под крышу – то полбеды, скажу я вам. Под утро меня чуть не застали в чужом сарае со спущенными портками: я переодевался в сухое тряпье крестьянина. Там же и обзавелся тупым ножом взамен старого, им же обривал голову, сверяясь с лужей.

А потом снова шел. Стоптал ноги, как никогда до того. И лишь с наступлением темноты закинул в ноющий желудок связку сушеных грибов, позаимствованных в том же сарае. От грязной воды скрутило потроха.

– Сучья лапа, – эта фразочка пристала ко мне, точно кровь Живчика.

Из луж на меня глядел чумазый проходимец с порезами на башке. Заеденный комарьем от макушки до пят. Безумно разбогатевший в одну ночь, человек без ночлега и костра. Лишь с одним утешением. Коряга не полезет с расспросами к моей матушке и Коржу. Как все поуляжется, как исчезнет рябь на воде…

Я шел, сверяясь с редкими указателями. Ставили их только на развилке, и то не всякий раз – поди, угадай, в какую дыру путь держишь. Впрочем, я направления не терял, ведь и так ведомо, что на сраных болотах кругом дыра. Идей не было.

– Сучий хер, – вот и все, что складывалось в голове.

К третьей ночи сделалось совсем дурно. Я пробрался в охотничью лачугу и битый час разводил костер. От голода тряслись руки. От херовой диадемы в глуши пользы не больше, чем от дохлой козы. Впрочем, последняя хоть на обед сгодится.

Я вышел набрать воды. Склонился над небольшим руслом, набрал половину ведра. Дно протекало.

– Ну, сучья же ты…

Тень мелькнула под ногами, и я резко обернулся.

– Друг, враг – для меня уж никакой разницы, как вы помните.

Никого. Птица, ясное дело. В камышах жалобно голосила квакша. Должно быть, почуяла, что ко мне не стоит держаться спиной.

– Я вас, милая, даже не думал трогать!

Квакша нырнула в воду, выскочила на другом берегу. Большие круги разошлись по лужам: сначала по одной, затем по другой, все дальше и дальше.

Ведро ударилось дном об землю. Я присел на корточки, схватил голову руками.

– Все могло бы сложиться иначе, верно я думаю? – я прикрыл ладонями глаза. – Я просто плохой лжец.

Захлопали крылья – птицы спешили прочь. Я вытер лицо, вдохнул и медленно выдохнул. Поднялся, отряхнул колени, словно ничего и не стряслось.

– Кабы я умел хорошо прятаться, милая, – подмигнул я то ли жабе в камышах, то ли луне в небе. – Может, и не пришлось бы держаться одному.

Выше по течению что-то блеснуло в воде: походило на обломки инструмента. Я подошел ближе, всмотрелся. Так-то порубленный щит тоже сгодится инструментом назвать. До сих пор на истершемся полотне угадывалась пасть медведя. Когорта Спящих, погибшая под Шемхом. Веледага, слухи и чудеса.

– А может, и не придется, – улыбка потянула губы.

* * *

Кто бы ляпнул мне на прошлой неделе, что окажусь я здесь, да еще и по собственной воле, – я бы тому двинул. Выбил бы пару зубов хорошенькому провидцу, как вы уже смекнули.

Тракт уходил в горы, растворился среди потемневших стволов. Далековато я от него ушел – мы расстались утром. А казалось, что расставания и не бывало: по первости я думал, что заплутал. Исхоженная, расчерченная колесами телег дорога в такой глуши и впрямь походила на чудо. Стоило бы догадаться, что такому местечку нужны поставки куда чаще, чем селу. Острог ничего не производил, только потреблял, точно гнойник, разбухающий с каждым днем.

Мимо меня провезли пустой обоз с пятеркой солдат, и один даже поздоровался. Я поднял руку в ответ, чтобы примелькаться. Время вопросов настанет чуть позже. А мои ответы и вполовину не так хороши, как хотелось бы.

Колья виднелись издалека. Острог не хранили в тайне, пойди-ка упрячь такую дурищу среди болот, где всякая хоженая тропа заметна издали. Я шел, не торопясь: ноги устали, в желудке бултыхалась дрянь, собранная по дороге, а дозорные на стене не любят суету.

Я втянул побольше воздуха. Для храбрости, ясное дело.

Даже ветер под стенами казался соленым, точно острог этот – борт завязшего в топях корабля, а паруса его приспособили к шатрам, растащили на навесы. Остался лишь флаг, вымоченный дождями: простецкий, потяжелевший. Присвоивший себе все болота, коли верить рисунку – две ладони, державшие ком земли с проросшими корнями.

То, как возвели этот острог, тоже кой-чего подсказывало. Веледагу могли бы прозвать королем болот при таком укреплении, ибо замков в нашей дыре не возводили. А еще у него было много врагов. По большей части мертвых: над аркой врат и на заборе у моста торчали подсохшие головы, обглоданные черепа, связки костей да свежие тела, обмотанные кишками – те казались черными из-за облепившего их роя мух.

Вдоль высоченного частокола не поленились добавить укрытия и галерею для стрелков. Сторожевые вышки отставили от ворот, соединив веревочной лестницей со стенами: опоры уходили в толщу воды, и я бы не рискнул проверять, затянет ли и как глубоко копали ямы. Веледага отсиживался тут годами, выжимая из болот все: приструнил стихию, поставил себе на службу.

Я невольно восхищался им, пробираясь по мосту. Глупое это дело, сами знаете, – восхищаться тем, кто вскоре может насадить вашу голову на кол.

Первые ворота я прошел легче легкого, будто стояла ночь и не было охраны, – так я походил на остальных. А вот перед вторыми меня остановили, пригрозив копьем. Глотнув побольше воздуха, я поправил торбу, принял самый возмущенный вид:

– Я пришел к Веледаге.

Вы сейчас, верно, думаете, что выбили из меня последний ум после стычки в Дубраве. Но не спешите с выводами, сперва дослушайте.

– Ты еще кто? – прищурился лохматый увалень в погнутой кирасе, что явно была ему велика.

– Кто надо.

– Коли надо, че ж он нам не сказал?

– Чтоб вы, жадные боровы, не совали нос куда не стоит! – рявкнул я. – А знаете, чего еще я от него услыхал?

Я сделал голос грубее, ниже. Вложил в него всю угрозу, на которую был способен.

– «Коли кто позарится на твою ношу, я мигом прознаю и за потроха его подвешу над воротами».

– Так и сказал? – неуверенно спросил второй дозорный с копьем, вжав голову в плечи. – Сам?

– Я тебе кто, на хер, богослов, чтоб все наизусть талдычить? – я сделал шаг вперед. – Пойди у него спроси, коли хочешь.

Есть кой-чего общее у всех вожаков, будь то ободранная когорта в восемь рыл или целое войско в остроге: голову боятся до усрачки. Дозорные зашептались на стене. Молодчик у входа хмурил рожу, пытаясь меня застращать. Признаться, после Коряги не бывало таких лиц, что заставили бы меня содрогнуться.

– Пущай, – тоскливо бросили со стены. – Хер с ним, чего там будет…

К Веледаге меня повели под локти, держа с двух сторон. Запах разложения, смерти и развеселые песни эританских рыбаков – вот что я больше всего запомнил в тот день.

– Вы же не думаете, что я сунулся один-одинешенек в такую толпу, чтобы кого-нибудь прирезать?

– Хер его знает, кто ты таков.

– Здесь две сотни стоят, как я прикинул. Всех помнишь?

Мы обошли коптильню. Густой дым принес запах томленой дичи. Я сглотнул. Урчание в животе перебил говор солдат, шлюх, каких-то оборванцев. Не жалкая стоянка разбойников, а настоящий город. Лишь бы не остаться здесь навсегда, закрепленным под галереей, у стены…

– А коли бы и сунулся, то ночью, всекаете? – Когда много болтаешь, чувствуешь, что еще жив. – И точно бы не орал под частоколом, требуя…

Меня резко отпустили, толкнув вперед. Я почти сплясал, стараясь не грохнуться с лестницы. Не острог – сраный корабль.

В самом сердце за второй стеной, у большого дома, на крыше которого и обвис флаг, сидела почти дюжина рыцарей. Уж я не сек, будьте милосердны, кто есть кто: тело, по макушку запертое в железе, – рыцарем и зову. Спроси любого наемника за кружкой – он будет в том клясться.

– Прибыл тут один, назвался другом, а я не припомню, как егой звать, – крикнули из-за моей спины.

Стулья со скрипом отодвинулись, железные задницы повскакивали с насиженных мест. Сидеть остались трое.

– Это еще что за хер?

– Потише, голова трещит, – небрежно кинул один из них, а сам алчно смотрел на чужие карты, едва выпал случай.

– Этот хер нам божился, что его ждут!

Есть такая секунда в жизни каждого, что отделяет от повешенья, плохой драчки не в твою пользу. Секунда-телохранитель, личный божок. Коли ты не облажался, ясное дело. Я медленно стащил торбу с плеча и гаркнул так, чтоб все услышали:

– Я принес дар, достойный короля болот!

Лесть – лучшая защита, когда нет ножа, на улице светло, а против тебя две дюжины латников, рыцарей или боги знают кого.

Теперь поднялась еще одна задница, и все прочие перед ней расступились. Щелк-щелк-щелк. Кавалерийские сапоги со шпорами сыграли свою партию на досках помоста.

– Здесь нет королей, – сказал этот невысокий человек со звонким высоким голосом и сильно сощуренными глазами. – Только я.

Плотным кругом собрались рыцари, а Веледага, ежели то он и был, приблизился ко мне на расстояние двух копий, и лишь тогда перестал щуриться. Выгоревшая от неведомо какого солнца пакля редеющих волос обрамляла круглое лицо. А подбородок был выдающимся, с какой стороны ни погляди – сбоку, прямо. И частенько морщился. Как мошонка, поджавшаяся на морозе. Слишком хорошо выбритая мошонка.

– Это уж вам решать, – я дернул плечом и запустил руку в торбу, нашарив мягкое сукно.

Охрана везде не особо смекалистая, коли меня спросите. Я мог бы метнуть что-нибудь в лицо главаря, будь у меня ножик и немного сноровки в этом деле. Но из торбы показался обруч, и камни заиграли на свету, точно цветное пламя. Ни один не выпал по дороге. Вещица, достойная короля, тут я не лгал.

В рядах кто-то присвистнул, а за моей спиной послышалась восторженная брань. Держать такую штуку – трепетное дело, сам не ведаешь, покончат с тобой вот-вот из-за нее одной или сам вцепишься в горло любому, кто подумает ее присвоить. Ряды уплотнились.

– Богун, проверь-ка, – высокий голос Веледаги сделался ниже.

Моя рука едва дрогнула, когда один из латников коснулся диадемы и вытянул ее на себя.

Щелк-щелк. Владелец шпор и сам приблизился так, что ветром принесло его запах: выделанной кожи, травяной настойки и льняного масла, которым мажут голову, чтобы сохранить волосы.

– Похоже, всамделишная, – сказал Богун себе под нос, – могу поскрести камешек, там уж…

Я словно язык проглотил. На плечо опустилась тяжелая рука. Есть всего одна секунда, в которую решается, какую голову приколотят к воротам, а какая останется на плечах. Все притихли, только с задних рядов доносился шепот: от тех, кто заметил толпу, но еще не выведал, какого рожна весь проход перекрыли.

– Ничего скрести не надо, давай-ка ее сюда. – Веледага выпятил губы, и жуткий подбородок зашевелился. Острый взгляд оторвался от драгоценных камней и вперился в меня. – А ты, малой, это что-то с чем-то, мг-м…

– Так это же!.. – вдруг начал один из латников.

– Тихо, – приказал Веледага и принял диадему из рук Богуна. Уставился на нее, помолчал, заставив мои потроха прижаться к хребту. А потом произнес: – Славная безделушка. Мг-м. Все в точности сделали, похвально. Я ее заказал пару сезонов как.

Вдох застрял в горле. Хватка на плече потянула ткань так, что та заскрипела. Стены, гвозди, колья…

– Я… – все слова перестали иметь значение, но я все равно говорил, – я не знал, что…

– Все по это сторону болот принадлежит Веледаге, – гаркнул детина в заношенном, но добротном доспехе.

Сам Веледага перестал шевелиться и даже моргать. Он вылупил глаза и рассматривал диадему, подняв ее к небу, точно новорожденного сына.

– Ты, малой… это что-то с чем-то, – он обнажил самую белую улыбку, которую я встречал на болотах. Диадема пошла по рукам, покуда не исчезла в рядах. – Мг-м-м… Как звать?

Стоило Веледаге мне улыбнуться, как рожи его подельников стали человечнее. Чужая рука выпустила мой ворот. Я пожал плечами.

– Как назовете, на то и откликнусь.

Веледага подошел так близко, что я мог бы его прикончить, будь у меня нож.

– С кем ходишь?

– Один. – Я поднял глаза, закинул торбу за спину. – И никого с собой не возьму.

Кто-то снова присвистнул. В рядах принялись судачить.

– Что, во всей Эритании не нашлось тебе славного подмастерья? – прищурился Веледага.

Я показал синяки и ткнул пальцем в перевязь на ладони.

– Не рискну больше проверять, кто хорош, а кто – дерьма мешок.

В этот миг я был уверен, что сболтнул лишнего. Четыре ночи плохого сна сделали свое дело, и я поплачусь за наглость. Но Веледага обернулся к своим дуболомам, пристально вглядываясь в их ряды, и я заметил, как пододвинулись ноги в железных сапогах под скамьи, как крепкие руки потянулись к поясам и за спины, не находя себе места. Нагрянула тишина, столь густая, что таковой можно и напиться.

Веледага повернул ко мне голову и подбоченился:

– Один так один, мне какое дело, покуда от тебя толк есть. Мг-м… Сам чего попросишь?

– Честную долю, – я встретил его взгляд. – И хороший улов.

Ладони Веледаги широко разошлись, точно для объятий. Он чуть повертелся на месте, показывая острог и своих подельников, те льстиво заухмылялись. Кто-то переиграл: засмеялся, за что тут же получил оплеуху от соседа.

– Всякому видно, что улов со мной славный, – подбородок отвратно зашевелился. – А вот за честную долю придется поработать.

– Работа меня не пугает.

Веледага задумался. В когорте зашептались так тихо, что я ни слова не мог разобрать. Один из дозорных протолкнулся к главарю и что-то быстро зашептал на ухо, прикрытое паклей. Подбородок морщился. В тот миг я пожалел, что в довесок к моему дару не прибавили чуткий слух.

– Есть у меня кое-что на примете, – сказал Веледага, повременив.

Два молодчика, что стояли в самом начищенном доспехе, переглянулись. Недобрый взгляд. Коли меня спросите, от таких дел, таких острогов и людей с подобными подбородками стоит держаться подальше. Но круг моих знакомых сужался, точно очко трусливого клерка, едва кто-то достанет кинжал. А идей получше у меня не завелось. Веледага протянул мне руку: пальцы чистые, мягкие, и не скажешь, что знали тяжелый труд.

– Вернешься целым – так и быть, назову твое имя. Мг-м?

Случаются такие секунды, когда кажется, что выбора у тебя – три телеги да ведро в придачу. А на деле никакого выбора давно и нет.

Мы скрепили уговор. Я надеялся, что мне закажут еще одну безделушку, набор ключей, любимый гребень знатной девицы. Да хоть сраный ковер с золоченой нитью или побрякушки на чью-то свадьбу! Но Веледага умел разглядеть в каждом то, чего Коряга и прочие мои знакомые не замечали в упор годами.

Он подарил мне легкий нож, острее бритвы. И нашептал имена.

XIII. Во сне и наяву

Лэйн Тахари, Оксол

– Что снится первому мечнику?

Я приоткрыл левый глаз, повернул голову. Перья мягко кольнули щеку сквозь ткань. Подлинное блаженство: просыпаться вот так, не на земле, не на затертой шкуре. Когда солнце уже высоко, а в желудке нет той боли от пропущенного обеда. Только сладостное томление чуть ниже, оттого что к бедру прижимается знакомое колено. С бархатистой кожей. Нагое, теплое…

– Сны, – повторила Жанетта с легкой хрипотцой. – В Дальнем Изломе тоже видят сны, не так ли?

Иногда трудно понять, шутит ли жена. На всякий случай я улыбнулся.

– Говорят, – шепнула она, – во снах прячутся самые постыдные, самые сокровенные мечты…

Я закинул руку на ее плечо, притянул ближе. Легкий, но узнаваемый запах чернил и влажного льна.

– Кажется, я все еще сплю.

Жанетта подложила руку под голову:

– Это не так, готова спорить.

Потянувшись, я зажмурился. Ноги не растерты, под шерстяным одеялом – жарко. Столь славным утром спорить хочется только с упертыми, непримиримыми ослами. По счастью, в доме Малор таковых не было.

– Я верю. Просто, похоже… все мои мечты сбылись.

Видеть удивление на ее строгом, сосредоточенном лице – такая же диковина, как солнечное затмение. Я спросил, чтобы не дать тишине разорвать нашу беседу.

– Что снится вам?

Жанетта отвела взгляд и слегка нахмурилась – как делала всегда, стоило ей потеряться в раздумьях. В тот же миг в двери постучали: с силой, без церемоний.

– Бужу, как и прошено, – говорили громко, точно при пожаре, – не серчайте, ваша милость!

Тук-тук-тук. Медленно окинув взглядом стены, я понял, что заснул в своей постели. Значит, Жанетта пришла позже. Тук-тук. Значит, это я просил разбудить меня ко времени?

– О, дьявол… – Я вскочил, еле выпутался из одеяла и почти пробежал босиком по медвежьей шкуре.

Турнир. Облачиться в доспехи, проверить клинки, размяться, поесть… нет, для начала поесть, или?..

– Мне снится, что однажды и я увижу новые сны, – вдруг сказала Жанетта.

Я был так занят собой и своими заботами, что только рассеянно кивнул. Завтракали мы в молчании. Я так торопился, что чуть не прикусил язык.

В небольшом саду за поместьем

На гиблом всхолмье я опасался, что выпад клинка не дойдет до цели. Что я замешкаюсь, остановлюсь, сберегу жизнь врага и мигом распрощаюсь с собственной. Схлестнувшись с помощником Деханда, я боялся, что давно перешел ту грань и клинок сам найдет брешь, сам пустит кровь, как и бывало на стенах, в узких коридорах донжона. Я давно не брал клинок в руки, тем более оба сразу. Что, если я растерял все мастерство и стану посмешищем для жены, всего Оксола или самого распоследнего латника? Стал хуже тех, кого презирал все эти годы.

Что, если и не было мира, затишья и клинки запоют, как прежде, и польется кровь, моя и чужая? Словно не бывает иначе. Словно бы я рожден для одного.

– Ох! – то и дело выдыхал смуглый охранник, вытаптывая поляну на заднем дворе.

Может, он уступал мне, опасаясь гнева госпожи. Может, я сделался головорезом в землях Волока и отступать – единственный способ сберечь шкуру. Может, нацепив такой жалкий шлем, что прикрывает лишь верх головы, я и сам бы предпочел отступать.

– Гх, – соперник запыхался, а еще через один круг зацепился пятой о торчащий корень. Топорик блеснул, отразив свет, оставил врага без защиты.

Почуяв чужую слабость, я ринулся вперед, целясь в шею. Острие рассекло воздух – помощник Деханда спас себя тем, что распластался на земле. Я замер, резко выдохнул, спрятал клинок в ножны.

– Сдаюс, – соперник поднял левую, опустив топорик.

Я протянул ему руку, словно бы ничего не случилось, и не могло быть крови на этой поляне. И я владею клинком, не наоборот…

Поколебавшись, он принял мою помощь. Смуглая кожа, столь чудно смотревшаяся в мерзлой Воснии, не выдала румянца, тревоги, страха. Отец говорил, что невольники с морей – опасные враги. Особенно если сорвались с хозяйской цепи.

– Вы жуть как хороши! – похвалил он меня, поднявшись.

Я дернул плечами. Не ясно для чего, смуглый охранник тут же отступил на три шага – я не собирался его калечить. Только размяться. Видят боги, я страшно заржавел от ласки, лени и домашнего жаркого. Собрался уж поблагодарить охрану моей жены, но…

– Теперь мой черед, – вдруг вызвался Деханд.

Он вышел неторопливо. С такой уверенностью, будто не родился еще человек, способный ему перечить. А может, он разглядел, как я запыхался. И знал, как дорого обойдется мне этот отказ. «Струхнул», – подумали бы его подручные. «Обленился», – справедливо бы рассудила жена.

Новый доспех сковывал, точно клетка. В Криге я плясал на манеже, высекая искры из чужих клинков: без кирасы и стальных рукавиц, оставаясь в одной бригантине и тонких поножах с сапогами. Не боялся потерять палец или глаз – Саманья натаскал меня почти безупречно. В этом танце с мечами мне не было равных.

В танце, совершенно бесполезном под стенами осажденного замка, на улицах города под обстрелом…

Деханд встал в самом центре сада: под жаркое солнце Оксола, прочь от широких теней с прорехами. Ветер пригнул лиственницу. Телохранитель моей жены смотрел на меня так, точно бы желал одного: разбить мне голову до турнира.

– Отчего бы и нет? – осадил его я. – Времени полно. Пожалуй, я еще успею выпить перед боем…

Жанетта что-то крикнула из окна, но Деханд, точно грубый порыв ветра, ринулся ко мне. И он не шутил, не осторожничал.

Взмах – палица метила в висок. С непривычки я отступил, и тесный плен доспеха мешал, тянул, давил на стопы железом. В крупном сетчатом шлеме жаркий воздух обжигал горло. Стоило примерить его раньше. Стоило чаще выходить во двор…

Мы обменялись ударами, и я снова отступил. Деханд не мелочился – он бы погнул и исцарапал железом герб его госпожи, выломал бы крепления с боков, прогнул бы забрало. Но я уходил, отпугивал его керчеттами: левой, правой дважды. Снова левой. Уводил к рыхлой почве у цветов, к ограде.

Деханд не был простаком – клинок зацепил его рукавицу, явно оставив след на коже, но стальное навершие отвело мой меч в сторону. Телохранитель жены сражался почти беззвучно, но не щадил себя.

Все воснийцы спешат в землю как можно раньше. Мой финт, что должен был рассечь бровь, на деле лишь отвел вес Деханда назад. Я почти нырнул в пространство между нами, отвлек его левой керчеттой, а сам выставил ногу вперед.

– Уфх!

С грохотом Деханд завалился на спину, но все-таки ударил меня по нагруднику перед тем, как упасть. Силу удара поглотила сталь. Я выбил палицу из его руки. Деханд зарычал и пнул меня в колено, с силой, со злостью. Его рука нащупала кинжал за поясом.

Только через два удара сердца Деханд перестал шевелиться: заметил, что острие керчетты давно у его горла.

По яростному взгляду я легко понял, что Деханд уже бился насмерть. Стоял под флагом и, будь мы по разные стороны, уже раскроил бы мне ногу, перерезал сухожилие, оставив калекой. В этот короткий миг я не был уверен, на одной ли мы стороне…

– Стоило отвлечься, и что я вижу: все здесь сошли с ума, – голос Жанетты тише стального звона, но куда опаснее.

Деханд поджал губы. Еще несколько мгновений мы буравили взглядом друг друга. Он тяжело дышал, и жилка на шее, не прикрытая стеганкой, билась у моего клинка. Деханд отвел глаза и с явной неохотой отпустил кинжал.

– Прошу извинить, госпожа.

Я убрал керчетты в ножны еще не забытым движением: обе, разом. Подал руку и Деханду, но тот поднялся без моей помощи, не издав ни звука. Его лицо морщилось – не щадил меня, и сам не получил пощады.

– Оставьте нас.

Он поклонился, поднял палицу, и, не показывая слабости, отошел к ограде. Лицо у моей жены прекраснее рассвета, но взгляд у нее бывает холоднее воснийских зим.

– Я не звал его драться. – Укол стыда ранил сильнее этой нелепой драки. – Так, хотел размяться перед боем…

«Вспомнить, как это – держать клинки не потехи ради, а для дела».

Жанетта заправила пряди за ухо, подошла ближе.

– Получилось? – спросила она, провожая Деханда взглядом.

Я пожал плечами – сталь висела на мне лишней поклажей. Видит небо, я бы с радостью забыл, как носить доспех.

– Что ж, по меньшей мере, работа кузнеца стоила своих денег, – Жанетта коснулась царапин на пластинах.

Таким ударом, пришелся бы тот чуть выше, можно и повредить череп. Не похоже, что Деханд заботился о моем здоровье.

– Скажите, мог ли я ненароком обидеть вашу охрану? Ранее, до этого утра. – Я нахмурился, жена вскинула бровь. – Мне показалось…

– Деханд – верный друг нашей семьи. Подобные игры чужды взрослому человеку. Ребячества я за ним не замечала, – заверила супруга.

Только ловкость и старая память спасли мой шлем от вмятины. Но об этом Жанетта не могла знать.

– Я бы предпочел ребячество.

Кинжал, которым могли рассечь мою стопу, не остался на поляне. Теперь он покоился в прежнем месте – у телохранителя моей жены, за поясом. У человека, который ночует под одной крышей с нами, стоит тенью за моей спиной.

Деханд скрылся из вида. Похоже, с ним еще будут проблемы.

*** Сьюзан Коул. Оксол, у банка «Арифлия и Коул»

– Похоже, с ним будут проблемы. – Гант кивнул на уходящего Джереми: тот в три широких шага преодолел десяток ступеней и распахнул дверь одной рукой, без видимых усилий.

Моросил мелкий дождь – приходилось стоять под небольшим козырьком кареты.

– Скажи мне, Гант, – задумчиво спросила я, – как так выходит, что, когда мне нужен твой совет – я получаю одни догадки и нелепые домыслы? – Он не отвел взгляд, хоть и ссутулился. – Зато по поводу всякой мелочи ты советуешь, не умолкая.

Проблема! Будто бы мы знали что-то иное с тех пор, как Густав заявился в мой банк.

И что вообще считать проблемой, по мнению могильщика? То, что псы чуть не передрались на развилке, когда Гант выдал очередную глупость, а наемники снова потребовали оплату вперед? То, что тело Густава не оставило нам никаких подсказок и так испоганило телегу, что мы бросили ее вместе с мертвецом недалеко от реки? То, что моя карета превратилась в ободранный ящик с вожжами, пока мы колесили по бездорожью? Джереми, будь он сотню раз увальнем, мясником и невеждой, был наименьшей из моих забот.

– Я хочу помочь вам. – упрямился Гант. – Всеми способами, какими могу, и…

Джереми вышел из здания, укрепленные железом сапоги загремели на брусчатке. Гант тут же поправился:

– … миледи.

– В последнее время мне кажется, что ты не такой уж и честный человек, – я отправила Ганту многозначительный взгляд. – Вот это – проблема. По счастью, не моя.

Гант не успел найти слова, между нами вклинился пес.

– Он на месте, миледи, ежели я верно запомнил его лицо. – Джереми спрятал руки за спиной, выпятив грудь.

Никогда нельзя быть уверенной в словах пса. Я быстрым шагом поравнялась с вывеской «Арифлия и Коул», с небольшим трудом поднялась по ступеням – ноги ослабели после долгих разъездов. Джереми открыл тяжелые двери, слегка поклонившись.

Я зашла в свои владения, чувствуя себя чужаком. Идиотский колокольчик у дальней двери, тусклые ковры по старой моде и слишком резкий запах масла, чтобы отбить вонь посетителей. Все переменилось, и не к лучшему.

– Ну и ну, – тихо заметила я.

Кованая люстра нуждалась в заботе кузнеца – похоже, ее уронили: правая сторона отличалась от левой. И почему люстры не падают на таких как Руфус Венир? Боги, чем я занимаюсь, бегая, точно спятившая белка от одного дерева к другому, без замысла, без результатов?..

– Миледи Коул! – послышалось из коридора. К нам спешил клерк.

По первости я не признала в нем Хоруна: он отощал, обзавелся румянцем и лихорадочным взглядом. Возможно, стоило бы знакомить с котлом всех нерасторопных псов. Кипяток идет им на пользу.

– Как ваша дорога? – Он приближался, прижав руки к груди, словно был рад нас видеть. – Все ли хорошо?

Я стряхнула влагу с плаща и шагнула навстречу.

– Такие вещи рассказывают, искупавшись и сытно поужинав. Мне нужны имена, письма, записи. – Хорун поджал губы. – Сейчас же.

Мы поравнялись. Он выпучил глаза и то и дело указывал одним взглядом на охрану в зале:

– Разумеется! Позвольте проводить вас! Есть одно славное местечко, не смею утверждать, что придется вам по вкусу, но уж поверьте, – его ладони стали тревожно помахивать в сторону выхода, – лучшего в Оксоле не сыскать! Какая ягнятина, какие пироги!

– Как смеешь говорить так с миледи, ты…

Я придержала Джереми и повернулась к выходу.

– Славное, говоришь? Только попробуй меня обмануть, Хорун. Я в настроении начать повешенья…

Облегчение на его лице можно было вышивать на полотнах часовен. Мы вернулись на улицу, и клерк выдохнул.

– Не посмею. Как уж я мог бы о таком и подумать. – Специально или нет, он почесал все еще розовую кожу на лице. – Уж я, чтобы вам было известно, сам себе не враг…

– Почему мы ушли, миледи? – спросил Джереми, но послушно плелся по правую руку.

Вуд казался умнее лишь потому, что молчал. Скорее всего, ему и дела не было до того, куда мы идем и отчего покинули стены банка.

– Мы голодны, – дала я такой ответ, который может усвоить и дитя трех лет.

– А-а…

Гант выразительно на меня посмотрел, явно напоминая о «проблеме».

Когда мы добрались до «Гуся», мои подозрения только усугубились. Лучшее место для ужина, если хочешь, чтобы тебя никто не услышал. Поговаривали, что в отдельных ложах творится все то, от чего предостерегает Мать двойного солнца: сговоры, подкупы, соития в худших видах, торговля санхалом и искрицей.

– Постойте снаружи, – я завела за толстую портьеру, оградившую вход, только Вуда с клерком.

Тяжелый бархат верхней ложи оградил нас от чужаков. Вуд безмятежно откинулся на спинку резной скамьи и закинул руку чуть ли не на плечо Хоруна. Не успел тот собраться с мыслями, я подалась вперед, положила локти на стол:

– А теперь выкладывай, почему я обязана прятаться от слуг в собственном банке?

Вид у Хоруна сделался мучительным, точно он пообедал тухлятиной, и настал час расплаты.

– Вы все поймете, миледи, едва взглянете на эти записи.

С этими словами он достал крохотный листок с именами. Сверток, который он носил при себе с тех пор, как получил мое последнее письмо.

Лэйн Тахари, ристалище Оксола

Шум рукоплесканий оглушал вместе с презрительным и восторженным свистом, выкриками дам и гомоном мужских глоток. Я вышел в полосу света, небрежно и не очень высоко подняв ладонь. Приветствовал тех, кого не знал. И тех, кого не желал знать.

Гомон превратился в вопли, визги, и я стал различать среди них свое имя.

– Лэйн!

– Гляньте, это мечник!

– Сюда, посмотрите сюда! – тоненьким женским голоском.

Дочери торговцев, замужние дамы и их беспокойные матушки склонялись над ограждением, и белая кожа на груди привлекала взгляд. Не менее трех платков упало на манеж, пока я делил его шагами на две части, направляясь к центру.

– Прошу, взгляните! – почти молила девушка, опасно склонившись над оградой.

О, как я мечтал об этом в Криге! И почудилось, что мне только исполнилось семнадцать и весь мир на ладони, прост и понятен.

Но Вард больше не сядет в верхнем ряду, и я давно сбежал из Крига. Прошлое не вернуть, к добру иль худу.

Не было азарта, волнений, страха. На противоположной стороне поблескивал соперник: ниже на полголовы, закованный в латы, вооруженный цепом и средним щитом. Некий Эстес, чью фамилию я даже не потрудился запомнить. Умел он или сама посредственность – не имело никакого значения. Я не вынимал керчетты. Можно было вытащить их обе, разом, чуть подбросив в воздух, чтобы перехватить рукояти с другой стороны, как я часто хвастался в Содружестве. Точно циркач на манеже, мальчишка, жаждущий любви, уважения, ненависти, зависти. Мальчишка, путающий одно с другим…

Но я всего лишь опустил руку, а толпа не стихала.

– Лэйн Тахари, первый мечник Крига, – с уважением произнес смотритель боя. И трибуны снова зашумели.

Проклятья, мольбы, восхваления и свист. Лучшая музыка, как казалось четыре года назад. Удивительно, сколь крохотные вещи кажутся большими, когда твой мир мал, молод и чист.

Гранже, сидевшая в первом ряду, прильнула к плечу новенького гвардейца. Но ее взгляд, тяжелый и вожделеющий, принадлежал лишь мне. Продвигаясь в самый центр манежа неспешным прогулочным шагом, я благодарил небо за то, что в тот день мной побрезговали.

Рядом с ней сидели сестры-старухи, нашептывая друг другу очередную грязь: не требовалось слуха, чтобы понять это по тому, как кривились их морщинистые, вечно недовольные лица.

– Победитель Беляка, получивший корону турнира еще до присяги…

Вынесли уголь с мелом – фальшивую кровь ристалищ. Керчеттам достался черный цвет.

Моя жена сидела в верхней ложе, выставив перед собой руку, ухватившись за ограждение. Точно держала за вожжи всю арену. Верховная наездница нашего мерина по имени Оксол. Я задержал на ней взгляд в надежде, что она посмотрит в ответ. Тотчас к ней подсел наследник Бовилль, и жена снисходительно кивнула ему. Керчетты в руках потяжелели.

Соперник не поклонился, лишь едва заметно кивнул для приличия. Я не слушал болтовню смотрителя: есть вещи куда важней, чем то, что случается на манеже. Союзы и распри, сплетни и игры знати Оксола. Те ритуалы, что заполняли мое расписание каждый день, пока я жил на острове. Именно там, за оградами, ближе к небу, таилась подлинная власть. Местечко для тех, кто принимал все решения. Будь то бандиты Крига, владельцы ставок, еще до боя рассудившие, кто победит, а кто – уйдет с позором. Или ставленники Восходов, Долов, наследники благородных домов, отправлявшие рыцарей в горнило войны. И ровным счетом ничего не стоил этот блеск стали, эта возня на песке. Меч не имеет силы. Даже два лучших меча, выкованных за морем.

Как мог я быть очарован ими? Моя старая, забытая любовь – оба клинка – тянули к земле.

Смотритель примолк. Я вновь покосился на трибуны, но какой-то крупнотелый восниец поднялся и заслонил мою жену. Эстес в пять быстрых шагов сократил дистанцию, заведя руку для удара. Я не успел понять, как он был хорош.

Звяк! Цепь растянулась, и груз полетел в мою голову. Я чудом ушел, бестолково взмахнув мечами. Один раз, другой. Заныла старая рана в бедре, зажившая уже сотню раз, не забытая, старая рана…

Эстес не позволял мне обвыкнуться с длиной цепи: то обманом подводил меня ближе, то отгонял на лишний шаг. Я запомнил его выпады, подловил миг, когда тело чуть отклонилось в сторону, и сунулся вперед, вложив всю свою ловкость в правый клинок.

Острие напоролось на обод щита, поднялось к небу. Боль пронзила плечо. Следом зазвенело в правом ухе – от непривычно громкого визга толпы, от скрежета стали. Я прикусил язык и нелепо отшатнулся, хоть и было поздно.

– Первый удар за Эстесом из Грыли!

На плече осталась белая метка. Спешка. То, что рождается в праздности.

«Для чего я здесь?»

Боль, усталость, тяжелое дыхание. Я заржавел, износился. Тело – точно клинок, и я позабыл заботиться о нем. Теперь самый обычный восниец теснит меня, оставив след на плече.

«Зачем я выступаю в этом цирке?»

Эстес шумно выдохнул, и гиря вновь разминулась со мной, не оставив места для ответного выпада. Медлительное тело и память о том, как ловок я был, саднили хуже старой раны.

Мы снова схлестнулись, и я дважды упустил свой шанс сравнять счет. Я не жалел о промахе. Лишь о том, что все еще пляшу на ристалище.

«Ради чего?»

Как глупо греметь сталью, когда нет жизни и смерти, только потеха, только мел и уголь на чужом доспехе. Бескровный, пустой бой. Теперь я плох даже в нем.

– Гх, – восниец увлекся нападением, и я заметил, что устал не один.

На верхней ложе, позади Эстеса, поднялась небольшая фигура в бежевом платье.

«Жанетта Малор».

Я сражался здесь, я выступал на манеже – и был дураком для нее.

Эстес бил в полную силу. Пронзая воздух то у его плеча, то у бедер, то едва задевая верх шлема, я сберегал мечи. Один неверный удар расколол клинок, когда я бился с Беляком, – а я считал каждый серебряк, оставаясь в Криге.

Теперь в этом нет нужды. Клинок легко перековать. Честь семьи останется разбитой на годы.

«Честь», – я усмехнулся и перестал осторожничать.

Острие ткнулось в обод щита, и Эстес снова отвел клинок, замахнувшись цепом. С противным скрежетом керчетта скользнула вдоль полотнища, выискивая колено. Ее сестра зашла справа, приметив голову врага.

– Ух, – удар Эстеса захлебнулся, а он сам поднял пыль, поспешно отступая.

Я не дал ему уйти. Поднырнув, не щадя лезвий, осыпал его ударами, и почти забытые техники, хитрости Саманьи, сами всплывали в памяти, и керчетты двигались без приказа, по собственной воле. Бам! Меч врезался в висок, укрытый нащечником, и рукоять задрожала в ладони, осыпался черный налет, обнажая сталь…

– Один к одному! – крикнул смотритель.

Эстес уже утвердился на ногах. Он был хорош для воснийца – освоил что-то сложнее булавы. Он был хорош для капрала – соображал, прежде чем замахнуться, и умел отступать. Он был хорош оттого, что я совсем заржавел и утомился от бестолковых драк.

Левая керчетта упредила его выпад. Эстес отшатнулся, увел локоть назад, и цепь на миг исчезла за щитом. Я жадно бросился влево, наметив два удара: под брюхо и в плечо. Лезвия отправились к цели, я перенес вес на левую.

И только тогда осознал свою оплошность. Спешка. Ошибка долгой праздности.

Цеп выскочил из-за щита, корпус Эстеса повернулся следом. Груз должен был задеть мои ребра, оставить след, сравнять счеты. Но Эстес едва шевельнул плечом и дал мне уйти, подставив грудь под удар. Я отчетливо видел в прорезях опасного шлема, как веселье заискрилось в чужих глазах. Это веселье осталось там, когда клинок оставил черную полосу на его груди.

– Два к одному! – Радостно вскрикнул смотритель, будто только и ждал, когда я получу преимущество. – Ведет Изло… Лэйн Тахари!

Эстес отшагнул: слишком лениво, но достаточно проворно, чтобы толпа завыла в предвкушении. Он сделал полукруг, будто боялся подойти ближе, высматривал прорехи в моей защите. Я стоял, опустив мечи чуть ниже, чем следовало на манеже. Слова нашлись не сразу.

– Как это понимать?

На щите Эстеса, расписанном под рыбью чешую, точно копоть чернели следы керчетт. Эстес не ответил, только зазвенел цеп, и я снова отступил. Он нещадно погнал меня по песку вдоль ограды. И девицы охали, и мужчины подбадривали нас, перемежая советы с бранью. От жары и тяжести доспеха я горел. Будто этого мало, изнутри меня спекала ярость.

«Ах вот как?!»

Цепь изогнулась в воздухе, потянув за собой груз. Я пропустил удар, поддавшись. Эстес распахнул глаза и увел цеп в сторону, едва-едва избежав столкновения.

– Чего творишь? – процедил он сквозь зубы, отступив.

Мы разошлись, точно два трусливых кота, испугавшихся драки. С трибун не успели заметить столь нелепую заминку – я перешел в наступление, изрезав воздух перед носом Эстеса.

Подонок, принявший деньги. Продажная, мелочная тварь! Он мог бы победить. Мог бы отказаться. Должно быть, ему в радость так унижаться, пока кошелек полон?

Должно быть, это нравилось и мне, коль уж я так долго оставался в Криге?

Стиснув челюсти, я нанес ему последний удар. Будь кто на моем месте, точно заметил бы, что соперник даже не потрудился его отвести. Лезвие ударилось об выставленное плечо за щитом, затупилось и отскочило.

– Три к одному! Победа за… домом Тахари!

А потом, когда толпа взревела, Эстес с силой швырнул цеп на землю и пнул сапогом холмик песка. Сыграл свою роль. Выступил со мной в этом цирке…

– Хороший бой, – бесцветно сказал он, чуть переждав. Наклонился, поднял цеп, стряхнул с него песчинки и отправился на выход, насвистывая мотив похабной песни.

Я молча стоял, провожая его взглядом. А когда поднял голову, жены на трибунах уже не было.

Снаружи ристалища

В тени лиственницы, на аллее, ведущей к резиденции, Жанетта стояла, похожая на статую. Собранная, величавая, холодная. Только оказавшись перед ней, я вспомнил, что забыл чертов шлем на одной из скамей.

– Вы, верно, удивлены, почему я не спешу вам навстречу и не поздравляю со слезами на глазах, как положено достойной жене? – в голосе Жанетты не было усмешки, но под ребрами что-то кольнуло.

Я приблизился на два шага, не находя слов.

– …все потому, что я не сомневалась в вас, – Жанетта бережно потянулась к моей щеке. – Ни мгновения не сомневалась.

Я взял ее руку, остановив в дюйме от лица.

– Вы заплатили Эстесу.

Улыбка приподняла уголки ее губ и тут же затерялась на собранном, спокойном лице.

– Стоило бы вызвать вас на поединок чести за то, как вы порочите имя моего мужа. Но, так и быть, поскольку вы – он и есть, я буду милостива.

Есть женщины, с которыми невозможно спорить. Я осторожно опустил руку, Жанетта вдела пальцы в пропуски на моей перчатке. Ладонь зачесалась.

– Почему? – глухо спросил я.

Жанетта молча повела меня вдоль аллеи. Все дальше и дальше от толпы, прохожих, надоедливых зевак и торговцев безделушками. Мы встали под широкой аркой, первой из многих, ведущих к пустому зданию королей.

– Теперь вам нельзя проигрывать, первый мечник, – шепнула она возле моей щеки, приподнявшись на носочках. Шепнула, хоть никого и не было рядом. – Больше ни-ког-да.

Сьюзан Коул, на улицах Оксола

– Миледи, уверяю вас, – на ходу тараторил клерк, – из всех имен вам покажется интересней всего та дюжина, что я…

– Вот и посмотрим.

Мы добрались до просторного дома на улице Зеленщиков. Хорун воспользовался деньгами, как полагается наместнику: выбрал отдельное жилище, и не самое дурное, хоть в Оксоле давно разучились строить.

– За нами следили? – тихо спросила я у Ганта. Тот неуверенно покачал головой. – Останься снаружи. Запоминай лица. – Снова кивок, уже увереннее.

Человек многих талантов уж точно способен простоять без дела неполный час.

На входной двери кто-то в спешке вырезал срам небольших, унизительных размеров. Клерков не любили ни в одном городе, но Хорун стыдливо прикрыл художество рукой. Перед тем как пустить нас за порог, он попросил повременить и залился краской, отчего ожог на лице почти затерялся. Вуд не слышал просьбы, не подкрепленные золотом, – отодвинул клерка плечом, и тут же наступил на грязную одежду, сброшенную явно впопыхах или от пьянства.

– Прошу вас, одну минуточку!

Показалось, что Хорун решил поклониться: он судорожно собрал скомканные, замызганные вещи. Я поморщила нос – в доме стоял запах жженых луговых трав, перемешавшихся с чем-то более горьким, густым.

– У нас гости! – вдруг выкрикнул Хорун. – Почтенные гости!

Вуд оскалился и с великой радостью достал палицу, а затем исчез за поворотом в коридоре. Джереми заслонил меня телом, а клерк отчаянно замахал руками:

– Нет-нет, миледи, вы не так по…

– Аи-и! – взвизгнули какие-то девицы.

– Как это понимать? – взволнованно спросил мужской голос.

Я шагнула за угол, к источнику звука. Просторная комната оказалась спальней. Вуд с тоской замер у огромной постели. В той, без особого успеха кутаясь в одеяла и простыни, расселась нагая троица. Юноша и две молодые девицы. Хорун из порозовевшего стал ярко-малиновым.

– Какой срам! – подал голос Джереми, но без прежней страсти, свойственной ему в Волоке. – Это бордель или курильня, я не пойму?

Троица переглянулась. Одна девица уже успела натянуть нижнее платье, повернувшись к нам спиной. Клерк обрел дар речи, встал между нами и развел руки.

– Я, э-э, миледи… это музыканты, и…

– Мы, пожалуй, пойдем. Миледи! – изобразив реверанс сидя, ответил юноша. Его соседки уже стояли босыми ногами на полу и высматривали путь к отступлению. На пути стоял погрустневший Вуд, так и не расставшись с палицей.

– Пусть идут? – с надеждой спросил Хорун.

Моя выдержка не подвела – бровь лишь слегка поднялась вверх. Я отошла в сторону и кивнула Вуду. Горец посторонился. Инструментов у труппы не было.

– Музыканты и певцы! – зачем-то продолжал убеждать меня клерк. – Они никоим образом не…

– Меня волнуют только имена.

Я поискала взглядом кабинетный стол, ящик, что угодно, где могли бы храниться бумаги.

– Э-э, – Хорун почесал затылок, обернулся в сторону двери. Та захлопнулась за гостями. Его губы зашевелились, явно перебирая разные слоги на вкус. – Это была Ли… Лия, миледи.

– Не их имена, черт бы тебя побрал!

Вуд с надеждой натирал большим пальцем рукоять палицы. Хорун нервно посмеялся:

– Да-да, как же я так оплошал… Сейчас, сейчас…

Клерк постучал пяткой по половицам в углу. Откуда-то извлек нож для бумаги, поддел им доску и достал из ниши увесистый сверток. Что должно приключиться с человеком, чтобы он прятал бумаги, которые большинство и прочесть-то не сможет? Прятал в таком месте, с такой тщательностью?

– Вот, все здесь. Абсолютно каждое подозрительное имя, как вы и просили, учтено, э-э…

Он с явным усилием держал сверток двумя руками. Чтобы разобрать такую стопку бумаг за день, в Волоке сидело пять клерков от рассвета до последнего луча. Я ничем не выдала своего смятения.

– Скажи, Хорун. – Я развязала сверток, и пыль защекотала нос. – Чем та дюжина имен отличается от… от всех этих?

Стоило убедиться, что меня не пытаются надурить. Я села на единственный чистый стул, не заваленный вещами, и принялась разбирать список. После первых трех листов закружилась голова. Мелкий почерк, написано с тщанием. Имена, чин, если таковой есть, жилье, если таковое имеется, день визита, сумма. Лавочник, конюх, ювелир, зеленщик, графиня, гвардеец, банщик… Им не было конца.

– Та дюжина, миледи, – Хорун сжимал уголок столешницы пальцами, – появилась на пороге банка с тех пор, как вы поставили меня наместником.

Я перевернула еще несколько листов.

– Остальные?

Джереми резко отдернул руку, когда я взглянула на него: он топтался возле смятой постели и приподнимал оставленное одеяло. Из-за шлема я не видела, что именно отражалось на лице пса.

– Остальные, э-э, я взял на себя смелость перебрать бумаги, спросить тут и там, как вы желали знать… Я бы не стал утверждать, то есть полагаться на достоверность, если вы понимаете, миледи…

– Трудно поверить в то, что не увидел собственными глазами, – кивнула я, прервав ненужные объяснения.

Хорун закивал следом, точно шут.

– Надеюсь, тебе понравилось быть моим наместником, – я покосилась на раскиданные вещи у изголовья кровати, Джереми сделал шаг в сторону. – И ты знаешь, что за хорошую работу я награждаю, как никто другой.

Хорун снова кивнул и потянулся, чтобы почесать некогда обожженную шею, но вовремя остановился.

Вуд стоял, прислонившись к проему. Живой памятник моей щедрости. Будь ты горцем, самым низким безродным псом, выполнишь поручение – и награда не заставит себя ждать.

– И надеюсь, что ты тщательно отобрал эти имена, Хорун. Не хотелось бы два раза злиться на одного человека.

Перевернув стопку листов, я взялась за последнюю страницу. Сверилась. Дюжина имен повторялась в двух списках: полном и укороченном, но с некоторыми изменениями. Хорун тут же приблизился и заговорил:

– Вы, верно, уже подметили, что три имени я не перенес в ваш список, миледи.

Некий Ормунд-ремесленник, старик-ветеран Гулд, Розалинда…

– Женщина? – я вскинула бровь. За деньгами чаще присылали мужей, братьев, сыновей. Разумная осторожность, если с тобой не ходит охрана.

Хорун прочистил горло.

– Да, миледи. – Возможно, от постоянной тревоги, голос его сделался тише. – Мертва. Как и те двое, уверяю вас, э-э, не вошли в короткий список по той же причине…

– Вот как. Личный визит к священникам, родне усопшего?

– Нет, что вы! Упаси всеблагая Мать! Сведения мы собираем каждый божий день, от могильщиков, цирюльников, настоятелей… По всем именам, что имеются. Хорошо ведь знать, с кем имеешь дело, когда даешь заем? Да уж кому я это рассказываю, – он хохотнул и не мог найти место рукам.

Я посмотрела на кипу бумаг. Под ребром закололо.

– И сколько из них мертвы?..

Клерк сложил руки на животе, поглаживая ладони большими пальцами.

– Больше пропавших, миледи. И…

Я задержала дыхание, стараясь ничего не упустить. Хорун занервничал еще больше.

– …и тех, кто ничем не примечателен.

Хриплый голос Ганта опередил меня:

– Ими и стоит заняться в первый черед. Верно, миледи?

Все подскочили. Никто не услышал, как хлопнула входная дверь.

– Я сказала тебе приглядывать за улицей!

Гант не выглядел виноватым.

– Там никого, миледи. А если уж кто и был, он убрался прочь, когда вы оставили меня снаружи.

Хорун не интересовался улицами, слежкой и Гантом:

– Если позволите, э-э, большая часть запрошенных сумм с той самой печатью – мелочи, но я все учитывал, как вы и сказали…

Я подошла к забрызганному капелью окну, взглянула на темнеющие улицы Оксола. Шпили резиденции все так же смотрели в небо. Пустой резиденции, где мой отец падал на колени перед клерками, ожидая помощи короля, герцога и всех его бестолковых отпрысков…

Не дождался.

– Пойдет, – сказала я, прикрыв ставень.

Не хотелось бы звучать, точно отчаянная крестьянка или попрошайка у храма. Но именно в такой тупик мы и зашли, следуя за Густавом.

– Тогда, миледи, только прикажите…

Я вернулась к столику, не вступая в грязные следы, оставляя новые.

– Гант – наш главный умелец в вопросах смерти, не так ли? Мы начнем с мертвецов из малого списка.

– С мертвецов?..

Я позволила себе улыбнуться.

– Хочу убедиться, что мы не застанем их в добром здравии.

Стопка имен заполнила бы собой хорошенький ящик в кабинетном столе.

– А потом, – вздохнула я, – если управимся до осени, займемся живыми.

XIV. Кабир-гата

Рут Агванг, годы среди болот

Когда молод, все кажется простым. Есть лишь подлецы и святые; твое мнение и чужой вздор; красотки и страхолюдины; есть близкие, а есть чужаки, которым не грех располосовать горло: за золото, сущую мелочь, обидное словцо… И выбора всего два, а чаще и того нету. Босяцкая, лихая молодость – все тебе по плечу, так как дальше своего плеча ни хера и не видишь.

Из острога я отправился на дело, полагая одно: либо я приживусь у Веледаги, либо сведу свою матушку в могилу.

Вы, верно, думаете: чтобы решиться на кражу достаточно простой нужды, с убийством же – дело иное. Не всякий решится на такой грешок, пусть его и прижмут в подворотне с ножом у брюха. Но скажу я вам, что для убийства хватает и самой малости. Не видеть перед собой человека, пока готовишь удар.

А уж людей в моем мире было всего ничего: матушка, назойливый Корж, да я сам. От друзей жди беды, а всяк смотритель в точности, что наш Сульп. Вы-то уж припоминаете, каким ублюдком он был.

Здесь гордиться нечем, но я скажу как есть. Я перерезал горло тем незнакомцам, не запыхавшись. Не каялся, не клял судьбу. Я тревожился об одном – что мог неправильно опознать лица. А после дела омыл руки, прибрал пару безделушек и чувствовал себя ловкачом, любимцем ночи. Почти самой важной шишкой на сраных болотах.

Я вернулся на третье утро. С обманчиво чистыми руками и свеженькой рубахой почти в размер. Со стороны и не приметишь, но в бурой мошне плотняком лежало серебро покойников – добавка к обещанной плате. Острог едва проснулся: медлительный дозор на стене щурился, провожая меня взглядом. Рослый дозорный в галерее подобрался к стрелку, пихнул его локтем. Прошептал тому на ухо что-то крайне любопытное – сонная рожа соседа вытянулась, и стрелок припал к ограждению, свесившись, чтобы меня разглядеть. Я остановился, задрал голову, и подмигнул со всей гадливостью, на которую был способен.

Послышался смешок. Точно любопытная, но испуганная крыса, стрелок спрятался за галереей. Но я спиной чуял, как за мной следят.

К Веледаге меня проводили от первых ворот. Он сидел в расшитой стеганке поверх ночных портков, болтал босой ногой возле сапога со шпорами и посматривал на свернутый листок. Из его кружки шел пар от гретого вина.

– Тебя опередила птаха, – голосом, скрипучим от долгого сна, произнес Веледага.

Скажу вам, что король болот, каким я его прозвал, имени своему не изменил. И в столь ранний час при нем на дозоре стояла троица увальней. Так-то считалось, что их пятеро, оттого и звались они Пятерней. Вон тот, что сейчас потирал глаза в углу, неуверенно посматривая в мою сторону – это Плюга. Некрасив, хоть в сравнении с Корягой все были красавцами, в меру туп, что я выяснил позже, и страшно азартен, на чем я не раз наварился.

– На то и нужны птахи, коли меня спросите, – я повел плечами. – А я для другого сгожусь.

Второй из Пятерни – Гарум-бо, большой человек с маленькими глазами, – звенел цепом, рассевшись при входе. Веледага поднял листок к глазам, будто позабыл, что ему доставила птица, и пересказал на свой лад:

– Тут говорят, что преставился старина Брусок.

Веледага страшно любил прозвища. С настоящими именами у него не ладилось. Третий из Пятерни – смуглый Кузул, метатель ножей и рано поседевший любитель вмазать санхала, рассеянно зачерпывал вино из котла.

Как вы помните, мой новенький наниматель приручил себе чудеса. Так сказывали. Глядя на Пятерню и самого Веледагу, я не спешил с выводами. Сами знаете, Рут Агванг не бросался в глаза, казался простаком и дурнем, а уж положа руку на сердце – чаще всего простым дурнем и был. Но дар оставался при нем.

– Верно говорят. – Я коротко кивнул.

– А вместе с ним преставился и братец, м-м, какова судьба! – Веледага оттопырил нижнюю губу, и Пятерня одобрительно загоготала.

Я переждал этот шквал дури. Коли меня спросите, стоило бы подхватить. Но, как будет видно дальше, Веледага ценил меня за другие таланты.

– Слыхал я, они теперь улыбаются. В два рта. То есть в четыре?

Я поджал губы. Есть своя легкость в ночной слепоте. Не всякую вещь полезно углядеть – как запомнится, потом во тьму не вернешь.

Вся Пятерня хохотала уже сдержаннее. Веледага прочертил пальцем под своим горлом, ровнехонько в том месте, куда я приучился бить со спины. Так, чтобы наверняка. Помните ту ночку в Горне, распоротую мою спину и ноющие ребра? Повторить такое захочется только полному дурню.

– Я тебя разглядел. – Веледага вдруг прикрыл глаза и расставил ладони шире, чуть не опрокинув кружку. – Отныне звать тебя…

Он, недолго помедлив, произнес два слова на эританском.

– Кабир-гата.

«Две Улыбки» – коли вам нужно знать, что имел он в виду.

Я ждал, что Пятерня снова прыснет. Но те молчали. Возможно, так звучит почтение на болотах – мертвецкая тишина.

Молчали мои покойники, оставленные по указу Веледаги. Молчали солдаты когорты, едва я подходил к костру. Только топь вела со мной беседы: квакши и скрипучие ивы, жужжащие гады и капель дождя. Звенели монеты – моя доля – в руках Веледаги.

Изредка он спрашивал:

– В чем твой секрет, Кабир-гата?

А я отвечал, будучи пьяным и трезвым. Безвредную, очевидную истину.

– Я воровал, едва оставил мамину титьку. А первого смотрителя облапошил к восьми годам.

От хорошего пойла числа менялись. Воровал я, выбравшись из матушкиной утробы, а смотрителя обвел без Коржа, к шести. Миленькое дельце: когда так много врешь, сам начинаешь себе верить.

* * *

Как вы уже смекнули, в эти-то годы и началась моя безбедная жизнь. Я спал на свежих простынях, и спал не один. Имена девиц или оставленных мной мертвецов, бывших подельников, случайных прохожих – все выметались из головы, гонимые искрицей, доступной выпивкой и всеми мыслимыми грехами. Я платил за это плевую цену – чужой кровью.

Со стены со мной здоровались и под утро и в вечер: всяк желал прибиться под крыло, чтобы Веледага его приметил. Дупло – так того прозвали за выбитый глаз, не подумайте дурного! – выбыл из Пятерни к весне: нашли его в заводи у тростника, брюхом ко дну. Недолго горюя, Веледага поставил меня на его место, хоть я бы и не сгодился в охрану. И последнему сопляку в остроге ясно: куда лучше я рисую улыбки на горле. И охранять способен разве что свою кружку от соседей, и то когда трезв.

Стыдно упомнить все, да и не достойно оно вашего слуха. Молва, точно одноглазая совесть, упоминала только порезы, кривые улыбки, что я дарил людям. Но я был неутолим. Не раз и не два помочился на алтарь верховного жреца; перепробовал, а затем и перепортил все вина и наливки в погребе у первого законника Горна; спалил неплохую курильню по недомыслию; подглядывал за женами крамарей, богословов, менял, названных братьев. Опьянев от привольности, я шалил без меры: за все годы лишений.

Казалось, что вот она, сладкая жизнь: здесь, сейчас. И все только начинается, и не будет этому никакого конца. Мне называли имена, и я шел защищать свою кличку. Тогда я еще не всек, какой узор рисует Веледага, гоняя меня по болотам.

* * *

В половине дня пути от острога, коли мерить пешим ходом, стояла нищая корчма. Не лучшее местечко – но и не я его выбрал в ту ночь. Признаться, ни на какой выбор меня уже не хватило.

– Вы откуда вылупились? – ахнула подавальщица. Из-за роста и комплекции ее легко было попутать с медведем, кабы медведи умели говорить.

В столь поздний час никого, считай, и не было. Кроме меня с Лепестком и моего затвердевшего хера.

– Комнату, – приказала Лепесток.

Лицо подавальщицы расплывалось. Казалось, их там три. Я столь славно выпил, что хвастался тем, о чем следует молчать:

– Я п-при деньгах…

– Господин сказал – мы закрыты, – проворчала большая женщина.

От сырого воздуха голова начала проясняться. Я шагнул вперед и выплюнул:

– А т-ты кто?

– Вельмира, – буркнула подавальщица. – Шлюх велено не пускать.

– Шл-люх? Милая, разве же я п-похож на…

Меня одернули. Сверившись с Лепестком взглядом, я передумал обижаться. Та подбоченилась:

– И чего скажет твой хозяин, коли ты золотник проворонишь?

Я тяжко вздохнул. Стоял там, как дитя. Пытался не опираться на Лепестка и разглядеть, остался ли кошель на поясе или его увели…

– Золотник? – округлились глаза большой женщины. Она даже отложила тряпку, которой протирала столы. – Откуда у шлюхи золото?

Целую вечность монета кочевала из одних рук в другие. Опробовав кругляш на зуб, подавальщица сдалась:

– Ну, то дело иное. Обождите, сменю постели…

Я простонал. Ледяные оковы трезвости потянулись к горлу. А вместе с ними – первая горечь тошноты.

– Сиди уж, страшилище, – отвернулась Лепесток и потащила меня к лестнице, – тебе всю жизнь только и подавать…

– Вельмирой меня звать, ты уж никак оглохла. Тебя и в ухи дерут?

Я с трудом цеплялся за перила, загребал носком сапога кривые, рассохшиеся ступени… Лепесток потянула меня за пояс, и я ненароком придавил ее, потеряв равновесие. Мы осели, не добравшись до верхнего этажа. И рассмеялись.

– Тихо-тихо, торопыга, – шепнула Лепесток и попробовала поднять меня на ноги.

Снизу заголосила подавальщица:

– Уделаете мне хоть одну ступеньку, я вас…

Угроза прошла мимо. Я не помнил, как мы ввалились в пыльную, затхлую комнатку со скупой лампадой в углу, как прохлада коснулась кожи и как я оказался в чем мать родила. Дно полного кувшина ударилось об столик, попадал ворох ненужного на Лепестке тряпья. И она убрала волосы с лица, наклонившись.

– О, – у женщин может быть сколь угодно острый язык, но когда им так работают…

А еще Лепесток все принимала близко к сердцу. К горлу, к самому животу.

– Ух…

С подлинно восхитительной женщиной слов на комплименты не остается, уж поверьте!

Я видел все и в кромешной тьме, как помните. Округлую задницу, поднятую над моими ненадежными коленями. Жемчужины пота, скользившие вдоль тугих безотказных бедер… Тут-то я и покосился на талию, чуть раздавшуюся в последний месяц. Покосился, как бывало всегда. Что-то не складывалось – нехорошее предчувствие кольнуло живот. В последние месяцы я бывал с Лепестком чаще.

– Что-то не так? – Лепесток подняла лицо, отвлекшись от моих яиц.

Проглотив ком в горле, я приподнялся, залил в себя остатки пойла из кружки.

– Ты еще… к-кого-то принимаешь?

Лепесток растерянно улыбнулась. Задают ли такой вопрос шлюхам? Трижды пьяный дурак – то был я, простите мою слабость.

– Так, как тебя, – никого, – хитро прищурилась она.

До чего правильный ответ! Королям бы поучиться у шлюх в таком деле, коли меня спросите.

– Я, э-э, не припомню, чтобы…

Лепесток поймала мой тревожный взгляд, похлопала себя по животу и осклабилась.

– Ах, вон оно что. Бесстрашный Кабир-гата боится детишек!

И снова припала губами, лишив меня дара речи. Стоило ей провести грудями по моему животу – я позабыл, как дышать. Нет никакой совести ни у шлюх, ни у королей.

– И как же так в-вышло, – выдохнул я, цепляясь за простыни пальцами.

Лепесток сделала что-то невообразимое языком.

– Почему т-ты… не…

– Чего бы и не понести от одного из Пятерни, – причмокнув, Лепесток подула на конец. Я зажмурился. – Слыхивала, у вас по сотне золотыми выходит в сезон, и три коня на каждого.

Я прикинул, что и года-то не прошло, как слухи обо мне полезли из острога наружу, в города, теперь вон и у шлюх на языке крутятся. Зажурчало. Я приоткрыл один глаз: Лепесток подлила в мою кружку еще пойла.

Недоласканный, подмерзший, я начал трезветь. Противнее некуда, чтоб вы знали!

– Так что мне, избавиться от него?

Лепесток многовато болтала в тот день. Освободила одну дырку, заняв меня другой, пониже.

– Ох… Н-нет, я не о том вовсе…

Вы, верно, думаете: почему Лепесток? Неужто на болотах мало продажных девиц? Да и в том нет особой сноровки – каждая может задрать юбку и повертеться. Но не каждая сумеет вертеть тобой. С Лепестком я порой забывал, что наутро мне выставят счет.

Она поднималась и опускалась, плавно, но с жадностью. Бойко, но не грубо. Ах, что я вам голову морочу! Лепестка можно только почувствовать.

– Отцом н-не назовусь, – с трудом уточнил я.

Она не услышала. Или сделала вид. Нет, не сделала: стонала, прикрывая черные, размалеванные глаза. Стонала так, что я почти верил.

– Ах, как же… ты хорош!..

Я задыхался, сминал простыни и отвечал, точно дурак распоследний:

– А может, и назовусь…

– Заберешь меня? – женщины слышат все, что им нужно. – Заберешь нас с твоим сыном?

Отцовство. Я не усомнился в ее словах: сын так сын, уж матери виднее? Вспомнилась ублюдочная рожа Гилла, оставившего нас. Затуманенный взгляд матушки, ее тень у окна. Сырые потемневшие стены. Лепесток не умолкала:

– Отчего же ты… так… хорош…

Я почти спустил в нее все, что нагулял за неделю. Почти – Лепесток резко поднялась. Прижгла мои губы жарким, нетерпеливым поцелуем. Отстранилась. Я потянулся следом, выгнувшись до боли в спине. И мечтал лишь об одном.

– О, прошу… я…

– Скажи, и я буду только твоя.

Она снова оттянула мне яйца и насадилась, пригвоздив к постели. Подалась назад, чуть выскользнула.

– Ох… что… угодно!

– Скажи, и будешь драть меня, как пожелаешь.

– Да, я… да…

Она наклонилась к моему лицу и сжалась внутри так, что потемнело в глазах. Теплое дыхание обдало мои губы.

– Скажи, в чем твой секрет, Кабир-гата?

Шлеп-шлеп-шлеп. Точно замешивала тесто перед тем, как поставить в печь…

– Скажу… только…

Я зашипел от приятной боли. Лепесток замерла, соскользнула с меня, погладилась безупречным лобком о самый кончик. И притихла: только алчно горели ее черные глаза. Я заговорил с неспокойным дыханием, будто недавно тонул.

– Есть… такой ящер. Бегает по ветвям… незаметен среди корней…

– Что?

Дрожащей рукой я потянулся к кружке и сделал три жадных глотка, так и не уняв дыхание. За такие полные груди и длинные ноги нужно облагать десятиной, попомните мои слова.

– Ежели ему или ей – ящеру то бишь! – оттянуть хвост… или отчекрыжить, – я провел тыльной стороной ладони по правой груди Лепестка. – Тот отрастет, стоит обождать.

Она с явным разочарованием стиснула головку и поерзала по ней ладонью. Я прикрыл глаза.

– Я не об этом спросила, – обиделась, судя по голосу.

– Ух… так вот, мой главный секрет… – Шлеп-шлеп – небольшая ладонь билась о влажное брюхо. – Коли защемит мне конец какой-то судьбою или отчекрыжат его… что бы ты думала?

Я распахнул глаза и тут же подмигнул.

– Идиот, – фыркнула Лепесток и сползла с меня с такой брезгливостью, будто я обгадился.

Эта ночь была беспощадна. Губительная трезвость, тошнота, мысли о матери. Да и забава моя длинноногая повернулась ко мне задницей, и вовсе не для сладкого дела. Два движения, и задница скрылась под нижним платьем. Я приподнялся на локтях и просипел:

– Я же заплатил…

– Твой час кончился, – огрызнулась она, вдевая изящную лодыжку в сапожок.

Дверь открылась с мерзким скрипом. Сквозняк заставил меня сжаться во всех местах. Лепесток ушла.

– Милая, – обиженно бросил я ей вслед, – на улице – кромешный мрак! Как же я отмерю время?

* * *

Спускаясь в зал, я все еще заправлял рубаху под пояс, неловко шевеля перепачканными руками. Сквозь прорехи в досках сочился грубый женский голос:

– …ко всем чертям! Последний сезон, клянусь, и духу моего здесь не будет… – звук плевка, тяжкий вздох, шорох влажной тряпки.

Образок Матери двойного солнца, висевший над входом, запомнился мне оттого, что на болотах ее не жаловали. Так я смекнул, что подавальщица родом из Воснии. Должно быть, ей не терпелось убраться прочь.

– Хозяйка, – окликнул я подавальщицу, – ты скажи…

Та посмотрела на меня, точно на слизня. А ведь меня даже не вырвало в ту ночь.

– …на кого я похож?

Второго взгляда я не удостоился. Она посмурнела: молча наяривала столы. Я встал перед ней, замаячил перед глазами, помахал рукой. И получил свой ответ:

– На попрошайку.

Шлеп-шлеп. Тряпка елозила по столу, оставляя разводы. Я заправил отросшие волосы – одним богам ведомо, какие птицы свили гнездо на моей голове.

– Надо же. Вот видишь, милая, как я хорошо обманываю! Лучше всех…

Но друзей у меня так и не появилось.

Покопавшись в мошне, я вытащил серебряки, с трудом выловив их среди золота. Ссыпал горсть на столешницу.

– Хорошего денечка! – Я обернулся и вспомнил, что для всех на улице темень. – Вечерка, ежели быть точным.

Оставив тряпку наизготове, точно ремень для битья, подавальщица вразвалочку подошла пересчитать монеты.

– Тут больше, – зачем-то призналась она.

– А то! – я широко развел руками. – Посильный взнос на благое начинанье, всем сердцем, всею душою за вас. – Снова тот взгляд. Я пояснил. – Убраться с болот – это дельце почтенное!

Обнаружив свой плащ на крюке у двери, я накинул его на плечи. Он все еще пах Лепестком и, как всегда, тухлой сыростью.

– …я вот так и не смог.

Махнув на прощание рукой, я вывалился наружу и набросил капюшон на затылок. У всякой беспечности есть свои плоды. У моей они еще не созрели.

* * *

Так и случилось межсезонье. Обычно в эти деньки я пропадал из острога. Вы уж верно догадались куда. Но в этот раз я пил, курил искрицу или намазывал ее на десну, тут уж не вспомнить. Плюга угощал, Гарум-бо увел шлюху на чердак, сам Веледага безбожно дрых в своем замке из дерева и стали. Хлябь, как всегда, прятал лицо, не показываясь в остроге. Остальные из дозора были кто где: дела до них мне было меньше, чем до волосков на заднице.

Шлюха отрывисто застонала, и что-то рухнуло на доски. Потом зарычал Гарум-бо, и звуки пошли такие, точно бы они на пару решили перетрахать всю мебель. Плюга горестно вздохнул, а потом булькнул, подавившись вином. Откашлялся.

– Во веселятся… – вытерся он, судя по шороху. – А мы чего без девок сидим?

Я приоткрыл один глаз и покосился на Плюгу. Говаривали, что прищемило его стручок и девки ему на лицо садятся, ибо больше не на что.

– На хер девок, – честно сказал я. Плюга охнул и сделал такую гримасу, что я мигом исправился. – Продажных то бишь. Все они ради одного трутся.

Как гребаный Лепесток, чтоб ее зуд в промежности доконал.

– Золото им подавай, – грустно кивнул Плюга.

Я болезненно поморщился. Цыкнул зубом. Ничего Плюга не смыслит, и горя не видал.

– Всем нужно золото, – зачем-то буркнул я.

– Лучше уж золото, чем сердце, – добавил он, поразмыслив, и забулькал, вливая добавку.

– А кому-то и золото все отдал, полжизни угробил, а в ответ тебе – дважды хер…

– Во-во, – Плюга шумно почесался. Я не хотел знать где. – Моя сама без сердца, ты послушай, что говорит…

Коли меня спросите, я эту околесицу не слушал. Все лежал и думал о своем. Делалось паршиво: тоска, сырой запах болот и шум этот поганый за стеной…

– Не хочет под венец, – заключил Плюга, точно обиженный мальчишка. – А брошки всякие – так за милую душу, привози, говорит. Это ей нравится.

– Пф! Под венец, – я отмахнулся, нащупал пальцами немного искрицы и втер в десну. Горчит, зараза.

Плюга повертелся на скамье и буркнул:

– Чего ты?

– Под венец – дело большое. Я и меньшего не имею. Говорю: приезжай в острог. Иль куда поближе, чтоб я не таскался…

Под ребром что-то заныло, я растер грудь кулаком. Плюга промычал:

– А она чего?

– Да ни в какую, – я махнул рукой, потолок поплыл, перемежаясь с тенями. – Говорю, кормят тут, как нигде. В шелках купаться будешь, только скажи. Все ей по боку. Уперлась, слышать ничего не желает.

Плюга скосил глаза. Я брезгливо отвернулся, предпочитая глядеть на пузатый бок кувшина.

– И чего она, бабы эти…

Найдя опору в ногах, я поднялся и схватил кувшин.

– Кто я, скажи-ка, Плюга? Ну, назови!

– Кабир-гата, Две Улыбки, – без запинки сказал он, и его рожа показалась мне чуть приятнее, чем до того.

– Еще?

Плюга наклонился и подобрал опрокинутую кружку, поднял ее в мою честь, наполнил.

– Второй… нет, первый головорез Веледаги!

Я скривил губы.

– Без головореза получше было, признаться. Ну да ладно, – пьяный Плюга всегда в чем-нибудь неправ. – А кем был Гилл Агванг?

Имечко это далось мне уже с трудом. Плюга облился вином и хрюкнул:

– Не слыхал о таком, братец. Ктой-та?

– Во-от! – я ударил себя кулаком в грудь. Хрусть! Разбил кувшин. – Ха-ха, – Плюга подхватил мой смех. Уделался весь вином, точно кровью из чужого горла. – Я – лучший! Я…

Взял и швырнул обломок на ковер. Придавил его ногой, весь полон сил.

– Да! – Плюга поднял за меня кружку. – Кого ни спроси, первым будет Две Улыбки!

Под ребрами все заболело. Я скривился от душащей рези.

– Так какого хера она его ждет, а?

Плюга как-то шустро очутился у моего плеча и похлопал по нему. Я скинул его руку, прошел три шага, голова закружилась, и я упал лицом на лежак, застеленный шкурами. Не почувствовал удара. Хорошее дело – искрица.

– Ничего бабы не смыслят! Во дурные, – поддержал меня Плюга. – Сука она, вот что я тебе скажу…

Головокружение прошло, точно в воду бросили. Я резко поднялся, в два шага настиг Плюгу и схватил его за грудки.

– Что ты сказал?!

Он сложил губы трубочкой, думая повторить. Я распахнул глаза в ярости, и он осекся:

– Н-ничего, братец.

– Не смей так говорить о ней, ты, кусок…

– Не смею! – его глаза округлились. – Коль скажешь, ничего не скажу… Ничего и не было!

Я разжал пальцы. Плюга рухнул на ковер, совершенно ничего не всекая. Я пнул осколки кувшина и вышел, пошатываясь, прочь. Стоит ли говорить, что через три дня я нанял возницу и, не трезвея в пути, во весь дух мчался в Ийгало?

* * *

Обоз остался во дворе, резкий шум перепугал кур. Заблеяла коза.

– Собирайтесь, матушка! – весело и зло сказал я, не постучавшись в дверь. Отворил ее, не раздумывая. Тяжко раздумывать-то, когда в дороге не трезвел.

Она сидела, прислонившись к стене у окна. Не на том замечательном стуле, который я подарил сезон назад. Ее зрение стало хуже: прищурившись, она подскочила, подобрала юбку и почти побежала ко мне. Я широко раскинул руки, чтобы ее обнять.

– Гилл!

Руки плетьми повисли вдоль тела. Мы с матушкой уставились друг на друга в смятении. Она прозрела: улыбка, которая красила ее лицо ранее, исчезла, точно лед по весне.

– Нет, это всего лишь я. Собирайтесь, – я вернул голосу твердость. – Мы уезжаем.

Она спохватилась, и все-таки подошла, чтобы обнять меня. Едва коснулась плеч. Сама – будто вся усохла, уменьшилась.

– Ты вернулся, Рут, – вымученно улыбнулась она. Разочарование и облегчение смешались в ее голосе. Первое мне слышалось отчетливее. – Все ли хорошо в городе?

Клянусь всеми зубами, пусть те и начинали крошиться: матушка намеренно меня не слышала.

– Лучше, чем хорошо, – буркнул я. – Расскажу по пути. Обоз не будет ждать до утра, я заплатил…

Матушка вернулась к окну и поправила славную занавеску, которую я утащил у менялы на севере, в трех днях езды от дома.

– Присядь с дороги, – поманила рукой. – У меня есть для тебя вести…

В остроге я был первым в своем деле. Девицы дрались, чтобы заполучить меня на ночь в те дни, когда Веледага не называл имен. Молодчики из когорты как-то раз порывались меня отравить, а Веледага повесил их на стене и угощал меня крепкой настойкой из своего погреба. Мы пили, смеялись и смотрели, как подсыхают тела моих врагов. Но здесь, в старом доме с запахом увядания и сырости, я согнулся и безропотно присел на край скамьи. Безголосый, безусый щенок.

– Мне так жаль, Рут, – начала матушка, и мое сердце почти замерло. – Лия вышла за кожевника из Глифа…

Я уставился на нее, дурак дураком. А потом засмеялся.

– О, у меня полно жен в остроге… в городе. – Я прикинул без особой точности. – Семь или восемь. Все ждут, днем и ночью, когда бы ни явился.

Если я им хорошо плачу, порой называют мужем. Да хоть самим королем болот! Ладони взмокли, меня несло.

– Меня ждут подавальщицы, я захаживаю в спальни к женам смотрителей…

Искрица не выветрилась из моей головы. У матушки щеки залились румянцем, и я почуял укол стыда. Слишком маленький, осторожный укол тупым ножиком, который весь истерся. Такова моя совесть в те годы, как уж вы смекнули.

– У нас там есть все: певуны, танцовщицы, три стряпухи! О, ты бы попробовала каплунов в меду, ни за что бы сюда не вернулась…

– Ты стал так много говорить, Рут, – голос у нее тихий, всегда ласковый. На такой невозможно злиться.

Я осекся. Когда многие годы ходишь с ночью рука об руку, забываешь, как приятно звучит человеческая речь. Точно стих для усталых ушей, привыкших ожидать опасные шорохи, или крики «Стража! Пошел вон, ублюдок!».

– Что есть, то есть, – я почесал затылок. – И говорю весьма неплохо, коли верить моим приятелям.

Я наклонился вперед, заискивающе посмотрел в матушкины глаза.

– …Мы будем жить по-королевски, – моя ладонь потянулась к ее руке. – Ты да я. Во сто крат лучше, чем было!

Матушка протянула мне ладонь, и я ласково накрыл ее второй рукой, не сжимая, не вытягивая на себя. Точно боялся спугнуть свою удачу.

– В большом городе всех одолевает жадность. – Добавила матушка едва слышно. – Алчность диких зверей. Чем плоха тихая жизнь? Жизнь по совести?

Коли меня спросите, я ничего такого и слышать не желал. Ее слова не несли никакого смысла. Хорошие люди вечно говорят о добре, честности… но выживают только за счет подлецов, вроде меня.

Я широко и деланно улыбнулся, соскочив с дурной темы.

– То, куда мы поедем… – это лучше города!

А еще там не отнимут руку, ибо все воры.

– …тише некуда. Ни одна когорта туда не сунется пошалить! Охраны – полон двор, и каждый с колодец в плечах, клянусь всем, чего у меня припрятано, матушка!

Что-то переменилось на ее лице. Я не сбавлял напор: слова сыпались из меня, как зерно из проеденного крысами мешка.

– А если к еде обычной привыкла, так хоть побалуешься выпивкой. Каждый день подвозят наливку. Был один вечер, когда с поставкой запоздали…

Посыльного высекли до крови, а на ночь привязали к ольхе у воды. Гады его так пожрали, что бедолага почти отдал концы. Эти подробности я опустил.

– Теперь все привозят вовремя.

Матушка погрустнела, ее рука выскользнула из моих пальцев. Выпивка, еда, веселье – о чем я болтаю?

– У тебя каждый день будет новое платье. И пряжа! – я обещал, не думая. Мне ли жадничать, когда речь о родной матери? – Половина этажа, почти у неба! В два раза просторнее этой халупы.

Ее лицо смягчилось, морщины, которые я старался не замечать, чуть разгладились. Я ликовал. Молчал, почти приплясывая от нетерпения: искрица делала меня весело-злым, расторопным. Я бы болтал и болтал, если бы не успел уже вывалить все лучшее, что, на мой взгляд, устроил у себя Веледага.

– Если я уеду, – матушка мягко улыбнулась и посмотрела мне в глаза, – как же твой отец найдет нас?

Я стиснул зубы, чтобы не говорить. Поднялся, выдохнул, обошел наш стол кругом. Сжал спинку стула, который я заказал у мебельщика в Глифе. Стоило молчать. Но я намолчался на полвека вперед, как вам ведомо.

– Гилл мертв. Он не вернется.

Матушка посмотрела на меня с испугом:

– Что?..

– Никто о нем не слыхивал вот уж год как, – не говоря о том, что мелкий разбойник вроде Гилла и законникам не нужен. – А мы не виделись и того больше…

Матушка обняла себя за плечи и забормотала:

– Злые слухи. Он вернется. Обещал.

– А даже если бы этот ублюдок еще дышал, покажись он здесь, я бы выбил из него всю дурь! Оставил бы птицам на сраной дороге!

Матушка приложила ладонь ко рту, я почувствовал себя мерзавцем. И говорил, говорил, вываливал все, что накопилось. Добился того, что довел ее до слез.

Все без толку, подумал я тогда. Матушка помрет здесь, выжидая этого подонка, эту грязь с поросячьих копыт. Она рехнулась. Вскоре рехнусь и я.

– Гилл вернется, в-вот ув-видишь…

– С меня довольно.

Будто моя щедрость, забота – так, мелочевка, не сойдет и за медяк на сдачу. Уж год как я работал на короля сраных болот, ходил среди первых. Девицы льстиво визжали, стоило мне ущипнуть их за ляжку или где повыше. Мужчины в остроге опасливо косились и уступали дорогу, едва признавали меня, Две Улыбки.

– Захочешь свидеться – ищи меня в остроге. Это по тракту на восток, после Горна.

Я повторил это дважды, когда рыдания притихли. Затем бросил золото на ковер, и монеты разбежались, покатившись вдоль половиц. Я с силой хлопнул дверью и ушел из дома, где меня не ждут.

Вы уж наверняка догадались, что тем утром матушка видела меня в последний раз.

XV. Бешеный пес

Сьюзан Коул, Оксол

Дюжина. Чернь из ночлежек, завсегдатаи курилен, один гвардеец, поденщики из предместья и две знатные дамы. Еще трое не задержались в городе – так, заскочили переночевать и отправились прочь, одним богам ведомо куда. Пару дней назад мне казалось, что дюжина имен – подлинное богатство после беготни за одним Густавом. О, как я ошибалась!

Знатная дева, седьмая в списке, охотно и во всех подробностях рассказала, как брала заем, и потому печать Арифлии означала лишь отдельную договоренность. От девы мы отделались с большим трудом, перед спасением выслушав про ее супруга и детей.

Первый поденщик недавно перебрался в Грыль, а второго мы застали вусмерть пьяным у берега реки и таким же бестолковым. Старик отдал душу богам в той же курильне, где его и видели в последний раз, с месяц назад. Пытаясь поймать чернь, мы трижды спутали одного лесоруба с другими. А когда нашли, тот отвесил челюсть, и с предельной честностью произнес:

– Это мы-то, в банке-то вашинском?

Я заплатила ему серебром, чтобы разговорить. Он принял монету с таким опасением, с таким трепетом, что я сразу поняла: золота он в руках не держал с рождения. Мог ли Хорун ошибаться?

Так мы разделились. Вуд отправился с Гантом, я же разгуливала по городу с Джереми, напрашиваясь, точно нищенка, в каждый дом, где видели людей с особым письмом.

К вечеру, едва солнце упало за стены города, мы встретились в храмовом саду.

– Что с Розалией?

Вуд провел языком по нижнему ряду зубов и коротко сказал:

– Мертва.

Я рассеянно кивнула. Развернув список с дюжиной и тремя мертвецами, я согнула лист на последнем имени.

– Итак, что мы выяснили? – холодно произнесла я и окинула всех взглядом.

Гант держался в стороне от Джереми. Он глухо произнес:

– Всех объединяет лишь список вашего клерка… и печать на листке.

– Миледи! – поправил его пес. – Часть померла, а еще кое-кто не помнит, как бывал в банке.

Вуд дернул плечом и с неохотой добавил:

– А остальных в городе не видали.

– Блестяще, – и ложная похвала давалась мне с трудом. – То есть – ничего. И почему каждый, кому я плачу, старается сбить меня со следа? Оболгать и запутать, а, Гант?

Глаза-сверла уже не казались такими зловещими в глубоких тенях под бровями. Чавканье Вуда и дурость Джереми возмущали меньше, чем положено. Я начала привыкать к худшему.

– Как по мне, – начал Гант, – если каждый пытается вас обмануть – это такое же чудо, как и старуха, заколовшая саму себя… миледи.

Я хотела огрызнуться, назвать его безумцем и псом. Но мне нужна была вся моя злость, чтобы продолжать поиски.

Когда мы вновь встретились с Хоруном в «Гусе», я успела сменить три платья и объездила каждую улицу города дважды. Дюжина имен…

– Между ними нет никакой связи! – я ударила листком об стол, едва клерк просочился к нам, за портьеру.

Хорун закивал с дивным бесстрашием. Гант вклинился:

– Кроме бумаги с печатью…

«Кроме проклятущей бумаги с печатью», – промолчала я, стиснув кулаки под столом.

Список с именами, помятый и замызганный, лежал на столешнице, будто показывал нам всем однозначный жест. Четыре мертвеца из пятнадцати.

– Как это понимать? – выдохнула я и подняла лицо, чтобы посмотреть клерку в глаза. Тот так и не присел.

– Я, признаться, надеялся, миледи, что, быть может… вы найдете чего, раз уж я не смог?..

Усталость навалилась разом. Дороги, обман, пустая погоня. Вспомнилось усталое, слишком рано постаревшее лицо отца. Его рассеянный взгляд, глубокие морщины…

– Должен же здесь быть хоть какой-то смысл!

Гант не спрашивал разрешения говорить – он давно и верно отбился от рук.

– В каждой истории, что мы слышали перед сном в детстве, была некая мудрость. – Он положил ладони перед собой, и я заметила, как посветлели его руки без работы. – Награда или наказание. Понятный, правильный итог.

– Милосердная Мать побеждает тени, – нервно покивал Хорун, а затем виновато опустил голову.

Гант заговорил мягче.

– … но, как вы знаете, мы не в сказке. Иногда в конце нас ждет… ничего. – Его взгляд ни на секунду не отрывался от моего лица. – Просто ничего.

На столе остывали нетронутые кабаньи ребра. Я резко поднялась, смяла листок, тут же пожалев об этом, и вышла из-за стола.

– Я этого так не оставлю.

По меньшей мере, у меня остался еще один след. След, который я не хотела замечать, след, которому не стоило придавать значения, если дорожишь спокойствием родного отца.

– Куда теперь… миледи?

Я ткнула пальцем в клерка, тот почти подпрыгнул на месте.

– Если кто-либо заявится с похожей бумагой, мы схватим его. Да, при всех. Я не спрашивала твоего мнения, Гант. – Могильщик поджал губы. – Мы схватим его до того, как он окажется в списке мертвых, пропавших или прикинется дураком, который знать ничего не знает.

Хорун опустил плечи и немного расслабился:

– Значит, э-э, просто ждать, миледи?..

– Тебе – ждать. А мы проведаем старика.

Три удивленных физиономии повернулись ко мне. На четвертой ярким цветом заиграло понимание.

– О, боги… – Хорун вцепился в краешек стола и осел на скамью, сделавшись зеленым.

Вуд провел языком за щекой – должно быть, прикидывал, как набить себе цену в новом деле.

– Со мной пойдет Джереми. Если у нашего клерка случится обморок, – я презрительно глянула на Хоруна, – пусть им займется Гант. А если буйство, – я кивнула Вуду.

Горец не возражал – занялся оставшимися ребрышками. Хорун забормотал:

– Миледи, вы уверены? Но что, если… О, святейшие из богов…

– Мне показалось, или я слышу возражения?

Хорун вытер лоб тыльной стороной ладони, но не посмел перечить.

Мы вышли из-за тяжелой портьеры. Теперь из ниши доносилось чавканье Вуда и причитания Хоруна:

– О, святые боги…

Спускаясь к выходу, я невольно думала, что в один день нас больше не пустят в «Гуся» за порчу нравов.

Банк «Арифлия и Коул», Оксол

Семейство Арифлии любило экономить на всем. Стоило оставить им здание, и вот – вместо уютного зала мы получили нижний этаж корчмы на выселках. А вместо гвардейца перед главным кабинетом стоит пустоголовый мясник. Если подумать, он не очень-то отличался от Джереми. Может, служба делает всех похожими друг на друга, как вода старит кожу моряков? Я не утруждала себя приветствиями:

– Мне нужен господин Кириган.

– Нету его, – отмахнулся пес.

– Тогда подойдет и его сын, Райли.

Пес покосился на Джереми. Не проникся уважением:

– Заняты они. Все до единого.

– Меня зовут Сьюзан Коул. – Я вскинула бровь и медленно вытащила печать. Взгляд пса непростительно долго задержался на груди. Должно быть, и геральдика ему незнакома. – Это мои владения.

Пес снова покосился на Джереми. Мне захотелось проверить, кто кому разобьет голову первым.

– Велено никого не пускать, – уперся этот недоносок. Пожалуй, у моего доспехи выглядят понадежней.

– Джереми…

– Миледи?

Лицо пса у двери исказилось, он с запозданием взялся за рукоять булавы. Тут-то из кабинета послышался усталый, но достаточно громкий голос:

– Во имя всех богов, Эгг, пусти ее.

Тот с неохотой подвинулся. Потом, спохватившись, чуть склонил голову и приоткрыл дверь. Я просветила его, проходя мимо:

– Тебе сегодня крайне повезло.

– Миледи?.. – беспомощно спросил Джереми.

– Дождись меня.

Я прошла в кабинет, подняв подбородок. Дверь закрыли с обратной стороны.

Закинув ноги в башмаках прямо на резной стол, в высоком кресле сидел Райли, сын Киригана. Старший в доме Арифлии, первый наследник. Последний раз я видела его с прутиком у обочины – он тревожил дохлую крысу. Мало что меняется, как видно. Теперь он решился потревожить гнездо шершней.

– Миледи Коул! Прошу, располагайтесь, – Райли устало махнул рукой в сторону единственного свободного сиденья напротив его башмаков. Жалкий гостевой стульчик, которым и в корчме стыдно драться.

– Благодарю, – я не сдвинулась с места, – боюсь, у меня не так много времени. Мне нужен доступ в архивы.

Райли не скрывал удивления, запрокинул голову так, чтобы смотреть на меня поверх башмаков. Сквозняк принес запах пьянства.

– О… Вот как… – Повозившись, Райли без элегантности почесал колено. – Могу я поинтересоваться целью вашего осмотра?

Нет, коротко не выйдет. Я оценивающе посмотрела на сына Киригана и оттащила стул правее. Печать так и осталась висеть на моей груди, поверх платья. Не у всех хорошая, долгая память.

Расправив юбку, я уместилась на небольшом сиденье.

– В Оксоле не все идет гладко, вы знаете, – искреннее удивление. – Восходы собираются на площадях, сержант третий день топчется на нашем пороге, на прилавках и в кузне не хватает железа.

Он сделал глоток из кубка, моргнув всего дважды.

– Не очень понимаю, к чему вы…

– Эти порченные люстры, огарки вместо свечей, – я поборола желание столкнуть башмаки Райли со стола. – Эти смерти, исчезновения… – Что-то промелькнуло в его глазах. – Благополучие моей семьи зависит от того, как идут дела. Я не могу оставаться в стороне.

Он причесал короткую бороду пятерней:

– Разве же ваш брат не приезжал этой зимой, в самом начале?

Любой из моих братьев приехал бы в город за одним – новенькими шлюхами, турниром и карточными долгами. Никому и дела не было до здоровья отца и будущего дома Коул.

– О его визите мне неизвестно. Я прибыла сразу же, как пришли вести.

Неловкая тишина встряла между нами. В такой тишине можно было расслышать, с каким трудом ворочаются мысли в голове у Райли.

– Все-таки, не сочтите за грубость, в нашем доме делами банка всегда занимались, – он помедлил, – мужчины. И я ни в коей мере не ставлю под сомнение ваши… гм… способности, миледи Коул. Но разве же, положа руку на сердце, вы не склонны согласиться, что есть занятия поинтереснее, чем вся эта суета с бумагами?

В подтверждение своим словам Райли с тоской покосился на разбросанные по столу отчеты. Должно быть, нянчить детей и сидеть у прялки ему бы понравилось куда больше.

– Вы пытаетесь выведать, как дела в нашей семье. – Я перешла в наступление и закинула ногу на ногу. – Я пойду у вас на поводу и отвечу: лучше не бывало. И я намерена это сохранить. Что возвращает нас к старому вопросу.

Он внимательно посмотрел на меня и снова зарылся пальцами в бородку.

– Я пытаюсь соблюдать приличия, миледи Коул. Только и всего. В последний раз доступ к архивам у меня просили совсем недавно…

– Кто? – я потянула пальцем цепь на шее. – Получить доступ в главный архив имеет право лишь…

Печать дома Коул предстала во всем своем величии. Райли прищурился, будто не был уверен в подлинности клише. Женщины в его семье, выходит, не держали при себе печатей.

– Верно. – Он повременил, постучав указательным пальцем по кубку, который держал все это время. – В архивы просился ваш клерк. Наместник, вернее сказать, – к нашему общему и немалому удивлению.

– Хорун?..

– Ему не мешали, скажу сразу. Несмотря на все обстоятельства, он осторожно встретился со мной взглядом. – Переполох, несомненно, случился. Но так, по первости дней… Что возвращает нас к прежнему вопросу.

Он поднял кубок, шумно сглотнул и небрежно поставил его на край столешницы, чуть толкнув пальцами, чтобы не наклоняться вперед.

– Что вы надеетесь обнаружить в архиве, миледи Коул?

– Пусть этот разговор не выйдет за пределы кабинета, – невозмутимо ответила я. – Кто-то промышляет у нас под самым носом. Дело серьезное.

Райли озадаченно скривил губы. Уж видно, что все его серьезные дела касались одной выпивки и бахвальства перед девицами.

– Настолько? – он потер колено во второй раз. – Могу ли я узнать подробности?

Он как-то криво улыбнулся.

– …или я – часть этого дела?

Все-таки с возрастом он поумнел. Я тщательно взвесила слова.

– Пока рано делать выводы. Кто угодно может быть частью этого предприятия, по собственной воле или без понимания…

– Вы так убедительны, что теперь и я начинаю волноваться.

Если это была издевка – ничего более жалкого я в жизни не слышала. Я взяла печать в руки и сделала вид, что увлеклась ею:

– Промедление может дорого обойтись. – Райли все еще был далек от тревоги, я помогла: – Мне крайне любопытно, что скажет Его Величество, если вдруг в обход нас выяснится, что золото уходит на нужды мятежников, врагов короны…

Старший сын Киригана плохо владел лицом – уголок его губ дернулся, не то в усмешке, не то в презрении. Попала в цель.

– Миледи Коул, – начал он и торопливо пригладил пальцами бархат кресла, – все мало-мальски серьезные бумаги еженедельно отправляются моему, – пауза, выразительный взгляд, – и вашему отцу. Уж поверьте, будь там малая толика угрозы Его величествам, Воснии или порядку – они бы незамедлительно…

Я оттянула воротник и спрятала печать под платьем.

– Мне почудилось, или вы и впрямь пытаетесь скрыть от меня доступ в архивы?..

– О, я не имею никаких возражений! – вдруг оживился Райли.

– Тогда…

– После того как ваш отец одобрит эту идею, разумеется.

Наши взгляды встретились. О, как бы мне хотелось выбить ему хотя бы один глаз! Второй, к сожалению, понадобится сыну Киригана, чтобы провести меня в специальный архив и найти бумаги.

Будь здесь один из моих братцев, готова спорить – нужные отчеты уже лежали бы на столе. Сидя на жестком гостевом стуле, я всерьез задумалась о том, не нанять ли мне взломщика, который способен читать и не боится петли. И умеет держать язык за зубами в том случае, если…

– С этим возникли какие-то сложности? – сын Киригана почуял мою слабость.

Я заставила себя улыбнуться.

– Как вы знаете, мой отец очень стар. Ему трудно даются путешествия из города в город…

– Боюсь, без личного присутствия господина Коула это будет нарушением договора.

«Какого еще договора, песий рог?!»

– Все-таки, мы с вами, миледи, – его взгляд погрустнел, – не так уж и свободны, верно? Я имею в виду в управлении. «Арифлия и Коул», ха.

Он покачал головой, неторопливо поднялся, прошел до столика с графином и наполнил половину кубка.

– Одни названия, – протянул напиток, нависнув надо мной. В кубке плескалось темное вино.

Я не притронулась к угощению.

– Теперь вы пытаетесь повернуть меня против родного отца?

Сын Киригана нахмурился, его лицо вытянулось. Он выпил из отвергнутого кубка сам. Вино покрасило его губы в розовый цвет.

– Что вы! Как уж против них идти. Вам ли не знать, миледи…

Скользкий уж. Мне подумалось, что у моих братьев такой же грустный взгляд, когда они коснутся выпивки. Кровь и власть – вот и все, что волнует слабых мужчин. Проливают кровь ради большей власти и владеют лишь для того, чтобы лить кровь. Порочный круг.

Я плавно поднялась и расправила складки на ткани.

– Нет ничего, что могло бы отвернуть меня от семьи, Райли. Я вернусь. И лучше бы вам подготовить эти бумаги.

Сын Киригана дернул плечами и беззлобно произнес:

– Буду ждать вашего возвращения, миледи Коул.

Он отвернулся к окну, и я не стала тратить ни минуты на эту бестолковщину. Когда дверь легко открылась после моего касания, сын Киригана добавил чуть тише.

– «Арифлия и Коул». Не более, чем слова.

И двери закрыли.

Оксол, «Милая Грешница»

В полдень прошел гадливый косой дождь. Мы ждали, собравшись в ночлежке. Делали вид, что ничего не ждем. Медяк так и не просушил свои башмаки, и потому, когда переминался с ноги на ногу, отвратительно чавкал подошвами. Злиться на сраную погоду – без толку, потому я одаривал Медяка таким взглядом, что тот забывал спрашивать, долго ли нам осталось ждать. Кабы я сам знал.

Напротив, через две стены и одну просторную улицу вальяжно постаивал бордель. «Милая грешница», как его тут прозвали.

– Эй, Мол, – шикнул Два Зуба.

Я высунулся за ставни, и крупная капля разбилась об голову. Улица уже не полнилась зеваками, но на ней все еще оставалась лишняя троица. Халим не говорил, что их будет так много. Халим вообще зазнался, и о делах все больше молчал. Я поднял руку: еще не время.

– Долго он там будет возиться? – ковырялся в зубе Конюх. Вот уж кому больше всех не терпелось вернуться к женушке.

Это не имело ни малейшего значения. Вот полуседой гвардеец с подпевалами, тершийся у поворота к «Грешнице», – другая песенка. Поговаривали, что его часто видели при графине, а я в толк никак не возьму, для чего брать такого старика в охрану. Ну да и хер бы с ними.

– Эй, Мол, – доставал меня Два Зуба.

И с ним бы тоже. Никакого терпения в наши времена. Я показал ему жест, оттопырив все пальцы на левой, – как бы еще разглядел, чего надо. Побегут ведь все вчетвером, дай им волю…

В приоткрытых ставнях «Грешницы» замерцал огонек свечи. Дрогнул, поугас и снова зарыжел.

– Вон же сигнал, Мол…

Я высунулся, прикрыв затылок ладонью. Гвардеец-старик с подмогой растворился в темноте, точно по льду ходил после капели. Странное дело, как все так совпало. Я сглотнул ком, застрявший в горле, переждал и снова высунулся в переулок: ни души. Спят ремесленники, вольные пьют под крышами, и только нам приходится марать руки в полутьме.

Огонек засиял ярче. Пора. Пальцы сжались в кулак, и Два Зуба подскочил к окну и свесился, достав ногами до козырька. Его кожанка скрипнула, когда тот согнулся, коснувшись ногами земли.

– Потолковать. Не забывайте, – шепнул я, да только не все услышали.

Пока я спускался, Два Зуба уже пересек улицу и притерся у дверей «Милой Грешницы», точно вор. Медяк с Конюхом дышали ему в спину, а Ругга оглядывался на меня. Не стоило брать его с нами: зелен еще, юн. Лучшие мыслишки приходят опосля. Уж на одного-то повесу, нюхнувшего искрицы, хватило бы и четверых. С лихвой бы хватило.

Старшая у борделя не поменялась. Мадам Попурри, размалеванная, точно одна из девок, коротко обвела нас взглядом.

– Сладкой ночи, господа, – на господ мы, признаться, никогда не походили, – чем могу…

– Мы к Эвелине, – подмигнул я. – Как оговорено.

Еще мгновение мадам осматривала нас, затем чуть качнула головой и натянуто улыбнулась.

– На втором этаже, по правую руку от выхода. Там будет зал с большими дверями и птицей над входом. Ни с чем не спутаете.

– Какой птицей, Мол?

Я ткнул Два Зуба локтем и повел всех к лестнице. Бордель натопили на славу: самому хотелось раздеться. Ругга нервно сглотнул, увидев шлюху в одной рубахе и рыбацких сапогах. Та подмигнула ему.

– Только не испачкайте ковры, – крикнула мадам в наши спины.

Я не стал спрашивать, для чего в борделях стелют ковры: все они обрызганы и перепачканы ясно чем.

Пробираясь к лестницам, я слышал девок, вопящих, точно раненые. Мужчины делали свое дело тихо. Только за широким пологом звучала пьяная исповедь:

– Увидал ее и обмер. Веришь? – женский наигранный смех. – Обмер, клянусь!

Ругга неосторожно загромыхал сапогами по ступеням.

– Потише, дурень, – гаркнул Два Зуба, что никому не помогло.

Столпившись в коридоре, где от силы могли уместиться два гвардейца в ширину, мы замешкались. Ругга дернул головой:

– От входа налево?

– Сказали, что по правую руку, – я почесал затылок.

– Птица вон, – Конюх ткнул пальцем в большую резную дверь.

Из-за двери тянуло ароматными смолами. Я встал перед входом, поднял ладони и напомнил всем еще раз:

– Потолковать, слыхали?

Трое кивнули: Ругга, Конюх и Медяк. Я почти с мольбой уставился на Два Зуба. В зале за дверью послышался мужской голос:

– В чем еще она солгала? Может, в том, что мы венчались? – одинокий смешок.

– Тук-тук, – отбили костяшки моих пальцев.

– И ведь клялся же, что все, все кончено, – снова тот голос за дверью.

– Я сейчас вернусь, – это уже говорила женщина, хоть ее и не спрашивали.

Тихие шажки, и запах смол стал сильнее.

Я невольно подумал, что в такой большой зал проще зайти с балкона по веревочной лестнице. Будто мы – труппа сраных циркачей, вороватые бродяги… Вот до чего доводит работенка Халима.

В проеме показалась тонкая ручка с чистой кожей и ровными ноготками. Кому, как не Эвелине, обслуживать всяких повес? Пальчики поманили к себе. Я честно извлек золотые монеты и ссыпал их в ладонь. Золото пропало, появилось личико.

– Весь ваш, мальчики, – смешливо сказала Эвелина и просочилась в узкую щелку между дверьми, точно вода.

Главное – не думать о щелках и всяком узком и мокром, когда видишь кого-то вроде Эвелины. Останешься с голой жопой. Или наедине с пятеркой незнакомцев, коли дело дойдет до курева.

– Потолковать, ребята, – снова шепнул я и запустил всех в зал.

Ну, без портков оставляют и аристократов, как видно. Тот развалился на бархатном лежаке, бесстыдно закинув одну ногу на другую, из одежды – одна зеленая накидка, судя по блеску, из гребаного шелка. Та своей задачи не выполнила, сбилась где-то под поясницей, скаталась на рукавах. Это повесу не колыхало. Судя по его застывшему взгляду, он забыл не только Эвелину, но и мать родную.

Ругга брезгливо отвернулся, остальные видели не только голых, но и выпотрошенных людей. После такого чей-то стручок или титька – даже не повод для смеха.

– Драс-сти, – издевательски протянул Два Зуба, подбираясь неторопливым шагом к лежаку.

На столике, возле плетенки для фруктов, тлела трубка. Искрица лучшего сорта, тут Эвелина дурить бы не стала. В зале коптили яркие, длинные свечи. Они будут гореть часами – времени у нас с лихвой.

– С тобой поздоровались, рыло, – начал грубить Медяк.

Рылом такой профиль я б не называл. Повеса-то не из местных. Болезненно-белая кожа, темные волосы, разрез глаз – диковинка для наших баб. Видать, и впрямь с Излома, не соврал язык.

Не ясно только, как повеса управился с тем, кто Симону голову отвернул и оставил еще дюжину переломанных тел у ночлежки Крига.

– Эй! – Конюх двинул ногой по столику. Громко, но без ущерба. Вот он весь Конюх – много шума да ничего.

Взгляд повесы не прояснился, но он хотя бы повернул голову к нам. Ругга хмурил брови и стоял за спинкой лежака, откуда, должно быть, не видно никаких стручков. Медяк выпятил свой таз так, чтобы это выглядело устрашающе: на поясе висели два ножа и толстая рукоять палицы. Два Зуба устрашал одним своим видом, заслоняя оба подсвечника и лампаду разом. Повеса еще не додумался, чем пахнет дело:

– Я не заказывал мужчин, – беззаботно дернул он плечами. Потом добавил: – А говорили, что тут только шлюхи…

Я с силой взялся за рукав, придерживая Два Зуба. Тот раздувал ноздри, вот-вот бросится.

– Это мы-то шлюхи? – оскорбился Ругга.

«Потолковать», – произнес я одними губами. Повеса покосился на угол с правой стороны от входа и весело заговорил:

– Ах да. Вы замечали ее? Старуху. Кажется, она всегда была где-то рядом, но я не… – он потер уголки глаз. – Она… поет? Может, и вы – как она?

Медяк обернулся, затем уставился на меня, потряс головой, всем взглядом будто спрашивая, какого хера происходит. А вот Конюх понимал, что к чему.

– Мы-то всамделишные, пьянь. Сейчас ты узнаешь…

Я остановил его, окликнув. Повеса потер глаза – от искрицы те часто слезились.

– Посадите его, – раздраженно сказал я.

Конюх встал слева от повесы и потянулся к плечу, но тот сел самостоятельно, хоть и видно, как у него кружилась голова.

– Нет, правда. Вы ее слышите?

Два Зуба шагнул ближе, вывернувшись из моей хватки, и гаркнул:

– Че за херню ты несешь!

– Он пьян, – напомнил я. – Чего еще делать пьяному?

Надо было попросить девицу подсыпать ему поменьше дряни.

– Это я-то пьян? – обиделся повеса и пошире расставил ноги, будто сидеть нагим – не самое что ни на есть удобство. – Вы меня точно с кем-то спутали. Обычно я никому на хер не сдался, что, впрочем, меня вполне устраивает…

Он задрал голову к потолку и покачал ею:

– Но я теперь муж важной особы, да? – он обвел нас плывущим взглядом. – Вы зря ищете графиню в борделе. Ее тут нет. Впрочем, если здесь есть даже вы, – он призадумался.

– Нам не нужна никакая графиня, – гаркнул Два Зуба. – Говори про Варда!

Повеса часто заморгал и поправил накидку за спиной.

– Он же мертв?

– Вот именно!

Какое-то скучное понимание нарисовалось на лице повесы. Он слегка одернул свое подобие одежды и произнес.

– А-а. Вот оно как. Вот кто за ним пришел…

– Кто? – туповато спросил Ругга.

Началось. Я спохватился, подошел к дверям и вдел прочный засов. Повернул голову к Медяку – тот прикарманивал кошель, оставленный у выхода. Я жестом показал, чтобы он сосредоточился, перестал трогать всякую херню.

– Так кто, на хер? – говорил за моей спиной Ругга.

Что-то разбилось. Я резко обернулся, заплясали тревожные огни. Черепки битого кувшина разлетелись по широкой овечьей шкуре. На резком выдохе завизжал Два Зуба. Лежак побагровел: от вина, крови?..

– Вы, – коротко ответил повеса. И каким-то образом уже стоял на своих двоих.

Всем стало не до разговоров. Со спины на повесу прыгнул Ругга, замахнувшись дубиной. Задел столик. Масло лампады разлилось, зашлось пламя.

– Н-ну, с-сука, – заревел Медяк и пробежал мимо, позвякивая краденым кошелем.

– Живьем, живьем брать, – пытался перекричать их я.

Дубина разминулась с повесой, Два Зуба размахивал руками перед собой – кувшин разбили о его лицо, и вино попало в глаза. Конюх, присогнувшись, никак не мог обойти его, чтобы схватить повесу. Пятно зеленого шелка сдвинулось влево, что-то хрустнуло, и Конюх зашипел. Обомлев, я выдохнул:

– Как?..

Ругга вновь замахнулся дубиной.

– Смотри, куда…

И та въехала с влажным хрустом в лицо Медяка.

– …куда бьешь! – гаркнул я.

Монеты разлетелись по полу, Конюх наступил на них и проехал башмаком по ковру, взмахнув руками. Я достал ножик, воспользовавшись тем, что повеса повернулся спиной. Проскочил за Руггой, укрывшись от взгляда, – Медяк занимал повесу:

– Держи яго, – разъяренно крикнул он, сплюнув зуб.

Я наступил на пламя, сблизился с повесой, целясь ножом в связки у задницы – без них не спляшешь! Это был мой лучший удар, поставленный смолоду. Зелень шелка обнажила кожу, залитую вином… Кровью? Что-то ледяное коснулось запястья, и кинжал выбило из моей руки, точно бы та онемела, отказала. Повеса полуобернулся, не глядя в мою сторону, согнулся, не успел я сделать полувдох, и бросился, точно змея. Теперь мы встретились взглядом. В его руке, не меньше ножа, лежал бордовый обломок ручки с опасным сколом. Я отшатнулся, опоздал.

– Н-не…

Замах прорезал воздух перед моим лицом – Ругга ухватился за ткань за спиной повесы. Я споткнулся – чертов Конюх! – и отполз, отбив зад, подальше к выходу.

Сердце бешено колотилось. Если бы не Ругга – я бы остался без носа, глаза, верхней губы…

– Держи! – выдохнул он.

Я моргнул, а когда открыл глаза – зеленый шелк выскользнул из хватки. Повеса затерялся за телом Ругги, а потом выскочил вперед. В его руке блеснул нож. Мой нож?

Хлясть! Завопил Конюх, упал на колено и обхватил ногу – рукоять торчала промеж его пальцев.

– У-ы-ы, – утробно завыл Ругга, держась пятерней за глаз. Из-под ладони показалась черная, точно смолка, кровь.

В жизни я повидал тысячи лиц. Лиц в смертных муках, лица головорезов. Отнимая жизнь, лица полнились яростью, горем, страхом. Мешался там и восторг с болью. У пьяного повесы на лице застыла скука, великая неохота. Точно бы это все – постылая работенка, которую закончить бы поскорей.

– Постой, – крикнул я. – Не на…

Два Зуба схватил повесу за локоть, занес свободную руку для удара. Они, казалось, обнялись. И столь же быстро расстались, и Два Зуба упал на задницу, держась за голову, что-то хватая у себя на лице.

Стало темнее – огонь сплясал, озаряя стену, подсвечник врезался в чью-то голову, свечи рассыпались по полу, угаснув. Я не знал, кто из моих парней скулил в этом полумраке. Плесь! Вторая лампада грохнулась, масло разбежалось по полу, и снова стало светлее.

Повеса вскочил на подголовник лежака, Ругга поморщился и прикрыл единственный глаз, и в этот же миг стопа повесы толкнула Конюха в горящее масло.

– Аш-ш! – закричал тот, закрутившись на полу. Зашкворчали обожженные рука, спина, боги знают что еще.

Два Зуба взревел и расставил широко руки. Его рот с правой стороны был разорван почти до уха. Повеса выхватил столик, трубка с искрицей покатилась по полу…

– Что за херня?! – прокричал Конюх, держа обожженные руки перед собой.

Ругга зашел со спины, отвел дубинку как можно дальше, целясь в голову повесы.

– Живым его!.. – неуверенно выдохнул я.

Слова только отзвучали в пылающей комнате, а повеса уже разбил Конюху голову… подсвечником? Который только что лежал под ногами? Когда это все…

Столик. Он укрылся столиком? Ругга взвизгнул, заново поднял дубину – и сделал это зря. Повеса пригнулся. На него бросился Медяк, поставил подножку, шатаясь. На его виске темнел кровоподтек. Он упал, запутавшись в ногах, когда повеса зацепил его колено стопой. Приложился еще раз головой об лежак.

«Довольно!» – сказал бы я, сложись такое дело в Криге. Взялся бы за кортик и положил конец и муженьку графини, и самой графине, будь так приказано. Только моя задница будто пристала к ковру, глаза беспомощно распахнулись. Комната пылала. Я чувствовал холод всей кожей.

Повеса убивал Руггу со скучающим, почти утомленным лицом. Перехватил дубинку, приняв удар на плечо, завел запястье мальчишки за спину. Разрезал ему шею ниже уха краешком битой посуды. Ругга упал с выпученными глазами, обливаясь кровью, и зажимал порез, глотая ртом воздух, точно рыба на берегу. С пальцев повесы текла кровь, но будто бы это не имело значения. Искрица? Раж? Херово безумие!

– Стойте, – я перешел на вы. – Посто…

Ярко-зеленое, теперь все в бордово-коричневых брызгах, шелковое пятно сместилось к лежаку. На полу у голых ног повесы корчился Два Зуба. Враг плавно наклонился, поднял укатившуюся дубину. Взял ее с другого конца, где потолще, и, пошатываясь, встал ровнехонько над головой.

Нет, лучше уж видеть распоротых людей, чем стручок твоего убийцы за миг до смерти.

– Пожалуйста, – я поднял руку, не в силах подняться. – Не на…

Хрясь! Дубина вошла тонким концом в глазницу. Ноги задергались, стуча по полу. Два Зуба выгнулся и затих. Дубина, выпущенная из рук, отвернула его голову набок, с чавканьем высвободилась из черепа и упокоилась у подпаленной шкуры.

Огонь затих. Исчез. Так – остались небольшие всполохи у лежака. Как?..

– О-о… – завыл, поднимаясь по стенке, Медяк. И расплылся. От дыма слезились глаза.

Тень подступила к стене.

– Ум-моляю, н-не надо, я не х-хотел, – завизжал Медяк, отползая. – Я не буду, я уйду… я ухожу!

Тень двинулась следом. Склонилась, протянула к нему руку… обе руки.

– А-а-а-арлгх!

Ноги Медяка заплясали по половицам. Шлеп. Ч-ч-вк. Влажный, отвратительный звук. Что-то полилось, чавкнуло. Я вытер глаза, сипло вдохнул. Повеса поднялся, его руки повисли вдоль тела. Все в крови от запястий до кончиков пальцев. Из левой ладони торчал осколок. Он убивал их левой?.. Медяк, прислонившись затылком к стене, смотрел на меня черными провалами глазниц. Я медленно нашел опору в дрожащих ногах, задержал дыхание. Ширк! Ткань на портках зацепилась за доску.

Повеса повертел головой, словно по запаху чуял людей. Сделал два плавных, будто танцующих, шага к лежаку. Замер. Обернулся и посмотрел на меня с вековой усталостью, отступил назад, пошевелил рукой по столешнице у стены, нащупал второй подсвечник. И двинулся в мою сторону. Огни заколыхались, воск вылился на ковер, прочертив тонкую полосу.

В этот миг я понял, как убили Варда. Как покончили с Симоном.

– Пожалуйста! – вскрикнул я. – Милорд, послушайте! Мы пришли поболтать! За что… боги!

Он сделал еще шаг, я отступил. Поднял руки к потолку. Видел бы мой папаша, как они дрожали.

На подсвечнике, искаженная вдоль и поперек, виднелась моя побагровевшая рожа.

– Ах, поговорить, – повеса остановился. Потом вытер лицо ладонью, только размазав кровь еще больше.

На полу возле его ног захлебывался кровью Ругга.

– П-просто п-поболтать! – голос дал петуха.

Повеса пошатнулся, наступил ногой на бьющееся тело и плавно подошел к перевернутому столику. Из его ладони непрерывно сочилась кровь, на стопе набухали порезы от осколков. На белой коже темнели свежие синяки.

– Поболтать. Так вы бы сразу, – он запнулся, наклонился, поднял уцелевшую кружку, заглянул на дно, опрокинул ее – не сорвалось ни капли, – сразу бы так…

Плясали встревоженные тени. Снаружи началась суета, приметили дым. Каждый вдох давался все с большим трудом…

– С этого и стоило начинать, – я не понимал, шутит этот ублюдок или серьезен.

Я на дрожащих ногах поднялся, вытянул руки перед собой и попятился к двери.

– Поздновато для беседы, признаться, – повеса приложил руку ко лбу, зажмурил глаза. Его кожа в тот миг казалась белее, чем кости.

Я сделал еще три шага к выходу, стараясь не шуметь, не хватать ртом воздух.

– Уф, – он отнял руку от лица, уставился на ладонь. Добавил: – Ну и дрянь, признаться. Это была искрица? И чего в ней находят?

Я зашарил руками за спиной, вытянувшись, потея, как свинья. Засов на двери не сдвинулся с места.

«Ну же, ну!» – молился я всем известным богам. Сердце билось о ребра, точно просилось на волю. Воля – это все, о чем я сейчас мечтал. Быть подальше, где угодно…

Ругга всхрипнул. Кровь сгустком сорвалась с его губ, потекла по щеке.

– Поговорить, м-м… И о чем? – повеса потянулся к опрокинутому графину.

Засов поддался. Все это время я дергал его в другую сторону. Двери распахнулись, свежий воздух прочистил голову.

– О чем? – спросил повеса, когда я рывком помчался к двери напротив.

Выбил ее плечом. Взвизгнули девки и усатый гвардеец, прикрывшийся простыней.

– Занято, осел, – огрызнулась шлюха в чепце священника.

– Стра-ажа! – завопил гвардеец.

– Пожар! – крикнули в коридоре.

Я без извинений распахнул створки небольшого окна, перемазал окровавленными сапогами раму и вывалился на улицы Оксола. Побежал, задыхаясь, вытирая слезы на бегу. Куда угодно. Подальше. Как можно дальше! В яму со змеями, к черту в задницу, на дно канала. Хоть в саму преисподнюю.

*** Лэйн Тахари, бордель «Милая грешница»

– Я… – в горле запершило, – … даже не знаю, с чего начать.

Жанетта кругом обошла мертвецов, не проронив ни слова. Единожды наклонилась, толкнула мыском стопы юнца, который распластался у разбитых горшков. Я смутно помнил, как пропорол ему шею осколком… чего-то.

– Я все объясню…

Хоть объяснения мне самому бы не помешали. Она хмыкнула, и я никак не мог уяснить, злится она или довольна.

– Слова излишни, – сказала жена. – У меня есть глаза. Их было четверо.

– Пятеро, – поправил я. – Один сбежал.

– Самый разумный из всех, как видно, – уголок ее губ чуть поднялся.

Еще час назад я говорил о ней плохо. Два часа назад оставил Рута на первом этаже с какой-то пышной южанкой. Когда все пошло не так?..

– Как он выглядел? – спросила жена.

Голова начинала трещать. Мало того, прибавилась ноющая, тянущая боль во всем теле.

– Ничего примечательного, – я дернул плечами, стараясь скрыть то, как страшно был пьян. – Восниец, похож на наемника. – Дьявол!.. я даже не помню, была ли у него борода или тот брился. – Мужчина, – зачем-то добавил я.

Жанетта отвернулась, явно спрятав улыбку.

– Мы его найдем.

Она не спрашивала про бордель, про запах искрицы, про Деханда, шелковую накидку – дьявол… где моя одежда?! – и про вечер. Обернувшись к охране, она приказала:

– Приведите мне эту девку.

Повеяло холодом. Я поднялся, запахнувшись. Нога нещадно заныла, и иглы пронзили колено. Я опустил взгляд: багровые синяки, удар от дубинки, царапины? Я ходил босиком по разбитой посуде?

– Она ни при чем, – запоздало ответил я и рухнул обратно на лежак. Коснулся пальцами кровоподтека на икре и голени. – Ау!..

Тут же заныла и распоротая рука. Через день меня ждет новая схватка на ристалище…

– Вот и узнаем, так ли это. Приведите их. И… – жена окинула меня взглядом, – … прикажите подать одежду и обувь моего мужа.

Голос Жанетты казался грубее, чем обычно. Я не имел права возражать.

– Стоило бы прочесть вам отповедь о том, что не стоит разлучаться со стражей. Даже если вы идете в бордель, – ее бровь медленно поползла вверх. – Но, полагаю, теперь вас и без охраны будут обходить стороной.

У стены, отвесив челюсть, сидел мертвец без глаз. Он просил меня о чем-то? Мясо и влага на пальцах, стянутая кожа… Кажется, они пришли поговорить?

– Я этого не хотел, я просто…

Жанетта поправила платье, нашла чистый уголок на лежаке и присела рядом. Бережно взяла мою руку. Я посмотрел на ладони. В сгибах кожи, в полосах, разделивших фаланги пальцев, – везде чернела спекшаяся кровь. А под ногтями…

– Выходит, я и впрямь в этом хорош.

Жанетта придвинулась, коснулась моего плеча. До чего горячие руки.

– У тебя много достоинств, мой дорогой муж. Но именно в этом, – она перевела взгляд на мертвецов, – ты безупречен.

Сьюзан Коул. Оксол, постоялый двор, раннее утро

Со стороны лестницы послышались торопливые шаги и пыхтение. Джереми напрягся. Входную дверь выбили плечом. Пес шагнул навстречу… и замер. На пороге появился взмокший, растрепанный Хорун.

– Миледи! Вы должны… – я вскинула бровь, клерк исправился, чуть поклонился, – вам нужно немедленно пройти со мной!

Мои пальцы постучали по столешнице. Я отставила завтрак и напомнила псу:

– В этом мире, Хорун, есть всего два человека, которым дозволено…

Хорун помотал головой и осмелился меня перебить.

– Я нашел его! Он все еще там, в здании… вы просили…

– Кто? – тупо спросил Джереми.

Я резко поднялась с кресла.

– Веди.

– Он все еще в зале, миледи, у нас не очень много времени, я боялся спугнуть…

Шерстяной плащ уже согревал мои плечи.

– Тебе следовало схватить его на месте!

Вуд задел плечом вешалку при входе, когда спешил. Она упала и покатилась по полу. Я почти бежала по лестнице:

– Как ты понял, что это он?

Хорун опережал меня на три шага – работа в Оксоле принесла ему исключительную пользу.

– Бумага, миледи. Точь-в-точь, с печатью, как в том случае…

– Большая сумма?

Хорун отвел глаза, я вступила в лужу, потому что не смотрела под ноги. Джереми и Вуд обогнали нас без особых усилий, и теперь небрежно расталкивали прохожих, расчищая путь.

– Две сотни золотом, миледи.

– Мелочь. – О, я была готова к любому разочарованию.

Наместник сбивался с мысли.

– На его рукаве я приметил капли крови. Должно быть, он думал, что те незаметны, – Хорун вновь отвел глаза. Я почувствовала гордость за своего пса – каким наблюдательным он стал! Окуни человека в кипяток, и вот оно, преображение.

– И?

– И он очень спешил.

Мы свернули на улицу Покоса, под большие тени от башен Восходов.

– Куда спешил?

– Думается мне, прочь из города, а уж там – как пойдет…

Мне впервые захотелось расцеловать пса.

* * *

Возле банка собирались люди. Сержант Восходов нерешительно мялся перед дверьми, за углом постаивали попрошайки, полагая, что их не погонят прочь.

– Быстрее, – приказала я, и Джереми с Вудом распихали зевак перед входом.

– Зачем так грубо? – возмутилась селянка, и я сама отпихнула ее плечом.

– Дорогу!

Не стоило создавать шум, привлекать внимание – мы могли спугнуть добычу. Но и промедление ни к чему хорошему за этот год не привело.

– Позвольте, что происходит? – двинулся к нам сержант.

Хорун подбежал к окну в главный зал, поднялся на мыски, заглянул в окно.

– Он там? – задыхаясь, спросила я.

Клерк кивнул. Я широко улыбнулась.

– Схватите его, вы, двое.

Псы сегодня соображали на удивление быстро – оба скрылись за дверями в мой банк.

– Позвольте, – настойчиво лез сержант. Я встала перед ним.

– Это мои владения. Меня зовут Сьюзан Коул…

С хрустом вывалилась оконная рама, и резной стул рухнул в грязь на перекрестье дорог. Укрыв лицо и руку плащом, из разбитого окна выпрыгнул мужчина среднего роста. Весь его правый бок был замызган кровью. Мужчина бросился в переулок, не оборачиваясь, – я не успела запомнить его лица, а он не приметил моего. Вуд, точно гончая, выпрыгнул следом, разминувшись на несколько ударов сердца.

– На помощь! – улепетывая, визжал мужчина. – Убивают!

– Живым! Берите его живым! – крикнула я в отчаянии – за беглецом остались бордовые следы.

Джереми с хрустом поставил колено на раму и с рычанием одолел преграду. Дзеньк! Его доспех скрипнул и зазвенел, а затем загромыхал, приглушая мои слова.

– Живым, – без особой надежды выдохнула я.

Сжала кулаки, зажмурилась. Повела плечами и выпрямила спину. Когда раскрыла глаза – из банка меня рассматривала дюжина клерков и охранников.

– Позвольте, что это здесь происходит? – настойчиво спрашивал сержант Восходов.

– Да заткнись же ты наконец!

Он оскорбился. По счастью, оскорбленные мужчины мигом забывают свои вопросы.

– Миледи? – неуверенно начал Хорун.

Я молча, не выдавая спешки, отправилась по кровавым следам.

Кладовая на улице Покоса

На стуле, крепко связанный по рукам, ногам и прихваченный двумя петлями за грудь и пояс, сидел беглец. Местный, если судить по неопрятной одежке и воснийским ботинкам с укрепленной подошвой. Как видно, изнутри их отделали овчиной – портки были заправлены в обувь. На голове его плотно сидел мешок – еще одна осторожность.

– Кто он? – шепнула я.

– Бук, миледи. Так уж назвался…

– Не похож на дерево.

Пленник неразборчиво проворчал что-то в грубую ткань.

Я шепнула клерку:

– Ты свободен. – Чем меньше лишних ушей, тем лучше. Когда все еще пунцовый после бега Хорун поклонился и покинул нас, я подошла к горцу. – Посмотри метки на его коже.

Горец вытащил нож с резким звуком, который уж точно ни с чем не спутаешь. Пленник дернулся.

– Послушайте, я не знаю, кто вы, но уверен, мы сможем…

Лезвие рассекло его рубаху от ворота до промежности.

– Я-а… – его голос дрогнул, подошвы царапнули пол. – Послушайте, я…

Надо было раздеть его до того, как связали.

– Ничего интересного вы там не увидите, уверяю вас, – пытался он шутить и неумело скрывал страх.

Лицо Вуда не выражало ничего, кроме сосредоточенности, когда он разрезал толстую кожу штанов и вырвал обрывки из-под задницы.

– Видите? – совсем невесело пытался шутить человек с мешком на голове. Его уже вспотевший живот то раздувался, то заходил под ребра. – Ничего… такого…

Из десятков мужчин Воснии этот действительно ничего из себя не представлял.

Вуд сорвал правый рукав. Я придвинулась к пленнику шаркающим шагом, чтобы не прозвучали каблуки. Запястье его было чистым, без следа. Если не считать небольших шрамов и свежих синяков.

Левая рука ничем не отличалась от правой. Вуд вопросительно глянул на меня. Ноги пленника дурно пахли, оставшись без обуви. Я показала пальцем на запястья и покрутила им в воздухе. Горец с силой повернул чужую ладонь так, что мы увидели и обратную сторону руки. Пленник резко вдохнул сквозь зубы.

– Ничего, – хрипло ответил Вуд.

Я прикусила нижнюю губу. Пленник распрямил плечи, почувствовав себя увереннее.

– Коли вы смотрите метку, тогда, должно быть, вы знаете, кто я.

Мое сердце пропустило удар.

– И я точно не тот, кого вы ищете… Нас за ним отправили, а тут уж выяснилось, что…

«Нас». Как много этих крыс в родном краю? Я прервала его:

– Сперва назови имя.

Пленник недолго думал:

– Мое? Мол меня звать. Вам не доложили? Мы с Медяком, Руггой, Конюхом… – голос его просел. – Да смилостивится Мать над их душами…

Не имена, а сплошь дурные клички. Честные люди так не назовутся.

– Мы искали его, впятером. Знал же, что дело нечисто, еще когда на второй месяц поисков… ни слуху, ни духу…

Я с трудом понимала его болтовню.

– Искали, и? Что обнаружили?

Из-под мешка послышался нервный смешок:

– Что он мертв!

Я цокнула языком.

– Вот-вот! Я так же сделал! Как мне идти к Халиму с пустыми руками? Так и так, ваше преподобие, мы тут изволили обгадиться! Да он бы шкуры с нас…

Халим. Халим из Крига? Его преподобие, настоятель храма? Редкое имя.

– И что вы сделали? – я старалась звучать так, словно знаю, о чем речь.

Совершенно не ясно, возможно ли это передать одним голосом. И не лгут ли мне.

– Пошли искать того, кто его прикончил, ясное дело!

– Нашли?

Настала гнетущая тишина. Вуд размял плечи, явно притомившись ждать. Я подняла ладонь, сдерживая его. Не сейчас. Только не в этот миг. Пусть только попробуют испортить мне хоть что-нибудь…

– Он всадил Ругге осколок горшка в гребаный глаз, – заговорил пленник. – Голыми, мать его, руками…

Я забыла, как дышать. Джереми взволнованно обернулся в сторону выхода.

– Нас было пятеро. На одного, понимаете? Он пьяный, как мерзлый окунь, курили что-то, я приплатил за то Эвелине… это шлюха, чтоб вы знали. Я думал, чутка прижмем, потолкуем…

Похоже, те синяки – не работа моих псов.

– Я думал, это просто подстилка, понимаете? Ряженый, в шелковой накидке, подстилка графини. – Он шумно выдохнул. – Не говорите Халиму, Матери ради. Три шкуры сдерет… Ну как я мог подумать иначе, он же без оружия там сидел! Корона турнира – да кому какая, на хер, разница, когда пьян и совсем одинешенек?

Я еле сдержалась, чтобы не одернуть его. Не показать нетерпения.

– О ком речь?

Кажется, этот тюфяк расплакался. Наверняка скорбел по своим никчемным дружкам. Он втянул воздух и захлюпал.

– Первый мечник Крига, говорят. Талари, Хари, как его там…

Я застыла. Глубоко вдохнула и, не выдержав, рассмеялась. Прыснула, как глупая девчонка, которой впервые показали член.

– Тахари? Лэйн Тахари, щенок из Дальнего Излома?

– Во! Лэйн… вот как его звать.

– Он удирает, едва завидит опасность, – фыркнула я. – Вы явно путаете…

– Возможно, это вы путаете его с кем другим. – Вдруг задерзил пленник. – Это чудовище, бешеный пес!

Бешеного в первом мечнике не было ничего. В постели он лежал покорнее овцы, и даже выбравшись на манеж при оружии, то и дело поддавался. Смотрел себе под ноги, точно поденщик, еще вчера возделывавший землю. О, а уж как часто он жаловался на судьбу, покуда я не пригрозила ему как следует! Верно говорят: раз уж мужчине дана красота, сгодится он только в постели.

– Скажи-ка, – отсмеялась я, перевела дух. – Где другие носители метки?

Голова в мешке приподнялась, точно бы пленник смог разглядеть нас сквозь грубое сплетение нитей.

– Разве… вы не знакомы?

Я придала голосу всю твердость, которая во мне была:

– Назови хотя бы одно имя.

– Разве вас не послали за мной? – теперь он казался испуганным.

Так я поняла, что дальше разговор не пойдет легко.

– Хорошо, будь по-твоему, – процедила я и нависла над ним. – Кому ты служишь? Только Халиму из Крига?

– Я сл-лужу, – промямлил он, – Его Величеству…

– Грязная ложь! – выкрикнула я и ударила по мешку ребром ладони.

И отошла, потирая отбитую, саднящую руку. И почему у всех бойцов столь крепкие лбы? Как бы и мне хотелось иметь такую силу, что разбивает пустые головы одним ударом…

Я потрясла запястьем в воздухе и обратилась к горцу.

– Сломай ему палец. Пока – один.

– Вы мне солгали, – обмершим голосом заговорил человек в мешке. – Ты, лживая, паршивая сука… с ним заодно!

Вуд достал палицу и придержал ладонь пленника на краешке стула.

– Ошибаешься, – бросила я.

Хрясь! Палица упала на фаланги, и звонкий крик почти оглушил нас – мешковина не помогла.

– А-уф… – пыхтел и всхлипывал пленник, – ах-ха-хо-оу…

Агония. Тот миг, когда в голове даже у распоследнего пса все проясняется. Стоило лишь немного направить:

– Твоя жизнь ничего не стоит. Я легко заберу ее, – я обошла стул кругом и, переборов отвращение, прикоснулась к влажному плечу, – и уйду с чистыми руками. И буду очень сладко спать до конца своих дней, уж поверь.

Его живот весь покрылся испариной, ходил туда-сюда. Палец темнел на глазах, распухал, словно бутон к полудню. Совершенно некрасивый бутон.

– Эти часы, проведенные здесь, даже не запомнятся мне. Для тебя же, напротив, – я сделала еще один круг, и заговорила вполголоса: пленник начал затихать, – это самые важные часы в жизни. Станут ли они последними?

Я слегка прикоснулась к поврежденной пятерне. Он завыл.

– …И будут ли полны ненужных мук? Жуткой агонии?

Крупная дрожь зашевелила голое мокрое тело.

– Отвечай, – повторила я, когда бессмысленные стоны и всхлипывания подзатихли. – Назови имена тех, кто ходит с меткой. И это кончится, даю слово.

– Я не знаю ничего, не знаю, не знаю, – заскулил пленник. – Они знают! Мне говорят имена, в-внешность. Я ищу… искал с ребятами. Я просто так работаю, мне ничего…

– Подумай хорошенько, – вдруг подал голос Вуд. Его улыбка казалась мне неприличной.

Пленник зарыдал. О, если бы это хоть кому-нибудь помогало…

– Пожалуйста, – он застонал, продолжил срывающимся голосом, – я выжил, я сбежал оттуда, чтобы выжить, я не хочу…

Палица легонько коснулась разбитых пальцев.

– А-ох-хо-хо-о…

Я придержала Вуда за рукав, чуть потянув в сторону.

– Просто дай мне то, что я ищу, – сказала я мягче. – И все это закончится.

Пленник помотал головой, зашуршав тяжелой тканью.

– Я хочу. Матерью клянусь, что хочу… но не знаю, клянусь! Халим все знает, это Халим… Вы меня убьете, – всхлипнул пленник. – За что, за что?..

– Твой выбор, – вздохнула я и кивнула Вуду.

Палица соскочила, раздавила уже опухшие пальцы, брызнула кровь. Из-под посиневшей кожи вылезли бело-розовые осколки…

– Я-а н-не знаю-ух-ху-ху-у…

Сто ударов сердца. Вопрос. Тот же ответ. Палица поднимается – настал черед среднего пальца. Хруст, осколки, вой. Мешковина мокнет с обратной стороны. Больше ударов сердца, старый вопрос, никчемный ответ. Испорченный безымянный палец.

– Священники, Арифлия, бандиты, теперь и первый мечник? – я расхаживала от стены до лестницы, возвращалась обратно. – Они везде! Чем больше я узнаю, тем меньше понимаю…

Джереми молчал. Стоял, уже не выгибая спину, как раньше, – так, затесался рядом с полками. Сам как трофей, покрытый пылью.

– Ух-ву-ву… – всхлипывал и скулил бестолковый дурак. Должно быть, ему нравилась чертова боль. – Пв-жалста, прохшу, я не…

Вуд оскалился и снова поднял палицу.

– Стой!

Я запоздала – палица размозжила последний палец.

– Агвх-р…

Визг резко оборвался. Пленник обмяк на стуле, неестественно согнувшись – клюнул перед собой носом, уронил голову на грудь.

– Дурья ты башка, – я оттолкнула Вуда в сторону. – Рано! Эй. Эй?

Потормошила пленника, ударила его по щекам сквозь ткань. Голова безвольно мотнулась в сторону и вернулась на прежнее место. Едва заметное дыхание раздувало живот. В остальном – никакой жизни.

– Идиот. Теперь он вовсе бесполезен!

– Прошу извинить, м-леди, – никакого раскаяния. Вуд не умел скрывать свое наслаждение.

Хоть кому-то нравилась вся эта дрянь.

– Сколько он так пролежит? – я вздохнула. Покосилась на Джереми. Тот понуро стоял, где стоит. – Проклятье.

Что-то полилось. Под пленником растеклась целая лужа – сбежала ручьями по голым ногам, ножкам стула. На лице Вуда не было и признака вины.

Все кругом обгадились, один другого хуже.

– Просто великолепно. Ты, позови Ганта, – Джереми удивленно поднял на меня взгляд. – Да, прямо сейчас!

Пес чуть поклонился и исчез за дверью. Огоньки лампад теперь отражались только от палицы Вуда.

– Так быстро? – я с неверием толкнула голову пленника, не вступая в лужу под ногами. – Как это возможно?

В Воснии с каждым годом делалось все меньше мужчин.

– Это со всеми случается? – я спросила Вуда, потому что спрашивать больше и некого.

Тот дернул плечами:

– Мои пальцы не трогали, м-леди.

Я посмотрела на его руки: грубые, в шрамах, охочие до драки.

– Ты с малых лет на такой службе. Неужто тебя не ломали, не ранили, не брали в плен?

Вуд ответил, не меняясь в лице.

– Секли, – и добавил от себя, чего ранее с ним не случалось, – это… иначе.

Когда Джереми с Гантом вернулись, в подвале смердело еще хуже. Пленник перестал дышать.

– Дерьмо, – выругалась я. Джереми зарделся и отвел взгляд.

– После смерти – это весьма естественно, миледи, – начал Гант, – поскольку…

– Замолчи уже.

Я с раздражением пощупала еще теплую шею пленника, поднесла ладонь к носу. Ни одного признака жизни. Вуд дернул плечами, Джереми помазал лоб.

Еще один бестолковый мертвец.

– Мало тебя секли, Вуд. Слишком мало. – Я разочарованно кивнула в сторону покойника и заключила. – Нам понадобится кто-то более умелый в этих делах.

XVI. Чистое превосходство

Рут Агванг, годы среди болот

На стене старого приятеля Веледаги висел роскошный ковер. Тонкая работа, серебряная нить. Стежки, крестики, Красные, мать их, горы. Залюбовавшись, я отставил ногу назад в реверансе и поклонился, а потом лихо подмигнул полотну, зная, что никто не увидит моей дурости.

– Какая встреча, – беззвучно шевельнул я губами.

Мало кто ходил в приятелях Веледаги слишком долго, попомните мои слова.

Лезвие легко сняло сначала один уголок ковра со стены, а затем – второй. Красные горы с грохотом рухнули на половицы. Пыль еще не поднялась, а я уже притаился в нише.

– Опять, на хер, – выругался хозяин дома, и ступени заскрипели под его неуклюжим телом.

Небольшой огонек свечи мазнул коридор.

– Тьфу, кха-кха. Вот срань.

Вид полотна вызывал трепет, даже когда горы со стежками прятались за изнанкой.

– И дня не провисел, – ругался приятель Веледаги. – Сраная срань! Как же так случилось…

Я задержал дыхание, лишь бы не наглотаться пыли. Хозяин дома не успел позвать слуг, чтобы вернуть ковер на стену. Свеча упала на пол и тут же погасла.

Два стежка. Моя сталь почти как игла, только без нити. Не сшить, а распустить края теплой кожи. Бордовый узор, моя роспись – вторая улыбка.

– Кх-глрх! – удивленно прохрипел хозяин дома.

Они часто царапали мои руки, если успевали схватить. Потом водили пальцами по горлу, прижимали ладонь к порезу, стараясь удержать кровь. И всегда глухо кашляли и елозили ногами, создавая лишний шум. Я присел рядом с умирающим и прошептал:

– Кажется, я должен был что-то передать от Веледаги. Но, признаться, я подзабыл, чего там было. Да и он не узнает. – Умирающий всхрипнул и поглядел на меня как на идиота. – Ты же не скажешь?

– Гх-л…

– Вот спасибо. Я знал, что мы поймем друг друга. – Я вытер кинжал об рукав и осмотрелся. – Знаешь, пока я ждал, как ты поднимешься, – успел просохнуть. Паршиво мне. Ткни-ка пальцем, где у тебя выпивка лежит?

Старый приятель Веледаги выпучил глаза и захлебнулся, уставившись на меня. Вернее, куда-то за мое плечо. Должно быть, в этой темноте он не успел разглядеть даже моего лица.

Лужа черной крови добралась до уголка ковра, сделала бледные нити ярче. К Красным горам прибавилось красное небо. На первом этаже что-то заскрипело: должно быть, кто-то еще проснулся. Настоящее искусство так просто не стащишь.

– Какое добро пропадает, – вздохнул я и отправился прочь.

* * *

Как уж вам ведомо, я спал до полудня. В этот раз не успел даже умыться. Проспал бы еще, да почувствовал, что не один в своем доме. Веледага не стучался.

– Сказывают, вчера преставился старина Стежок. – Быстрый взгляд с прищуром.

Я с кряхтением потянулся к столешнице, ссыпал на еще свежий лист немного искрицы с санхалом. Потом вытащил щипцами небольшой уголек из жаровни и разжег им свечу.

– Должно быть, кто-то пробрался к нему вечером.

Забив чью-то трубку, я рассыпал немного табака на столешницу. Послюнявил палец, собрал соринки и вернул его обратно на язык. Поморщился. Нет, надо было смахнуть на пол. Коли меня спросите – никогда не пробуйте искрицу на вкус.

Веледага присел на стол передо мной и пододвинул свечу поближе. Вчера я обжегся, пытаясь наловчиться с этой штуковиной…

– Жаль ковер, семейное дело, мгм… Но мало ли что может случиться, когда убийца приходит в дом?

Куртизанка из Горна постучалась в проем. Я прогнал ее жестом.

– Мне всегда было крайне любопытно, как ты их берешь, – Веледага вечно нес двусмысленный бред, а потом дивился, что его не так поняли.

Я покрутил трубку с искрицей, послюнявил обожженные пальцы и лениво ответил:

– Как-как. Лежа, хером.

А еще Веледага всегда хрюкал, делая вид, что ему смешно от самых тупых шуток. И часто подлизывал, как ему чего было надо. Должно быть, так оно все и держалось в остроге.

– Две Улыбки умеет рассмешить людей.

– Особенно в последний разок, – я пальцем нарисовал дугу под челюстью. А потом затянулся, подержал дым в горле, прикрыв глаза.

Веледага шевельнулся, судя по звуку. Я приоткрыл левый: коли меня спросите – даже опьянев, не стоит доверять людям. Особенно тем, кто тебе платит. Шпоры царапнули пол.

– Я про то, как ты работаешь, – он подошел к окну, но я знал, что краем глаза он смотрит в зеркало, повернутое ко входу. – Чисто, ежели так просят. Грязно и быстро, ежели надо. Но всегда выходишь сухим из воды, мгм…

Я выпустил кривое кольцо в потолок, чуть запрокинув голову. Веледага дождался, когда я втяну еще глоток дыма.

– Так ловко, будто чудеса вернулись в наш край, – сказал – и очень внимательно на меня посмотрел.

Моя рука поднялась выше, предлагая Веледаге трубку.

– Так обо мне говорят? – я мечтательно улыбнулся и облизал зубы, пробуя горьковато-кислый привкус смолы. – Сла-авно.

Веледага промолчал и встал рядом, нахмурившись.

– Будешь?

Искрица призывно тлела в моих пальцах.

– Нет, пожалуй. Гляди, не урони. Мне тут пожар не нужен.

– Я с семи лет забираюсь на деревья и чердаки, чтобы выжить, – приукрасил я. – Эти руки свое дело знают.

Веледага вытянул перед собой левую ладонь. Ее крупно трясло.

– Еще пара годков, и ты поссать ровно не сможешь, – хмыкнул он.

Больше дыма. Горячий туман – лучший на болотах. Я тянул слова, выпуская призрачные струйки через нос.

– Тогда я сделаюсь скучным пьяницей, заведу пару детишек, чтоб подставляли мне ведро…

– Ха, – неубедительно посмеялся он. – Ха…

Мне стоило заметить, что Веледага уже полгода только пьет со мной. Но не вмазывается. Вы, верно, подумаете, что так близилась моя настоящая, всецело заслуженная плата – предательство? Чего уж еще ждать от разбойника с болот? Веледага не был из тех, кто печется о других без серьезной нужды. О, нет. Но я вам скажу, что предпочел бы предательство.

– Что ж, празднуй. Твое право. Твой праздник. – Монеты, извлеченные одним богам ведомо откуда, звякнули на столе. – То был твой последний, – сказал он и размял плечо.

Я тогда не очень-то и всек, о чем речь.

* * *

Следующим утром всех подняли в такую рань, что впору затеять драку. Припоминаете, что Веледага был крайне прозорлив до чужих талантов? Точно умелый псарь, он выучил нас, готовил к большему. И, конечно, не спрашивал, надо ли оно нам. А коли бы и спросил меня, Плюгу, или еще кого – ничего бы мы толкового не сообразили.

Утром приехал свежий добор из селян, всякой швали и головорезов, отбившихся от чужих когорт. Вместе с ними приехал и сутулый дохляк с целой телегой безделушек. Веледага представил его, широко поводя рукой:

– Не прошу любить, но и в обиду не дам, мгм… Перед вами – писарь из Небесного Горна…

– Мать его ети, – тихо сплюнул Кузул.

– Он научит тебя письму, – Веледага уставился прямо на меня.

Я обошел писаря кругом, тот ссутулился еще больше и с явным отторжением глядел на когорту.

– Какому такому письму?

Невысокий и сутулый, он поднял подбородок:

– Какому-какому. Чуть воснийского…

– И эританского, – настоял Веледага.

Писарь недобро осклабился:

– Какого из эританских? В топях не толкуют, как здесь, на востоке мешают воснийский, а дальше, к горам…

– Такого, на котором шлют письма в сраный Ургол. – Веледага вцепился в пояс, отчего кожа заскрипела. – Такого, которым пачкают письма наместнику и сраным отпрыскам Его Величества на наших землях!

У Веледаги все земли числились под пестрым флагом. Я нахмурился. Коли меня спросите, дело ясное: быть беде.

– Я, вроде как, писем не получаю и не пишу.

Веледага широко улыбнулся, подошел вплотную и обхватил меня за плечи, а потом, будто этого мало, от души потряс.

– Ты бывал в спальнях смотрителей, шатрах каждого сотника!

Кто-то в когорте поперхнулся, и я быстро поправил Веледагу:

– Захаживал на пару минут…

– Я отправлял тебя в мастерскую, в разбитый лагерь Устья, ты возвращался из города-на-сваях! Неужто кража крохотного письма пугает Две Улыбки? – он зачем-то произнес кличку на воснийском.

Писарь покачал головой, точно собрался беседовать с отарой – его уже не понимали. Плюга опрокинул в себя еще один рожок и недобро зыркнул.

– Веледага, ты уж большой человек, прости мою слабость: я все никак не всекаю, для чего мне читать. Уж как письмо выглядит, я соображу.

Писарь фыркнул и ответил вместо Веледаги:

– У Кливела по десятку писем на столе, если только новые за день считать…

Я уж тогда, как вы догадались, не видел ценности в парочке исписанных листов. Бумага на болоте кой-чего стоила, спору нет. Но для чего вам тащить чужие бумаги, когда есть золото с серебром? Веледага смотрел дальше всех и видел больше. Его жадности не было предела.

– Допустим, я выучусь, – эта идея нравилась мне все меньше и меньше, – но как я впотьмах разберу, чего там накорябали этому Кливелу?

Веледага прищурился, все так же широко улыбаясь. Мне не нравилась и его улыбка.

– Придумаешь что-нибудь, Кабир-гата. Ведь как-то же ты управлялся все эти годы.

Мой голос звучал слишком сипло.

– Я не гребаный колдун.

– Верно говоришь, – ладонь с удивительно чистыми ногтями легла на мое плечо. Веледага рявкнул так, что мы с писарем дернулись. – Ну что, лихие. Есть среди вас такой умелец? Кто найдет письмецо у засранца Кливела? Мг-м… наместника, наместника, не ослышались.

Есть такого рода тишина, после которой хочется надраться до беспамятства. В когорте стояли здоровые лбы, каторжники, убийцы, насильничавшие детей и их матушек. Детины ростом с оглоблю, бывавшие в забоях при Красных горах. Мясники, хорошим замахом отделявшие ноги от задниц и головы от тугих шей. Все они сопели, прятали глаза, не смели даже пошептаться, прибавляя к тишине все новые и новые капли безмолвия. Густого липкого страха, смердящего похуже топей.

– Видишь? – Веледага приобнял меня за плечо, точно младшего брата, и указал ладонью на когорту. – Бывает дело, в котором нужны волки, слаженная стая: острозубые, быстрые. Очень голодные.

В когорте довольно заухмылялись.

– Но порою нужна змея: скользит по воде и имеет острые клыки. Или комар – крохотный, ножки да крылья.

– Хер его прихлопнешь, – одобрил Плюга.

– Мг-м… – протянул Веледага. – Кто управится лучше, чем Кабир-гата?

Он был прав, коли спросите. Уже потом, долгие годы и стылые зимы я с благодарностью вспоминал, какую пользу мне принесла грамота. И проклинал Веледагу за то, в какую цену она обошлась.

* * *

Я был слабым учеником. Прилежания мне доставало лишь в пьянстве и единственном грязном деле. Но даже так, упираясь изо всех сил, за половину года я освоил первую сотню слов и все слоги, из которых сочиняли остальные слова. Говорили мы о Кливеле, а в гости я отправлялся к сотникам и головам когорт, заглядывал на стоянки, пугал ласточек с голубями. Искал в столах и под столами, в шкатулках и нишах за сундуком. Особую страсть Веледага питал к Долам, и потому печать с холмами на черном поле врезалась в мою память, точно шрам.

На первый взгляд мало что изменилось – мне называли имена, и я исчезал вместе с закатом. Но слово свое Веледага держал крепко: никаких улыбок в ночи – только бумаги. В те дни я не думал, что так сложилось лишь оттого, что у Веледаги почти не осталось врагов, которым легко перерезать глотку.

Я возвращался с вестями: добрыми, или худыми – оставалось гадать. Веледага больше молчал – и отправлял меня по новому следу.

В этот раз попался скудный улов. Смотровая башня под Шемхом – где когда-то полегла когорта Спящего, коли верить слухам, – была так же пустынна, как Серые топи. Я прошерстил все, что мог, – два сторожа, охранявшие эту развалину у старого тракта, напились вдрызг и уснули у кострища. Бумага да вино – вот и все ценности, что я прибрал к рукам.

Вернувшись к острогу, я застал Веледагу в новом местечке. Не в сторожевой башне и не у себя, не за игральным столом под навесом и даже не у нужников. Он стоял на развилке. Почти что голый – рядом не паслись Плюга с Кузулом. Только один человек в плотной одежке, весь точно извалявшийся в грязи, составлял ему компанию. По первости я решил, что это Гарум-бо, согнувшийся от пьянства. И Веледаге приспичило дохнуть свежего воздуха – так осточертели ему стены. Но ветер принес запах, тошнотворнее которого на болотах нет.

– Эй, Веледага! – крикнул я, махнув рукой.

Так уж велик острог Веледаги – мы разминулись, хоть я шел за стены, а король болот – к дороге прочь.

Две фигуры обернулись в мою сторону. У Веледаги, уж поверьте, лицо утратило все веселье.

– Подожди, будь так добр, мгм?.. – крикнул он.

Я остановился и прикрыл нос рукавом.

Они обменялись, от силы, еще парой фраз. Я не видел прощаний, но Веледага отправился ко мне, а незнакомец – прочь от острога, оставляя загребающие следы в грязи.

– Кто это был? – спросил я, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Подбородок зашевелился раньше, чем появился ответ:

– Тот, кто мне нужен.

– Я думал, ты поразборчивее, – я помахал рукой у носа.

– Так и есть.

Как вы смекаете, никто не спорит с головой в таком деле. Мы в молчании вернулись к комнате, и уже там я покопался под рубахой и скинул теплый сверток с письмами на стол. Протянул Веледаге ножик:

– Долы не при делах.

Веледага пожевал, насупил брови и не сказал ничего. Ему было на что сердиться: я, едва выучившись основам, уже возомнил себя знатным чтецом.

– Это из того, что я понял. Только и всего.

– Мгм… – его пальцы алчно перебирали письма. – Если через пару годков ты наловчишься их понимать от начала до конца…

Я чуть не поперхнулся, замахал руками:

– Эй-эй, такого уговора не было! Имен с меня хватит, хер бы с остальным.

Чертовы имена я вычитывал по слогам, и то порой сбивался. Веледага покачал головой и пододвинул мошну с золотом, которую извлекал одним богам известно откуда.

– Все тянешься к малому, Кабир-гата, мгм?.. Что, ежели на столе у Кливела будет кой-чего позанятнее, чем парочка указов?

Я присвоил оплату и поискал местечко, куда бы ее привесить, пока Веледага мечтал вслух:

– А если уж так наловчишься, что сможешь в памяти все принести – ни следа, ни подозрения?

Веледага уж явно не видал, какой беспорядок я оставлял в кабинетах и шатрах, перерывая чужие вещицы.

– И научусь читать сожженные листки, – подсобил я ему.

Он не посмеялся. Улыбнулся так, хищно, по-свойски. Гримаса короля болот.

– Этого нам и не надо. Если уж опустить то, как Кливел беспечен… мы всегда можем перехватить его людей на болотах. – Его глаза сверкнули, он выжидающе посмотрел на меня. – Коли будем знать, где проедут, мгм…

Что-то шевельнулось в желудке.

– Так для этого я?..

Веледага кивнул. И заговорил о чем-то своем, наполнив рожок:

– Недолго им осталось таскать наше железо. – Вино потекло по его подбородку, и он небрежно утерся рукавом. Затем разложил бумаги по столу, уперся ладонями в края столешницы и навис, точно уж над мышью. Потерял ко мне весь интерес.

Я вышел во двор, подбрасывая мошну в ладони. Звон монет успокаивал. Да и таскать письма, как бы я ни торговался в остроге, мне нравилось куда больше.

* * *

Дело двигалось к зиме. После нового смотра осталась троица. Не мне судить, как шел отбор, – Веледаге все виднее. Ему и огребать, коли все пойдет кувырком и следы приведут к острогу.

– Ваше дело малое, мгм… – Шпоры прочертили новые полосы на земле. – Кто жил-поживал в Урголе?

– Мы все там бывали, кто сколько, – пожал плечами самый угрюмый из троицы.

– Бывали проездом.

– И по дельцу, да не одному, – с щенячьим восторгом закивал безусый горец.

Веледага выразительно шевельнул подбородком:

– Дом наместника в какой стороне от базара?

Молодчики призадумались. Первым ответил угрюмый:

– От цирюльни ближе идти, то по правую руку. В сотне шагах, а коли уж от ворот смотреть, там и базар рядом…

Голова остался доволен, потер руки:

– Ваше дело – туда наведаться и всех хорошенько занять. Хотя бы на четвертину часа, мгм…

И без того угрюмый молодчик посмурнел еще больше. Ему бы в плакальщицы с такой рожей, коли спросите.

– Четверть часа? Это ж весь Ургол обойти…

– Это можно, – перебил его самый юный из троицы. – Лишь бы потом не искали нам большой камень, да? Матушка моя одна осталася, а она не бросит это дело, ой не бросит…

– Помолчи, – сказал Веледага. – Больше всех тут рискуют мои парни. Вам бы я и дозор нести не доверил, – подбородок угрожающе шевельнулся.

Те переглянулись.

– Подгадить и удрать особо ума не надо, мгм… Да и везения, мальчики. Никто вас далече гнать не будет. Каждый вечер под окнами у наместника кто-то трется. А коли поймают…

Веледага кивнул на лохмотья, вывешенные на борту телеги. Молодчики поморщились – те, кто сразу смекнул, для чего они там.

– Это десять плетей, – прибавил угрюмый.

Они еще спорили какое-то времечко. Торговались, как девки за шелка.

Троица то и дело косилась на меня, а я боролся со сном. Тогда мне показалось, что это все – добрая слава и черная зависть, что по обыкновению идут рука об руку. Но я ошибся. Обгадился по полной, возомнив о себе невесть что.

* * *

Подготовка к работенке с Кливелом шла полным ходом, да только я всем мешался: не настало еще той ночи, когда бы потребовались мои умения. Тянулась сонная, прогорклая неделя, полная дождей. Лицо писаря мне приелось, грамота казалась мукой. Коли меня спросите, не зовите грамоту работой – одна пытка, без ножа и молота. Я искал любой повод удрать.

И повод нашелся. В тот день у ворот началась какая-то возня: с галереи слышались смешки – кажется, что-то разбилось.

– Эй, богослов, – крикнул Плюга, – пришел по наши души?

На галерее засмеялись совсем разгульно: дозор баловался искрицей не хуже прочих. Я выглянул за ворота. Так и есть. Пришел, стоит себе – бурая ряса, покрытая голова, руки в замке под брюхом. Оставил мула с небольшой повозкой у развилки. Заговорил трепетно, пытаясь подлизаться.

– Прошу меня извинить, и… доброго здравия пожелаю достопочтенным… э-э… защитникам. Я здесь по делу.

– Х-ха! Энто какие такие дела у таких, как ты, папаша?

– Вчера писари, сегодня – святые! Что завтра?

– Законники, – сплюнул кто-то.

Богослов не сдавался:

– Старая женщина попросила меня об услуге…

– Нам тут старухи не нужны! Только молодухи, да с хорошими титьками!

Циркачи не колесили по болотам, и даже эританские барды сторонились острогов, уж вы всекаете, по какой из причин. Потому богослов, искавший приюта под нашими стенами, походил одновременно и на шута, и на циркового урода, прыгающего в кипящий котел.

– Мне поручили кое-что передать, – без прежней уверенности сказал богослов.

На стене скрипнула тетива.

– Так вытаскивай, да оставь добро на дороге… и проваливай, покуда цел!

Я остановился, подумывая, что еще ни разу над воротами не висело тел в рясах.

– Чего медлишь, папаша? Так мы сейчас спустимся…

– После стрелы, так-то!

Богослов поднял дрожащие руки над головой и забормотал:

– Какое добро, милейшие! Послание это некоему Руту. Есть таковой среди вас?

– Так ты покричи, авось он и выйдет, – хохотал дозорный.

– Я… – голос нашего гостя совсем просел.

Это по мою душу пришли, как вам уж ясно. Был лишь один человек во всей Эритании, которого я ждал. Я осторожничал:

– Его нынче нет. Ты говори как есть, а мы уж ему передадим.

– Не обманете? Я побожился…

Нет, только циркачи и могут так веселить дозорных, попомните мои слова.

– Даю слово, уж как есть, что ему передам. – Я сам не смеялся лишь по одной причине: не жди добра, коли с твоим именем приходит абы кто.

Богослов покосился на галерею. Туда, где подсыхали мертвецы. Его лицо блестело, а голос делался все хуже:

– Передали, стало быть, извинения. «Прости меня за все, зла не держи». И кой-чего еще…

После этих слов он медленно и очень низко поклонился. На галерее веселились так, что кто-то уронил стрелу – послышалась брань.

Почти два года я ждал матушку в гости. Злился, прощал и снова ждал. В горле пересохло. Я вышел быстрым шагом на тропу под стеной, под самые стрелы, встал перед богословом – тот только распрямился.

– Не стрелять, – взвизгнул Плюга. – Одурели в край?!

Я прихватил богослова за рясу на груди и спросил:

– И это все?! – богослов то ли закивал, то ли просто задергался. – Где она? Как…

– А может и стрелять, – ни в чем не мог разобраться Плюга.

– Как было – все передал! Все до последнего слова, клянусь всеми богами, которые есть!

– Там четыре слова, миленькое дело! Где она, я тебя спрашиваю…

Богослов часто моргал и придерживал меня за запястье:

– Денек назад мы свиделись под Горном… я тут проездом, смилуйтесь!

Должно быть, матушка слишком торопилась вернуться домой, на скамью под окном. Оскал на моем лице почти причинял боль.

– Вот и вся благодарность – прислать святошу вместо себя? С парочкой скупых извинений, – я посмеялся, покачал головой. Богослова пугало все: и стена, на которую он косился, и мое лицо, и сам воздух у острога – он почти не дышал. – Щедра, мать! Щедрее некуда.

– Я просто передал слова, я не…

– Выходит, тебе такая работенка по душе, коли вызвался. – Богослов не успел возразить или обозначить согласие. – Вот и я тебя найму, раз такое дело. Найди ее, найди сегодня же и передай…

Я осекся. Прикинул слова – на язык просилось слишком многое. Уточнил:

– Скажи-ка, отче, вашему брату можно браниться?

– Ну, э-э… тут уж зависит…

Я вдохнул как следует – и высказал ему, вернее матушке, все. Богослов не то икнул, не то дернулся. Отвесил челюсть и не сразу совладал с лицом. Уж не знаю, что там у него приключилось, но возомнил он себе в тот миг, что мы в часовне, а я – нуждался в проповеди.

– Настанет день, юноша… и вашей матушки не будет в живых, и тогда…

– Так ты передашь или все растерял уже? Я повторю.

– Прошу, услышьте мой довод. Вы пожалеете, вот увидите. Всю жизнь жалеть бу…

Я придвинулся, сжал рясу покрепче и выдохнул ему в лицо:

– Это ты мне грозишься, а? Знаешь, кто перед тобой?

– Нет, ч-что вы, я просто…

– Не станет, ха! Ее не было, когда мы жили вместе, под одной сраной крышей. Ее не было, когда я голодал. Ты думаешь, хоть что-то изменится? Она была мертва всю мою гребаную жизнь! – Я толкнул его в сторону дороги с силой – богослов чуть не упал, попятился. – Я был с ней рядом, я один. Все делал за двоих, все! И вся эта срань, – я сказал эти слова тише, указал ладонью на острог, – все это дерьмо, угадай-ка, кого и чего ради? Что я получил от нее, кроме дерьмовых проповедей, вроде твоей? Того, как быть хорошеньким человеком, а? – Еще раз толкнул его в грудь, с силой. Он споткнулся, запутался в рясе и плюхнулся в грязь. – Запоминаешь? Все запомнил?

Богослов дерганно закивал, и я ему совершенно не верил. Святые, добрые люди. Один другого гаже.

– Это я ни хера ее больше не жду, усек, святоша? Так и передай.

– Н-но…

Я вытащил золотую монету из мошны, вложил ее в ладонь богослова: его глаза распахнулись, а пальцы тут же жадно взялись за плату. Никакая проповедь не стоит золота.

– Прямо сейчас.

Обернувшись в сторону стены, увешанной иссохшими мертвецами, я кивнул:

– … пока там не решили еще разок прицелиться. От искрицы страшно дрожат руки.

Дважды повторять не потребовалось. Богослов зачем-то раскланялся и торопливо побежал к тракту, то и дело озираясь на нас. Я приложил ладонь к губам и крикнул:

– И коли я узнаю, что ты не передал ей мое словцо, – богослов повернулся ко мне, положил руку на сердце, как обычно клялись в Эритании, но я продолжал кричать, – за тобой придет Кабир-гата! Слыхал? Запомнил?!

Звяк-звяк. Звенели монеты в моей все еще слишком полной мошне. Я прошел мимо Плюги, не отвечая на вопросы. Отмахнулся от писаря. Пожаловал к Веледаге: прошел, уселся за стол, посмотрел на него исподлобья.

– М-м?.. Что-то забыл, выходит?

Я без спроса взял кувшин со стола, наполнил питьевой рожок, лежавший на краю. Поднял его и произнес:

– Давай покажем этим ублюдкам, – и опрокинул в себя выпивку.

Веледага сел напротив, сложил руки на столе.

– Каким из ублюдков… м-м… Кабир-гата?

– Да любым. Любой сойдет, – честно сказал я. – Слишком мало улыбок в этом поганом краю.

Глаза Веледаги весело заблестели.

– Скоро. Очень-очень скоро. Терпение, мгм?..

* * *

Так и настал денек, к которому меня натаскивали больше половины года. Чтобы вы знали, на всех болотах только в Урголе еще что-то росло. На свою беду, город стоял вдали от Горна, и дальше, на запад, путника ждали сплошные топи. С севера крепость венчала угрюмая гора. Я захаживал туда от силы раз шесть, и то из-за работенки. Отправиться туда по доброй воле никак нельзя, даже опоенным искрицей. В небольшом городе, опоясавшем крепость с юга, слишком часто отсиживались гвардейцы с законниками, головы когорт и сами когорты. Многовато законов и тех, кто рвется эти законы насаждать, коли меня спросите. Не любил я Ургол и по иной причине: еды там было вдосталь. А уж где ее в избытке – точно знай, славных людей там не водится: одни сборщики податей, настоятели-богословы, смотрители и знать. И наместники вроде Кливела.

Словом, все крупное ворье, которое вешает воров поменьше, а зовется иначе.

Оставаться в Урголе на лишний день мне не хотелось. Потому, едва прибыв на место, я спустился в погреб у первой стены и передал весточку от Веледаги.

– Мы им всем… того! – погрозил кулаком наполовину беззубый эританец.

Должно быть, у всех в городе были свои счеты с Кливелом. Отказавшись от выпивки перед делом, я переоделся в темное, проверил самострел с отмычками, помазал голову сажей и проглотил ломоть хлеба – в Урголе меня ждала долгая ночь. В тот час я еще не знал, насколько долгая.

Хоть ворота в крепость круглый день были открыты, туда мне ходу не было. По уговору я должен был подняться у южной башни – дом наместника оттуда ближе всего. На вторую стену не так уж и сложно забраться, коли вы знаете, где начинать. Основная беда – дозор. Гвардейцы, припоминаете? В Урголе, на первый взгляд, только те и жили.

Просидев в углу под выступающей башней около четверти часа, я услышал шум – в городе и за стеной. Юнцы Веледаги начали свое дело. Я присмотрелся к сторожке наверху и собрался лезть. И тут-то почуял, что дело неладно: уж мне ли не знать, как болтают сторожа? Покуда я ждал отвлечения, с башни не донеслось ни шороха. Так, ходили с огнем вдоль кольев – и все. Я прибился к западной башне, в стороне от ворот. Должно быть, только это меня и спасло.

Шумиха в городе не стихала. Я пробрался к сердцу крепости по вихляющей стене, два раза укрывшись от сторожа с огнем.

Невысокий дом наместника, к которому еще только предстояло спуститься, братался с дровяником. С высоты я увидел, как из него, воровато озираясь, выскочил боец: приспустил портки и торопливо отлил за поленницей. В дровянике точно хохотнули, и я был готов ставить все свои зубы – так не смеется девица.

Новый холодок предчувствия не заставил меня отступить. Вместе с самострелом я тащил на себе всю гордость и славу, которой обзавелся в стенах острога. Старина Рут еще мог бояться. Но Кабир-гата не ведал страха.

Я спустился к дровянику, не поднимая шума. Незамеченным взялся за первый выступивший брусок нужного дома, поискал взглядом вход. Дальнее окно оставили распахнутым настежь. Холодновато было в тот сезон, я вам так скажу. Но сообразить мне не дали.

Весь внутренний двор озарило ясное чистое пламя.

По стене, по обе стороны, один за другим, поджигали огромные жаровни. Закатный, убийственно яркий свет, точно пожар, охватывал гребаную крепость.

– Пора! Жгут уже, – сказали в дровянике.

Нас всех, верно, ждали. Я бросился прочь, в спасительную тьму, туда, где еще не оставалось огней и шума. Перебежав небольшое пространство между прирубами, все дальше от башен, я вспомнил, что выход из крепости один. Невысокая издали гора теперь казалась бесконечной стеной. Из башен и домов, звеня кольчугами, вываливались гвардейцы.

Когда я взобрался на стену у тупика – быстрее этот трюк я не проделывал ни разу в жизни! – жаровни разгорались сильнее, добавлялись новые. Напротив домов, у оград, пылали широкие лампады. В ту ночь не жалели масла.

Сонный мальчуган, которого оставили у дальних жаровен, как раз у самого тупика, где я и скрылся, только шел разжигать огонь. Припозднился. В тот миг я славил всех медлительных людей, попомните мои слова! Я преследовал его до самого верха лестницы, ударил в голову, приобнял, чтобы не поднять шума, ласково уложил у жаровни – и так и оставил. Не было времени натянуть кольчугу, накинуть плащ, смыть сажу с лица. Я взял его факел, потрескивающий на ветру, – все отряды гуляли по стене, держа пламя. Вот и я пошел навстречу смерти. Шагом едва быстрее, чем положено гвардейцу в обходе – лишь огонь в руке выдавал меня за своего, и то, покуда мы не сошлись вблизи. Я шел и смотрел, запоминал. Не меньше дюжины гвардейцев скучали у ворот, особо не двигаясь. Ждали, коли меня спросите, и точно знали, кого ждут.

Возле второго подъема на стену, ровнехонько с моей стороны, зашевелилось пламя – отряд вот-вот собирался перегородить мой единственный путь на волю. Набрав воздуха в грудь, простившись с жизнью, я завопил:

– Он там, за поленницей! Я вижу, вижу! Лови его!

Я размахивал факелом, не позволяя присмотреться – издали в полутьме все похожи друг на друга.

– Лови…

Нет страшнее мига, когда замирают солдаты и смотрят в твою сторону, щурятся, соображают… И нет облегчения слаще – когда теряют интерес.

Гвардейцы ломанулись в самое сердце крепости, вниз по приставной лестнице. К великой беде – не все. Отряды у ворот так и остались на страже. Я выбил себе от силы еще тридцать шагов, на ходу доставая веревку…

– Ушел!

– Быть не может…

– Ищите, стервецы, не то я вам…

Нет, все сорок. Запыхавшись, я настиг северную башню и миновал жаровню. По счастью, спустившийся дозор смотрел во двор.

– Ну, чего там? – с нетерпением крикнул солдат у третьей жаровни, прямо у самых ворот.

– Нету его!

Я покосился на колья и почти взвыл от досады. Прошел слишком мало – в этой части города меня зажмут вернее, чем в крепости.

– Ну чего там, чего? – спрашивала двойка, лениво свесившись за ограждение.

У следующей жаровни стояла троица. Было поздно соображать что-то новенькое, коли меня спросите. Я пробежал мимо них.

– Эй, ты куда?.. – тупо спросил гвардеец, не рассмотревший меня с правого бока.

Его приятель оказался смекалистее:

– А ну стой, сука!

Теперь бежали мы вчетвером. Я сбросил факел, и уже видел западную башню. Местечко, где можно спуститься. Местечко, где славные невысокие крыши. Укрытие от стрел…

– Он здесь! Сюда! – визгливо крикнули в спину.

Я толкнул плечом дверь в башню, обернулся, вдел запор – и тут же с той стороны в полотно что-то врезалось.

– Выбивай!

Проскочив ко второй двери, я выбежал под небо, опрокинул жаровню со стены, но не успел собрать петлю – увидел отряд, спешивший навстречу. Два гребаных стрелка из трех. Я рванул обратно – и тут же пожалел: на второй двери не было засова. Осмотрел стену – мелкие бойницы, лестница. Путь наверх. Там – бойницы шире, а над ними – небольшой свес кровли. Я ухватился за него, как утопающий. Зарычал, стараясь подтянуться, толкался ногами… до чего тяжелая вещица – самострел!

Внизу трещала дверь, и второй отряд уже топтался у перевернутой жаровни. Я выполз на крышу, отдышался в грязные ладони. Глянул вниз – слишком высоко. Придется спуститься ниже. Хрясь! В дело пошли топоры? Я бесшумно сделал крюк по верху башни. Дверь выбили, продолжая угрожать.

– Ну, сучий ты…

Два отряда сошлись под крышей. Я, молясь всем богам, спустился туда, где недавно был первый, как лисица путает след…

– Вы его видели? – спорили в башне.

– …кто жаровню сбил, дурни?

– Только что тута был! Вот энтими глазами его…

– Коли видел, так куда он девался? Под землю?

– Туда пошел!

– А мы откуда по-твоему, а?

Кто-то громко сплюнул.

– Клянусь, я врежу, коли еще его кто заметит…

Самострел – тяжеленная и бестолковая вещица… до тех пор пока не сгодился. Я зарядил его, и руки вовсе не дрожали, как бы ни пророчил мне Веледага. Затем отставил в сторону, собирая прочную петлю. Проверил, ходит ли веревка в собранном ушке, перекинул ногу через частокол…

И без того разбитая дверь в башне отворилась с громким скрипом. Яркий свет факела красил огромного бойца когорты в рыжий. Борода по грудь, мелкие черные глаза и увесистый топор. Огонь факела показал и меня.

– Ты!.. – выдохнул Бурый.

В его глазах за короткий миг я увидел все: пробитый висок Живчика, грязную обмотку кортика, камень, на котором нацарапали «Рут».

Коли меня спросите, я вам скажу: не было времени что-либо растолковывать. А даже если бы и была у нас такая блажь, дело говорило само за себя. Я носил приказ Веледаги. Я получил имя от него. Забрал то, что обещал старой когорте, и так и не сознался, что жив-целехонек. Мы стояли в паре шагов друг от друга. Бывает такой короткий миг, когда руки делают все сами. Я приблизился и накинул широкую петлю на плечи Бурого, пока тот делал замах.

– Ты что… – прорычал он и завертелся, пытаясь высвободиться.

Из проема показался еще один солдат.

– Он здесь! Зде-есь!

Я вытянул веревку левой, стянув Бурого под грудью – тот отступил, невольно помогая мне закрепить петлю. Выхватил арбалет, выстрелив без упора, навскидку, как богам будет угодно. Болт пролетел в двух наперстках от ребер Бурого, разорвал стеганку у подмышки.

– Гха! – больше испугался он, и осел на задницу.

Второму повезло меньше. Всхлипнув, он заорал и осел в проеме, заслонив проход.

– Ахгв-ха!

Этого хватило. Перемахнув через колья, я бросил уже бестолковый самострел и начал спуск. Веревка обожгла руки. Я преодолел половину расстояния, отталкиваясь ногами от стены, и вдруг веревка задергалась. Один раз, другой. Ш-шух! Я полетел вниз вместе с ней. Ударившись задом об землю, чуть не запутавшись, я стиснул зубы, поднялся, как битая собака, и побежал.

– Беги-беги, – зарычал Бурый, свесившись. – Я тебя достану и сделаю снова мертвым, сукин ты сын!

Две стрелы разбились по правую руку – я успел вильнуть, прежде чем скрылся за углом здания.

– Беги к своему дому… Беги… я подожду!

Убегая во тьму, в чернильную ночь, каковой она и должна быть, я не сразу понял его слова.

* * *

Я уж опущу все грязные подробности того, как увел чужую кобылу и как страшно болел мой зад. Того, как я оставил своих в городе. В Урголе предупреждать к тому часу уж было некого: когда ждут в засаде, самому бы спастись.

Долгая ночь, помните? Я провел ее верхом, утаптывая грязь тракта. Рассвет еще не обозначился на горизонте: я оставил хрипящую лошадь у ворот, проскочил мимо дозорных, не отвечая на приветствие. Бегом преодолел расстояние до самой главной двери во всем чертовом остроге. И забил по ней кулаком. Бух-бух. Отбивали костяшки по дереву. Бух-бух. Колотилось мое беспокойное сердце.

– Веледага! – крикнул я и застучал еще сильнее, не узнавая свой голос.

Сначала из-за угла вышел Плюга с малой свечой.

– Спят все, ты чего тут… ох… – Он виновато почесал затылок. – На дозоре я. Внутри то бишь, снаружи-то на стене кто другой стоит…

Я бил по двери, не слушая этот лепет. Веледага, по счастью, хорошо никогда не спал. Он объявился на пороге скоро, молча, почти смиренно: ни разу не выругался, а может, даже и не подумал приколотить меня над воротами. Он вздохнул, окинул меня взглядом и сипло произнес:

– Вот оно что. Жив, выходит. Я, правда, ждал птицу, мгм…

– Птицу?! Это нас там ждали, – выдохнул я. – Где твои щенки? Они все под Корягой ходят!

– Под кем? – сонно потер глаза Веледага.

Тут же объявился и Кузул. Положил руку мне на плечо, и я шагнул в сторону. Должно быть, я перебудил половину острога.

– Это один из ублюдков, что зуб на нас точит который год.

Веледага пожал плечами:

– Всех не упомнишь.

– Что за херня? – осведомился Кузул.

Я о собственной шкуре в тот миг почти позабыл, как вы смекнули. Ударив кулаком по дверному откосу, потребовал:

– Мне нужны люди, верхом, при оружии. В Ийгало…

Веледага покосился на меня почти проснувшимся взглядом.

– Утром порешим, мгм?.. Я, признаться, совсем не готов…

– К утру будет поздно! – выкрикнул я, и Плюга испуганно подпрыгнул на месте. Вокруг собиралась Пятерня – кто в чем. – Я почти загнал лошадь, они не будут ждать сраного рассвета…

Веледага прищурился. Кузул спрашивал Плюгу шепотом о всякой херне. Король никому не всравшихся болот только тратил мое время:

– До Ийгало еще день ехать верхом.

– И? – я уставился на него.

– Коли они отправили птицу этому Коряге, как ты говоришь… – он зевнул в кулак, и не сразу продолжил. Покачал головой: – Хочешь совет? Пересиди. Обожди. Мг-м… Не стоит прыгать в пасть голодному волку…

– Они убьют ее, – прохрипел я.

– Девчонку? – глаза Веледаги повеселели. – Купишь себе еще…

– Мою мать!

Тяжелый вздох и тишина. Кузул теперь шептался с Гарум-бо.

– И все? Не подсобишь ничем? – В ответ только пошевелился подбородок. – Веледага, послушай…

– Я слушаю, – устало заметил он.

– …я никогда не спрашивал, что и зачем… делал все, что прикажешь…

Кузул попытался оттащить меня за предплечье, я стряхнул его руку.

– И никогда ни о чем не просил!

Во дворе посветлело – кто-то разжег огонь. Каждый миг, что я стоял здесь, выпрашивая помощь, каждый удар сердца, каждый глоток воздуха – решал, останется ли моя матушка в живых. Быть может, та уже была мертва – как знать?

Веледага молчал, и пляшущее пламя рисовало на его лице смятение, угрюмую сонливость и злость. В носу защипало – я вытер его ладонью:

– Так, значит?

Гарум-бо вклинился.

– Сказано тебе, утреца дождись, чего ты…

Я глянул на Веледагу исподлобья:

– Коли я выдвинусь без подмоги, то не вернусь. Не жди.

– Конечно не вернешься, мгм… – тот пожал плечами. – Тебя там ждут. Никто не слушает добрых советов.

Вы помните, что не особо-то я и рассчитывал на дружбу. И все же не мог замолчать:

– Вот и вся благодарность?! По твоей вине, я…

Веледага вышел босиком на грязную дорогу перед домом. И зачем-то прикрыл за собой дверь. Сказал во весь голос, будто приказывал.

– Три раза я выбрался из острога. Был не в себе, мгм?.. Как ты сейчас.

Я шагнул вперед, сжав кулаки.

– Я прошу о небольшой помощи, только и всего!

– Ничем хорошим не кончилось, так ведь, ребята? – Когорта неуверенно промычала. – Но… ты меня все равно не послушаешь, верно?

Я обернулся. Во дворе собралось две дюжины рыл.

Оплеухи учат вернее всяких писарей. Я зазнался. Особенных здесь нет и не было. И Дупло потонул не от выпивки, и все узоры Веледаги перессорили его с целым миром, и я теперь с ним будто по одну сторону. Против всех. Совсем один, хоть начинали мы вместе.

От страха темнело в глазах, я развернулся к выходу. Передо мной возникло поганое тело. Я толкнул Гарум-бо в грудь.

– У меня нет времени на херню. С дороги.

Краем глаза я заметил, как Гарум-бо резко кивнул. Плюга вцепился мне в предплечье, дернул на себя, что-то буркнул. Я потянулся за ножом. Хрясь! Выпученные глаза Плюги – все, что осталось в памяти перед тем, как голову пронзила непереносимая, до того незнакомая боль. Я упал в странную тьму, в которой не было ничего. Даже меня.

* * *

Человек с даром видеть во тьме – и угодил в клетку. Я бы посмеялся вместе с вами, да только в истории этой мало смешного. В затылке кололо и давило, словно туда гвоздей насыпали, во рту осела соль с железом да осколки плохих зубов. Но все это было наименьшей из моих забот.

– О-ох… с-сучья лапа…

Я рывком поднялся с отсыревшей соломы, а когда ноги меня подвели, ухватился за стену. Отдышавшись, сплюнул костяные крошки. Потянулся к фляге, надеясь промочить горло. Не нашел. Напротив, любуясь моей суетой, сидел надзиратель, с которым еще несколько дней назад мы славно пили наливку. Джут, кажется. Пусть будет Джут, не судите строго. Он поднялся со стула, положил левую на брюхо и неторопливо зашагал вдоль прутьев.

– Вон оно как. Оклемался? Образумился?

Замок привесили такой, будто я стоил как три сраные диадемы. Я облизал пересохшие губы. Стоило бы попросить воды, но…

– Позови его, – прорычал я.

– Кого тебе позвать? – ухмыльнулся он. Без былого почтения, без страха.

Все делаются важнее, когда вас разделяют тяжелые прутья с замком.

– Веледагу, – почти выплюнул я. Было бы чем плеваться.

– Энто еще зачем?

Я прислонил лоб к прохладному железу. Перевел дух. Прутья клетки, в которой мы держали всякую шваль для выкупа, изгибались, точно водоросли в мутной воде.

– Чтобы сказать ему, что станется, коли меня не выпустят…

– О, этого ему лучше не слыхать, приятель. Я боюсь, коли он услыхает что-то эдакое во второй раз, слух его не подведет.

Я лишился свободы, объятий спасительной тени, благосклонности Веледаги, и вот-вот потеряю еще и матушку. Я стиснул зубы и резко вдохнул от боли, повертел шеей. Звенящую тишину заполнял бестолковый, несговорчивый Джут.

– Коли бы я там был и все такое говорил, со мною бы так нежничать не стали. Задолжал ты кой-какую благодарность нашему голове, а? Как сам думаешь?

Прислонившись лбом к пропуску в ледяных прутьях, я показывал гримасу, далекую от благодарности.

– Позови, пока не поздно.

– Ты провалялся часок, а может, и того больше. – Стоя на безопасном расстоянии, со скукой говорил он. – Не мне говорить, но ты же смекаешь, что уже опоздал?

Я потянулся за оружием. Ножа у меня теперь тоже не было.

Когда дела принимают скверный оборот – хватаешься за любые решения, лишь бы успеть. И выбираешь задницей. Дела мои в тот миг были дурнее некуда.

– Я смекаю, что если дважды свернуть по тракту правее, то упрешься в вывеску «Пожаты»…

– И что с того?

– Это небольшое село, двум дюжинам будет тесно. Потому там и нет законников. – Память неохотно выдавала подробности. – Промышляют в селе рыбной ловлей. Плетут корзины, весьма недурные, как я слыхал.

– Не пойму, чего ты мне…

– Есть там девчонка с веснушками. Озорная, вечно сбегает к пруду, матушке нет покоя. Живут на самом краю, у воды, но все ей мало…

До Джута доходило дольше, чем до дохлой козы.

– Говорят, их папаша в остроге смотрит за всякой швалью, за которую дают славный выкуп, коли знаешь, кого спрашивать. Миленькое дельце – такая работа…

Тут-то он побагровел и шагнул вперед:

– Ты…

– А ежели я сейчас не отправлюсь в другое село, к своей матушке, то загляну в «Пожаты», как Веледага остынет. А он остынет к утру, зуб готов дать. И никакие боги, верхние или нижние, не помогут девчушке и ее мамаше. Хоть они ни в чем и не повинны и совершенно не поймут, за что с ними это все приключилось. Но коли бы у них и была возможность узнать, клянусь своею матушкой, малышка бы спросила: «Папа, за что вы так с нами?»

Уголки глаз его налились красным. Попомните мои слова – парень позабыл, как дышать.

– Ты!.. – он обернулся к выходу и зашептал. – Да Веледага повесит меня над воротами, коли я ослушаюсь, прибьет, живьем приколотит…

Слава – то палка о двух концах. В тот день она сыграла мне на руку. Я усмехнулся, наклонился ближе, так, что почти ощущал его неспокойное дыхание на лице.

– Я ходил к смотрителям и их женам в спальни, когда меня не ждали. Я увел письмо герцога из Ургола и ушел из города-на-сваях – тот уж куда больше, чем наш острог. Я удрал из западни. – Паренек отшагнул, поджав нижнюю губу. – Меня зовут Кабир-гата. Коли я захожу, куда мне вздумается, то и выйду по своей воле, всекаешь?

Его руки тряслись, когда он перебирал связку ключей. Дверь скрипнула, но все давненько спали, или оглохли от пьяного веселья, как расправились с первым головорезом Веледаги.

– Ни следа, чтоб ни следа не было! – бормотал он, перегородив путь. – Коли он узнает, коли он…

Я отодвинул Джута без церемоний. Времени не было. Лишь оттого, что за мной могли броситься следом, я успокоил его:

– И следы я оставляю, когда меня хорошенько попросят.

Весь внутренний двор оставался во тьме, лишь редкие языки пламени у питейной будоражили ночь. Я шел уверенно, укрытый от взгляда, стараясь не думать о том, сколько времени упустил. Отвязал лучшего коня – к несчастью Плюги, то оказался его полукровка-эританец. Конюх спал или сделал вид, что спал, когда меня разглядел в полудреме. Со стены не окликали – я вывел скакуна через малые ворота – на дозоре привыкли провожать меня в ночь. А может, никто не рискнул гнаться следом.

После хорошего удара по голове я совмещал странное веселье с ужасом. Выбравшись на тракт, загоняя скакуна, я думал, как легко мне было утащить с собой любую поклажу. Мое имя помогло выбраться из плена, знание – увести чужого коня, а ночь – сделать это почти незаметно.

Я сжег все мосты, не раздумывая. Чего стоило теплое местечко под Веледагой, все его шлюхи и барды, все подачки, в мире, где я бы позволил матушке умереть?

Ийгало

Я не помнил тьмы с детства. Вернее, так: коли прикрыть глаза, ни черта и не увидишь, оно ясно. Но то ненастоящая тьма, всекаете? Подделка. Захотел – раскрыл глаза, всего-то делов. Подлинная тьма не оставляет выбора: тыкаешься, ползешь ощупью, точно слепой. И нет ни одного просвета. И нет никакой надежды до того, как явится солнце.

Пока я не спешился возле дороги на Ийгало, я не знал настоящей тьмы.

Там, за ледяной водой и высоким рогозом, не поднимались клубы дыма. Небольшие жаровни едва чадили, и угли, подернутые пеплом, едва мерцали в кострищах. Смотря на такие виды, можно решить, что селяне разбрелись по домам. Мирно шелестела листва, трещали сверчки, а квакши с ночными птицами веселили ночь.

Я подобрался к селу, сторонясь единственной дороги. Зашел, как не раз возвращался с болота малым, набрав полную котомку корешков и ягод. Непривычная легкость за плечами щекотала кожу. Я остался без самострела, лучшего ножа, отмычек. Почти голый, коли спросите. Прислушиваясь к лесу, я чуть не наступил на что-то. Увидел куропатку в силке: обессиленную, притихшую. Должно быть, та билась обе ночи за свою свободу.

От села, обычно пропитанного запахом влажной листвы, прелой грязи и дыма коптильной щепы, несло железом и отхожим местом. Теперь – ничем не лучше острога.

Все мое везение кончилось еще в Урголе.

Жителей деревни поставили в конце главной дороги, словно прореженный частокол. Сульпа, его слуг, старика Одрика, молодух, близняшек. Все стояли ровно, упершись мысками в голый воздух над землей. Нанизанные, точно на вертел охотника. Не для дела, потехи ради – как мальчишки сажают лягушек на тонкий прут.

Пробираясь вперед, не чувствуя ног, я надеялся, что матушка сбежала, услышав шум. В тот миг я был готов молиться, чтобы отец вернулся и забрал ее. Днем раньше, половиной дня раньше…

Коряга не был дураком. На крыше коптильни, в противоположной стороне от двух костров и жаровни, расселся его приглядчик. Безлунная ночь скрывала мои поиски, а я держался дальше от огня. Считал и смотрел, зажимал рот ладонью. Мерзавцы проработали весь день, выстругав двадцать шесть кольев: у огорода, за хлевом, у погреба, возле коптильни. Я искал взглядом бурое шерстяное платье – и надеялся не найти.

Не нашел.

В тот день матушка надела обычное льняное, точно такое же, как у соседок, повисших рядом с ней.

Я стоял вдали от огня, прятался в безлунной ночи. Стоял, вмиг ослепший. И желал, чтобы нашли меня. Чтобы выстругали лишь один кол. Чтобы я не спустился со стены Ургола, не знался с Веледагой, не выучился грамоте.

Шуршала рубаха на моих плечах. Шуршали платья и обрывки одежды на кольях. В доме смотрителя, в пяти шагах от дозорного, храпел отряд. Из густой тьмы, до боли в глазах, пробивались цвета, яркие краски. Черные борозды в мягкой земле.

Должно быть, она вышла им навстречу, надеясь увидеть Гилла. Или так и смотрела в окно, пока ублюдки не отворили дверь и не выволокли ее наружу, по земле?

Дозорный обнимал копье, хоть рядом с ним покоился гребаный лук. Я зашел ему за спину, растоптав бобы старины Одрика. Затылок дозорного подавался вперед, бодая древко. Парень боролся со сном. Я накрыл его челюсть ладонью, дернул к небу и прислонил щекой к груди. Хруст всегда кажется громче, когда он рядом. Копье ударилось о мое плечо, и я перехватил его левой. Затем, уложив мертвеца вдоль древка, я подарил ему улыбку тупым, грязным ножом. Кривую, паршивую, самую долгую улыбку в своем деле. Посидел, глядя в его подсыхающие, пустые глаза. Развернул его голову в сторону кольев – та теперь хорошо поворачивалась в любую сторону. И спустился с дома, не глядя на селян. Оставил много следов окровавленной рукой, а паршивый нож лип к пальцам.

Когорта облюбовала три дома. Осталась дюжина, хоть и – верно будет сказать – в тот день со счетом у меня было паршиво.

Коряга спал, завернувши половину своего щербатого тела в шерстяную накидку. Выставил горло напоказ и совсем не улыбался. Рукоять ножа впивалась в ладонь, точно острием. По обе стороны от Коряги лежали еще три здоровяка при оружии. Я шагнул мягко: одна половица, другая. Капля крови сорвалась с ножа и оставила бурое пятно на серой шерсти. Кто-то тяжело дышал. Вы уж догадались, то был я сам. Рукоять дрожала в руке, и казалось, что нет ничего хуже, чем уйти, оставить их здесь, в мирном сне. Оставить в двадцати шагах от кольев, нетронутых, целехоньких, тянущих воздух своими погаными ноздрями…

– М-хм-хм… – задергался здоровяк по левую руку. Поднялся. Уставился в мою сторону, медленно моргая.

Я замер. Скользнув по мне взглядом, здоровяк повернулся и взбил свернутый плащ под головой, прильнул к нему ухом, подоткнул стеганое одеяло под задницу…

Коли меня спросите, я ушел в тот день лишь потому, что иначе не смог бы забрать их всех. Сонные, до дрожи отвратные хари запали в мою память до последних дней. Лицо со свернутым вбок носом и опаленной бровью. Лицо, заросшее рыжей щетиной, с торчащими из-за черепа ушами. Лицо с рваным шрамом на правой щеке. Последние скоты с обманчиво-мирными лицами. Бледнолицый горец с родинками поперек лба. Длинноротый ублюдок, и будто бы родной брат Коряги – весь в рытвинах, с крохотными глазами…

Когда бы вы меня не подняли, спросите, как выглядели ублюдки, загубившие село: я назову всех без запинки. Я глядывался в их рожи, пока рассветная синева не помазала верхушки домов.

Тогда я прошел, не укрываясь, в сторону заводи. Освободил куропатку. Вышло не с первого раза. Она, странно шатаясь, скрылась в кустах. А я остался на коленях. Сгреб землю, будто обнял, ткнулся в нее лбом. И пролежал так. Лежал, лежал до тех пор, пока не начало мутить от привкуса грязи во рту, а кости – ломить от холода.

Утром поднялся переполох: нашли моего улыбчивого мерзавца. Я вернулся к скакуну, ушел под Глиф и переждал там еще сутки, то и дело возвращаясь к дороге, надеясь, что хоть один из дозорных отобьется от группы. Надеясь, что меня ищут. Без сна и теплого обеда, я ждал, и ждал, и ждал…

Но Коряга не стал испытывать судьбу. Вместо него на дороге появилась вереница законников. Должно быть, кто-то позвал на помощь. Они двигались к моему селу, и я ринулся в Ийгало, надеясь застать, как Корягу с его ублюдками вздернут, порубят в мелкий хворост, сожгут…

Я опередил законников, да только Коряги и след простыл. Глубокие борозды телег, на которых вывезли добро, – вот и все указки, куда подевались его мерзавцы. Сейчас уж я знаю, что ублюдок двинулся на север, по затопленным и забытым тропам. Коряга знавал болота не хуже меня.

Матушка моя была почти святой. Но на болотах маловато быть хорошим человеком, не причинившим никому зла. Коряга из всех мертвых похоронил одного – своего ублюдка, там, у дальней заводи.

Вы уж догадались: когда я вернулся, в селе снова появилась жизнь – шелестели крылья, клювы растаскивали плоть. Я не помнил, на каком из кольев осталась матушка. Не смог ее узнать. Нашел лопату в сарае старика Одрика. Воткнул ее в землю, закатал рукава. Просидел еще час, не в силах взглянуть на замызганные платья, засохшие, поменявшие цвет. Платья в перьях и птичьем помете, бурых разводах. Жужжала мошкара, мельтешили слепни, звенело в моей пустой голове.

Я еще сидел, когда на дороге объявились законники. В таких делах сразу ясно, что не будет расспросов и пощады – нужны только шеи для петли. Я еле успел скрыться. Законники выполнили мою работу: разогнали птиц, собрали костры, сняли тела с кольев. По сей день я не знаю, на каком из костров остались ее кости.

Вы ведь припоминаете, что старина Рут хотел во всем опередить своего отца?

Так и вышло. Я был жив, он кормил червей. Я видел во тьме, а он плохо работал и при свете дня.

Его грехи делали матушку несчастной. А мои – убили ее.

XVII. Близкие враги

Сьюзан Коул, ристалище Оксола

Бывшая вдова Жанетта Малор уверенно вела нового мужа под руку. Со стороны все выглядело невинно: благородный рыцарь провожает свою супругу к скамьям в верхней ложе. Но по тому, как обычно двигаются солдаты, я видела фальшь. Тахари шел осторожно, точно бы опасался, что стоит ему не так вдохнуть – и жена рухнет в обморок, разобьет себе голову, свернет шею. Так они шли – она делала вид, что не прихрамывает и не в положении, а он – словно ведет ее, куда сам пожелает. Жанетта что-то шепнула на ухо, мечник чуть склонил голову, и они свернули к лестнице. Псам всегда нужна крепкая рука.

– Миледи? – буркнул Джереми, изнемогая от жары, – он то и дело вытирал лицо платком, смешно просовывая его под забрало.

– С этого часа – ни слова, пока я не разрешу.

Верхняя ложа пополнялась знатью и их приближенными. Я не торопилась, стоя в тени. Первому мечнику потребуется время, чтобы спуститься к ристалищу, и тут-то…

– Дорогу, – прорычал какой-то недоносок позади.

Я обернулась, оскалившись:

– Это ты мне?

Гвардеец прижался, расставив руки. Оттеснил, словно бы имел на это малейшее право.

– Ах ты, сукин сы…

За его спиной прошла еще пятерка латников. В самой середине этой нелепой, избыточной процессии шел кронпринц Джерон. Я вспомнила его с большим трудом: мы виделись дважды, и то на большом расстоянии. Редкая птица в городе – отпрыск Его Величества.

Гвардеец отстал от меня, даже не извинившись. Следом появился и Джереми – с извинениями, которые мне уж были ни к чему: его самого оттеснили от лестницы в южное крыло.

– Я просила помолчать.

Кронпринц поднялся к самому небу и расселся там за широким столом, уже заваленным таким количеством снеди, которой хватило бы на всю свиту, да осталось бы соседям с нижнего яруса.

– Что они себе позволяют, – едва слышно буркнул Джереми, не в силах соблюсти простого указа. – Что за наглость…

Я не стала корить его невежество.

– Это кронпринц Джерон. Его Высочество пожаловало лично в Оксол.

Джереми вылупился на свиту и громко вдохнул ртом.

– Что-то грядет, – довольно сказала я, хоть и не знала, стоит ли мне радоваться или уезжать из города как можно скорее.

Бряц-бряц. Зашумел безупречный доспех первого мечника. Его сопровождал гвардеец с проседью в усах. Он нес перчатку – сам Тахари хмурился и поправлял повязку на ладони. Хоть та и выглядела свежей, на ней уже проступили темные пятна. Да и вся эта походка, скованные движения – я не узнавала первого мечника Крига. Не похоже на ранения, полученные на турнире. Выходит, мертвец не солгал?

– Первый мечник, – я вышла навстречу быстрым шагом. – Какая встреча!

Он явно меня расслышал, но даже не поднял взгляд, продолжая идти к ристалищу. Я перегородила ему дорогу.

– Не делайте вид, будто не узнали меня. Снова!

Тахари остановился, поднял на меня усталые глаза. Я широко улыбнулась:

– Нас свела сама судьба!

– Судьба? – Он покачал головой. – Всегда знал, что я не по душе этой мерзавке.

И попытался обойти меня справа. Я выпалила:

– На вас напали в «Милой Грешнице».

Это заняло его внимание, пусть и на короткий миг. Я не упустила возможность:

– Хотите знать, почему мне об этом известно?

Тахари повозился с повязкой и резко ответил:

– Нет.

– …потому что я поймала пятого. Он у меня.

С пару мгновений мы смотрели друг на друга.

– Да помогут ему боги, – отозвался мечник.

– Послушайте…

– Я спешу.

Вцепившись пальцами в ремешок на его доспехе, под оханье седого пса, я придвинулась:

– Один вопрос, и я исчезну. Оставлю вас, как вы и желаете. – Он посмотрел на манеж, где еще даже не объявился соперник, и с неохотой кивнул. – Что им было нужно от вас? Чего они искали? Или, вернее, кого…

– Миледи, – подал голос седой пес, – это уже три вопроса…

Тахари поднял перемотанную ладонь. Я быстро взглянула – никакой метки там не было, а может, ее ставили выше, под рукав?..

– Я прикончил Варда, – сказал он, недолго подумав. – Они пришли следом. Конец истории.

Ремень выскользнул из пальцев. Тахари развернулся и пошел на манеж, даже не попрощавшись. При всем желании я не смогла бы его удержать.

– Эй, постойте! Вард? Тот самый Вард из Крига?

Джереми отправился за мечником, но на дороге встал седой пес.

– Господин Тахари занят боем, – сказал он, все еще удерживая перчатку в руке. А потом посмотрел на меня и чуть склонил голову. – Миледи, вы можете подождать – турнир не займет больше часа. Уверен, госпожа Малор с удовольствием примет вас после полудня.

И где дрессируют таких псов? Эта выучка, это спокойствие. Должно быть, Тахари и впрямь нашел себе крепкую руку. Хозяйку, что оценила его выше, чем он стоил.

– Непременно, – я посмотрела на смрадную госпожу: та была занята соседкой. – Передайте графине, что я загляну.

Бандиты пришли за бандитом, у которого могла быть метка? Я пристально всмотрелась в доспех мечника. Там, в Криге, я видела его нагишом, и уж точно ничего, кроме синяков, мальчик с Излома на себе не приносил. То было несколько лет назад. Все могло измениться.

Трибуны галдели так, что раскалывалась голова. В промокшей карете, в глуши – я чувствовала себя куда уютнее. Но разве же бывает, что все идет в лучшем виде? Растолкав дворян, что так и не сообразили, что на трибунах положено сидеть, а не мешаться, я двинулась к верхним рядам.

– Миледи? – голос Джереми тонул в чужой болтовне.

Я поднялась выше самой графини, и та удостоила меня коротким удивленным взглядом. Затем преодолела верхний ряд, где изредка показывался герцог с дюжиной гвардейцев. И наткнулась на личную гвардию кронпринца.

– Занято все, миледи, – не моргнув, сказал высоченный латник. Позади него можно было насчитать еще десяток свободных мест.

Я заглянула ему за плечо. Кронпринц Джерон страдальчески зевнул в подставленную ладонь. Если бы его интересовал бой, ему бы стоило расположиться ближе, на возвышенности в первых рядах.

– Как видно, свободных мест в достатке, – с вызовом ответила я.

Кронпринц лениво повернул голову. Смотритель боя начал представлять соперников. Высоченный латник приценился к свободным сиденьям и поморщился.

– Вам сюда нельзя, миледи, – сменил он песню.

Джереми только нагнал меня и громко сопел. Явно от испуга – чего взять с пса? Неловкую тишину между нами заполнял галдеж трибун и крик смотрителя.

– Нельзя, – на всякий случай повторил латник.

Я не встречалась взглядом с Джероном, хоть и целиком привлекла его внимание. Он отряхнул темную бородку, потом пошлепал ладонями по ногам, явно стряхивая крошки.

Еще было не поздно уйти, не вляпываться, остаться благоразумной. Но к чему привела моя осторожность? Кронпринц приложил ладонь ко рту:

– Неужели я вижу миледи Коул?

Латник помялся.

Когда в целом городе не осталось друзей, прибивайся к врагам. Я подарила кронпринцу самую нежную улыбку из арсенала – полную благодарности, легкого смущения и заинтересованности. Не нужно знать, отчего этот набор так кружит мужчинам головы, чтобы им пользоваться.

– Ваше Высочество, как радостно, что вы помните мое имя, – я слегка поклонилась.

Джерон окружил себя целым гарнизоном, но так и не выучился защите от женской слабости. Если бы темные кудри на его голове могли порозоветь – они бы тоже порозовели.

– Как можно вас забыть, миледи. Прошу, составьте мне компанию! – он постучал по сиденью рядом с собой. Для удобства благородных чресл скамью застелили шкурами. – Я так заскучал, признаться…

Латник проворчал что-то столь неслышимое, что я не разобрала ни слова.

– Вы очень щедры, Ваше Высочество, – я тут же обошла латника, вытерев плечо о нагрудник.

Пес хотел последовать за мной, точно полоумный, но латник встал на его пути.

– Мест нету, – повторил он.

Я поправила юбку и, изобразив смущение, присела рядом с кронпринцем: дальше, чем было предложено, но ближе, чем позволит себе сесть какая-нибудь дочь графа. Не меньше десятка знатных дам вылупились на нас, ничего не стесняясь.

О, как бы рассмеялся отец, будь он с нами. Годами обивал пороги, лишь бы подышать одним воздухом с любым из этих подлецов. И вот я здесь. Могу выколоть оба благородных глаза фруктовым ножом.

– Вы прекрасны, – зачем-то заметил Джерон, сын проклятого короля.

«Служу Его Величеству», – сказала двоица, перешедшая дорогу моему отцу.

Славная компания. В деле отметились все: клерки банка, семейство Арифлии, первый мечник, бандит из Крига, мертвец Густав, святоша Халим. По правую руку от меня сидел кронпринц Джерон, явно обрадовавшись нашей встрече. В каждом его движении, во взгляде и вдохе читалась отчаянная нужда. Та, которую нельзя показывать и которую, как полагают все, легко скрывать. В стенах банка мы разбирались в нужде, как никто другой.

Что-то грядет.

Я улыбнулась. Кронпринц указал на угощения так, будто поставили их на этот стол именно к моему визиту.

– Прошу, не стесняйтесь!

Будучи старшим наследником, кронпринц все еще был непростительно молод, и жидкая бородка никого не могла обмануть. Я из вежливости отпила немного вина. Джерон наблюдал за моими манерами так, словно ждал этой встречи. Возможно, он ждал кого угодно, кто мог бы ему помочь. Но с чем?

– Ваше Высочество, это вино недостойно вашего вкуса, – я слегка поморщила нос.

Он спохватился:

– Ох! – обернулся к латникам. – Вы слышали? Немедленно поменяйте его!

Кронпринц так старался мне угодить, что это почти пугало. Я больше не притронулась к еде. Пути назад отрезаны.

– Как бы мне ни было приятно ваше общество, боюсь, я принесла тревожные вести, – взгляд из-под полуопущенных ресниц. – Но будет ли это уместно в сей час?

Будь у Джерона ослиные уши, те бы точно подпрыгнули вверх.

– Что вы! Конечно же, делитесь. Делитесь, сколь вам угодно, – он переплел пальцы на руках – признак нетерпения, – разве же мы – мой род, имеется в виду – не обязаны выслушать тягости подданных?

Видно сразу, что кронпринц ничего не смыслит в вассалах, устоях и выходках династии. Или делает вид, что не смыслит.

Бам! Смотритель ударил железо, и неприятный звук отмерил начало боя. Затем стало чуть тише. Я подстроила голос: с нижнего ряда на нас все еще косились.

– Благодарю, Ваше Высочество. Несколько дней тому назад я стала свидетелем ужасного нападения на знатного человека.

Кронпринц широко распахнул глаза, но не стал перебивать.

– Говорят, налетчики как-то связаны с бандитами, а те, в свою очередь, с Халимом. – Кажется, Джерон потерял мысль. – Речь идет о настоятеле из Крига.

– Настоятеле?.. Святом отце?

Я едва заметно кивнула и заговорила тише, к явному неудовольствию дам через три ряда от нас:

– Поймите мое возмущение! Когда я услышала, что с подобными лицами водятся высочайшие представители церкви…

Джерон поерзал, наклонился вперед.

– Но как?..

Сердце заколотилось быстрее, я не подала вида:

– Этот разбойник, Мол, как уж представился, – что-то говорил о метке. – Я едва заметно постучала пальцем по запястью. – Два кружка, две черты. Два солнца, два горизонта…

На лице Джерона так и осталось голое, постыдное непонимание.

– Миледи, но ведь это звучит как чистый домысел! – Джерон явно хотел сказать нечто более неприглядное, но сдержался.

Я осторожно кивнула. Придвинулась чуть ближе.

– Вы не находите странным, что сей разбойник готов признаваться в службе кому угодно: Его Величеству, настоятелю в Криге, нашим партнерам, будто бы всем сразу? Готов полезть в петлю за клевету…

Джерон явно не справлялся с полнотой мысли. Я помогла:

– Будто бы настоящий заказчик – тот, о ком не следует упоминать! – стоит выше и самого короля, вечных лет Его Величеству, и самой всеблагой Матери?

Бам! Железо столкнулось с железом, смотритель боя взвыл в полном восторге – кажется, кого-то повалили в песок. Или покалечили. Ни кронпринц, ни я не отвлеклись на эту мелочную, никчемную забаву.

– Поломай его, поломай, – кричала чья-то знатная жена, помогая нашей беседе.

Кронпринц долго думал над ответом.

– Служит моему отцу? – эхом повторил он. – Но ведь, будь оно так, я бы признал тот символ… Два рассвета, вы сказали?

Безнадежен. Или делает вид.

– Это не все, Ваше Высочество, – вытаскивать кронпринца из молчания оказалось весьма непросто. – Вы знаете, что мой род, род Коул, верно служит интересам Воснии. Мы никогда не переходили дорогу вашей семье. – Кронпринц затряс головой в согласии. – И эти разбойники, о которых шла речь… не только убивают ваших подданных. – Я выдержала небольшую паузу, трибуны взорвались рукоплесканиями и свистом. – Они тайно используют счета, засылают визитеров в наш банк, чтобы прятать следы, – последнее я уже прошептала. Ухо Джерона было так близко, словно он задумал уснуть и прислониться ко мне.

На манеже снова что-то стряслось: благородные девы повставали с насиженных мест. Кронпринц выпрямился и задумчиво пошевелил губами.

– Они проникли не только в наши хранилища, Ваше Высочество. Быть может, эти разбойники ходят и в вашей свите… среди залов, в самой резиденции…

Я взглядом указала на латника, почесавшего колено с обратной стороны.

– …И мне нужна ваша помощь, как никогда.

Быть может, в этот миг я засунула голову в пасть голодному медведю. Кронпринц мог лгать. Мог не знать о том, что лжет, ибо сам обманут. Но нет ничего хуже бездействия. Моя мать лежит в могиле неотомщенной, отец дряхлеет и с каждым днем все меньше похож на себя, а уж братья-бездельники… кругом – сплошь бестолковые псы. И сотни врагов. Оставаться на месте – подобно смерти.

Джерон растерялся. Подозрительно скромен для своего положения. Впрочем, что я знала о династии? Те прятались от вассалов, точно мыши от мельника. Крохотные мыши, повелители материка…

Нам принесли вино на замену.

– Ох, миледи, – выдохнул кронпринц и отпил из кубка. – Это… это очень много и сразу, признаться. – Я изобразила неизбывную печаль, и в глазах сами собой созрели слезы. Кронпринц маялся: – Из всей честности скажу, ваш банк еще никогда не доставлял нам неудобств. Ну, уж последнюю дюжину лет так точно, и мне нет никакого резона отвергать вашу просьбу. Или же не верить вам…

Еще бы. Священники нанимают головорезов, гвардейцы работают с бандитами, благородные дома заняты резней, графы пропивают целые состояния в ночь… И все они приходят под вывеску «Арифлия и Коул» в слезах, с мольбами и угрозами вперемешку. Куда им еще идти, когда аудиенции не дождешься и за дюжину лет?

– Я польщена. Благодарю от имени всего рода Коул…

Эту речь кронпринц приберег вовсе не ради моей благодарности.

– Но… если бы я только мог что-нибудь изменить… – В его глазах, быть может, и зрела скорбь. Почти что сострадание святого отца, разводящего руками пред отбившейся паствой. Но я знала, что последует дальше. – Если бы только я мог…

Бессильные мира сего.

– Но что же ваш отец? Его Величество?

Джерон махнул рукой:

– Вам ли не знать, как он стар.

По сей день я не знала, как он выглядит, жив ли. Кроме профиля на монетах, что мы чеканим уже двадцать лет. Быть может, мой отец застал его в здравии? Застал – и остался без помощи от бестолкового старика. Гаранта нашей власти…

– Со дня на день его заберет к себе всеблагая Мать. – Печально подняв кубок, произнес Джерон. А потом столь же грустно улыбнулся. – Так они говорили семь лет назад. Говорят и сейчас.

Джерон вернул выпивку на столик. А вот и суть разговора. Условия, большая нужда старшего принца.

– Миледи, вы, должно быть, думаете, что я подстрекаю вас к заговору с целью захвата власти?

Он посмеялся и покачал головой:

– Нет ничего, что я желал бы больше, чем здравие моего отца. – Кронпринц повысил голос и поправился: – И процветания нашего края.

Я терпеливо ждала, выказывая уважение. Все прелюдии, все отступления, все оправдания самой искренней и честной жажды человека. Жажды власти.

– Я был у его постели. В том году, в этом. О, как он плох! В таком состоянии шутка ли – управлять Воснией. – Он поджал губы и прошептал: – Я и представить не могу, кто управляет ею.

Смешок так и просился наружу, но я выдержала взгляд кронпринца. Всем на этой скамье было известно с малых лет, кто принимал решения. И кто будет их принимать, окажись так, что вся династия скончается, не оставив наследников.

Герцоги, графы, знать. Те, кто владеет землей. Те, кто ставят людей на заставы и у переправ. Владеют дорогами, казармами, стенами, каменоломнями и ночлегами для распоследних шлюх. Храмами и часовнями, конюшнями, городами…

Я сжала левый кулак, который был спрятан от взгляда кронпринца.

– Что, если ею сможете управлять вы?..

Он с неверием посмотрел в ответ. И я подумала, что поспешила: слишком не любила ждать. Наждалась уже на годы вперед, с тех пор как маму похоронили, с тех пор как мерзавцы с меткой стали лезть в дела моей семьи. С тех пор как ушли без наказания…

– О, это покажет лишь время – главный судья. А как вы считаете, миледи? – Это был риторический вопрос. Кронпринц продолжил мысль: – Но я точно знаю, чего не допущу, пока буду зваться королем.

Алчные мужи Воснии и их амбиции. Ни один не стоил и мизинца моего отца.

– …Препятствий торговле. Вы только подумайте, что мог бы дать беспошлинный обмен с соседями юга? Или, так скажем, одна плата за весь товар – как вам? Больше никаких преград, никаких лишних пальцев в мошне у купцов. Города и дороги к городам, вереницы товаров. Приток умельцев с севера, невольники с морей. Шелка и специи, породистые жеребцы…

Не веря ни единому слову, я изобразила вежливый интерес. Кронпринц сотрясал воздух:

– Но это лишь малая часть. Не потерплю я продажных клерков при канцелярии и пустующей резиденции!

Законченный мечтатель. Такими речами он мог бы купить простушек из села, ратующих за устои всеблагой Матери.

– …раздоров и резни, будь она проклята всеми богами. Дома Восходов, Долы, вся эта знать… всякое дело превращают в резню. – Он запустил пальцы в волосы и задумчиво покрутил кудрявый локон у лба.

Принц собрался бодаться со знатью, которая и поддерживает династию последний век? Я посмотрела на него иначе:

– Вашими устами глаголет истина. Нет идеи, которую я бы поддержала с большей радостью…

А вот кронпринц изменился в лице. Стал снисходительным.

– Полно вам, миледи. Не думаю, что в этом мы с вами схожи. Я слышал, с самого детства за вами тянется след из висельников, мертвецов…

Слова застряли в горле. Я выбила их оттуда так скоро, как могла:

– Никто не говорил, что возможно изменить что-то, не наследив. – Он скептически поднял брови. – Мы каждый день теряем охрану и казним разбойников, чтобы сохранить порядки. Вопрос в числах, Ваше Высочество.

– Числа…

– Никогда не лгут.

– И значит, все эти жертвы – ради перемен к лучшему? – Он посмотрел в небо, будто бы там написали верные слова для нашей беседы.

– Полагаю, что так, Ваше Высочество.

– Но лучшего – для кого? Уж не сочтите, что я собрался читать вам проповеди…

Я широко улыбнулась и сказала самую чистую правду из всех:

– Как минимум для нас с вами. – И подняла предложенный кубок в его честь. –  А раз уж для нас с вами, то и для всей Воснии. Вам так не кажется, Ваше Высочество?

Толпа снова взревела. Тахари одолел врага с большим отрывом: три к одному. Одолел с поврежденной ладонью, опаленный в пожаре, избитый бандитами. Я прищурилась. Должно быть, нам и впрямь есть о чем побеседовать с графиней Малор.

Кронпринц заговорил очень громко, стараясь перекричать трибуны, и восторженно хлопал в ладоши, будто следил за возней на ристалище:

– Миледи, нам с вами обязательно нужно побеседовать вот так. Еще раз. Скажем, в резиденции?

Я широко улыбнулась и поклонилась чуть ниже, чем в первый раз.

XVIII. Белая сотня, серые рясы

Ольгерд из Квинты, Небесный Горн

– Я немедля требую прекратить все это безобразие!

Голос смотрителя Белена тонул в выкриках толпы.

– Пшел вон, мерзавец! – визжала жена цирюльника.

– Чтоб тебя там отодрали, – с нездоровым азартом приговаривал сам цирюльник.

Белая сотня тащила смотрителя вдоль рядов. Подрясники их были вовсе не белыми, так – сероватыми. Да и шла отнюдь не сотня – за смотрителем отправилось от силы две дюжины.

Посмотреть на позор Белена вышел весь Горн.

– Ждали-ждали – и дождалися, слава всяким богам, – мазала лоб пальцами старушка, державшая коптильню.

– Слава всеблагой Матери, – вежливо поправил я ее.

Хин, облаченный теперь в крохотный подрясник, подергал меня за рукав:

– Не стоит вам, отче, на люду ходить. Мало ли чего.

Утерев взмокший лоб чепцом, я оглянулся. Уже десятый раз кто-то хлопал меня по спине и говорил слова одобрения, благодарности. Но слышался мне один упрек. И скорбный лик Матери вставал перед глазами. Две дюжины тащили человека к клети у небольшого помоста, что высился над рынком. Там же стоял и законник, Ормунд, надевший серую рубаху в знак поддержки.

– За прегрешенья супротив честного люду, – он обвел толпу взглядом, – нас с вами, то бишь. Ныне разжалованный смотритель Белен…

– Никто не имеет права меня разжалобить… тьфу… раз-жаловать! – взвизгнул смотритель, стоя в одном ночном платье. – Волею Его Величества, я…

Большой и плотный мешок нахлобучили на его визжащую голову, и крики поутихли. Толпа одобрительно загудела.

– На плаху яго!

Мое сердце трепыхалось. Я еле протолкался сквозь людей – уж в этом бы точно сгодилась Белая сотня! – и взбежал на рыночный помост. Развел широко руками:

– Постойте! Послушайте же!

– Святой отче! – довольно отозвалась толпа.

– Ваше Преподобие…

– Ольгерд! Ольгерд с нами!

И остались только шепотки да гудение из-под мешковины. Я сглотнул ком в горле, чувствуя, что одно неверное слово – и мешком угостят и меня.

– Милосердная Мать на то и милосердна…

По лицам у помоста я понял – то было плохое начало.

– …что справедлива! – проблеял я, и эти слова подхватили. Оживленные хлопки, первые улыбки. – Мы устроим самый честный суд, каковой еще не видели на болотах!

– Да, на колоду сукина сына! – вскрикнул кто-то.

Я дождался, пока подбадривающие слова стихнут. Речь застревала где-то в животе, наружу выталкивались сиплые, жалкие звуки:

– Суд, где каждый выскажется: в защиту ли, – недовольный гул, – или за честную кару…

И хор аплодисментов, улюлюканий и криков поглотил остатки моей речи:

– …будьте справедливы, как хотели бы, чтобы обращались с вами, случись с вашей стороны какое прегрешение…

Толпу занимало совсем другое: они уже покатили клетку с Беленом к часовне, прямо под взгляд милосерднейшей из матерей.

Подхватили и меня: под руки, под колени, и понесли, понесли…

– Слава святому Ольгерду!

– Спасителю!

– Милосердному и всеблагому!

Я смеялся, изображая одобрение. Чувствовал себя песчинкой, ведомой жестокой волной. И украдкой вытирал слезы.

Через два дня

Ранним утром у стен часовни поднялся переполох. Я проснулся под топот десятков ног – белосотенники спешили, роились в проходах, точно пчелы. Пахло гарью. Равно как в тот вечер, что был предсказан Смердяком.

– Что стряслось? – непонимающе спросил я, выглянув из своей кельи.

Мне тут же подали рясу, ведро воды и завтрак.

– Пожар, ваше преподобие, – поклонился послушник, еще не заслуживший белое облачение… серого цвета.

Я завертел головой. Стены часовни ладно стояли.

– Небольшой пожар, – уточнил Хин. – Маленький поджог.

– Баку уже отправился за грешниками, ваше преподобие, не извольте тревожиться.

Вдев остывшие ноги в уличную обувь, я с трудом распрямился и потер плечи.

– Но как? Как так вышло? – спрашивал я у самих стен. – И в худшие дни никто не осмеливался грозить Ее обители…

Страшный запах опережал Смердяка. Он возник в проеме, словно подслушивал беседу.

– Чем ярче свет, друг мой Ольгерд, тем яростнее тени.

Я без аппетита пожевал бочок цесарки. Отложил его на поднос, едва Смердяк встал ближе. Послушник откланялся, и все поспешили прочь, не сказав ни слова.

– Как же так вышло…

– Мы их непременно найдем, – заверил провидец. – Видел я, кхе-хе…

С тех пор как в часовню привезли благовония, пребывать со Смердяком в одном помещении стало проще. Немногим, но проще.

Снаружи, к обеду

Я осмотрел приход со всех сторон, выискивая следы пожара. Зло не коснулось часовни, обошло стороной кельи и трапезную, миловало небольшой сад. Казалось, не было никакого пламени и суеты, и потревожили мой сон зря.

Во всем благолепии досаждал лишь шум нового, странного труда. Я прошел сквозь сад и устремился по главной дороге к сердцу города. Далеко идти не пришлось. Молотки стучали слаженно, дерево скрипело, будто взывая о помощи. Мои глаза слезились все чаще в последний сезон.

– Ч-что это, послушник Хин? – спросил я, будто ослеп.

Юный белосотенник поправил поясок, постоянно сползавший на бедра.

– Как – что, ваш подобие? Судилище.

Это слово мальчик явно подхватил у кого-то из взрослых, так и не поняв его сути. Возле прихода всеблагой Матери возводили эшафот.

– Если здесь и будет вершиться честный суд, то… где же скамьи? – оглянулся я. – Крыша? Как же принимать решения, ежели пойдет дождь, начнется гроза? Добрый люд не расслышит ни слова…

С левой стороны, где меняли доски, виднелись следы от небольшого пожара. Должно быть, именно здесь и случился поджог.

– Подайте гвоздя, вашу мамашу! – гаркнул раскрасневшийся мясник, придерживая балку.

– Не сквернословьте, ради всего святого! – я приложил руки ко рту. – Вы у обители Ее…

– Чтоб его поперек распахало, гребаный свет! – выругался его помощник, забивавший палец вместо гвоздей.

Я вытер слезящиеся глаза. Хин снова поправил поясок.

– Это безобразие нужно немедленно прекратить, – сказал я так тихо, что никто не услышал. Возможно, мне примерещилось, что я сказал это вслух.

– Сразу пятерых судить можно! – восторженно заметил Хин и пнул камешек.

У эшафота не собралась бы и четверть Горна. Не услышали бы они друг друга, начни кто-либо спор. А сбор голосов за помилование? Как его устроить здесь, в этой толкучке, на узкой дороге, половину которой теперь занимал помост?

Я вцепился пальцами в рясу, выдохнул, помолился всеблагой Матери об отпущении моих нескончаемых грехов, и за упокой души в прибавку. Сколько прошло времени и как сильно я дрожал на ветру, подобно листку, – известно Ей одной. Но в конце молитвы я сделал гордый шаг вперед, прочистил горло и громко произнес:

– Именем Ее я, Ольгерд из Квинты, приказываю немедленно прекратить эту ужасную…

– А-а-а, херовы ублюдки! Я с вас все шкуры сдеру энтими руками, – звук удара, – гх! А потом еще сниму с костей, чаго осталось…

Все обернулись. Молоток вновь угодил по пальцу, и брани сделалось больше. По дороге к нам кто-то шел.

– Нашли, ваш преподобье, – Хин перекричал ругань.

– Что происходит? – изумленно спросил я, щурясь.

Серые пятна приблизились. Четыре белосотенника тащили по земле связанного по рукам и ногам жителя Горна. Я поспешил им навстречу, и пленника бросили в десяти шагах от судилища – эшафота, будь он неладен.

– Ч-что вы…

– Это наш поджигатель, – гордо вскинув голову, отчитался Баку.

– Доволен, воснийское отродье? – отплевывался от грязи связанный горожанин. – Приспусти веревку, я твоей мамаше трех заделаю…

Я поправил рясу и вглядывался в лицо, полное ненависти. Милосердие, сострадание, доброта сердца. Ее нерушимые заветы.

– Прошу, поднимите его. – Пленника рывком подняли, тот хорошо устоял на ногах. – Я знал вас. Вы славно чинили обувь…

Его перекосило:

– То брат мой. Я крамарь. Худа твоя память, старик.

Белосотенник усадил его на колени грубым тычком.

– Думай, чего болтаешь! Перед тобой…

Я вмешался:

– Святой отец Ольгерд, не более того. Верный слуга Ее, и… – я обернулся в сторону эшафота и растерял слова. – Как же так вышло…

– Это шнырек Веледаги, – уточнил Козырь – крупный муж, бежавший из когорты. Его подлинного имени, должно быть, не помнила и сама всеблагая Мать.

Новые и новые лица. Белосотенники росли в числе. Росли без ведома моего и согласия.

– Гляди, к кому обращаешься, – пригрозил Козырю кто-то из новеньких.

– Да, э… ваша светлость.

– Пре-по-до-бие! – яростно поправил его Баку.

И мне поклонились, словно я был образом над дверью. Стиснув зубы, я заставил себя улыбаться. Возможно ли к этому привыкнуть? Стоит ли привыкать?

Позади меня, раскинув прирубы до соседних дорог, стояла уже не одинокая часовня, а целый приход. Всего бы этого не было без Белой сотни. Без нового греха. Без новых сломленных судеб.

К трапезной прибавилась казарма, каковую прозвали ночлегом для послушников. До послушания, признаться, Белой сотне было крайне далеко.

Слуги божьи.

– А ну говори, гнида, – встряхнул пленника Козырь. – То есть его светлость услышать желает, чего ты там мелешь.

Уточнять и не требовалось – пленник заговорил, едва его перестали шпынять.

– До вас мы тут жили и жить будем! – после этих слов пленник шмыгнул носом и сплюнул на мои башмаки бело-желтую слизь. – И молиться будем, кому вздумается, или не молиться вовсе…

Козырю ответ не понравился. Он вытащил дубинку, до того спокойно висевшую на поясе.

– Спокойствие и терпение, как завещала нам всеблагая Мать, – я быстро остановил его, встав поперек – ах, как заныло колено! – и бережно отодвинул от пленника. У Козыря уже наливались красным глаза.

– Но святой отче, он же ее… того…

– Хулит всеблагую Мать, – подсказал Хин.

– Да, эт самое!

Я сжал его плечо и посмотрел в глаза так мягко, как мог:

– Чем мы лучше грешных и потерянных, если уподобляемся им, говорим как они, ведем себя схожим образом…

Пленник вел себя словно лишился ума, и я не мог его в том винить:

– Недолго вам тут жить, отродье. Ой, недолго…

– У всеблагой Матери нет врагов, – я повернулся к нему и поднял ладони. – Всякого примет, всякий достоин ее милости…

– Пошла бы она на хер с такой милостью! И вы все, вместе с не…

Дубинка выбила из него последнюю фразу: скомкано, невнятно. Говорить он закончил на земле, жадно хватая ртом воздух. Белосотенник наметил удар, целясь в затылок.

– Стоять! – вскрикнул я.

Дубинка остановилась, да только уж поздно. Есть действия, которые невозможно исправить. Перед моими заплеванными ногами лежал человек, которого навсегда потеряла всеблагая Мать. Из-за моей дурости, из-за вспыльчивости слуг божьих…

Красная полоса вытекла из его уха, покрасила щеку.

– Так же нельзя! – почти взвизгнул я. Колени задрожали. – Всякий заблуждается, но верная дорога ведет к светлой вере, так или иначе, рано или поздно…

Белосотенник Козырь опустился на колено, склонил голову, положил дубинку перед собой. Покаяние – или притворство? С каких пор я утратил всякую веру людям…

– Что нам с ним делать, святой отец? – взволнованно спросил Баку, бывший плетельщик корзин.

Пленник кашлял и проклинал нас, мешая брань с подвыванием.

– Я, э-э…

Смердяк появился, как всегда, будто из ничего, из ниоткуда. Улыбнулся мне, упершись боком в откос эшафота.

– Никто же не пострадал? – понадеялся я.

– Судилище, – благостно произнес Хин.

С помоста на меня смотрели хмурые, озлобленные лица. У мясника страшно распух палец. Как мало милосердия в слугах божьих и пастве Ее.

– Пустите его с миром, – сказал я увереннее. – Но пусть он больше не потревожит Небесный Горн своей злобой.

– Изгнание, – довольно кивнул Баку.

Пленник поперхнулся:

– Изгнание?! Мы здесь были до… задолго до вас, сукины де… – Козырь поднялся и встал ближе, пленник тут же переменился: – То есть… как же моя с-семья? Дом?!

Легкий ветерок принес знакомый запах, от которого морщились носы.

– Вместе с семьей, кхе-хе, – подал голос Смердяк. Я судорожно сглотнул. – Разлучать семью – то крайняя жестокость, не так ли, святой отец?

– Э-э, да будет так, – бесцветно сказал я.

Пленник утер нос о плечо – руки у него все еще были связаны.

– Ваше всеблагое наисвятейшество, но как же я унесу свой дом, а? – Он явно хотел выругаться, но Козырь взял его под руку без деликатности и потащил прочь.

Я немигающим взглядом провожал уже не первого врага, нажитого за неполный месяц. Всеблагая Мать, их становилось все больше…

– Прошу вас, Баку, – белосотенник обернулся, – проследите, чтобы ничего… э-э… такого… больше не стряслось? – я помазал лоб. – Милосердие!

Баку поклонился и потащил крамаря прочь в сопровождении Козыря.

– Она учила милосердию, – едва слышно повторил я и опустил голову.

Видит небо, последние дни я не мог разорваться на сотню святых отцов и наставлять каждого. Хотел, но не мог. Обретя новую силу в городе, я лишился всякой власти ею управлять.

Белосотенники раскланялись и отправились исполнять высшую волю. На их поясах я все чаще замечал дубинки и топоры. Что станется, если я прикажу разобрать судилище? Что станется с часовней, приходом и Ее верным святым отцом?..

От бессилия колени разболелись невыносимо. Гнилостный смрад в ноздрях не давал покоя.

– «Понравится чуточку меньше», – напомнил я Смердяку его слова, брошенные в том году. – Вот тут вы и ошиблись, мой всевидящий друг! Все это мне совершенно не по душе.

Смердяк оскалился, я задержал дыхание.

– К чести сказать, хе-кхе, другого исхода вы не видели.

Мы постояли в молчании.

Все могло закончиться в сотню раз хуже. Святой отец Ольгерд вернулся бы в Квинту с пустыми руками, охаянный и поруганный местными иноверцами. Мог утопнуть, захворать, угодить в услужение нижним богам, потеряв всякую веру. Мог не встретить провидца, не получить чудо от всеблагой Матери. Залезть в долги и погрязнуть во грехе…

Над часовней забили в колокол. Подходило время к службе.

– Ваша правда, – с тоской улыбнулся я. Повернулся лицом к обители Ее.

Если для защиты светлой веры нужна Белая сотня. Если против когорт и диких племен ничего не поможет, кроме грубости, как же мне следовать твоему слову? Твоим наказам, о милосерднейшая из матерей?

– Никого не впускайте в часовню, пока я не велю, – я посмотрел с опаской, не понимая, как приучился раздавать указания, и тут же исправился: – друг мой.

Смердяк все так же скалился, и глаза его были белее некуда.

Часовня сильно изменилась. Вытесанный из камня, теперь в два раза больше прежнего, образок милосердной Матери смотрел будто мимо меня. Я прогнал Хина, послушника и еще трех белосотенников, вдел затвор в дверь и упал на колени перед светлым ликом.

Помазал лоб и ударился им об доски часовни. Затрещала голова.

– О-ох. Так и надо мне. Поделом мне! О, пресвятая Мать, всеблагая и всепрощающая…

Я уперся ладонями в пол и чуть приподнял голову, покосившись на образок. Скорбный лик ее никогда не менялся. Таковым его сделали. Таковым его сделали наши грехи.

– Прости мне мою слабость…

Сквозь хорошо утепленные нынче стены все еще слышались гам и суета у эшафота, где осудят смотрителя Белена – человека не сильно грешного, но рискнувшего выступить против учений Ее. Я склонился еще ниже, почти поцеловав грязь молельни, и прошептал.

– Прости мне мою силу.

XIX. Сила

Сьюзан Коул, поместье Жанетты Малор

Расшитые портьеры, отдраенный до блеска паркет, можжевеловые подставки для блюд. Высокие потолки, просторный зал, гудящий от каждого шага. Отличное место, чтобы угрожать человеку.

– Вы голодны? – с деланным участием поинтересовалась графиня и не дождалась моего ответа. – Подайте нам пирог…

Слуга поклонился и отодвинул дальний стул у двери. Я прошла мимо него, села рядом с Жанеттой. Тахари в зале не было – семейный ужин мы разделили вдвоем: женщины во главе стола. Должно быть, Киригана хватил бы удар, стань он свидетелем.

– Благодарю, но я не принимаю угощений в чужом доме.

В этот раз графиня улыбнулась слишком быстро, чтобы притворяться:

– Это мудро. Полагаю, от вина вы тоже откажетесь? – она подняла кубок и вдохнула аромат напитка. – На острове лучшие сорта винограда, чтобы вы знали. Ни в какое сравнение с нашими культурами.

Она угостилась, не сдерживая себя. Верный сигнал, что опасаться ей нечего и беседа эта – не более чем развлечение перед сном.

– Удивительно, сколь многому может научить новый муж, – проворковала она, облизав губы.

Я собиралась удивить ее еще больше.

– К слову, о вашем муже. – Глаза Жанетты блеснули. Самодовольным, хозяйским огнем. – Мы виделись у манежа.

Жанетта сама подлила себе вина, не теряя блаженного настроя.

– Он великолепен, не так ли?

– Боюсь, напротив. После того, что приключилось в «Милой грешнице», он с трудом удержит и один меч…

Жанетта ничем не выдала тревоги. Так, глянула поверх кубка полуприкрытыми глазами.

– Полагаю, той ночью наши враги узнали, на что он способен и вовсе без оружия. – Она обнажила порозовевшие зубы.

Дюжина свечей озаряла стол Жанетты Малор. Вышивка на скатерти ползла вдоль краев, водопадами лилась со столешницы, плелась изморозью в центре, под кованым блюдом. Подали пирог, подогретый в печи. Я не могла представить графиню за пределами этого лоска: без портьер, в платье из дерюги, размачивавшую черствый хлеб в воде. Если верить бумагам Хоруна и новому займу, осталось ей недолго. За портьеры, ковры и мебель дадут хорошую цену. Когда привыкаешь жить на широкую ногу, тянешь до последнего – и тем быстрее падаешь на самое дно. Скоро и эта графиня вспомнит, как штопать рубахи.

– Удивительное дело – турниры, – бросила я будто невзначай. Все внимание графини вернулось ко мне. – Честь, отвага, мастерство… ничего не стоят на манеже. Мы с вами знаем, для чего мужья, братья, и сыновья с отцами выходят топтать песок.

Графиня не возражала, с аппетитом принялась за пирог. Кажется, ее настроение ничто не могло испортить. Я продолжила:

– Как в южных пустынях спускают псов подрать друг друга или же устраивают петушиные бои на болотах…

Жанетта отставила кубок. Служанка поспешила подлить добавки, но одним жестом хозяйка поместья отправила ее прочь. Я подбила итог:

– Это золото, приносящее еще больше золота.

Графиня улыбнулась, изображая потворство:

– Кому, как не вам, знать все о золоте, госпожа Коул.

– Боюсь, одним золотом мое дело не ограничивается. – В горле пересохло, но я не притронулась к угощениям. – Вы немало вложили в турнир. Находясь в и без того щекотливом положении. – Я встретилась с ней взглядом. – И я долго думала: для чего вам эта победа?

– Полагаю, как ваши тайны не касаются моего слуха, так и мои могут остаться со мной, – не выдав злости, парировала графиня.

Я пропустила ее фразу мимо ушей.

– Уж не говоря о том, чтобы выходить за простака-мечника, беглого аристократа, чужеземца, без надела и поручителей…

Тут я ее подловила. Жанетта играла влюбленную жену. А уж раз начал, изволь играть до последнего.

– Вы несправедливы. У моего мужа есть прелестный надел под Волоком, если уж не считать земель на острове.

– Боюсь, что нет. До тех пор пока жив его отец, Буджун Тахари, и его старший сын. А что касается надела в Волоке… вы, должно быть, ни разу там не бывали или пытаетесь скрыть от меня…

Она встретила мой взгляд с меньшей доброжелательностью:

– А вы, должно быть, не видели моего мужа. Того, как он красив, – хитрая улыбка. – Впрочем, как я слышала, в Криге вы оценили его красоту по достоинству.

Я прижала большие пальцы друг к другу под столом. Сколько глупости: оставаясь дочерью первого банкира, полагать, что тайные встречи останутся тайными. Даже если ни одна из них не длится больше часа и проходит в ночлежке, вдали от лишних глаз.

Неудивительно, что в те годы отец считал меня глупой белкой. Вот только те времена давно прошли.

– Что ж, тогда перейдем к делу.

– Разве вы еще не перешли к нему? – Жанетта промокнула губы салфеткой.

Нет, и почему нельзя поливать графинь кипятком?

– Я могу в любой миг потребовать плату, которую вы придержали в том году.

Жанетта чуть наклонила голову вправо, с интересом разглядывая меня.

– …договоренности, заключенные с Арифлией, не сохранены на бумагах. Я проверила. Но есть и более легкий путь. – Я откинулась на спинку стула. Удобнее, чем в моем банке. – Я заплачу Коллу из Маранта вдвое больше.

Лицо Жанетты вытянулось.

– Или… втрое? Мы можем поторговаться.

Долгая тишина. Та самая, в которой настаиваются правильные, удобные решения. Я положила руки на стол.

– Но мы с вами не враги, ведь так, Жанетта?

Она повременила с ответом, а потом так же приветливо улыбнулась:

– Госпожа Коул. До сего дня я и не предполагала, что мы с вами можем стать врагами.

Лэйн Тахари, ристалище Оксола

Колл завел палицу вправо, и я ринулся вперед, надеясь скорее покончить с боем. Дзынь! Толпа взревела. Палица отскочила от моего плеча, коснулась шлема, и в глазах сплясали звезды.

«Какого дья…»

Колл отшатнулся – керчетта чуть не угодила в прорезь на его шлеме. Мы сделали круг, тяжело дыша и скалясь.

«Разве бой не оплачен?»

Жанетты не было в ложе: ни наверху, ни по правую руку от смотрителя боя, ни у ограды. Ее не было нигде. На моем плече остался черный маркий цвет.

– О, дьявол, – выдохнул я уже вслух.

Придется поработать.

– Один удар на счету у Колла из Маранта! – крикнул смотритель. – Острое, резкое начало…

Трибуны разделились – по левую руку от смотрителя болели за Колла. Я увидел грубый жест во втором ряду. И тут же поплатился: противник оттеснил меня к выходу. Режущая боль в распоротой ноге, тяжесть в надрезанной ладони – все напоминало о проклятой ночи в «Милой Грешнице». Бордель, манеж – песок и грязь. Мое пристанище.

– Н-на! – говорил сам с собою Колл, размахивая палицей. Должно быть, так принято в Маранте.

Он загребал песок тяжелыми пластинчатыми сапогами, и я корил себя за медлительность. В Криге я бы разделал его, не успев пропотеть.

Щит в форме капли с истерзанным гербом портил мои керчетты. Я боялся делать выпады левой – каждый отдавал резью в распоротой ладони. Я проигрывал, пятился, и делалось только жарче, тяжелее, больней.

– Аха! – торжествующе воскликнул Колл и высунул кончик языка, увлекшись.

Закованные в почти одинаковое железо, мы мало чем отличались для верхних рядов. Я рискнул: отогнал его, повернув лицом к солнцу. Ясное небо, полуденный жар, песок – все, как было в Содружестве, на острове, когда Саманья учил меня обращаться с мечами…

Глаза Колла – то, что виднелось в прорези, – сощурились. Яркий отблеск лучей помазал его нагрудник, и я ухватился за этот миг, отдав все, что у меня было: обвел его финтом, замахнувшись на его болтливую рожу; подступил ближе, готовясь толкнуть обод плечом, и добраться, добраться наконец до его голени.

Палица выскочила из-за щита, словно стрела. Я завел левую для удара, чтобы отвести ее, отразить. Резкая боль пронзила ладонь. Тело само увело меня вправо, спасая голову от стальных шипов, летевших в лицо. Дзынь! В глазах на миг потемнело, ноги отнесли меня в сторону. Трибуны качнулись, точно лодка на воде. Я удержался на ногах.

– Два! Два – и ничего! Ничего от первого мечника, кто бы мог подумать, – голос смотрителя боя пробивался сквозь звон в ушах.

«Вам нельзя проигрывать, мой дорогой муж», – шепнула Жанетта, когда я снимал с нее ночное платье. Я тряхнул головой – витал в облаках. Потому и получил по шлему дважды. Поделом.

Противник самодовольно оглянулся на трибуны: туда, где его поддерживали. К тем, кто был прав с самого начала боя…

– Ладно, здоровяк, давай поиграем, – процедил я сквозь стиснутые зубы. Хоть он и не мог меня расслышать – я позорно отступил. Много лишних шагов, много сил ради большего расстояния. Точно трус. Впрочем, мне было чего бояться.

Колл из Маранта никого не щадил. Он не сдерживал удары, и от его толчков щитом дребезжали чертовы латы, а керчетты впивались в ладонь, точно молотом отбивая пястные кости. Он бы убил меня, окажись мы под стеной, на воле. Вдали от ограды манежа, этого цирка, этой отсталой игры.

В Криге Беляк переломал своему противнику кости и вышел на следующий бой, не получив и косого взора. Что скажут мужу графини, если он выпотрошит Колла на глазах у толпы?

Мы снова сошлись. Враг высунулся из-за щита, и в прорези шлема мелькнула мерзкая хищная улыбка. Я отступил, точно ягненок перед волком. Прятал зубы, пятился, опасался: берег себя. Вместе с тем берег и врага.

Что скажет сама графиня, если я вернусь проигравшим? Все кости Колла из Маранта не стоят ее улыбки.

– Гха! – воскликнул он, отведя палицу слишком далеко. И делал это все чаще, чаще. Увереннее. Наглей.

Два – и ничто. Один промах до поражения. Один удар.

Мы сделали новый круг. Колл стал теснить меня к трибунам, к выходу, словно бы все решено. Словно бы мне не стоило выходить сюда с клинками наголо. Словно первый мечник погиб, изнеженный, разбалованный, скончался в шелках…

«Какой стыд!» – промолчит Жанетта, и только строгая полоса между ее бровей покажет, как все есть на самом деле.

Моя добрая, непостижимая жена.

– Довольно! – гаркнул Колл, когда мы снова разминулись. Нетерпеливый, жадный, самоуверенный ублюдок.

Его не зажимали в подворотне, не валяли в грязи. Золото – вот и все, что он вынесет с этого боя. Везучий сукин сын.

Боль отзвенела в распоротой ладони. Отдалась в стопах, натруженной спине. Боль, боль, боль. Я отведал ее сполна!

Взмах, уворот, финт правой. Столкновение. Близость. Колл явно наметил последний удар…

Я отправил клинок к его горлу – за мягкую постель, которая ждала меня каждый день. За шелк, перину, аромат чернил. Двинул гардой в зубы, прикрытые шлемом, – за ягнятину на углях, кроличье рагу и весь подвал сладких вин. Уклонился от двух яростных ударов, – справа, слева! – за все тихие ночи, когда не видел снов. Пнул его в колено, вынудил сплясать на песке: снова и снова. За мирную жизнь, новую одежду и музыку под луной в палисаднике.

Боль, дьявольская боль.

«Больше никогда».

Загнал его под щит, заставил согнуться и отступить. За тот взгляд, который дарили мне просто так, каждое утро. Ничего не ожидая взамен. Рассек воздух перед его брюхом, почти дотянувшись до нагрудника. Вспорол стеганку на рукаве, едва не добравшись до кожи, – за ласковые слова жены, которые не заслужил.

Ударил сверху вниз, наискось.

«Ты у меня этого не отнимешь».

Колл отклонился, всхрипнул, отводя левую керчетту вбок. Я угостил его правой промеж глаз. Слегка не достал.

«Целый мир пусть расколется надвое…»

Я ушел вправо, отвлекая Колла, расставил мечи шире, будто открылся. Будто призвал его к победе.

«…но я не отдам вам ни крупицы того, что имею».

Он подался вперед, зачем-то зарычав, точно разъяренный пес. Бросился, как голодная рыба в мутной воде.

Я отступил, чтобы ответить. Отвел правой его выпад, не чувствуя руки, глубокий разрез в ладони, теплую кровь, затекающую по запястью вверх, вниз, следом за движением. Увел клинок к ноге. Колл оскалился, предчувствуя верный удар. А потом вытаращился: рукоять керчетты толкнула рану на ладони. Лезвие зашло под его кольчужную юбку, пропороло кожу.

– Гху-у! – взвыл Колл.

Не отступил, согнулся, дернулся, сделав еще хуже. Я рывком притянул локоть к себе, и клинок потянулся следом, точно смычок извлекая грубую ноту.

– Агх…

Подковыляв три валких шажка к трибунам, Колл запыхтел и согнулся.

– Ох-хо! – вскрикнул смотритель боя: на песке появились темные пятна. – Первый мечник не изволит шутить!

Сталь Излома зашла глубоко.

– Боги, сколько крови, – ахнула девица с трибун.

Только боги помогли бы Коллу, решись он придвинуться ко мне ближе в тот миг. Прихрамывая, поскуливая, Колл поднял уже пустую ладонь и отвел щит в сторону. Ему хватило ума признать поражение.

– Два к одному, дамы и господа, два к одному! Колл из Маранта выходит из боя! – надрывался смотритель.

Никакое золото не стоит того, чтобы истечь за него кровью.

– Как?.. – причитал мой соперник. – Как это вышло? Я же видел, что… о-ох…

Бордовый след добрался до его наголенника. К нам спешила подмога с трибун: врачеватель, охрана…

Может, боги ему и не помогли.

– Как ты… – прорычал он, бросил щит и принялся зажимать промежность руками, только еще больше суетясь.

Я поднял забрало – ласковый прохладный воздух манежа защекотал лицо. Я ответил не сразу.

– Она велела мне побеждать.

– Кто?.. – морщился Колл из Маранта и уже побледнел.

На верхних рядах ее все еще не было.

– Жанетта.

– Кто?!

Должно быть, житель Маранта не успел прослышать о навозной графине, смрадной госпоже. Я ответил, не успев подумать.

– Лучшая женщина на свете.

– Чего?

Тихие слова, что предназначались вовсе не ему. Не он должен был их услышать, не здесь, не сегодня. Подоспела помощь: два здоровяка с охраны и костоправ. Смотритель силился перекричать толпу, хоть и так стало ясно, что бой кончен.

– Победитель, несомненно, прямо перед вашими глазами, славные жители Оксола! Первый мечник, любимец трибун…

В этом смотритель приврал. Поддержка Колла надрывалась разными голосами. Грубый жест казался смешным. Я опустил взгляд.

На керчетте подсыхала новая кровь. Старая знакомая, почти забытая нами. На бордовом подтеке, точно в мутной воде, отражалось размытое небо Оксола. Отмеченный смертью верхний ряд скамей, тягучий аромат железа и влажной соли. За плечом, украшенным знаками рода, сгущалась тень. Я моргнул, с трудом отвел взгляд от клинков, убрал их в ножны, не оттерев, и молча кивнул толпе.

С ближних рядов так кричали, что в ушах звенела фальшивая тишина.

* * *

Жанетта стояла за воротами поместья, обнимала себя за плечи и смотрела вдаль. Одна, без охраны и напитка. Так не ждут добрых вестей.

Я встал позади, за тропой к малиновым кустам. Нас все еще разделял десяток шагов. Окликнул ее осторожно, чтобы не напугать.

– Я победил, как вы и желали.

Победил без золота, договоренности, подлога.

Она обернулась безмолвно, резко, не скрывая волнения. Осмотрела меня, словно пытаясь найти фальшь в каждом слове. Я гордо вскинул подбородок, и тут же боль от старого удара отдалась в затылке. В глазах потемнело: в этой подлой темноте тонкие руки обняли меня. Тепло жены пробралось под одежду. Зрение вернулось.

– Возможно ли любить вас еще больше? – Жанетта посмотрела на меня блестящими глазами.

Я смутился и отвел взгляд, обнял ее в ответ, боясь сдавить слишком сильно.

– Победа, как же иначе? – прошептала она. – Вы рождены для великих дел, первый мечник.

Я посмеялся:

– Куда уж больше! Я и без того живу лучшую жизнь. – Я помедлил. – Благодаря вам.

Иногда моя задумчивая жена заразительно улыбалась. Жанетта потянула меня за собой, в обеденный зал. Оттуда, с порога, тянуло печеной цесаркой, яблоками, свежим тестом.

– Все только начинается. – Она прильнула к моему плечу. – Все только начинается, муж мой.

* * *

В коридоре суетились слуги. Деханд поклонился – явно не мне. Жанетта удостоила его небольшим кивком и спросила, не оборачиваясь:

– Перед прошлым боем я видела, что к вам подходила банкирская дочь. Как ее?..

У Жанетты была изумительная память, и я испытал неловкость, подсказывая:

– Сьюзан Коул. Все верно.

Деханд придержал дверь в зал для госпожи, но не прошел вслед за нами. Сегодня подготовили удивительно сытный ужин.

– Не каждый день такое случается. – Жена шла впереди, я не видел ее лица. – Что ей было нужно от вас?

Я усмехнулся, прикоснулся пальцами к порезу на ладони. Сколько дней мне терпеть эту боль?

– Спрашивала про Варда и… – Я посмотрел на слуг: непроницаемые лица. – … ту драку.

– И что вы ответили?

Голос у жены, как всегда, был спокоен. Но после стычки в борделе я во всем чуял подвох.

– Все как есть. Что убил Варда, а затем тех, кто пришел следом. – Я нахмурился. – Кажется, она говорила, что схватила пятого. Беглеца.

– Счастливчика, – улыбнулась жена. – Так для чего банкирской дочке иметь дела с бандитами? И моим мужем?

Я прогнал слугу жестом и сам отодвинул кресло от стола, чтобы позволить жене сесть. Приняв заботу, Жанетта не сводила с меня глаз.

– Я… не спрашивал. Признаться, хотел поскорее избавиться от ее общества. – Жена вскинула бровь. – У этой женщины нет ни сердца, ни совести. – Я поморщился: как обманчива красота… – Полагаю, ей в радость портить людям жизнь.

Жена мягко улыбнулась и указала ладонью на блюда.

– Что же, к дьяволу Сьюзан. Я правильно говорю? – Я кивнул, и Жанетта расслабилась в своем кресле. – Садитесь, угощайтесь. У меня для вас славный подарок.

Я против воли улыбнулся и неловко сел напротив, сдвинув скатерть левее. Спохватился, принялся ее поправлять. Жанетта сияла. Слуга торопливо снял пробу с блюд.

– Помните Эвелину? Ту мерзавку, что натравила на вас толпу головорезов?

Улыбка увяла сама собой. Говорить за семейным ужином о борделе «Милая Грешница» и той проклятой ночи мне совершенно не хотелось. Тем более при слугах.

– Я, кхм… – Взглядом побитого пса я посмотрел на служанку с кувшином. Та не обратила внимания. – Я принес извинения и готов сделать это вновь столько раз, сколько…

– Ей отрезали нос. – Жанетта воткнула вилку в бочок цесарки, отделила ножом ребра от хребта. – Больше эта мерзавка никого не обманет.

Я не притронулся к пище. Румяная, растащенная на куски цесарка вызывала теперь тошноту. В тишине звенели приборы графини – железо вгрызалось в мясистую плоть, зубчики царапали блюдо. Я тихо спросил:

– Вы… и вправду?

Жена вскинула бровь и отправила кусочек за щеку, торопливо его прожевав. Я почувствовал себя дураком. За все время вместе Жанетта не дала ни одного повода усомниться в ее словах.

– О, дьявол.

– Похоже, радости эта весть не принесла. – Жанетта отрезала кусок побольше, с запекшейся кожей. – Что это – жалость? Или…

Я положил руки на колени, поправил салфетку. Заговорил, так и глядя на них.

– Уверен, она даже не спрашивала, для чего я им потребовался. Сколько глупостей делают люди ради золота, вам ли не знать?

Слуги то уходили, то возвращались вновь. Уже третий раз я переходил на вы. Жанетта этого будто не замечала.

– Глупость свойственна глупцам, что никак не скрашивает их поступки. Им знаком лишь один язык – язык силы. Что касается мадам Попурри, – нож царапнул блюдо, – я поклялась ей, что спалю притон дотла, вместе со всем ее товаром, если увижу его рядом со своим мужем.

Я потупил взгляд.

– Это… излишне. Не думаю, что когда-либо еще покажусь на пороге «Грешницы»…

– Разумеется. – Жанетта не шутила, поднялась с кресла так, что я дернулся. – Хорошему человеку и в голову бы не пришла столь примитивная идея. Это все дурное влияние вашего пьяницы. – Она резким шагом, слишком быстрым с ее хромотой, дошла до дальнего графина и налила полный кубок. – Удивительное дело: супруг у меня один, а я вынуждена кормить столько посторонних мужчин.

Я осторожно ответил:

– Я перед ним в долгу.

Жанетта хищно улыбнулась, умостившись в своем кресле:

– У всякого долга есть своя цена. Во сколько мне обойдется погасить его? – Внимательный взгляд. – Раз и навсегда.

Слуга, расслышав тон госпожи, спешно поклонился и исчез за дверями. Я улыбнулся через силу:

– Я надеюсь, моему лучшему другу вы не собираетесь ничего отрезать?

Жанетта удивленно посмотрела на меня, приложила ладонь ко рту и бесшумно посмеялась. Я ждал, глупо расправляя и без того правильно лежавшую салфетку.

– Мой дорогой муж, ради тебя я отрежу кому угодно и что угодно, если это будет в моих силах, – Жанетта, самая сильная женщина Оксола, говорила спокойно и уверенно. – Но я никогда не притронусь к тем, кто тебе дорог. – Внимательный, почти пронзающий взгляд. – Только не говори, что Эвелина тебе дорога. Что вы близки…

Я покачал головой, но не поднялся, не встал ближе, как сделал тогда, объясняясь. Как следовало бы сделать и сейчас.

– Мы встретились один-единственный раз. И все же не слишком ли…

Нож срезал мясо с кости, скрипнули жилы.

– Теперь я начинаю думать, что была слишком мягка с ней.

В горле запершило. Я сглотнул и заверил:

– Такого больше не повторится.

Жена не уверилась в моих словах и ела так быстро или так мало, что в тарелке уже почти ничего не осталось:

– Там, где обретается Рут, – быть пьянству и пороку. Уж прости мне слабость: при всем желании я не готова поверить твоим словам.

Я посмотрел в ее подведенные, проницательные глаза.

– Жанетта, – я так и не притронулся к еде, переплел пальцы над пустой тарелкой, – у меня больше нет друзей. Во всем городе, на всем материке. В целой Воснии.

По складке между ее аккуратными бровями я понял: в этом у нас никогда не будет согласия.

– Хороша дружба, скрепленная золотом, – еле слышно произнесла она.

Поднялась и ушла. Неровный шаг еще долго отдавался эхом в большом зале.

На блюде остывала распотрошенная птица.

XX. Веселые улыбки

Рут Агванг, годы среди болот

Так что там про выпивку, спросите вы? Терпение. Всему свое время.

Со смертью матушки я завязал. Вы, верно, в недоумении, но скажу я, что иначе бы вы не услышали эту историю. Или услыхали, да только из чужих уст, где непременно бы я сделался подлецом, которого забрали топи.

Может, лучше бы оно так и сталось.

Теперь я сам узнавал имена. Кроме тех, что и так у вас на слуху. Груздь, Коряга, Бурый…

Пролетали сезоны, но я их не считал. О, нет, в те годы я вел совсем другой счет.

Восемнадцать человек пришли в мое село и расставили колья. Сам я перешел дорогу двум когортам и не держал друзей. Кой-какие богатства, что я припрятал на черный день, не смогли бы нанять мне приятелей в этом деле. Все толковые головорезы уже числились в когортах, а отщепенцам, вроде меня, я не стал бы доверять и своего имени. Но и один я бы не справился, как уж вы смекнули. Меня узнавали в городе и на тракте. Хуже начала не придумать, не так ли?

Я разыскал Солода. Не лучший доносчик на болотах, коли меня спросите. Но все лучшие ходили под Веледагой и когортами. Мне нужен был кто-то достаточно умелый, не очень глупый, но жадный до денег. Я скрепил с Солодом сделку: оставил аванс и принялся ждать. Без особых надежд: как уж вам ведомо – от болота и местных не жди добра. Тем более коли расстался с золотом и отпустил человека до того, как дело сделано.

Но в назначенный вечер Солод появился на развилке раньше меня. Один, с невысоким мулом.

– Удалось?

Он кивнул, стараясь выглядеть грозно. Стараясь выглядеть старше своих годков, хоть жиденькие усы выдавали его с потрохами. И говорил, явно делая голос ниже:

– Осталось шестнадцать, коли считать живых.

Я покосился на него. Каждый день один из ублюдков мог пасть от лихорадки, чужого ножа, еще какой напасти. Медлить нельзя.

Солод повторил имена трижды. Мне хватило бы и двух раз. Я хорошо запоминал тех, кого вознамерился убить. Веледага натаскал меня на зависть.

– И еще, – Солод тревожно озирался, хоть мы и стояли на перепутье в глуши, – надо бы обговорить, как ты их узнаешь…

– Я не видел лишь одного.

– Точно. Того, кто отправил птицу, – Солод постучал пальцами по виску.

И обрисовал его на словах. Как вы помните, остальные рожи я хорошенько запомнил в ту ночь.

– Где их искать?

Солод помялся и потеребил повод мула:

– Мы так-то про имена болтали, не больше того…

Я без заминки вытащил увесистый кошель. Золото, что отправилось бы к матушке, будь она жива. Все то золото, что я хранил на случай, если уеду с проклятых болот…

– Не в этом дело, – Солод перешел на шепот и помотал головой.

– А в чем?

Коли меня спросите, я уж был готов начать с его горла, раз другого не подвернулось.

– Сначала работа, потом – плата, – он отвел глаза.

Покажите мне дурака, что на болотах откажется от платы вперед. Я вцепился в его ворот левой, придвинул к себе:

– И не в этом, уж я чую. Выкладывай.

Он затараторил, будто монахиня, застуканная в исподнем на алтаре.

– С Корягой шутки плохи, я сразу сказал. Сказал, а меня не слушают. Сейчас ты по всем пойдешь, тебя грохнут, а потом придут к Солоду. Кто навел, кто сдал? Сам подохнуть хочешь, хоть Солода пощади…

Я отпустил ворот. Мой доносчик весь взмок, не прошло и минуты. Я подумал, что выглядит он еще моложе, чем был я, перед тем как попал к мерзавцу Коряге. Точь-в-точь как Кисляк, чью голову разбили топором.

– Твоя правда.

Он выдохнул с явным облегчением и поправил съехавший плащ. В нашем молчании слышалась его отчаянная нужда.

– Тогда начнем с двоих за раз? – робко спросил он. – Так спокойнее.

Вы уж решите, что я обезумел. Но скажу я вам, что та заминка с Солодом – лишь начало моего безумия.

* * *

Вильгельм, мерзавец с длинным именем и такой же длинной лошадиной рожей, смотрел на меня с неверием. Поднимал руки, запачканные свиными потрохами, – я застал его у коптильни. В чане позади побулькивали кишки для последующей заправки. Пища для смотрителя, не иначе.

Поросенка сгубили зря.

– Мы знакомы? – неловко спросил Вильгельм, и то и дело косился на тесак, воткнутый в колоду.

К его несчастью, до тесака ему пришлось бы бежать через меня. Я наловчился знакомиться с ублюдками ровно там, где не ждали. Тем более с арбалетом наготове. И вы уж смекнули, что знакомы мы были через мою покойную матушку, и оттого мой палец дрожал, так и стремясь всадить болт в поганца.

«Рано, слишком рано», – подсказывали тени у коптильни.

Я знал, что нужно сделать больнее, хуже. Мой охрипший голос дополнял бульканье в чане:

– Я видел тебя в Ийгало. Там, где вы совершили большую ошибку.

– Игало? – он нахмурился. Прошло несколько тягуче-долгих мгновений. – Мы?..

Сукин сын даже не припомнил, как нанизывал стариков и женщин на колья. Свиньи, потроха, женщины, старики – для смотрителя, для Коряги…

Я втянул воздух через зубы – ублюдок не подметил моей слабости в полутьме.

– Вы совершили ошибку там. Полагая, что можно убить ее до того, как покончили со мной.

На лице ублюдка зародились признаки понимания.

– А?..

Любая свинья, пущенная на колбаски, и та поумней. Я перешел к делу:

– А еще я знаю красотку Лани. Ее-то ты помнишь, мразь?

Его кадык поднялся к двойному подбородку, а потом снова опал.

– Высокая, темные волосы по самый зад. Ходит с дурацким сизым платком и алой лентой.

– Ниче не пойму, – помотал он головой. – При чем тут Лани? Игало? Мы?

Из чана выплеснулся бульон, угодил на угли. Мерзавец отвлекся. Я вытащил обрывок сизого платка из-за пазухи, левой. Швырнул на землю между нами.

– Узнаешь?

Ветер поднял уголок ткани, показав бурую спекшуюся грязь. Пятно уж точно не с болота, как вы всекли. Вильгельм уставился на тряпку, вытаращил глаза.

– Брешешь, – произнес мерзавец. – Мы с нею видались на той неделе…

Я кивнул, не позволяя усталости хоть немного отвести арбалет в сторону. Еще немного.

– Видались, твоя правда. А потом ты отправился своим ходом в Горн. Она ждала колечко, эта воснийка, не секущая в наших богах, да?..

Мерзавец ничего не ответил. Взгляд его переменился. Так готовятся нападать.

– …а дождалась меня.

Я улыбнулся только левой стороной лица. У подлеца из всех близких осталась одна только Лани. Но он стоял, раздувая ноздри. Не сработало? Я выкрикнул:

– Да в твоей шлюхе крови побольше, чем в иной свинье!

Он сорвался с места, растопырив руки, будто надеялся меня обнять. И взревел, точно уже был подстрелен.

Щелкнул арбалет, болт с глухим и влажным звуком пробил брюхо, разбрызгав кровь, желчь и дерьмо. Толкнул мерзавца, уронил на землю, где тот завыл уже правильно. По-настоящему. От боли.

Видят боги, матушке моей было больней.

– У-ы-ых! Аг-гва…

Нет, он не пытался произнести фамилию моего папаши. Так, бессвязная речь. Все они одинаково по-разному хрипели и выли. Недостаточно, скупо. Слишком тихо, чтобы утолить мою боль.

– Ты будешь умирать долго, – предрек ему я. – Как умирала она. Уже не такая-то и красотка твоя Лани.

Он завыл, как безнадежно подбитый зверь, чующий близость смерти. И лелеял свое брюхо, и скреб его влажными красными пальцами. Коли меня спросите, любого зверя жаль.

– П-подойди, – прохрипел тот, кто хуже зверя. – Ближ-ше-е…

Некоторым хватало силенок пробежать полсотни шагов. Другие грозились, извиваясь в грязи. Просили пощады, хоть было и поздно. А я смотрел и ждал, когда самому станет легче.

Ждал зря.

«Еще четырнадцать», – вела счеты кормилица-ночь. Направляла, опаивала обещаниями.

Я держался, не рисуя улыбки, – никаких следов, пока не станет слишком поздно, пока Коряга не хватится своих. Таков уговор с Солодом.

Дождавшись, пока Вильгельм отхватит свой последний вдох, я вытащил дощечку. Легкое надгробие, на котором хватит места для всех.

– Никаких больших камней, ублюдок, – я говорил с Корягой, и он меня не слышал. Пока.

Я ставил зарубки на тонкой дощечке. Потом переносил на деревья у большого дуба, когда выпадал случай. Крест-накрест – так обозначен ублюдок, что изувечил мою матушку. Точки – его родня, жены, братья, папаши с мамашами. Небольшие черточки… да вы уж и сами догадались.

«Ты медлишь», – шептала топь.

«Она умерла не сразу», – клонились к воде тяжелые ветви.

«Она умерла», – холодом по спине высекала тень.

Я слушал их и смелел.

* * *

Я находил мальчишек Коряги в питейных, в постелях у шлюх, шарящихся по чужим домам, отливающих за сенником. Приходил, точно призрак, пока те млели в объятиях искрицы и санхала. Укладывал на лопатки, повернув двумя улыбками к небу. Ставил засечки. Вел счет.

Семьдесят ночей спустя Коряга потерял Груздя. Я нагнал его в пригороде. Ничего не сказал – ударил наверняка и быстро ушел. Улыбка получилась половинчатая, но уверен – Коряга получил мою весточку. Через два дня они сбились в стайку жалких псов, как докладывал Солод. Сплелись меж собой, точно в вечной собачьей свадьбе. Гадили, небось, в один горшок, не сводя друг с друга глаз.

«Пора», – позволила мне кормилица-ночь.

Следующим вечером я прибыл в Горн. Корж, отощавший за время долгой разлуки, весь расцвел.

– Братец! Братец! – бросился он в фальшивых слезах мне на шею. Сделал вид, что не почуял запаха – весь сезон я слонялся от одного ублюдка к другому. И не имел роскоши задержаться у кадки с горячей водой или заночевать на постоялом дворе. – Я уж думал, тебя боги забрали. Как же я рад ошибаться, как же я…

Изголодался он по дармовым подачкам, коли меня спросите. Я знал Коржа как облупленного. Мне не было дела до чьих-либо слез. Я отодвинул его, сел за стол и быстро умял краюху, заговорил с набитым ртом.

– К тебе уже заходил мой старый приятель? Лицо в рытвинах, Корягой звать.

Корж нервно сглотнул и оглянулся. В небольшой каморке на чердаке жилось ему не так привольно, как в былые годы. Он зачем-то пригнул голову и заговорил тише:

– Так это… опосля шумихи, – быстрый взгляд в глаза, – точнее, резни в селе, я сразу – на дно. Как ты меня и учил. Как договаривались, да?

Корж с деланным весельем помахал культей над столом.

– Выучился, поди, теперь-то. – Он виновато опустил взгляд. – Очень жаль мне, что так вышло. С матушкой твоей. Я слыхал…

Я резко бросил кошель между нами. Корж дернулся, будто то был ножик, а потом резво прихватил подарок единственной пятерней, прижал к сердцу. Я знал, как умаслить старого приятеля:

– Они точно заглянут. Тебя и девка деревенская отыщет – вопрос времени. – Я прочистил горло. С непривычки говорить было тяжело. Как долго я молчал, убивая? Прятался по теням, валялся в грязи, точно червь.

– Н-но…

– И мне надо, чтоб ты им подсобил.

Корж отвесил челюсть. Его пальцы прощупывали монеты в мешковине, будто грудь молодой шлюхи.

– Что?

– Проводил ко мне.

– К тебе?..

Я кивнул.

– Поупрямься для начала, пусть тебе двинут пару раз. Тогда говори. Пусти слезу, коли надо.

Корж сглотнул. Вы уж смекнули, что ублюдочный мой друг умел и зарыдать, когда дело касалось деньжат.

– Братец, братец мой, – залебезил Корж, и кошель уже скрылся с глаз долой, – растолкуй, будь добр. Не верю я, что Коряга заявился с кольями в нашу дыру из-за пустяка. Знать хочу все, кабы мне не прилетело…

Я посмотрел на него усталым взглядом, пытаясь скрыть неприязнь.

– Тебе прилетит. Вопрос лишь в том, братец, – я с трудом выговорил последнее слово, – оставят тебя в живых или нет.

Он поджал губы и шепотом помолился всем богам разом. Мне было тошно на это смотреть:

– Тебя достанут и в самой Воснии, коли мы не управимся с ними первыми. Слушай и повторяй за мной…

Корж бледнел с каждым словом, но внимал.

Как уж вы смекнули, никому мой старый приятель не сдался: и сам Веледага знал, что с Коржом мы виделись за последние годы от силы один раз. По случайности – столкнулись в Горне. Но про Коржа непременно вспомнят, когда я нарисую еще пяток улыбок родне Коряги и его прихвостням. У него не останется выбора, кроме как найти меня раньше.

* * *

Я нашел последнего дурака, притаившегося в глуши, в доме почившего деда: ублюдок полагал, что сможет укрыться здесь. По обычаю, они сбивались в стаи, если вы помните. По пятеро-семеро, как было принято у Коряги со стародавних времен. Я знал, что они едят, где гадят и какими кругами ходят в прилеске. Как дышит каждый, начинает ли идти с левой или правой, в чем хорош, а в чем – худ.

Они не знали обо мне ничего, решив прикончить матушку первой.

– Я даже не был там! – визжал он, поднимая дрожащие руки. – Я всего лишь принял птицу! Я не знал!

У всех делались занятные истории, стоило им заплясать перед арбалетом. Эта, по крайней мере, была правдивой. Не считая того, что подлец знал, для кого отправляет письма. И что от указов Коряги еще никто не видал добра.

– За что, за что? – строил он из себя богослова. – Я же не…

– Моя мать не работала на Веледагу. Не рисовала улыбки. И совершенно ни о чем таком не знала.

Ублюдок начал расплываться. Я сморгнул, прочистил глаза.

– Но мои дети, – скулил он, – при чем здесь дети?

Я краем глаза посмотрел на дорогу. Пуста, как небо той ночью.

– Ты дорожишь ими, так? – он яростно закивал. – Славно. Матушка была всем, что у меня оставалось. Самым дорогим. Все честно.

– …послушайте, Р-рут, простите, мне очень жаль, я знаю, знаю, что вы славный человек…

– О, нет, – я глухо посмеялся. – Все хорошенькое, что во мне оставалось, я берег для нее. – Я посмотрел, как подкосились у него ноги. Он глухо зарыдал, стоя на коленях, и уже собрался ползти к моим ногам. Я отступил во тьму. – Теперь ее нет. Ты будешь умирать медленно.

Я всадил ему болт в брюхо. В такой миг каждый смекает, что осталось ему недолго: кто-то лезет в драку в надежде забрать с собой врага. Кто-то молится богам, кто-то с опозданием просит пощады. Этот обезумел, вытаращил глаза и побежал к топям. Не так уж он и дорожил своими детишками, коли бросился прочь при первой возможности. По незнанию я шел следом без спешки. Не торопился, когда скрюченная фигура скрылась в зарослях. Кто бы мне сказал, что нежилец способен так бежать?

Какое-то время я искал его у заводи, в высоком рогозе и колючих кустах. Он оставил много марких, ломаных следов, а затем – словно бы провалился под землю. Топь забрала его, нечего и гадать – я не смог пририсовать улыбку, и убрался прочь в настроении куда хуже, чем оно было. Коряга не получит весточку, а значит – еще долго будет греть задницу со своими ублюдками в лагере. И все они будут дышать, спать и гадить лишний день. Лишнюю неделю…

«Еще двенадцать», – вела счеты топь.

«Скоро станет легче», – лгали тени.

* * *

Через месяц и еще шесть улыбок я встретился с Солодом. Он лепетал так немощно, словно вот-вот простится с жизнью. Верно говорят – страх убивает. Солод узнал все обо всех. Как уж вы смекнули, знал он и про то, с кем встречается темными вечерами на безлюдной дороге под Глифом.

– Корягу и его ребят видали на развилке, – шепнул он и сразу потянул руку за монетами.

Я накрыл кошель пятерней и придвинулся:

– На какой?

Солод мучительно вздохнул и покосился на хоженую тропу. Никого не было.

– У тебя еще два дня в запасе, – буркнул он, явно поторапливаясь.

– Значит, пошли по тракту? Долгой дорогой?

Солод кивнул. Я вложил плату в его ладонь.

– Пересчитывать будешь?

Он посмотрел на меня с омерзительной жалостью. Раскрыл кошель, замер, но не стал проверять монеты. Вместо этого добавил:

– Ты бы передохнул денек, я вот к чему. Куда спешить? Постирался бы, поел.

Солод не имел привычки шутить. Относишься к словам посерьезнее, коли зарабатываешь ими на жизнь. Я пристально посмотрел ему в глаза.

– Я плачу тебе не за эти слова.

И развернулся в сторону Горна.

– Кто мне платить будет, коли вы все друг друга перережете? – громко крикнул он мне вслед. Я уходил молча, не оборачиваясь. – Или подохнете на обочине, а?

Мою мать нанизали на кол. Последнее, что меня волновало, – как выглядит моя одежда и как давно я крепко спал.

* * *

Доносчик мой просчитался. Я прождал три неспокойных дня в пригороде с тех пор, как большой отряд выдвинулся в путь. Коржа искали еще два вечера: ублюдки Коряги расправлялись быстро лишь с селянами – женщинами, стариками, детьми. Зубы сводило от боли: я мечтал прирезать мерзавцев одним днем. Но всему свое время, припоминаете? Холодная, терпеливая ярость – вот тот огонь, что согревал меня в те ночи.

Вы, верно, помните: у Веледаги был отдельный повод для гордости – почти в каждом закутке болот он держал схрон, небольшую лачугу, пару соглядатаев или еще какой дозор. В часу ходьбы от Горна Веледага завел славное местечко, которое не так-то просто найти, коли не знаешь дороги. На болотах досужее любопытство точно так же отнимало жизни, как и топор палача. Когда шестерка ублюдков, ходящих под Корягой, вошла в Горн, я отправился в путь.

Стоял пасмурный денек. Славное время для засады.

Я уже в сотый раз проверил арбалет, стремя, крюк на поясе, перепрятал лопату, стащенную со двора. Накормил всех жужжащих гадов, успел заскучать и исчесаться…

И безлюдная тропа застенала под тяжелыми сапогами.

Первым, явно не по своей воле, из негустого тумана вышел Корж. Изрядно отметеленный, ссутулившийся и всхлипывающий, схваченный тремя петлями вдоль туловища – он привел всех по уговору. Ему бы связали и руки, да только осталась одна левая: ее примотали к телу рядом петель. Ему заткнули рот, чтобы тот не окликнул меня или подмогу. Дурни Коряги могли бы повязать ему и глаза, и тогда бы путь отыскали к следующей оттепели…

– Че-то далеко, – пожаловался тот, что держал веревку с Коржом.

– Тш-ш, – прошипел идущий следом.

Затем из разреженного тумана вынырнуло самое мерзкое лицо, которое я видал на болотах. Я потратил все свое терпение, чтобы не угостить его болтом.

«Рано», – соглашалось вечернее солнце.

Я посчитал их, прошедших мимо густых зарослей в прилеске, в котором просидел весь проклятый день. Пятеро из списка, последние имена. И трешка из молодняка. Собрались все, как по заказу.

Нас разделила широкая поляна, островок дивно сухой земли для этого края. Укрытый ветвями, вдали от колеи, в конце поляны притулился сарай. Лишь тонкая тропинка могла привести сюда знатоков.

Небольшой дом окружили, но только с трех сторон – не рискнули соваться к заводи и густым зарослям позади.

– Позови-ка его, – у Коржа вытащили кляп.

У того зуб на зуб не попадал:

– Б-братцы, с чего же в-вы решили, что он тута завсегда…

Сначала треснули зубы Коржа. Потом затрещало дерево. Бух-бух! Молодчик поколотил по двери.

– Вот и выясним!

Вооружились копьями и топорами. Корж вновь замычал, воссоединившись с кляпом. В сарае завелась жизнь.

– Тш-ш, – отдалось эхом.

– Мхв! – промычал Корж самым отчаянным из голосов, что имелись в его арсенале.

Дверь отворилась.

– Попался, сукин сы…

Из сарая показались два крепыша – они нелепо горбились, вылезая из проема, крыша хранилища слишком низка для таких верзил.

– Вас тут не ждали, – грубо поприветствовал ребят Коряги один из них. И уже вытащил добротный топорик. И всмотрелся поверх голов, в сторону прилеска: туда, где посиживал я.

Я стиснул арбалет, закусил губу – то не от хорошего предчувствия, как уж вы смекнули.

– Где Рут? – нервно выпалил юнец с копьем.

– Проваливайте, – огрызнулся охранник.

– Нет нужды нам драться, – устало сказал Бурый, обернувшись к соседу. – Нам нужен только Рут. Невысокий, коли с вами сравнивать. Светлые волосы. Вор.

– И сраный убийца, – сплюнул кто-то из охвостья.

Крепыши переглянулись.

– Нет такого у нас. – Повременив, сказал тот, что слева. – А теперь проваливайте…

Дело дрянь. Я прицелился в того, что сторожил левую сторону сарая. На линии выстрела появилась башка Коржа.

– А коли есть, но вы его прячете? – Бурый напряг плечи, но не сделал ни шага вперед.

Я обошел два дерева, стараясь ничем не выдать присутствия.

– Проверить хочешь? – крепыш присвистнул. – Эй, Даг, глянь-ка, кто к нам пришел.

В сарае засуетились.

– Оболгал, поди, – покосились на Коржа, тот заскулил, точно битая собака.

– Нет нужды драться, – обронил кто-то из мальчишек Коряги, повторяя за Бурым.

Я навел арбалет на плечо крепыша.

«Есть», – пропел болт, распоров кожаный наплечник, пустив кровь.

– С-сука! – взвизгнул второй крепыш.

И завязалась грязная паршивая драка – самая желанная для меня, как вы смекнули.

– Это не мы, не мы! – размахивал руками юнец. – Это оттуда!

Его никто не слушал. Молодчика Коряги, что стоял в первых рядах, нанизали на его же копье. Череп крепыша хрустнул, встретившись с топором Бурого. Из проема в сарае вылетела стрела. К ней присоседилась еще одна – явно выпущенная из скрытой бойницы, проделанной на случай визита законников.

«Четверо!» – ликовали длинные тени, мельтеша в грязи.

– Акх! – всхлипнул Корж и осел на землю.

У меня не было времени кого-либо спасать. Старина Корж задолжался на две жизни вперед. Я сдвинулся вправо. Корж так верещал, упав на землю и водя руками, что никто не услышал меня. Четверка Коряги уже вломилась в небольшой сарай, завязалась драка.

Нога пролезла в стремя арбалета, и я отводил тетиву поясным крюком, пользуясь шумом. Та встала в паз, и…

Щелк!

– Сзади, – пискнул самый молодой из ребят Коряги, явно тот, кого добрали позже.

Дурак, не смекнувший, что в последний сезон набирали всех подряд, лишь бы заделать брешь в рядах. Плод моих трудов.

– Там кто-то есть, – говорил он, опасливо оглядываясь.

И его услышал сосед. Я уложил болт в выемку. В сарае продолжалась драка. Мертвецы Коряги лежали вповалку с мертвой охраной. Один еще подвывал. Не жилец, далеко не уйдет.

«Трое!» – радовалась подступающая ночь, хоть я не проверил лица вблизи.

Ко мне двинулась двойка из молодняка – радости во мне не нашлось.

Я выпустил болт в бойца постарше: отдача заставила его поскользнуться; железо в легком – выкашлять кровь и захрипеть, а мальчишку рядом с ним перепугать до смерти.

– У него арбалет! Самострел! – визжал он, не проявив никакой заботы умирающему. Побежал к сараю, бросив приятеля подыхать. Не такой уж дурак, как я подумал ранее, ваша правда.

Я снова занялся тетивой. Оставалось время. Я полагал, что успею забрать еще одного…

Не стоило недооценивать охрану короля сраных болот, скажу я вам.

Пока я управлялся с самострелом, в сарае кричали, крушили и поминали матушек вперемешку с бранью. Корж прибился к земле – не то не в силах подняться, не то от страха. Крюк на поясе завел тетиву в крепление, я убрал ногу из стремени, проклиная местных, – неудобнее самострела вы не найдете нигде, кроме болот! Даю слово.

– Сзади! Там кто-то есть! – настойчиво повторял пугливый мальчишка Коряги.

Шума стало меньше. Из проема медленно выполз… кто-то с топором в хребте.

Я забыл, сколь опасно недооценивать Бурого, гребаного охотника за людьми. Он вышел, точно темное божество, которое рисовали на алтарях возле серой топи: облитый кровью, с рассеченной бровью, в рваной стеганке и порезах…

Ему хватило двух мгновений: в первое он окинул взглядом мертвеца возле Коржа, во второе каким-то образом приметил меня за кустами. Он приложил пальцы к бороде и громкий свист зазвенел даже в моих ушах.

– Снаружи! – гаркнул он.

И из сарая высунулись те, кто уцелел. Поганую рожу Коряги я не спутаю ни с чем на свете. Впрочем, вы бы тоже ее не спутали, единожды повидав. Я пустил снаряд ровнехонько в его грудь: так, чтобы тот не успел отклониться, а коли бы и избежал смерти, не смог вести бой.

Хлясть!

Я не увидел, что именно повредил ублюдку, только услышал, как снаряд вошел в плоть. Тут же нырнул за кусты, пытаясь вырвать у судьбы еще один выстрел. Склонился, ударил стопой по стремени, вдавливая в землю. Зацепил крюком тетиву…

– Гх-х… – утробный рык, и голос, который я не признал.

– Вон там, тама он!

Скрипнула дуга, запела тетива чужого лука. Лишь знание о том, что у Коряги не осталось хороших стрелков, позволило мне оставаться на месте, готовя следующий выстрел. Ш-шух! Разошлись листья. Стрела пропорола кусты и ударилась в ясень позади.

– Дурень! Прямо стрелять надо!

– А я куда стреляю?! – взвизгнул молодчик Коряги.

Шлеп-шлеп-шлеп! Скорые шаги: все кинулись в мою сторону и почти настигли первую линию осин.

– Братец, – всхлипнул Корж не к месту, – выру…

Я поднялся, чтобы увидеть, как его рассекли топором. И не моргнул – успел поднять арбалет и навести его на ближнего врага. Им оказался Бурый. Болт, предназначенный Коряге, торчал из его широченной груди. Я добавил второй: ублюдок согнулся, оскалил алые зубы, сплюнул кровь и продолжил бежать. За ним, не поспевая след в след, трусили двое.

«Два имени!» – надрывалась алчная топь.

Развернувшись и побежав быстрее, чем когда-либо в жизни, я запомнил, с какой стороны бежал Коряга.

– Стхой, сука! – хрипя пробитыми легкими, грозился Бурый.

«Четырнадцать! Всего двое! Четырнадцать!» – чавкала голодная грязь.

Я чуть не спутал, куда отступать. Замешкался, взял дорогу правее. Хрясь! Топор вошел в орешник, и на голову посыпались плоды, точно камни.

– Стой, с-сука! Далеко не уй…

Шорох листьев, скольжение влажной земли, крик и хруст. Снова крик.

Яма с кольями – не совсем та же блажь, что пронзить человека от задницы до подбородка, насадив на кол. Но времени на нее у меня не было. Как и лишней пары рук.

– Стойте, – захрипел знакомый голос, и я признал в нем Корягу. – Он ведет…

«Пусть будет пятнадцать! Пусть будет один!» – торопилась с подсчетом топь.

«Уйдет, уйдет!» – выли лесные тени.

«Вернись!» – хлестали ветви мое лицо.

Я не мог. По моим следам, почти дыша в спину, бежал самый живучий ублюдок с топором.

– Не уйдеш-шь, – хрипел он, и я не знал, кто из нас ненавидит другого больше. – Не ф-ф этхот раз…

Молчание – золото, как вы смекнули. В долгой драке побеждает смекалка. Я бросил самострел в грязь, облегчив себе отступление. Обернулся: искаженное яростью лицо Бурого что-то сломило во мне. Шурк! Я зацепился за корень, взмахнул руками, ухватился за мягкое деревце. Листья полетели в лицо… я споткнулся, упал на колено.

Успел повернуть голову и увидеть взблеск стали, поднять руку.

Боль пронзила плечо – лезвие брошенного топора рассекло кожу. В глазах потемнело, я прикусил язык, прихватил рукоять, чтобы не оставить топор врагу. И побежал во тьму сначала на четвереньках, а затем каким-то чудом вернулся на ноги.

Зарычал – лезвие скользнуло будто по самой кости – и все прояснилось. Я бежал как проклятый, обнимая топор врага. Ощущал чужое хриплое дыхание. Бежал, бежал, не оборачиваясь…

– Стхой! – взревел Бурый, не унимаясь.

Мягкая земля, колючий кустарник, лужа, грязь, снова лужа.

– Хр-х!

Его шаги замедлились, к хрипу прибавилось бульканье, и я слышал, как огромная туша Бурого припадает к деревьям. Как руки его проламывают ветви и гнут молоденькие стволы. Он уже не ругался, брел молча и неотвратимо, точно смерть за любым из нас.

Я хотел вернуться. Перестать удирать. Выколоть ему глаза, полюбоваться тем, как они вытекут. Распороть ему горло от уха до уха. Но остался тот, кто заслуживал моего внимания безраздельно. Человек с рябым лицом и дурным нравом. И потому я уходил вместе с последними лучами солнца. Оглядывался, прижимал рану на предплечье, соединяя разорванную ткань.

– Гх… – Бурый закашлял.

Сначала один раз, отрывисто. Затем дважды. Долгий протяжный вдох, а затем – хрипящий, не проходящий кашель. Я все еще отступал к болотам, хоть уже и не бежал – так, торопливо перебирал ногами, снова озираясь. Видел Бурого мельком – то левую половину уже без топора в руке, то правую – с двумя болтами в груди и залитой стеганкой.

Дерево за деревом, куст за кустом. Коряга легко приведет по этому следу подмогу, если у него остался хоть кто-нибудь из мальчишек. Будто рехнувшись, я молился в тот миг, чтобы нашелся кто-то, кто придаст ему храбрости сунуться в лес. Прийти ко мне…

– Гх-кх… – Бурый задыхался.

Он шел, еле перешагивая неровности на земле, обнимаясь с каждым деревом. Я остановился. Мы взглянули друг на друга, разделенные большой лужей и двадцатью футами стылой земли.

Белый, точно снег. С почти черными губами – спекшаяся кровь. Раскрасневшиеся глаза.

– Готов? – спросил я, отдышавшись. И держал его топор слабеющей рукой.

Он оскалился, не прекращая задыхаться: хватал воздух ртом и пускал кровавые пузыри. Сделал резкий шаг вперед. Ноги подвели его – большая пятерня царапнула дерево-опору, и туша рухнула на бок, вогнав нижний болт еще глубже.

– Гхо-ох… – отчаянно прогнусавил Бурый, скорчившись на земле.

«Пятнадцать. Один», – хрустнули ветви под его весом.

Мне бы стоило подарить ему улыбку. Сказать что-нибудь хлесткое, унизительное. Причинить еще больше боли. Но я уже обошел его по широкой дуге и побежал обратно, как мог.

– Стк-хой! – почти взмолился Бурый. – Ублюдок, мх-разь, сучье отх-родье…

Говорил мне, говорил о себе. Его голос и кашель быстро затихли среди болот.

Коряга мог броситься на меня из засады, но я бежал по своим же следам, надеясь лишь на удачу и чужое оружие. Терял кровь, шумел, переламывал ветви и сбивал листья. Как уж вы смекнули, если бы я беспокоился о своей шкуре, я бы не зашел так далеко – в самый конец поганого списка.

Должно быть, Коряга кое-что смыслил в таких людях, как я: он не объявился. В траве что-то блеснуло. Я подобрал свой самострел, и рукав вымок от крови. Половина пути назад.

«Ушел, ушел!» – ярились последние тени.

Стоя на холоде, под бесконечными нападками мошкары и гадов, я перевязал плечо обрывком рукава. Не для того чтобы выжить – чтобы хватило сил удержать самострел. Попасть в Корягу. Нагнать его.

Стемнело. Кормилица-ночь протянула мне руку помощи. На обратном пути я не встретил засады. Возле ямы с кольями остался след – кого-то волокли по земле. В остальном – губительная, опасная тишина.

Жадность придала мне сил. Я забрал почти всех – осталось совсем немного. Кто же уходит с работы, не доделав самую малость?

Я вытащил последний болт. Зарядил арбалет, не боясь шума. Не прощался с жизнью – та жизнь, что чего-то стоила в моих глазах, оборвалась в Ийгало. Обошел непотревоженную ловушку и замер.

Тишина, пустота. Я посидел за сплетением трех осин, вслушиваясь в каждый шорох. Вглядываясь в каждую ветку. Должно быть, Коряга отступил? Им стоило бежать, когда парни Веледаги прихватили с собой двоих. Шума не было. Или Коряга крался ко мне так неслышно, так незаметно, что я уже проиграл.

Я подмерз и снова осмелел. Пробираясь по следу из ломаных сучьев, втоптанных листьев и примятой грязи, я ожидал выпада. Коряга мог притаиться за любым кустом, забраться на дерево, если позволил возраст. Я двигался крадущимся шагом, едва дыша. И вот впереди показалась поляна. Тот самый сарай.

Я высунулся едва-едва, чтобы посмотреть на укрытие Веледаги. Не заметил движения: одни мертвецы. Поначалу я спутал Корягу с мертвецом.

Он сидел, прислонившись к пню. Уставился на поле изломанных тел. Мог бы еще побороться, укрыться в здании, поискать оружие. Но он расселся, точь-в-точь как я посреди разоренного Ийгало. Я забрал у него всех. Таков и был план.

Высунувшись из прилеска, я держал арбалет перед собой. Не сказал ни слова. Шурх-шурх. Вторили моим шагам листья. Коряга лениво повернул голову, увидал меня и зачем-то кивнул. А потом сухо посмеялся.

«Ха-ха», – смеялась и топь, дождавшись этого дня.

Еще до меня его задела охрана.

– А я ведь поверил, поверил, – прошипел он. – Вот дурак, а? Смешно вам, да?

Я посмотрел по сторонам. Посчитал тела на поляне. Приметил тело мальчишки, угодившего в яму – Коряга пытался его перевязать, пока Бурый гонял меня по лесу. Мог бы и убить, рискни он сунуться в заросли. Он болтал, прижимая тряпицу к разверстой ране на боку.

– Слух пошел, будто вы рассорились с Веледагой. Как ловко, а? Провели, просто трахнули! – последнее он рявкнул, как бывало у костра, при его дурном настрое.

Пусть заблуждается, так лучше. Я медленно шел вперед, опасаясь, что промажу издали. Второго выстрела у меня не будет.

«Один! Один! Один!» – отдавалось в каждом шаге.

– Ну, вот вы всех и забрали, суки, – Коряга развел руками, не поднимаясь. Он скалился от боли. – Доволен, а?

Нас разделяло почти два копья. Я держал перекрестье арбалета, и за ним морщился подонок, приказавший убить мою мать. Ужимки рябого лица ничем меня не веселили. Что-то стоило сказать напоследок, и я прочистил горло.

– Тот же вопрос. – Пусть и годом позднее. – Чего тебе сделали старики в Ийгало? Я не спрошу, доволен ли ты, мразь, так как ни одна тварь не найдет в таком удовольствия…

Коряга выпучил глаза, и брызги слюны слетели с его поганых губ:

– Доволен?! Ты, сукин сын…

– Повторяешься.

– …мы дали тебе кров и приют! Пошто моих людей в могилу свел, пошто уводил нашу добычу?

Я растерялся. Уж с годами забывается, сколь безумными были те, с кем вел дела.

– Ты спятил, старый хрыч, – я отразил его оскал, – при мне вы зарубили мальчишку, не дав ему оправдаться! Веледага? – Я ступил вперед, и под носком хрустнула ветка. – Да ты сам себе худший враг! Вернись я в лагерь – стал бы следующим после Живчика…

Коряга молчал, потихоньку бледнея.

– Будь проклят тот день, когда я с вами связался, – признался я. – Веледага! Куда мне идти было, как не к нему, пустая ты голова? Как кормить семью? Я выбрал жизнь!

Вот он, весь я, перед вами: стою на болотах у тел старых друзей, ищу оправдания. Будто исповедуюсь у Коряги – последнего подлеца болот. Он пожевал губами.

– Ежели так вдруг и сталось, что ты не брешешь, а уж я-то ни за какие деньжата тебе, сучье отродье, не поверю… – выплюнул он, потом замер, призадумался, и уродливое лицо осунулось, – … тогда энто самая большая промашка моей жизни.

– Так и есть! – гаркнул я, и арбалет дрогнул.

Коряга мог бы броситься вперед, подловив меня. Но он и впрямь сдал за последние годы. Оба хороши – я говорил жалким щенячьим голосом, и мне было тошно от самого себя:

– Моя мать была ни при чем, а я не желал никому из вас зла… Теперь желаю.

Коряга хмыкнул, поморщился от боли.

– …ты сидел в своей сраной норе, отправляя нас на дела, и везде, в каждой гребаной тени, видел засаду. Веледагу, тени, хер знает кого! Ты спятил в край.

Я сделал шаг назад, с трудом удерживаясь от того, чтобы не угостить его выстрелом. Для чего держался, спросите вы? Я ждал правильных слов.

Будто бы хоть какие слова могли что-либо исправить.

И ночные птицы не пели в этот час. Мы пыхтели, будто пробежали от города до села, и не двигались с места.

– Даже если оно и так, – Коряга сплюнул, – теперь-то какая, на хер, разница.

Мы помолчали. Кругом вилось комарье. Не осталось теней – все поглотила тьма.

– И правда, – сказал я и спустил в него болт.

«Шестнадцать», – прохрипело в его легких, когда он свернулся у моих ног.

Коряга быстро издох – возраст взял свое. Я посидел рядом, слушая его брань, молитву, агонию. Встретил рассвет у тела врага. Легче не стало. Рана ныла и жгла до самой кости.

Я заставил его улыбаться. Развеселил еще трех мерзавцев, павших не от моей руки. Шатаясь от усталости, вернулся к Бурому. Тот не шевелился – на его раскрытых глазах сидели мухи. Он лежал, повернувшись ко мне, будто провожал, умирая. Может, у него и были кой-какие правильные слова, да только я их уже не услышал.

Я нарисовал еще одну улыбку, хоть мне было и не до шуток. Еще одну, хоть смешного в этом не было ничего. Еще одну, хоть и мне самому она радости не доставила.

Убираясь прочь, я не посмотрел на Коржа. Мертвые не держат обиды.

* * *

Я не помнил, как стоптал обувь – в те годы я ходил как неприкаянный дух, темный божок, один из тех, кому поклонялись на старых алтарях. Только ни один божок не заходит напиться в корчму. Шестнадцать имен остались зарубками у старого дуба, на дощечке, в памяти.

И я снова пил. Большими, жадными глотками из слишком маленьких кружек. Все должно было кончиться раньше. На пятом, на шестом имени. Но я сидел и глотал сливянку. Живой. Могильщик Коряги и всех его ребят.

– От тебя мухи дохнут, – огрызнулась хозяйка или подавальщица – уж как тут разобрать? – Допивай и проваливай.

– И не только м-мухи, – посмеялся я так жалко, будто заплакал.

Женщина ворчала. Что-то в ней казалось знакомым.

– Посетителей мне распугал.

Грязная тряпка опустилась рядом с моей кружкой. Распугал? Еще бы.

– А т-ты не знаешь, кто я?..

Расплывающаяся, страшноватая на вид баба встретила мой взгляд без страха.

– Каби-рагта. Если уж ты запамятовал, как об этом орал до заката.

Должно быть, тогда-то все и разбежались. Чудо, что я еще жив. Злое, подлое чудо.

– Сраный головорез Веледаги, первый из первых – все твои слова. – Брезгливо покосилась на меня. – Только не думай, что уйдешь весь такой важный, не расплатившись.

К горлу пробилась тошнота, привкус гнили в земле. Мухи в кружке, мухи над кольями… Я тряхнул головой. Скоро все кончится.

– Эй, милая, а хочешь уз-знать мой секрет?

Мы уставились друг на друга. Она раздраженно наклонилась к ведру и смочила тряпку. А когда поднялась, гаркнула:

– На хер он мне сдался! Лучше стол за собой протри.

Я посмеялся. Ничего смешного, коли меня спросите, но почему-то все казалось нелепым. Эта корчма, огромная женщина, суетящаяся между чистыми пустыми столами, моя бестолковая жизнь…

– Каково пад-дение, – я опрокинул в себя остатки пойла, – сегодня Кабир-гата н-намывает столы!

Кажется, она потерла столешницу яростнее.

– Никак не пойму, для чего первому головорезу пропадать здесь, – вдруг сказала женщина. – Уж такой умелый человек мог бы сыскать участь получше…

Что-то разъярило меня. Я ударил по столу, отбив ладонь. Нет ничего больнее сраной правды.

– Да что ты зн-наешь, милая! Я оставался в этой дыре ради нее. И останусь, сколько п-птребуется, только…

– А теперь ее нет, – перебила женщина, выжимая тряпку.

Холод лизнул спину. Я положил руку на пояс, поближе к ножу.

– Откуда т-ты…

– Что, тоже запамятовал? – ощерилась эта странная женщина. – Сначала хотят, чтобы послушали, потом хотят, чтоб забыли…

Был ли я здесь уже? Знакомы ли мы? Голова моя – ведро без дна, ваша правда. Я молча сидел и угрюмо смотрел на большую спину в простеньком платье. Словно мужчина разоделся, попомните мои слова. Не женщина – медведица.

Она разогнулась, почистив еще один стол. С легкостью перетащила скамью, прихватив ее одной рукой. Я не знал, что сказать. Стоило убираться отсюда прочь, забыть дорогу и никогда не возвращаться. Женщина заговорила вновь:

– Коли нужна тебе матушка, чем эта плоха? – она кивнула на дверь.

Над входом висел небольшой образок. Точь-в-точь такой же, каковой был под Кригом, у малого алтаря в нашем селе. До того как мой ублюдочный папаша уволок нас в эту дыру…

Я отвернулся, спрятав лицо. Прикрыл глаза ладонью.

– А коли нужна титька, куда выплакаться… – грубый женский голос приблизился. Я повернул голову на звук, отнял руку от глаз. Подавальщица или хозяйка, – черт ее разберет! – склонилась над столом. В широком вырезе простецкого платья, прислонившись друг к другу, лежали две огромные белые груди. – … чем моя плоха?

Я отскочил так резко, что уронил стул и облился сливянкой.

– Ох, нет-нет…

Она выпрямилась во весь рост: сама – точно опорная балка. Сейчас будто бросится, раздавит.

– Мерзавец, – почему-то она хищно улыбалась.

Я попятился к выходу, поднялся на ноги, нащупал рукой свой плащ, ткнулся спиной в дверь. Бровь у женщины-медведицы поползла вверх.

Я вернулся на нетвердых ногах, выудил серебряки и, не считая, оставил на соседнем столе. Совершенно неясно зачем, коли не собираешься возвращаться, не так ли?

* * *

«Еще сорок восемь», – обсчитала меня топь.

Числа росли. Отправив на тот свет шестнадцать ублюдков, надевших жителей Ийгало на колья, я не нашел покоя.

«Веледага», – шептали тени.

«Звенья большой цепи», – поддерживало стальное небо.

«Смерть за смерть», – скрипели деревья с зарубками у большого дуба.

Я не противился.

* * *

Уж вы притомитесь слушать все подробности той охоты, что растянулась на недобрый год. Я шел по следу Веледаги и путал числа. Мой доносчик, Солод, не пришел на встречу: так, оставил корявую записку, которую я долго читал по слогам.

Там было что-то про большую беду, коли я свяжусь с Веледагой. Про прощение и прощание с мертвыми. Про пощаду. И ни слова про то, кто поможет мне выманить Веледагу из острога. Потому я занес Солода в конец своего списка.

Уж вы смекнули, что к тому времени в нем умещалась добрая сотня мерзавцев.

По весне, когда поднялись воды, пошел слух, что у Веледаги дельце в Урголе. Быть может, то взошли семена моей работенки с письмами. Быть может, удача повернулась ко мне лицом. Или Веледага занемог и решил в последние годы снова повидать Эританские болота.

С той же прытью, с какой нищая девица спешит под венец со смотрителем, я разведал город. Приплатил кому стоило. Убрал тех, кто мешал. Херова крепость, с которой и началось убийство моей матушки, нависала, точно топор палача.

Казалось, не было такого места в Урголе, где я бы спрятался от ее стен.

Фургоны прибыли с дороги, ведущей к острогу. На тяжелом вощеном тряпье вышили длани, державшие горсть земли. Ошибки быть не могло. Я приложил сталь ножа к губам, будто выпросив у богов хоть какой-то милости. Эта сталь перепахала столько глоток за два ушедших года, что впору бы считать клинок священным. Тогда я и не всекал, сколько удачи потратил в своей охоте. Сколько сил похоронил в гнилых землях топей.

Так или иначе, к ночи все были на местах. Дозор у сторожки ходил кругами, отбрасывая тени у огней. Посетители из крепости только-только убрались прочь, оставив Веледагу в покое. Я смотрел на одинокую фигуру за тканевой ширмой и узнавал манеры, походку, комплекцию. Годы не сделали его лучше: он раздался вширь. Не сделали они его и умнее – он сунулся за пределы острога.

Притаившись на крыше соседнего дома, я не знал, хочу ли его убивать. Только знал, что должен.

«Все началось с письма», – напоминал ветер.

«Он отправил тебя в Ургол. В нем же и погибнет», – подначивали тени.

Сторожка на окраине раскинула свои объятия. Час от полуночи – ровно столько держится слабый дозор. Несколько мальчишек Веледаги убрались восвояси, а один задремал на посту. Попомните мои слова: все решает время и место. В остроге меня бы схватили в первые минуты за стеной, ибо острог не дремал вовсе, приютив и работников дневного времени, и пройдох-полуночников, вроде вашего старины Рута.

В Урголе и время, и место выбрал не я – то подарила судьба. Как уж вы смекаете, такой удаче верить не стоит.

Первого дозорного я уложил лицом к земле, подвинул ногу, точно бы тот заснул. Кровь его ушла в солому возле стойла – приметят ее по утру. Второй был совсем мальчишкой, а я не знал жалости: прошел след в след и ударил со спины. За последние годы я перерезал больше людей, чем заказывал сам Веледага, называя имена.

Он не дремал. Я помню, как голова когорты засиживался допоздна, вглядываясь в дали. Дружил с искрицей, бормотал себе под нос или считал золото при свечах.

Так и сейчас – медленно что-то звенело в ночи. Я прислушался: нет ли других гостей, кого я мог по неосторожности пропустить? На самом верху сторожки шумел лишь один человек.

Дверь не заперли. Я погасил факел, оставленный снаружи, и заглянул в щель, осмотрев комнату. Широкая спина раздавшегося Веледаги перекрывала столик: пакля редеющих волос и запах масла – все при нем. По левую руку от него горела толстая свеча. Я шагнул в комнату, и дверь скрипнула.

– Чего еще надо? – осипшим голосом спросил Веледага.

Я смочил пальцы во рту и раздавил фитиль. Тьма окутала сторожку.

– Что за…

Он обернулся. Никаких угрожающих подбородков, схожих с мошонкой. Не то братец Веледаги, не то подобранный двойник стоял и таращил полуслепые глаза. Смотрел мимо меня, а навершие булавы легко подрагивало в руках.

– Где Веледага? – только и выдохнул я.

Почему-то подменыш ощерился и сделал храбрый, бестолковый замах в темноту.

– Сукин сын, – в восторге выдохнул он, – ты все-таки явился!

И булава ударилась в дверь, захлопнув ее. Я увернулся вправо. Бегло осмотрел стол – никакого золота, так, несколько серебряков. Да и запах масла иной – льняное, прогоркло тягучее, осталось в остроге. Как и его гребаный ценитель.

Еще взмах, гулкий удар. Пострадал сундук.

– Ты никогда не доберешься до него! – подменыш скривился.

Дверь снова отворилась от ветра. Я шагнул влево, и моя тень скользнула по полу – ее выдала луна. Подменыш обернулся и взмахнул булавой. Скрипнул ни в чем не повинный ящик.

– Я здесь, – три щелчка пальцами – и неповоротливая туша крутится, потеет, пытается меня подловить.

Три шага влево. Как ни посмотри, спина у него куда жирнее, чем у Веледаги. Жаль, что божок не решил одарить меня еще и дальним взглядом. Или большим умом.

– Веледага избранник, – прошипел подменыш и попятился, уткнувшись спиной в стену, – он ходит с тенью об руку, ты никогда…

– Пст!

Навершие булавы полетело в лицо, я согнулся и нырнул влево. Брат или друг Веледаги склонился вслед за оружием. Клинок легко нашел его горло.

– Кхр… – булава выпала и покатилась по кривому полу.

Я отошел на пять шагов, в проем, чтобы не испачкаться.

– Кх!

Окруженный брызгами крови и обломками мебели, подменыш уже сидел на коленях.

– Нет у Веледаги никакого дара или сраных чудес, поверь мне.

Он вслепую отмахивался и хрипел, хватая воздух. Зевал старым ртом, а новым – улыбался.

– Потому что те, у кого и правда завалялось даже самое херовенькое чудо, никому об этом не скажут, парень… как тебя там?

Бах! Не Веледага лежал перед моими ногами. Глаза широко распахнуты, не моргают. Подавился, захлебнулся, издох.

– Поздновато я спросил, стало быть?

Мертвец смотрел на меня оскалившись, распахнув грязный рот, скрючив указательный палец. Темный ноготь указывал в мою сторону. Возможно, мертвец показывал, что я ублюдок, которого не должна носить земля. Может, обещал мне скорую смерть в страшных собачьих муках.

Он не знал, что я был уже дважды мертв.

* * *

Все, как вы и слышали: никаких сраных чудес в рукаве. Только двойник – вот и все секреты Веледаги. Тем не менее он удачно сидел в остроге: неприкасаемый, нетронутый. А я, обладатель херовых чудес, сторонился тракта и прятался в тени. Полуголодный, грязный, злой.

Все больше имен, все меньше покоя. Все та же неизменная боль, точно кости, что криво срослись.

«Семьдесят три», – прибавляли топи.

«Восемьдесят!» – шептали тени, когда кто-то косо глядел на меня посреди тракта, в городе, у села.

Я пил, чтобы не слышать. Пил, чтобы не выбираться в ночь и не пачкать клинок. Так и приходит сраное милосердие: оттого что ставки все растут, а выигрыша нет. И ты больше не тянешь. И нет смысла тянуть.

* * *

Дверь отвратительно скрипнула, и я простонал: всякий звук, уж поверьте, в тот миг казался пыткой. Впрочем, что есть жизнь, если не гребаная пытка? В пальцах привычно теплел шершавый бок кружки. Пустой, грязной и надтреснутой. Я приподнял голову, и спазм, точно раскаленная игла, пронзил шею. У входа в корчму топтались трое. А может, и шестеро. В глазах двоилось. Может, я окосею раньше, чем меня прикончат.

– Красавица, – буркнул я. На языке скопилась желчь, а смрад ощущался и при закрытой пасти. – Еще слив… вянки!

Молодой паренек, у которого губа едва покрылась темным пушком, вытаращился на меня во все глаза.

– П-прошу извинить, – кажется, мои извинения потонули в отрыжке.

Бах! Рядом с кружкой появились два здоровенных локтя. Все остальное прикрывали наручи с тиснением. Большое светлое пятно.

Я силился поднять голову еще выше, и меня замутило. Затем собрал силы и скосил единственный глаз, который был выше собственной руки, лежавшей на столе. Шестеро гостей слились в троицу. И каждый принес на себе крайне недовольное лицо.

– Ты, поганое отродье, – послышалось со стороны локтей. – Дерьмо в хлеву. Гниль под ногтями…

Должно быть, мы давненько с ними знакомы.

В горле что-то образовалось. Я протащил щеку по столешнице к самому краю, выдрал пару волос на подбородке и вытолкал языком горечь, заполнившую рот. Подождал, пока во рту появится слюна, и вытолкал и ее. Даже не увидел, что именно из меня вышло. Вчерашний ужин? Выбитый зуб? Быть может, муха, попавшая в кружку?

– Паршивый ублюдок! – ругались локти или кто-то за ними.

Я снова скосил глаз.

– Ч-чем обязан?

Может, меня и не поняли. Так или иначе, на столе появилась сталь.

– Узнаешь, мразь?

Глаз заслезился от усилия. Сталь. Блестит. Какой-то кортик, велико дело! Хер его разберет, все они рождены для одного. Я повидал их так много, что перестал запоминать.

Локти придвинулись. Ухо обдало жаром.

– Тебя-то боялся Веледага? – хриплый смех. – Должно быть, вы никогда не встречались! Кусок поросячьего дерьма, – снова жар. – Я выпотрошу тебя прямо здесь, Кабир-гата. От уха до мошонки, и ты…

– О-о, – простонал я и попробовал улыбнуться.

– Чего? – рядом с локтями набухли крепкие жилы.

– Д-давно пора…

Избавление. Свобода. Конец всяким мукам и этому смраду в ноздрях.

Одно мое ухо торчало в сторону потолка – или так казалось. Пол, потолок, стены. Я попробовал убрать руку от шеи, чтобы облегчить ребятам задачу. Но локти очень резко отодвинулись, едва я шевельнулся. Кортик, кажется, упал.

– Оставь его, – другой голос.

– Глаза разуй! Он едва дышит.

– Оставь.

– Может, энто вообще не он, а?

– Коли не он, стал бы сидеть здесь, смерти не боясь? Гниду эту так просто не изведешь…

Каждое слово било копытом по затылку. Я морщился и ждал. Они еще долго о чем-то спорили, били по столешнице кулаком, опрокинули пустую кружку. И недовольные рожи спускались откуда-то сверху, хмурились, заглядывали в единственный открытый глаз и снова исчезали. А кортик все лежал где-то слишком далеко. И я никак не мог поднять голову.

– Ну на хер, – истязал меня чей-то голос почти возле уха, – ты его чикнешь, а завтрева он за мной явится.

Опять удары по столешнице. Споры. Скрип половиц. Не происходило ничего, кроме бесконечной пытки.

– Ес-сли вам не б-будет так сложно, – язык, казалось, одеревенел и присох к небу, – вы не м-могли бы пос-скорее…

– Ну на хер.

Топот шагов, и ругань все дальше. Я скосил глаз: кортик так и остался у моих ног.

– Вы ух… уходите? – взмолился я. – Одну кружку, п-прошу…

Дверь закрылась на сквозняке. Скрипнула. И снова открылась. И больше не было ни шума, ни шагов, ни слов. Только бесконечная мука и сухость во рту.

– Молю… х-хотя бы одну…

На болотах не знают пощады, как вы уже смекнули.

Спустя сотню кружек, дюжины ночей и хер знает чего еще

Что-то тяжелое на груди. Я вдохнул животом и закашлялся. С трудом разлепил глаза, и беспощадное солнце впилось сразу в оба.

– О-ох…

Тяжесть обрела очертания: пухлая нога с крохотными ноготками на пальцах. Пятка толкнула меня в челюсть, отчего закружилась голова.

– О-ох…

Пятка казалась смутно знакомой.

– Жив еще?

На обезображенной кровати сидела пышная девица с рябым лицом. Всех моих сил не хватило бы подвинуть ее ногу прочь. Скажете, этого бы хватило любому? О, нет. Постель еще и скрипела при каждом вдохе.

– Гх… – я почти задохнулся. – Хер с небес и сучья лапа, – я толкнул ногу в сторону, – ты еще кто?

Одеяло сползло, и я начал подмерзать. Женщина тоже была абсолютно нагая.

– Вчера ты называл меня женой.

Что-то заворочалось в памяти. Кроли, колья, улыбки под кадыком. Семьдесят шесть имен. Я прикрыл глаза и закончил сопротивляться. Прохрипел.

– Вот я, видать, и подох.

– О, нет, Каби-рагта, – странно коверкали мое имя, – ты последний кусок дерьма, пьяница и мразь, но точно не мертвец.

Тяжесть усилилась. Теплое дыхание коснулось шеи.

– …Иначе бы я на тебе не сидела.

Память вгрызалась, сдирала останки приятного сна, будто жилы: до самых костей. Имена. Большая грудь, которая вся промокла от слез. Вельмира. Женщина, которая наливает столько, сколько попросишь. Вель.

– Чем мертвец хуже мрази? – поморщился я. Кажется, в этот раз она и правда мне что-то сломала.

Она переместилась на бок с пугающей грацией и, пока я глотал воздух, рисовала круги пальцем возле моего окоченевшего соска.

– Мертвеца нет толку тащить с болота прочь. Только оставить в земле.

Я подтянул одеяло к шее и снова пожалел, что еще жив.

– А вот последняя мразь вполне может измениться, – улыбка Вель казалась удивительно белой на рябом порозовевшем лице. – Где-нибудь, далеко-далеко, где луга цветут и пахнут. Где можно пасти коз и держать собак… до старости.

Под ребром что-то заныло.

– На лугах, с козами, – прохрипел я, – одна с целой мразью. До самой смерти.

– О, нет, Кабирагта. – Она выудила мою руку из-под одеяла, и ее пальцы были горячее, чем все мое тело. Ладонь ткнулась в мягкий округлый живот. Он всегда таким был. – Вдвоем с мразью. Или втроем.

Я поперхнулся и отдернул руку. Большой округлый живот был таким не всегда.

– О, нет, – прохрипел я.

Вель резко поднялась и стала одеваться.

– Ты говорил, что твоя семья мертва. Что отец оставил вас! Что жизнь тебе не мила…

Стежки воспоминаний прошивали голову насквозь. Я простонал.

– Коли хочешь, будь мертвецом, – она задрала подбородок, – вся земля тут твоя, все болота. А с меня довольно сраных болот.

XXI. Корона, железо и цветы

Лэйн Тахари, ристалище Оксола

– Дорогу, дорогу! – расталкивал всех смотритель боя.

Из рядов, точно колючие ветви, тянулись руки. Касались плеча слева и справа. Маячили перед носом, пытались скрепить рукопожатие, мельтеша у живота. Поглаживали по спине в стремлении похлопать по ней же – но касались лишь единожды, – и превращали торжество в похотливую возню. Мужчины – словно несдержанные любовники; их женщины – точно жадные старухи, расхватывающие шелка на привозе.

– Первый мечник!

Хлопок чуть выше поясницы, улыбка справа, полная серебряных и желтых зубов.

– Господин Лэйн!

Касание слева – у ребер; и справа – от плеча к шее. Острые ногти – женская рука.

– Постойте же! Пару слов…

Небольшой затор впереди, и крепкая хватка тянет бригантину на себя, трещит шов у правой подмышки.

– Дьявол… – я вырвался из захвата.

Охрана справа и слева лениво орудовала локтями, пробиваясь к кабинету. Главное ристалище Оксола строил законченный идиот.

– Стоило бы в том году поставить ограду, – с измученной улыбкой сказал смотритель, когда нас впустили за дверь. – Да не вышло. Железо…

Толпа осталась снаружи. Кто-то обнаглел настолько, что замолотил в дверь. Небольшая нелепая осада. Охрана ристалища задом подпирала выход, будто вот-вот найдутся смельчаки брать кабинет с разбега, плечом.

– Ваша… э-э… корона. Вторая! – засуетился смотритель, выдвигая ящички из стола. Долго не мог найти.

Должно быть, эта традиция награждать победителя за закрытой дверью произросла из оказии: наверняка кто-то стащил корону и скрылся в толпе. Останься мы там еще на четверть часа, мою бригантину растащили бы на лоскуты и пластины.

– К слову, что сталось с вашим доспехом?

Я поднял глаза на смотрителя.

– Подпортили в прошлом бою, – соврал я.

В доспехе с фамильным гербом вернее упасть, чем уклониться. Чудо, что я победил Колла в предыдущем бою.

– Досадно. Но уверен, вскоре его выправят! Не дело это – заставлять ждать дважды первого мечника, а?

Мне вручили корону. От короны там одно название, по правде. Большая монета с особым гуртом и венцом с двух сторон. В Оксоле корону испортили отверстием – видимо, чтобы носить ее на шнурке, внушая почтение. Уж чего-чего, а мне почтения воснийцев хватило на всю жизнь вперед.

– Можете выбраться через трибуны, – угадал мои намерения смотритель. – Я открою для вас ворота…

Я улыбался, сжав в руке бесполезный кругляш. Больше никаких состязаний и мечей – пусть хоть само небо рухнет! – настало время покоя.

– Прошу за мной, – нервно сказал смотритель, – пока нас не приметили…

Толпа схлынула от дверей в кабинет, едва мы показались на верхнем ряду трибун. Жанетта ждала меня уровнем ниже. Ждала в компании.

– Клянусь, я уже свела дружбу с гробовщиком, едва прознала, что вы отправились на бой в этой тряпице…

Я не успел возразить, Жанетта бросилась мне на шею.

– Поздравляю. Разве возможно не верить в вас, муж мой?

Я почувствовал, что слишком одет. Что кругом сплошь лишние люди и избыток дневного света. Что мы с Жанеттой слишком далеко друг от друга, хоть она и прижалась к моей груди.

А потом отстранилась.

– Господин Лэйн? – кто-то покашлял в кулак.

Я обернулся, Жанетта уже поправила выбившуюся прядь и стояла в двух шагах.

Рядом с гвардейцами расположился Эним Годари. Управитель Второго Восхода. Разодетый, точно платье ему шили из пестрого штандарта. Я почти привык ко вкусам воснийцев – в Содружестве, на острове, так облачались перед сном. Или погребением.

– Блестящая победа, – Эним пожал мне руку. – Госпожа, позволите ли украсть вашего мужа?

Рукопожатие стало неприятным, я убрал руку чуть раньше положенного. Жанетта встретилась со мной взглядом. Ноги гудели от усталости, спину ломило – последний соперник свое дело знал. Никого не назовут «Итан, твердыня Долов» просто так. Ко всему прибавить заживающую ладонь и стопу, которым я не давал покоя из-за турнира – о, в моих глазах должна была считываться отчаянная мольба.

Но Жанетта не вняла.

– Разумеется, – она чуть склонила голову. – Если обязуетесь вернуть его до ужина. А еще лучше – заглянете к нам на празднество в честь победы…

Я очень тихо вздохнул. Не было такой силы, что позволила бы мне отказать управителю Второго Восхода на глазах у знати. На мне даже не было глухого шлема, в котором простительно корчить рожи и бормотать проклятья.

Эним Годари обычно напоминал филина в тоске: крупные глаза под навесом кустистых бровей чернее сажи. Но в тот миг он подозрительно просиял.

* * *

Мне налили лучшего вина – так, во всяком случае, представил это дело сержант. Усадили в самое мягкое кресло в личном кабинете Энима. И даже стряхнули хлебные крошки со стола. Лучшее в этом было лишь то, что скоро мы распрощаемся, а я отправлюсь домой.

– Поздравляю, поздравляю вас! – Эним поднял кубок, не потрудившись с тостом. И выпил так быстро, что я не успел сделать и двух глотков. – За последний год я много слышал о Волоке. То есть нашем Третьем Восходе, уж так вернее будет сказано… Удивительно ли, что вы хороши и на ристалище?

Две бестолковые короны турнира ждали меня в разных местах: первая прошла со мной весь Волок и теперь покоилась у камина на небольшом реликварии, по просьбе жены. Вторая оттягивала пояс, утяжелив кошель.

Я подобрал ноги под сиденье. Под подошвами что-то хрустнуло. Каждый день, проведенный в казармах Оксола – тонкий, трескучий лед.

– Я польщен, но… признаться, не уверен, что заслуживаю такой похвалы, тем более от вас…

Жанетта будет на седьмом небе от счастья. Именно этого она и желала, ведь так? Почтения, внимания. Доброго внимания без сплетен, ненависти, постоянной угрозы. Эним снова поднял кубок:

– Вы послужите прекрасным примером нашему войску.

В горле что-то застряло. Я кашлянул.

– Прошу извинить, что?..

Эним просиял. Пусть рухнет небо, но я дважды увидел перед собой самого нелепо-счастливого филина на материке.

– Так вы согласны?

Есть такое предчувствие, когда воздух будто леденеет в легких, на пальцах сбивается влага и ноги уходят в трясину.

– Признаться, я совершенно не понимаю, о чем мы…

– Как же? – глава Второго Восхода положил руку на стол, будто искал в нем опору. – Сборы, сержант Брегель, Небесный Горн?

Я был весь внимание: чем больше слов произносил Эним, тем меньше я понимал их значение. Раннее лето всем испекло головы.

– Нет?.. – настаивал он. – Вы виделись с Вайном? Могу поклясться, мне доложили, что несколько дней назад в казармах…

В голове появилась первая искра понимания. Я смолчал. Лучше держать свои догадки при себе: окажешься неправ – подашь новую идею, которой могут и воспользоваться. Угадаешь – не сможешь притвориться пнем. В казармах Восходов мы все научились правильной службе: не понимать простейших приказов, пока их не растолкуют так, чтобы больше с тобой дела иметь не желали. Или, напротив, выполнять в точности то, что было сказано, чтобы в следующий раз капрал призадумался, стоит ли тебе что-либо поручать или лучше найти кого другого.

– Вайн? – Эним вытер взмокшее лицо. – Выше меня, волосы посветлее. Нет? Я поручил сыну в мое отсутствие… ох, какой стыд!

«Могу ли я на вас рассчитывать?» – спрашивал отпрыск Годари. Я стиснул зубы.

Слишком много дыма поднимается из труб мастерских. Слишком много железа ввозят в город.

– Прошу прощения, мой сын, он… Ах! Давайте я поясню. Тревожные вести приходят из Эритании. Вы слышали о семье Вестгард? – Я вяло помотал головой. Не слышал бы о них целую вечность – и умер бы счастливым человеком. – Еще полвека назад они присягнули Восходам и, вынужден признать, не было еще людей вернее. До недавних пор, – Эним вздохнул.

Я промолчал. Хранить верность Восходам у меня было причин еще меньше, чем у тех бедолаг.

– Вы нужны мне там. Вы рассудительны – не лезете в драку первым делом, способны к переговорам. И вы умелы, когда дело доходит до драки. Вы нужны… нам. – Он посмотрел на меня большими печальными глазами. – Пока Долы не взялись за Горн основательно. Говорят, что и когорты с ними в деле…

Я подумал, что было бы неплохо отправиться к костоправу после боя. Скажем, захромать сильнее и не видеть никаких казарм.

Эним уже делал пассы возле карты, привешенной у гобелена.

– Что вы видите, господин Лэйн?

Я больше всего хотел вернуться домой. Праздновать. Залечь в горячую воду и слышать голос жены. Брякнул первое, что пришло на ум:

– Эританию.

Годари печально усмехнулся.

– Болотное железо.

Палец постучал по нарисованным рельефам возле городов и сел.

– Железо?

Дома меня ждало настоящее золото. Но Годари не умолкал.

– Вы, должно быть, хотите спросить: зачем нам это? Какова моя роль в этом всем?

Я кивнул, постаравшись поощрить его проницательность.

– Полагаете, что добычи из рудников на юге и поставок с Красных гор более чем достаточно? – Эним покачал головой. – Возьмите весь годовой привоз, – палец обласкал Красные горы, обвел забои, – и этого хватит на гвозди, ободы для бочек, ремесленный инструмент. Треть того, что требуется Восходам.

Эним пристально посмотрел мне в глаза.

– Без болотного железа не будет подков и кольчуги, хороших стрел… ах, да что я вам голову морочу, вы и так прекрасно знаете.

Сегодня я узнал, что избыток железа портит жизнь людям. Уж точно мою собственную.

– Это большая честь, ваше предложение, но, боюсь, вы слишком высоко оцениваете мои…

– Именно вы и открыли дорогу на запад! – с восторгом сказал Эним.

Какая жалость. Я осторожно добавил:

– Господин Эйв Теннет и его сотники…

– Да-да, – он раздраженно махнул рукой. – И Эдельберт, рассевшийся в Волоке, будь ему пусто.

Справившись со злостью, Эним положил пятерню на Воснию, перекрыв главную гавань Крига.

– Вы знаете не хуже меня, как обстояли дела под Волоком. А знали ли вы, что до того, как род Бато заупрямился, на приграничье построили заставу Восходов?

Я покачал головой.

– И вы не подумайте, что заставу эту строили назло местному лорду, отцу Бато. – Эним помедлил. – Была договоренность. Много славных, вымощенных дорог проложили в те годы. Застава-над-лесом, так ее прозвали. Теперь уж ее не восстановить.

Не восстановить и моего времени, проведенного здесь за этой пустой болтовней.

– Мы и не представляли, что такое возможно, – он кивнул на карту, – приграничье Эритании – земли дикарей. Уж вы знаете, что ютятся там беглые сотники, пройдохи, вроде Барна и его Псов Гарготты. И разве может быть иначе? Поклонение нижним богам, знахари вместо хирургов, грязные нравы…

Эним встретился со мной взглядом, но не ждал ответа:

– Заставу разрушили в ночь. Я вижу ваш интерес. – Ошибся Эним, но я не стал его поправлять. – Вы, верно, спрашиваете себя: что вообще могли сделать нашему войску разрозненные племена?

Я не представлял, что нужно сделать, чтобы поскорее вернуться домой.

– Разбитый камень, сгоревшее дерево – и никаких следов гарнизона. – Он развел руками. – Я так и не выяснил, чьих рук это дело.

Эним подлил вина в кубок и вернулся к карте:

– В то же время проход к Горну был закрыт, лорд Волока стал мятежником, обособился от Восходов и Его Величества. Но если же семейство мятежного лорда и затеяло всю эту историю, отчего бы не сохранить заставу? Поставить туда своих людей?

Я уклончиво кивнул. В Воснии вообще мало что поддавалось пониманию. Эним будто назло сделал голос еще тише:

– Шутка ли – тогда вовсю шли переговоры. Мир между Долами и Восходами. «Договор Семи» – так его прозвали…

– В Воснии не бывает мира, – зачем-то напомнил ему я.

Сколь тихим местечком казалось теперь Содружество после казни короля. Эним скорбно кивнул.

– Вы правы. Вы ужасно правы, – повторил он. – Но разве же не стоит хотя бы поговорить о нем?

Я вытянул затекшую ногу и пригубил вино – моя единственная награда за терпение.

– Я дам вам столько людей, сколько возможно. Сделаю ставленником Четвертого похода…

Вино застряло в горле, я поперхнулся и постучал кулаком по груди.

«О, нет, нет, нет…»

– Вы отправитесь в Волок за подкреплением, а оттуда – ступите на земли Эритании. В Небесном Горне вас будет ждать святой отец, Ольгерд из Квинты…

Я был готов схватиться за любую соломинку:

– Прошу извинить, но разве же Квинта – не город Долов?

– Святые отцы не дают присягу благородным домам, – Эним покивал сам себе.

– Но, если же все именно так, с чего бы святому отцу помогать Восходам?

Управитель снова подлил мне вина, что считалось большой честью.

– Как мне доложили, святой отец – любимец местных и верный служитель церкви. Поговорите с ним и отправляйтесь к Вестгардам. Ольгерд славится миролюбием и добротой. Полагаю, вы найдете общий язык.

Я уяснил одно – в Небесном Горне меня ждут только большие неприятности.

– Возможно ли поговорить со святым отцом и той знатью… без войска?

Эним улыбнулся с такой тоской, что я сразу понял: будь оно так, мы бы здесь не сидели. И никто бы не подлил мне вина.

– Давайте не будем сгущать краски, – ни с того ни с сего встрепенулся Эним. – Вестгарды когда-то сами были частью Восходов. Я рассчитываю, что обойдется без крови. Нет. Я настаиваю, чтобы дело решилось миром, и никак иначе!

Возьми с собой трех воснийцев в поход, и один из них украдет провиант, а второй прирежет третьего. Эним желал несбыточного.

– В этот раз вам уж точно не нужно будет вести осаду и ходить по селам – провизии хватит, чтобы перезимовать в горах и вернуться обратно! – Будь то правда, стоило бы назначить Энима Годари королем. Но такой правды в Воснии не водилось. – А если все пойдет как задумано, – так тоже не бывало, – войско не потратит ни единой стрелы!

Я залпом осушил кубок.

– Ну, что скажете?

Эйв Теннет, Эним Годари, все они и не представляли, сколь нелепо звучит такой вопрос от людей, которым нельзя отказывать. Я не боялся прослыть слабым, а осуждение ходило со мной рука об руку с тех пор, как я женился. Меня пугала только петля. И петлей единой держалась моя верность присяге. Выворачиваться из щекотливых ситуаций – лучшая наука, что я получил от жены.

– Есть ли у нас немного времени до начала похода? – Эним Годари неуверенно кивнул. – В таком случае мне нужно посоветоваться с графиней. Моей женой.

* * *

Я освободился намного раньше, чем полагал: экипаж жены еще не прибыл. Я промаялся на площади у казарм целую четверть часа, высматривая знакомую пару лошадей. Потом отправился в тень, устав пожимать руки и улыбаться нелепым шуткам сержантов с капралами. Один юнец попросил показать ему меч, которым я сразил Итана в последнем бою. В общем-то, из-за этого недоумка я и шел столь рассеянным по улице. Рассмотрел экипаж вдали. Пошел навстречу, деликатно обходя зевак на узкой улице за казармами. И натолкнулся на широкую кирасу. Ее владелец и не подумал отступать. Я поднял голову.

– Лэйн Тахари, – с почтением сказал тот, чьего лица я не видел в прорезях глухого шлема.

Меня оттеснили вбок, к проему между домами, где смердело мочой и гнилыми фруктами.

– Что вы…

Я с опозданием потянулся к рукояти меча, так и не выучив уроки Крига. На рукояти уже лежала стальная рукавица. Второй гвардеец. Когда он?..

– Вы в безопасности, – пробубнило в шлеме.

За плечами гвардейцев я не видел улицы и того, ходят ли там люди. Могу ли я позвать на помощь? Должно быть, в эту щель между домами за мной не прибыл бы и сам дьявол.

– Не похоже на то, – огрызнулся я и отступил назад.

Бряц. Гвардеец шагнул следом. Эту чертову рукавицу с моего меча не убрать и топором. Меня держали за ножны, прикрепленные к поясу.

– Я спешу. И совершенно не в духе, – отказавшись от меча, я потянулся к поясу.

Пальцы схватили воздух – кинжал вынули ранее? Или я вовсе не взял его на турнир, позабыв об опасностях города?

– Вам не причинят вреда, – убеждал меня второй латник, который, по крайней мере, не хватал меня за пояс, как жадное дитя.

Я стиснул зубы и осмотрел гвардейцев. Каждый разодет лучше, чем Деханд на празднествах, когда приставлен к моей жене. Ни один кулак все еще не врезался в мое брюхо, не тронул лицо, а значит…

– Прошу извинить, меня ждет графиня. – Я вскинул подбородок. – Моя жена.

Гвардейцы не шелохнулись: стояли, будто ждали чего-то. Того, как кончится мое терпение, не иначе.

– У меня важная встреча.

– Не может быть встречи важнее, чем эта, – ответил гвардеец и оттеснил меня грудью дальше в переулок.

В этот миг я пожалел, что Деханд не докучал мне после турнира.

– Встречи с кем?

Молчание. Скрип колес снаружи. По мощеной дороге прошла двойка в упряжи.

– Раз уж мне не навредят, я хотел бы идти с вами по улице…

– Этого никак нельзя допустить.

Я посмотрел назад: тупик обвенчал нашу встречу. С людьми, которые тебе угрожают, чувствуешь себя в большей безопасности – знаешь, чего от них ждать. С этими я ожидал всего сразу.

Проход между зданиями перекрыла карета. Я еще раз рванулся из хватки, попытавшись отступить к глухой стене. Если удастся допрыгнуть до окна…

Бряц. Все мои старания привели лишь к тому, что я станцевал с прилипалой в латах. Тот для надежности придержал меня за плечо второй рукой.

– Пустите, или же…

Дверь кареты распахнулась. К танцу присоединился второй гвардеец. Меня затолкали внутрь с беспощадностью мясника, ведущего свинью к колоде. Сопровождалось это вежливым «пожалуйста» и «осторожно, ступенька!». Мы уселись на жесткие резные скамьи, и дверь торопливо захлопнули. Зажатый между двумя гвардейцами, я не знал, стоит мне смеяться или плакать и как долго я смогу это делать.

Карета тронулась.

– Куда меня везут?

Должно быть, этот вопрос они слышали сотню раз в своем деле. Тишина. Скрип колес, гул улицы. Я не выскочу в дверцу при всем желании – только бестолково побарахтаюсь на чужих коленях.

– Как вас зовут? – без особой надежды спросил я.

Тишина. Сквозь плотную занавеску замерцал дневной свет – мы проезжали кованый забор храма. Дальше нас ждал эшафот, ночлежки, поместье Бовилль, резиденция и выселки.

– Что бы вам ни говорили обо мне, я бы не верил ни единому слову, – начал я свое оправдание неведомо перед кем.

Молчание, гребаное молчание, скрип колес.

– У вашей матери тоже не было языка?

Меня даже не толкнули плечом. Карета подпрыгнула на выбоине, и я наклонился вперед, чуть не потеряв равновесие. В гулком шлеме моего соседа послышалась противная песня:

– Тым-тырым… мхум-хум…

Еще одна выбоина.

– Там-тарам-рам-рам…

– Дьявол… – выдохнул я и откинулся на спинку сиденья. – Не хотите отвечать, так хотя бы не пойте!

Похоже, по чьему-то приказу меня не могли побить. Что не мешало измываться надо мной иначе. Ублюдок пел до тех пор, пока карета не остановилась.

* * *

Я мечтал вырваться из экипажа всю дорогу. Но вот мы остановились, и дверца впустила солнечный свет. Как только мне указали ладонью на выход, я будто окаменел.

– Где мы?

Гвардеец, ближний к выходу, встал первым. Прогремел, с трудом протиснулся в небольшой проем, сделанный для аристократов в тряпье, а не для верзил в стали, и отошел, пропуская меня. В проеме нарисовались цветочные клумбы, серые статуи и тропы, выложенные цветным камнем.

Резиденция.

Я высунул голову наружу, не веря своим глазам. Высокие шпили грозились небу, голуби ютились на каменной резьбе…

– Прошу за мной, – пробубнили мне в спину.

Я ступил на ухоженную траву сада, не вытоптанную зеваками. Гостей в резиденции не жаловали. Задержаться тоже не дали – тут же меня толкнули в спину, на грани деликатности и наглого приказа.

Мы миновали парадный вход и долго шли вдоль стены, смотревшей на восточную часть Оксола. Среди ажурного орнамента на камне показалась небольшая дверь. Она раскрылась без скрипа, а слуга внутри не кланялся таким, как я.

Совсем недавно у здания видели десяток зодчих и каменщиков. Теперь они пропали, оставив после себя явно новую облицовку, полы и окна. Я невольно подумал, что пропаду точно так же и меня не хватятся.

– Похоже, встреча и впрямь важная, – заговорил я.

Голос отразился от широких стен, а затем сник под арками. Гвардеец слева прочистил горло.

– О, нет. Не надо петь, я уже молчу.

Целую вечность меня «сопровождали» по широким коридорам. Оленьи рога, канделябры, покрытые позолотой, медный блеск подносов и ручек на дверях – я будто попал в консулат до реформы. В животе неприятно заурчало, как было каждый раз, едва матушка наряжала меня к важным встречам.

В самом конце длинного, извилистого пути мы зашли в крайне людный тупик. Под скрещенными рогами и высокими арками стояли три охранника и один скрюченный человек – похоже, писец. Сам тупик венчала окованная железом дверь. В нее постучали тихо, заискивающе.

– Войдите, – откликнулись изнутри.

С отчаянным звуком керчетты вышли из ножен и остались у охраны.

– А что, если у меня спрятан нож?

Так я потерял пояс. Писец и три гвардейца сверлили нас таким взглядом, что я бы предпочел пение.

В кабинете не было ничего роскошного: дубовый стол с изгрызенной ножкой, алая скатерть, овечьи шкуры, тусклый свет причудливых лампад. На высоком кресле сидел молодой восниец с темными кудрями и жиденькой бородкой. И выжидательно на меня смотрел, почесывая нос кончиком пера.

Силой двух рук меня усадили на колени. Почтения во мне давно не осталось, и я склонил голову лишь из стремления выжить:

– Добрый… э-э… день?

Тишину нарушали только сопение гвардейцев и шелест бумаги, по которой гуляло перо. Затем, судя по звуку, перо отложили.

– Рад, что вы нашли время заглянуть, – без тени усмешки сказал человек в кресле. – Вы можете подняться.

Я осторожно поднял голову и без должного почтения всмотрелся в незнакомое лицо.

Без шрамов и следов солнца, с начисто выбритой верхней губой и аккуратной, но жиденькой бородкой – брили его явно чужими руками. А нелепо дорогая одежда плохо сходилась с клеймом тревоги на лице.

– Прошу извинить, но я совершенно не понимаю что…

Ладонь гвардейца снова легла на мое плечо, не успел я подняться:

– Его королевское Высочество! – гаркнули на меня из прорезей шлема.

Я осторожно покосился на лицо будущего короля. Некое сходство с профилем на монетах я признал.

– Ваше Высочество, – я снова склонил голову.

Должно быть, сидеть на плечах ей осталось недолго.

– Вы меня не признали? – весело спросил кронпринц, или тот, кто хотел им казаться. – Что же, как я могу вас винить? Не так уж и часто встретишь особу королевских кровей… – Я встретился с ним взглядом, так и не поняв, чего от меня ждут. Странно, что в кабинет меня не ввели связанным, раздетым до портков. – … особенно, в последние годы. Оставьте нас, – грустно улыбнувшись, попросил он.

Гвардейцы расшаркались, раскланялись и испарились, точно вода в полуденных лужах.

– Присаживайтесь, – он вежливо указал на кресло в ближнем углу. – Если вы гадаете, как ко мне обращаться…

– Ваше Высочество, кронпринц Джерон.

– Я смотрел ваш бой сегодня, – улыбнулся он, и я уселся в предложенное кресло, точно предстал перед судом.

На манеже я не вглядывался в гостей. Куда важнее не получить сталью по голове, уцелеть и не рухнуть в песок.

– Прошу извинить. У меня отвратная память на лица.

В Содружестве всякий, кто решил назваться принцем, делал бы это в самом безлюдном месте, опасаясь колоды палача. В Воснии все было иначе: скажи что против очередного величества – сам останешься без головы. И я вовсе не понимал, отчего мы сидим здесь, вдали от знати, точно любовники в проклятом борделе.

«Там, где большие тайны – жди беды», – писал старый мудрец Финиам. Мой гувернер Удо выражался несколько проще, но в целом советовал держаться в стороне от чужих секретов.

Его Высочество не то шутил, не то издевался.

– Надеюсь, в остальном память вас не подводит.

Я осторожно встретил его взгляд:

– Не смею хвалиться в вашем присутствии.

Джерон сверкнул глазами и сложил пальцы лодочкой поверх бумаг.

– Полагаю, вы помните про Эританию, наших соседей?

Не один десяток вопросов завертелся на моем языке, но я лишь уклончиво кивнул.

– Чудесно, – вполне искренне, если верить голосу, сказал Джерон. – Тогда вам, должно быть, известно, что здесь не так.

С этими словами он ловко выхватил сверток из ящика и развернул его на столе. Карта материка.

Я придвинулся. Та была немногим лучше, чем у Энима Годари. С картографией в Воснии не ладили. Неудивительно, что морскую торговлю подмял под себя остров. По неумело набросанным рельефам невозможно было понять, сколько дней составит путь от Волока к западной заставе, к приграничью. В самой Эритании куда проще ориентироваться по звездам, чем с этими каракулями. Я подождал правильного ответа, ибо видит небо, знать Воснии больше всего любила звук своего голоса. Но Джерон испытывающе смотрел на меня и, кажется, начинал гневаться.

– Эта карта очень плоха, Ваше Высочество…

– Уж что есть, – он всплеснул руками. – Изменения вносят каждый год.

Я осекся. Кронпринц перестал оправдывать безалаберность воснийцев:

– Ну же, что еще?

– Железо? – неуверенно спросил я.

– Мать милосердия, – вздохнул он и подтянул к себе карту. – Железо – наименьшая из моих забот! Вы увидели, – спрашивал он, но не останавливался, чтобы дать время моим ответам, – богатые источники дерева, болотные жилы, свободные руки дикарей для наших домов?.. Жадность воздвигает города, если спросите у наших банкиров. Но вы упускаете главное, мой друг…

Я не понял, как мы столь быстро завязали дружбу, но промолчал.

– Вы знали, что земли Эритании все еще подвластны королю? Моему отцу.

Когорты, дикари, неурожайные земли и поселения висельников – вот и все мои познания об Эритании. Кронпринц туго свернул карту и торжественно произнес:

– Я знал, что Эним призовет вас в поход.

Я кивнул. Потому-то меня и ждали на дороге у казармы, потому и не прибыла карета моей жены.

– Осмелюсь спросить, Ваше Высочество…

– Просто Джерон.

– Положено ли Эниму Годари знать о нашем разговоре?

На лице кронпринца отразилось смятение.

– Я рассчитывал, что мы с вами сможем договориться.

«Гвардейцы за дверями уж точно помогут меня убедить».

Видимо, что-то отразилось и на моем лице – Джерон тут же поднял ладонь и уточнил:

– Сперва выслушайте меня. Я не буду вас торопить, – он взял паузу, – уж точно не больше, чем Эним Годари.

И улыбнулся, одному ему ведомо почему. Я кивнул. С чего бы перечить, когда от косого взгляда мигом полетит кувырком моя сытая, выстраданная жизнь в поместье.

– Я – весь внимание, Ваше Высочество.

Кронпринц поднялся, бросил беглый взгляд на дверь. Я не посмел обернуться. Увиденное успокоило Джерона, и он заговорил:

– Мне нужен верный человек в походе.

Сотня вопросов завертелась у меня на языке: с каких пор у принца нет своих людей в его же владениях и при чем тут я? Видит небо, хуже кандидата не сыскать.

– Не слишком верный, – он качнул головой, – потому что ум здесь нужнее послушания. А уж мудрый человек, вроде вас, если дело обернется плохо, всегда сообразит, с кем лучше держаться вместе.

Кронпринц улыбнулся, я с трудом отразил его улыбку. Значит, верность и глупость?

– Я в смятении, Ваше Высочество…

– Джерон.

– Да. Я ведь присягнул Восходам и стараюсь держать свое слово…

– Еще раньше вы давали присягу и королю, когда вас приняли в наших землях, – напомнил Джерон.

«Королю, но не его сыну», – промолчал я.

Кронпринц не заметил моего недовольства:

– А Эритания подчиняется короне уже не первое столетие. Разумеется, у когорт и бандитов свой взгляд на подобные вещи, – он улыбнулся. – Но каждые три дня из Ургола нам отправляют птицу. Наместник Оттар всегда был лоялен двору, однако…

Он поправил оба рукава и рассеянно посмотрел на карту.

– Слишком правильные ответы. Небольшие стычки на местах, славный приток поденщиков в город, сносный урожай. Из года в год. Вы понимаете, куда я клоню? – Я изобразил пристальное внимание. – Оттар в почтенном возрасте, и я никак не мог лично с ним свидеться. Мало ли что могло случиться? Я выслал туда своих людей. Разными дорогами, в конце прошлого года, в начале этого…

– Они вернулись? – Я вклинился без разрешения. Джерон уклончиво кивнул, не держа обид.

– Не все, – и он тут же перевел тему. – Так или иначе, все подтвердилось. Я оказался прав. – Он почесал голову, задумавшись. – В войске будет мой человек. Он свяжется с вами и передаст указания. – Я не успел вставить и слова. – Если ваша память и впрямь хороша, вы узнаете два слова, которые он скажет при встрече. Со своей стороны вы можете просить что угодно… в разумных пределах.

Разумные пределы сильно отличались, просил ты у графини или у представителя династии лично. Я прочистил горло.

– Могу ли я говорить откровенно, Ваше… Джерон?

Его лицо не покривилось, когда я перешел на имена вместо титулов.

– Разумеется, – щедрый жест рукой.

– Мне нужно время. Моя жена в положении. Я опасаюсь принимать решения, когда…

– Жанетта Малор? – он поднял брови с пониманием, будто знал о графине больше, чем я сам. – Чудесная женщина. Амбициозна, умна. Как по мне, именно на таких людях и держатся целые города. А уж из городов и сложена Восния, наш славный край…

Я невольно улыбнулся. Моя жена – лучшее, что я нашел в землях Воснии. С этим трудно спорить.

Настроение кронпринца резко улучшилось. Он энергично поднялся, обогнул стол и протянул мне руку, будто равному. Мы скрепили рукопожатие.

– Тогда не смею вас задерживать, Лэйн. Примите хорошее решение. Для вас и вашей семьи.

В его голосе не было угрозы. Он отпустил меня легко, без условий. Слишком легко.

* * *

Жанетта неспокойно расхаживала перед поместьем. Сохранила торжественное платье и наверняка даже не снимала выходную обувь. Услышав скрип ворот, подняла голову и поспешила ко мне. Безнадежно опоздавшему на празднество в свою же честь.

– Вы не поверите, что произошло, – я развел руками.

Меня высадили в получасе ходьбы до поместья. Чтобы нашу беседу не заметили. Чтобы я возненавидел кронпринца еще больше, чем возможно. И я так и не придумал достойный ответ жене. Стоял, без вины виноватый, выбрал голую правду:

– Я, признаться, хотел пошутить про «Грешницу», – Жанетта нахмурилась, – но это худшее, что можно сделать в такой ситуации.

– Не томите, первый мечник. – Она бегло осмотрела одежду, будто заломы на ткани могли подсказать, во что же я вляпался. Втянула носом воздух, явно в подозрении, что я пил. – Как все прошло? Как вы разминулись с экипажем?

Я выиграл себе еще несколько минут, сделав серьезное лицо:

– Не здесь.

Жанетта, удивительно понимающая жена, сразу же схватила меня под локоть и повела в свой кабинет. Никто не подслушивал, но я знал, сколь обманчива простая видимость. Как внешность обманывает сердце. И как показной лоск прячет запах разложения, подобно маринаду. Удивительно ли, что я вспоминал о Сьюзан?

Ненасытная банкирша, управитель Второго Восхода, а теперь еще и кронпринц – всем понадобилось лезть в мою жизнь. Взять замок Бато представлялось делом куда легче, чем отделаться от этих мерзавцев.

Едва жена прогнала слуг и плотно закрыла двери, я заговорил:

– Я вышел раньше. Вместо вашего экипажа меня усадили в другой…

Я запнулся. Кажется, Жанетта теряла терпение. Она прошагала в дальний угол кабинета и присела на резной стол для бумаг.

– Не вынуждайте меня выпрашивать продолжения каждый раз.

– Есть такая правда, в которую невозможно поверить, – я улыбнулся.

– Не испытывайте мое…

– Меня отвезли к кронпринцу.

Я ждал, что меня обсмеют. Может, и выставят из дома – видит небо, я ходил по самому краю в последний сезон. Но Жанетта не смутилась, лишь уточнила:

– К Джерону из династии Орон-до? Вы уверены, что это был он?

В ее голосе мне чудилось предвкушение.

– Дело шло в резиденции. – Я дернул плечами. – Никогда не видел столько позолоты на каждом углу… И таких верзил в латах.

Жанетта приложила ладонь к сердцу. Я сделал голос тише.

– Всему виной разговор в казарме, как я понял. Какие-то сборы, очередной никому не сдавшийся поход, на сей раз в Эританию. – Я проверил порез на ладони, подошел к десертному столу и переставил подсвечник подальше от края. – Железо, золото, дьявол их разберет. Тот же разговор был и в резиденции.

– Все к этому шло, кронпринц не заявится в город без особой нужды, – покивала жена. – Когда выступает войско?

Я усмехнулся:

– Возможно, на неделе. А может и на днях. Пусть досаждают друг другу, мне до этой возни нет ни малейшего дела.

– Вам… что?

Я поднял глаза, отвлекшись от порядка на столе. Жанетта сжала кулаки и смотрела на меня так, будто я ударил ее. Стоило бы попридержать слова, обдумать эту перемену, но я начал с голой правды, ею же и закончил:

– В их рядах никогда не бывало порядка. Сборище дурней, вот и все, что о них следует знать. Я уж лучше отправлюсь в Содружество навестить отца, нежели сунусь еще хотя бы один раз под флаг. – Я передвинул второй подсвечник ближе к первому, те встали, как братья на картине. – Нашли дурака. Пусть сами копают нужники на отшибе, питаются кормом для свиней и принимают сталь в брюхо за свои же чертовы интересы.

Я осекся. Жена встала напротив, нас разделил стол с не начатыми свечами. Лицо жены вспыхнуло, и вспыхнуло не от жары.

– Что вы им сказали? Вы отказались?..

– Если бы я мог так просто отказаться, – я усмехнулся.

– Согласились? – уже спокойнее спросила она.

Я покачал головой:

– Солгать я тоже не мог.

– Что же, вы просто ушли, оставили кронпринца и управителя Восходов без ответа?!

Удивительно, как она понимала многие вещи без слов.

– Я сказал, что мне нужно посоветоваться с женой, ведь вы в положении, а война…

– О боже, – сказала Жанетта то, чего еще никогда не говорила при мне. И уперлась ладонями в стол. – Вы должны немедленно вернуться, такая возможность выпадает раз в жизни… Быть может, прямо сейчас они говорят с Коллом или, того хуже, с Итаном!

Я сложил руки на груди:

– Вернуться? Я надеялся, что меня оставят в покое…

– Муж графини с позором убегает от возможностей, – она всплеснула руками. – Для этого вы получили корону турнира?

Мы замерли, уставившись друг на друга.

– Честно говоря, я теперь вообще не понимаю, для чего ее получил.

Жанетта взвыла. Я испугался, что у нее потянуло живот, но она к нему даже не притронулась.

– Первый шаг! С таким трудом мы сделали первый шаг, чтобы тут же споткнуться на втором…

Празднества и Лэйн Тахари – несовместимые вещи. Мы не успели поужинать в честь моей победы – и вот все уже идет псу под хвост.

– О каких возможностях речь? – я пытался скрыть досаду. – Я бывал в чужих землях и чудом вернулся обратно: с седельными сумками, полными пустых обещаний!

Жанетта прошагала вдоль стола, чтобы приблизиться ко мне.

– Вы были новобранцем. Обозником на службе у недоумков! Очнитесь же, к вам обратился кронпринц Джерон! Теперь все иначе.

– А еще я управлял целой сотней без плаща, при помощи одного бастарда, – оборонялся я. – Довел осаду до конца, настоял на том, чтобы войско…

Жанетта смотрела на меня так, будто знала куда больше о войне, чем все солдаты мира.

– При вас не было верных людей, в ваших руках не было власти, а ваше слово не весило почти ничего, – она подняла ладонь, едва я собрался возразить, – поверьте мне, я была в походе со своим мужем.

От удивления я примолк.

– Теперь за вами все богатство и имя моего рода. Воснийского рода! Ни один засранец, – Жанетта редко выражалась, – ни один сотник и даже ставленник Восходов не посмеет вам перечить. Они будут ластиться, как голодные коты. Подбирать слова и лебезить перед вами…

– Этого я не просил.

Жанетта громко вздохнула:

– Вам будут подавать горячую пищу, омывать ваши ноги в кадке с подогретой водой. Возьмите с собой хоть десяток шлюх! – в сердцах сказала она.

– Мне нужны только вы.

Обычно жена принимала похвалу, чуть улыбаясь. Сейчас ее злило каждое слово. Она отдалилась – вновь обошла стол и положила ладонь на кресло.

– Вы способны пережить небольшие лишения ради нашей семьи? Меня? По моей особенной просьбе?

Я уклонился от этого выпада:

– Ради вас я готов на любые лишения… кроме военных походов. Как я уже говорил…

– Я прошу вас.

Сейчас ее голос был куда ближе к мольбе, чем к приказу. Меня гоняли под стенами замка, на передовой, под стрелами. Заставляли потрошить безусых мальчишек под неправильным флагом, наблюдать повешенья, грабеж, мыться в ледяной воде и стирать ноги в кровь. Важно ли, отправлюсь я туда по просьбе или жесткому приказу, из большой нужды? Никакой чертовой разницы. Я покачал головой.

– Исключено.

Она закрыла глаза и впилась пальцами в спинку кресла.

– Просите меня о чем угодно, кроме…

– Уходите прочь. – С закрытыми глазами она махнула на дверь. – Уходите, пока я не наговорила лишнего.

На осаде под стенами замка и то было понятнее, что делать.

– Я… кажется, я совершенно не понимаю, в чем…

– Прочь! – рявкнула она.

Я проглотил все слова, посмотрел на нее еще раз – Жанетта так и стояла с закрытыми глазами, – и вышел, стараясь не шуметь. Возможно, так было лучше для всех: лишние слова в тот вечер имелись у каждого.

* * *

Два дня Жанетта морила меня тишиной. В слишком большой постели вили гнезда холод и пустота. И, будто из мести, Деханд следовал по пятам, стоило мне покинуть спальню или нужник. Я выбирался на прогулку, чтобы подумать в тишине. Но его шаги, точно бестолковая музыка уличных бардов, отбивали ритм за спиной, куда бы я ни свернул. Не охрана – надсмотрщик. Я бы наведался к Руту, да приятель отбыл из города, не взяв с собой ни золотника в дорогу.

Все вели себя иначе, точно с ума посходили. В воздухе зрели перемены, и пусть я провалюсь под землю – но меня они не коснутся.

Два дня – достаточный срок, чтобы отпустить острую, преувеличенную обиду. Я нарвал ранних луговых цветов, точно влюбленный мальчишка, и понес их жене. Что еще мне было делать? Покупать на ее деньги шелковые платки? Мучить пением под ставнями?

– Ни слова, – сказал я Деханду, когда тот смерил взглядом растрепанный букет.

Деханд, по счастью, тоже предпочитал со мной не разговаривать. Мы отправились к дому, и я перебирал лучшие слова в голове.

«Дорогая Жанетта, будучи вашим покорным мужем…»

Нет, это ложь. Покорности во мне не прибавилась со дня первой встречи.

«Мне очень жаль, что…»

Тоже ложь. Могу ли я сожалеть о том, что не отправился на смерть, в грязь и холод? С каждым шагом я все больше гневался на себя. Стоило бы не извиняться, а спросить:

«Дорогая жена, какая муха вас укусила?»

За поворотом, ведущим к поместью Малор, стояла женщина в походной одежде. Поначалу я не узнал ее из-за отросших волос. Но она резко пересекла улицу, встав перед нами. И похвасталась всеми шрамами на лице, подчеркнувшими похабную ухмылку. Оторва Руш. Мое давнее невольное знакомство в отряде капрала Гвона…

– Какая честь – повстречать муженька графини-то, – ухмыльнулась она.

Деханд выступил вперед с намерениями, далекими от благих.

– Все в порядке, – окликнул его я. – Мы знакомы.

– И знакомы давненько, – вскинула она голову. – Пойдем.

Я растерялся. Глянул на Деханда – у того на лице созрели все подозрения мира.

– Куда? – нелепо спросил я, все еще сжимая бестолковый букет. – Вернее, зачем?

– Куда надо и кой-чего посмотреть, – огрызнулась она. Я глянул на ее одежду – ножиков не было, но то лишь на первый взгляд. – А коли не пойдешь, то покажу кой-чего кое-кому другому, и тебе, величество, это точно не понравится.

Деханд поднял бровь, явно позволяя себе лишнее. Впрочем, лишнее себе позволял не он один. Я вздохнул: кое-что в людях не меняется никогда. Стоило объясниться перед телохранителем.

– Хорошо, только говорю сразу: меня ждет жена. – Я усилил это слово интонацией. – Времени у меня не больше часа.

Руш подошла ко мне, глядя куда-то в сторону, сблизилась, и… пошла дальше, на восток, к городской стене. Обернулась, поманила рукой.

– Сюда. Не трясись, холеный. Мы шустро. Там тебе тоже много времени не понадобилось, – буркнула она.

Я растерянно вручил букет Деханду. Тот без восторга зажал его под мышкой и пошел за нами, не скрывая досады: пыхтел, точно меха в кузне. Оторва завела нас к старым ночлежкам, точь-в-точь похожим на убежище Даррела, откуда я погнал Варда под стрелы.

– Чего встали? Тут недалеко.

Деханд очень выразительно на меня посмотрел. Я развел руками.

По счастью, Руш не нырнула в небольшой переулок, где точно пару раз прикончили дворян Оксола. Она свернула у самого ближнего дома и придержала дверь сапогом.

– Ну?

Я пригнул голову и зашел в пыльный коридор. Почти сразу же споткнулся о ступеньку в полутьме.

– А ты проваливай, – сказала Руш телохранителю моей жены.

Я примирительно поднял ладони и заверил его, что быстро управлюсь, хоть и не представлял с чем. Деханд хмыкнул, но за нами не проследовал.

Лестница скрипела, я пропустил Руш вперед. Оторва обзавелась неплохой одеждой, что, впрочем, куда больше годилась для путешествия, нежели оседлой жизни в городе. Прибыла недавно?

– Вернувшись в город, я никак не мог тебя разыскать. – Соврал я, осторожно ступая следом. Сказал тише: – Ты будто под землю провалилась…

– А у тебя-то не всегда глаза на жопе сидят, – не то похвалила, не то подбодрила она меня.

Я смолчал. Руш снова открывала двери. Я зашел в небольшой проем, совершенно не понимая, для чего распинаюсь перед этой женщиной. В комнате пахло дерьмом, и уж я рассчитывал увидеть распотрошенного мертвеца, что частенько нам попадались в землях Волока, когда отряд Гвона собирал урожай…

Но комната оказалась чиста. Будто бы туда только заехали – пыль не щекотала ноздри, на пол еще не нанесли сор с улиц, а постель еще не помяли.

– Гу-у, – взвыло из угла.

Руш не закрывала дверь, и кто угодно мог нас подслушать. Она прошла в конец небольшой комнаты и подняла сверток. Предчувствие схватило меня за горло.

– Познакомься со своим папашей, – без особой любви произнесла Руш.

Сверток зашевелился. Запах нечистот стал сильнее. Я молча закрыл дверь и на всякий случай вдел хлипкий засов. Деханд не был верен никому, кроме своей госпожи.

– Итак, – я перевел дух. – Какого дьявола…

Руш поднесла сверток ко мне, и я задержал дыхание.

– Присмотрись хорошенько. Кой-чего в самом деле, а?

Я прижал рукав к носу. Должно быть, оторве нравилось всех истязать. У ребенка были темные волосы и такие же темные глаза.

– Вообще не похож, – прогнусавил я.

– Почти два года прошло с той поры, – заметила Руш, так и удерживая сверток. – Все подумываю, как его назвать, если не ублюдком.

Быть может, ему не исполнилось и года. Хотя что я понимал в младенцах? Кроме, пожалуй, того, что все они омерзительны на вид и постоянно норовят что-нибудь испортить. Этот тянулся ко мне ладонью размером с наперсток. Я отодвинулся.

– С чего ты взяла, что…

– Да с того, болван, что ты там один побывал за два года!

Она сказала это слишком громко – Деханд мог нас расслышать. Она сказала это слишком зло – хоть я и не просился к ней в постель. И уж тем более не желал обзаводиться приплодом на дорогах Волока. Понимание обожгло голову, точно каленым прутом.

– Жанетта… то есть графиня… моя жена, – поправился я, – ждет ребенка.

– И?..

Руш вскинула бровь. Сверток завыл, и я поморщился. Крики раненых и то приятней на слух, чем этот звериный визг. Она покачала дитя в руках, но так и не взялась пеленать. До чего же отвратный запах…

– Ты так просто не отделаешься, папаша, – уверила она меня.

Стало хуже: сверток не унимался, а запах выбил остатки сочувствия. В последние дни из меня лезло слишком много правды:

– Послушай, я лежал с пробитой ногой в чертовой часовне и не знал, смогу ли вообще ходить и держать мечи после гребаной Ставницы. Ты напоила меня вином, забралась и…

– Ага. – Руш кивнула в сторону свертка. – Ему это растолкуй.

Я потер уголки глаз и выдохнул.

– Дьявол… Чего тебе от меня нужно? Я почти год как вернулся в город, ты могла прийти еще раньше, до венчания…

От этой перспективы у меня в животе все заледенело.

– До свадьбы с графиней? – Руш оскалилась. – Ты рехнулся? Да хуже тебя отца не сыскать по эту сторону моря!

Вот оно что. Я покачал головой и повернулся к выходу. Руш проворно оказалась у дверей – уже без свертка! – отпихнула мою ладонь от засова и встала в проходе, сложив руки на груди.

– Свалишь – и я пойду к твоей госпоже, так и знай.

Я посмотрел ей в глаза и сказал тихо, но отчетливо.

– Она ждет первого наследника. И если ты хочешь прожить долго и счастливо, – я ткнул пальцем в сверток, – еще и вместе с ним… не вздумай. Просто не вздумай. Пощады не будет.

Руш хохотнула. Я прервал ее.

– Ты не знаешь, с кем хочешь связаться. Я – знаю. Дай мне неделю, и я придумаю что-нибудь. Отправлю денег, ведь тебе этого надо, верно?

Руш с вызовом посмотрела на меня:

– Две сотни золотом. И три дня. Три дня от силы, и лучше бы тебе поторопиться…

– Идет, – я не дал ей времени набивать цену. – Только не вздумай идти к графине, слышишь? Дай мне слово.

Ребенок надрывался: казалось, он вот-вот захлебнется в соплях, и вопрос решится сам собою. Руш долго думала, прикидывая что-то в уме, а потом повернулась и выдернула засов:

– Все-то ему дай. Обойдешься. – Она вытолкала меня наружу на удивление крепкой рукой. – Три дня!

Я поставил ногу в проем и заглянул оторве в глаза.

– Ни слова графине. Если хочешь уцелеть, и чтобы все обошлось. Для твоего же блага. Ясно?

Она наступила на мою ногу пяткой. Никогда не понимала слов. Люди не меняются.

– Иди-иди, времечко твое утекает.

И не потеряла равновесие, когда я вытащил отдавленную стопу, развернулся и пошел прочь.

– О себе лучше пекись, дурень холеный. – Буркнула она, когда я спускался по лестнице. – О себе!

Деханд с тревогой постаивал у порога ночлежки: косился в густеющую тьму, в наглухо заколоченные ставни. Но прижимал букет. Поразительная картина.

– Спасибо, – буркнул я и освободил телохранителя жены от ее же цветов.

Он втянул воздух носом – должно быть, запахи комнаты все еще остались на мне. Явно подумывал что-то сказать, но удержался.

– И за это тоже спасибо.

Мы, не сговариваясь, торопливым шагом покинули квартал поденщиков. Деханд не задал ни одного вопроса по пути домой. Любой другой, окажись на его месте, не умолкал бы. Но в тот час мне казалось, что вернуть благосклонность Жанетты – вот и все мои сложности на ближайший день.

* * *

Букет желто-белых цветов, поувядший и затасканный за последний час, рассыпался бы в руках, не перехвати я его тонкой веревкой.

– Я сожалею, что мы повздорили.

Жанетта смотрела в мою сторону, но будто мимо. Я сделал шаг навстречу и поклонился. Между нами оставались сорванные цветы, кое-как скрепленные моими неумелыми руками.

– Признаться, я заскучал по вашему голосу, – если уж склонил голову, лучше не смотреть в глаза.

Она едва шевельнулась – я увидел, как тонкая тень потянулась к цветам. Ш-шух… Моим рукам стало легче. Украдкой я посмотрел на жену сверху вниз. Ее узловатые длинные пальцы обследовали грубую перевязь букета. А потом нащупали корону турнира, повисшую у трех узлов.

Едва заметная улыбка тронула ее губы. Жанетта тут же отвернулась и, скрывая хромоту, грациозно отправилась в свой кабинет.

– Подайте вазу!

Я был рад слышать ее голос. И подал бы сам, если бы знал, где слуги хранят всякую мелочь. Меня опередили.

– И… подготовьте обед, – Жанетта добавила что-то еще, но так тихо, что я не разобрал.

Через час меня позвали за стол вместе с графиней, чего не случалось два дня. Я устроился на привычном месте, чувствуя себя чужаком. И салфетка лежала не там, где положено, и тарелки стояли будто бы не для меня.

Подали утку на углях и плетенки с лесными орехами. Трапеза началась в молчании, и я без особой радости взялся за приборы. Хриплый голос Жанетты тоже показался непривычным, чужим.

– Я понимающий человек, – быстрый взгляд поверх кубка, – в отношении моего мужа.

Я расслабил спину и откинулся, наконец, на обеденный стул. Тягостное молчание прервалось: страшная власть цветов. Жанетта продолжила без намека на возражения:

– Бордель? Минутная слабость, которая не повторится. Отказ от турнира? Все мы поддаемся сомнениям. Сьюзан Коул, объявившаяся на пороге моего дома?

Оставьте женщину наедине с ее мыслями, и вы в ночь сделаетесь мерзавцем. Я покачал головой и вклинился.

– Я прогнал ее, как только увидел, но ее настойчивость…

Она подняла руку, и я замолчал.

– Теперь я слышу про какую-то… бродяжку, утверждающую, что та понесла от моего мужа еще год назад.

Ублюдок Деханд. Подержал букет, чтобы подставить меня часом позже. Нет, он точно на меня в обиде. Знать бы еще за что. Я встретился с Жанеттой взглядом.

– Я знал женщин до нашей встречи. Но женился лишь на одной.

Она скупо улыбнулась:

– Муж мой, вы знаете, как польстить любой женщине. И полагаете, что лести достаточно.

Жанетта подняла салфетку с колен, скомкала ее, бросила на стол и поднялась.

– Следуйте за мной. Пища подождет. Похоже, у нас мало времени.

Я не донес кусок мяса до рта:

– Что?

Жанетта уже приоткрыла двери зала:

– Ну же.

Стараясь ничем не выдать своих опасений, я поднялся из-за стола, позволил себе взять только кубок. Пожалуй, вино мне пригодится, что бы меня ни ждало впереди.

Мы молча прошли всю длину коридора и остановились около подъема в спальни. Широкие картины и гобелены – этой коллекции позавидовал бы любой аристократ. Жена подвела меня к самому яркому полотну.

– Кого вы видите, муж мой?

Я покосился на гобелены, опасаясь, что и там будет карта чертовой Эритании. Но с высоты на нас смотрела большая семья. Вышивальщица передала сходство: хищный птичий нос – чуть выраженнее у мужчин, чем у двух женщин. В одной я признал молодую Жанетту.

– Здесь нет моего покойного мужа, – Жанетта избегала называть его по имени.

– Это я успел понять. Справа – ваши брат и сестра?

Жена кивнула, длинный палец указал сначала на молодого юношу с широкими плечами:

– Арвид, младший. – Палец сместился правее, перескочив через молодую Жанетту. – А это Нинетт. У наших родителей все было хорошо, кроме фантазии.

В коридоре послышался топот – слуги шли к погребу.

– Пошли вон! – вдруг рявкнула на них Жанетта.

И мы снова остались одни. Жена подошла ближе и спросила очень тихо:

– Где, как ты полагаешь, мои брат с сестрой? Что случилось с моим мужем? Видишь ли ты на празднествах кого-нибудь с фамилией Малор?

Я покосился на полотно. Когда-то семья Жанетты была больше, чем моя.

– Война? – спросил я так же тихо, не понимая, от кого мы прячемся и почему именно сейчас.

– Война! Вы думаете, все решают жалкие стычки Долов с Восходами? – Жанетта горько усмехнулась. – Мне уготовили роль вечной вдовы, первый мечник. Той, что вот-вот сойдет в могилу, не оставив ни одного наследника.

Она сжала кулаки и почти побагровела от ярости. Всегда сдержанная, рассудительная, сейчас Жанетта так напрягла пальцы, будто готовилась изорвать гобелен на клочки.

В этот миг она казалась совсем открытой, беззащитной: больше, чем нагая в шелковых простынях.

– Я… не знал.

Не так. Не удосужился спросить. У человека, потчевавшего меня, прижимающего к груди, оберегающего. Первый мечник, защитник? Для Жанетты я не пробыл им ни дня.

– Мне очень жаль.

Бестолковые слова последнего болвана.

– Это не имеет никакого значения. Меня не оставят в покое, покуда я жива, – она покачала головой, и румянец сошел с ее лица. – А может, не оставят и после. Я полагала, вы знали, на что шли. Там, на банкете…

Я подошел к ней и крепко сжал ее ладонь своими. Она посмотрела мне в глаза.

– Вы со мной, первый мечник?

Она спросила легко, без злости и угрозы. Но я замер, будто брошенный в прорубь на озере.

– Я с вами до самого конца, – я сильнее сжал ее руку. – Только хочу знать, кто мой противник.

Жанетта смерила меня пристальным, пронизывающим взглядом:

– Именно это мы и узнаем. Когда вы отправитесь с Энимом на запад.

Я встал перед ней, не понимая ни слова:

– Бросить вас здесь, во время такой угрозы?

– Они начнут с вас. – Она погладила мою щеку тыльной стороной ладони. – Уже начали. Хоть я и не думала, что столь скоро…

– Из-за наследования?

Жанетта кивнула.

– Теперь, избавься они от меня, все перейдет к вам по нашим законам. Должно быть, свадьба их крепко озлила, – она хищно ухмыльнулась, вернувшись в прежнее расположение духа. – А если они избавятся от вас после моей смерти, часть отойдет вашему брату, родне. Худший расклад – вмешивать в это дело Дальний Излом…

Я говорил шепотом:

– Мудро ли это – отправляться в чужие земли, в поход, когда…

– Я – заложница этого города, мой дорогой муж. Меня давят старыми долгами. – Жанетта не позволила задать вопрос. – Лишь там я смогу вас защитить. Войско Энима Годари послужит вам защитой с одной стороны, моя охрана и золото – с другой. И лишь в чужих землях у нас есть надежда вывести их на чистую воду. Навязать бой на наших условиях.

В ее глазах разгорелся азарт.

– Вы не должны верить никому. Никому, – повторила она и задышала чаще от волнения. – Ни другим сотникам, ни самому королю, ни женщинам, которых к вам отправят, будьте уверены. Ни вашим друзьям, новым ли, старым. Ни Деханду. Ни вашему пьянице. Особенно ему.

Теперь и она сжала мою ладонь. Я промолчал, зараженный ее волнением.

– Иначе, мой дорогой муж, – она мягко улыбнулась, – нам конец.

Я посмотрел в темные углы коридора. И придвинулся к ней вплотную, опустив руки.

– Только мы вдвоем. Против целого мира?

Она впервые обняла меня за целый вечер:

– Только мы вдвоем. И весь мир против нас.

* * *

Едва тарелки опустели и меня начало клонить в сон, в двери настойчиво постучали.

– Открыто, – иронично заметила Жанетта, отложив нож.

В проеме появился Деханд и тут же поклонился.

– У нас гости, госпожа.

По его лицу я сразу понял, что гостям не рады. По тому, что Деханд меня будто не замечал – что речь идет о Руте.

Я поднялся, вытер ладони и поблагодарил за обед.

– Рассчитываю на вас, – зачем-то сказала Жанетта, послав мне тяжелый взгляд.

Я отразил его улыбкой. Та увяла, когда Деханд пошел за мной следом, к выходу.

– Уж с одним пьяницей я как-нибудь управлюсь. – Деханд продолжал меня преследовать. – После Итана, твердыни Долов, после Колла из Маранта…

Деханд тяжко вздохнул и позволил наглость:

– Боюсь, турниры не имеют ничего общего с заказным убийством.

Меня раздражали две вещи: то, что он прав, и то, как все переменилось этим вечером. Увидеть Рута в потасканной дорожной одежде, притулившегося у арки возле сада, – было почти счастьем. Будто все вернулось на круги своя.

– И где тебя так помотало? – вместо приветствия начал я.

Он ударил меня по плечу. От него несло конем, потом и дальней дорогой.

– Я как раз маленько думал потолковать. С глазу на глаз, – он покосился на Деханда.

Рут не имел привычки думать перед тем, как нести свои нелепые истории. Нет, как раньше уже ничего не будет.

– О, дьявол… Если я услышу хоть еще одно слово про Эританию…

Рут моргнул дважды:

– Эританию? Сраные болота?

Деханд навострил уши и сузил глаза. Я накинул плащ и поманил Рута за собой, прочь от дома.

– Там еще и болота? Хуже и быть не могло.

Рут замер – я не услышал его шагов. Обернулся: тот стоял, будто примерзший к земле.

– Ты что, приятель, туда намылился?

Я выразительно посмотрел на телохранителя жены. Рут наконец-то сообразил, что к чему: мы отошли от поместья, растоптав траву. Теперь фигура Деханда сливалась с выстриженными кустами.

– Черта с два! – тихо сказал я. – Ноги моей там не будет.

Раннее воснийское лето не согревало по вечерам. Я приложил подмерзшие руки ко рту и подышал на ладони. В походе под Волоком ничего не помогало их отогреть: мы клонились к костру, грязные, оголодавшие, смердящие не лучше покойника…

Как же я отвык от этого дерьма.

– Да, я туда намылился, – сдался я после поворота к «Гусю».

Когда мы уселись в углу, за дальним от входа столиком, Рут даже не взял выпивку. Он уложил локти на стол и смотрел на меня, как на безумца.

– В Эританию, приятель, едут в двух случаях. – Он пошарил рукой по столу и вспомнил, что кружек еще нет. Нахмурился. – Случай первый: тебя туда погнали под страхом смерти. Виселица ли, терки с бандитами, кровная месть. А во втором ты просто свихнулся. Умалишенные и смертники, вот и все, кто приживаются в тех местах.

Я напомнил ему, закатав рукава дорогой рубахи:

– Про Воснию мне говорили еще хуже.

Рут ухмыльнулся, сверкнул щербатыми зубами:

– Скажешь, были неправы?

Я промолчал. Жестом попросил подать что-нибудь для пересохшего горла. Рут излишне суетился: делал такие пассы руками, словно пытался мне что-то продать.

– Гиблое местечко, коли спросишь. – Я не спрашивал. – Сами не просекли, в какого бога веруют, в вечном разладе друг с дружкою, не щадят ни баб, ни детей…

Он уставился на поданную кружку, сбился с мысли.

– Не то чтобы у меня был богатый выбор. – Я дернул плечами и пододвинул выпивку ближе.

– Что-нить еще, милсдарь? – спросил подросток, обнимая поднос.

– Немного тишины, – отвадил его Рут. Когда нас оставили, приятель заговорил, не попробовав напиток на вкус. – Миленькое дельце, я скажу: сдохнуть в такой-то дыре.

– Как я говорил, выбора у меня маловато.

– Значит, угроза жизни, – кивнул Рут. Похоже, он не шутил.

В последнее время все кругом были правы. Кроме меня.

– Все сложнее. Сам поход займет не больше сезона. Заскучать не успеешь.

– Поход?!

Рут так удивился, что, держи он в руках выпивку, точно бы облился с ног до головы.

– Долгая история…

– Так-то я никуда не спешу, – со странной злостью ответил он.

Я вздохнул и потер уголки глаз.

– На днях объявилась наша старая знакомая. Оторва Руш, отряд капрала Гвона, – Рут закивал, – заявилась не одна.

Кислое вино обожгло горло. Я путался между тем, что хотел рассказать другу, и тем, что рассказывать не стоило никому…

– И?..

– В общем, если я не соглашусь на условия Энима…

– Ничего не всекаю. Тут еще и Восходы замешаны?

– Все сразу, – вздохнул я. – У меня два дня, чтобы собраться.

– Ничего не всекаю, – повторил Рут.

Я бы тоже предпочел ничего не знать.

– Должно быть, женушка твоя будет вне себя от радости при таких делах, – Рут покачал головой.

– Жанетта знает. Она меня об этом и попросила.

– Коли попросила, можно и отказаться, – буркнул Рут.

Мое молчание ему не понравилось.

– Нет, нельзя? – он хлопнул по столу. – Вот ведь мегера! Схоронила одного, теперь спешит избавиться от второго…

– Все не так просто.

Спорить совершенно не хотелось. Нам подали копченые ребрышки по старой памяти. Я не возражал. Деханд появился в дверях, выцепил нас взглядом и мрачно встал у выхода, подобно надгробию. Я ел без аппетита, приглядывая за ним.

– Вот придурок, – громко сказал Рут.

Деханд его не услышал или сделал таковой вид. Впрочем, притворялся телохранитель Жанетты из рук вон плохо.

Я ел из привычки, не от голода. Ребрышки потомили на славу. Вся моя сладкая жизнь – последние ее крохи! – истончалась, редела, отдалялась с каждым часом.

– Видно, ты не в духе. Давай так, приятель. Давненько мы с тобой знакомы, – Рут обнял кружку двумя ладонями, – припоминаешь, что ты провернул в Криге, когда тебя прижали?

Я встретил его взгляд. Выдержал его и ответил:

– Прикупил коня, собрал вещи…

Рут ощерился:

– А потом я вломился после полуночи, когда пришли подпевалы Симона. И мы…

– Убрались из той дыры прочь, – кивнул я.

Приятель смотрел на меня, словно бы все уже сказано и все расставлено по местам. Осталось действовать.

«Выход есть всегда», – подсказывала его щербатая улыбка. Я и сам вдруг понял, что ухмыляюсь.

– Я за вечер соберу вещи.

– Никакого разговора и не было, – подмигнул приятель. – Говоришь, через два дня?

– Через два дня.

Я обвел взглядом убранство «Гуся»: высокий очаг с тремя котлами, небольшую печь по соседству, россыпь лавок и столов на любой кошелек. Точно развалы в Криге, где встречался пыл юга, заносчивость севера и воснийская алчность. Скоро прощаться.

Я спохватился:

– Чуть не забыл. Так о чем ты хотел потолковать?

– Да пустяк, – Рут отмахнулся. – Лучше давай за нашу дружбу, приятель!

И, наконец, поднял кружку. Я протаранил ее своей и залил дорогой рукав.

– За дружбу, – выпил я.

– Надеюсь, хоть она убережет тебя от этой глупости, – тише добавил он, сделав всего пару глотков. – Дружба, лучше каковой никто не видывал!

– За нее, родимую.

И мы заказали еще.

XXII. Доброе дело

На равнинах под Кригом, шесть лет спустя после болот

Экая невидаль, скажете вы: прошли годы, а старина Рут все еще жив! Вот он я, перед вами: сижу на кривом стуле в полутьме, дохлебываю, что осталось в кружке. В голове долгожданная пустота и никаких имен. В очаге пара начатых поленьев, но еще не время их разжигать – во дворе светло и зелено. Как уж вы поняли, в жизни моей стряслись кой-какие изменения. А именно…

– Снова пьешь? Я овдовею еще до того, как Бену стукнет шесть.

Меня толкнули бедром, отодвинув с прохода, и ножки стула жалобно скрипнули. В голосе Вельмиры уже не было той величавой злости. Только разочарование.

– Но-но, попрошу, – я потянулся следом и попытался ущипнуть ее за лодыжку. Проклятая юбка – не дотянуться! – Милая, я пил, когда мы мерзли под Урголом, и я еще знать не знал о своей прекраснейшей из жен!

– Ты говорил, у тебя одна жена, – Вельмира приподняла бровь и громко поставила корзину с бельем напротив.

От этого кружка моя приподнялась и чуть не съехала в сторону. Кажется, пару дней назад я обещал починить проклятые ножки у стола…

– Так и есть. Одна-единственная. И других не надо ни за какие деньги! Так вот, я пил, когда мы чуть не погибли на болотах, сцепившись с этим… как его… – я пощелкал пальцами, голова начала побаливать. – … Виртуозом… Тузом? Гузлом немытым, мир его праху! Я бы начал пить, выбравшись из утробы, да только матушке это совершенно не нравилось…

Огонек единственной свечи соревновался с дневным светом – тот пробрался под полог, отделявший коридор от комнаты. Жена посмурнела:

– Еще бы. Может, и стоит тебя отлучить от утробы, коли такое дело.

Я содрогнулся.

– И пил еще больше, когда не знал любви, – я потянулся к ней, но Вельмира смахнула грязь со стола, одновременно увернувшись. – И все же вот он я, – я широко расставил руки, – жив и здоров! И если уж что и погубит меня, то будет не пьянство.

Вельмира меня не слушала: явно искала обмылки, оставшиеся с весны. Я поискал их под столом и в тайнике, под доской пола. Не нашел.

– Кончилось, – в сердцах сказала Вель. – Ух, проклятущие поборы…

– Я пил и пью, попрошу заметить, чтобы всем было лучше!

Чтобы не выбираться по ночам в поисках золота. И не вести счеты, слушая топь. Чтобы схоронить сраные амбиции, подгонявшие меня на болотах. Чтобы больше никто не слыхал мое второе имечко – и не поминали его шепотом, в питейных, бледнея от страха.

Вельмира славилась редкой отвагой. Быть может, потому я и…

– Пьяным ты не берешься за молоток, потому что руки дрожат. А трезвым – потому что еще не выпил!

Я убрал прилипшие волосы со лба и предложил:

– В любой миг я решу эту беду, только скажи, и…

– Нет! – почти рявкнула она, схватила стул и уселась напротив, прислонив спинку к животу.

Когда-то я считал ее страшилищем. Медведем. Сейчас я не видел женщины прекраснее.

– Никаких делишек, пронырливый остолоп! Я не буду болтаться с тобой в петле!

Нравоучения. Коли спросите, из Вельмиры вышел бы отличный глашатай, бард или богослов. Если бы туда брали женщин, конечно. Я выслушал, какое влияние получает юный Бен. Как его сестрица будет бояться мужчин. И как наш дом сожгут соседи. И все это счастье непременно случится по моей вине, потому что…

– Ничего хорошего не выходит из зла, свинячьи твои мозги! Ничего и никогда!

– Хочешь сказать, я не способен на доброе дело?..

– Ты не способен на него даже ради себя! О, а уж себя-то ты больше всех любишь!

Возразить было нечего. Таков ваш Рут – дай-то боги оставаться ему и дальше никчемным. Не знающим никакой славы. Я выпил еще, подняв кружку за здоровье Вель, Бена и Анни. Сливянка, молодое вино и всякое варево – вот что бережет мою семью.

Бережет от меня самого.

– Из малого зла растет зло побольше! Одна беда тащит за собой подруг!

Вельмира, славная женщина широкой души, просто любила сотрясать воздух. Я ее не корил. Послушать, принять удар на себя, сознаться в грехах – исповедь, что хранит семейный очаг. Я кивал и пил.

– И что дальше, скажи? – серчала Вельмира.

Во дворе послышался шум, чей-то топот. Через пару лет Анни вырастет, и не будет нам покоя…

– Когда твои выходки помогли Бену? – Вель постучала по столу, привлекая внимание. – Еще немного, и ни один сосед не усядется с тобой пьянствовать! Нас выживут, неужели ты…

Топ-топ. Ш-шух. Нет, это не Бен. У него шаг легче. И не Анни.

Хруст ветвей, звон и шелест тяжелой одежды. Железная поступь, сталь, угроза.

– Вель, – я поднялся, покачиваясь. – Иди-ка наверх.

Она снова ударила кулаком по столу. Жалобно скрипнули несчастные ножки.

– Смотри мне в глаза, когда я…

– Наверх! – рявкнул я и зашарил руками по поясу, подбираясь к пологу. И где я посеял чертов нож? – У нас гости!

– Кто?..

По двору шла троица вооруженных солдат. Не законники и не местные, из города. Я их не знал. Вельмира, как видно, тоже.

– Я говорила тебе, – зашипела она. – Я говорила…

– Наверх.

Вель схватила юбки и побежала к лестнице, уронив корзину с бельем. Под корзиной-то и лежал мой старый приятель.

Под шлепающие удары ног по ступеням я выскочил из комнаты и прислонился боком к окну. Заглянул в щель между рассохшейся рамой. Нет, не трое: один показал какой-то жест у курятни – заходили с другой стороны двора. Похоже, раму я тоже уже не починю.

Бесшумно скользнув обратно в комнату без окон, я задул единственную свечу и задернул полог. Шаги близились к двери. Чертов стол скрипнул, когда я поставил его боком, чуть ближе к единственному входу.

Думается в такие мгновения о всякой херне. К примеру, зачем я показывал Бену арбалет? Теперь он наверху. И теплеет последняя надежда, что Вель помнит, как его заряжать…

Я стоял, придерживая ножик, и думал: все повторится вновь. Колья, холод, смерть. Но в этот раз ублюдки просчитались – я здесь.

Входная дверь распахнулась, хрустнул откос, и слабые петли не удержали ее вес. Хрясь!

Тяжелые сапоги топтали порог моего дома.

– Ба, ну и темень, – ворчал кто-то с южным говором.

– Над было с утречка. Говорил я…

– Заткнись, – грубо прервал их замыкающий – голос его будто прорезал ткань полога.

Главарь? Добраться бы до него первым. Сверху послышался плач. Должно быть, Анни…

– Где они?

– Снаружи-то домишко мелковат, – в походке последнего явнее всего слышалось бренчание стали. Солдаты, но чьи? Старые друзья из когорт? Как же трещит поганая башка…

– Просторно, да бедно. Дверь-то видали? Мы точно там, Бурз?

– Эй, семейство! Тук-тук! Есть кто?

Они зашли небрежно, как не заходят незваные гости, которым всего-то и надо – спросить дорогу или выпить воды.

– Чем так смердит? – солдат у полога шумно втянул воздух.

– Пьянством и нищетой, – хохотнул какой-то подлец, пролезший в дальнее окно в коридоре.

Если они будут проходить по одному, быть может, я успею…

Полог отдернули, первый солдат шагнул в комнату, засмотрелся на лестницу и задел ножку стола. Потерял равновесие, упал с грохотом. Похож на гвардейца, да только что им делать в нашем селе, вдали от тракта?

– Тьфу, на хер! – заворочался он на полу.

Второй ринулся ему помогать, и я перехватил его на пороге, оттянул на себя и гаркнул:

– Стоять! – Солдат попытался вывернуться, хоть кончик ножа прильнул к его глотке. – … или я порежу чье-то горло, – рявкнул я, и все притихли.

За пологом загремела сталь. Многовато для шести человек, коли меня спросите.

– У него нож, – неумно заметил тот, кто еще недавно валялся у стола.

Третий запутался в пологе, пытаясь его убрать с пути. Яркий солнечный свет почти резал глаза. Хуже некуда.

– Дай пройти, – раздраженно буркнули в коридоре.

И в комнате появился еще один ублюдок. Загремел латный доспех – в десять раз краше, чем у самого Веледаги и всех его подпевал. Такую сталь достаточно показать разок, и действует не хуже ножика – сразу ясно, что дело имеешь с важной шишкой.

Мы уставились друг на друга: я глядел из-за плеча его приятеля, он – постаивал посреди комнаты. Я запомнил чисто выбритое лицо и усталый взгляд человека, проделавшего слишком долгий путь.

– Так-то встречают у вас гостей? – Он и не думал о жизни своего приятеля: прошел с важным видом к лестнице.

Я дернулся:

– Еще шаг, и…

Солдат снова затрепыхался в моей хватке.

– Я бы не горячился, – с ложной вежливостью говорил самый важный ублюдок. – Тронешь моих друзей, и я поднимусь, погляжу, кто там хнычет…

На верхнем этаже скрипнули половицы. Я прислушался. Всхлипывал Бен.

– Чего надо? – прохрипел я.

Нож умолял нарисовать улыбку. А затем – вторую. И так до тех пор, пока Вель не унесет ноги.

– Поболтать, – он пожал плечами, и латы противно скрипнули. Затрещала голова.

Далеко ли уйдут они с Беном?

– Я не в духе, загляните завтра вечерком, – я кивнул на выход. – Мы пожарим гуся с ябло…

Удар под дых выбил из меня всю спесь. Боль пронзила запястье, потолок приблизился, хрустнуло что-то в спине и плече, а затем я обнялся с полом. Закашлялся, а пока хватал ртом воздух – подавился слюной…

– С-сукх, – выругался я, и на мою спину сели.

Лежа щекой на полу среди сора, я заметил небольшой обмылок, убежавший под поленья у печи.

– Не ломай его, – судя по голосу, приказал ублюдок в латах. – Мы зашли поболтать.

Я поднял голову. Все удивленно уставились на главаря. Спине стало легче, я жадно вдохнул, и меня рывком подняли за рубаху – затрещала ткань. Едва утвердившись на ногах, не выдавая боли, я почти повис в чужом захвате. Ублюдки стояли слева и справа, удерживая меня под локти. От них даже пахло иначе: деревом, костром, оружейным маслом. Слишком хороши для прогулок по нашему селу.

Главарь по-хозяйски прошел вдоль кривых полок, постукивая пальцем по рукояти странного, кривого меча.

– Потолковали, – обиженно потирал отбитое колено дурень, споткнувшийся об стол. А ведь я даже не притронулся к нему, как вы видали.

Нож лежал под ногами – не достать.

– Не помню, чтоб я вас звал!

Резь тронула уголок рта – я разбил его зубом, когда меня перекинули, словно дитя…

– Я бы тоже не звал гостей. – Главарь окинул взглядом паутину в углах, рассохшуюся мебель и черствый кусок хлеба. – Живешь тут как собака.

Я облизал разбитую губу и подался вперед, клацнув зубами:

– Гав! – солдат передо мной отпрянул назад, выпучив глаза. – Р-р! Ха-ха…

Я согнулся от смеха и нового удара под ребро. Легкого, но поучительного удара.

– Кха-ха…

– А пьет как свинья, – сплюнул гвардеец с рябым лицом, вставший у лестницы.

Значит, это не старые долги. Я все еще дышал и даже, пусть и с чужой помощью, стоял на своих двоих. Значит, не сегодня.

– Так чем обязан? – слова горчили. Нет, право слово, что за чушь – спрашивать у толпы гребаных солдат, зачем они топчут родной дом.

– Для начала хотел бы передать привет от Кадециуса.

Голова затрещала, пытаясь восстановить ход времени. Имя знакомое, но такое бесполезное…

Тот странный хмырь, что предлагал сказочные деньги за какое-то дело. Пришлось хорошенько и обстоятельно ему объяснить, что я завязал и давно не имею никаких дел. Кроме, собственно, пьянства.

Видит небо, это было лучшее из того, чем я мог заняться. Я пью, чтобы ни черта не делать, как говорит Вель. Угораздило же меня обвенчаться с женщиной, которая почти всегда оказывается права!

– И?.. Чем Кадециус недоволен? Я был предельно вежлив, – …когда разбил ему бровь и нижнюю губу, если быть точным.

Солдаты снова переглянулись в неверии. Они не знали, что обычно я переламываю шейные позвонки или делаю новое отверстие в горле. Ну, когда не очень вежлив.

Мать двойного солнца, быть может, именно потому со мною никто и не пьет в этот год…

– Да, Кадециус очень тепло отзывался о твоем… добродушии.

– Я трижды сказал «нет». Моя ли вина, что люди столь непонятливы в наше время? Я вам не девица и не кокетка. Говорю то, что имею в виду. И не люблю повторять.

– Боюсь, непонятливый здесь только ты, Кабир-гата.

Значит, то было не просто дело, как вы смекнули. От второго имени у меня закрутило живот.

Какой-то безмозглый солдат за спиной главаря обшаривал кувшины с выпивкой. Зря. Я разделался с ними в начале недели.

– Кто? – Я сощурился, когда меня оттащили под яркий свет дня. – Мы с ним знакомы?..

Сверху посыпалась пыль – Вельмира не умела быть незаметной. На морде главаря проскочило омерзение. Он посмотрел на потолок. Ледяные иглы впились в спину, и я дернулся.

– Не смей… стой, сучий ты…

– О, не беспокойся. Они в безопасности, – он кивнул солдатам, что встали у лестницы. Те замерли у подгнивших перил, уперлись погаными задницами в стены моего дома. – По крайней мере, пока.

Лучше бы Вельмира не вспоминала про чертов арбалет. Лучше бы ее нрав сегодня дал осечку. Я вдохнул и громко выдохнул. Помогает собраться с мыслями, знаете ли.

Пятеро в комнате, двое у лестницы. Семь, а не шесть, дурная моя голова. Если бы только настала ночь и я смог выскользнуть из захвата…

– Как ты уже сообразил, Кадециус не приемлет отказов.

А может, с этими дурнями и впрямь достаточно просто потолковать – чем не доброе дело? Если бы еще и хренов мир награждал, а не порол за добрые дела, Вель. Я улыбнулся, словно у меня остался выбор:

– Ладно, умеете вы уболтать, этого у вас не отнимешь. Я слушаю.

Никто не помешает мне запомнить их рожи и разделаться потом. Может, с продажи их барахла я смогу заказать добрую, удобную мебель.

Солдаты тайком шарились по полкам. Один прикарманил пару орехов. У него было рыхлое, покрытое родинками лицо и большой выдающийся подбородок. Найти такого в городе не составит труда.

– Дело простецкое, – начал солдат с выбитым зубом, позарившийся на орехи.

– Легче легкого, – перебил его главарь. – Такого дела тебе в Эритании не предлагали…

Значит, хуже некуда. Собачья слава – никуда от нее не деться, даже на тот гребаный свет.

– …приглядеть за одной особой. Докладываться пару раз в сезон. Ничего сложного, так?

Тошнота подкатила к горлу. Снова в дороге, снова вдали от дома. Снова…

– Что за особа?

– Один паренек из знатной семьи, наивнее любой девицы.

Я осмотрел ублюдков, покачал головой:

– Для такой работенки двери не ломают.

Главарь почесал нос. Я надеялся, что ему досаждала пыль, грязь и все, что было в моем доме.

– Конечно, есть одна тонкость. Ничего сложного для таких, как ты, но все же – нет, и правда, хуже не придумаешь! – парень не должен узнать, что тебя наняли.

Главарь сделал жест, и меня отпустили. Я подавил в себе тягу располосовать горло соседа и выбить глаз тому, что стоял позади. Поправил одежду, вытер кровь с подбородка. И, покачиваясь, вернулся к столу. Потянулся за кружкой.

– Все еще не пойму, зачем громить мой дом.

Любитель орехов встрепенулся:

– Дверь до нас стояла поломана, пьянчуга!

– Нет нужды в грубости, не так ли? – сказал человек, который разбил мне лицо и грозился моей семье. – Все могло бы пройти гладко, порою достаточно просто послушать друг друга и маленько потолковать, а?

Он улыбнулся половиной рта.

– Обожди, – я вальяжно уселся на скрипящий стул, как у себя дома. В общем-то именно у себя дома я и был. – Правильно ли я услыхал, – я поковырялся мизинцем в ухе. – Я должен выдумать, как набиться в друзья к вашему мальчишке?

– Ему почти семнадцать, – проворчал кривозубый солдат по правую руку.

– Да как угодно, – я подбавил сливянки в кружку. – Мне что, признаться ему в любви? Навязаться в прислугу? И с утра до ночи лгать, покуда все не вскроется?

– Ты спокойно лгал родной матери, Две Улыбки. А здесь – какой-то чужой мальчишка. – В глазах главного подонка давно зрела издевка.

Рябой подхватил:

– Нет более вертлявой скотины на всем материке…

– Тихо.

Главарь подсел на второй стул, у которого ножка почти отвалилась. К сожалению, его вес она выдержала.

– Допустим, я соглашусь. – Этот разговор мне нравился все меньше. Одно дело, когда лжешь чужакам. Совсем другое – гнилая куча вранья, которую чужаки притащили в твой дом и делают вид, что это полевые цветы. И ты вроде как должен радоваться, будто девица на сеновале. – И сколько мне его преследовать?

– Столько, псиная рожа, сколько потребуется! – рявкнул тот, что стоял у двери.

Главарь поднял на него тяжелый взгляд, и все притихли. Говорил теперь только он:

– Я полагаю, не больше года-двух.

Попомните мои слова – ничего не бывает хорошим, что так легко звучит. Главарь непрошеных гостей поправился.

– В худшем случае – трех.

Я осмотрел стены своего дома. Покосившаяся картина – я украл ее где-то в Эритании и привез с собой. Небольшая фигурка забытого божка, которую я перекупил у Коржа, когда его руки были целы. Странное дело – возвращаешь человека в землю, а он все еще здесь, с тобой.

К стенам привыкаешь. Даже если доски прибиты криво и часть из них совсем рассохлась. Святая матушка, я обещал Вельмире, что мы покроем стол лаком еще той весной…

– Три года, – я вздохнул. – Знаете, а ведь я уже не так молод.

В Воснии дожить до тридцати пяти – большое везение. Тем более коли приходится прятаться в чужом краю, потому что добрую половину друзей ты заставил улыбаться, прирезал их жен и сыновей. Сколько времени у меня осталось? Успею ли я встретить невестку Бена и, может, выпить с ее отцом?..

– Пить это тебе не мешает, – огрызнулся кривозубый.

– Подумай о своих детишках, – услужливо подсказал парень с огромным лбом, который до того молчал.

Я глянул на них исподлобья, отставил кружку. Главарь сделался мягче:

– Уж это явно получше тех делишек, что ты проворачивал, а? Говорят, нас помнят за добрые поступки. Не пора ль тебе совершить хотя бы один?

Я прикрыл лицо рукой и засмеялся. Добрые дела. Одно добрее другого.

– Смешно. Ему смешно, – всплеснул руками солдат у лестницы.

Главный ублюдок показал ладонь, осадил его. Терпеливо ждал, что я отвечу.

– Ха. Ха-уф-ф. Ну, развеселили. – Я запрокинул голову и посмеялся еще раз, беззвучно. Наверху скулил Бен. В этом доме слышно и как мышь чешется. Я отсмеялся и обвел взглядом непрошеных гостей. – Ладно, к делу. Вы, я вижу, не очень смекалистые. Я помогу, чем смогу. – Недолго помолчал. – Что помешает мне найти вашего паренька, нарисовать ему вторую улыбку и скинуть в канал? – Я сделал еще пару глотков. – А потом – вернуться за вами. И вашими детишками.

Лицо главаря вытянулось. Похоже, из всех здесь соображал только он один.

– Он нам угрожает, Маби, ты слыхал? Пьян в дупло.

– Вдребадан, – поправил рябой.

– Но-но, попрошу! – я отставил указательный палец, – вы знали, к кому идете в гости. Двойное солнце мне в свидетели, вы могли бы попросить моего соседа – он славный малый, отличный приятель и кузнец, между прочим! Но вы пришли, – я обвел их веселым взглядом, – ко мне. На порог моего дома. Не всадили мне нож в спину, не отправили стрелу. Вы пришли угрожать моей семье, зная, чем славился Кабир-гата на болотах. И кто тут еще пьян?

Я снова отхлебнул сливянки. Все вкуснее в родном доме.

Пьяный глуп, пока пьет. Дурень же остается собой всю жизнь. Совпадение века – сразу семеро дурней под крышей моего дома. Да кто угодно поладит с высокородным сынком лучше, чем я. А уж настоящих друзей я не знал вовсе, как вы припоминаете. Во имя всех матушек, и кому в голову пришла столь паршивая идея?

– Не я выбирал исполнителя, – главарь вздохнул. – Будь моя воля, тебе бы я не доверил и с крысой посидеть.

Рябой прыснул:

– Разве что, коли б захотелось энту крысу отправить на кол.

– Как его матушку, а?

Я хорошо запомнил его лицо. Смешливые морщинки у карих глаз, неровный нос, шрам у брови, и все это – на длинной жилистой шее. Будет трудно его проткнуть так, чтобы дерево вышло ровно из нижней челюсти…

– Ее забрала война, коли вы не слыхали, – я оскалился. Весьма хорошо лгал. Чем тупее человек, тем легче его обвести. Себя, конечно, обманывать сложнее, но и тут я справлялся.

– Ах, война. Как скажешь, – главарь неприятно улыбнулся. – Думаю, ты себе поклялся, что такого больше не случится, так? Того, что стряслось в прошлый раз.

Молния не бьет дважды в одно дерево. По крайней мере, так я думал, пока меня не сыскали в самой Воснии.

Эти дурни уверены, что могут стоять здесь и говорить так обо мне, о моей семье – и уйти целыми.

– В прошлый раз, мальчики, – я хрустнул пальцами, – я вернулся за каждым гостем моего дома. И сделал с ними то же самое. С ними, с их сыновьями. Посадил на кол еще живыми. Много времени ушло, много работы. Но я терпеливый. – Терпеливее неба. Камня в овраге. В конце концов я стерпел все, чтобы попытаться снять ее тело через пару дней, не броситься на этих ублюдков. Не погибнуть зря. Выжил, чтобы скормить их птицам. – Так что… почему бы вам, парни, не отправиться по домам. К своим детям, женам, матушкам. Ну и, пока не поздно, извиниться. Так будет лучше для всех, сечете?

На втором этаже всхлипывал Бен. Анни ни разу не издала ни звука.

– Иначе что?..

Главарь снова поднял руку, и все притихли. Похоже, терпеливым был не я один.

– Да, ты мог бы сделать все то же самое. Повторить историю.

– Говорят, старого пса новым трюкам не научишь! – хрюкнул любитель орехов.

– Я в тебе не сомневаюсь, Кабир-гата. Иначе бы нас сюда не послали. И мы бы и правда нашли тебе замену. – Главарь окинул взглядом своих мальчишек. – Но молния не бьет дважды в одно дерево. Сейчас все совсем иначе, сечешь? – он попытался передразнить меня, вышло нелепо.

– Не вижу разницы. – Я отпил сливянки, глядя ему в глаза.

– В этот раз ты можешь ее спасти.

Я замер. Где-то наверху все громче плакал Бен. Главарь продолжал говорить осторожно, без заискивания.

– И больше не потребуется никого резать. Никаких злых дел, если уж сравнить с Веледагой. Как по мне – тебе тут услугу оказали. Еще и заплатят славно, – он брезгливо отколупал старую щепку с угла стола. – Семья твоя наймет прислугу, мебель прикупит. А может, того и гляди, хороший дом.

Я пригубил сливянку, и зараза горчила. Какой-то грязный осадок на самом дне…

– И никаких покойников. Никаких кольев, – продолжал главарь. – Все, как ты желал? Три года, Кабир-гата. Не так уж и много, как по мне.

Парень с жилистой шеей потоптался, как осел в стойле. Я дернул плечом:

– Сколько платят?

– Всему свое время, – зачем-то медлил он. – Сначала о деле. Раз в сезон ты присылаешь короткую весточку, где мальчишка и чем он занят. В ответ получаешь деньжата и ответ от своей благоверной.

Не зваться мне Рутом, если бы в тот миг я не заподозрил неладное:

– А кто их писать будет? Я читаю-то по слогам, а Вель…

Главарь покивал и быстро ответил.

– В каждом городе найдется птичник, а уж старейшина в селе и у вас есть. Как мы, по-твоему, о тебе прознали?

Херова грамота не давала мне покоя с тех самых пор, как Веледага нас с ней связал.

– И я должен верить закорючкам на листке? Вот ваше слово?

– Вы уж сообразите что-нибудь. С Вельмирой, так? – он посмотрел на потолок, будто говорил с нею. – Скажем, памятное воспоминание или фраза, которая известна только вам двоим. На три года – всего дюжина. Не так уж и много, учитывая, как долго вы прятались тут, да?

Ничего хорошего от грамоты не жди, попомните мои слова.

– А коли ты решишь присвоить себе мои деньжата и выпытать у жены, чего такого писать в этих письмах?

– Тогда она солжет мне, я не смогу это проверить, и ты вернешься и нарисуешь нам всем вторую улыбку.

Жилистый испуганно почесал горло, а его сосед снова потоптался.

– Вам, вашим матерям, женам и вашим детям, – напомнил я.

– И нашим детям, – неохотно согласился главарь. – Поверь, я буду очень стараться, чтобы этого не случилось.

Я медленно поднял выпавший нож и протер его нижним краем рубахи. Ублюдки ждали. Главарь пару раз дернул ногой, пока я начищал железо до блеска.

– Так сколько? – хрипло спросил я.

Вздох облегчения прошел по рядам.

– Сотня золотом… – начал главарь, и я чуть не выронил проклятый нож: пальцы дрогнули, и пьянство тут не при делах, – …за сезон.

Я с неверием покосился на него:

– Четыре сотни?..

Главарь кивнул. Парочка за его спиной выпучила глаза, и я сам, должно быть, выглядел не лучше в этот миг.

– Ты будешь получать не меньше конного рыцаря на службе Его Величества, – главарь припал на локти к столешнице, – поболее, чем гвардеец столицы. Головорез Две Улыбки выбился в люди, что скажете, ребята?

Четыре сотни. Больше, чем я имел от Веледаги в лучший год. Больше, чем я мог забрать на болотах без посторонней помощи.

Непрошеные гости молчали, и я кожей ощущал чужую зависть. На лестнице что-то скрипнуло. Я вытянул шею и увидел зареванное лицо Бена: точно мелкий хорек, заплаканный и любопытный, глупый до смерти. Вельмира спустилась за ним, и солдаты уставились на мою семью.

Я накрыл одну ладонь другой, чтобы скрыть дрожь. Отвлек внимание на себя:

– А коли мальчишка помрет? Не по моей вине, ясное дело. Или, скажем, я сам протяну ноги.

Главарь улыбнулся половиной лица и глянул снизу вверх.

– За тобой гонялась когорта Коряги, законники Горна и вся Пятерня…

– Только Гарум-бо, – подсказал я.

– Точно. Мир его праху, – деланно помазал лоб главарь. – Как видно, тебя не так уж и просто убить. Уж постарайся, чтобы этого не случилось и с пареньком. Тем более мальчишка домашний, балованный. Будет таскаться по трактирам, приставать к девкам, песни орать. Это тебе не головорезов по болоту гонять, верно?

Вельмира подслушивала, не стесняясь. Когда мы встретились взглядами, она дернула подбородком. Я бы объяснил ей все, коли бы сам понимал, в какую трясину меня тащат.

– Значит, просто проследить за мальчишкой, – спросил я, – набиться ему в друзья, доносить раз в сезон и не проболтаться, что мне платят?

– И слушать приказы. В остальном – все так.

– А потом?

– Что – потом?

– Через три года, ежели все пойдет как надо.

– Узнаешь.

Я смахнул комок грязи со стола, и жилистый солдат дернулся, как пуганая кошка.

– Набиться в друзья…

– Ты умеешь заводить друзей, – давил главарь, – если захочешь.

Как вы знаете, половину моих приятелей растаскали птицы на болотах. И, может, четверть из оставшихся в живых горела желанием со мной встретиться, чтобы расквитаться. Другая четверть считала меня мертвым, и лучше бы оно так и оставалось. Я осмотрел отсыревшие стены моего дома. Кому угодно лучше без меня, Вель.

Отложив нож в сторону, я посмотрел на порозовевшие пальцы без черных полос под ногтями. Все гости неотрывно следили за движением моих рук, словно я был сраным королем болот.

– Что скажешь, Кабир-гата? – поторопил меня главный ублюдок.

Я поднял глаза, и Вельмира покачала головой, стоя в тени. Бен выглядывал из-за подола ее юбки. Анни, верно, пряталась, и я гордился ею, как никогда. Из третьей по счету ступеньки опасно торчал гвоздь, который я кое-как загнул в сторону неделю назад, но все вернулось как было. Удивительно, сколь сильно привязываешься к месту, с которым обращался как последняя свинья. Погладив большим пальцем бок шершавой кружки, моей неразлучной подруги, я цыкнул зубом и сделал самое доброе дело:

– Ладно, уболтали. Как его звать?

Главный ублюдок поднялся и зачем-то подошел ко мне. А затем по-отечески опустил руку на плечо:

– Запомни это имечко хорошо, такое в Воснии не каждый день встретишь. А зовут его…

XXIII. Лэйн Тахари

Сьюзан Коул, возле площади при садах Оксола

Энима Годари я видела третий раз в жизни. Мне бы хватило и второго: тоскливее человека не сыскать. От его торжественной речи кисло молоко и увядали травы. Лица солдат, вынужденных внимать этому бормотанию, безмолвно протестовали.

– Его все еще нет, миледи, – буркнул Джереми, еще недавно дежуривший у второй дороги.

Я сжала кулаки:

– Тогда почему ты здесь, а не там?

Джереми раскланялся и проворно растолкал зевак, все глубже погружаясь в сплетение рук, ног, бездарных шляп, плащей и тревожных лиц. Все ждали.

– В связи с данным событием, наиважнейшим и крайне ответственным для всех Восходов, я, Эним Годари…

Сержантам не пришлось бы занимать у нас деньги, если бы управитель Второго Восхода меньше болтал и больше делал. На площади началась давка. Сотники и отпрыск Годари стояли на возвышенности у входа в городские сады. О, сколько речей слышала эта старая лестница! Горожане по привычке поглядывали на эшафот, но тот пустовал. Все славные, крупные торжества проводили на помосте. Удивительно, что местные еще не взяли в привычку перед ним венчаться.

– Обстоятельства вынуждают нас предпринять меры! Скорейшие меры. Долы подступают с востока, а на западе уже вовсю зреет мятеж…

Местные знали о бедах куда больше, чем сам Эним, который на улицах бывал дважды в сезон, и то окруженный охраной. Никто не охнул. Куда больше людей беспокоили цены, холода и разбой.

– А что мы делаем, когда нам угрожают? Что скажут славные жители города?

Бормотание прошло по рядам – выслуживались капралы. Вот оно, красноречие. Эним не смог бы уговорить и пятилетнюю дочь посидеть смирно. Вуд шевелил челюстью, Гант сверлил всех взглядом. Ничего не менялось уже битый час.

– Где же ты, подлец, – прошипела я себе под нос.

– И, как уж заведено, хорошему войску нужен хороший ставленник! – Эним вытер кустистые брови платком, будто не дотянулся до лба. – За сим я, Эним Годари, ответственный за Второй и Третий Восход…

Какой-то даме стало плохо. Должно быть, пришла пора прощаться с мужем: кружево на ее выходном платье окрасилось в цвет грязи. Ее подхватили с запозданием, и оханье перебило слова Энима.

– Назначается… по старейшему нашему обычаю… – взгляд на приказ, – победитель последнего турнира, обладатель двух корон и недюжинного опыта в походном деле…

Возможно, упасть в обморок – решение получше, чем слушать эту бездарную речь.

– …Лэйн Тахари!

Одинокие хлопки и свист взрезали тишину и тут же угасли. Я обвела взглядом толпу. Эним покашлял в кулак, тревожно посмотрел на шляпы и сказал громче:

– Лэйн Тахари. Первый мечник Крига, а ныне – и Оксола, нашего славного города на реке!

Свист и хлопки повторились. Теперь чуть тише. Ничего не происходило.

– Поганый мерзавец, – прошипела я.

Обвел нас. Ускользнул, затерялся. Как он вышел из города? Как его жена допустила такое?..

Послышались шепотки и редкие смешки.

– Быть может, он захворал? – тихо спросил Эним, но в такой тишине его слышали и дальние ряды.

Вуд даже не делал вид, будто высматривает первого мечника. Впрочем, как и Гант. Да и можно ли высмотреть того, кого давно нет в городе? В толпе зародилось движение.

– Дорогу! – гаркнул кто-то знакомым голосом.

Я привстала на цыпочки, чтобы рассмотреть причину толкотни.

– Да что вы себе позволяете? – вскрикнул кто-то впереди.

Из толпы, точно небольшой гребень волны, к лестнице двигался отряд. Эним тревожно потоптался на месте:

– Кто-нибудь… э-э… не мог бы позвать…

– Дорогу, вашу налево!

Кто-то снова вскрикнул – процессия отдавила ногу, и не одну.

– И для чего люди стоят первыми, – буркнул Гант, как всегда, не к месту.

На лестнице появились гвардейцы. В начищенных доспехах, лучшие псы на страже. Один показался мне смутно знакомым. Он повернулся к толпе, и я увидела грязные серые усы с бородкой. Самой графини не наблюдалось нигде. Голос Энима звучал жалко:

– Ох, какое счастье! Я уж подумал…

Гвардейцы заслонили управителя Восходов, а потом все так же бесцеремонно растолкали первые ряды, выискивая себе место.

На одной ступени с Энимом, чуть обгоняя его в росте, стоял первый мечник. В блестящих парадных латах, точно начищенная монета в ладони. Стоял без шлема и сиял, широко улыбаясь управителю. Их руки тут же соединились в рукопожатии.

– Вот же поганый мерзавец, – довольно сказала я.

И площадь снова одобрительно засвистела, послышались куда более оживленные хлопки. Толпа почуяла скорую свободу.

– Херов мерин, – выдал тихий голос справа.

Все это время у дома гильдий, прямо под балконами, скрестив руки на груди и откинувшись спиной на опору, стоял пьяница. Тахари не умел выбирать друзей. Удивительное в пьянчуге было лишь одно: он все еще не издох, не захлебнулся рвотой где-нибудь у корчмы. И его так и не вздернули.

Нет, совершенно удивительно, что он все еще жив. У него было меньше всего поводов, чтобы выказывать злость. Тем не менее он стоял с таким лицом, будто совсем недавно вылавливал покойников из канала голыми руками, без багра.

Толпа начала редеть, освобождая каменные стены гильдейского дома.

– Сучья лапа, – выругался пьяница еще раз, пока Эним зачитывал приказ.

Они с мечником еще долго улыбались, стоя на лестнице, словно обвенчанные супруги.

– М-леди? – спросил Вуд, явно тоскуя лишь об одном.

– Никаких драк. Мы пришли поговорить. Никуда он от нас не денется.

Тут-то он и заметил меня в рядах. Прошел взглядом дальше, не останавливаясь. Я кивнула Вуду и Ганту:

– За мной!

Когда я обернулась, Тахари на лестнице уже не было.

– Проклятье, – прошипела я. – Куда он подевался?

Вуд неопределенно махнул рукой на толпу.

– Будто я без тебя не вижу!

Я подобрала юбку, развернулась и тут же натолкнулась на Джереми.

– Его все еще нет, миле…

– Будто я без тебя не знаю! За мной!

Стоило бы сказать «передо мной» или какое-нибудь яркое «вперед»: люди спешили по своим делам. Толкались и шли напролом, пихались плечами, работали локтем…

– Да пустите же! – отпихнула я гвардейца с дороги. Тот поклонился, помешав еще больше.

Темная голова Тахари на мгновение показалась за чьим-то плечом и снова исчезла. Я бы побежала за ним, если бы не проклятая сутолока. Мимо проплывали рты с гнилыми зубами, железные шлемы гвардейцев, испещренные оспинами лица. Получив дважды локтем, проглотив шесть оскорблений и получив лишь два жалких оправдания, я снова увидела Тахари. Ошибки быть не могло. Мечник двигался к дороге на храм.

– От вас никакого толку, – обернулась я.

И выяснила, что осталась без свиты. Позади начался спор и толкотня. Тахари мельчал за снующей туда-сюда солдатней и зеваками. Никто меня и не замечал – я стиснула зубы и ускорила шаг: на дороге стало просторнее.

– Прочь, – отпихнула какую-то селянку, неведомо что позабывшую на площади. Ее место тут же занял молодой носильщик. – Пошел вон!

Корзины рассыпались по дороге, я перешагнула через них. Первый мечник с кем-то беседовал. Я начала различать слова…

– Эй, миледя! Кто платить будет?

Носильщик попробовал до меня добраться, но я побежала, точно воровка. За моей спиной и перед лицом волнами сходились-расходились жители города. Тахари свернул к улице Восхода, и я увидела его собеседника. Пьянчуга, кто же еще?

Запыхавшись и утомив ноги – проклятый каблук! – я расслышала, как они спорили.

– … оставайся.

– Чтоб я больше этой херни не слыхал, приятель.

Я собралась их окликнуть, но осеклась. Первый мечник имел привычку удирать, едва меня завидев. Я вышла на проклятую охоту без лука и стрел…

– Мы вернемся к заморозкам, – отмахнулся Тахари, посмотрел налево и вдруг заметил меня. Тут же ускорил шаг – пьяница поспевал, а вот я чуть не споткнулась. Будь сотню раз прокляты каблуки и их создатели. – Оставайся.

– Ты, часом, в той давке не оглох? Я сказал…

– … У нас четыре сотни в войске. Ничего не случится, если ты пересидишь…

Я почти нагнала их, шумно вдыхая носом. Они еще о чем-то говорили, но я не разобрала ни слова. Тахари ударил пьянчугу по плечу.

– Займи ее, – кивок явно в мою сторону. – Чем угодно займи.

– Я все слышу, первый мечник! – крикнула я.

Тахари бесстрашно шагнул в переулок. И где пропадает охрана, когда она так нужна? Я обернулась – ни Ганта, ни Джереми. Рут встал на моем пути, широко раскинув руки, словно мы в родстве.

– Прелестная миледи Коул! – он и не потрудился звучать убедительно. – Какими судьбами?

Я прошла мимо, постаравшись толкнуть его плечом.

– Грубы, как всегда, – он снова нагнал меня. – И чем я заслужил вашу немилость?

Первого мечника и след простыл. Я увидела еще двух солдат, упавших ему на хвост. Столько внезапной славы!

– Миледи Коул, золото всей Воснии, – приставал ко мне пьянчуга, явно довольный тем, что добился своего. – Не томите молчаньем…

Я обернулась, одарила его самым презрительным взглядом, которого не удостаивались даже псы:

– В войске четыре сотника, и всего три сотни солдат, – пьяница удивленно посмотрел в ответ. – Твой друг тебе лжет.

Он расплылся в еще более гадливой улыбке, разом показав все изъяны своего рта.

– Уж я как-нибудь переживу это дело.

Забренчало железо. Меня нагнали псы, потеряв Ганта по пути.

– Где вас носило? Уберите этого проходимца!

Джереми насупил брови и шагнул вперед. Рут тут же поднял ладони и отступил. Видимо, именно так он и выживал все эти годы, забиваясь от страха в зловонные норы…

– Вон! – гаркнул мой пес для верности.

Едва мы отошли на дюжину шагов, пьяница крикнул вослед:

– Это у вас от худобы. Всегда говорил, что в тощей женщине не осталось никакой доброты!

Я выругалась. Если Тахари и вернулся на улицу Восхода, его давно унесла толпа.

– Раздавить его, миледи? – спросил Джереми, потупив взгляд.

Раньше бы пес бросился без предупреждения. Я не знала, нравится ли мне эта перемена.

– Нет нужды. – Я поправила почти задушивший меня плащ. – Никуда они от нас не денутся.

Вуд провел языком под щекой и вопросительно покосился в мою сторону.

– Мы отправляемся в поход.

Гант нагнал нас и даже не запыхался – явно не спешил работать. Он спросил:

– Я не ослышался?..

– Миледи!

– … миледи. Разве у вас есть право следовать за Восходами?

Я усмехнулась.

– Все в этой жизни решает золото.

Все, кроме поиска виновных в смерти моей матери.

Лэйн Тахари, в голове марша Восходов

– Четыре сотника, но три сотни солдат?

Бумаги в моей руке и само войско никак не сходились, точно куртка на брюхе менялы.

– Три сотни и двадцать три души, сир, – невозмутимо отвечал Брегель, самый нерасторопный сержант, которого я встречал. – Кроме того, по пути нас ждет подмога из Волока.

Подмога. Мы едва плелись от одного города к другому. Не успели выбраться из врат Оксола, как застряли у переправы. Простой подмогой тут не обойтись – это войско не проживет без божьей помощи. Числа не сходились, пехота выглядела не лучше, чем обозники, а кавалерия…

Где, черт подери, кавалерия Годари? Вдоль дороги плелась дюжина чахлых кобыл: снабжение, фураж, повозки с шатрами. Хорошие скакуны достались мне, Деханду, а сам Брегель уже умудрился испортить подпругу и возился с ней, спешившись. Позади, спускаясь с холма, ехали верхом сотники и несколько гвардейцев. Урфус заметил наш интерес и поднял ладонь в приветствии.

– Дьявол…

– Что-что, сир? – переспросил Брегель.

– Говорю, еще треть дезертирует, едва мы ступим на болота, – крикнул я, чуть наклонившись в седле.

На лице сержанта расцвела тревога. Он сильнее сжал уздечку старой кобылы. А я думал, хуже трусливого Эдельберта солдата не сыскать.

Я вновь оглянулся в охвостье войска, словно бы надеялся там увидеть Хенгиста. Что сталось с прежним сержантом? Стоило подумать об этом раньше. Все в походах случается не вовремя, криво, не так.

Родрик – темная лошадка Годари, сотник, про которого я не знал ровным счетом ничего. Ни хорошего, ни плохого. Урфус, к которому прилагалось ровно одно достоинство – отсутствие Стефана, с которым они собачились всю осаду. Тот самый Урфус, у которого меч не залеживался в ножнах, а язык – за зубами. Рохля Лавель, с какого-то перепугу снятый с поста в Оксоле. Наследник Энима, Вайн Годари, не способный изъясняться так, чтобы его понимали люди. Он желал двух вещей: моей смерти и встать во главе похода.

Четыре сотника, три сотни и тысяча проблем.

– Но нам не о чем беспокоиться, – неубедительно начал я, глядя на зеленеющего сержанта. – Для мирной беседы хватит и трех десятков, верно?

Сержант выпучил глаза:

– Так и есть, сир!

На горизонте качались ели, венчая холмы. Где-то там, за разбитой стеной Волока, нас ждала «подмога». Останки старого ополчения, поменявшего флаг? Юнцы, не заставшие похода, впервые взявшие бритву в руки? Головорезы Барна, разбежавшиеся еще до осады, у которых кончилось награбленное добро? Видит небо, нам понадобится все, что есть.

Марк, предместья Оксола, недалеко от реки

Винс с громким шлепком размазал комара на шее. Только сезон начался – уже нет от них спасу. Да и девица запаздывала, иначе чего бы нам тут стоять за так, кормить гадов? Мешочек с деньгами грел брюхо, хоть и дожидался не меня. Большой, полный мешочек. Взять бы его себе да умотать подальше. Только кто потом возьмется за дело с Марком?

– Ждем, – сказал я зачем-то.

Винс пальцем показал на мой лоб, и я ударил себя ладонью. Не попал. А может, и не было там никакого комара, вон как Винс заулыбался. Сам не лучше гнид. Я подошел и шлепнул его по лбу, с силой.

Много думает себе лишнего этот Винс.

Куда уж лучше было ходить под Даррелом, да только под ним теперь весь город походил, с тех пор как его подвесили над восточными воротами. Теперь дела имеешь с графами, херовыми богачами, сержантами. А платят с воробьиный хер. Что за житье?

– Пст… – шепнул Винс.

Высокая трава шевельнулась. Девица, не будь дура, по дороге не шла. Я свистнул ей и помахал рукой:

– Нету тут у нас никого. Вылазь.

Она не поверила – повертела головой: в одну сторону дороги, в другую. Чудо, что не заметила Гурта, я и отсюда видал, как торчит его башмак за облезлым у низа кустом.

– Говорю, вдвоем мы тут. Винс да я. Да и ты теперь.

Девица осторожно высунулась из укрытия, держа в руках сверток. Легким бегом пересекла размытую колею и оказалась на нашей стороне. Река и то громче шумела, чем ее шаг.

– Добренького вечерка, – улыбка расписала рожу Винса.

И тут дитя завизжало. Девица подняла глаза к небу и прорычала, пересилив детский крик:

– Вечер херовый, как ни глянь. Золото при тебе?

Винс обошел ее, разглядывая. Одно на уме. У Даррела бы ему всекли так, что мигом бы поумнел.

– Никто вас не видал по пути? – я залез рукой под рубаху, подцепив мешочек.

Деньги звякнули в ладони, оставив после себя пустоту и прохладу.

– Да-да, пошевеливайся, я не болтать пришла. И заберите уже этого паршивца, – она всучила визжащую кучу тряпья Винсу.

Тот стоял, раззявив пасть, и на меня глядел, ожидая указки. С Даррелом бы все сами знали, чего да как. Я кивнул в сторону реки. От визга уши вяли. Девица уперла руки в боки и подошла ближе.

– Ну?

С большой неохотой я передал деньжата.

– Я уж подумал, тебе не шибко надо. Говорят, муженек-то ейный тебе пару сотен золотом отсыпал?

Она нахмурилась и начала пересчитывать монеты. С другой стороны, при Дарреле-то таких деньжищ мне в руки не давали.

– Так чего, правда это или врут? – настоял я.

Куст шевельнулся – дурень Гурт перестал терпеть комарье. Детское вытье досаждало не меньше гадов, но именно оно и скрыло нашу промашку.

– Не твоего ума дело, – отбрила меня девица.

Монетки ловили закатное солнце и звенели в ее ладони. И с каких пор какие-то девки умеют складно считать? Послышался всплеск, и визг прервался. Девица отвлеклась, посмотрела на Винса. Тот повернулся к нам, отряхнув ладони.

– Вот дерьмо, – он понюхал свои руки и тут же обтер их о штаны.

– Вы совсем сдурели? – рявкнула девица. – Зачем…

– А тебе на кой? – удивился Винс. – Сама отдала.

– Я его у шлюхи купил, – я дернул плечами.

Она замерла, ошалело глядя в сторону Винса, ее пухлые губы разомкнулись, и я услышал начало самой дерзкой брани, каковую и в порту-то не всякий знает.

– Так чего там про золото? – вдруг вышел из куста Гурт.

Я вытаращился на него: дурню полагалось сидеть там, покуда я не скажу иначе. При Дарреле всего этого дерьма никогда не бывало.

Девица сощурила глаза и начала отходить к дороге. Ну и херня.

– Эй-эй, посто…

– Здесь не хватает, – не досчитав, сказала она.

– Говори, – Гурт перегородил путь, широко расставив руки, – где золото лежит, и того гляди мы тебя отпу…

Мешок с монетами полетел мне в лицо.

– Ау!

Зазвенело херово золото с медью, разбежалось под кусты и к обочине. Я бросился его собирать. Мимо меня пробежал Винс, чуть не столкнув с ног.

– Лови! Кхр…

Гурт вскрикнул, не успел я поднять и двух золотых. Пришлось отвлечься. Завыл и Винс: девица вцепилась в его ухо, явно до того метив в глаза. Из боковины Гурта торчала рукоять небольшого ножичка.

– Гха! – он вытащил ножик и замахнулся.

Девица повалила Винса на землю, выхватила откуда-то еще один нож – тот блеснул в ее руке.

– Стой! – гаркнул я, но было поздно.

Гурт навалился всем весом на железку и вонзил ее в спину девице.

– А-а! – завертелась она.

Винс тоже кричал, больше от испуга – перед его лицом маячил ножик. Пятерня девицы добралась до его лица. Гурт бил так, будто от этого зависела его жизнь:

– Н-на! – Чавк-чавк: ныряла сталь в девичью спину. – Получай, с-сука!

– Стой-стой, – отнимая девчачьи руки от лица кричал Винс.

Ее крик превратился в глухой вой, а затем – в захлебывающийся хрип. Она расцарапала щеку Винсу и потом упала лицом в грязь.

– Ну, сука! – взвизгнул Гурт и еще пару раз пырнул ее ножом. – Чуть не убила! Чуть не помер!

Винс тяжело дышал, вытаращив глаза на мертвую девицу, и сидел, расставив ноги над ее головой.

– Уймись уже, – вздохнул я.

Гурт вытащил нож – на спине девицы чистого места не осталось. Он посмотрел на нее, затем на лезвие в руке – и тут же брезгливо разжал пальцы. Ножик упал рядом с другим, так и не отведавшим крови.

– И как мы теперь узнаем, где золото, дебил? – пришел в себя Винс.

Послышался треск ткани. Гурт тяжело выдохнул, прижимая тряпицу к боку. Всю одежду себе замарал. Не стоило его брать, и разве бы Даррел ему доверил чего? Только сидеть у ночлежки с тупым видом.

– Возьмем что есть, – я подошел и осторожно поднял оба ножика.

Ничего такие. Что-то за них и дадут. Дурни не шевелились: один сидел, другой стоял, ругаясь.

– Одежду снимай, чего от нее осталось-то, – поторопил я Винса. – Или мы кого подождем на дороге?

Времечко-то еще хожее, тут затишья долго не бывает. Уже вдвоем мы склонились над телом, я взялся за сапоги.

– Ну-ка…

Те легко слезли с небольших стоп. Почти сношены, иначе с чего бы иметь дела с этими умниками из дворцов? Мне бы и самому не помешало обувку-то сменить. Взявшись за предплечье, я перевернул девицу на спину.

– А все-таки она ничего, – причмокнул Винс.

Я поднялся, сделал два шага и отвесил ему оплеуху.

– Стягивай давай, хоть пожитки сбудем. С вами только с голоду помирать…

Винс потянул перепачканную рубаху и замер, когда ее низ дошел до девичьего горла.

– Теплая еще, – деловито потрогал ее за правую грудь.

– Шевелись давай. Не то я тебя сам оприходую, на хер.

Гурт скупо хохотнул и тут же зашипел от боли.

– А ты чего встал? У дороги собери, – я махнул ему рукой.

Дело пошло быстрей.

– Ну, взяли, – выдохнул я и подхватил уже нагую девицу под колени.

– А чего это ты с той стороны? – встрепенулся Винс.

Я зыркнул на него так, чтобы тот в штаны наложил. Но Винс только нахмурился и с великой неохотой просунул ладони под девичьи подмышки. Даррел бы ему за такое отрезал ухо, а может, и сам хер.

– Взяли, – рявкнул я.

Зря говорят, что девиц на руках носят. По первости так-то оно, может, и так. Но через десяток шагов и в спине щемит, и колени плохо гнутся. До воды идти-то всего ничего, а оба запыхались.

– Уфф, – взмок Винс.

– Раз-два…

Далеко забросить не удалось. Винс поленился, и девица напоследок обрызгала нас водой. Ко дну не ушла – прибилась к берегу, зацепившись за него ногой.

– Палку бери подлиньше и толкай, – я вытер лоб. – Тьфу, на хер! – кровь на руках теперь испачкала и лицо.

– И где теперь энто золото искать, – крикнул Гурт, слоняясь у дороги.

Я махнул рукой, уже простив дурака.

– Главное, что эта сука довольна будет.

Гурт недовольно пыхтел и уже сделался бледным. Больше от страху, ясное дело – в такой туше крови хватит на двоих. Винс вернулся, слегка запыхавшись. Чуть дальше река уходила в сторону, и он быстро вытолкал тело к потоку.

– А че, если и нас так же, – Винс дернул подбородком в сторону воды.

Белая девичья задница показалась из глади, ее уносило вниз по течению, все дальше, дальше. Винс с тоской провожал светлое пятно взглядом. Я приблизился, обхватил его за затылок, столкнулся с ним лбом и посмотрел прямо в глаза:

– Херни не неси. Нам-то платят.

Винс не повеселел.

– Чую я, вещички собирать надо, деру пора давать, вот чего…

Я отпустил его.

– Коли так охота – сам и вали.

Винс отвел глаза.

– Да я так, чего думаю, то и говорю… только говорю.

Ну до чего лучше было при Дарреле! Остались мне одни сопляки. Гурт с кряхтением собирал разбежавшиеся монетки и считал вслух. С трудом добирал до десяти и снова начинал с единицы.

– Коли бы меньше думал, того гляди и вышел бы из тебя толк, – в сердцах сказал я и принялся помогать Гурту.

И видели нас только птицы да облака.

XXIV. Теперь все иначе

Лэйн Тахари, главный шатер Восходов, в одном дне пути от Оксола

Скупое воснийское солнце ласкало нас в обед и покидало к вечеру. Недолюбленные им дети, мы прятались под навесами и плащами, стоило летнему дождю выразить свою немилость. А к ночному холоду разводили костры.

Начало любого похода – дни, полные сладостного обмана. Надежды, притязания, грубые мечты – все соединяло солдат. В песне, за обедом, под узкими навесами, в тесноте ночевки. Я знал, что продлится это от силы несколько дней.

Не успели мы потерять стены Оксола из виду, я уже мечтал о постели, треске поленьев в домашнем очаге и теплой руке на плече. Руке с длинными узловатыми пальцами…

– Кхм-кхм… – Скальв прочистил горло.

«Теперь все иначе», – обещала Жанетта.

Ее правда. На меня смотрели с почтительным ожиданием. Заискивали, предлагали помощь, кланялись почти до самой земли. Единственное, на что не были готовы солдаты – оставить меня в покое. Терпимые лишения.

В этот раз при мне едут слуги поместья, какая-никакая охрана в виде Деханда, гвардейцы Энима… Месяц, два – и вот она, свобода. Я потянулся, не скрывая улыбки. Капрал Скальв, надоевший с самого утра, буравил меня взглядом.

– Так что… э-э… прикажете, сир?

Я уставился на карту. Решения. Вот для чего нужен ставленник – чтобы было, на кого свалить всю вину, если… нет, когда что-то пойдет не так. Без ставленника не могли решить простейших вопросов – чем смазывать колеса телег, как часто поить лошадей и по какой дороге вести войско, хоть их и было всего две. И вторая стоила бы нам еще половину дня в пути.

– Мне каждый раз марать бумагу? – я размял шею. – Как уже было сказано, мы идем кратчайшим путем.

– Но, сир, господин Родрик настаивал, что дорога с мостом куда тише, нежели…

– Мы идем по землям Восходов, числом в четыре сотни солдат. Что вообще может пойти не так, капрал Скальв?

Полог шатра откинули, и появилась Сьюзан Коул. Я замер, в шее что-то болезненно хрустнуло.

– Доброго вечера, – жизнерадостно прощебетала дочь банкира.

Сьюзан зашла без сопровождения – Деханд пропустил ее, даже не посоветовавшись со мной.

– Боюсь, мы очень заняты, м-леди, – Скальв расплылся в снисходительной улыбочке. – Ваш шатер расположен южнее, это выйти от нас, взять вправо, и затем…

«Ее шатер?!»

Я смолчал. Назойливая дочь банкира никуда деваться не желала – напротив, встала у моего стола, словно желала венчаться. Мы какое-то время сверлили друг друга взглядом. Я подумал, что нет ничего более унизительного, чем звать на помощь охрану.

– Если вы не расслышали, вход сюда запрещен. Скальв, будьте добры, проводите миледи.

Капрал протянул руку к Сьюзан, и замер, так и не решившись выполнить приказ. Та защебетала быстро-быстро.

– Что же, разве ваша жена, графиня Малор, ничего вам не передала?

Наигранная невинность в ее глазах резала, точно бритва кожу.

– Скажем, про долги?..

Скальв непонимающе смотрел то на меня, то на чертову Сьюзан.

– Не пойму, что вы здесь забыли, – бесстрастно парировал я. – Это шатер для сотников, и…

Она по-детски надула губы и перебила:

– Я обронила пуговку.

Скальв вытаращил глаза и снова посмотрел на меня, явно выискивая поддержку.

– Пуговку?..

– Серебряную, в форме листка. – Сьюзан уже положила ладони на локоть Скальва, и тот совсем обмельчал. – Она дорога мне как память. Не могли бы вы помочь мне, Скальв?

Дочь банкира уже запомнила имена моих капралов. Борьба на лице Скальва была яростной, точно волны в море. Победил устав.

– Извольте простить, м-ледя, но на войне не до сраных пуговок.

Сьюз приобнажила полоску ровных белоснежных зубов.

– Эта пуговка весом в серебряк, а работы в ней – на три. Принесешь до ужина – дам за нее все десять.

Лицо Скальва потеряло цвета. Он выдохнул, поклонился и быстрым шагом вышел вон.

– Выходит, все-таки и на войне пуговки чего-то стоят, – Сьюзан небрежно подвинула бедром чернильницу на столе и уместилась так, чтобы закрыть собой вид на выход из шатра.

Глядя мимо нее, я размышлял – столь ли большой позор позвать к себе Деханда. И так ли опасно перевернуть стол, опрокинув его вместе с наглой дочерью банкира.

– Я не помешала вам, первый мечник?

– Помешали.

Она вздохнула, опустила взгляд и принялась стаскивать перчатку. Неторопливо, будто прибыла на пост отдыхать и забавляться. Белая полоска кожи появилась между оливковым рукавом и вышивкой на грубом подвороте. Ни на коже, ни на одежде не было ни пятнышка грязи, потертости или потемнения. Должно быть, днем и ночью ее держат в сундуке…

Сьюзан подняла глаза, и я сделал вид, что смотрел на карты с письмами, разбросанные по столу.

– Так чем могу вам помочь?

Чтобы мы расстались как можно скорее.

– Мне скучно, – никакого раскаяния, сплошная скорбь. Даже уголки ее губ не приподнялись. Безупречная издевка. После этих слов в Криге мне полагалось ее развлекать.

Теперь все иначе, верно?

– Капралам Урфуса нужны стрелы и масло для телег. Кузнец не справляется со своей работой по причине подпития. Полагаю, это займет вас на половину грядущего дня. – Я придвинул чернильницу, чтобы та не сверзилась с края. – Не благодарите.

Сьюзан отстала лишь на мгновение – пока вертела перчатку в руках.

– Вы много себе позволяете.

Я еле сдержал смех. Не было человека на всем материке, позволявшего себе больше, чем дочь банкира. Я придвинулся и сказал тише:

– Если вы полагаете, будто мы с вами друзья или все будет по-старому… вы заблуждаетесь… – Она сощурилась с такой злобой, словно задумала выдавить мне глаза тонкими пальцами. – … в вас больше нет ничего, что привлекло бы меня.

Эти слова дались легко. Впервые за долгие годы я почувствовал, что прозрел. Сьюзан сначала усмехнулась, а потом рассмеялась, приложив ладонь к губам.

– В моих руках ваша судьба, первый мечник. Я сровняю с землей ваш дом, состояние вашей семьи. Я разрушу вашу жизнь. Никто не возьмет вас к себе в слуги и не пустит на манеж. Сам Годари, будь его воля, не примется вас защищать…

Она наклонялась ко мне с каждой фразой. Я отразил ее усмешку:

– И все эти труды лишь из-за того, что я больше не желаю спать со стервой?

Сьюзан отпрянула, будто я ее ударил.

– Что вы себе позволяете? С чего вы взяли, что…

– Тогда за каким дьяволом вы таскаетесь за мной на край света?

Сьюзан смяла перчатку и вздернула подбородок:

– Весь мир вращается вокруг вас, не так ли?

Из всех угроз, о которых говорила Жанетта, это была самой очевидной. И назойливой.

– Тогда убирайтесь из моего шатра.

Она стиснула зубы и не нашла слов. И убираться тоже не думала. Видит небо, этой бессердечной суке что-то от меня надо.

– Вы злите меня, первый мечник. Не испытывайте судьбу.

Я встретил ее взгляд, переплел пальцы, чтобы не выплеснуть чернила на ее дорогое платье.

– Я рад.

– Чему здесь радоваться?

– Тому, что теперь наши чувства взаимны.

Она могла бы выцарапать мне глаза, а я – мог бы оглушить ее одним ударом и выставить прочь. Но мы сидели: она на столе, я – за столом, скованные приличиями. Скованные законом. Через какое-то время Сьюзан взяла себя в руки, надела перчатку и, не прощаясь, вышла вон. Я послушал, как ее шаги отдаляются, и только после этого вздохнул и положил локти на стол.

Но и тут меня не оставили одного. Погремев доспехом, в шатер заявился Деханд.

– Если позволите, – я Деханду ничего не позволял, но он продолжил, – угрозы миледи – не пустословие. Нет опаснее врага, чем Сьюзан Коул. От имени дома, которому я служу, я прошу вас впредь подбирать слова… осторожнее.

Я уронил голову на ладонь и уставился на чертову карту Эритании.

– Сам хорош! Не выдержал с ней и пары мгновений. Сдался, не подняв меча.

– У меня нет меча.

Яиц у Деханда тоже не было. И он все стоял, выпрямившись. Стоял, зная, что прав.

Сьюзан Коул, вторая ночь в пути, лагерь Восходов

Гант не спал. Более того – он еще не ложился. Стоял в пляшущем свете одинокого факела и буравил взглядом шатры сотников.

– Никак не пойму, ради чего тащиться в такую даль за одним человеком, – вывалил он, не подумав.

Я спрятала руки под плащом – дул настырный ветер с холмов. И ответила, проходя мимо:

– За ним пришли, а он все еще дышит. Значит, в следующий раз… – почему-то мне захотелось поспешить. Убедиться, что мечник еще с нами, а не лежит в луже собственной крови, обнимаясь с землей. – Иди спать. Никаких вопросов.

Гант проводил меня взглядом, а я не смотрела, улегся ли он под навес.

Я накинула капюшон на голову и спешно преодолела ряды спящих солдат. У главных шатров еще не спали – вот уж у кого было вдосталь выпивки и сил под вечер. Мечник не сидел у костра и не пел песен, не распивал южную наливку на пару с Урфусом. И не выслуживался, слушая похабные истории отпрыска Годари. У его личного шатра несли дозор все те же лица: седой пес и два щенка, одному из которых место было на невольничьей галере в морях.

Скинув капюшон, я прошла к пологу, не здороваясь.

– Миледи, – шепнул седой пес, потупив взор, – прошу вас подождать, дело в том, что…

Я откинула полог и зашла, не дослушав.

Посреди шатра в окружении трех лампад стояла кадка с водой. С порога меня встретил запах травяного мыла и теплого влажного воздуха. Первый мечник лежал в воде, не шевелясь, на верхней половине его лица лежало сложенное вдвое серое полотенце. Жив, на что я и надеялась, – размеренное дыхание поднимало грудь. Гол, как мне и надо. И небольшие островки пены не скрывают тело. После череды невезения судьба наконец улыбнулась мне.

Над краем кадки торчали стопы, порозовевшие от горячей воды. Я сделала два тихих шажка влево и рассмотрела шею, плечи и грудь мечника. Метки на них не было. Темная смешная щетина только проклюнулась на подбородке. Из воды появилась белая рука и потянулась к лицу. Тахари не задремал.

– Я же попросил никого не…

Он снял полотенце с глаз и нисколько не удивился. Не дернулся, не принялся прикрываться. И не выразил никакого интереса. В Криге этот щенок краснел, стоило мне появиться рядом и взять его под локоть.

– И снова вы. Пришли обмыть мне ноги? – упражнялся он в остротах.

Я хохотнула. Обошла кадку с правой стороны, делая вид, что разглядываю его тело. В общем и целом именно так и обстояли дела. Метки не было ни на щиколотке, ни на животе, ни ниже… – кому бы пришло в голову портить чернилами пах? Осталось проверить кое-что еще.

– Будете вежливы, и, быть может, я потру вам спину.

Улыбка вышла натянутой – после такого обращения я вешала людей за шею. Чего только не стерпишь ради семьи.

– Если вы не заметили, я глубоко женат. А вы – последняя женщина, которой бы я доверил вообще что-либо, не только спину, – с этими словами он поднялся и с явным неудовольствием выбрался из воды.

Я отступила влево, сделав вид, что не хочу испортить платье. В шатре было тесновато и не очень светло: с трудом удалось рассмотреть правый бок и часть лопатки. Чистая кожа, если не считать два крохотных шрама и большой на бедре.

Тахари следил за мной, вытирая волосы. И повернулся следом, будто я задумала ударить его кортиком, уловив момент. Глупый пес боялся совсем не того. Я вздохнула и переборола себя.

– Мне даже нельзя вами полюбоваться?

Слова вышли легче, чем казалось. Тахари снова не удивился, будто бы мне свойственно хвалить мужчин и льстить всяким псам.

– Делайте это так, чтобы я вас не замечал.

Я подавила злость. Встала за кадку с водой, позволив ей разделить нас. И мечник наконец-то перестал поворачиваться следом – так, едва крутил головой, не упуская меня из виду. И я вдоволь полюбовалась чистой спиной, правой лопаткой, обратной стороной чужих рук.

– Слышала, вы любите честность. – Он не ответил. – Мне нужна ваша помощь.

– Я не в настроении вам помогать.

– Готова обсудить вашу помощь утром, если так удобнее.

– Ни утром, ни вечером. До самой смерти, – он раздраженно вытер правую подмышку.

С таким подходом смерть ждет его куда раньше, чем он себе полагает. Увы, ей придется потерпеть. До тех пор пока мечник полезен моей семье.

– А еще я слышала, что вам противны бесполезные люди.

Никакого ответа. Только шуршание полотенца. Мечник и вида не подал, что подмерз.

– … более полезного человека, чем я, вы не отыщете во всем лагере. И я знаю, что вам тоже пригодится помощь. За вами охотятся.

Что-то промелькнуло на его лице, но Тахари неспешно продолжил вытираться. Уже поостывшая вода капала с его волос на плечи, стекала к ключицам, стремилась к груди. Он принимался за дело вновь…

– И мы можем быть полезны друг другу. Скажем, я готова простить все долги вашей семье. Вашей супруге…

Считать он умел сносно. Выдохнул с небольшой задержкой. От таких сумм перехватывает дыхание даже у королей: так уж задолжала нам графиня.

– Вижу, что вы согласны.

Он помотал головой, продолжая вытираться. Стеснения в нем было не больше, чем в портовой девке, облаченной в один плащ и сапоги.

– Я буду бесполезен ровно до тех пор, пока не узнаю, в чем состоит моя помощь.

Я отвела взгляд – он задержался на животе, где уж точно не было никаких меток. Первый мечник не славился умом. Сбежать от привилегий дома Тахари, чтобы годами прозябать ради сомнительной славы ристалища. Во всем лагере не найдется пса наивнее. Быть может, от него не будет вреда.

– Я ищу кое-кого.

И я замерла. Прикинула, сколь много я могу обронить здесь, в качестве подсказки. Стоило поводить его за нос, вскружить голову… хоть чем-нибудь.

– … но сперва поклянитесь, что не расскажете об этом. Никому. Ни одной живой душе.

Его взгляд не опускался ниже моего лица. Усталый, скучающий взгляд. Я слышала, что на войне мужчины теряют не только голову, но и всякое влечение. Полотенце занялось руками.

– Клятвы ничего не стоят, миледи Коул. Вам ли не знать?

– Хорошо, будь по-вашему. Представьте, что свершилось убийство, – я вытравила все чувства из голоса и прошла вдоль кадки, обмакнула палец в воду и разрезала им гладь. Еще горячая. Уж надеюсь, он в нее не помочился. – Убийство весьма важной персоны…

– Самого короля?

Он наклонился, вытирая колени, опускаясь ниже. Я запнулась, заметив крепкий бледный зад, отраженный в мутном подносе. И не сразу поняла, что Тахари уже разогнулся и ждал моего ответа. Только тогда я подумала, что и мечник способен издеваться украдкой, исподтишка.

– Просто представьте, – раздраженно сказала я. – Представьте еще, что убийца не оставил следа. Любой, кто мог заметить незнакомца на пороге чужого дома, – либо глух и слеп, либо страдает помутнением памяти. Но чаще всего – мертв.

Тахари начал облачаться в рубаху так неторопливо, как облачается раненый. Если уж это не издевка, то звать меня не Сьюзан Коул.

– И?.. Вы запамятовали, о чем шла речь?

Этот мерзавец только высунул голову из горловины. Я сложила руки на груди.

– Так или иначе, прошло уже много лет. А он все еще оставляет тела по всему материку, – прибавила я немного вранья, чтобы сбить его с толку.

– Должно быть, он ненавидит свою работу, – со скукой в голосе заметил Тахари. – Все время в дороге…

Я с силой сжала предплечья и деланно улыбнулась:

– И все, что о нем известно, – такая малость.

– О нем? – Тахари взялся за портки, и мне захотелось натянуть их ему на голову. – Выходит, известно уже немало.

Я вскинула бровь.

– Значит, мы ищем не женщину, – пояснил он.

– Это фигура речи! Если о нем… ней, о них, быть может, ничего не известно – то и…

– Ничего, кроме того, что он как-то связан со мной, – он говорил, глядя на меня сверху вниз, будто старший брат.

– Удивлена, что вы это припомнили.

– Говорят, у меня хорошая, долгая память, – зачем-то сказал он и помолчал, занявшись завязками на портках.

Едва я покончу с убийцами, этот пес задергается в петле. Я улыбнулась со всем очарованием, которое во мне осталось:

– Помогите мне их найти, и я сдержу свое обещание. Никаких долгов. Все прощено.

Я хотела прибавить золота. Вооружить его полезными знакомствами и, кажется, так далеко зашла в своем отчаянии, что чуть не произнесла все это вслух.

– Начните с простого. С чего вы взяли, что между убийцей и мной есть некая связь?

Мечник либо прикидывался дураком, либо именно им и был. Есть и другие способы услышать правду. Я ответила, стараясь его поддеть.

– Ваш старый приятель Вард. – Он нахмурился. – И те, что пришли за ним, испортив прекрасный вечер в «Милой грешнице».

На лице Тахари промелькнула тень: я попала, куда надо.

– Будь ваша память столь же хороша, вы бы не называли его моим приятелем.

С этим можно работать.

– Прошу извинить, – неискренне отозвалась я. – Тогда, должно быть, вас порадует весть о том, что Вард убил Симона. Уж полагаю, с ним вы не вели дружбу?

– Убил?..

Он хмыкнул, отвел глаза, задумавшись. И подавил легкую улыбку. Подавил не до конца. А затем скинул влажное полотенце и взялся за сухое. Без моего золота, золота графини, у него бы не было ни кадки, ни полотенца, ни этих хорошеньких портков.

– Убил, вот как. Не удивительно, что случился переполох. – Он потер волосы, и его лицо на время скрылось за влажными темными прядями. – Разве Симон не был отпрыском династии?

– Пф! Симон имеет то же отношение к роду Орон-до, что и все дети шлюх, побывавших в спальне Его Величества. – Тахари хотел вклиниться, но я опередила его. – И зачем же Вард, скрываясь больше года, полез к вам посреди дня?

Осмысление заняло голову мечника – он откинул волосы с лица и растерянно держал полотенце перед собой, словно для подаяний.

– Это я нашел его. – Он сощурился. – Случайно. – Мечник опустил полотенце, сжав его с силой. – О, дьявол… И теперь люди Симона…

Мы уставились друг на друга, ничего не понимая.

– Случайно? Какова история! Я что, должна вам верить?

– Он скрывался в Оксоле, в ночлежках Даррела. – Он смотрел мне в глаза, будто это придавало веса словам. – Я узнал его на улице у развалов и привел стражу. Мы перебили всех, кто сопротивлялся. И повесили остальных.

Вторую часть истории я слышала от Хоруна и подтвердила у стражи. На моей памяти первый мечник всегда плохо лгал. Вот только в последний год лгать мне пытались даже самые верные псы.

– Но… ради чего? Рисковать жизнью, чтобы свести счеты с каким-то отбросом…

Тахари посмотрел на меня так, что я подумала, что неразумно соваться одной в шатер, без охраны, без помощи.

– Два кружка и косой крест в круге, – сказал он, и его зеленые глаза недобро блестели. – Они вырезали знак порядка на крупе моего коня. После того как распороли ему горло.

Я замерла. Два кружка? Косой крест?

– Подождите, вы…

– … Вард отнял три года моей жизни. Завел в нищету, понуждал служить. – Скрученное полотенце в его руках напоминало висельный канат. – Я распорол ему ногу и половину лица, а затем нанизал на меч.

Выражение лица Тахари подсказывало, что мечнику и того было мало. Я на нетвердых ногах подошла к столику у кровати и взяла первое, что попалось под руку.

– Нарисуйте мне этот знак, – мой голос дрогнул.

Тахари с сомнением посмотрел на поднос и бутылек чернил. Затем проделал тот же путь, а когда повернулся ко мне передом, уже держал перо с бумагой для писем.

– Я не увидела, что там есть бумага…

– Конечно, не увидели, – недовольно отозвался он и развернул листок на шатком столике. Обмакнул перо в бутылек.

Я, едва дыша, смотрела из-за его плеча, как чернила впитываются в бумагу. Две черты, два кружка. И… третий большой круг. Волна облегчения сменилась досадой.

– Это… не то. – Я схватила листок и поднесла его к лампаде. Посмотрела под разными углами. – Но… скажите, может, вы видели нечто похожее? Метку на людях. На руке, на запястье, да где угодно!

Первый мечник внимательно на меня посмотрел, отложив перо. И молчал так долго, что я извелась. А может, каждый миг казался часом.

– Не видел, – он покачал головой. – Именно это вы и высматривали на мне все это время?

Пес, с которым я зналась в Криге, будто куда-то исчез. Я стояла в шатре с проклятым незнакомцем. Мой голос стал каким-то тихим, жалким.

– Я должна знать, что могу вам довериться.

Он посмотрел на меня без притворства, в подлинном удивлении. Прав был отец: глупая-глупая белка Сьюзан Коул.

– Смейтесь сколько угодно, но я…

Мечник не думал смеяться.

– Как давно вы ищете этого… этих людей? Это орден, благородный дом или такие же бандиты, вроде Варда?

– Долго. – Слишком долго. – Много-много лет. И я… я даже не знаю, – слова посыпались из меня против воли. – Они могут служить церкви, династии, бандитам, людям в моем банке… я не знаю! Везде и сразу. Они…

Я опустила взгляд. Глубоко вдохнула и собралась. Тахари прошел мимо, и я подумала, что он позовет стражу. Вместо этого он снова небрежно начал тереть волосы полотенцем и сказал:

– Допустим, с этим я могу помочь, – вся скука слезла с его лица. – Прямо сейчас. Метку оставляют в двух случаях. Когда желают, чтобы вы точно узнали, чьих рук это дело. Подпевалы Симона и Варда нам в пример. Во втором случае – чтобы вы точно не узнали, кто именно наследил. Я доступно выразился?

– Это и без вас очевидно.

Он отнял полотенце от лба и едва улыбнулся:

– Будь у меня такая власть, такая сила, как вы описали… я бы сделал все, чтобы остаться в тени.

– Тоже мне помощь! Вы…

Ложный след. Я осеклась и примолкла. Мечник сбросил полотенце на край походного стула, а потом подошел к пологу шатра, откинул его в сторону, обнажив ночь, и сказал:

– Не благодарите. Хорошего вечера, – и указал ладонью в лагерь.

Подставная метка. На потяжелевших ногах я подошла к мечнику и схватила его за горловину.

– Что вы скрываете? Что вам известно о них? Только попробуйте мне солга…

– Если бы мне и было что скрывать, стал бы я говорить вам свои соображения? – Должно быть, на одном его спокойствии и держался шатер, учитывая, что я толкнула его спиной на опору.

– Я узнаю правду, и если выяснится, что…

Пыль посыпалась на головы – Тахари оттеснил меня к кадке. И держал на расстоянии вытянутой руки, а затем тихо попросил:

– Послушайте, Сьюзан… – Его рука отдернулась от меня в тот же миг, как я перестала упираться. Отдернулась, будто мы никогда не делили постель, а моя одежда могла его испачкать. Он говорил тихим, холодным тоном, без крупицы симпатии: – Я планирую прожить долгую, счастливую жизнь. Потому, держитесь подальше от меня с вашим делом. У вас удивительный талант делать врагов из всего, что подвернется под руку. Династия, церковь, убийцы, которых невозможно найти? Звучит как смертный приговор. Вы погибнете, – сказал он это буднично, словно уже все решено. – И я не хочу оказаться рядом, когда это случится.

Чему бы ни научили его в походе, во многом мечник все еще ошибался. Я широко улыбнулась:

– Если хотя бы слово, произнесенное здесь, коснется чужого слуха – поверьте, вы погибнете первым. Паясничайте сколь угодно. – Я наклонилась, проскользнув под его рукой. – Когда за вами вернутся, чтобы закончить начатое, – кричите погромче. Быть может, я успею вам помочь.

Хорун, полдень в Оксоле

Все было не так. Имена не складывались, числа танцевали в рядах: без смысла, без закона и порядка. Все было не так с тех пор, как рехнулась Сьюзан Коул.

Числа на бумаге не ладили друг с другом. Я почесал старый ожог еще раз. От розовой кожи не осталось и следа. Она исчезла, исчезал и я. Таял на глазах. Только память, только острый зуд, только шея, которой не хотелось оказаться в петле, – вот и все, что во мне оставалось. Нет такого закона, что остановил бы эту женщину…

Легкая, неторопливая поступь послышалась в коридоре. Гость не скрывался, но и не постучал в дверь. Я поднялся, не успев припрятать бумаги, да и не стоило суетиться: еще подумают, будто бы у меня и впрямь какие секреты. Только Сьюзан… мать ее!.. Коул уверена, словно в этих имечках что-то еще осталось.

В коридоре хохотнули. Я выдохнул: из проема показались девочки и, как всегда, Дин.

– Мы тут пробегали мимо, – кокетничала одна, с кудряшками.

– И подумали: чего бы не заскочить? – навязалась ярко размалеванная, стоявшая по левую руку от Дина.

Никогда не понимал, чего он в них находит.

– Нет-нет-нет, не сейчас… э-э… леди. Я, как видно, очень занят, и…

Дин смотрел на меня тяжелым, будто пустым взглядом. Что-то стряслось, и спрашивать не надо.

– Я останусь? – неуверенно спросил он.

Я почесал шею и промямлил:

– Да, разумеется… э-э… – я посмотрел на девочек, – можно. Тебе одному. Чтобы вы знали, просто я слегка занят. Это ненадолго…

Теперь обиделись все.

– Чтоб вы знали, нас сюда Дин привел, – передразнила меня размалеванная.

И чего смешного в том, что говоришь так круглый день с посетителями банка? Попробуй-ка побеседовать свободно с каким аристократом! Это вам не юбки задирать, милочка.

Я выразительно посмотрел в коридор. Девочки ушли, и я проследил, чтобы те ничего не присвоили по пути. Придержал им двери и закрыл за собой на два засова. Просто на всякий случай. Даже если мне совсем нечего скрывать.

Дин присел на уголок кровати и даже не болтал ногой, как делал в глубоких раздумьях. Странное волнение охватило меня, едва мы остались наедине. Без девочек, без лишних ушей, без прислуги, менявшей постели. Когда такое бывало? И когда такое будет еще раз?

Я прочистил горло. Дин поднял голову, и на лице его не было ни следа волнения, смущения и даже симпатии. Вздохнув, я уселся за стол и зачем-то сказал:

– Посиди, если чего нужно будет – я… э-э… тут.

Его никогда не интересовала вся эта возня: числа, имена, бумаги. После моих слов он принялся рассматривать комнату, словно бы видел ее в первый раз. Творцы, что с них взять? Певчие птицы, живущие сегодняшним днем.

Какая зависть. О, эта свободная, легкая жизнь!

Склонившись над списком, я провел пальцем вниз, вдоль имен. И делал легкие пометки, пока не ощутил горячее дыхание на плече. Дернувшись от неожиданности, я заметил, что Дин не прикасается, не требует внимания, просто смотрит. Не на меня.

– Что это?

– Да так… э-э… работенка одна. Кой-чего в банке перепутали, – неумело соврал я.

– Перепутали?

Сегодня он был настойчив, и вовсе не в том, в чем я бы желал. И почему все так нескладно в последнее время?

Сьюзан Коул – вот почему.

– Большой тайны там нет, но я обязался молчать, уж ты и так знаешь.

Дин ничего не знал, конечно. Ведь его никогда не интересовала скукота. Да и с чего бы? Когда в твоей голове складываются такие строки…

Все шло не так. Вина схватила за горло, я постарался все исправить.

– Проси… э-э… чего хочешь. Ну, кроме…

Он замолчал, и надолго. Я понуро продолжил переводить имена с одного списка на другой. Бесконечная, постылая работа. Она ведь закончится? Когда-нибудь. Может, очень-очень скоро?

Шорох, знакомый легкий запах вина, палисандра, ели, уставшего тела. Дин наклонился ближе и заговорил все тем же скучающим, безжизненным тоном:

– Я хотел тебе кое-что показать…

Отведя взгляд, я почувствовал, как жар коснулся щек. Не только щек, честно уж сказать. Но, когда я повернулся, Дин всего лишь вытянул ладонь. На ней, тускло поблескивая, лежала золотая монета. Тяжелее воснийского золотого с профилем. Без гурта и лица, словно заготовка для плашки, но явно сменившая не одного владельца. Удивительно ровной формы, будто ее и не пытались чуть облегчить нечистые на руку дельцы.

Безликая монета. Она казалась очень старой.

– Это откуда? – выдохнул я. – Дай-ка…

Дин вложил ее в мою ладонь, будто крепко пожимал руку, будто боялся, что я оброню. Странное дело, монета не хранила тепла, точно бы ее не держали только что, прислонив к горячей коже…

– Холодная, – сказал я.

Приятный тяжелый вес тянул ладонь ко столу. Без лица. Без гурта.

Золотое свечение, отблеск, прожитые века, тьма, яркий свет, холод, жар, чужая кровь бежит по венам, приглушенный звук дыхания, плечи – шире, ноги – расслаблены, изъян в спине…

Мое имя.

Певчий мальчик пошатнулся, успел ухватиться за спинку стула.

– Ох, – выдохнул он. – Что я…

На листах, бережно сложенных в стопку, хранили имена. На воснийском, аккуратно выведенные не-моим почерком. Напротив каждого – числа, даты, места. Точно списки у менял в Урголе.

– Я вчера лишнего хватанул, да? – посмеялся мальчик и уселся на край стола. – О-ох. Моя голова. Вот же дрянь!

Некоторые имена вычеркнули совсем недавно. Старательный, дельный список. Его вели не просто так. Здесь, вдали от канцелярии, банков. Не у скупщика…

Мальчик обошел не-меня кругом и силился привлечь внимание.

– Эй, ваше преосвященство, повелитель над монетами, – старался он заглянуть в глаза. – Не подскажете, отчего вы сердиты?

Эскиль просил не наследить. Его бы сюда, в это месиво, городской шум и толкотню… Не-я перевернул еще один лист. Мальчик все еще терся по правую руку.

– Эй? Я что, призрак, дух бестелесный? О, услышьте меня, живые, – почти спел.

О, нет. Точно не ты, глупый певчий мальчик.

– Уходи, – последняя подсказка. – Прямо сейчас.

Пока не стало поздно, пока не-я в настроении прощать.

– Уходить? – оскорбленно спросил мальчик. – Это еще почему?

Не слышат, не думают, только мешают. Не наследить! Тебя бы сюда, Эскиль. Я погляжу, как бы ты управился…

Певчий мальчик бормотал и бормотал, выпрашивал подсказки. Нес околесицу, мешал читать.

– Э-эй,– мальчик толкнул не-мое плечо. – Я виноват, каюсь. Понять бы только в чем, вы бы мне подсказали, ваше преосвященство…

Его грязная рука коснулась плеча, поползла вверх, к шее. Пальцы провели незамысловатый узор у затылка. Еще один грешник.

Не наследить? Эскиль просил неубедительно. Не-я переложил монету в левую и схватил наглое запястье. Сжал с силой.

– Ты ч-чего? – мальчик попытался вытянуть руку.

Не-я поднялся, чуть приоткрыл рот и зажал монету зубами так, чтобы не выпала.

– Пусти! Ха, я больше не буду… сказал бы, что не в настроении, я же…

Он дернул запястье на себя: один раз, второй. Помог себе второй рукой. Тщетно. В синих глазах зарождался страх.

Не-я резко зашел за спину мальчика, не разжимая пальцев.

– Нет… Нет! Что ты…

И дернул руку назад, вверх. В хлипком плече хрустнуло.

– А-а-а-а!.. – завыл он и упал грудью на стол, ухватился свободной рукой за край. Скинул пару листов.

Теперь все собирать, поднимать. Сплошная помеха. Не-я зацепил его ногу коленом, уложил на пол. Мальчик перевернулся на спину, лелеял вывихнутую руку…

И все еще не убирался прочь.

– Н-нет! Нет! – взвизгнул он. – Что я сделал, что я…

Хрясь! Стопа промяла что-то под ребрами. Он свернулся, точно раздавленная улитка, перед столиком. Не-я подсказал ему, добавив удар по хребту:

– Оф-шибся.

Он принял все удары смиренно, точно священник. Самый грешный священник из всех. Выкашливал легкие, прикрывал висок единственной уцелевшей рукой. И даже не попытался бороться, дать сдачи, облегчить судьбу.

– Прос-сти… – омерзительно всхлипывал мальчик, – я не… Прости!

Поздно, глупый певчий мальчик. Ты слишком много грешил и слишком мало думал. Схватив за растрепанные волосы, не-я поднял его голову к бумагам.

– Пож-жалу… – его ноги бестолково упирались: одна коленом в стол, вторая отдавила стопу. Ни одна не держала его вес целиком.

Не-я рывком поднял его выше. Хрясь! Опустил виском на уголок.

– Гх…

Поднял еще раз. Опустил. Мальчик приложил руку к углу, бестолково отталкивая мебель. Откладывал неизбежное. Мешал. Хрясь! Легко Эскилю там, у себя, вдали от настоящих дел. Хрясь.

– Мн-м…– выдохнул мальчик. Не-я ударил еще раз. Хрустнуло громче – рука повисла вдоль тела.

Херов Эскиль только и делает, что просит и рассуждает. Хруп. Кабы он не умел еще кой-чего другого, я бы разбил его голову так же, еще много лет назад. Хрясь! Еще раз. Еще. Столик встал вплотную к стене. Хрук.

Брызги крови попали на список, и не-я отступил. Выпустил мальчишку – тот рухнул под ноги. Перевернулся на бок и больше не шелохнулся.

Монета выскользнула из-за щеки, упала в подставленную ладонь. Вся мокрая, истесанная временем, где только не побывавшая за эти годы. Мальчика бы стошнило, узнай он, что держал в руках. Впрочем, ведом ли стыд грешникам?

– Смерть слишком хороша для таких, как ты,– сказал не-я то ли Эскилю, то ли певчему мальчику.

Вытер поочередно ладони о портки, перекладывая монету. Пододвинул стул ближе, к убежавшей столешнице, и склонился над бумагами, придвинув свечу.

Розалия. Недоносок из курильни. Покойник у реки. Слишком много имен, вопросов. Слишком много работы, Эскиль, сукин ты сын.

XXV. Надежнее вора только висельник

Лэйн Тахари, последний город Воснии на пути

Врата Волока давно поменяли цвета. Вот и все, что осталось от лорда Бато – слабая память о былых временах. Черные солнца освещали город с серых полотен, хлопавших на ветру.

«Может, не все было так плохо?» – думал я, посматривая на разбитые возле стен поля и совсем свежие следы от повозок. Удивительно, как память скрадывает детали. И запах горелых тел, и залитые кровью дороги, и боль в старых ранах – все обмельчало, повыветрилось…

Но селяне помнили нас хорошо. Зеваки, до того неспешно гулявшие вдоль главной дороги, попрятались кто куда: за стены, в ветхие лачуги, на дальнюю дорогу, ведущую к воде. Может, один из них нырнул бы и в стог сена, да первый покос еще не сошел.

– Встречают, – приложил руку ко лбу сержант.

На стене будто собрался весь гарнизон Волока. За последние годы в этих землях повидали сполна. Выйти к воротам, чтобы встретить целое войско лицом к лицу, требовало недюжинной доблести. Я обернулся, чтобы проверить, правильный ли флаг подняли знаменосцы. Серый стяг и три черных солнца. Точно такой же висел теперь над вратами. Лишь бы гарнизону хватило ума сопоставить одно с другим.

– Кто нас встречает? – спросил я у сержанта. – Нас ведь ждут, верно?

Деханд хмыкнул. Жуткое дело – быть ставленником: задавать пустые вопросы уже не дозволено, и ты сам вроде как должен знать на все ответ. Сержант поковырялся в ухе и вытер мизинец о штаны, а потом едва выговорил:

– Господин Эдебрет Гаргоппер.

Было не совсем так. У врат нас встретили солдаты, больше похожие на старое ополчение. Я прождал довольно долго, прежде чем сообразил, что первым выехать придется мне самому. Конь с неохотцей приблизился к чужакам, будто чуял мое настроение.

– Здоровьечка вам… э-э…

Командир стражи пристально вглядывался мне в лицо.

– Этого я знаю, – буркнул кто-то, стоявший от него справа.

Наш косноязычный сержант вывел кобылу вперед:

– Следите за словами, юноша! – Командир стражи был старше Брегеля на дюжину лет. – Пред вами ставленник Эйнима Годдари, господин Лэйин Тахаири!

Позади высыпавшего гарнизона завелась суета. Три конных стражника разогнали солдат в стороны, и я обрадовался, увидев знакомое лицо.

Бастард вовсе не изменился за прошедший год. Приоделся разве что, как подобает управителю нескольких кварталов города. На щеках у него появилось немного мяса. В остальном – старый добрый Эдельберт, в вечном страхе за свою шкуру. Задирающий подбородок так высоко, что это вовсе не добавляет ему величия, а напротив, придает болезный вид. Его рыжие тощие усики не поседели от тягот градоуправления.

– Добро пожаловать в наш прекрасный город! – Эдельберт обвел ладонью залатанные стены. Затем отвел руку правее, вероятно, туда, где находились его три квартала. Во взгляде его сквозил страх – Эдельберт понятия не имел, перед кем ему стоит выслуживаться. Я снова высунулся вперед, обогнув кобылу сержанта Брегеля.

Когда бастард заметил меня, его взгляд с недоверием скользнул по хорошему коню, Деханду и прочей моей свите. Я сдержанно кивнул. Столько боли я не видел на его лице с момента осады, когда наемники усадили бастарда связанным в самую грязь.

– Вот как, – выдавил он из себя. И вымученно улыбнулся, а потом чуть-чуть склонил голову.

Даже слова Энима Годари, подкрепленные печатью и гонцом, не смогли сделать из меня ставленника. Я подвел скакуна вплотную и протянул руку бастарду. Тот с сомнением посмотрел на протянутую ладонь, и я уж боялся, что тот прислонится к ней лбом, как бросалась паства к перстам Эйва Теннета. Но он пожал руку, словно мы были на равных.

– Мы ненадолго, проездом, господин Эдельберт, – сказал я тише.

Он судорожно вздохнул и наконец-то расслабился. Стоило того – от взведенного бастарда проку не было ни в один день.

– Что же, где мои манеры! – он пригладил усики каким-то новым жестом, который подцепил явно в управлении кварталами. – Проведите наших друзей к казармам, Кевил.

– Надеюсь, нам не прибавили Маркеля, – тихо заметил я, окинув взглядом встречающих.

Бастард только хохотнул и добавил еще тише:

– Главное, что не прибавили меня.

Город принял нас без особых почестей. Мы свернули перед заново отстроенными казармами влево: шум войска остался позади. Горожане с опаской косились в нашу сторону, расступаясь на узких улицах.

– Если не вас, то кого же?

Бастард подозрительно замолчал, и по его виноватому взгляду я понял, что все хорошее в походе для меня закончилось.

Деханд ехал по левую руку, больше грея уши, чем оберегая меня от засады. Его помощники и вовсе не несли пользы, волочась в хвосте. Где-то там громко распоряжался сержант. Все это меня совершенно не волновало: лишь бы Сьюзан Коул не вилась за нами, точно змея на охоте.

– Вижу, в городе стало просторнее, – я польстил Эдельберту. – Несколько свежих домов…

Наши скакуны заняли всю улицу. Бастард всегда бурно откликался на похвалу:

– О, как я рад, что вы заметили. Столько трудов! Всю весну мы ловили конокрадов, контрабандистов, всякую сволочь. А вы видели, видели, какой славный камень теперь в стенах? Почти как новые!

Голос подал Рут из охвостья:

– Надеюсь, ту славную корчму не снесли? Не припомню названия. Там такие подавальщицы, миленькое дело…

Его не слушали.

– И как вы в одиночку справились со всеми бездельниками? Помню я, что мы неделю не могли сыскать гвоздей…

Эдельберт нервно посмеялся.

– Не то слово! – дорога свернула влево, и дым коптилен попал в глаза. – Кх!.. Берегите дыхание, нам еще недолго… Так о чем бишь я? Три каменоломни, вот он, весь секрет. Ну и намучился я с ними…

– Мне казалось, в Волоке не хватает свободных рук.

Особенно с тех пор, как Восходы выкосили всех, кто поднял оружие за старого лорда. Эдельберт снова переменил тему:

– О, а вот мы и прибыли! Встречайте, э-э…

Мы встали у высокого, славного здания новой гильдии. Дела в ней явно шли хорошо: судя по песням и шуму, пили там с самого утра.

– Сегодня праздник? – подал голос сержант.

Бастард уклончиво ответил:

– Можно сказать, господа, что праздник здесь каждый день.

– Разве же такое называют праздником? Вот, скажем, будь у них небольшой перерывчик, дня на два, – это уже дело, – Рут с явной завистью посматривал на распахнутые ставни, из которых лилась праздность.

Позади меня громко прочистили горло.

– Ну, и?.. Позовите его, – потребовал сержант. – Эй ты, служка, зови кого надо!

Мальчик с подносом, весь взмокший от беготни в погреб и обратно, невесело спросил:

– А кого надо вам, сиры?

Все уставились на бастарда. Эдельберт зачем-то послал мне сочувственный взгляд.

– Сейчас господин… э-э… Чед… выйдет. – Бастард подал какой-то важный жест мальчишке и стал прощаться. – Если вам что-то понадобится, я, как всегда, в одном и том же месте…

Дослушать, в каком же месте обретается Эдельберт, мы не успели. Из дверей, взбалмошный и явно в подпитии, показался человек с жиденькими волосами, зачесанными набок. Я замер, точно солдат, на которого навели заряженный самострел.

Шелковая крашеная рубаха под акетоном, полное отсутствие манер и изящества, бледное, располневшее лицо. Кромвель. Ублюдок, лишивший меня единственной награды за весь гребаный поход. Длиннорукого охранника с недобрым взглядом при нем в этот раз не было. Слуга поспешил убраться прочь. Я разделял его чувства, но свободы не имел.

Кромвель окинул нас взглядом, далеким от благодушия. На его вышитом акетоне остались пятна от чего-то жирного.

– Чем обязан? – прокаркал он и совершенно точно меня не узнал.

«Двумя годами моей жизни», – промолчал я.

Вдали исчезал шум копыт – Эдельберта и след простыл. Вместо меня ответил сержант.

– Как это – чем? Разве же вам не высылали письмо?

– Письмо? Э-э… – Кромвель принялся коситься на меня так, будто я обещался ему помогать.

До чего дурная память у людей. Плохое предчувствие вилось в моем желудке. Сержант спешился и повел кобылу за уздцы прямо к Кромвелю, на ходу доставая указ.

– Как сотник, оказавший незаменимые услуги господину Годари и всему Второму Восходу при штурме…

На лице Кромвеля застыло наглядное «о, нет». Что ж, хоть с кем-то я был здесь согласен.

– Что же, это созыв? От господина Энима?..

Сержант уже развернул свиток и помахал им перед лицом Кромвеля. Несколько утомительных минут его осоловевшие глаза бегали по строкам. Мое сердце забилось чаще – я сам захотел вырвать свиток из рук сержанта, обнаружить там ошибку…

Кромвель закончил читать и не то всхлипнул, не то икнул.

– Ох… Ой-ей… Ой-ой… Прошу вас, произошло недопонимание: я не обучен сражаться. Того более – верхом, понимаете…

– Эним Годари прекрасно знает всех людей, которых поставил себе на службу.

– Возможно, и впрямь случилась некая ошибка, – вклинился я. – Я тоже присутствовал при взятии замка на гиблом всхолмье…

В глазах Кромвеля застыла щенячья благодарность. Видит небо, я бы желал поддержать Годари лишь ради того, чтобы ублюдка хватил удар. Но терпеть его в рядах больше недели куда выше моих сил.

Брегель не знал пощады:

– Это все прекрасные измышления, сир. Тогда, полагаю, у вас найдется другой сотник, готовый к выезду из Волока в течение дня?

– Я не готов, – обмершим голосом сказал Кромвель. Его никто не слушал.

– Быть может, вместо себя вы изволите нанять Псов Гарготты? О, в прошлый раз вышло славно, – не выдержал сержант.

Готов поклясться всем, что у меня есть – Деханд очень тихо, малодушно посмеялся. Я смотрел, как Кромвель юлит и все еще надеется на божью милость. Тщетно. Ему стоило удрать до прибытия войска под стены. Теперь его ждало либо полное разорение, либо петля. Я долго думал, всматриваясь в его лицо. О грядущем, о былом.

«Теперь все будет иначе», – говорила жена. И с каждым разом ее слова казались все больше усмешкой, все меньше – помощью.

К помехе в виде Сьюзан Коул прибавился Кромвель со своими людьми. Рут бы предложил отравить их скакунов, но каждый легко приобретет новых, и возникнут ненужные вопросы. Можно было бы нанять воров, чтобы лишить их золота. И дело рано или поздно кончится петлей, а любую беду в войске запишут на мой счет. Ставленник войска, я не знал управы на собственных людей.

Когда мы вернулись в казарму, я ушел в свои покои и развернул указ Энима. И читал его, пока не заболели глаза и спина. Изучил вдоль и поперек, точно правила игры в конкор. Указ давался гораздо легче.

«Ставленник обязан. Ставленник имеет право…»

Семнадцатая строка, в самой середине.

– Дьявол, вот ты где, – улыбнулся я, резво поднялся с кровати и вдел ноги в сапоги. Открыл дверь и подозвал слугу. – Позовите мне Брегеля!

Уже на улице, прождав проклятого сержанта не меньше получаса, я нетерпеливо разминался в седле. Все были готовы к дороге: и Деханд с подручными, и гвардейцы Энима, и даже Рут, то и дело бросавший мне унылые взгляды. Брегель явно не спешил работать – он появился во дворе, на ходу потягивая что-то из фляги.

– Сир, мне сказали… ох, что случилось?

Рут с завистью смотрел на него и точно скрипнул зубами. Я поторопил сержанта жестом.

– Все ждали только вас. Забирайтесь в седло, мы выезжаем.

Брови сержанта вскинулись вверх:

– Ч-что? Но куда, сир?

– Куда-куда. Наводить порядок.

И я пришпорил коня, не слушая возражений. Брегель чуть не свалился с кобылы, пытаясь взлететь в седло и поспеть следом.

Каменоломня под Волоком, через полтора часа

– Совершенно не всекаю, на кой хер мы сюда притащились, – жаловался Рут. Он явно подумывал осаждать корчму до рассвета. Дневное солнце уже приближалось к холмам, а приятель мой был ужасающе трезв.

Впрочем, гвардейцы Энима да и бездельник Деханд тоже стояли с понурыми лицами. Сержант так утомился, что и недовольство свое не выражал.

С каменоломни, за высоким частоколом, слышались мерные удары и страшная брань.

– Кто идет? – встречал нас солдат, свесившись с вышки.

Вместе с ним к небольшим деревянным воротам поспешил еще целый десяток охранников. Выходит, мы в правильном месте. Некоторые вещи неизменны под любым флагом. Брегель заголосил во всю мощь легких:

– Пред вами ставленник Третьего похода, господин Лэйин Тахайри, утвержденный самим управителем…

От избытка длинных слов у охраны испортились лица.

– Чаго?

Через перебранку в половину часа к нам спустился старший солдат. Он старался не дышать хмелем и делал вид, будто читает указ Годари, хоть глаза его не бегали по строкам. Сверив печать с той, которая имелась у него при себе, солдат раскланялся.

– Извольте проходить, ваши светлости!

Сержант пришпорил коня и проехал вперед, словно лакей, придерживающий двери. За частоколом каменоломня уходила за горизонт и казалась куда больше острогов Бато. Широкое село при камнях, тесальня, спуск к выломке, яма для обжига известняка и глубокие следы от полозьев.

Когда я провел первый год в этих землях, больше всего я хотел навести порядок, наладить хоть что-нибудь. И не имел власти.

«Теперь все иначе», – я повторял, точно молитву, слова жены.

Я повернулся и подозвал старшего из охраны.

– Соберите всех мужчин.

Тот сначала поклонился, потом отсалютовал, а потом уже встал бараном поперек дороги:

– Разрешите спросить, милсдарь, а что, собственно…

– Соберите их там, возле скамей. Чтобы те могли найти место, где передохнуть. И подайте немного вина. Всем.

Старший поджал губы и вытаращил глаза. Я тоже одарил его особым взглядом. Именно так фанатик Эйв Теннет смотрел на нас, отдавая самые безумные приказы.

– Сию же… э-э… минуту, милсдарь…

Солдат поклонился, согнувшись вдвое, и отправился исполнять. Жанетта вряд ли знала, что в войске, помимо правильного плаща, рода и звания, полагается носить на себе взгляд безумца, который в жизни не слышал отказа.

* * *

Скамьи заполнились быстрее, чем в корчме на праздник. Отдыхали на каменоломне нечасто.

– Это что, невольники? – спрашивал Деханд у Брегеля слишком громко.

Ничего не решается без особого взгляда:

– Если кто скажет еще хоть слово, я назначу десяток плетей.

Не все сиденья пустовали – гордецы остались стоять. Взмыленные, точно кони в горном переходе. Зацелованные дневным солнцем, помазанники вечерних драк. Каменотесы, носильщики, дезертиры, воры и насильники, хулители церкви – все в одном. Теперь – люди, не боящиеся труда и тяжелых задач. Люди, оставленные здесь не по собственной воле.

Те, кто восстановил Волок после нас. Получившие все почести и благодарность Восходов. Люди, которых от меня отделяло чистое везение.

Их лица не смягчились, даже когда принялись разливать молодое вино. Хоть такая блажь доставалась в особом случае. А, быть может, выпивка никогда не выходила за круг охраны.

– Чем обязаны? – осмелился подать голос самый побитый из работников.

Я обернулся к надзирателям:

– Оставьте нас.

Старший позеленел:

– Милсдарь, позвольте, перед вами самые, э-э, худшие представители Волока. Дезертиры и висельники, воры и грабители…

– Насильники и головорезы, да-да, – я махнул рукой. – Оставьте нас. Сейчас же.

В этот раз ко взгляду прилагалась моя свита при оружии. Странная, пьянящая легкость вскружила голову, когда пятерка надзирателей удалилась, даже не выругавшись. Должно быть, так и переходишь от приказов к повешеньям и становишься избалованной сукой, вроде Сьюзан Коул. Я заговорил, не спешиваясь. Не показывая сомнений и малейшего признака слабости.

– Меня зовут Лэйн Тахари, и у меня есть для вас работа, от которой можно отказаться…

Я позволил себе легкую улыбку. Самые уставшие, те, что явно тягали грузы на полозьях, подняли головы. Не все почуяли запах свободы.

– …работа, после которой вы вольны отправиться, куда пожелаете.

Один, самый рослый, смачно сплюнул себе под ноги. Еще двое собрались подняться, но их удержали на месте – те, кто не позабыл вольную жизнь. Брегель сдавленно охнул, но не посмел меня перебить. Вместо него вклинился уже поседевший невольник.

– А вы кто таков?

– Сказано было, господин Лэйин Тахаири…

Я поднял руку, и Брегель примолк. Вопрос вовсе не об именах.

– Может, вы слышали, как я штурмовал замок Бато. Брал остроги и два года проливал кровь. Делал то, что мне скажут. И делал это весьма хорошо.

Невольники переглянулись, вполголоса задавали вопросы друг другу. Но часть меня явно признала. Гордецы, что попусту тратили силы, которые пригодятся им в забое, как один скрестили руки на груди.

– Но чего вы точно не слышали, так это как со мной расплатились за службу. – Я примолк, обведя их долгим взглядом. – Какой-то высокородный сукин сын объявился на пороге и потребовал мою награду. Грозил повешеньем.

Брегель ахнул, я даже не посмотрел в его сторону.

– Я переплыл море, чтобы заслужить добрую славу. Два года корпел в походе, рисковал своей шкурой, чтобы получить клочок земли. Трижды чуть не погиб за возможность выбирать свою жизнь.

Юноша в переднем ряду усмехнулся и опустил голову.

– Мы для них – просто дерьмо на подошве. – Я указал кивком на Брегеля и парочку гвардейцев. – Я добился своего иным путем. – Краем глаза я заметил, как Рут покачал головой. – И теперь хочу, чтобы в этом краю люди вроде нас – старательные люди! – получали то, что причитается. И это не гребаная петля!

Я обвел каменоломню ладонью, разделив на две половины.

– И уж тем более не гнить здесь до самой смерти.

Суровые взгляды едва потеплели. Шепотки слышались все чаще.

На скамьях собрался хороший улов: тощие и сухие, выносливые ребята; коренастые, с тяжелыми кулаками; несколько поджарых, бойких, явно затосковавших по хорошей драке. И даже парочка местных, готовых к любому холоду и лишениям, ходят себе без рубахи и знать не знают, что так можно лишь в середине лета.

Один невольник, все это время молча стоявший за скамьями, будто на дозоре, прошел сквозь ряды. Старые шрамы расчертили его лицо и шею, спускались к рукам. Никто его не одернул, когда тот встал перед нами.

– А чего от нас надыть?

Хороший? Отличный улов.

– Убивать, кого я скажу. И защищать. Ухаживать за оружием, следовать за мной на время похода. И никогда, никогда мне не лгать.

Шепот. Встревоженные, жадные, полные надежд взгляды.

– И чего будет, коли кто ослушается?

Старшего выбрали по уму.

– Я прошу от вас честности, то же вы получите от меня. – Мой палец указал в сторону штандарта Восходов. – Вы для них – дерьмо. Не люди и не солдаты. В лучшем случае вас ждут плети. В худшем – петля.

У двоицы возле передней скамьи сделался слишком хитрый вид. Они пошептались. Я выделил их взглядом и произнес:

– А если что случится со мной – вздернут всех без разбора. Перебьют, как собак.

Зашептались теперь почти все. Правда никому не по нутру.

– Такова правда, – повысил я голос. – Соглашаться или нет – ваш выбор. Я вернусь к полудню. Подумайте хорошенько.

И я оставил их в споре. Голоса становились громче. Никто не осмелился задать хоть еще один вопрос.

* * *

– Но, сир, позвольте, – сержант Брегель зачем-то спешил за мной на своих двоих, и кобыла понуро шла следом. – Разве же в уставе дозволяется…

Я отточенным движением вытащил свиток из чехла, будто меч из ножен. Сержант примолк, шуршала бумага. Жанетта истязала меня указами больше полугода, а до того истощенный чтением Эдельберт вынуждал меня знаться с приказами из Оксола. Клерки пытали людей без железа.

– На время похода первичным к исполнению является приказ, отпущенный управителем Восхода. – Я и сам ощутил постыдное наслаждение, зачитывая указы Брегелю. – В данном случае приказ Энима Годари, который я и держу у себя в руках.

– Н-но…

Свиток шуршал, пока не показал мне нужную сторону дела.

– …Лицо, далее именуемое ставленником, обязуется… – Я пропустил три утомительных строки. – А также в рамках созыва и возмещения потерь… уполномочен брать на службу… – Я пропустил долгое перечисление всех званий в войске. – …в требуемом количестве и качестве.

Сержант вытянул шею, стараясь разглядеть приказ. Я постучал двумя пальцами по третьему пункту. Челюсть сержанта отвисла. Он так долго молчал, что я уж подумал, не полить ли его из фляги. Слышал я про людей, засыпающих на ходу.

– Ох… Ой-ей… – заключил он.

– Впредь не задавайте мне подобных вопросов, – я посмотрел ему в глаза, – пока не изучите приказ и устав до последнего пункта.

Брегель низко поклонился, пробормотал какие-то извинения и наконец-то залез на кобылу.

Не успели мы вернуться к развилке, ведущей в город, место сержанта занял Рут.

– Приятель, скажи, что я ослышался, – начал он тихо.

Врата каменоломни мельчали по правую руку.

– …ты что, набрал сраных головорезов?

– Если они согласятся, то да. Набрал. – Я посмотрел на Рута. Нет, ему стоило оставаться в городе и пить. – Во время второго похода я имел дело с наемниками. Не думаю, что эти ребята способны меня удивить.

Каменоломни скрылись за пологим холмом. Рут припомнил все:

– Ты уж меня поправь, коли я чего напутал. Мы идем на болота с бездельником, не державшим щита в руке, с маменькиным сынком, – он загибал пальцы, – с кровожадным ублюдком и насильником, толпой сытых гвардейцев и худшим сержантом, какового я видал. – Рут обернулся, если кто и услышал нас, то виду не подал.

Я уклончиво кивнул. Рут всплеснул руками, опасно покачнувшись в седле:

– Прибавить туда невольников, избежавших петли, – лучше ты придумать не мог…

Зная Восходы, петли не избежал никто, кому оная причиталась. С другой стороны, кому-то явно вместо плетей достались каменоломни. Я поправил плащ у горла.

– Знавал я одного каторжника в Криге, по нему виселица плачет по сей день. И все же я не встречал человека надежнее.

Он хмыкнул и потянулся к фляге, сделал пару глотков и поморщился:

– Что, разбавлено?

Рут сплюнул. Судя по цвету, то была совсем не сливянка.

– Нам не хватает только сраного богослова, – сплюнул он еще раз.

Я хотел похлопать его по плечу, да при езде верхом так не извернешься.

– Боги услышали твою просьбу! – я изобразил фанатика Эйва. – Именно за ним мы и едем в Горн.

Приятель поперхнулся, постучал себя по груди кулаком.

– Ты шутишь, да? – прохрипел он.

Я оскалился и пришпорил коня – вечер не собирался никого ждать и уже замаячил красной полосой в небе. Рут крикнул вослед:

– Хер с небес и сучья лапа, это худшая шутка, которую я слыхал!

XXVI. Одни херовы чудеса

Лэйн Тахари, казармы Восходов в Волоке

Добавь два дела в свои планы на день, и не заметишь, как он пролетит. В церкви отбили полдень, а я уже утомился в седле. Войско ширилось, указы подсыхали на бумаге – начало порядку положено.

Волок нянчил нас второй день. Скоро мы распрощаемся с мягкой постелью и мыльнями и снова двинемся в путь. Под дожди, в грязь, сырость и распоследнюю задницу, как обещался Рут. У меня не было причин ему не верить.

По чести сказать, во всем войске я мог довериться лишь одному человеку.

– Скажи Брегелю, пусть он их приведет на смотр. – Рут похабно ухмыльнулся, когда я передал ему приказ. – Должен же от него быть толк.

Приятель посмотрел на бумагу, будто бы научился разбирать слова, а потом свернул ее и крепко сжал:

– Видал, что у него пальца на руке не хватает?

– Чего?

– Указательного. Я тоже сперва ошалел – как ему писать-то с такой рукой? Понабрал тебе Эним всякую шваль…

– Лучше уж без пальца, чем без головы.

– С Восходов станется, – кивнул Рут.

Мы посмеялись и тут же посмотрели по сторонам. Пусть и ненадолго, но теперь я представитель Энима Годари. Чертов ставленник.

– Ладно. Давай разделаемся с этим поскорее и отправимся в город. Домой. – Слово отдалось болью, точно нарыв, в который по неосторожности ткнули пальцем. – Иди.

Рут шутливо отсалютовал, а я поднялся в свою комнату. Как всегда, Деханд предпочитал заниматься своими делами в большом зале, напрочь позабыв свои обязанности. Я стянул плащ, рухнул на стул и наконец-то вытянул ноги.

– О, дьявол… – сознался я потолку. – Еще немного, честное слово!

В мое отсутствие на стол поставили хорошенький, полный кувшин. Я облизал губы. Плеснул полный кубок вина, поднял его, вдохнул аромат. И тяжело вздохнул.

– Эй, кто-нибудь! Позовите слуг.

Теперь, вдали от дома и мощеных дорог, я не в состоянии ни помыться без присмотра, ни выпить, ни справить нужду.

Через несколько долгих минут вместе с двумя слугами в комнату ворвался Брегель. Перчатка на его правой и впрямь выглядела неестественно. Указ он держал в левой руке.

– Сир, как это понимать?

Я встретил его взгляд.

– Дословно, Брегель, дословно.

Слуга поклонился и отпил вино, и, только я потянулся к кувшину, меня остановили.

– Прошу, обождите четверть часа, сир…

Может, потому Эйву Теннету так нравилось отправлять людей на смерть? Брегель заходил по ковру вперед-назад, рассуждая.

– Сир, если мне позволено будет, я бы настоял на том…

Я покачал головой, но сержант даже не посмотрел в мою сторону.

– … чтобы над новобранцами ежечасно стоял дозор. Видите ли, сир…

– Брегель, заткнитесь.

Сержант остановился и посмотрел на меня с таким удивлением, словно позабыл все указы.

– Как… э-э… прикажете, сир, – он растерянно поклонился.

– И закройте дверь с обратной стороны.

Я потер уголки глаз и снова услышал его голос.

– Сию же минуту, сир, только осталось у меня к вам всего одно дело! Я не отниму много времени!

Единственное, чего я желал, – чтобы меня оставили в покое. И, может, наконец промочить горло – фляга опустела в дороге. Пустые, сладостные мечты. Я потянулся к кубку, но и его уже не было на столе. Второй слуга придерживал кувшин. Голос Брегеля отдавался от стен:

– В диких землях свои наречия. И я взял на себя смелость разрешить этот вопрос раз и навсегда! – Он снова поклонился. – Знакомьтесь, это наш толмач, сир. Звать Быком. – Сержант крикнул: – Ну, не тушуйся, заходи…

Заходил Бык явно не по своей воле. Его подтолкнули с той стороны. А затем, едва он показался передо мной, постучали по спине:

– Ну же, кланяйся! – Почти отлупил его Брегель. – Это господин Лэйин…

Парень уставился на него так, словно ничего не понимал и на воснийском. По виду, он едва начал бриться, а голой перед ним побывала лишь матушка в глубоком детстве.

– Вы не смотрите, что он скромничает, сир, – Брегель от волнений весь взмок. – Бык славно понимает любого эританца. Всю свою молодость он провел среди дикарей, и…

Молодость у парня началась совсем недавно. Он поклонился, согнувшись в пояснице. С его головы упал светлый волосок: туда, где раньше стоял кубок. Я облизал губы – слуга придерживал кувшин, точно задумал уморить меня жаждой.

– Я и сам немного понимаю местных, – приврал я. От эританского в моей памяти остались сплошные ругательства.

– Растолкую все, чего велено будет, – парень и не разгибался.

– Кхм… – В горле першило. – Скажи-ка, Бык – это имя или…

Зазвенел поднос, сверзившись со стола. А затем что-то рухнуло на него сверху с глухим звуком. У Брегеля кончились слова. Я обернулся.

– Кх-х… Кху! – Хватаясь пальцами за стену, на земле корчился слуга.

– Это что это с ним? – туповато спросил Брегель.

Я покосился на запретный кувшин – второй слуга испуганно отдернул от него руки. Розовая лужа ширилась у оброненного кубка.

– Отравлено, – прохрипел слуга, которому сегодня крайне повезло.

Поднявшись из-за стола, я поднял руку.

– Никого сюда не впускать, – от жажды слова звучали иначе. – Я позову лекаря.

– Кх-р. Хр-р… – У бедолаги кровь пошла горлом, или то была рвота? Бык с Брегелем поделили зеленый цвет на двоих.

– Сир, я не… я только явился…

Я ничего не сказал – вышел к лестнице и крикнул:

– Лекаря сюда, живо!

– Какого, милсдарь? – отозвались внизу.

В комнате хрип сделался едва различимым.

– Да любого!

Видит небо, хуже Деханда охранника не найти. Он спешно преодолел все ступени, вытаращил глаза:

– Что случилось?

Я едва удержался от того, чтобы отправить его вниз по лестнице.

– Что-что… Яд.

Деханд отвесил челюсть, тут же попробовал сунуться в комнату, и я схватил его за плечо, с силой удержав на месте.

– Никому за дверь нельзя. Слышишь? Повтори.

– Не пускать за дверь. Никого. Даже вас?

Этот ублюдок издевался при любом удобном случае. В коридоре показался Брегель.

– Это яд, сир, яд, – туго соображал сержант. – Подумать только, и кому могло в голову прийти такое злодеяние?

Я мог бы назвать ему не меньше дюжины имен, но смолчал.

Вскоре явилась и помощь – бедолагу спустили в большой зал внизу. Из носа и рта у него шла пена. Какое-то подобие жизни еще пошевеливало его тело. Если так продолжится, слуги Жанетты кончатся раньше, чем мы вступим в Горн.

Мы спустились следом.

– Ему нужно дышать! – приговаривал местный не то хирург, не то знахарь.

Дышал бедолага из последних сил. Скорее, хрипел. Больше дергался, чем дышал. Мы вышли под небо, и дело не стало лучше.

– Чем травили? – без особой надежды спросил я у лекаря.

Тот дернул плечами и черпаком вливал воду в неподвижные губы.

– Если позволите, сир…

Конечно же, теперь во дворе собрались почти все. Даже Сьюзан Коул со своей свитой. Тот, что стоял справа от нее, с глубоко запавшими глазами и печатью усталости на лице, повторил вопрос.

– Сир…

– Ганту нет равных во врачевании. – Подала голос Сьюзан, явно пытаясь и здесь найти свою выгоду. – За остальные его таланты я поручиться не готова, – она бросила ему тяжелый взгляд.

Я махнул рукой:

– Делайте что должно.

За плечом возник Рут и шепнул на ухо:

– Я поспрашивал. Все это добро могло пройти только через Деханда…

– Мимо него и табун лошадей проскочит, – я протянул руку. – Дай хоть горло промочу.

Приятель не носил с собой выпивку: перешел на какую-то сладковатую дрянь.

– Ты что, завязал?

Рут посмотрел на меня, будто оскорбился. Пока я пил из чужой фляги, три лекаря в чем-то сошлись. Тот, с мрачным взглядом и запавшими глазами, чуть склонил голову.

– Большинство известных ядов, ваше благородие, порождает общее недомогание и слабость, следует их принять от двух-трех раз. Но здесь – дело иное. Полагаю, толченая заморка и секрет желтушника.

– Кого секрет? – встрепенулся Рут.

– Болотного паука. Удивительное создание, редкое и трепетное, держится в стороне от людей, не так-то просто его найти…

Я восторга не разделял, в животе что-то заворочалось. Вот-вот должен начаться смотр войска.

– Не хватало об этом сплетен, сир, – хоть что-то сообразил Брегель.

Все смотрели на меня. От такого пристального внимания я уставал не меньше, чем на ристалище.

– Спрячьте бедолагу в помещении, окажите всю помощь, какую возможно. – Я встретился взглядом с посеревшим Дехандом. – Кажется, я велел тебе смотреть за комнатой?

– Я…

– С этого дня ты снимаешь пробу со всего на моем столе.

– Но…

– Еще вопросы? Мне нанять особого человека, чтобы он повторял для тебя все, что я скажу?

Деханд опустил голову, но в его глазах не было раскаяния. Отдав приказы, я не успел далеко отойти от казармы. Сьюзан Коул торжествовала.

– И ведь только пару дней назад мы с вами свели беседу. Кто же из нас погибнет первым, как полагаете? Теперь.

Довольство на ее лице захотелось смыть грязью.

– В следующий раз я прослежу, чтобы ваших отравителей поймали.

– Вы поверхностно мыслите, первый мечник, – безразлично заметила она. – Ищете угрозу не там. Но я вам помогу, не благодарите, – передразнила она меня. – Подобный состав стоит дороже, чем любые мечи. Толченую заморку достать относительно легко, а вот паучий яд… Вы нажили себе влиятельных врагов.

– Половина войска желает моей смерти по разным причинам. А когда мы ступим на болота – пожелают абсолютно все.

– И только мне вы нужны живым, – подчеркнула Сьюзан.

Я отмахнулся.

– Зная, кто вы есть, смерть не кажется худшим исходом.

– Не дурите. Только последний пес не ценит своей жизни.

– Вы же не цените ничью, кроме своей.

Улица в тот час пустовала – почти все остались у казармы, а войско шумело на площади вдали, собиралось на смотр за стенами. Сьюзан изо всех сил старалась поспевать за мной:

– Почему должно быть иначе? Я не буду удобной вам дурочкой, как бы это ни досаждало. Весь мир пытался меня изменить, первый мечник. Вы, со своими вечными просьбами в Криге, каждый проходимец в моем банке, сам король, все его графы… Те самые убийцы, от упоминания которых вы трясетесь, как лист на ветру. Все! Но вот я здесь. Не уступлю ни шагу.

– Даже если вам придется перевешать половину Воснии, а вторую – засыпать золотом отца?

– Да. Вот увидите.

Упорства ей не занимать – стопчет ноги в кровь, пытаясь доказать мне свои заблуждения. Дорога к конюшне казалась бесконечной. Вся спесь Сьюзан Коул держалась на тонкой нити: богатстве ее семьи.

– Легко так говорить, когда не знал лишений…

– Да что вам известно о моей жизни? – вскинулась она. – Ровным счетом – ничего!

– …и скоро это изменится.

Стук каблуков преследовал меня. Так-так-так.

– Это что, угроза? – шумела она за моей спиной. – Не будь вы трусом, может, она чего-нибудь да стоила…

– Были времена, когда я бежал от всего. Теперь все иначе.

– Хотите сказать, в вас осталась храбрость? – Она изо всех сил старалась поспеть следом. – Вы не сбежали от вашей жены, оставив ее в положении? Не сбежали на болота, где сложите голову? Не сбежали от преследователей, которые льют яд в ваше вино?

Мы свернули к той части казарм, где стояли конюшни. Сьюзан плелась за мной, точно нищая кочевница, которая всю обувь сотрет, но получит свою милостыню.

– Ваш конь, сир, – поклонился слуга.

– Даже сейчас вы удираете! От безоружной женщины, – Сьюзан пыталась как следует меня разозлить.

Старые, опостылевшие трюки. Я вдел ногу в стремя и поднялся в седло.

– Мне незачем бежать. Теперь я знаю, кто я есть и в чем действительно хорош.

Сьюзан фыркнула. Наши с ней представления расходились во всем.

– И в чем же вы хороши?

Я обвел рукой собирающееся войско на площади, а затем положил ладонь на рукоять керчетты.

– В этом.

«И, увы, больше ни в чем».

Она похабно рассмеялась, даже не прикрыв ладонью рот. На нас обернулись слуги.

– Мало того, что трус, вы еще и лжец. Сами-то себе еще верите?

Куда проще резать людей мечом, разбивать им головы и лица. В схватке со знатью в дело идут скрытые угрозы, слова, опускающие в грязь, и много сладкой, тошнотворной лести. Сьюзан Коул не достойна даже ее.

– Уж по крайней мере я не таскаюсь за человеком, который давно ко мне охладел.

Я удержался от того, чтобы не пришпорить коня, заставить ее бежать или кричать вслед. Она не отступилась: шла по левую сторону, почти касаясь плащом моего сапога.

– Не льстите себе. У меня свои заботы, свои задачи в Эритании. – Она поправила волосы, убрав их с плеча. – Семья – вот что важно. Впрочем, что вам-то об этом знать?

Я усмехнулся и будто случайно увел коня в сторону. Сьюзан отшатнулась.

– Ах, семья. Что же, надеюсь ваш отец в восторге и очень гордится вашими успехами. Кстати, как его здоровье?

Ответа не последовало. Возможно, Сьюзан устала портить мой день. Возможно, я испортил ее день гораздо больше. Так или иначе, на смотр я отправился лишь в сопровождении охраны.

* * *

И замерли птицы, и притихли голоса. Примерзли солдатские стопы: друг к другу, к земле. На широком поле перед Волоком собрались люди, готовые драться по чужой прихоти.

– Начнем обход, сир Лэйин?

Я все меньше понимал, для чего нужны сержанты. Брегель держал гроссбух в правой, над корешком торчал безжизненный, полый палец перчатки. И чем он его набивал?

– Начнем, – сказал я, будто оставался какой-то другой выбор.

Кривая шеренга уходила вдаль, и вытоптанное, неровное поле возвышало одних солдат и опускало других. Самые нетерпеливые привставали на цыпочки, чтобы рассмотреть нас с сержантом. Другие стояли так, чтобы их не заметили.

– Двадцать семь, двадцать восемь, – громко и нудно считал Брегель.

При сборах два года назад, под Хенгистом, солдаты стояли в очереди, умудряясь меняться снаряжением, чтобы стребовать плату выше. Никто не запоминает лица. Сколько смельчаков получили двойную плату?

– Три сотни и семь, три сотни и восемь…

Войско потеряло еще пятерых в дороге на Волок. Страшно представить, какие припасы отправились вместе с ними.

Я стоял под теплеющим солнцем полудня и впервые задумался о том, кто в праве высечь ставленника Восходов. И полагается ли ему петля за разом пропавшие припасы?

– Три сотни… э-э… – Брегель дошел до рядов с невольниками, – и восемьдесят шесть…

Вместе с прибавкой от каменоломни мы перешагнули за четыре сотни. Малая и, возможно, единственная победа Третьего похода.

– Все здесь, сир. Прикажете выдвигаться?

Сержант полагал, что все не любят или не умеют считать, как и он сам. Я обвел войско взглядом. Кто эти славные творцы, что создают фрески и полотна, столь отличные от яви?

Если повезло, сотня владеет луками. А если сошлись все звезды, то у дюжины найдутся арбалеты. На достаток стрел, конечно, надеяться и не стоило. Вот они, Восходы, во всей красе.

Застенчивый Лавель, холеный юноша из стражи Оксола, неведомо за какие заслуги отправленный прозябать на болотах вместе со мной. Урфус, самый надежный человек по части того, что все превращает в резню. Родрик, высокий и задумчивый рыцарь, дюжину лет отслуживший в личной гвардии Энима. Моя единственная надежда или последняя горсть земли на могилу моих надежд. Ловец ворон, господин Вайн – сын Энима, первый в очереди на то, чтобы сжить меня со свету. В этом мы с Рутом сошлись.

И Кромвель. Здесь двух мнений и быть не могло. Кого он набрал, впопыхах собираясь на созыв, – это еще предстояло выяснить.

С самого края в строю, не получившие серых портков, достойного оружия и каких-либо почестей, стояли мои новобранцы. Впереди всех – Обух, старший и смышленый, в меру угрюмый воин. Он вечно щурился, что добавляло внушительности вкупе со шрамами. При нем хмурилась тройка самых верных – приземистый простак Шестерня; гордец с обожженной шеей, чье прозвище я не услышал; и пронырливый Дичок, что был Обуху за сына.

В стороне постаивали и те, кто авторитетов не признавал, опасаясь лишь грубой силы. Шишак, прозванный таковым за нездоровый интерес ко всякой женщине. Дородный Круп, который явно мог потягаться с мулом, и Задавала – паренек, возомнивший о себе невесть что, хоть положительно отличался от всех одним лишь ростом.

Тридцать одна жизнь, которую я отнял у Волока. Воры, безбожники, должники, бывшие наймиты. Люди, потерявшие имена и право воли. Многие из них провели на каменоломнях годы, честно зарабатывая на хлеб, а затем угодили в невольники под началом Эдельберта.

– Сир Лэйин? – отвлекал меня Брегель.

Я отвел коня на возвышенность, хоть и оттуда видел не всех солдат. Солнце грело мне спину, а лица, напротив, щурились, отворачивались, прятались под козырьком ладони. Я промочил горло из фляги и обратился к четырем сотням:

– Если быстро управимся, еще до осени вы вернетесь домой героями.

А я – к своей скучной, размеренной, сытой жизни без тревог.

Ребята Урфуса переглянулись. На их вкус, грабить деревни как можно дольше – вот она, первая награда. Если верить докладам, их ждет страшное разочарование – Эританию обобрали еще полвека тому назад, и с тех пор на болотах не видели перемен.

– Слушайтесь приказов, и все уцелеют. Это понятно?

Войско отозвалось, точно вялый, подстреленный олень. Видит небо, в речах я был несказанно плох. Возможно, нам и впрямь позарез необходимо найти богослова.

– Тогда выдвигаемся, – сказал я.

Что тут еще скажешь?

На пути в Эританию, двое суток спустя

Деханд нагнал нас и еще долго пытался подобраться к моему коню. Ему мешала самая малость – дюжина каменотесов, носильщиков и воров.

– Господин Лэйн! – с явным недовольством обратился он.

Редкое дело – услышать полное обращение от Деханда. Я сделал вид, будто не услышал. Небольшое веселье в дороге – разве я того не заслужил?

– Господин… Лэйн! Да пропусти же ты меня, я его телохра…

– Че-то мне об том не говорили, – будто уловив мое веселье, отозвался Шестерня. – Ты покричи погромчее, того гляди и дождешься…

Я услышал, как Деханд подозрительно примолк. Пришлось обернуться. Дела плохи – у уже невеселой двоицы руки покоились на оружии.

– Деханд? – я остановил коня. Тут же образовался затор. – То-то я думаю, кого не хватает…

– Пустить его, сир? – Шестерня, пусть и не был семи пядей во лбу, но приказам следовал безукоризненно.

– Да.

Лицо Деханда напоминало поседевшую задницу, когда он подвел своего коня к моему.

– Прошу извинить, – неискренне буркнул он. – Еще мгновение назад вы были у меня перед глазами, а затем…

Чем хороша долгая дорога, общее дело – все маски сброшены. Я дернул плечами:

– Я уже стал привыкать к твоему отсутствию. Не заметил, как мы разминулись после завтрака.

Деханд захлопнул рот, недобро оглядел мою свиту – та ответила взаимностью! – и тихо произнес:

– Мне жаль, что я подвел вас.

Брехня от первого до последнего слова. В отсутствие госпожи Деханд был способен исключительно на оправдания. Я не стал принимать его извинения, ехал молча. Деханд на долгое молчание не расщедрился:

– Господин, могу ли я спросить, для чего вы провели головорезов в наш лагерь?

Новобранцы хорошо слышали все, что им требовалось. Я ответил, не пытаясь ничего скрыть:

– Удивительно надежные люди. – Я встретил взгляд Деханда. – Уж теперь я смогу помыться в одиночестве.

Волнение расписало его лицо. Он зачем-то продолжал говорить тише:

– Миледи Коул не из тех, кому можно отказывать…

Мне захотелось выбросить его из войска, оставить на дороге вместе с двумя нахлебниками. Но я повременил.

– Нет в жизни ничего проще, чем отказать кому-либо, Деханд. Если есть пара яиц, конечно.

Шестерня загоготал, и уж насколько я разбирался в людях – сделал это весьма искренне, от всей своей простецкой души. Смех подхватили. Посрамленный Деханд не пытался обелить свое имя, не вступал в споры – теперь молча следовал в самом хвосте с «головорезами».

Так мы углубились в хвойный лес, в скором времени обратившийся в старые осины. Те поредели, и дорога ширилась. Посреди едва езженной колеи мы застали россыпь камней. Бывшая застава, если уж верить Эниму.

– Все выколотили, начисто, – подал голос Обух. – Вона чего осталось – ничего!

И сплюнул. С точностью у Обуха проблем не было: строительный камень, явно завезенный из невольничьих ям, не один год раскалывали на куски поменьше. Так от заставы осталось немного щебня и совсем негодное основание. Мы прошли давнюю границу, и камни хрустели под сапогами войска. Эританией еще не пахло, но в воздухе кружило такое количество гадов, какое редко встретишь у летнего пруда в жару.

– Тьфу, на хер, – размахивал Шестерня перед своим лицом.

– Теперь всегда так будет? – бормотал Дичок, рассматривая, как в пальцах бьется жирная голодная муха.

К нам тотчас прибился сержант. На его лбу, надувшись от крови, тоже сидел гад.

– Ух, зар-раза, – Брегель размазал кляксу над бровями. – Все у них как у нелюдей. Упыри, всякое утопье гуляет…

Шестерня покосился на него и простодушно ляпнул:

– Сказки энто все, ваше сиятельство, или как вас там верно…

Сержант Брегель натер лоб до красноты – крови там уже не осталось.

– Сказками зови, пока сам не увидишь! Все у них как у зверья. Проклятые земли.

– А вы упыря видали, ваше благородье? – вклинился Обух.

Я смотрел по сторонам: из сплошного массива земли тут и там появлялись лужи. Чем дальше мы шли, тем больше густой воздух холодил щеки. Причудилось, что в темной воде что-то шевельнулось на миг и тут же исчезло.

– Упыря ему подавай, – заворчал Брегель. – У них там убивают женщин, насилуют мужчин и грабят детей!

На последних словах голос его возвысился. Обух что-то пробормотал и уставился под ноги.

– Кого-кого насилуют? – заинтересовался Шишак.

Его прервал Шестерня:

– И энто вы все тоже своими глазами повидали, благородье?

Брегель весь залился пунцом. С правого фланга к нам присоседился Рут, удивительно трезвый и злее всякого комара. Взгляд у него был – точно бы искал, чьей крови напиться.

– Вы уж звиняйте, но некоторых женщин я бы и сам того, – сознался Шестерня.

Все подумали о чем-то своем.

– Нет, ну, некоторых можно, – вдруг согласился сержант. – А что до нас с вами… Как вы себе представляете такое поругание? Это же кем надо быть?

– Обух могет, – хохотнул Круп, явно не признающий авторитеты. – Он у нас, считай, что слепой. Ему и девка, и старик – все одно.

– Подойди-ка поближе, да повтори это мне…

– Слепой, говорю, ты был, а теперь вона и глухой.

Я постарался увести коня левее, к краю дороги, подальше от пустой болтовни. Хорошая мишень – наездник, не прикрытый по обе стороны. Я вздохнул и остался при своем.

– А чего сразу поруганье? – не унимался Брегель. – Вы представьте – тут в согласии с любым вздором! Да в этих когортах только и делают, что кувыркаются друг с дружкою. Дурное влияние…

Круп повернулся, оскалился:

– Тогда вы уж тут, сержант, долго не задерживайтесь: вчера приехали воином, а завтра – в девки!

Брегель не успел оскорбиться – в дело вклинился Шестерня.

– Слыхал я, один сотник, Урфес ваш, с когортами ходил.

Повисла гнетущая тишина.

– А я не понимаю, кому до этого какое дело, – осмелел Обух. Мне показалось, что профиль у него вполне себе эританский: вздернутый нос, небольшой подбородок.

– Ты чего, из этих? – нападал Круп.

– Я про когорты толкую, олух…

Шишак повел рукой:

– Вот ежели девок поймают…

– Все тебе девки!

– Камнем за такое по голове надо, камнем! – распалился сержант. – Попробуй-ка провернуть в нашем краю, мигом в землю пойдешь, сволота… Вот она – сила королевского закона!

Обух с Шишаком перестали браниться, повернулись к сержанту. По широкой луже у изгнившей осины прошла рябь.

– Так меня в тесальщики и отправили, – помрачнел Круп, – говорят, кто-то увидал, что я чего стащил. Краденое, говаривают, так нигде и не нашли. А толку? Увели меня за ворота, а там проси не проси…

Шестерня покивал:

– Никому дела нет.

– Кто увидал? – не понял Брегель. – С кем?..

– Да не с кем, а якобы крал я чего, за пазуху припрятал! Как проверить, я вот о чем толкую?

В войске то и дело вздрагивали, слышались шлепки – гадов становилось все больше, хоть казалось, что больше уже не бывает.

– Ничему-то вы не учены, – Брегель развел плечи. – Плохой человек докладывать не станет!

Обух возразил:

– Стукачи-то всем хороши, как ни погляди…

Тропа сделалась уже, и меня потеснили с двух сторон. Кони спотыкались, и чавкали копыта в размякшей почве. Брегель никак не мог угомониться.

– Уж век как нет этого богомерзкого разврата, как церковь милосердной Матери…

Рут цыкнул зубом:

– Не припомню я, чтобы у нее что-то было про то, к кому в штаны можно лезть, а кому – камнем по голове.

Шишак ударил кулаком по подставленной ладони:

– Это что же получается… Коли придумает кто небылицу, заявится и соврет, что я из тех, а он со мною?!

У Брегеля затряслись руки, он медленно, но верно багровел не то от стыда, не то от злости.

– На хер такие законы, – сплюнул Обух.

– Это устои, несчастный вы люд, устои. Мы все без них – как младенец без титьки! – Обух в ответ поморщился и сплюнул еще разок. Сержант не отставал: – Вот ты куда по нужде ходишь, если ночью приперло?

– Куда-куда, – проворчал Шишак, – куда придется.

Брегель вскинул руки и чуть не потерял равновесие в седле.

– Ну точно спятил! Представь себе, коли каждый станет гадить, как ему вздумается… на стол, в углу, за шатром. Что с нашим краем станется?

– В Воснии такого закона нет, – осторожно напомнил Рут. – И ничего, живем…

Сержант нашел нового врага:

– Пустая ты голова! Не прав ты, мысли шире, шире! Тут какое дело: не то важно, чего есть и легко пощупать. А то, значится, чего могло бы быть, во… – он поднял набитый палец, и явно произвел впечатление на Шишака. – Толкую я о том, что ежели нам такой закон сделать, точно лучше станет!

– И в горшки половина ходить не умеет. Как ни проснусь в корчме, ей-богу, смердит, как в хлеву.

– Все к горшкам прицепился…

К мертвецки холодному воздуху прибавился смрад. Я придержал коня, обернулся и сказал громче:

– Если вы сейчас же не закроете рты, то я введу плети за болтовню.

Шишак начал смеяться до моих слов, и только его смех продолжился после них. Круп саданул его локтем в ребро, и настала почти блаженная тишина. И солдаты, и бывшие невольники таращились на меня с явным смятением. Я повернулся к дороге, чувствуя, как теплота власти разливается под кожей.

Но дело было не в плетях, не во власти и не в моем слове.

– Святая матерь всякого солнца, – одиноко отзвучало за моей спиной.

У первого поворота, под первым же знаком, встреченным нами после заставы, стояли занятые колья. Нагие кости, до которых добрались птицы, говорили об одном: мертвецы провисели здесь не меньше недели.

– Это еще кто? – щурился полуслепой Обух.

Мертвецы не представились.

– Воры, поди, – тихо буркнул Круп и потупил взгляд.

Толмач Бык, спотыкаясь от страха в каждом слове, объяснил:

– Это родня.

– Чьих родня? – опешил Обух. – Твои знакомцы?

Бык помотал головой, и отвечал без уверенности:

– Когорты, которая пала…

Солдаты, застрявшие позади, спрашивали причину затора. Деханд попытался блеснуть умом:

– Коли не знаешь, чего гадать! Мы понятия не имеем, что здесь за порядки.

– Никаких, на хер, порядков, – прорычал Рут и спешился.

Брегель по виду был с ним во всем согласен. Ровно до тех пор, пока приятель не сошел с дороги, направляясь прямиком к мертвецам.

– Оставь, дурень! – проблеял сержант, сам белее обглоданных костей. – Проклято.

Рут вообще ничего не ответил, подошел к источнику смрада как ни в чем не бывало и принялся выворачивать ближний кол из земли. Голыми руками, без перчаток.

– Коли не воры, чем же тогда они провинились? – Шестерня шмыгнул носом и вопросительно поглядел на меня.

Будто первая задача ставленника – сеять мертвецов по всему материку, выдумывая им провинности. А может, так оно и было в Восходах. Я помрачнел.

– Ничем, – нас нагнал Родрик и не замешкался, когда увидел колья. – Те двое справа – детвора. Нечего здесь стоять.

Начался балаган, и болтать стали в три раза больше. Так, что перемежались отдельные фразы, а смысла не несла ни одна.

– Снимает, гля!

– …верхом-то что…

– …про камни толкуете…

– …знали бы вы!

– Пойдем, – крикнул я Руту. – Они не оценят, а мы хоть засветло доберемся.

Тот настойчиво сотрясал несчастные останки, пока не вывернул первую палку. Одну из семи.

– А мы и так не успеем, – проворчал он. – Готовьтесь ночевать под небом.

Позади толкалось войско, не понимая задержки. Я потер уголки глаз.

– Веди их, Брегель. Я разберусь.

Ветер по болоту не гулял, и въедливый запах уже перебил конский пот и шлейф марширующего войска. Впереди сгущался легкий, местами прозрачный туман, побеливший островки суши и дорожную даль. Войско двинулось к нему, и удары сапог изорвали кружево стылого воздуха, примяли траву, растревожили грязь.

Подведя коня ближе к мертвецам, я посмотрел на приятеля:

– А ведь я говорил, что тебе не место на болотах.

Рут, не отвлекаясь от дела, отвечал так, как не дерзят ставленнику Восходов.

– Нет, это я тебе говорил, что ты спятил, а в этой дыре ловить нечего. Но ты ж никогда не слушаешь, верно?

– Уж по дырам у нас Шишак главный знаток, – прыснул Шестерня, избавив меня от необходимости защищаться.

Второй мертвец коснулся земли. К потугам Рута присоединились Шестерня, Круп и помощники Деханда. Дело пошло быстрее.

Нет никакой чести оказаться подвешенным за шею или надетым на кол. Дикари, звери? Обирали перед смертью одинаково – что в Воснии, что на болотах. Так ли отличны местные порядки?

Сняли последнего мертвеца.

– Ну все, двинули? – с надеждой спросил помощник Деханда.

– Коли меня спросите, вас тут никто и не держал. – Беззаботно поковырялся в ухе Рут. – Есть у кого лопата?

– Закапывать никого не стану, и не уговаривайте, – поморщился Круп, разминая заклинившую спину.

– Огонь разводить и того дольше – все отсырело, – буркнул Рут.

А сам никого не слушал – выпросил у последнего обоза лопату и принялся раскидывать землю.

– И кто еще тут свихнулся, – спросил Круп неведомо кого.

Конь неспокойно потоптался, и я посмотрел на темные влажные стволы осин и ясеней. Кроны с изломанными ветвями, спертый густой воздух, стоялая вода в рваных лужах, точно нарывы на коже земли. Полчища насекомых: жемчужные крылья, раздутые красные брюшки, тысячи черных сетчатых глаз, цепкие мохнатые лапки, гулявшие по мертвецам. Казалось, что нас слышат, чуют, ждут. Покрытый сырыми язвами лес приглашал гостей.

Обоз увели за поворот. Войско превратилось в сотню. Затем – в две дюжины, и так до тех пор, пока последняя троица солдат не растворилась за побелевшими ивами.

– Пора бы нам… не дело это… – тревожно заозирался Шестерня. – Ставленнику-то в хвосте быть…

– Не дело, – мрачно кивнул Деханд.

Я посмотрел на приятеля: тот выкидывал влажную землю на дорогу, совершенно не торопясь. Копал могилу с тем же упоением, с каковым опрокидывал в себя кружки в городе.

– Свихнулся, – заключил Круп.

С ним было сложно спорить. Рут повернулся к нам и со странным весельем махнул черенком на развилку:

– Во имя всякой матушки, вы еще здесь? Я вас нагоню, не пройдет и часа. – Он сверкнул щербатым зубом. – Такое войско и в ночи не потеряешь.

Я переглянулся с Дехандом, и мы оба смутились.

– Если ты задумал увести лопату, знай – Брегель с тебя три шкуры сдерет.

Приятель сделал рукой какой-то неопределенный жест, что могло означать как пренебрежение, так и утешительное слово. Деханд покашлял в кулак, явно поторапливая нас.

– А вот коли вы задержитесь, то точно заплутаете. Зуб свой даю. – Он повременил: – Самый здоровый зуб, так-то! А таковых у меня мало.

И снова взялся копать.

– Сегодня копает, а завтра что? – уже шепотом повторил Шестерня.

Мы отправились по размашистому следу, по истоптанной дороге, раздавшейся вширь. Один за другим из дымки стали появляться спины, железные головы, крупы коней.

Услышав шум войска, я выдохнул. Скрип колес, нестройная песня, мерный звон металла. Глядя на утомленных солдат, испуганно глазевших по сторонам, согнувшихся под весом поклажи, я думал, что готов оставить здесь каждого. Всех, кто встанет между мной и богословом, поставками железа и любой прихотью Энима.

Теперь Эйв Теннет вовсе не казался мне безумцем, проклятым фанатиком. Вместо образа Матери двойного солнца моим алтарем было поместье, вместо службы – тихие вечера с женой, вместо веры – полная, насыщенная жизнь в городе. Должно быть, Эйв Теннет тоже всего лишь хотел поскорее вернуться домой.

Эпилог

Танзана собрала волосы в руке, склонилась над медной чашей и прижалась щекой к водной глади. Вечный друг ее – влага, нанесенная в ладонях, стекшая с одежды, волос, кожи. Пойманные птицы разбрызгивали воду крыльями, стряхивали с хвоста…

– Шаги, – сказала она. – Много-много ног, подковы в грязи, рябь на воде…

Я прошел по тонкой безводной тропе, оставшейся на полу за Танзаной. Медленно сел на отсыревший плетеный трон, в котором давно не было никакой нужды. Осталась в нем лишь старая память, точно останки павших, точно голоса моих братьев в поросших плесенью стенах. Жаровни, пылающие круглый день, уже не спасали. От сырости пела ломота в костях. Пламя бесновалось, отражаясь в воде.

– Зачастили они к нам, не находишь?

Танзана испуганно подняла голову. Давно уж неясно, за кого она радеет: за себя, за своих дурацких плавучих птиц, за гостей?.. За всех тех, кто никогда ей не станет другом. А еще дольше мне не было до ее тревог никакого дела.

Целую вечность я люблю лишь гулкую тишину.

– Сколько их? – я потер поясницу ладонями. Еще немного боли. Только в тишине боли нет.

Танзана не любила скуку.

– Больше, чем наших пальцев, – не окунувшись, ответила она, а взглядом уже блуждала вдоль стены с жаровнями.

Когда перед тобой весь обозримый мир, отчего-то тянет любоваться мелочью. Близким, досягаемым. Или Танзане нравилось что угодно, что не для дела. Все бесполезное, бестолковое привлекало ее, как сороку.

– Мне нужно знать.

Тяжелый вздох, всплеск воды. Ни одного пузырька не поднялось на поверхность. Торчат ли ее волосы там, как свесились здесь?

– Начало им – от реки, а прячут хвост за лесом. Дым-туман, – подумав, добавила она.

Походные костры. Целое войско.

– Есть цвета?

Танзана любила называть цвета.

– Как туман утром. И земля в углях. А солнца три, ни одно не светит.

Восходы.

– Что слышно в тумане?

Нырнула Танзана по самые плечи, расплескалась вода. Поднялась через три полных вдоха, прогнала мою тишину. Крупинки воды, точно по листку, стекали по волосам. Не ведали, куда им: остаться здесь, в прядях, или там, под кувшинками, темной гладью.

– Голоса поют. О теплом ветре и жарком солнце, горькой траве в низинах, колючих ветвях за порогом, о темной густой воде, не моей, – Танзана тряхнула головой. – Один не поет о матери. Ищут везде, но идут одной дорогой…

Еще один нырок.

– Что ищут?

Новая лужа воды. Танзана выпрямилась. Ее глаза распахнулись, лицо озарила улыбка. Она затараторила:

– Чистое – всех цветов! Блестящее, грязное, ледяное!

– Танзана…

Она надула губы и отвернулась.

– Железо, – буркнула, словно каждый видит как она и слышит не хуже.

– Железо…

Убийца моей тишины. Все едут за железом, а находят себе большие камни. Столько камней нет в этих землях, чтобы достался каждому.

– Кто их ведет?

– Как мама утка? – она улыбнулась широко-широко. На дальних зубах уже появились темные пятна.

Хорошие зубы Танзаны не несут пользы, не прибавляют тишины.

– Как мама утка, – кивнул я.

Кому, как не мне, знать ее тяготы. Полный выводок гадких, бестолковых утят. Боль в костях. Шум и гам, никакого покоя.

– Впереди не тот, кто позади, – изрекла Танзана очередную свою загадку. Насидевшись с ней две дюжины лет и сам уже не знаешь, свихнулся ли или познал язык безумия. – Белый весь, чужой, блестит, словно монета, и тусклый, все прячет, скрывает…

– Тот, кто ведет, остался в хвосте?

Танзана радостно закивала. И снова вытаращила глаза, испугавшись неведомо чего. А потом нырнула, и долго-долго я наслаждался тишиной.

Всплеск, вытаращенные глаза, Танзана во всем своем естестве:

– В телеге лежит, но не спит. И не бодрствует! Не хочет, чтобы его нашли, совсем спрятался…

– Мертвец, – угадал я. Танзана снова обрадовалась и надумала еще раз нырнуть. Я прервал ее: – Сейчас мы не играем.

Давно уж все выросли, чтобы играть. Сев прямо в лужу, обхватив ноги тонкими руками, Танзана начала просить:

– Дядя Эскиль, мы с ними подружимся?

Небольшое мгновение сладкой тишины. Она подползла на коленях и ткнулась лбом в ладонь. Я растрепал волосы на ее голове. Сухие, мягкие волосы.

– Конечно, Танзана. Если они захотят с нами дружить.

Она опустила голову, протяжно вздохнула.

– Обычно никто не хочет…

И я снова погладил ее по затылку. Велика беда.

– … ни дружить, ни играть, – вот-вот ударится в слезы.

Я двумя руками потер ее плечи и приподнял, чтобы Танзана не заревела мою одежду. Не всем так нравится вода.

– Мы очень любим гостей, верно? – Танзана закивала, и слезы потекли по ее щекам. – Потому мы обязательно с ними встретимся.

– Скоро?

– Очень скоро.

– Когда-когда-когда?..

Вечное большое дитя. Большие, размашистые мокрые следы.

– Помнишь, что я говорил тебе?

Танзана любила, когда угадывали. И ненавидела, когда приходилось запоминать. Она поднялась и спрятала руки за спиной, очень неуверенно покивала. Я не стал просить ее повторять – пустое дело.

– Таковы правила. Для начала мы встретимся… – Она закусила большой палец на левой руке, на лице – мука нетерпения. – … и я спрошу, станем ли мы друзьями.

Танзана закивала, будто все помнила. Поднялась и сделала два круга возле чаши с водой, шлепая босыми ногами.

– А если нет? Если откажутся, как те, до них, веселые и шумные, как те, что до тех, все в зеленом, грустные и голодные, и как те, что были совсем давно, так давно, что я не помню, какие…

Я вздохнул и потер слишком старые суставы на локтях.

– Тогда, Танзана, тебе можно с ними поиграть.

Она подпрыгнула дважды. Шлеп-шлеп. Брызги. Ни капли на ее стопах. Виноватый взгляд:

– Даже если они совсем-совсем не захотят?

– Даже если не захотят.

– Если будут просить не играть с ними? Никогда не играть?

– Даже если так.

Она опустила глаза, недолго боролась с собой:

– И если снова заплачут?

– Если заплачут или будут ругаться. Можно.

На ее лице расцвело облегчение. Она похлопала в ладоши и снова засуетилась, расплескивая воду.

– Как хорошо! Спрашивать только у дяди Эскиля! Я помню…

– Почему? – без особой надежды спросил я. Не дождавшись ответа, подсказал. – Потому что мы друзья.

Танзана испуганно посмотрела мне в глаза и резко закивала:

– Мы! Друзья навек! И тетушка Кирин! И маленький Дад.

Память – ее слабое место. Она морщилась, шевелила губами, пытаясь извлечь имена.

– И многоликий Чинщик, и… хорошенький такой, его я вспомню, если увижу!

Танзана давно не видела многих из них. Как и я. Хорошо, когда и не нужно видеть своих друзей.

– И… и еще…

Много кругов возле воды, не осталось на полу сухого места. Вдруг она взмахнула руками над чашей и бросилась в нее по самую грудь. Поболтала ногами, чуть не провалившись целиком, сообразила согнуть колено и вновь показалась над водой. В ее руках, отвратительно крича, трепыхалась птица.

– И утки! – перекричала ее Танзана и высоко подняла.

Я помолчал, распрощавшись с тишиной. Тонкие пальцы разжались. Бестолковая птица вырвалась из хватки и захлопала крыльями. Бросилась искать свободу.

– И утки, Танзана.

Не было никакой свободы. И не было никакой дружбы. Ни здравомыслия, ни покоя. Даже тишина… и та покинула нас.

Остались одни херовы чудеса.

Content

А. Л. Легат
Тени двойного солнца

I. Долги и старые вдовы

II. Чудеса, старые и новые

III. Их было трое

IV. Провидец

V. Тихая, спокойная жизнь

VI. Судьба каждого пса

VII. Другой способ

VIII. Сраные болота

IX. И сложат песни обо мне

X. Кормилица-ночь

XI. Дом

XII. «За наш успех, братцы!»

XIII. Во сне и наяву

XIV. Кабир-гата

XV. Бешеный пес

XVI. Чистое превосходство

XVII. Близкие враги

XVIII. Белая сотня, серые рясы

XIX. Сила

XX. Веселые улыбки

XXI. Корона, железо и цветы

XXII. Доброе дело

XXIII. Лэйн Тахари

XXIV. Теперь все иначе

XXV. Надежнее вора только висельник

XXVI. Одни херовы чудеса

Эпилог