Журнал «Юность» № 09/2021

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Александры Дудки «Пешеходный поток»

Сергей Шаргунов

Юз Алешковский: «безбашенная моя бестолковка…»

Юз – ЭТО ЯЗЫК.

Или юзык.

Юный, юродский, юлящий…

Язык его может показаться чрезмерным, избыточным, но что точно – живой азартный жар неиссякаем.

Союз подворотни и кафедры филологии, шконки и гамака, в котором покачивался яйцеголовый старец, сочиняя свои ответы дерзкого сорванца.

Возможно, получилось самое подробное интервью Алешковского за всю его жизнь. По крайней мере, процесс нашего длительного диалога он обозвал «делом весьма интересным впервые в жисти».

Каждодневная, а иногда ежечасная переписка только ради этой беседы продолжалась больше месяца и состояла из десятков писем. Ответив, он затем снова и снова менял ответы.

Вовсе не шлифуя уже написанное и не замечая торчащей опечатки или небрежных падежей, иногда что-нибудь отрубая, но больше дополняя. У него все время возникало желание словесных ответвлений. Или этого требовал сам язык. В случае Алешковского язык – царь и бог, которому служат и острый интеллект, и страстная душа…

Получилась поздняя проза. Особенно при ответе на вопрос «О чем вы размышляете?».

Впрочем, и по поводу ранней его прозы Битов замечал, что она писалась «скорее как письмо».

Алешковский пишет точно бы во хмелю. Бурный поток, в котором перемешаны речи персонажа и автора. Монологи (и прозаические, и песенные) ведутся от чужого имени, из чужой роли и доли. Мания и магия – сатирично, но и с горечью последней прямоты перевоплощаться в других. Через язык. Не просто артистизм, а какая-то веселая и отчаянная самоотдача без остатка.

Потому и нельзя в полной мере определить: высмеивает ли он другого, под него стилизуясь, или, даже когда пишет от чьего-то будто бы совсем отвратного лица, все равно говорит о себе, себя смиряя жгучей исповедальной самоиронией?

О чем бы я ни общался с ним помимо этой беседы, пускай о бытовых пустяках, мне становилось все яснее: он так упоенно заигрался с языком, что уже оброс кожей своего обобщенного героя.

Но кто поручится, что и в этом интервью мне отвечал не очередной его персонаж?..

Когда-то Бахтина умилил его стишок, который вспомнил в интервью и сам автор:

А низ материально телесный

у ней был ужасно прелестный.

Но ведь «у ней» – это и «низы» страны…

Метафизика карнавала, когда по-бахтински и по-алешковски низ телесный и низ социальный взмывают, эрегированные внезапным поворотом.

А еще приходят на ум Рабле, Галич, Бабель (именно в такой последовательности).

Может быть, ему просто тесно внутри канона. Может быть, все видится через опыт неволи? Поэтому и язык беспокойный и буйный – то изощренно приблатненный, то экспрессивно новаторский – и так бешено высока доза фантасмагории. Мечта, тоска, безумие того, кто трясет решетку реализма и бьется о жанровые стены. Этот герой-рассказчик, как определил Бродский, «всегда бывшая или потенциальная жертва уголовного кодекса», тот, кто «тискает роман».

Что, между прочим, относится и к авантюрным мальчишкам первых книг Алешковского для детей.

Его суждения обо всем на свете размашисты и пылки, конечно же, подгоняемые языком.

Алешковский неистово клянет советское, особенно Сталина, при котором сидел, однако язык его произрастает из той эпохи, из гущи советской жизни. И герои его – оттуда. Повествуя о них пародийно и подлинно, в том числе обращаясь к собственной «трудной судьбе», он словно бы в новых вариациях продолжает строку известной песни: «Кто был ничем…» Он до сих пор переживает по поводу вывихов и уродств исчезнувшего строя, как давно выросший ребенок, который никак не может примириться с родителями. Впрочем, и обличительная категоричность, пожалуй, берется из того же духа эпохи. Недаром он, не щадя себя, признался мне, что от его круто антисоветского романа «Карусель» «попахивает кирзовым соцреализмом». Даже в будто бы обидном прозвище Союза – Мурлындия слышится какая-то семейная нежность. Занятно, что, покинув страну, английский он толком не освоил, как объясняет, чтобы не изменять русскому.

А вообще язык его – свой и больше ничей, свободный и строптивый, независимое государство.

Юз Алешковский силен тем, что я бы назвал – невроз независимости.

Его литература по-прежнему способна шокировать ударным аморализмом и щедрыми матюгами, но одновременно наперекор среде и моде он стал чадом Православной церкви, не принял 90-е с их криминальностью, обругал «Пусси Райот», а из Коннектикута жадно стремится в Крым…

Ярче всего этот благословенный невроз явлен через язык.

Шаманский, страдальческий, праздничный, уносящий в вихревое кружение мысли и чувства.

Юзык.

– Иосиф Ефимович…

– Зовите меня просто Юз.

– Как самочувствие, Юз? Как себячите (ваш неологизм) в девяносто один год?

– Да так, внешне молодцевато, но старость, конечно, не радость в моем 92-м, особенно когда башка пуста, душа весела, а телеса – то ли в грустной печали, то ли в печальной грусти.

Великий Оскар Уайльд полагал, что трагедь у нас, двуногих, в том, что временное (надеюсь, очередное) тело ветшает, а душа остается вечно молодой, уверен – бессмертной.

– Выпиваете иногда? Видел тут ваше бодрейшее фото с вискарем на день рождения…

– Алкашовским я не стал – спас мой ангел, но с юности очень даже любил принять на грудь чего-нибудь, что покрепче портвешка. В неволе одеколонили, табачным дымом забивая запашок «Курортного», «Тройного» и т. д. А в старости че-то пропадает желание с ухарской восторженностью поддать с друзьями, с Ирой, с гостеванами. Но вот день рождения… я же все-таки не старая горилла: всегда готов шарахнуть для начала «Белуги» полстакана – всегда!

– Есть ощущение, что манера речи ваших персонажей передалась и вам. Это литературная игра или уже привычка? Вы ведь можете по-разному…

– Конечно, могу, но я рос во дворе среди безвредных шухарил, хулиганья и мелкого жулья, по фене ботавшего, а в первый же день войны – беды народной, – держа в зубах папиросу «Беломорканал», получил по морде от дядьки за вопрос, о чем по радио трезвонят. Вообще-то, сочиняя, скажем, роман, просто не могу не сообщать речугам персонажей естественности. Матюганы как-никак больше, чем свойственны, работягам, крестьянам, спортсменам, физикам-теоретикам – почти всем простым смертным, кроме детишек. Три десятка персонажей – тридцатка различных речений.

Курить я не бросил и в Омске, когда отец и ушел на фронт, а мамаша устроилась бухгалтершей на мясокомбинат. Тогда все пацаны были безотцовщиной.

Папаши у некоторых имели броню, «воюя» машинистами паровозов и прочими незаменимыми в тылу профи. Оброс сибирскими словечками, звал матушку в разговорах маханшей, папашу – паханом, тырил уголь со стоявших у депо паровозов, взрезал, прицепившись с пацанами к платформе грузового трамвая, мешки муки, поскольку доставала голодуха; научился жарить оладушки и драники, угощал которыми раненых на фронте вояк, лежавших в соседнем госпитале; позже узнал, что этим же занималась Инна Лиснянская в далеком Баку.

Менял свою птюху хлебушка на семечки и самосад. Кроме того, нормально учился в школе, слегка овладел духовым инструментом – баритоном; таскал для маханши на коромысле пару ведер колодезной водицы, причем несколько раз в день, кроме того, втрескался в пятом классе в Любу Ерошкину… я это все к тому, что жисть крутилась в такой вот лингвоатмосфере, что я затрекал, словно шустрый мужичок, и в конце концов приболел: врачи нашли у меня какой-то зловещий инфильтрат левого легкого. Слава маме, что спасла меня, обменивая на рынке потрясные свои тряпки на маслице, курятину, курагу и сметану, – спасла. В ту зиму я и прочитал «Трех мушкетеров», пару томов Жюля Верна, «Тиля Уленшпигеля», буквально перевернувшего душу, и много чего другого. Кстати, сам себе я довольно тупо замастырил тату: свеклообразное сердце, уже в Москве вновь пронзенное стрелою, о чем жалел на штатских таможнях, где нашу тачку яростно шмонали, принимая мою тату за примету мафиозника.

– Теперь «треканье» Юза Алешковского – предмет изучения литературоведов. Вы ведь общались и с Бахтиным.

– Я мало о себе думаю, потому что, к счастью, не нарцисс. Наоборот, придумал словечко «эговно», так что я не «эговнюк». Поверьте, не ведаю, что я за стилист. Музам не нравятся самохвалы, самопознаванцы и псевдонимбы. А с великим страдальцем и огромным ученым общались мой крестный Сережа Бочаров и бывший одноклассник Кожинов. Однажды я провожал с ними Бахтина на вокзал. Сережа попросил меня, очарованного его потрясной книгой, прочитать пару свежих озорных строк. Я и «декламнул»:

А низ материально телесный

у ней был ужасно прелестный.

Грусть старческую враз смыло с усталого лица М. М., и он молодо улыбнулся. Сие тоже незабываемо!

– Вы сидели в лагере с 50-го по 53-й. Он вам снится?

– Странное дело: за много лет мне буквально ни разу не снились ни тюряга, ни лагерь. И я никогда, да, да, никогда не пытался понять – почему?

Видимо, душа полагает, что образ неволи так ей омерзителен, поэтому недопустим ни в благостные, ни в страшнейшие из сновидений.

Точней, моей, пока еще отличной дальней памяти, лучше знать, как фильтровать массу событий, вот уж десятый десяток годочков ставших поучительной частью моей судьбы.

– Но разве что-то из лагерной жизни не вспоминается?

– Один вроде бы рядовой случай не то что не забываю – я живу с ним, он мне такая же до гроба поддержка, как наш великий и могучий, как лики родины, пережившей, к сожалению, много чего и еще переживающей, даст Бог, еще переживущей, скажем, бессознательно коллективное, совершенно богохульное употребление благородного слова «блин», подлейше вдруг заменившего старинное прозвание заблудшей, блудящей и т. д. женщины. Кстати, я придумал кликуху деревенскому донжуану – Трахтор.

Пардон, отвлекся.

Так вот, была зима, цвели дрова, и пели лошади на крыше, верблюд из Африки приперся на коньках, купил я лыжи на высоких каблуках.

Чьи-то, возможно, Хармса, веселые строчки как-то унимали холодрыгу в бараке, и нам, зэкам, было это в масть. В сортир бегали, когда терпеть не было уже сил, потому что параша в бараке, причем без всяких занавесок… о, как бы она ни была необходима всем без исключения нуждам зэков, пожалуй, один только ее внешний вид, само собой «унутренная» смердная вонища казались гнусным неразумным извращением нормативно человечного отношения к жизни, как-никак имевшейся у необразумленных виноватых и у совершенно невинных виноватых зэков – сравнительно разумных двуногих, не опустившихся до жалкого прохиндейства.

Словом, я помчался в сортир, где адский морозец прибил привычное смерденье до основанья, а затем… затем на ржавом гвозде я не увидел привычных обрывков «Правды». На гвозде висела мятая-перемятая страничка из черт его знает как залетевшего сюда журнала «Америка». Любой мужик ведь полутруп, если не читает что попало в сортире, когда он в этом заведении печально одинок.

Ясное дело, я присел и перечитал конец нобелевской речи американского писателя Фолкнера, тогда мне неизвестного.

Он с таким мужественным достоинством говорил о том, что ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ ВСЕ, что я запомнил три этих слова на всю свою остальную житуху. Я их не обдумывал, они просто спасли меня от тяжкого у-ны-ни-я, от пребывания в тупике НЫНЕ, – в бессмысленном настоящем, по моей же вине изматывающем меня непомерной тягостностью терпения и ожидания лучшего будущего.

Передачек на Дальнем Востоке от мамаши с папашей я не получал. А вот подарок, точней, волшебное снадобье для снятия вируса унынья, получил от сэра Фолкнера на всю остальную жизнь!

– Да, это мощно: спасительный Фолкнер в лагерном сортире… Возможно, вам был подан знак, что из заключения вы выйдете писателем. И ведь в лагере у вас родились первые песни?

– Да, это так. Первой была «В такую погодку на печке валяться»… Подключаю вас к премилому куплету песенки второй:

Прощай, жилая Зона, этапные вагоны,

бригадиры и прозрачный суп!

От тоски по женщине будет сумасшедшим

Поцелуй моих голодных губ!

Остальные, Сергей, мои песенки то об этом, то о том – их немного – начириканы на воле, и опять-таки химия-биохимия их заделки совершенно мне неизвестна, сие – дело литературоведов.

– То есть у вас нет ответа, как они возникли, эти легендарные песни, тот же «Окурочек»?

– К сожалению, мне не открыть таинств возникновения ни в нейронных сетях серого вещества, ни в блистательных фокусах его биохимии образов стишка, повестушки, романа. Думаю, образы возникают еще до буйной, порою страстной работы сознания, потом они одаряют тебя вдохновением, восприняв его, ты сообщаешь, скажем, стишку, как черешку яблоньки, волшебную энергию сказочно быстрого роста в высоту небесную да в ширь земную, ну и зачинаешь, естесьно, родишь, ну и выращиваешь на почвах горького опыта и, разумеется, райского чернозема сладчайший плод совокупления чудесной формы с интересным содержанием. А вообще-то, самое, казалось бы, очевидное и простое имеет обыкновение наглухо закутываться в плед таинственности. А уж та, как невероятно игривая дама, становится вдруг то сложнейшей, абсолютно непознаваемой, высокомерной, то доверчиво открытой, смешливой, снисходительной.

– А вас приговорили за дело?

– Да что говорить! Дело-то тянуло всего на пару недель гауптвахты. В те времена сажали, фактически, бросали в рабство – за решетку – даже колхозников обоих полов за вынос с поля пары дюжин картофелин.

– Вы сидели за угон…

– Конечно, тачку секретаря обкома мы увели, за рулем сидел мой дружок – моя это была злосчастная идея, – иначе опоздали бы на поезд, кроме того, я орал «Полундра!» и размахивал ремнем с якорной бляхой, угрожая патрульным Амурской флотилии, – словом, слава богу, что не волок я свой срок в стройбате.

Что бы там ни говорили и как бы всех зэков ни доставали наказание и тяжкий труд, горький опыт, все-таки тюряга и лагерь полезней для экзистухи, она же существование, чем трудовая солдатчина, гнусная дедовщина и безнаказанные изгиляния живоглотского офицерья.

– Вы как-то сказали об опыте свободы в лагере. Что это значит?

– После работы, как бы то ни было, у меня было свободное время, я мог читать, а когда привозили какой-нибудь фильмец, смотреть, к примеру, «Судьбу солдата в Америке» или просматривать в культчасти газеты с журналами – хавать, как говорили, от пуза матушку-культуру, мачеху-политику. Я или валялся на нарах, или прогуливался по зоне, сочиняя стишки. Иногда сидел над тумбочкой – кропал их, записывал мыслишки – я был вольной птичкой в тесной клетке, – мне никто не мешал чирикать что хочу и как хочу, из башки моей враз выдувало неимоверно нудную тягостность глыбы времени, остававшегося до освобождения – до свободки.

– «За мужика простого» предлагаете вы выпить в одной из песен. Можно сказать, за Ивана Денисовича, вашего солагерника.

– Мужиков в тюрягах и лагерях всегда было намного больше, чем урок, сук, жулья, доходяг, настоящих ублюдков и убийц. Крестьяне, «пролетарии», заводские и фабричные трудяги, рабочие, служащие… Многие из них были людьми в натуре культурными, интересными, рассудительными, начитанными, остряками и весельчаками. Правда, о политике старались «не трекать» из-за большого количества стукачей на душу населения в бараке. С мужиками, именно с ними, а не с урками, можно было поболтать о всякой всячине житейской, о тоске по женам да невестам, о бесчеловечности сталинских властей, ну и насчет «картошки-дров поджарить да о яичном порошке». Был у нас в бараке смешной малый – единственный, на его взгляд, российский богатырь, который сидел за х…, а все остальные сидят не за X. То есть на пленуме обкома партии он забрался на сцену Дворца культуры, быстро снял портки и бесстрашно направил на весь президиум того пленума свое выразительное хозяйство.

Хохот и бурные продолжительные овации долго стояли в бараке. Кстати, за неоднократный пересказ «подвига» урки ему подкидывали махорочки, хлебушка, сахарка. А еще помню мудрые советы одного пожилого политического насчет стиля выживания в неволе, но я давно забыл его лицо.

– А с урками вы общались?

– Однажды я спросил у одного видного неглупого урки, державшего лагерь, как бы он со мной себя вел, если бы до этапного вагона неделями не доходило ни грамма «бациллы», а из жрачки – только хлебушек, сахарок и жалкая шелюмка, она же суп-рататуй с соответственным эпитетом и всесильной рифмой.

Урка моментально ответил: «Ты бы хавал только четверть своей птюхи, и никакого не положено тебе сахарочка».

«Но я же, – говорю, – врезал бы дуба!»

«Ну и что? Ну и врезал бы. Хрен ли тебе жить? Ты же не человек, не вор, ты ништо, никак и нигде».

От слов и жутковатой логики урки мертвенно смердило чудовищным бездушьем, большим, чем от «самого демократического правосудия в мире». Ведь в те времена народ-победитель «девятую облыку без соли доедал».

Сажали толпами, кого попало, ради скорейшего восстановления страны: даже девчонок-официанток за вынос из столовых оловянных тарелок с бацильной жрачкой – для отощавших больных детишек, или родичей, доходивших после войны от недостатка хлебушка, мяска, рыбки, маслица, колбаски.

– Бацилла на фене – это пища?

– Ага, но, разумеется, не лагерная… Баб и мужиков сажали за кражу с поля пары колосков, за «вредительские» прогулы, а массу людей – за опоздания на работу. Зато повсюду висели фуфловые заверения: «Ничто не забыто, никто не забыт!» – такой вот был быт, лукаво объясняемый сытыми говорилами «исторически, дорогие товарищи, необходимкой». Это тоже незабываемо.

– Ну фраза это все-таки более поздняя, насколько я знаю, из стихотворения Ольги Берггольц 1959-го. Кстати, говорят, связанная и с ее арестантским опытом. А вот хрестоматийное: «Мы верили вам так, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе…»

– Во-первых, не мою, а чью-то, кажется, партпоэта Суркова, «заразную» строку горланит не хитромудрый автор, а персона песенки…

– Михаила Исаковского…

– Во-вторых, раз уж так, ее герой – Ирония, от которой разит преступлениями «большого ученого», безнаказанно погубившего миллионы невинных россиян – несчастных жертв ряда его трагически тупых «всемирно исторических стратагем, дорогие товарищи».

А когда Генеральный Кащей, к счастью народному, изволил откинуть дьявольские свои копыта, пардон, копытца, я бегал по зоне и восторженно орал во всю свою глотку: «Гуталин врезал дуба!!! Гуталин врезал дуба!!!»

Так вот: Бог хранил – никогда я тирану не верил: тошнило от идолопоклонства перед чертилой, с понтом вождем всех простых людей доброй воли нашей планеты.

Причин такой к нему ненависти было полно: и в подслушанных разговорах поддатых соседей из коммуналки, и в оккупированной Латвии, где мы с мамашей и с братцем гостили в воинской части папаши, ейного главного интенданта, стоявшей в крепости города Крустпилса. А в классе русской гимназии, где я неохотно учился, соседка по парте Анфиса, дочка бежавших из России родителей, не раз беззлобно говорила мне: «Всех вас скоро покидаем в нашенскую Двину».

А тюрьма и лагерь, землекопы, трепы шоферни родного гаража и дважды по 15 суток в Бутырке?

Чего-чего, а проклятий в адресок большого ученого, как говорили в бараке, нахавался я до «немецкой отрыжки». Тем более после того, как Гуталин врезал-таки дуба, люди, особенно «постоялы» в ЦДЛ, моментально осмелели. За публичные уже не сажали мнения насчет былой ежовщины и вечно обсиравшегося Госплана…

– Вы говорите о большом количестве стукачей в бараках. Но когда кричали «Гуталин врезал дуба!», не боялись, что могут накинуть статью?

– В те дни забыли все мы о страхах и опасениях. А надзирали не ведали – рыдать им от горя или стрелять поверх вражески злорадствующих врагов, рябит ихнюю гладь совсем.

– Некоторые ваши песни, как известно, стали народными, и в них все время добавляют варианты. С каким чувством это воспринимаете?

– Вот, вот – сие всегда меня смешит: народ, выходит, значит, в день получки, на поляну, хлобыстнет по стакашку водяры с пивом, затем ударчиками по бутылке сам себя настроит на вдумчивое песнопение и, разумеется, хором, напевает, скажем: «Товарищ Сталин, вы большой ученый» или «Ах, окурочек, может быть, с Ту-104 диким ветром тебя занесло», – так, что ли?

Но вот когда иной шустряк бездарно калечит авторский текст – это бездарнейшее, непростительное хамство.

В общем, химия-биохимия превращения, неясно с чего и почему напетых куплетов, плюс еще большая неясность вдруг возникшего в башке сюжета, совершенно мне неизвестна. Вот кто-то из шибко поющих девушек или парней заражает новой песенкой поддатых субъектов вечеринки или студенческого общежития, возможно, разведя в лесочке костер полночный, – ну и понеслась: «Да за горькую, да за лесбийскую, да за первую брачную ночь!»

– Разве вас это не веселит?

– Если по чесноку, автору, то есть мне, все это весьма приятно, и я от души благодарен Музе всех текстов и сюжетов наших с ней песенок, скорей, грустных, ироничных, сатиричных, чем просто веселеньких, тем более сам-то я давно уж на свободе и век не забуду лукавый чей-то лозунг «Искусство принадлежит народу!».

– А что еще вас радует?

– Меня, то есть нас обоих, радуют наш дом, наш сад, наша банька, интересные книги, плоды земли, пельмени, докторская да ветчинка в русском магазине, талантливые фильмы, не обсериалы, друзья, надежные товарищи, флора и фауна творенья высших сил, именуемых Богом, Создателем, Творцом жизни на Земле, в небесах и на море. Всего не перечислить. Когда возмущают различные дела-делишки на мировой арене явно неразумных двуногих, печально вздыхаем: «Кто жил и мыслил, тот не может…»

– «В душе не презирать людей…»

– Я даже объявление придумал: «Помогаю тем, кто не может, а также не хочет, ношу чужой крест в удобное для вас время. Желательна предоплата».

– Сейчас вас тема тюрем и лагерей, российских и американских, не занимает?

– Мои нервишки не выносят ни американских киношек о нравах и садистичных делишках в штатских тюрягах, ни журналистских расследований жутковатого быта в новых российских лагерях.

– Не было желания вернуться в Россию?

– Навсегда – никогда, хотя воспоминания о Родине не вянут ни в сердце, ни в душе. С въедливо навязчивой ностальгией незнакомы ни Ира, ни я. Покойный мой дружок, мудрейший Дод, иронично говаривал: «Старик, ностальгия изводит только тогда, когда у тебя есть почти все, кроме нее!»

– Вы предсказывали в перестройку, что в постсоветской России верх возьмут урки. Как вы это просекли?

– Просто не один я, познакомившись с историями мировых мафий и с нашими неглупыми, безжалостными, бездушными урками, почувствовал в самом начале перестройки, что именно они, а не внешне законопослушные охламоны обосравшейся партии, примкнувшей к задристанному правительству, обладают энергией властного, не терпящего сопротивления разворовывания уже не фантастично богатеньких деловиков-черновиков, а многочисленных богатств родины, жилковато валяющейся после обширного инсульта, вызванного «исторической необходимкой» паралича развитого социализма, конечно же, нам подброшенного гнилым империализмом.

– Мне кажется, недавняя ваша песня «Ресторан Жульен» отлично передает скотское роскошество отечественных бандитов и нуворишей.

– Мерсибо за лестный отзыв. Иногда интересно пошалить с блатной и полублатной феней – со словесностью двуногих, исповедующих так называемые понятия, пожалуй, более крутые, чем идеалы анархизма.

– Вообще, насколько я знаю, по поводу постсоветских перемен настроение ваше невосторженное?

– Любую революцию считаю большой переменкой между неусвоенными уроками истории. А ведь в начале 80-х началась не переменка, а катаклизм всей системы, называвшейся СССР. Я следил за происходящим, приезжал несколько раз, обрел во вздыбленной стране новых чудесных друзей.

Что-то восторгало при Горбачеве, потом был Ельцин, который в Ленсовете, в антракте, вняв, каюсь, моему совету, «развязал», и все мы с Главным и с актерами – коньячка шарахнули за Россию, за свободу, за лучшую жисть.

– Прям развязал?

– Саша Абдулов познакомил меня с замечательным Марком Захаровым. Смотрели сладколенинскую пьеску «Дальше, дальше…». В антракте Марк собрал в премилом подвальчике кое-кого из актеров, Ельцина с его Наиной, Сашу и меня. Разливая по рюмашкам коньячок, наливаю и Ельцину, который был еще далек от президентства. Наина тут же накрывает рюмку: «Никогда!» Борис Николаевич очень мягко, но с алмазной твердостью отвел ее ладонь: «Наливай!..»

Я и налил, а он с удовольствием жахнул. Во взгляде Наины был явный упрек: «Вы себе не представляете, что сейчас наделали».

Вскоре представил – и не могу этого себе простить.

Естесьно, многое вызывало недоумение: рост преступности, мафии, мошенничества, повсеместно крепнущая коррупция, пирамиды, продажность ментов, главное, роковое унизительное безденежье, вдарившее почти по всем гражданам, и много чего еще.

Даже далеко от родины, при просмотре прессы, ТВ, просто волосы становились дыбом даже под мышками – к сожалению, там стало вам вдруг не до восторженных митингований, свободы печати и т. д.

Вместе с тем пошло-поехало разворовывание всех богатств страны, взятой за «горлянку», точней, понеслася заветная Тройка – уходи с дороги, мериканы, – дерьмократ, с дороги уходи!

Горько об этом говорить.

Что дальше ждет родину? Ну, я не Вольф Мессинг и не болгарская тетя – Штанга?.. Манго?.. Танго?..

Я всегда сочувствовал россиянам и молился за то, чтобы всё в стране устаканилось, тем более наливались-то в стаканы не только самогон, но и весьма разнообразные, порой паленые водка, виски, коньячки и прочие спиртные напитки.

Так или иначе жисть в стране, что называется, заметно стабилизировалась. Следуете «Вперед!» по пламенному призыву Гоголя (том второй «Мертвых душ»).

Кстати, не могу не сказать несколько слов о первом в России призыве «Вперед!!!». Перечитывая «Мертвые души», я совершенно изумился: это был призыв, явно впервые в Истории обращенный ко всей мыслящей России, – еще не скученной в городах, бездорожной, далекой от какофонического скрежета «Музыки Революции», – стране, привыкшей к труду крестьянскому и к старинному житейскому быту.

Никак не пойму, почему о паре страниц из бессмертного романа Гоголя – никогда и нигде буквально ни словечка. Видные гоголеведы как кочумали, так и кочумают, а паразиты пропагандизма весьма странно не вопили и не вопят о политико-героическом авангардизме великого писателя – почему, дамы и господа, почему? Надеюсь, загадку эту разгадает со временем какой-нибудь въедливый профи. Разгадает, несмотря на поразительно феноменальное ВЫТЕСНЕНИЕ сей загадки так называемым коллективным бессознательным.

– Специально нашел эти пылкие, взывающие к национальному чувству слова в черновике второго тома. «Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово вперед? кто, зная все силы, и свойства, и всю глубину нашей природы, одним чародейным мановеньем мог бы устремить нас на высокую жизнь? Какими слезами, какой любовью заплатил бы ему благодарный русский человек».

– Да эти слова, но загадка-то в том, что они замалчивались и замалчиваются.

– Хочется поспрашивать о вашей судьбе. После лагеря вы работали грузчиком, землекопом, шофером на целине и на «аварийке». Я слышал, что шоферили целых одиннадцать лет. Чувствовали в себе литературные желания?

– Дела давно минувших дней. Пару дней ишачил грузчиком матрасов, на них нас с напарником вез старинный газик на разгрузку. Отвратная работенка – уволился. А землекопствовал, что странно, не без удовольствия, не отставал от здоровяков, так сказать, играл лопатой, полной мягкого песочка, заделывал опалубку, загорел, как потом в Крыму. Охотно вспоминаю сей простейший опыт.

С детства чумея от любви к легковушкам, автобусам, грузовым ЗИСам, за три месяца кончил школу шоферов и долго работал, как говорили дружки, на испано-сюизе Юза с Мосгаза. На самом деле Мосводопровода. Потом прорабство-вал на стройке нового дома для работяг гаража этого треста. До этого водил фургон Мосхлеба, набитый ситным, украинским, батонами и прочими булками, пока не врезался в ворота гаража, случайно нажав на педаль тормоза, то есть газанул, козел, на всю железку. Выгнали с работы.

Затем отправился на казенном грузовике собирать первый урожай на алтайской целине. Думал, все это и геройство, и долг, и подхалтурить можно, перевозя колхозникам дровишки из леса, мешки картошки с ихних огородов и т. д. Но вокруг процветал совковый брак мадам бесхозяйственности с вечно бухим многоликим безобразием.

В сердцах залихватски обматюгал секретаря райкома партии за нехватку бензина, деревянных лопат, укрытий зерна от дождя и много чего еще необходимого для спасения первого урожая.

Приперся следак, завели дело о хулиганском отношении к руководителю коммунистов района, велели ждать повестку в суд.

– К арестантскому сюжету вам было не привыкать.

– Я же, боданув за гроши свою тачку парню, угробившему свою «Коломбину», свалил в Барнаул, иначе загремел бы по новой в лагерь. Там, в гастрономе, познакомился с симпатичной дамой средних лет. Пару месяцев я с ней, с одинокой, по-гегелевски кантовался, простите уж за каламбур. Потом наша шоферня притырила меня под пароходной лавкой – так я, подлец, предатель, свалил и от приютившей меня дамы, и от боровка, мечтал полакомиться которым, и от горячей лежанки на печке.

– Вы начинали с детской прозы. Это был заработок или вам нравилось?

– Первые рассказики для детей не были для меня просто заработками. Друг Плисецкий, отличный поэт Плиса, почитав «взрослый» мой рассказ «Лежать на сырой земле» (он пропал, хотя его напечатали в мытищинской газетенке), Плиса смешно сказал, что какого я хрена не напишу для «Семьи и школы» что-нибудь такое, чтоб читатель позабыл отравленные дни, не знавшие ни ласки, ни запоя.

Кстати, работал я сутки, трое был свободен. Так что, днями-ночами ожидая вызова на аварию в сети или на проверку состояния труб под землей, я много читал, что-то сам почирикивал, частенько забивал «козла» с работягами. В общем, именно такое времяпрепровождение стало началом моего знакомства с любимейшей из Муз – с Музой Прозы.

В башке мелькнули очертания сюжета, я вдруг почуял, что не просто чирикаю, а радуюсь возвращению в детство, почти что позабытое, мало когда вспоминаемое. Рассказ я назвал «Папа бреется», он был принят на ура, гонорар пропит с Плисой и с одним из редакторов.

Журналы «Пионер», «Костер», первая книжка, она же «Кыш, Два портфеля и целая неделя», «Мосфильм», вторая, еще одна «Черно-бурая лиса», потом «Кыш и я в Крыму», сериал на ТВ, радио, членство в ССП – словом, я сказал «прощай» баранке, часто пропадал в ЦДЛ, бедная мамаша радовалась, что не такой уж я идьет-тупица, как дворовой мой друг Мирза, случайно попавший под электричку, – сын крутого ассирийца, короля чистки обуви, шнурков и качественного гуталина.

– А правда, что, написав своего «Николая Николаевича», монолог от лица щипача, то есть карманника, текст, которому сейчас бы дали маркировку 18 с жирным плюсом, вы поняли, что уже не бывать вам детским писателем?

– Да, да, да! Обдумывать подобные проблемы я не любил – просто почувствовал, что вырос из коротких штанишек. Сорвал с себя ненавистные штрипки, точней, запело-заиграло во мне дружное трио «Мандолина, гитара и бас», потому что именно с этой концертной песенки оркестра Эдди Рознера я еще отроком втрескался до гроба в музыку джаза.

В общем, возвратиться в детство, к тому же третий раз, – увыканьки, после «НН», было невозможно, пардон, не проханже.

– С кем в Союзе вы общались, дружили из литераторов?

– С Андрюшей Битовым и его второй женой Олей Шамборант были мы многолетними корешами. Еще до знакомства с ним дружил с великолепным поэтом Володей Соколовым. Ему родной его дядя, тоже поэт, много чего рассказывал о терроре в 20-х. Дядя тогда просто помирал от ужаса перед неминуемой посадкой, стал неизлечимым неврастеником. Он, видимо, под балдой, сочинил злосчастную частушку, потом неосторожно прочитал ее даме, крутил роман с которой, и пошли-поехали, полетели по всему припугнутому Союзу его подрасстрельные, бессмертные строки:

Вышла новая программа

срать не меньше килограмма.

Кто насерит целый пуд,

тому премию дадут.

Дяде редкостно повезло – не посадили, к стенке не поставили, как Гумилева. Разве не чудо?

– Вы уехали в пятьдесят лет в 1979-м. Правду ли говорят, что отъезд случился из-за «Метрополя»?

– На посиделках метропольцев ни разу не был. Только из-за этих дел, да еще один, – быть может, никогда бы не свалил, а с женой, – Ира и я всегда мечтали пожить на свободе и бесстрашно думали лишь о ней – хоть на край света! Тем более после «НН» я необратимо повзрослел на различных почвах опыта житухи да по уши втрескался в «истнеобходимку» сделаться поданным лишь моих владык: безоглядно свободного воображения и русской словесности, уже достаточно изуродованной никемами, ставшими всемами, ихней зверской цензурой и алчными халтурщиками всех мастей. О, да, я просто не мог не сделаться верноподданным обоих замечательных владык, тем более хватало опыта восприятия абсурдов жизни в сюрреальной, как говорили лагерные социологи, совковой Мурлындии.

Каюсь, однажды близкий дружок, поднявшийся в агитплакате на разных предупреждалках, вроде «Остерегайтесь юза!», уговорил меня предложить редакторам для начала тематический проект в двух строках, он, мол, стоит дороже твоей вшивой получки. Я пришел на заседание. Был представлен как автор, способный безжалостно воевать с любыми нарушениями техбезопасности. С выражением, похожим на апломб с амбицией, я прочитал принесенные строки, казавшиеся мне совершенно убойными.

Держась за конец оголенный, мудила,

смотри, чтобы током тебя не убило!!!

Редактора сказали: «Гениально!» Я был добродушно изгнан с похохотавшего заседания и больше никогда не пытался халтурить.

– Да вы, говоря нынешним языком, мастер троллинга. А правда, что Василий Аксенов не стал печатать в «Метрополе» вашу песню о Сталине?

– Да он весьма меня этим удивил. Видимо, счел текст ультраантисоветским.

– В одном из интервью вы говорите, что в этой песне не было ничего антисоветского…

– А переспросить: «Чего это, Васек, ты так неартистично перетрухнул?..» – сие было ниже моего достоинства.

– И говорят, с Высоцким вы познакомились впервые, когда он пел на пляже эту вашу песню?

– Да, я был обрадован, что величайший, на мой взгляд, певец приметил ее, поет своим, так сказать, всенародным голосом.

К сожалению, общались всего пару-тройку раз: в его театре знакомство, банька, премилые разговоры в его квартире, – естесьно, под балдой – с ним и обаятельной Мариной.

– А с кем общались в эмиграции?

– Это долгий разговор. Со многими был знаком отличными людьми. Некрасова и Мамлеева уважал. Ира и я дружили только с четой Капланов, с Бродским, с Лешей Лосевым.

– Прежде чем приступать к этой беседе, дабы не повторяться, я прочитал беседу с вами Бродского для американской газеты Bookworld. А ведь он крайне редко брал интервью. Что вам запомнилось в том разговоре?

– Только то, что надрались вусмерть, беседуя о разных проблемах порядком шизанутой истории и смакуя холодец домашний, мною замастыренный.

– «Там – истинная жизнь нашего языка», – говорите вы Бродскому про Россию. А за годы эмиграции не ощутили языкового оскудения?

– Я с ленцой отнесся ко владению инглиш. Не от того, что считаю себя необучаемым, но из-за суеверного страха вызвать гнев родного русского – гнев, карающий за измену оному. Мой русский стал, считаю, даже более разноликим, способным предельно просто выразить некоторые сложности.

– А вы, кстати, суеверны?

– Знаете, я в юности стал шибко суеверным, потому что вычитал у Гете, что суеверие – поэзия жизни, поэтому поэт должен быть суеверным. Но я не истеричен, когда прошу Иру не класть на стол подушку, – сие очень хреновая примета, очень.

– Вы верующий?

– Сергей, ваш тезка Бочаров – мой крестный папаша. Да, я уже давно глубоко верующий человек, но говорю о религии, о церкви и т. д. лишь с Ирой и Батюшкой.

Вера началась с того, что дворовое наше кодло заточили на праздничные дни в подвал отделения легавки, она же милиция. Маленькое полуподвальное окошко выходило прямо на храм Божий, а я встал однажды на колени – лоб об пол, молю Богородицу выпустить меня отсюда. Нам тюрьмой грозили, грозили, но вскоре вышибли на свободу. С тех пор не перестаю радоваться, что верю, надеюсь, люблю и ценю эти свои чувства, да и мысли тоже.

В первую же нашу поездку в Иерусалим мы с Ирой поехали на тачке кузена в знаменитую церковную обитель. Гидом был известный местный литератор. Позвонили. Наш гид почему-то умолял меня не уподобляться вздорному папаше братцев Карамазовых. Хотел я его послать в целый ряд известных маршрутов, но к нам уже шли навстречу, видимо, настоятель и его коллега. Оба были обаятельными старцами, стали мы с ними знакомиться. Гид чо-то опять напрягся, будто слепнем укушенный, а я говорю: «Это Ира, она была мне дочь, сейчас жена»… О, Боже, вздрагиваю, с чего это я закарамазил? Гид заиграл желваками. И вдруг явно старший старец радостно – да, радостно, ни молекулки фалыпака! – произнес: «Чудо!» С таким восторгом и радушием он слово это произнес, что аж всего меня – душу и тело, истерзанное в прошлом безжалостной гиперактивщиной, – вновь окатили те же, как в Крыму, мурашки золотые и серебряные. Такое никогда не забывается. Был постный день, но старцы нас попотчевали винцом церковным, свежим хлебушком, позабыл, чем еще. Говорили о том, что природа чуда явно связана с любовью к верующему человеку его ангела-хранителя, а любви все возрасты покорны, и о красотах Святой земли.

– А было в вашей жизни то, что понимаете как ошибки?

– Самые важные ошибки: покупка в 79-м новой «тойоты», просто седана без кондишена, а не хетчбэка. Затем во время нашего первого путешествия по Штатам в Ванкувере на горстоянке у нас стырили «форд-торэс» и сожгли его какие-то крысы поганые, полно которых и в Канаде.

И покупая новый еврофольксваген, я, мудак, не вспомнил о дизеле.

Такие вот ошибки, а за все остальное судьба и Ангел, надеюсь, на меня не в обиде.

– А какие жизненные случаи, вспоминаясь, вас забавят?

– Вот, Сергей, пара удивительнейших случаев в моей жизни. Ира придумала название нашей фирмы: «Писатель-Издатель». Я сам издал пару своих книг – было кому бодануть скромные их тиражи.

Однажды в Нью-Йорке прихожу в книжный маг «Черное море» – получить кое-какие денежки. Жанна, хозяйка, тут же говорит: «О, Юз, подпишите дюжину ваших “Рук!” Очень прошу!» Отвечаю: «Всегда!»

Подходит ко мне дама средних лет. Прибарахлена дорого, но безвкусно. Лицо ее явно привыкло к немедленному выполнению всех ейных желаний. «Разрешите, – властно говорит, – вас поприветствовать». «Всегда!» – весело отвечаю и всей группе даю автографы. Пожимает она мою руку по-мужски, то есть ужасно крепко, и тут же объявляет: «Сейчас, товарищ Юз, НАМ дважды очень важны все ваши книги, спасибо за данную “Руку!”».

До сих пор хохочу, вспоминая. Тогда началась перестройка. Вскоре «Шансон» зазвал меня выступить в Кремле. Я рот раскрыл от неожиданности, захлопал ушами, – тут же потряс меня смех, перешедший в нервозный хохотунчик. Выходит дело, я, злобный антисоветчик, ярый враг недоразвитого социализма, и зовут меня такого исполнить – между прочим, не в баре, а в Кремле!!! – песенку про большого ученого и «Окурочек», гитара – мой друг Макар. Мы славно выступили, народ нам «бурно поовачил». Вручили что-то тяжелое и бронзовое. Все это чертовски удивило. А вообще-то я умею смеяться даже при неудачах и зряшных попытках депрешки вывести меня из себя.

– Вас иногда сопоставляют с Лимоновым из-за того, что вы оба легко и вольно внесли в прозу табуированную лексику.

– Сопоставление узковатое и не точное – мы разные. Мне еще в Москве крайне была неприятна его вертлявая личность. Общений с ним чуждался, точней, никогда я с ним не поддавал. Всегда называл великим цитрусским поэтом. Его бесстрашный «Эдичка» был отличным образцом свободного, настежь распоясанного романа.

Опять-таки его личность чем-то напоминала мне Смердякова, который приобрел пишмашинку «Вундервуд» (намеренно называю ее так).

– А как вам мода на политкорректность?

– Всегда был, буду феминистом, но считаю туполицую очумевшую, чрезвычайно агрессивно ведущую себя политкоррягу, весьма похожую на разжиревшую евтухиню, – заведующую отделом по давно назревшим проблемам секса, – считаю ее началом энтропии всех благородных общественно-политических, не только личных, но и старинных, благородных принципов существовония, пардон, существования. Политкорряга – прямо у нас на глазах – уже привела человечество к войне полов, войне нелепой, лицемерной, уродливой, неслыханно алчной, опасно самоубийственной для разнополого человечества. Кстати, быстро превращающей некоторых шустрых дамочек в артистичных шантажисток.

– Я слышал, что к вам очень тепло относилась Дина Верни, натурщица, певица, галеристка…

– О, ее звонок начальничку полиции Вены тут же открыл нам дорогу в Париж. Мы дивно подружились, гостили в ее замке в Рамбуйе, я даже наставлял Дининого повара, как замастыривать борщ чистой пробы. Вместе пели, шутили. При каждом ее визите в Нью-Йорк приезжали к ней в отель. Бывали в огромном доме возле Сен-Жермен, где Дина открыла потрясный музей Майоля. Чьих только не было в музейных экспозициях картин и скульптур!

Дина незабываема.

– В 1980-м «Николай Николаевич» вышел в США. С тех пор у вас вышло множество книг. А вы себя перечитываете?

– Ну, как не любить первенцев – «НН» с «Кенгуру»? К паре романов отношусь с чем-то похожим на легкий холодок, а некоторые свои книги горячо и памятно обожаю. «Карусель» начал чирикать уже в венском отеле и до сих пор удивляюсь, что как-то попахивает от этого сочинения кирзовым соцреализмом, ненавистен мне который.

Пару лет назад, перечитывая «Перстень в футляре», так я взволновался, что измерил давление, обычно нормальное. Пожалуйста: впервые в жизни 220 на сколько-то, плюс крайне неприятные в сердечке композеры Аритмиев с Тахикардиевым, то есть зазвенели все-то вы мои колокольчики-бубенчики.

Барин, приехали – старость!

Хочу смело перечитать роман «Рука», вдохновила на который Ира, иногда и.о. шибко ветреной моей Музы.

– Тогда о ней и спрошу. Вашему браку исполняется аж сорок пять лет. Что это за роман? Знаю, что Ирина – профессор-славист…

– В апреле 76-го года мы с сыном Алешей полетели в Коктебель, в ДТ писателей. Он учился плавать, а мы с одним замечательным поэтом валялись на песочке и весело болтали. О волшебствах поэзии, порой о поразительно абсурдных уродствах «развитого социализма» и о разных радостях-печалях жизни на Земле.

Так вот, однажды он сказал: «Сам я вскоре сваливаю в Москву, а ты займись Ирой – она, поверь мне, лучшая в ДТ девушка». В тот же день меня познакомила с ней приятельница Наташа, большая курилка, поэтому и говорившая о том и сем с очаровательнейшей хрипотцой.

Ира была в длинном, до пяток сарафане, а ее лицо поражало «распустившимися» на нем усталостью и тоскливым унынием. Вокруг нее крутился-вертелся премилый малыш. Я и сам после развода – оказалось, что был наш брак нелюбовным – порядком приуныл. Истово молился за милостивое ниспослание всевидящих Небес ну хотя бы чуточку откровенной любви такой-сякой судьбе моей невезучей. Более чем странно, но в момент знакомства я заметил в чертах лица Иры, на переносице, месте вообще-то мало когда выразительном, даже если оно принадлежит министрице культуры Фурцевой или принадлежало лупоглазой супруге самого величайшего изо всех прошедших по Земле людей, как писал из-за страха перед дружками с Лубянки Маяковский, в прошлом как-никак большой и бесстрашный футурист… Так вот, заметил я почти незаметное сходство милого лица Иры с сурово бородатым «портретом» Феликса Дектора, крестного первой моей книги, сблизившей меня с Прекрасной Дамой – с судьбой всей моей жизни, литсочинительства и, конечно, с верной, порою своенравной Музой, наставницей перышка, голоса, воображения, свободно выражающего сюжеты разного рода абсурдов и фантасмагоричной совковой действительности.

Помню, тогда я что-то брякнул насчет микросходства и оказался прав: Ира – дочь Ф. Д., Данила – его внучок.

Вскоре замечательный поэт улетел на крылатом своем Пегасе в столицу, а мы, то есть Ира, Наташка и я, начали каждый вечер гулять по прибрежной дорожке. Непременно останавливались у палаток с кайфовыми крымскими винами, тем более креплеными. Мадера, херес – жизнь моя, иль ты приснилась мне!

Я читал девушкам главки из только что начириканного романа «Кенгуру». Мне было по душе, что они не только хохочут из-за фраз вроде «Прекратить чесать яйца, разговаривая по телефону с офицером контрразведки!», но и серьезно воспринимают разного рода откровенно антисонькину нецензурщину.

Однажды сели на скамеечку – отдохнуть подуставшим конечностям. Посидели, поболтали. Тогда до меня еще не дошло, что чудесные смыслы многозначительных мурашек, пробежавших по телу и душе, – следы нежнейших крылышек моего ангела-хранителя, денно и нощно неустанно трудящегося, от чего острейше зачесалась точка промеж лопаток. Потереть бы обо что-нибудь по-конски, по-слоновьи, черт побери, хотя бы по-кошачьи ничтожную точку, с настырной сладострастностью истязавшую мои нервишки невыносимой чесучкой, – на скамейке не было спинки с уголком.

«Ира, умоляю, пожалуйста корябните ноготками промеж лопаток!»

Она и корябнула – чесучка враз пропала. Немного погодя Ира тоже буквально застонала: «Корябните и вы меня!»

Что я и сделал, подумав о странности таинственной синхронности ряда совпадений и таких вот, не скрою, чудесных прикосновенок. И именно они, прикосновении, – слава Всевышнему и всем Его Ангелам! – на всю, как говорится, жисть, подарили нам обоим драгоценнейшее из чувств, опять-таки, небесных и земных.

Мы с Ирой враз втрескались… я вдруг почувствовал такой какой-то бытийственный, необъятный, глубочайший душевный покой, – на века, навсегда, до конца, никогда мне не снившийся…

Да, с тех пор прошло 45 лет.

Нынче я, изредка бреясь и сдувая мыльную с губ своих пену, не размышляю праздно, как один знакомый философ, о сущностной природе любви вселенской и земной. Меня совершенно не достает то, что явно божественные ее смыслы почему-то не укладываются ни в одну из великих формул, вроде эйнштейновской, в себя вместившей закон высших сил и матушки-природы.

Поэтому блаженно мурлычу, бреясь, простенькие до слез строки эстрадной песенки, ну и заодно глаголю по-младенчески: «Что такое любовь? – это встреча, на века, навсегда, до конца»…

Меня устраивают и беспредельно смелое определение эстрадной песенки, и теологическое истолкование основ великого явления любви, постоянно крепнущей, как выдерживаемый массу лет коньячок, – общее для нас обоих чувство счастливейшего родства душ наших бессмертных и, надеюсь, временных тел, снова узнавших друг друга в очередной жизни, может быть, на Земле, а и на другой Планете… такая вот есть у нас сказка – чудественнейшая из всех остальных.

Словом, Ира, совершенно правильно не откладывая на завтра, то, что можно сделать сегодня, пришла ко мне однажды – вернула книгу о моем самом любимом художнике, о Босхе…

С того июньского дня и началась наша, так сказать, супружеская любопея – ей до свадьбы золотой осталось 5 годочков, – неплохо было бы дожить!

В сей момент че-то вспомнился анекдот, сам который я придумал. Петька разбудил Чапаева и говорит: мы тут с Анкой, как гритца, разрешили тройку научных вопросов социализма личной жисти на природе, устали, прям как в бою, лежим вот, перекур, сиречь мечтаем: что же будет со страною через двадцать лет? «Тридцать седьмой, дубина ты, год наступит!» – «Эх, дожить бы, Василий Иваныч!»

Кроме шуток, приятно, нисколько не девальвируя ценностей признаний, часто говорить друг другу, как это водится в Штатах: «Ай лав ю, ай лав ю, ай лав ю» – слова сердечные ублажают, разрешают досадливые бытовушные проблемы, освежают нервишки, как в жарищу кружка колодезной нашей водицы – одна на двоих.

– Чудный рассказ о любви. Неужели никогда не ссоритесь?

– Бывали, изредка бывают и у нас мелкие стычки, никогда не дорастающие до крупных разборок, битья посуды, бросанья в печку тапочек моих истоптанных и т. д. Если же ссоримся из-за какой-нибудь хрени, вдруг наступает пугающая, ясно, что для Иры и меня, весьма опасная в нашем радостном жилище многозначительно обидчивая тишина.

Тогда я, с понтом джентльмен врожденный, стараюсь, перегнав подругу, бесстрашно ей сказать: «Ирочка, птичка моя, я начисто виноват, был груб, козел безрогий… но я за все тебя прощаю навсегда!»

Смеемся. Я прощен. Конфликт исперчен. Жисть воздушно легка и благообразна, ура солдатке и солдату счастливого брака.

Если бы вусьмерть упертым главам авторитетных сверхдержав сообща блеснуть на очередном ихнем гребаном саммите такой вот бесподобной ядерно убойной дипломатией и, так сказать, дружно записать – непременно на брудершафт – едва-едва не запылавшую мировую бойню, то планета наша охотно отдохнула бы от вражды этносов, религий, культур и прочих видов глупых фокуснических противостояний неразумных двуногих гомо сапиенсов с самими собой, к тому же на «фактицки» цирковой, опасно шаткой мировой арене.

– «Кыш и я в Крыму» – ваш детская книга, и именно Крым, получается, вас свел с Ириной.

– Крым безумно любим и уважаем. Да, он – роддом нашей с Ирой чудесной встречи на века, навсегда, до конца.

Когда большой придурок и отъявленный волюнтарист просто взял и посреди белого дня фактически стырил, верней, оторвал от России целый полуостров, здравницу ее, жемчужину земли, народный дом культуры и отдыха, шокированная наша страна молчала в тряпочку, словно оглоушенная. В те времена любой публичный протест означал: ей – психодром, ему – тюрягу, остолбеневшим коммунякам – партбилеты, козлы, на стол, пятая колонна, мать вашу так и этак, руки прочь, понимаете, от вождя родной нашей с вами кукурузы, ума, чести и совести партии, взятых вместе с дружбой народов!..

Словом, мечтаем с Ирой побывать в Коктебеле.

– Перечитал ваши ответы и в который раз вижу, что вы сочетаете блатную и простецкую речь с виртуозными собственными изобретениями, даже филологическим экспериментами.

– Уверен, что любовь мою к строчкам стихотворным определила встреча в полиграфическом техникуме с опытным уже поэтом Генрихом Сапгиром, ну и с башковитыми ребятами, не похожими на дворовых остолопов, разных прохиндеев и прочую шпану, мало сам я отличался от которой, – главное, из-за пробудившегося в моем существе Дара Божьего.

Тем более я, всегда обожая Пушкина, помнил и бубнил разные строчки его сказок – волшебных, алмазных, будивших дремавшее в башке воображение.

В общем, я возлюбил складывание буковок, словно бы оживавших от моих к ним пока что неосознанных прикосновенок. «Ямбы, хореи, анапест, дактиль!» Потом буковки радовали меня, как первые ростки огурчиков на мамашином дачном огородишке, затем превращались в глуповатые, ужасно наивные, неумелые, младенчески корявые строчки, таращившие глазки-буковки на меня – своего гиперактивного папашу.

Позже, когда большие филологи хвалили меня за хитромудрую ироничную песенку о чудовищном тиране или за своеобразие повестушки «Ник Ник», я искренне пояснял, в чем не было ни вируса кокетства: «Это я отдаю небесам пожизненный должок за Дар Божий».

– Юз, спрошу совсем просто, предчувствуя непростой и глубокий ответ. А о чем вы чаще всего размышляете?

– Конечно, размышляю о всяких разностях, проблемах, настроениях общества и вообще о том, что приходит в безбашенную мою бестолковку. Так вот, недавно, вернувшись из Флориды, где мы объегорили зимушку, качаюсь в гамаке, а вокруг – жисть, весна, распелись птички, набухли почки на веточках сирени, двадцать лет назад мною посаженной, дай ей Всевышний цвести еще аж полвека, тепло, качка не убаюкивает, наоборот – взбадривает. Если б, размышляю, не всесильная гравитация, ты бы, философ хренов, качнулся и подзалетел прям на верхотуру столетнего дуба. Нарциссы-то, думаешь, небось не сами себя сделали похожими на элегантных аристократов, а анютины глазки изумительно разукрасила не природа, но ангелы художественных дел; они же, будучи мыслями Бога обо всех и обо всем, сообщили разноцветным гиацинтам такой одурманивающий аромат, что равного ему эпитета – хрена два отыщешь в умнейших словарях.

О чем размышляю? Сей вопрос мне, злостному недоделку и придурку, как полагали учителя и завучи школок, из которых меня постоянно вышибали, никто никогда не задавал; наконец-то я получил желанный волчий билет и сам себя спросил: «Что делать?» Подумав, в отличие от Чернышевского и Ленина, что ни фига не поделаешь, поступил в школу рабочей молодежи, нормально учился, читал много чего интересного, а не думал, как хитроумно сгоношить рупь-другой то на мороженое, то на семечки, то на самые дешевенькие папироски или на киношку, которую, прогуливая, смотрел который раз.

Так что мне больше приходилось шляться, а не размышлять о коммунизме, который уже не за горами, где вскоре на халяву будет все, что пока недостижимо. К тому же я слишком поздно узнал, что являюсь не придурком, не недоделком, а весьма сообразительным «гиперактивистом», порой неукротимо буйным, иногда уныло погруженным в явно преступные замыслы, как бы позловредней подгадить передовому человечеству. Так думали и родители, и папаша, вернувшийся с войны, само собой бывшие мои учителя и дама, зав. детской комнатой в ближней легавке, то есть в милиции.

Нисколько не жалею, что мое детство было таким, каким было и, если бы тогда дошло до теть и дядь, что я не придурошный прохиндей и неизлечимый шухерила, а всего лишь временно гиперактивный чудила… но тогда еще не было каликов-моргаликов от проклятого недуга моей, в основном, веселой, не хмурой персоны.

Словом, однажды дух, живший во мне, как сам я ранее бодрствовал в мамочке, – ожил дух! – и я начал превращаться в совсем другого человека, в чувака, не знакомого ни родителям, ни соседям по коммуналке. Я еще не умел размышлять, но читал без разбора сочинения разных мыслителей. Читал даже Маркса, Ленина, Бердяева, Паскаля, чумел от романов Достоевского. Папаша щедро отваливал мне бабки на книги философов, хотя ихних доктрин и изворотливой логики – ни черта я еще не понимал, однако заглатывал с огромным удовольствием, как и популярную литературу о физике и прочих науках.

Мои стишата становились техничнее и образней. Вскоре сочинил пару гусарских поэм – хулиганистых, весело похабненьких и вздорных. Жалею, что пропали обе. Недавно напел Ире пару частушек – обожаю сей народный жанр. Кстати, покойный Жозеф (Бродский. – С Ш) тоже восхищался такими вот перлами деревенского фольклора:

Ах, Степановна

в пруду купалася,

большая рыбина

в … попалася.

Большая рыбина

да шевельнулася,

а Степановна да улыбнулася.

Вот еще шедевр народный – он, считаю, выше поучения Толстого – насчет неминуемого наказания за грешное сладострастие:

Ех, выйду я на рельсы

на самую середину —

пущай отрежет паровоз

сукиному сыну.

А вот пара моих частушек:

Ты моя черемуха,

ландыш и сирень,

помнишь, кувыркались как

кажный божий день?

Тридцать градусов жара —

мне подружка не дала.

Завтра, сучий мир, уволюсь —

повезу ее на полюс.

А уж на крутой, на льдине,

отомщу капризной Зине.

Вы скажите мне, нарциссы,

Ответьте, гладиолусы:

Как же так, что на залупе

не вырастают волосы?

Тех, кто в этом виноват,

надо бросить прямо в ад

без суда и следствия, —

это ж просто бедствие.

Короче, люблю сидеть в саду, Ирой опекаемом, покачиваюсь на гамаке, о том о сем приятно размышляя.

К примеру, о том, что первоначальное Слово просто никак не могло быть беззвучным. Именно звучанье того Слова и стало первосферой музыки, давно уж ублажающей весьма нелегкую жисть «всех прошедших по Земле людей».

Или думаю о том, что природа мелодии – гармоническая протяженность прекрасного мгновения, остановленного самим собой. Или о том, что форма – любимое дитя всемогущего Времени, граница жизней романа, поэмы, картины, скульптуры, стишка, симфонии, – спелых плодов всех искусств.

Покачивался по весне в гамаке, смотря, как Ира заключает анютины глазки в круглые «камеры» с черноземом, и почему-то в башке промелькнула формула Любви.

«1+1=1»

Вообще-то, мыслителем считать себя никак не могу. Просто охота копнуть поглубже, тем более меня всегда смешат слова покойного Бродского: «Метафизик от сохи».

Никак не могу дочирикать «Слепого Ангела» – тормоз почему-то заклинило. Себячу, как паровоз, некогда поспешно летевший вперед – на вечно халявную парковку посреди железобетонных асфальтов коммунизма, но вдруг заехавший на ржавые рельсы тупика имени ЭМ, ЭН, ЭЛА и друга ядерной бомбы – «лучшего генералиссимуса всех времен, всех народов, дорогие товарищи!».

Частенько вновь и вновь задумываюсь, пожалуй, о самой величественной из всех «непоняток» умопомрачительной истории разумных-неразумных двуногих. То есть, раскачиваясь, пытаюсь понять: что же ⁄ кто же, елки-зеленые, может быть в конце-то концов неиссякаемым источником зла в пока что лучшем из миров?

Имеется масса версий у философов, физиков, историков, химиков, микробиологов, астрофизиков и гениальных поэтов. Имеются бесчисленные виды бесчисленного зла – нет его краткой, подобной эйнштейновской, умопостигаемой формулы, – но неистребимое зло по-прежнему злорадствует, плюя на кровь и слезы «терновых венцов творенья», как говорит Ира – большая жизнелюбка.

Кстати, иногда она меня удивляет, да и смешит тоже, такими, например, мыслями: «Некоторым людям очень важно уметь принимать действительное за желаемое».

Я рад: Ира разделяет мою уверенность в том, что ангелы – это мысли Бога. Их хватало и хватает на сотни миллионов двуногих, да на природное хозяйство планеты, ими же гнусно разрушаемое дымами, мусорными пластмассами, разливами нефти, уничтожением многих видов растений и животных и прочими несуразными безобразиями уродливого зла.

Мне кажется, если крышу не сорвал ураган самонадеянности, причинной сутью зла и источником массы злодеяний может быть только разум человека – один он.

О, конечно, он велик, а до его могучих свойств бесконечно далеки слоны, тигры, киты, орлы, даже обезьяны – все звери и домашние животные; к тому же разум всегда готов измышлять различные ИДЕИ, зачастую смертельно ядовитые; осмеливаюсь сказать, что трагедь-то в том, что разум двулик – и это очевидно. Он или восхищает человека полезным у-добрением жизни на Земле, или выдумывает черт знает что, главное, прямо у нас над носом, наделяет гомо сапиенсов чудовищной озлобленностью на братьев по виду, да и на самого себя тоже, на Всевышнего, на все его высшие силы, на само бытие.

Кроме того, нагло присвоил богоподобие, шулерски подставив вместо себя мифологизированного дьявола, что стало, пожалуй, самой хитромудрой подставой и невероятной аферой в истории одурачивания двуногих. Так как никакого дьявола никогда не было, нет и не может быть никогда.

Отсюда – из-за роковой, неизвестно как возникшей двуликости разума, – происходят все виды добра и нечистого зла, проблемы любви-ненависти и наши трепыхания в паутине привлекательных мифологем.

С ними, в «Братьях Карамазовых», задолго до доктора Фрейда, начал разбираться великий писатель и мыслитель.

Так что, повторюсь, слава богу, что ни у одного из диких животных, как и у домашних, нет двуликого разума!.. Их бог и царь – инстинкт.

Мою похожую на правду гипотезу было бы весьма полезно преподнести всем школьникам – от первоклашек до выпускников, насочиняв поистине воспитательных учебников человековедения, помогающих не гадать, а привыкать думать, чтоб с детства знать все насчет первопричин добра и зла.

Не могу не вспомнить еще одну мою шибко безумную гипотезу. Лично мне она облегчает жизнь, несмотря на ее бездоказательность, и, как это ни странно, укрепляет спасительное чувство веры в… тут почтительно кочумаю, а большой палец моей правой руки целенаправлен в небеса.

Я так же, как множество других двуногих, частенько слышу горькие упреки ко Всевышнему и вопли недоумения насчет того, чего ж ты там, Всевидящий и Всеслышащий, не упас сыночка-то от сверхдозы дури… не вылечил рачок мужниного желудка… не удержал дочурку от грешного симона-гулимона, померла она в гареме крокодила нефти… Господи, в конце-то концов, бесчувственный ты, что ли?

И однажды я просто не мог не подумать, что Вседержитель и все его Силы ни в коем случае не могут быть органическими (нет другого слова) существами вроде нас.

Он и Они ничего не способны чувствовать, а ангелы – это действенные, но тоже бесчувственные мысли Бога. Все органическое так и этак со временем загибается. Но сам Творец всего сущего, даже если б он захотел, не в силах был бы взять и, так сказать, свалить в миры иные – подальше от наших бессмысленных сюрреалок и мудацких утопий. Он понимает все вместе взятые науки, гордится нами, Им же сотворенными не за успехи тел в фигурном катании и не за тонны ежедневно выкуриваемых сигарет, не за всякие рекорды, естесьно, не за мировые бойни, сверхскоростные ракеты и количества убийственного оружия на душу населения планеты, – но он и его ангело-мысли больше всего остального обожают наши искусства и юмор человечий, часто необъяснимый, всегда весело торжествующий над логикой формальной.

Словом, однажды мне подумалось, что Творец как-то по-своему, то есть творчески, сотворил массу бесподобных видов жизни на подходящей для этого Земле, а затем, затем доверил матушке-природе величественно свободное саморазвитие всего и вся живущего на ней, жаль, что во главе с шибко башковитыми двуногими.

– Идея преподнести вашу гипотезу – первоклашкам и выпускникам – это уже, по-моему, возвращение к литературе для детей и юношей. Ну что ж, по-моему, и все это интервью, созданное по мейлу, есть литература. Еще одно произведение Юза Алешковского.

– Благодарю, Сергей, – автору всегда по шерсти, когда сочинения оного вызывают интерес, а не отвращение. И спасибо, что растрясли мою бестолковку. Вроде бы и роман на другой бок перевернулся, хотя свои дзенки еще он не продрал.

Письменные ответы на вопросы – отличная форма для свободной беседы, состояние каковой зависит от нас обоих. И простите мне намеренное неуважение к знакам-препинакам в такого рода записках.

И кстати, рад, что вы подняли журнал на высоту его достойной юности – из состояния скучноватого увядания.

Полная версия интервью доступна на сайте unost.org

Русская литература за рубежом

(Совместно с порталом «Хороший текст»)

Юлиана Парфенова

Институт русского языка имени А. С. Пушкина.

Судьба большого языка

Русский язык на постсоветском пространстве: жив?

Рустам в очередной раз растерянно оглядывается: идет второй час тестирования по русскому языку. В связи с пандемией рассадили широко, спросить что-то, не привлекая внимания экзаменатора, не получается. Центр тестирования расположен в престижном московском вузе, но вход отдельный в целях безопасности. В разных залах сдают комплексный экзамен на патент, русский на гражданство и вид на жительство, тест на уровень владения русским языком.

Публика пестрая: мамы билингвов приводят своих детей проверить, чего стоило чтение бабушкой «Мухи-цокотухи» итальянскому внуку, иностранцы-абитуриенты хотят получить подтверждение знаний для поступления в российские вузы, гидам нужны сертификаты, чтобы вести экскурсии. У Марины из Харькова есть даже корочки учителя русского языка и литературы, но вместо хлопотной процедуры подтверждения диплома она решила для гражданства сдать экзамен – проще и быстрее.

Пока Рустам мается, половина мигрантов уже сдали экзамен – тест им показался элементарным, сдают с первого раза обычно до 90 % соискателей. В городах Узбекистана и Таджикистана есть русские школы и русские классы в национальных школах. Для местных знание русского – социальный лифт, и родители стараются устроить ребенка в такой класс. Доходит до того, что сидят за партой по трое. В Таджикистане русских школ меньше. Но таджиков вообще меньше – 9 миллионов против 35 миллионов узбеков, и больше миллиона ежегодно уезжает работать в Россию, присылая домой 2 миллиарда долларов с хвостиком. Это почти 23 % бюджета всей страны.

Киргизов среди тестирующихся на патент нет. В Киргизии каждый четвертый ребенок хотя бы часть предметов изучает на русском, наружная реклама и вывески в Бишкеке и Оше в основном не дублированы на киргизский, закон предпринимателей не обязывает. Русский язык официально употребляется наравне с государственным, так же, как и в Казахстане, Белоруссии. А значит: и в ЗАГСЕ, и у нотариуса, и в других госучреждениях документы часто составляются сразу на двух языках.

Но главное: Киргизия – член Евразийского экономического союза, киргизы работают по трудовому договору, патент, для которого Рустам сдает тест, им получать не надо, русский знают более или менее. Поэтому в российских магазинах, ресторанах, такси из азиатов сейчас преобладают киргизы. Работодателю проблем с ними меньше. Такими же правами обладают граждане других стран – членов союза – Армении, Белоруссии, Казахстана. Таджикам и узбекам приходится занимать менее привлекательные вакансии в строительстве и ЖКХ.

Рустам из таджикского кишлака рядом с Бохтаром, в Москву приехал к двоюродным братьям и дяде. Живут все вместе в вагончике у строящегося коттеджа, с заказчиком общается дядя, которому под пятьдесят, он учился в советской школе, там преподавали русский в обязательном порядке. Но стройка близится к концу, нужно искать новую работу, легализоваться, а значит – сдать экзамен.

Любой вопрос теста вызывает у Рустама страдание.

Мы ездим на экскурсию:

A) на автобус;

Б) с автобусом;

B) на автобусе.

Вроде и так можно сказать, и эдак. Для Рустама все три варианта звучат очень похоже.

Смартфон у юноши есть, как у всех сейчас. Тексты он там не читает – листает тик-ток, слушает музыку, общается с земляками по видеосвязи и аудиосообщениями. Гулять и в магазины ребята ходят всегда вместе, компаниями. Даже находясь в России, парень не погружается в русскоязычную среду. В школе Рустам отучился обязательные девять классов, и до шестого класса раз в неделю ему даже русский язык преподавали. Но пожилая учительница ушла на пенсию. Новая могла бы приехать – в Душанбе есть Российско-таджикский (славянский) университет, который обучает бесплатно и каждый год выпускает новые кадры. Но не дают жилье, а снимать на учительскую зарплату не получится.

В родном для Ядвиги Вильнюсе количество русских школ за тридцать лет сократилось в три раза. Юная литовская медсестра тоже трудовой мигрант – но в Лондоне, куда переехали или мотаются вахтовым методом многие ее соотечественники. В своей школе она обязательное обучение русскому языку не застала, но среди соседей, одноклассников и однокурсников в медучилище было много русских ребят, и девушка может объясняться. В Британии это неожиданно ей очень пригодилось.

Во-первых, самую быструю консультацию по любым житейским вопросам можно получить в русскоязычном чате «понаехавших» в Лондонград русских, латышей, литовцев, молдаван. А во-вторых, в скорой помощи, где она дежурит сутками, с выходцами из бывшего Советского Союза, а также с возрастными поляками, чехами, венграми, болгарами, румынами по некоторым деликатным и срочным вопросам бывает сподручнее объясниться на языке Пушкина, чем Киплинга.

Чаты наших бывших соотечественников за границей – это неучтенное статистикой торжество русского языка как языка межнационального общения. Перед лицом французской или немецкой бюрократии пасует националистический снобизм любого уровня, и молодые мамы родом из Риги или Киева дотошно выясняют друг у друга на русском, сертификаты о каких прививках нужно предоставить для записи в детский сад. С недавних пор каждая населенная и оживленная группа в социальных сетях – это выгодная рекламная площадка, и владельцы соревнуются между собой за аудиторию. Эта борьба находит свое отражение даже в новом жанре юмора – интернет-мемах.

Дикие конструкции, написанные кириллицей, тем не менее исправно склоняются и спрягаются по правилам. Все друг друга отлично понимают.

М. Н. Русецкая

Ректор Института Русского языка имени Пушкина.

Русский язык на постсоветском пространстве

Ученые Государственного института русского языка имени А. С. Пушкина собрали данные о русском языке на постсоветском пространстве и обобщили их в единый комплексный индекс устойчивости русского языка.

Можно выделить три варианта существующего положения дел. С одной стороны, есть ясная ситуация, когда статус русского языка закреплен в качестве государственного или официального языка в Конституции, и на сайтах органов государственной власти представлены страницы на русском языке. Так выглядит ситуация в Белоруссии, Казахстане.

С другой стороны, есть страны, в которых русский язык закреплен в Конституции, но государство по каким-то причинам не говорит на русском языке со своим населением. Например, в Абхазии и Южной Осетии нет страниц на русском языке государственных порталов. Причины могут быть разные, но факт зафиксирован.

С третьей стороны, есть еще одна ситуация, когда, наоборот, статус русского языка не закреплен законодательно, но при этом государство официально и открыто контактирует и общается со своими гражданами на русском языке. Так выглядит, например, ситуация в Молдове, Узбекистане, Эстонии и Латвии, где страницы властных органов полностью или частично переведены на русский. Эти наблюдения могут говорить о реальных позициях русского языка в этих странах.

Русский язык, согласно исследованию, занимает десятое место по числу пользователей интернета, но второе место по количеству сайтов на русском языке – эксперты обратили внимание на это. Оказалось, что вот такое довольно немногочисленное русскоговорящее интернет-сообщество смогло создать очень представительный, очень обширный Рунет и вывести русский язык на второе место по количеству ресурсов на русском языке.

Сайты на русском языке составляют основу не только Рунета. В национальных доменных системах Казахстана, Украины, Белоруссии, Узбекистана и других постсоветских стран количество сайтов на русском языке составило от 60 до 85 %. Возможно, для пользователей этих стран русский не является родным языком, но они обмениваются информацией именно на русском, что способствует закреплению его статуса как второго после английского языка общения в интернете.

В целом число изучающих русский язык в мире за последние 30 лет сократилось драматически – речь идет о десятках миллионов человек. Дело не только в распаде Советского Союза, крахе соцлагеря, но и в увеличении влияния и распространения других языков и культур. Количество изучающих китайский и арабский увеличилось за эти годы во много раз.

Несмотря на миллионные потери, русский язык живет, развивается: вбирает в себя заимствования, отторгает устаревшие слова, прирастает новыми диалектами и литературными жанрами.

Тем не менее на постсоветском пространстве русский все еще остается языком науки. Лидирующая отрасль по публикациям – это медицина, на втором месте – технические науки, в том числе информационные технологии.

Несмотря на миллионные потери, русский язык живет, развивается: вбирает в себя заимствования, отторгает устаревшие слова, прирастает новыми диалектами и литературными жанрами.

Россия переживает судьбу любой страны большого языка, которая заключается вот в чем: с какого-то момента она утрачивает монополию на этот язык, как утрачена монополия на английский Великобританией и Соединенными Штатами, Испанией – на испанский. Сегодня эти языки принадлежат не только метрополиям, а всему мировому сообществу. Это же происходит и с русским языком: он является мировым достоянием, а не монополией России. С одной стороны, это в какой-то степени снимает с нас ответственность за то, как выстраиваются взаимоотношения между разными частями общества в иностранном социуме по отношению к русскому, а с другой – показывает статус русского языка в мире.

ХОРОШАЯ ЛИТЕРАТУРА ПОСТСОВЕТСКОГО ПРОСТРАНСТВА

ПРОЕКТ «ХОРОШЕГО ТЕКСТА» И ЖУРНАЛА «ЮНОСТЬ»

Русский язык – грандиозный язык, русская литература – великая литература. Новая русская словесность прорастает сквозь плотную ткань новых границ, статусов, политик и идеологий и новой, не связанной с Россией жизни. Жилище ее – везде, где живут выпускники советских школ: все постсоветское пространство, Европа, Америка, мир. Это особенность нашей литературы: те, кто в детстве ее читал, принадлежат ей непоправимо. Поэтому – не русскоязычная, но русская: свободная, смелая, презирающая границы и обстоятельства.

«Хороший текст» как проект, нацеленный на поиск новых писателей серьезного масштаба, все шесть лет своего существования широким гребнем зачерпывал из русскоязычного моря художественных текстов и отыскал два десятка имен, достойных внимания читателей «Юности». Все эти авторы живут в странах бывшего СССР и все пишут и по-русски тоже. Или только по-русски. Мы счастливы, что можем вам их представить.

Мария Голованивская, писатель,

основатель и директор проекта «Хороший текст»

Надежда Капинос (Украина)

Родилась в 1978 году в городе Ивано-Франковске.

Пишет как на украинском, так и на русском языках.

По образованию художник. Работает в учебно-реабилитационном центре для детей с нарушениями развития «Мрiя» воспитателем и учителем рисования.

Был юн рассвет

Был юн Рассвет. И строен. И высок.

Забавы ради – целился в висок

небесным несозревшим мандарином.

И накалялся красный мандарин.

Вываливались Старцы из картин,

отряхивая бороды и нимбы…

И я шептала: больше не грешу!

Не пью одна, не вешаю лапшу,

не дохну всуе, честно – НЕ ПИШУ…

Я в шесть утра на кухне – ВЫПИТЬ ЧАЮ.

Да потому что холодно!.. Зима…

(«Назол» – от носа, горе – от ума,

ключи от рая, крышка – от кастрюли…)

И уходили Старцы в Никуда.

В горячей кружке плавала звезда…

И выпадали буковок стада

из дырки от попавшей метко пули.

Мне хорошо

Мне хорошо на дне моей реки.

Мне кислород уже и – ах! – не нужен.

Не нужен завтрак. И обед – не нужен.

Тем более – такси, свиданье, ужин,

дежурный трах… И даже плавники

здесь не нужней, чем хобот – попугаю,

спине – асфальт, а паруса – трамваю.

Мне хорошо на дне моей реки.

И не пытайтесь, глядя в глубину,

взывать надрывно к совести утопшей,

и топать нервно ножкою продрогшей,

бубнить чего-то… (что-то – про весну)

и палкой бить прибрежную волну.

Простите мне мой рыхлый вид намокший

(но как прекрасны эти пузырьки!..).

Мне хорошо на дне моей реки.

Поверьте – мне ни капельки не жаль

остаться здесь в компании предметов,

когда-то утонувших: пистолетов,

свершивших преступления, коньков,

ржавеющих на теле конькобежца,

пустых бутылок, рваных кошельков,

дырявых разноплановых носков

и ключиков от сломанного сердца,

машины, сейфа, дома, гаража,

под печень залезавшего ножа,

изрезанных кусков какой-то ткани

и мячика, ушедшего – от Тани.

Мы все лежим, болтая и шутя,

на дне в небытие переходя,

подвержены метаморфозе дивной…

Не мучают ни сплин, ни каблуки —

мне хорошо на дне моей реки!

А вам пора – у Вас поет мобильный.

…И море отказалось от меня

…И Море отказалось от меня,

отхлынув так спокойно и красиво.

И был четверг. И небо цвета сливы.

И полночь. И пустая болтовня

в таком веселом радиоэфире,

где о кефире, гире и сортире.

И не было пустынней места в мире,

где Море отказалось от меня.

Ведь Море – отказалось от меня.

И задыхались синие киты

на берегах – трагично и статично.

И шел трамвай – трамвайно так звеня.

И говорил кондуктор: «Неприлично

бледны Вы… Но – сезон… Симптоматично».

И жалкое «Спасибо. Все отлично!» —

конечностями резво семеня,

срывалось с губ.

До боли непривычно

вдруг понимать, что Морю – безразлично.

Ведь Море – отказалось от меня.

И Нежный Друг, порвав от страсти лиф

и теребя упрямые застежки,

расстроен был и удивлен немножко

(он раньше думал, что русалки – миф),

вдруг обнаружив под красивой тканью

не пары ног хмельное трепетание,

не жажду ласк, касанья и пронзания,

а очень стройный, но – русалий хвост…

И, избегая потерять сознание,

присвистнув тихо, молвив «Западня…»,

ушел в окошко, «дернув» «на коня».

А я в песках раздетая осталась.

Я от тоски в русалку превращалась.

Ведь Море отказалось от меня.

Евгений Городецкий

(Украина, Германия)

Родился в Житомире. Живет в Германии. С 2014 года пишет стихи и иногда прозу. Стихи публиковались в журналах «Мастерская», «Записки по еврейской истории», «Семь искусств» (Германия), «Новый свет» (Торонто, Канада), «Берлин. Берега» (Германия).

Поколение XY

Что тебе рассказать? Зачем тебе это, почему ты все время об этом просишь?

О том, как мы строили бесконечную гать и рубили десятки просек?

Таскали чугунные рельсы на себе и насмерть к ним примерзали зимой руками?

Так это ведь были совсем не мы, и не кончиками пальцев, а всего-навсего

языками.

Мы – героическое поколение, не валившее лес в тайге, не летавшее в космос

с собаками.

А если стреляли, то только по самим себе, а не попав, не смеялись, а плакали.

Мы не знали, что вены надо не поперек, а вдоль, а трава не наркотик вовсе.

И не понимали, что в сердце бывает зубная боль, и это Гете, а не Маяковский.

А еще мы торговали собой на обочинах, на вес, на цвет, на штуки и ведрами,

и выкладывали на прилавок свой ливер просроченный, между чужими грудями

и бедрами.

Это из наших книг криво вырывали страницы для того, чтобы в них

заворачивать семечки.

По ним можно было гадать и вязать на спицах. Страница десять, попали

в темечко.

И гвозди не надо делать из нас. Мы быстро гнемся и покрываемся ржавчиной.

Мы лучше сыграем тебе. Здесь и сейчас. По системе Станиславского

и Немировича-Данченко.

Что ты хочешь услышать о беспардонных нас, о поколении не «вопреки»,

а «вместо»?

Пойдем, я покажу тебе, где тонуть с руки. Я уже пробовал на себе это место.

Август выдался жарким

Вечером, когда за домами садится солнце,

в соседних дворах начинают поливать траву.

Трава щурит зеленые глаза, узкие, как у сонных японцев,

и, поднимая нескошенные метелки, пахнет, как на лугу,

с которого лет тридцать назад забрали ее семена,

чтобы начать продавать готовые к укладке газоны.

Кто были эти талантливые голландцы, кто запомнил их имена?

Рыжие и рослые, очень похожие на удавшиеся клоны

тех, кто вывел и начал продавать на вес золота

тысячи сортов голландских тюльпанов,

ярко-красных, прекрасного фона для серпа и молота,

желтых, как цвет созревших на Кубе бананов,

черных, как ночи, когда их везли в Америку на судах контрабандистов,

разноцветных, как головы школьников на экскурсии в зоопарке,

лиловых или белых, раскрывшихся или завернутых в листья,

диких, бросающихся на людей, и культивированных, пишущих без помарки.

О чем это я? О том, что август выдался жарким,

что дожди пьют где-то пиво и уже никуда не идут,

о том, что в одежде чувствуешь себя макароном средней проварки,

а солнце после обеда лупит тебя по плечам, как кожаный кнут.

В соседнем саду призывно и хрипловато смеется женщина.

Ее обрызгал водой разведенный в апреле сосед.

У них в заборе между дворами сначала была трещина,

а завтра проснутся утром, а никакого забора нет.

Маркус Виль (Украина)

Родился в Запорожье. Окончил филологический факультет Запорожского национального университета. Работал спортивным репортером, а также корреспондентом городских новостей на телеканале «Алекс». В качестве журналиста сотрудничал с украинскими периодическими изданиями. Пишет стихи и прозу.

В 2017 году в журнале «Хортица» был опубликован роман «История одного жеста». Пишет также тексты для украинской рок-группы «Гарри и Членские взносы». Живет в Запорожье.

Вот серый дом, вот девять этажей

Вот серый дом, вот девять этажей,

а также девять выстроенных в ряд

кухонных окон, за которыми едят,

конфорки синим пламенем горят,

и кто-то может выпасть ненароком

из окон тех и трупом в палисадник

сбежать от повседневных ритуалов,

дождем из человеческих осадков

себя развеять в вечности туманах,

избавиться от жизненных оков.

А впрочем, тихо! Хватит о печальном!

И потому опять начнем сначала:

вот серый дом, где много стариков,

которым, словно кораблям, причалом

он был надежным… о, прекрасный дом!

В нем и живут, и умирают в нем!

А во дворе вороны вместо чаек

сопровождают звуки похорон.

О черт! Опять заговорили о печальном!

Ну что ж, тогда все заново начнем:

вот серый дом, вот девять этажей…

Иван Дзяба (Украина)

Родился в 1970 году в г. Асбесте Свердловской области. С 1971 года живет на Украине. Учился в Ленинградском механистическом институте. Служил в армии. Работал директором, водителем, главным бухгалтером, сторожем, менеджером по продажам.

Осенний призыв

В одном строю беда и холода

Приходят неизменно неучтиво.

И делят жизнь на «до» и «никогда»

Косой метлой осеннего призыва.

Во все углы дотошные ветра

Доносят плач призывного набата

Из сердца осени, из самого нутра,

До облаков и звезд, до самой крайней хаты.

По душам пожелтевшая листва

Разносит погребальные повестки.

Цветы угрюмо строятся по два

На бледном фоне черной занавески.

В густом тумане меркнут образа,

И лики мира, и пенаты дома.

Нездешним светом давит на глаза

Суровый взгляд слепого военкома.

Как свечи, зажигаются костры,

И пахнет дым кремированным летом.

И паутину сумрачной муштры

Плетет закат кроваво-красным цветом.

Скрывает мрак ушедших навсегда,

Развозит грязь прохоженные тропы,

Свалилась спать уставшая беда,

Сданы в архив мечты и гороскопы.

Смывает дождь земные имена,

Включая истинные в списки новобранцев.

Торчат посеянные смертью семена

Озимой порослью…

Ирина фингерова (Украина, Германия)

Родилась и выросла в Одессе. В 2018 году переехала в Саксонию. С 2020-го работает врачом в реабилитационной клинике для неврологических пациентов, авторка сборника рассказов «Сюр-тук» (2017), романа-антиутопии «Плацебо», романа «Замки». Рассказы переведены на украинский, немецкий, английский, сербский языки. Создательница и режиссерка «Театра ушей/Театра вух» – первого в Украине аудиотеатра и платформы для популяризации современной украинской литературы.

Клава-все-как-у-всех

Фарс про Клаву

Жила была Клава-все-как-у-всех.

При рождении 3400 г, 38 см в длину.

Вскармливание естественное, по требованию.

С полугода ввели прикорм.

Прививки по календарю.

Заговорила в срок.

Что же потом?

Что же потом?

Узнала, что взрослые склонны к двойным стандартам.

– Я никогда тебе не солгу, – говорит мама.

– Я люблю твоего отца, – говорит мама.

Познакомилась с ограничениями:

– Ты этого не сможешь! Это не для тебя! У тебя не выйдет! Вон на Настьку соседкину посмотри!

С правилами, которым надо следовать:

– Стой молча, стой смирно!

– Учитель идет. Встань!

– Выучили стихотворение? В чем основная мысль? Неправильно!

Клава-все-как-у-всех школу любила.

Пришло время – поступила в училище.

Пришло время – получила диплом.

Вышла замуж. Нашла работу. Появились свекровь и свекор. Научилась удалять волосы на ногах с помощью воска, солить огурцы, варить зеленый борщ и даже луковый суп. Французский!

Годик, другой – вот и аист прилетел.

Родственники умирают потихоньку.

Дети растут.

Муж чужеет.

Смотрит Клава-все-как-у-всех в окно, за окном ливень, и думает:

– Прожита жизнь.

– Жизнь прожита.

И сама с собой беседу ведет:

– Да ладно, тебе, Клавонька, все здоровы, тьфу-тьфу, дети есть, выучены, накормлены, одеты не хуже других, муж не пьет, не бьет, слава богу, ноги у тебя не отекают, давление не шалит.

Плачет Клава-все-как-у-всех, плачет – и сама не понимает, почему.

– Пусто как-то, тошно как-то, – вздыхает она.

Что же потом?

Что же потом?

Клава-все-как-у-всех идет спать, надевает шерстяные носки – зябко ногам, выключает свет.

А ночь лунная!

А ночь светлая!

А ночь дразнит ее, безжалостно дразнит Клаву-все-как-у-всех!

Встает Клава, подходит к зеркалу, разглядывает себя: обвисшие груди, морщинистая шея, бородавка над губой, из которой торчат два тонких белых волоска, смотрит на свои уши (они выросли, знаете, уши постоянно-постоянно растут).

Повторяет самой себе:

– Вроде все неплохо, все хорошо, Клава.

И, не отводя взгляда от отражения, рукой нащупывает на прикроватной тумбочке катану и протыкает себя насквозь.

Ха-ха.

Шутка.

Откуда у Клавы-все-как-у-всех катана?

Она просто засыпает, завтра на работу.

Есть и другой персонаж – Клава-я-не-такая-как-все.

Сценарий ее жизни развивался иначе.

Неважно как: актриса, балерина, оперная дива, чахоточная поэтесса, начальница завода по производству мочалок.

Но итог один – дождливый вечер, круги под глазами, тьма и душная пустота внутри.

– Жизнь прожита.

– Прожита жизнь, – шепчет Клава-я-не-такая-как-все.

Как же так?

Как же так?

А вот так!

Жизнь – концентрированный высокопитательный раствор до последней капли.

Неважно, пьет эту жизнь Клава-все-как-у-всех из пластикового стакана или Клава-я-не-такая-как-все – из граненого, из древней амфоры или из бидона в горошек.

Важно, чувствует ли она вкус.

Сергей Герасимович (Беларусь)

Один из руководителей белорусского предприятия в г. Лиде, работающего в сфере художественного литья, реставрации и воссоздания осветительных приборов в стиле XVI–XIX веков. Поклонник Бродского и Вознесенского. Поэзию считает точкой невозврата.

Экзерсис

Пожалуй, мне не хватает транса.

Закончилась партия преферанса,

в которой ни разу не сыгран мизер.

Игрок напротив – типичный лузер.

Глазами выдаст любой свой козырь.

Не слышал вовсе о бедной Лизе,

не знает точно, где город Мозырь.

Послать с фельдъегерем Homo ludens

и желтый томик «Игры в бисер»?

Авось осилит к концу жизни

хоть пару строчек на выход в люди.

«Наш опыт жизни врозь – ценней, чем опыт вместе…»

Наш опыт жизни врозь – ценней, чем опыт вместе

(хотя последний все-таки отсутствует по сути).

Уставший Гименей застыл на лобном месте,

перекрывая вход любой ненужной смуте.

Мне лучше промолчать и почитать Сократа.

Или смотреть в окно на самый крайний случай

и ждать, когда придет на карточку зарплата,

чтобы купить духи известной марки «Гуччи».

Однажды прозвучит сигнальная сирена.

Я получу ответ на свой запрос негласный:

«Как правильней Луну именовать Селеной,

так встреча на Земле всего лишь случай частный».

Тииджьина Теегина (Калмыкия)

Родилась в Элисте, живет в Норвегии, работает инженером, публиковалась в антологии «Когда воображаю Лондон» (2014).

Два воспоминания об абстрактных актрисах

Первое

Они шепчут в самое ухо, без помехи

резонируют с чем-то, что близко, так близко;

переписка классика с музой своей капризной:

–  Вот тебе, а не мысль! – в голове эхо,

темно и сыро; пахнет мышами —

как это? Не имею ни малейшего,

так говорила одна гениальная

актриса, бесконечно читавшая ночами.

Закрывала последнюю страницу левой,

правой – открывала новую книгу:

пони

по кругу, а она за волынку —

никогда не гаснущая сигарета:

вечный огонь

в память тех,

кого уже нет.

Второе

закрываю глаза,

и звуки этой музыки

рождают образы —

это как заглянуть за облако,

поверхность которого

похожа на поверхность Соляриса:

в нем можно увидеть сокровенное,

но не самое приятное.

испугаться вдруг высоты,

хотя дома сижу на диване.

да, одурманена,

нет, не этим, а кем-то,

кого никогда не увижу.

хотя, может быть, с опозданием

на каких-нибудь тридцать

перелететь через пару тысяч,

увидеть в театре,

и с двадцать третьего ряда

почти не узнать,

но ужаснуться догадке.

Как однажды не сразу нашла лейкопластырь

Лезвие в пальце – ожить на секунду – случайный порез.

Холодное полотно в мягком и теплом,

металлический вкус ножа, соленый вкус крови,

страх промелькнул, как рефлекс.

Досада поднимает со дна ил,

накопилось,

последняя капля брызнет из глаз – опять рефлекторно,

ты же знаешь, я никогда не плачу: все под контролем.

Кроме времени.

Я еду в метро, читаю, смотрю фильмы – время идет.

Я делаю дела, поддерживаю видимость,

забываю о смерти, время идет.

Невозможно заставить себя сфокусироваться на моменте,

потому что моменты мелькают со страшной скоростью,

разлагающей мое тело, расслабляющей мой ум.

Я приобретаю вес и теряю гибкость

в прямом и переносном смыслах.

В детстве еще не все знают, что можно соврать,

прогулять детский сад.

Моя подруга плачет, когда я ухожу,

я не помню этого ровно до того момента,

как она однажды случайно попала в поле зрения

в городе, где прошло мое детство.

Она не видела меня, у меня плохая память на лица,

у меня плохая-плохая память.

Не сразу стало ясно, кто это, а когда стало,

меня поразило это воспоминание,

потому что мне и думать – не думалось, что оно где-то есть.

У кого-то было такое упражнение – вспоминать то, что давно забыто.

У кого? Вот еще одно упражнение для меня. Эта точка – конец.

Вспоминаю начало и середину.

Мозг ведет нескончаемую работу по адаптации реальности,

некоторые ее элементы могут исказить сознание,

что приведет, возможно, к необратимым последствиям,

поэтому ответственный за систему

решает отделаться малой кровью и исказить окружающий мир —

суть не меняется, если она есть, – это такие игры.

Поверь мне. Нет, лучше не верь мне.

Здесь можно поспорить, поныть,

он отвечает: it depends on how you define it.

Есть еще две секунды, чтобы подумать, чтобы продолжать нести бред,

нигилизму нет.

С опытом все труднее видеть

только одним слоем, который, наверное, есть:

слишком много ссылок, воспоминаний, отработанных движений.

Даже люди, которых впервые встречаешь, напоминают кого-то еще.

Оказываешься окруженным своими воспоминаниями,

ассоциациями, толкованиями.

Они кружат вокруг тебя, как маленькие спутники

на разных орбитах и по несколько на одной.

Их так много уже, что, мелькая там и сям,

они искажают картину своей плотнеющей пеленой,

а ты запускаешь и запускаешь новые.

Некоторые превращаются в хлам или первоначально им являлись,

но никуда не пропадают,

и искажение событий в памяти тоже есть,

потому что углы меняются постоянно.

Пелена слишком плотна,

от нее почти невозможно избавиться,

ты делаешь ее более комфортной для себя

или просто сходишь с ума.

Независимо от всех вариантов, все закончится вместе с тобой.

Панцирь рассыплется в прах.

Всегда ли именно так?

Неизвестно, будет ли это интересно кому-то еще,

ты никогда не узнаешь. Книги, фильмы, музыка помогают догадаться,

намекают, но не дают точного ответа.

Довольно быстро свыкнуться и примириться, при этом

каждому остается понятным тщеславие поэтов.

Видишь, что происходит? Все время сбиваюсь, сбивают, сбиваю.

Это не происходит вдруг, а постепенно, так, что никто не замечает.

Понятно, что ты не замечаешь в первую очередь.

Мысли приходят и уходят, я не концентрируюсь на них,

они подобны мелкой ряби, которая беспокоит

ровную поверхность моего сознания-озера.

Я не привязываюсь ни к одной из этих мыслей, рано или поздно,

начинаю видеть его гладь,

как только я это осозна ́ю, поверхность снова потревожена.

Ветра нет, есть мои мысли, роящиеся,

не оставляющие меня, не покидающие меня.

Они не могут. Их нет. Есть я, порождающая их. Породившая.

В юности я была восторженной и неисправимой,

теперь же менее восторженная и исправима. Неисторжима.

Вот так, отлично, кровь из пальца перестала сочиться,

лейкопластырь, готово, можно продолжать резать.

Немо

Ничего не изменишь, в этом нет ничьей вины,

всего лишь красивая эволюционная задумка, все вы и они —

такие же, как и я. Мышка бежит в барабанчике,

если присмотреться – эта сторона изнаночная,

лапки быстро-быстро мелькают:

правая или левая – зависит от того, на какой стороне обитаешь.

Это как в клипах: кто-то стоит на разделительной полосе,

машины едут со страшной скоростью, на лице

стоящего никаких эмоций. Или как смотреть через водный слой —

огромную линзу. Еще немного постой.

Только все становится менее реальным

и слышно как-то странно,

как будто в воздушной яме: летишь – лети.

Еще как будто плывешь глубоко, и вдруг какой-нибудь камешек виден

так близко,

и ты отчетливо чувствуешь, что боишься,

так долго разыскиваемой пустоты.

Рассказы бабушки Тииджьины

Трубка

Амуле не позволялось слишком уж хозяйничать в «Хельге», а ее особенно манили сокровища в единственном выдвижном ящичке: плоские полукруглые серьги с черненым орнаментом; деревянные четки в большом шелковом платке, с которыми строжайше запрещалось играть, но иногда под присмотром бабушки можно было полюбоваться лакированными, отливающими черешневым блеском бусинами; кленовая отполированная пиала, как выяснилось позже, еще прадеда; медаль, хранящаяся плотно завернутой в пожелтевшую бумажку, а не, как полагается, в коробочке с бархатным нутром; украшения для косичек[1] с маленькими круглыми металлическими пластинками; старые белые и желтые монетки в расшитом кисете; трубка с чуть удлиненным мундштуком, с серебряными ободками и большим чубуком; пачка черно-белых фотографий; и, наверное, что-то еще, теперь и не вспомнить.

Бабушка Тииджьина рассказывала так.

– Ты же знаешь, что мама моя была младшей из семи сестер и братьев. Двух братьев рано не стало, две сестры вышли замуж в соседние деревни, тетя Босхорима, моя мама и еще старший брат Бьямба. Он женился и жил по соседству, а потом погиб в самом начале войны, – начала бабушка Тииджьина. – Мама так рассказывала: «Помню, перед сватовством мама проверила, как мы с Босхоримой в доме и во дворе чисто убрали; куда уж чище – соседи посмеивались. Потом приехали наши сестры с мужьями, а папа и Бьямба барана разделали. Мы с сестрами маме помогали и борцоги жарить, и джомбу, и шюлюн, и хурсн махи[2] варить, и всякой всячины наготовить, и, конечно, гостинцы собрать. Столы, стулья, скамейки – свои и что у соседей взяли – так поставили, чтобы места всем хватило. Босхоримуша новое платье надела, косу туго заплела, помню еще, волосы такие блестящие были, чигяном[3] намытые; когда уже готова была, мама ей свою красивую заколку на косу подарила, которая ей от бабушки осталась. О свадьбе быстро договорились, все уже было почти готово».

Да, дядя Патма был парнем работящим, крепким, да и тетю Босхориму давно заприметил, и она ему как будто взаимностью отвечала. Вот Патма по улице идет, все глазами ее среди девушек ищет, а как найдет, обязательно окликнет – Босхорима в ответ озорно взглянет.

Вскоре тете Босхориме косу надвое разделили[4]. С Патмой они вместе хорошо зажили, четверо детей у них появилось, дядя Патма души в Босхоримуше своей не чаял. Только вот трубку курил. Все тетя Босхорима хотела, чтобы дядя Патма поменьше курил, а потом привыкла. Даже на день рождения Патмы сама ему новый кисет расшила, свежего табаку насыпала. Дяде Патме подарок понравился, доволен был, в усы улыбался, а на следующий год началась война.

Так дядя Патма ушел с новым кисетом и своей трубкой, а тетя Босхорима осталась с детьми его ждать. С того дня, как он ушел, она отыскала старую трубку, взяла старый кисет и на пояс себе подвесила. Почему-то была уверена, что потеряет, а вернется – она сразу ему эти подаст.

Время медленно-медленно шло, от дяди изредка приходили весточки, тетя Босхорима их детям читала и в деревянную шкатулку складывала, иногда их ночью перечитывала, когда дети уже спали, и в доме тихо-тихо было.

Однажды хромой почтальон снова к их крыльцу подошел, тетя Босхорима из дома торопливо вышла, чтобы поскорее новое письмо получить, но по слишком серьезному лицу почтальона все поняла. Тот день со всеми мельчайшими подробностями в памяти отпечатался. Как утром еще ничего не знала, на стол детям собирала, сетовала, что корова совсем худая стала, старший в степь сегодня погонит. Как потом по привычке себя приободрила: вот вернется Патма, все будет по-другому. Никогда черных мыслей не допускала: му йор[5] – нельзя. Как потом почтальона в окно увидала, помнила, как быстро вышла на улицу, как весть получила, на ступеньки осела. Сколько так просидела, не знала. Потом кисет развязала, трубочку набила и закурила.

С тех пор тетя Босхорима трубку и курила: и в депортации, и когда уже снова на родную землю с двумя детьми вернулась, и когда уже сама с кровати встать не могла.

Игорь Скориков (ЛНР)

Родился в Днепропетровске. Окончил Луганский медицинский институт. Заведовал отделением акушерской анестезиологии и реаниматологии в Луганске. Избрав стезю врача, прошел ее от интерна до заведующего анестезиологией – вероятно, самой непредсказуемой и ответственной сферы критической медицины. Сегодня решил – решился! – сказать себе и многим то, что держал в сердце.

Две недели

Учи меня, глушь! Учи меня, тишина деревенского дома!

М.А. Булгаков

Лампы секционного зала погасли к общему облегчению. Сегодняшнее вскрытие не обнаружило ни одной нашей ошибки, можно было спокойно возвращаться в отделение. Уже проходя мимо другого зала, я боковым зрением заметил знакомые черты у одного трупа, только что завезенного санитарами. Ближе разглядел странгуляционную борозду на шее и, содрогнувшись, понял, что знал этого человека прежде. Судмедэксперт, оторванный от только что накрытого обеда, раздраженно мотнул головой, приглашая садиться.

– Ты же не отстанешь. И, конечно, спешишь. Знавал, говоришь, покойника? Ладно, сейчас позову сопровождающего с документами, послушаем, посмотрим… Вообще, в последнее время нам не часто таких суицидников возят, а вот, помню, был период…

Он позвонил по местному телефону. Потом, прощально взглянув на свой обед, махнул рукой. Засуетившись у шкафа с мензурками, предложил:

– Может, пока по пятьдесят?

Я не успел ничего ответить. Вошел незнакомый человек с папкой для бумаг.

* * *

За окном автобуса мелькали покрытые изморозью березы, поземка перелетала через несущийся навстречу асфальт. В сумке остывали, заботливо уложенные женой, бутерброды. Уверения в том, что я никогда не ем в дороге, не действовали.

– Ты же будешь приезжать к нам?

– Не знаю. Скорее всего, нет. Вообще, я там один, отлучаться нельзя.

– Как плохо. А почему предыдущий уехал?

– Нашел другую работу, наверное…

– Что же ты там будешь есть, а жить где?

– Не волнуйся, это богатый сельский район. Столовка накормит до отвала. Я знаю, ездил по санавиации. Поселят где-то. Может быть, в общаге.

– Я теплые носки и второй свитер в другую сумку положила.

– Хорошо. Пока. Не грусти – всего две недели.

В этом городишке с родниковым названием я часто бывал в детстве проездом, по пути в деревню к бабушке на каникулы. Там мелькнет в окне автобуса старинная церковь. Потом десятиминутная остановка на маленьком чистеньком вокзальчике. Вот и все. Теперь я здесь в командировке. Одинокий дед возле косого заборчика охотно показал направление к больнице. Дорога круто поднималась в гору, и я несколько раз упал, поскользнувшись на накатанном льду. Вообще, я сильно волновался. Первая командировка, опыт работы небольшой, хоть и в областном центре. Но там рядом коллеги: подскажут, поддержат, заменят, если что. Заведующий заступится, решит проблемы с хирургами и пациентами. А здесь ты один-одинешенек. Сам за себя в ответе. Зато грели меня предчувствия чего-то нового, почти романтического, но связанного, конечно, с испытаниями. Пока карабкался по ледяной дороге, представлял себя молодым земским врачом, впервые после университета приехавшим из Санкт-Петербурга в захолустье на участок, совершать подвиги служения и самоотречения.

Больничка стояла на холме над городом. Несколько маленьких деревянных корпусов, один новый двухэтажный, кирпичный. Напротив него, через больничный дворик, ютился невысокий, старинный флигель с крыльцом, сенями, ставнями и резным коньком. Подумалось: «Это точно когда-то была сельская больница. Как они тут жили, как лечили крестьян? Наверное, в комнатах деревянного флигелька горели лампы с жестяными абажурами. На постелях рваное бельишко. Жалостливая, занесенная снегом бедность. Интересно, что теперь здесь? Ага, вот и вывеска: «Белокняжеский родильный дом». Ординаторскую хирургии я нашел в новом здании. Пусто и тихо было в ней. Три стола, кресло у окна, холодильник. На стене прикнопленный плакат с Валерой Леонтьевым и календарем за прошлый год. На столе только что заведенная история болезни поступившей молодой женщины тридцати восьми лет, местной доярки с тазовым перитонитом. Болеет три дня уже. Температура высокая. «Ну, вот и работа. С корабля на бал. Сейчас будем оперировать. А может, это они ее сейчас?.. Нет, невозможно без анестезиолога…»

– Ликарю, вы йисты будэтэ? – в приоткрытую дверь просунулось улыбающееся, красное лицо санитарки.

– Да нет, наверное… А вообще – давайте. Куда идти?

– Та ни, нэ трэба. Я зараз сюды прынэсу. Як що добавкы трэба, то кажить… Обедом можно было накормить троих. На столе появилась огромная миска домашнего борща со сметаной, гора жареной картошки с тремя котлетами, винегрет, квашеные помидоры, кастрюля компота, мед и духовые пирожки с печенкой и вишней. После зябкого автобуса и последовавшего за ним обжорства я плюхнулся в продавленное кресло, веки сами сомкнулись. Тут мелькнул у меня перед глазами край белой палаты клиники, аудитория с громоздящимися студенческими головами, седая голова профессора. Но вспомнилось, что я в ста пятидесяти километрах от института, в кресле чужой ординаторской. За окном неуклонно близился к закату короткий день, налетал мелкий снежок.

– Ну, слава богу, приехали. Здравствуйте, доктор, мы вас уже так заждались! Надо мной стояли двое. Один – гораздо старше меня, седеющий великан.

Судя по длинному, накрахмаленному до блеска колпаку, явно завотделением. Другой ему по плечо, с густыми усами и дымящейся папиросой. Они сдержанно улыбались, с интересом меня разглядывая. В глазах читалась легкая ирония, она часто наблюдалась у бывалых хирургов, когда они меня видели впервые. Я был еще очень молод, да и выглядел младше своих лет.

– Здравствуйте, а я тут задремал с дороги… Что, будем перитонит оперировать?

– Какой? А, эта гинекология… Нет, доктор, это завтра с утра решим.

– Да как же? Перитонит ведь… Час, два на подготовку, и вперед?

– Так он тазовый, коллега, – они переглянулись, – сейчас посмотрите ее, может быть, что-то назначите для подготовки. А завтра приедет моя жена, она заведует гинекологией, так и пойдем вместе на операцию. Вас накормили?

– Спасибо, все очень вкусно! Домашнее?

– Наши девчата постарались. Может, взглянете на рабочее место?

И меня повели в операционную. Ничего особенного, маленькая только. Наркозный аппарат старый, облупившийся, но работает. Закись азота и кислород есть. Инструменты в порядке. Средств для наркоза полным-полно, у нас даже меньше. А в голове буря – седой профессор грозится пальцем и грохочет с трибуны: «Нельзя медлить с перитонитом! У вас, коллеги, всего два золотых часа, чтобы стабилизировать пациента, а иногда и их не будет…»

– Я анестезистка, зовут меня Нина Григорьевна, – представилась крупная женщина лет пятидесяти с голубыми глазами, пшеничными бровями и такими же ресницами. – Михаил Михайлович, наш анестезиолог, все в порядке оставил, и инструменты, и аппаратуру. А если что надо, вы мне и говорите. Я всегда здесь, в операционной. Если что-то ночью – меня привезут, тут недалеко…

– Вы, что же, здесь в единственном числе?

– Да, доктор. А вы как думали? – Она горько улыбается, а потом вдруг объявляет гордо: – Уже двадцать лет. Родилась и живу здесь.

Комнатка рядом с операционной меня поразила. Сестры сделали из нее семейное бунгало. Там было все, что нужно: холодильник, стол, кресла, большой диван с пледом, телевизор, шкаф, печь и мойка. Даже ковры на стенах и полу. Уютно пахло жареным мясом и кофе.

– Здорово! Как это вам санстанция такое разрешила прямо в оперблоке?

– Та шо вы, доктор? Як же без этого? А санстанция нас любит. Куз с ними договорился. Он их заведующую оперировал пять лет назад.

Николай Иванович Куз, завотделением хирургии, – тот великан в длинном колпаке. Казалось, он постоянно рискует зацепиться им за низкий потолок. Веселый, простой и подчеркнуто вежливый в общении со мной, Николай Иванович напускал на себя важность и излишнюю строгость, когда командовал медсестрами. Это был очень резкий, заметный и забавный контраст. Он как бы хотел показать, что смертельно устал здесь с ними. Как надоели ему одни и те же лица. И сам от этого раздражался. Все это усиливалось, когда Николай Иванович, обращаясь ко мне, пытался перейти со своего суржика на правильный русский, но получалось еще хуже. Жена его, Нина Николаевна, как ее за глаза здесь называли, – Кузиха, заведующая гинекологией на этом же этаже. Второй хирург – Михаил Юрьевич. Их всего двое на район. Ночью по очереди дежурили на дому по две недели. Если что серьезное, вызывали обоих. Анестезиолог был один – вечный дежурный.

Может, предыдущий потому и сбежал, проработав пять лет.

Николай Иванович скоро ушел домой, а мы с Михаилом Юрьевичем остались в ординаторской выпить чаю и покурить. Стемнело за окнами, пошел крупный снег, и в ординаторской стало уютнее. Чай в граненых стаканах был крепко заварен, напомнив старинными подстаканниками первую детскую поездку на поезде. Михаил Юрьевич, коренастый меланхоличный мужчина лет пятидесяти пяти. Закатанные рукава его застиранного хирургического халата открывали сильные, покрытые рыжими волосами руки. Лицо типичного белогвардейского ротмистра с зализанными наверх редкими полинявшими волосами, белесыми бровями и густыми рыжими усами носило печать какой-то давней тоски. Курил он «Беломор», говорил, что не из экономии, – просто нравится. С папиросой в зубах сходство с ротмистром было окончательное. За чаем как-то незаметно выяснилось, что он тоже большой любитель Булгакова. Тут же, сильно волнуясь, стал на память декламировать отрывки из «Собачьего сердца», но ни разу даже не улыбнувшись, а как-то трагически. Особенно ему удался монолог профессора о разрухе. Когда он переходил опять на свой хохлацкий говор, пытаясь объяснить, в чем здесь сатира, мне стоило большого труда, чтобы не рассмеяться. Жалел, что не может меня угостить выпивкой, его неделя дежурств.

– Это что, – говорил Михаил Юрьевич, деликатно помешивая чай ложечкой, – это что… Мы-то свои уже здесь. Не привыкать. А вам, доктор, после города очень тяжело будет у нас поначалу. Глушь. Да…

Мне послышалось: «Да-с…»

После его ухода я пошел осматривать пациентку с перитонитом. Бабища килограмм на сто десять, розовощекая и бойкая доярка по имени Анжела тоже имела почти белые брови и ресницы. «Здесь у них, наверное, других и не бывает», – вспомнилось – «Белокняжеский». Оказалось, она уже три дня ходила на дойки с высокой температурой и болями в животе. Ощупал живот – он реагировал, как при перитоните, – при резком отдергивании руки женщина вскрикивала от боли. В голове стучало: «Разве можно ждать до утра? Но они же только что ее осматривали. Может, пойти позвать снова… Да чего я лезу… Мое дело наркоз провести и не облажаться для начала. И ушли они уже…» Когда Анжела узнала от меня, что завтра операция, а я буду давать наркоз, удивилась и огорчилась ужасно. Стала просить меня дать ей попить каких-нибудь таблеток от температуры, потому что и так три дойки уже пропустила. Хирурги почти везде одинаковы. Нашим тоже лень и некогда объяснять и уговаривать. Придут в палату, «потыкают» в живот, бросят, уходя: – Готовьте в операционную через час. Иногда пациента после их «подготовки» привозят в таком состоянии, будто его только что ударили дубиной из-за угла. Долго все объяснял доярке, уговаривал и обещал, что все будет хорошо. А если без операции, то все будет очень плохо. Вроде верила. Но плакала горько. Где-то в глубине души, еще не оглохшей к человеческому страданию, я разыскал нужные слова. Прежде всего я постарался убить в ней страх. Говорил, что ничего еще пока не известно и предаваться отчаянию нельзя. Что хирурги хорошие, опытные. Постепенно она стихла.

Нина Григорьевна отвела меня к месту ночлега. Извиняясь за временные неудобства, она открыла старую однокомнатную хатку рядом с роддомом. На побеленной стене обнаружилась странная вывеска: «КПЗ». Оказалось, это кабинет инфекционных заболеваний. Меня заверили, что последний заразный лежал здесь полгода назад и уже много раз все дезинфицировалось. Было пусто, воняло хлоркой и углем. Печка гудела жарко в побеленной комнатке с умывальником, кроватью и тумбочкой. На крохотных окнах висели ситцевые больничные пеленки с игриво разбросанными надписями «Минздрав СССР». Наволочка и простыни были в том же духе. Вспомнил комнату сестер рядом с операционной, и мне захотелось туда. «Ну да ладно, всего-то две недели…» Заснуть не удавалось, как всегда бывало в дороге или на новом месте. Много раз выходил покурить на крыльцо. Чистейший деревенский воздух казался сладким, словно фруктовое мороженое. Да, надо было приехать в глушь, чтобы поднять голову и вспомнить, какие яркие звезды в январе. Терзали мысли о предстоящей операции: «А если там уже разлитой перитонит, как я ее здесь выхаживать стану? Ведь придется к нам в областную реанимацию везти, если осложнения начнутся. Ладно, поживем – увидим, нечего себя накручивать заранее».

Утром, после обильного завтрака, взяли доярку в операционную, и мои худшие опасения оправдались. Перитонит был уже диффузный – гной вышел из таза почти на всю брюшную полость. Это всегда чревато серьезными осложнениями, опасными для жизни. Но, к моему удивлению, факт этот никак не связывался хирургами с отсрочкой операции до утра. Ругали селянку на чем свет стоит за то, что не обратилась три дня назад. Она ничего не слышит в наркозе. Наши хирурги на операциях поосторожнее со словами, которые могут касаться состояния пациента. Были публикации о наблюдениях, где больные слово в слово повторяли то, что о них говорили хирурги на операции. Свойства подкорки «записывать» информацию, возможно, при медикаментозном сне сохраняется, мы не знаем. Но лучше «плохих» слов о больном в операционной не говорить. Здесь вообще много говорить нельзя – нас так учили. Я был поражен еще другим: у них не было положенного тонкого и длинного зонда.

– Николай Иванович, как плохо, что у вас длинного зонда нет… – сказал я Кузу. – Не боитесь, что от этих толстых трубок в кишечнике пролежни будут, а потом и перфорация?

– Та ни, нэ будэ… – спокойно ответил он, промокая в животе. – Мы на третьи сутки его удаляем, всегда так делаем…

Анжела проснулась быстро и была этому очень рада, хотя улыбалась еще вяло. Я вывез ее в отдельную палату, настояв, к большому неудовольствию Нины Григорьевны, чтобы установить там индивидуальный пост. Назначил интенсивную терапию по правилам, с почасовым контролем всех показателей. Это были еще те времена, когда шкафчики ломились от лекарств, бинтов и всего прочего, народного, а значит, ничейного богатства. О, прекрасное и трижды проклятое, благословленное кем-то на погибель, время развитого застоя. Огромная страна сама у себя воровала, проедала и раздавала «нефтяные» рубли разным голодранцам за приверженность к идеям социализма, не зная, что уже обречена. В получасе езды от этого городишки стоял другой, граничащий с Россией. И тогда и сейчас два почти слившихся города разделяла граница республик, проходившая по железнодорожной ветке. В перестройку российский город, будучи еще большей окраиной, почти голодал. Там на полках магазинов лежали только макароны да плавленые сырки. За варенкой россияне регулярно ездили в эти украинские поселки городского типа, забивали колбасой багажники легковушек под завязку, отстояв по пять часов в очередях. Вырвавшийся за рубеж в тур от совхоза работяга чуть не падал в обморок в супермаркете, узнав, что на свете есть не два сорта колбасы, а сто два. И что это тебе упакуют красиво и подадут с улыбкой, а не бросят с ненавистью на прилавок в сером, похожем на портянку клочке бумаги. Зато все слышали, что «мы никому не отдадим наших завоеваний…». А они никому и не были нужны. Капитализм вокруг просто ждал, как варан с острова Комодо, кусающий жертву гнилыми зубами, и ожидающий потом, пока та сама не издохнет от заражения крови.

И потянулись дни. Были очень редкие плановые операции, однажды делали плановое кесарево сечение, но почему-то не в роддоме, а все в той же операционной хирургии. Выяснилось, что в роддоме вообще нет операционной. Я, ошарашенный, приставал к Кузихе:

– Нина Николаевна, как же быть, если экстренное кесарево?

– Та нияк! Тягнэмо бабу по двору у хирургию.

– А после операции?

– Тягнэмо назад. У родилку.

Меня прошиб пот, когда представил, как я тащу орущую роженицу на носилках ночью через заметенный снегом двор на второй этаж хирургии, а потом, после наркоза назад, «у родилку». Но для рожениц, как впоследствии оказалось, это было даже хорошо. Дело в том, что Нина Николаевна была, что называется, косоруким акушером-гинекологом. В момент, когда нужно было быстро и аккуратно извлечь ребенка из матки на кесаревом сечении, у нее начиналась паника, и это за нее делал Куз, который всегда ассистировал. От него в свой адрес Нина Николаевна получала тут же у операционного стола довольно точную характеристику своим способностям. В выражениях супруг не стеснялся. Потом она резко бледнела, ее начинало пошатывать, и я уже было пытался поддерживать Кузиху сзади, чтоб не упала. Еле слышным голосом она сообщала супругу новость:

– Коля, я пиду. Шось мэни дурно…

– Иды гэть! – раздражался Николай Иванович, продолжая зашивать матку. Через десять минут она, уже переодетая, розовая и веселая, заглядывала в дверную щель операционной, советуя мужу:

– Коля, ты ж задренируй брюшную полость. Там выпот був…

– Сам знаю, иды гэть, я сказав! Оцэ послидний раз за тэбэ оперирую!

Она исчезала и до конца операции сидела у сестер в комнатушке, пила кофе, сплетничала и смотрела телевизор. Операционные сестры, посмеиваясь, потом рассказали мне, что по этой программе проходят все кесарева сечения в исполнении Кузихи уже много лет.

На третьи сутки у нашей Анжелы начались осложнения. Вздулся живот, дренажи не функционировали, росла температура, ухудшались показатели в анализах. Все говорило о том, что интоксикация усиливается, а печень и почки уже плохо справляются. Женщина угасала. Я боролся с интоксикацией, как мог помогал организму. Менял антибиотики на более мощные. Назначал много капельниц, переливал плазму и альбумин. Подбадривал Анжелу, пропускал к ней родню. Тогда к тяжелобольным не допускали, и я делал это вечером, когда заведующий уходил домой. Михаил Юрьевич, в отличие от Куза, почти не отходил от своей пациентки, что-то подолгу рассказывал родственникам в ординаторской. Девиз «не пущать» был, конечно, призван для того, чтоб здоровое население не смогло чего ненужного увидеть: грязи, бедности, скученности. Второе – при посещении ведь нужно было обеспечивать халатами, масками и бахилами. Еще чего. Тут на самих не хватает. Сейчас люди, насмотревшись буржуйских сериалов, требуют посещений родственников в реанимации. И они, конечно, правы, за редкими исключениями. Вообще, вопрос должен решать лечащий врач, а не администратор. Вот мы и решали вместе с хирургом.

Но, похоже, перитонит развивался быстрее, чем мои антибиотики успевали его «придушить». Куз на третьи сутки удалил дренажи, опасаясь пролежней на кишке. Живот все равно постоянно вздувало, скакала температура. И я начал настаивать на повторной операции. Николаю Ивановичу явно не хотелось этого делать. Сейчас во всем мире при таких перитонитах живот окончательно не зашивают. Оставляют наводящие швы, чтобы выполнить еще несколько вхождений в него и, что называется, в буквальном смысле «помыть» кишки. Почему они тогда этого не сделали, не понимаю до сих пор. Может быть, не хотели показаться перед городским врачом несостоятельными при первой операции, оперируя повторно. Это, по-моему, было глупо, и я, как мог, с учетом разницы в возрасте и опыте, пытался им это выразить. Сейчас, наблюдая, как скандалят до крика наши интенсивисты с хирургами по таким случаям, я горько жалею, что тогда не проявил упорства и не убедил их «взяться за нож» на третьи сутки. Я паниковал и хватался за монографии по интенсивной терапии перитонита, выискивал более эффективные методы лечения осложнений. Я перечитал все, что было доступно, по печеночной и почечной недостаточности, но это все была терапия, а больной требовалась хирургия.

Перебрался в комнату с диваном в оперблоке, чтобы быть поближе к Анжеле. Было тяжело, но я отмечал про себя, что комфорта прибавилось. На пятые сутки стало совсем тревожно, у пациентки все-таки образовалась перфорация толстой кишки. Ночью я вызвал Куза и Михаила Юрьевича. Провели срочную повторную операцию, которая уже протекала не так гладко. После нее сразу связался с областной реанимацией и утром на местной машине сам отвез больную в областную больницу. Мне пришлось проявить втрое больше изобретательности и убедительности, чем я это делал до первой операции, но все-таки уговорил недоверчивую Анжелу ехать в область. Из реанимации позвонил домой, рассказал, что у меня все хорошо, но заехать не смогу, ждет машина, а там город без анестезиолога. О женщине потом справлялся, она перенесла еще три операции. Дальнейшая судьба Анжелы мне тогда была неизвестна. Честно сказать, я впоследствии боялся звонить в реанимацию, потому что знал – шансов очень мало. В общении с Кузом и Михаилом Юрьевичем стала иногда возникать какая-то натужность. Мы прятали глаза друг от друга, когда заходили разговоры о перитоните. А может, мне только так казалось…

В комнате с диваном и коврами начался ремонт, я опять ночевал в пустом, обшарпанном КИЗе. Но теперь уже научился здесь спать, ценя каждый ночной час. Днем однажды вызвали в гинекологическое отделение обезболить аборты. В этот день их набралось больше десятка. Работали на два кресла одновременно, то есть это я работал. Нину Григорьевну пожалел, она три ночи почти не спала, дежуря у Анжелы в палате бессменно. Просто приходилось самому набирать анестетик в шприц и самому вводить женщине в вену. Гинекологов было двое, с Кузихой во главе. Я и сейчас предпочту провести наркозы на пяти перитонитах и чтобы меня еще облило кровью или гноем из живота вместо того, чтобы провести один-единственный наркоз на аборте. А их в день приходилось проводить до пятнадцати… «Почистить» – так это называлось у гинекологов. Какое мерзкое слово в применении к ситуации. Как будто делали вид, что вычищают из маток занесенную туда поганым способом грязь, а не убивают плод. Вот в дверную щель абортария просунулась женская, даже девчачья, головка. Глаза расширены от ужаса, губы дрожат, сейчас ее очередь, но она не может сделать шаг в эту пыточную, вот-вот заплачет. Я подхожу.

– Тебе сколько лет?

– Симнадцять…

– Ты не хочешь?

– Так, ликарю… – и слезы потоком.

– Ну, иди, милая, домой, иди…

– А что, можно?! – И она убегает, сбрасывая на ходу больничный халат. Через полчаса ее впихивает в абортарий родная мать со словами:

– А ну иды, гадюко. Нэ зробыш, до дому нэ прыходь…

Аборты – второе после эвтаназии гнусное дело, которое может делать врач. Мне иногда приходилось в этом участвовать, как анестезиологу, и сейчас еще я изобретаю всякие предлоги, а иногда просто прячусь, чтобы не идти на это. Тогда спрятаться было некуда. Женщина лежала в кресле, анестезия была уже в вене, но гинеколога срочно позвали к телефону. Через три минуты женщина проснулась, а гинеколога все нет. Зато следом ушла и вторая. После получаса ожидания я понял, что меня бросили… Зашел в ординаторскую. Там сидел Куз с рыжеусым «ротмистром».

– Николай Иванович, а что это за фокусы? У меня пациентка на кресле в наркозе, а все гинекологи ушли куда-то. В следующий раз меня на аборты не зовите, что хотите делайте…

– Та нэ кипишуйтэ, ликарю… Нине Николаевне з универмага звонили, цэ ж дело святое! Вона через час будэ. Пообидайтэ пока…

Рассказали, что так заведено в райцентре. Когда в магазин приходил новый товар, продавцы обзванивали администрацию, школу, больницу, гараж, чтобы нужные люди пришли и выбрали, что получше, до того как остальное население хлынет после перерыва к прилавкам. Ну и правильно, какая уж тут работа? Подождет…

– Хохма, да? – засмеялась вошедшая Нина Григорьевна.

– Да! – воскликнул, выдохнув дым, Михаил Юрьевич. – У нас, знаете ли, вся жизнь из подобных хохм состоит… У нас тут такие дела…

И я смеялся, ярость ушла, оставив вместо себя какую-то странную смесь изумления и бессмысленности попыток понять простоту нравов здешних жителей. Весь последующий операционный день был посвящен обсуждению выгодных покупок.

В заиндевевшее окошко кто-то изо всей силы лупил кулаком. Я открыл глаза, подскочил к окну, отдернул минздравовские занавески. Там металась тревожная санитарка из роддома. Она кричала сипло, захлебнувшись ночной вьюгой:

– Дикарю, ликарю, скорише! Бижить у родилку, там жинку привэзлы…

«Ну вот, дождался и роддома…» Не найдя второпях выключатель, надев брюки наизнанку, кутаясь в пальто, в три прыжка я добежал до заснеженного флигеля. Свет ламп после ночной улицы резанул по глазам. В приемном стоял переполох, люди в халатах сгрудились у чего-то, лежащего на полу. Я раздвинул толпу и увидел: в судорогах билась молодая беременная женщина. Ее серое лицо корчилось гримасами, губы посинели. Зубы намертво закусили почерневший уже язык, мимо него из угла рта выдувался пузырь розовой от крови пены. В голове ухнуло, как в колокол: «Эклампсия! Надо освободить язык, не то задохнется…» Нащупал в кармане большой ключ от КИЗа, вставил сбоку между зубами, пытаясь разжать челюсти. Они поддались почти сразу, но указательный палец попал под резцы, и в этот момент женщину сотрясла новая судорога. Я взвыл от боли – палец был прокушен. Но язык я освободил. Женщина сделала глубокий вздох, обмякла, и губы начали розоветь. Она была без сознания, снизу растекалась лужа мочи, крупная дрожь била ее. Дрожал и я. «Ну, соберись! Делай! Эклампсия – ведьма в ступе… Не дай ей убить бабу…» – скрежетало в голове. Потребовал:

– Наберите двадцать магнезии, ищите мигом вену, пока не начался новый приступ! Давление немедленно измерить… Дайте мне йод на палец. Кто она, откуда… Что?.. Анестезистку вызвали?!

Нину Григорьевну привезли, как всегда, быстро. Вместе мы нашли нитку вены и ввели магнезию. Беременная перестала дрожать, глаза закончили метаться из стороны в сторону под веками, она зевнула и захрапела. Перенесли женщину в родзал на кресло для осмотра, укрыли одеялами. Пришла очередь поговорить с привезшим ее немолодым фельдшером.

– Где ты ее нашел такую на нашу голову? А, дружище?

– Та, дэ? У Мыхайливци! Вона сегодни прыихала до матэри з Москвы, з мужем полаялысь. Голова увэчэри заболила, так вони четыре часа чэкалы, – может само пройдэ. А потим, колы вже зрение пропало, – выклыкалы нас…

– Зрение пропало? Ты что-нибудь вводил?

– Рэланиум вколов та повиз…

– Молодец! Чего же не магнезию? А давление какое было?

– Так було двисти на сто дэсять.

– На сто дэсять! Теперь это приступ эклампсии. Его могло бы не случиться, если б ты магнезию в вену дома ввел перед тем, как везти.

– Ой, ликарю, звыняйтэ, я магнэзию у вену боюсь вводыть…

– Ладно, поезжай. Книжку бы какую прочитал, что ли…

Беременная спала не слишком глубоко. Налицо была мозговая кома первой степени. По шкале ком Глазго она набирала достаточно баллов, еще не так все плохо. Только давление кошмарное – двести двадцать и сто тридцать. Поставил в родзале катетер в подключичную вену, предчувствуя, что все это надолго. Дело и операцией может закончиться. Слава богу, в роддоме имелся нитропруссид натрия. Когда я увидел знакомую красную коробочку с двумя коричневыми ампулками, на сердце потеплело. Это было спасение. Вот сколько я его буду капать в вену, столько и смогу «держать» давление в нормальных пределах. Надо еще рассчитать дозу и скорость введения в минуту на килограмм веса. Мигом все вспомнилось из профессорской лекции. А увидел я своими глазами приступ эклампсии здесь впервые. «Как я с ней справлюсь? Эклампсия – опаснейшее осложнение беременности, когда начинается отек мозга и в нем еще возникают кровоизлияния, вызывающие судороги, мозговую кому и смерть…» Меня зовут к беременной. Она очнулась и сказала, что ее зовут Зоя. Только она ничего не видит. «Что же это? Вспоминай, хорошист! Ах, да! Это “корковая слепота”, как рассказывал профессор. Кровоизлияния и отек затронули затылочные доли мозга, а там зрительный анализатор. Если она выживет, то зрение само восстановится… Нет! Когда выживет…»

Давление, однако, снизилось. Теперь черед акушеров. Кузиха выслушала деревянной акушерской трубочкой плод через живот Зои. Такие трубочки-стетоскопы лежали у всех врачей в саквояжах в прошлом веке. Теперь они остались только у акушеров. А саквояж докторский я себе хотел, но они не продавались. Теперь их тоже трудно достать – раритет. Как там у молодого врача Михаила Булгакова: «…сумка, в ней кофеин, камфара, морфий, адреналин, торзионные пинцеты, стерильный материал, шприц, зонд, браунинг, папиросы, спички, часы, стетоскоп…»

Под утро привезли опытного акушера-гинеколога из областной больницы, она осмотрела Зою и подтвердила, что роды начались. Под наркозом наложили акушерские щипцы и достали оглушительно орущего ребенка. Зоя вскоре проснулась. И уже зрячая, всем и себе на радость, обняла его.

Завтра кончалась командировка. Прошли мои две недели в завьюженном райцентре. Кому-то другому предстоит бороться в глуши. Завтра получу честно заработанные, и домой. Ремонт в «бунгало» при операционной был окончен, и я опять блаженствовал на диване перед телевизором. Слева от меня ждала запеченная курица, справа стоял чай с лимоном и пирог с абрикосами. Завтра… Зеркало возле холодильника отражало мое какое-то новое, измененное лицо. Оно приобрело усталую серьезность, над губой появилась жесткая щеточка усиков. Щеки потеряли округлость, стали похожи на грубый наждак: это и происходит, если в суете забывать бриться хотя бы три раза в неделю.

Дверь распахнулась от удара, в комнату вбежала Нина Григорьевна.

– Собирайтесь быстрее, там в детском отделении дите помирает, машина у порога! Щас… Ага… Я только детские инструменты и трубки возьму! Бегите к машине, я следом!

«Вот оно. Началось! – мелькнуло в голове, и я никак не мог попасть ногами в туфли. – А, черт!.. Дети! Что же, рано или поздно это должно было случиться. Не всю же жизнь одни операции да роды с абортами…»

Детское отделение оказалось в двух километрах от хирургии, и скоро мы уже взбегали по крутой лестнице на второй этаж. Картина, представшая передо мной, напоминала детский чумной барак. В палате, рассчитанной на шесть коек, находилось около полутора десятка матерей в основном кавказской национальности с детьми от года до десяти. Они лежали в койках по двое, рядом лежали, сидели и ходили матери, тут же готовили еду и кормили детей на руках. Одна мамаша курила в форточку. Трескотня, гомон, детский плач, вонь от сложенных на полу пеленок. Наш пациент – мальчик лет около пяти, завернутый в застиранное белье, лежал у матери на руках. Застывшее лицо его – серо-белого цвета, показавшееся за ее трясущимся плечом, вызвало во мне внутренний озноб. Мальчик почти не дышал. Мать с округлившимися, мокрыми глазами прошептала на ломаном русском, что два часа назад были судороги, а вот теперь… Я выхватил детеныша из свертка, побежал с ним в коридор, разыскивая манипуляционную. Уже в ней, несколько раз вдохнув ребенку в легкие «изо рта в рот», понял, что это уже глубокая кома. Ручки и ножки висели, как плети. Рефлексов почти не было, зрачки расширялись, сердце еще стучало, но глухо, с перебоями… Из коридора донеслись крики медсестер и вой матери, рвущейся в манипуляционную. Надо было мигом интубировать и дышать за малыша. К моей большой радости, получилось все так быстро, как я хотел. Только манжетка на трубке, вставленной в трахею, не хотела раздуваться. В груди закипело: «Дырявая! Не будет герметичности, черт! Стоит начаться рвоте, и аминь…»

Это не нами давно замечено. Лампочка в ларингоскопе будет гореть ярко, не мигая, манжетки на трубках будут целые, зажимы под рукой будут какие хочешь, дыхательный аппарат будет весело пыхтеть, кислород не кончится никогда, – но только если вы будете спокойно проводить наркоз на плановой операции. Когда припрет к стене экстремальная минута и будет стоять вопрос о жизни и смерти пациента – половина этой «банды», как сговорившись, подложит вам огромную свинью. И вы горько пожалеете, что после наркозов пошли домой, а не перещупали, перезарядили, перепроверили все ваши инструменты, катетеры, иглы и аппараты. Трижды – в педиатрии. Начав искусственное дыхание уже через трубку, я вызверился на анестезистку:

– Нина Григорьевна, зачем мне такие «подарки»?! Эта трубка – говно собачье! Вы же говорили, что Михаил Михайлович все оставил в полном порядке… Где это?! Давайте мне теперь влажный бинт, буду тампонировать глотку. Черт!..

– Извините, доктор, я в оперблоке все знаю. А тут он сам все делал, он говорил, что все есть, я и не проверяла, надеялась. – Она подала мне влажный бинт.

– Ладно. Некогда… Простите. Дышите мешком пока… Где здесь кислород?

– Не знаю… – Она сжалась под моим взглядом.

Побежал искать кислород. Маленькая врач-педиатр показала баллон под лестницей, весь в паутине, заваленный носилками. Вместе с водителем притащили баллон на второй этаж, поставили в манипуляционной. Еще три минуты ушло на то, чтобы найти и прикрутить редуктор, будь он неладен. Пошел кислород в дыхательный мешок, детеныш порозовел. Пульс есть.

Можно осмотреться… Спросил перепуганного врача-педиатра:

– Что это у вас за эвакопункт такой в палате, а?

– Это беженцы из Нагорного Карабаха, армяне в основном. Есть азербайджанцы и русские. Там сейчас плохо у них. Вы же слышали… У всех детей ларингиты, трахеиты, пневмонии – долго добирались сюда по зиме.

– А с этим что?

– Вчера поступили с бронхитом вроде. Обследовался. А сегодня вот – судороги… Может, менингит… Что делать? Что матери сказать?

– Ладно, понял. Сейчас пока не важно, менингит или что другое. Мне надо, чтобы он не помер от кислородного голодания. Мне нужна полноценная вентиляция легких. Тащите сюда аппарат бегом. Вызывайте детский реанимобиль по санавиации, будем транспортировать в детскую областную реанимацию. Мамой занимайтесь сами.

Позвал расстроенную сестру:

– Нина Григорьевна, готовьтесь, будем ставить катетер в подключичную вену, а я пока подышу мешком. Живее, пожалуйста…

Наладили венозный доступ. Педиатр закатила аппарат и я, переключив кислород, подсоединил его к ребенку. Настроил параметры. Кожа малыша постепенно приобретала нормальный цвет. Давление поднялось, стало легче. Я вышел в коридор, чтобы позвонить в область, доложить. Но вдруг свет погас в коридоре. Шум из переполненной палаты застыл на высоте крика.

«Аппарат!..» Я впрыгнул назад в манипуляционную, чиркнул зажигалкой. Нина Григорьевна уже отсоединила захлебнувшийся аппарат и перешла опять на дыхание мешком Амбу. Появился большой фонарь. С ребенком было все в порядке, только цвет кожи трудно определялся в тусклом мертвенном свете фонаря. Я бросился к телефону. С пятой попытки вызвонил электросеть. Заспанный голос ответил:

– РЭС слухае…

– Послушайте, РЭС, когда будет свет в детской больнице?!

– А хто цэ?

– Дед Пихто!!! Я врач-анестезиолог, и здесь у меня ребенок тяжелый… Включайте немедленно свет! Что у вас там случилось?!

– Ликарю, цэ в цэнтри, Колька пьяный на трактори йихав та опору звалыв… На всей улице… Провода… Утром соберем бригаду и будэмо ставить. А сегодни выхидный, никого ж нэма…

– Сволочи! – Я задохнулся. – Если прямо сейчас не поставите столб, у меня ребенок умрет… Короче, я подниму на уши всю вашу администрацию сейчас. И у тебя лично, слышишь, РЭС, будут неприятности!

Бросив трубку, я, по-моему, сломал телефон. Меня била дрожь, пересохло во рту. Послал педиатра за главврачом, чтоб разбирался со столбом, а сам ушел к мальчику. Давление опять начало снижаться, и я почти плакал от бессилия и злости. Через час свет появился, аппарат затарахтел натужно. Потом ритмично задышал… Подсоединили… Ребенок стал дрожать, как бы готовясь опять выдать судорогу. Пришлось вводить релаксанты и многое другое. Под утро примчался красивый детский реанимобиль канареечного цвета с мигалками, и маленького беженца-армянина забрали в область вместе с мамашей.

Тем же днем, не скрывая облегчения, я прощался с семейством Кузов, Ниной Григорьевной, Михаилом Юрьевичем, операционными сестрами и заснеженным городком. Мои новые сослуживцы, стесняясь и как бы извиняясь, благодарили за работу, поглядывали на командированного немного ошалело. Для двух недель приключений было более чем достаточно. Через полчаса я уже засыпал на заднем сиденье битком набитого «Икаруса». Рядом у окна трое колхозников похмелялись водкой, закусывая сухим печеньем из пачки со странным названием «Шахматное». Впереди меня ждал родной город.

* * *

– Добрый день. Это вы тело привезли? Вот, наш доктор говорит, что знал покойного. – Судмедэксперт кивнул в мою сторону. Вошедший замешкался у дверей, потом положил на стол папку, спросил с вызовом:

– А что, может, что-то не так? Документы в порядке.

Я успокоил его:

– Нет, все нормально. Просто мне нужно знать, что там у вас произошло. Покосившись на судмедэксперта, он нехотя стал рассказывать:

– Ну, я не много знаю. Хороший мужик, справный хирург был… Отца моего после переломов на ноги поставил. Только недавно вот они с заведующим прооперировали его двоюродную сестру, а она потом в областной реанимации

– Это та доярка? Анжела? Она что, сестрой его была? А он и не говорил… Надо же…

Вспомнилось, как мне в конце зимы пришло приглашение на разбор этого случая в расширенный совет по гинекологии, и я не смог пойти, валялся в это время с тяжелым гриппом.

Теперь приехавший чиновник косился на меня.

– Так вы знаете?! А, ну вот, значит, потом по городку слух пошел, что они ее вместе с Кузом как-то там неправильно лечили или некачественно прооперировали… Комиссия была, разборки шли долго, но дело так не возбудили. В общем, после всех комиссий запил наш Михаил Юрьевич по-черному. Городок маленький, а слухи такие, сами понимаете… Через месяц его жена сына забрала, уехала к своим родителям. А его нашли в своем дворе на дереве, в петле… Записки не было при нем.

– Ну, что же, все мы немощны, ибо человеци суть… Помянем коллегу. – Судмедэксперт достал из шкафчика пол-литровый флакон спирта, разлил в мензурки. Выпили молча.

Дорогой домой я вспоминал, как мы пили чай тем январским вечером с Михаилом Юрьевичем, его пламенную декламацию в уютной ординаторской. Как он жалел меня… Разное думалось: «Почему я не настоял на своем?

Ошибка ли это, безразличие, малодушие? Молодость моя? Их косность? Но они ошибались, конечно, по-старому оперируя уже который год. Глушь? Не оправдание это. И вот вроде сильный человек, а не выдержал молвы. И жена еще… Но почему никто мне тогда не сказал, что она его родственница? А что бы я делал? По-другому себя повел бы? И все же: никогда не стоит давать волю «праведному» гневу, когда дело касается врачебных ошибок. Бросаться в суды за морально-ущербными компенсациями. Лучше вспомнить о другом суде, помолиться за себя и за тех, кто, уходя, не успел исповедаться. Так будет лучше всем…» И я молился.

…Ослаби, остави, прости ми согрешения моя,

елика Ти согреших, аще словом, аще делом, аще помышлением,

волею или неволею, разумом или неразумием, вся ми прости,

яко Благ и человеколюбец…

Михаил Лучицкий (Беларусь)

Родился и живет в Беларуси. Окончил Санкт-Петербургский университет физической культуры имени П. Лесгафта. Тренирует молодых боксеров, иногда пишет прозу. Твердо знает: литература делится не на взрослую и детскую, а только на хорошую и плохую.

Карающий ангел Люфтваффе

Гельмут Хельмайер, командир эскадрильи люфтваффе, прижимался к теплой узкой спине, дышал ароматом расплетенных волос Веры и думал о русских женщинах – бабах, как их называют здешние мужики. И как сами славянки иногда говорят о себе. Да, они хороши, эти русские бабы. Проигрывают француженкам изобретательностью в постели, но очаровывают способностью, дикой и первобытной, подчинять покорностью. Сослуживцы, младшие офицеры и бывший командир эскадрильи Клаус Шинкер рассказывали о русских женщинах – диких кошках, которые кусались, царапались и не соглашались на близость, даже если их били по лицу и угрожали оружием. Гельмут таких не встречал. В двадцать семь лет он выглядел бы синеглазым улыбчивым юношей, если бы не шрам через щеку и не пятно обгоревшей кожи на шее от плеча до уха. Со славянскими девушками Хельмайер держался строго, официально и вежливо, изредка пуская в ход рассчитанную и дозированную мягкость. Его обаятельная белозубая улыбка обошла берлинские газеты и попала на почтовые марки к годовщине люфтваффе. Правда, это случилось до того, как в начале декабря сорок первого года ему на хвост сел русский истребитель и изрешетил весь фюзеляж. Гельмут выпрыгнул из горящей кабины и, спустившись на парашюте, оказался на территории, занятой «Иванами». Сутки он, обгоревший, прятался в амбаре русской женщины со смешным, составленным из двух именем Вася-Лиса. Потом русская нашла его и вилами погнала в свой дом. Почему-то она не выдала немца комиссарам. Вылечила. Выходила. Спала с ним, будто с заболевшим ребенком, а когда он, оклемавшись, потянул к ней руки не как к сиделке, а как к женщине, вдруг превратилась в послушную, несмелую, но отзывчивую на ласки бабу.

Через три дня какой-то меткач, возможно, сослуживец Гельмута, прямым попаданием разнес в труху сарай, и русская зло сказала любовнику:

– Ваши!

Он, не зная слов ее речи, понял и ответил по-немецки:

– Вася-Лиса, идет война. Ваш фюрер Сталин хотел первым напасть на Германию. Мы вынужденно нанесли упреждающий удар.

Еще через день мимо избы прошли танки Гудериана, и Хельмайер вернулся в эскадрилью. Несколько раз он хотел навестить красивую сильную женщину Вася-Лису, но служба не позволила.

Второй раз он был ранен под Сталинградом. Отбомбившись по скоплению русских за Волгой, возвращались на аэродром. Самолеты сопровождения увязли в бою с истребителями врага, и «идти» пришлось без прикрытия. Тут-то их и настигла вторая эскадрилья русских истребителей. «Иваны» постепенно овладевали тактикой. Раньше они не догадывались отсечь охранение, а потом, другими силами, взяться за бомбардировщики. Хельмайер посадил истерзанный самолет, но выбраться из кабины не сумел. Потерял много крови из раскореженного бедра. Слава богу, поврежденными оказались только мышцы, и через два месяца Гельмут уже ходил на костылях.

Мариша работала санитаркой. Ее отец – поволжский, так сказать, русский немец, и в начале войны красные угнали ее семью куда-то на восток. Сама она спряталась у родни матери.

– Я – русская! – говорила Мариша, но по-немецки изъяснялась не хуже Гельмута.

Однажды ночью она избила его подушкой за утверждение «Наполеон выиграл битву под Бородино». Оказывается, в советских школах учили наоборот: победил Кутузов и, одолев Бонапарта, зачем-то оставил Москву.

Маришу арестовали. Выяснилось, что со многими врачами и санитарами она вела большевистскую пропаганду. Гельмут пытался узнать о ее судьбе, но ему намекнули: безопаснее для него забыть об этой связи, на допросах она отрицала свою арийскую кровь и упрямо называла себя русской, а за близость со славянкой вполне можно оказаться в штрафной роте.

После русской немки Хельмайер какое-то время не подпускал к себе баб, но скоро понял, что так он делается еще интереснее для местных женщин. Конечно, те, кто предпочитал схватить русскую фройляйн за волосы и заломать на ближайшем сеновале, чаще хвастались победами, но зато Гельмут, когда находилось время на тактическую игру, получал всю нерастраченную покорную нежность славянских девушек. Недавно он даже стал первопроходцем, но не хвастался этим перед сослуживцами, с особым наслаждением рассказывающими о лишении девственности какой-нибудь русской девчонки.

Теперешняя подруга Вера возглавляла ячейку БСМ – Белорусского союза молодежи – и запрещала Гельмуту использовать те два или три десятка русских слов, которые он знал. Почему-то, когда он называл ее «Ты мое любимый фройляйн!», она обижалась, а если он говорил: «Ты мое коханая фройляйн!», радовалась и тянула его в уединенное место. Маленькая, но с тонкой талией и двумя выдающимися полушариями груди, она отличалась неожиданной физической силой для девушки, и иногда казалось, не он, а она его берет во время близости. Открыть ей тайну, что солдатам Германской империи запрещено спать со славянками, он боялся. Еще Хельмайер боялся, что Вера думает об их браке и детях, но вчера вечером, когда он угостил шоколадом ее сопливого племянника, она, странно истолковав поступок, сама заговорила о супружестве. Возможно, потому, что воспитывала ребенка одна. Ее сестру, мать мальчишки, учительницу белорусского языка, коммунисты расстреляли в тридцать восьмом году.

– Ты, Гельмут, не надейся, я замуж за тебя не пойду! – Немецкий у Веры звучал правильно, но слишком твердо и старательно.

– Почему? – Хельмайер изобразил удивление и печаль на лице: пусть думает, что он ни о чем больше не мечтал, как повести под венец женщину с оккупированной Империей территории.

– Я стану женой только чистокровного белоруса, – твердо заявила Вера.

Она оказалась большей нацисткой, чем офицер эскадрильи бомбардировщиков люфтваффе.

В четыре тридцать утра Гельмут тихо встал с постели в приземистой деревенской избе. Одевался он споро, но тихо, стараясь не разбудить девушку. Взгляд, все еще полурассеянный спросонья, натыкался на углы и предметы, которые летчик мог назвать (даже в уме проговаривая слова с акцентом) на наречии здешних унтерменшей: «ла-ф-ф-ка», «сто-о-оль», «петч-ч-ка», «лож-ж-ак», «коу-у-дра-а», «деф-ф-фка».

Взглянув на Веру, он неожиданно для себя почувствовал, как, оказывается, сильно привязался к ней. К не слишком умелым, но старательным ласкам, постоянной заботе о чистоте его одежды, к ее смешному немецкому языку – словно она тренирует командный голос.

Очередной вылет. Обыватели из штатских думают, что летчик, сбрасывающий бомбы на мирные города и деревни, повинен мучиться совестью. Мнение это происходит из наивной веры: с неба должна снисходить только благодать и радость для всех. Так вот нет. В небе Хельмайер преображался. На земле он не мог пройти мимо бездомной кошки и не покормить ее. За облаками он делался другим. Карающим ангелом, возмездием Божьим, молотом Тора, молнией Зевса, посланцем и слугою Смерти. Это не Гельмут сбрасывал бомбы – само Небо. Разве те, на чьи головы или жилища падала кара, принесенная на крыльях Гельмутова самолета, всегда жили по совести? Всегда соизмеряли свои поступки с заповедями Божьими? Хельмайер считал, что невинные и достойные жизни избегут попадания его бомб. Он даже придумал небольшую молитву: «Господь, направь меня к тем, кто заслужил Твою кару!» С этими словами бомбежка превращалась в исполнение двойного долга – перед Отчизной и перед Богом. Здесь, в тылу армии, неожиданно приходилось совершать больше вылетов, чем на фронте. Гельмут сильно уставал.

В день его последнего вылета эскадрилье Хельмайера поставили нелепую задачу бомбить болото. В трясине прятались бандиты, партизаны, как они сами себя называли. Забрасывать бомбами горстку людей, засевших в непролазной трясине, – примерно как стрелять из пушки по куропаткам! Можно, конечно, но не лучше ли использовать дробь? Впрочем, приказы не обсуждают. Восьмой или даже девятый заход над трясиной закончился бедой. Бандиты, которых на болоте и оставалась-то после дня бомбежки горстка человек, применили какое-то дурацкое, нелепое оружие – противотанковое ружье закрепили на колесе от деревенской телеги и поставили на высокую треногу. Вышло что-то похожее на зенитную пушку. Вероятность успешного выстрела из такой «зенитки» определялась только везучестью наводчика и ничем более. Но Господь отвернулся от Гельмута Хельмайера. Бандит попал из своего невозможного орудия прямо в кабину самолета. Такое и из настоящей зенитки можно сделать раз в десять лет. Гельмуту разорвало плечо, а перекосившееся сиденье зажало его между штурвалом и спинкой кресла. Стремительно теряя кровь и высоту, Хельмайер подумал: может быть, он нехорошо поступил, обманывая славянку Веру про возможность свадьбы и их общих детей. Она стала бы хорошей матерью. И она единственная девушка, которую он познал первым. Гельмут хотел в обмен на жизнь пообещать Господу найти способ жениться на славянке, но потерял сознание, а через несколько секунд почти ничего не осталось ни от бомбардировщика, ни от самого Хельмайера…

Сергей Острог (Украина)

Живет в Ивано-Франсковске, писатель, драматург, сценарист. Пишет сценарии для рекламы и рекламные тексты. Любимая тема в прозе – странные люди. Легко находит контакт с «городскими сумасшедшими», преступниками, людьми с девиантным поведением, социопатами, маньяками и людьми с заниженной социальной ответственностью. Точнее, это они ищут с ним контакт, а Сергей пытается от них отделаться. Получается не всегда.

Темная сторона

Вова был немного загадочным: носил джинсы, фирменные солнцезащитные очки и дефицитные кроссовки – всего этого в советском городке было не достать. Требовалось ехать, и даже не в Киев, а в Москву. Еще у него были «жигули», причем менял машины он частенько. Для общества, где автомобиль покупался один раз в жизни, а затем передавался по наследству от деда к внуку, это выглядело вызывающе.

Когда подруги спрашивали у Вовиной мамы, где работает ее сын, она пожимала плечами: «Фарцует, наверное». Поэтому долгое время принято было считать, что Вова – фарцовщик. Почетная деятельность в начале 80-х. Только когда он получил свой первый срок – семь лет за разбой, стало понятно, что специализация у Вовы не такая уж и мирная. Подруги Вовиной маме вопросов больше не задавали.

К слову, некоторые модные вещи, а в частности джинсовый костюм Montana и кроссовки, кажется, Ессо, достались мне. Из-за этой одежды посторонние думали, что я из крайне обеспеченной семьи, хотя это было не так. Вряд ли Вовина мама знала, что та небольшая и едва заметная заплатка под мышкой справа на самом деле закрывала дырку от острого колющего предмета. И уж конечно, Вовина мама не знала, что у Вовы в этом месте образовался шрам.

Материнская стратегия ничего не замечать помогала справляться с тревогой за судьбу сына. Вероятно, мать замечала, что из Вовы постепенно получается непростой человек, чья настоящая жизнь проходила где-то на темной стороне советской действительности.

После отсидки Вова вышел возмужавшим и еще более разумным – там, где он отбывал наказание, была возможность заниматься спортом и читать книжки, поэтому парень напоминал скорее действующего атлета, аспиранта физвоса, а не бывшего зэка. Тетя Тоня, так звали мамину подругу и Вовину маму, утверждала, что он даже немного подрос.

Вова держался, как актер Николай Еременко из фильма «Красное и черное»: был обходителен с мамиными подругами, мог поддержать светскую беседу о театре или кино. Разбирался в книгах и мог достать любую дефицитную серию без обычной для остальных советских читателей повинности сдавать макулатуру.

Ярлык сидельца к нему не клеился: выглаженный, побритый и прекрасно пахнущий, в легком кожаном бомбере или плаще, который можно было увидеть только в журнале «Экран» на Леониде Филатове или Александре Абдулове, Вова подъезжал к нашему подъезду на белых «жигулях» третьей модели, чтобы забрать свою мать из гостей. Если он не поднимался в квартиру, а сигналил, то я выбегал во двор, чтобы посидеть в машине на новеньких дерматиновых сиденьях, пока тетя Тоня прощается с подругами, а потом прокатиться с ними до выезда из дворов, к дороге.

Подростковым умом я понимал, что Вова крутой. Я слышал несколько раз, как родители обсуждали между собой его отсидку. Но в наших коротких встречах от него ни разу не промелькнуло что-то, что могло хотя бы намекнуть о темной стороне: он не матерился, не мурчал, не плевался, говорил поставленным голосом, кажется, баритоном.

Мы могли обсудить фильм или книжку, покурить, у Вовы был «Мальборо», а мне было семнадцать, и я уже курил почти официально. Сейчас я не уверен, что ему было интересно со мной. Скорее, это было из-за уважения к моей маме, да и вообще из-за воспитанности и необходимости присутствовать на светлой стороне.

Когда Вова сел второй раз, то беспокойства у тети Тони уже было меньше: во-первых, у нее появился внук. За несколько лет свободы Вова женился на судье, которая судила его в первый раз. Во-вторых, связи невестки помогли сделать срок минимальным, а его отбывание – в местах не столь отдаленных, как в первый раз. Статья, как я сейчас понимаю, тоже была выбрана с тем расчетом, чтобы отсутствовать на свободе недолго. Наконец, Вова сел, когда в городе начался большой отстрел криминальных авторитетов «неизвестными людьми». Буквально за полгода с улиц исчезли козырные тачки, а в залах кафе и ресторанов было не встретить братву. Заведения, которые работали только для этой целевой аудитории, пришли в упадок, а то и вовсе сразу закрылись.

Я уже был достаточно взрослый, чтобы объективно оценивать происходящее. Тем более некоторые мои знакомые также попали под раздачу: одни сели, другие остались вечно молодыми. Темная сторона, конечно, не осветлилась, но опустела. Ненадолго. Получается, Вова благополучно пересидел смутные времена.

Когда Вова вышел, то иллюзий уже ни у кого не было: мать давно поняла, что сына не изменить, поэтому сконцентрировалась на воспитании внука – Вовы-младшего. Ситуация для плотного общения бабушки и внука сложилась благоприятная: жена Вовы-старшего тоже рассталась с иллюзиями и завела новую семью. Мальчик от первого брака ей немного мешал. Сам Вова-старший не расстроился, а, казалось, был рад, что все само собой устроилось: жена счастлива в новом браке, мама счастлива с внуком, сын присмотрен, а значит, ему не надо себя насиловать, чтобы наведываться на светлую сторону.

Отсутствие конкуренции, безупречная репутация в темной среде и отличные коммуникативные способности помогли Вове быстро встать на ноги. В заоблачные высоты он благоразумно не влезал, а на своем среднем уровне устроился суперкомфортно. Дела были, но Вове за них ничего не было. Так бы он и состарился в тени парковой аллеи у любимого казино, если бы не одна досадная случайность.

В самую короткую ночь лета Вова с компанией отмечали в ресторане возвращение старинного друга, даже брата, отмотавшего десятку. Стол ломился, шампанское лилось, музыкантам пришлось задержаться.

Едва светало, когда настал момент грустных песен. Растроганная братва вспоминала добрым словом отсутствующих коллег, и возникла идея проехаться к СИЗО, благо всего 400 метров по асфальтированной прямой дороге. Девушек решили оставить: негуманно дразнить сидельцев женскими телами. Из ресторана прихватили с собой выпивки, еды, чая и сигарет, всерьез рассчитывая «подогреть пацанов», томящихся в неволе. Погрузились в джипы и вереницей тронулись в сторону тюрьмы, так в народе называли изолятор.

Четыреста метров – Майкл Джонсон пробежал эту дистанцию за 43,18 секунды – так мало от воли до неволи: один раз нажать на газ и затормозить. Разогнаться получилось, но остановиться – нет. Колесо «чероки» попало в канализационную шахту, не прикрытую люком, и машина кубарем катилась до самых ворот СИЗО, через которые все участники кортежа не раз и не два попадали с воли внутрь или на этап. Вова умер на месте. Кроме него, никто не пострадал.

Вова-младший

Тетя Тоня пребывала в прострации, поэтому похороны организовали Вовины друзья. Ни с кем из них она не была знакома. Глина гулко сыпалась на гроб, а она крепко прижимала к себе внука. Вова-младший не плакал, потому что для него в жизни мало что изменилось. Он с интересом наблюдал за происходящими вокруг хлопотами и, казалось, не понимал, к чему вся эта скорбь. Но парень он был воспитанный и интеллигентный, поэтому вопросов не задавал и сам не высказывался.

Когда кто-то подходил к нему, чтобы представиться, он сдержанно пожимал руку. Когда ему говорили о защите, поддержке или «чтобы он не стеснялся и обращался в случае чего», он кивал.

Я уже не жил с родителями, поэтому о судьбе Вовы-младшего узнавал из родительских рассказов. Тетя Тоня с мамой по-прежнему дружили и ходили друг к другу в гости. Первое время на встречах присутствовал внук, потом парень подрос – и со стариками ему стало скучно. Жизнь летела широким шагом, и ничто не говорило, что на внуке природа отдохнула.

Пацан был умен, в меру физически развит, но без явных склонностей к чему-либо. То есть космонавтом, футболистом или пожарным он стать не мечтал. Особых хлопот тете Тоне также не доставлял: учился хорошо, не хулиганил, иногда ночевал у мамы. Разве что быстро научился использовать их с бабушкой холодные отношения и в сложном возрасте, бывало, мог завеяться неизвестно куда на пару дней.

Действительно, тетя Тоня невестку не слишком жаловала: считала, что будь Вова при жене, то трагедии не случилось бы. Что думала по этому поводу сама невестка, мне неизвестно. С ней я совсем не знаком, и виделись мы лишь однажды, на их с Вовой свадьбе.

Зная о проблемах между мамой и бабушкой, Вова мог выбрать момент, чтобы пропасть без особого кипиша со стороны женщин. А когда те начинали бить тревогу, он уже объявлялся. Послушно получал свое, и жизнь снова входила в привычное русло. Настоящее беспокойство у мамы и бабушки началось после Вовиного выпускного. Целый год женщин трясло от страха за судьбу мальчика. Но мамины связи помогли избежать реальных сроков – кражи, как говорила тетя Тоня. Однако что-то мне подсказывало, что она выдавала желаемое за действительное: «На самом деле там не закрытый перелом, а открытый».

Через год Вова женился, и все причастные к его судьбе выдохнули. Бытовых проблем в молодой семье не было: и жильем, и материально молодых обеспечили родители с обеих сторон. Присмирел, носился с беременной женой.

Родился мальчик, и по заведенной в семье традиции его назвали Вовой. Получается – младший. Но младшим малыш был недолго, потому что года через три Вова-старший исчез. Ни связи его мамы, ни тети-Тонина интуиция не помогли отыскать парня. Как будто испарился человек. Теперь тетя Тоня ждет выходных – вдруг правнук забежит в гости. Растет парень хоть куда: умный, красивый и, по словам тети Тони, вылитый Вова. Это и беспокоит пожилую женщину.

Борис Артемов (Украина)

Историк, журналист, литератор. Автор цикла беллетризованных очерков «Семейные портреты на фоне эпохи» о непростых судьбах людей, живших в смутные и героические годы двадцатого века на огромном пространстве от Владивостока до Бреста. Живет в г. Запорожье.

Штрихи к семейной жизни наркома

В конце 20-х сотрудник Днепропетровской государственной гидробиологической станции Петр Ширшов, изучая процесс техногенной трансформации гидробиологического комплекса излучины Днепра, описывал исчезающий видовой состав водорослей-обрастателей днепровских порогов и особенности придонного фитобентоса. Вряд ли молодой аспирант тогда задумывался над тем, какой блистательной и страшной будет его дальнейшая жизнь, как трагически переплетутся судьбы самых близких и самых дорогих ему людей…

ЧП на площади Дзержинского

На исходе 1946 года посреди Москвы в министерстве Морского флота СССР случилось ЧП. Мрачно, по-черному запил министр. Двое суток кряду, запершись в кабинете, глушил, не хмелея, разведенный спирт. Не ароматный «Арарат» из хрустальных рюмочек, к чему положение обязывало, а сжигающее глотку огненное пойло, как много лет назад на полярной льдине, из жестяной кружки, разводя сырец затхлой водой из министерского графина. Пить был горазд – недаром еще в 30-м за пьянку из комсомола поперли. Пытались было вышибить запертую наглухо дверь, да пообещал из наградного «Коровина» пристрелить любого, кто посмеет ему мешать. Поверили, как не поверить, коли человек до того, как пить начал, прилюдно выбросил из кабинета и растоптал ногами портрет Вождя. Такому – терять нечего. Видать, до крайности уже дошел.

Полгода назад арестовали жену министра, артистку театра Моссовета. То ли шпионкой английской оказалась, то ли на немцев работала – даром, что ли, в октябре 41-го, когда всякий столичный житель в эвакуацию рвался на восток, уезжать из Москвы напрочь отказалась. Говорят, министр госбезопасности Абакумов лично ее из дома увозил. В наручниках. А еще говорят: она за копейки да за министерский продуктовый мужнин паек известной модистке фешенебельные наряды заказывала, а потом единожды надеванное втридорога в скупку сдавала. Так что поделом ей. И жалеть нечего. Товарищ Сталин так и передал министру в ответ на просьбы разобраться: пусть не жалеет, дескать, другую жену себе ищет, опыт, небось, имеется. А не сможет сам найти, пусть товарища Берию о помощи просит. Вот после этого и запил. Жалко министра: мужик заслуженный, крепкий, а страдает, как слюнтяй, из-за бабы. Застрелится, не ровен час. Хорошо бы сынка старшенького Роальда к кабинету родителя привести для приведения в чувство. А еще лучше дочку Мариночку. Пусть зовет отца, просит выйти. Авось опомнится. Негоже ведь дитяти малому жить дальше в приюте с клеймом вечным: дочка врага народа и самоубийцы. Дети ведь за отцов не в ответе – так Вождь учит…

Дочь Спящей царевны

Марину воспитывал отец. А после его ранней смерти – мачеха. Маму она совсем не помнила. Знала лишь – та уехала на длительные гастроли, которые вот-вот закончатся.

Марина могла разглядывать их волшебное содержимое часами, вдыхая божественный аромат, – ведь эти вещи, столь непохожие на одежду женщин московских улиц, могли принадлежать только настоящей фее. И даже порой, замирая от восторга, примерять туфельки на высоких прозрачных «хрустальных», как у Золушки, каблучках.

Ожидая ее скорого возвращения, в скрипучих шкафах бабушкиной комнаты большой коммуналки в Козицком переулке томились восхитительно пахнущие пудрой и тонкими духами мамины платья, стояли мамины туфли, а в больших коробках лежали дивной красоты шляпки, перчатки, вуалетки, веера и искусственные цветы. Бабушка Леля отлично понимала, чего хочет внучка больше всего на свете. А потому ей было позволено открывать шкафы в любое время. Марина могла разглядывать их волшебное содержимое часами, вдыхая божественный аромат, – ведь эти вещи, столь непохожие на одежду женщин московских улиц, могли принадлежать только настоящей фее. И даже порой, замирая от восторга, примерять туфельки на высоких прозрачных «хрустальных», как у Золушки, каблучках. Или, смущаясь под улыбающимся с фотографии на стене маминым взглядом и вздохами бабушки, смахивающей непонятно почему текущие по щекам слезинки, надевать, путаясь в длинном шлейфе, чудесное платье, сшитое, словно настоящая рыбья чешуя, из перламутровых невесомых блесток.

А потом бабушка умерла. И детство закончилось…

В 1989-м, когда ненадолго открылся доступ ко многим прежде засекреченным документам, Марине Петровне удалось взглянуть на дело своей матери в особом фонде центрального архива МГБ. А год спустя, после публикации пронзительных отцовских дневников в столичном еженедельнике, она получила издалека долгожданную весточку. Жительница поселка Омчак Люда Волькина сообщала, что мама Марины Петровны похоронена на тамошнем кладбище ссыльных, в 800 километрах к северо-западу от Магадана. Об этом свидетельствовали найденные документы на захоронение, оформлявшиеся некогда дирекцией фабрики им. Берии Тенькинского горнопромышленного управления Дальстроя. Могилку, затерявшуюся в зарослях кедрового стланика, едва отыскали. От иных, безвестных, отличалась она лишь чудом сберегшейся надписью на памятнике: «Здесь покоится прах Евгении Александровны Горкуши-Ширшовой. Родилась 8 марта 1918 года. Скончалась 11 августа 1948 года. Мир праху твоему, дорогое дитя».

Надпись эту сделала на могиле погибшей дочери Елена Владимировна Горкуша. Ее бабушка Леля.

Дорога из Москвы до Омчака неблизкая – едва ли не через половину земного шара. Осилить непросто. Но у все понимающего коллеги по институту океанологии Александра Моисеевича Городницкого «неожиданно», совсем кстати, оказались неотложные дела в Магадане, которые могла сделать и она. Уважаемый доктор наук не только вручил Марине Петровне техзадание, но и посоветовал вписать в командировочные документы, кроме Магадана и Омчака, еще кучу поселков Колымской и Тенькинской трасс. На всякий случай. Места ведь режимные, закрытые. Без милицейского разрешения даже билет на самолет не купить…

Поплакала Марина Петровна на могилке мамочки. Зарыла в ее изголовье землю из отцовской могилы, что на Новодевичьем. Взяла мерзлый комочек из маминой – для отца. А перевозить прах на материк, как предлагали, не стала. Лежит мамочка на глубине пяти с половиной метров. В вечной мерзлоте. Бабушка специально так хоронила. Спит спокойно в куске хрустального льда нетленная на века, как царевна из сказки. Зачем ее тревожить?..

Бесполезные стихи о любви

На станции Кемь старый приятель Шток, возвращавшийся во фронтовой Мурманск из самой Москвы, утащил его к себе в отдельное купе пить коньяк и грузинский тархун.

И как-то сразу забылись собственный прокуренный и душный общий вагон, платформы с девчонками-зенитчицами у счетверенных «максимов» в голове и хвосте состава, и даже мрачные конвоиры на площадках теплушек, везущих в лагеря за полярный круг заключенных. И то, что сейчас не полуночные посиделки киношников на открытой веранде у ласкового южного моря. И не садик на Страстном бульваре для московской богемы, где в последний предвоенный день играл под деревьями маленький оркестр, а знаменитый Борода – метрдотель Яков Данилович угощал гостей свежими раками и божественным зубриком, запеченным в крошечных сковородочках со сметаной и сыром. Тогда приятель провозглашал смешные витиеватые кавказские тосты и поднимал бокал с рубиновым, благоухающим клубникой «Кипианевским» за красоту его молодой жены, глаза которой лучились от любви и счастья. Только сейчас уже лето 43-го. И на нем форма флотского офицера. А за спиной не только былые наивные песенки для кино и джаз-банда Утесова, которые напевала вся страна, но и отчаянные разведывательные вылеты на торпедоносце за линию фронта. И боевое дежурство на поскрипывающей под тяжестью ледяной свинцовой толщи подлодке, притаившейся в ожидании немецких транспортов среди донного сумрака мрачного норвежского фиорда.

Черт дернул его спросить приятеля о бывшей жене. Приятель ее не встречал. Слышал только, что живет со своим полярником хорошо, что он теперь – нарком морского флота, у него свой самолет, что они часто бывают в Москве, что она еще больше похорошела, но в кино нарком ей сниматься не разрешает. Впрочем, все это слухи, да и не все ли равно, что с ней.

Ему было не все равно. Ведь он ее любил еще больше, чем раньше, он ее обожал и думал только о ней. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Все эти годы только о ней и ни о ком больше. Приятель посетовал на то, что порой объект страсти недостоин любящего.

– Она недостойна моей любви? Ты идиот, недоносок, что ты знаешь о любви?!

Я ее люблю, и мне лучше знать, достойна она или нет. Слушай, дурачок! – рассвирепел он и неожиданно стал читать стихи из заветной тетради, хранившейся под целлулоидом летного планшета.

Северный флот с первых дней войны воевал на чужой территории.

Это была война почти без могил на своей земле. Летчики и подводники или возвращались с боевых операций в чужих водах все, или оставались там навсегда…

Он прочитал приятелю о первой встрече с ней. Потом о том, как они жили у моря и как были частью этого моря. Потом еще и еще… Приятель оторопел: если бы та, которой посвящались эти стихи, слышала их, если бы взглянула на поэта… она бы, ни секунды не раздумывая, босиком, в чем есть бежала к нему. Бросила бы своего полярника, бросила весь мир и прижалась к этому несправедливо и горько обманутому человеку. И была бы счастлива, так счастлива, как может быть счастлива женщина, которой посвящают такие слова…

– Слушай, старик, – сказал он приятелю очень серьезно. – Слушай и запоминай, потому что мы с тобой никогда больше не вернемся к этому разговору. Счастлив тот, кого она одарила любовью. Хотя бы на миг. Вот только полюбить после нее другую женщину невозможно. Исключено.

Приятель стал ругать его бывшую жену и полярника. Тогда и он выругался. По-черному, по-солдатски, по-мужицкому.

– Никогда не говори так о ней. Слышишь? Никто не виноват, что настоящей любовью для нее стал другой. Но я по-прежнему благодарю судьбу за нашу встречу, за минуты, когда был с ней и когда держал ее в объятиях…

На перегоне между станциями Лоухи и Полярный круг на эшелон налетели «юнкерсы». Путь впереди был разрушен: искореженные взрывом рельсы сбросило с насыпи. Надрывно и беспомощно гудела паровозная сирена. Безостановочно и бесполезно тарахтели зенитные пулеметы. Над разбитым почтовым вагоном кружили обгоревшие обрывки ценных облигаций и денежных купюр. Вперемешку лежали посеченные осколками тела конвоиров и заключенных среди обломков пылающей теплушки.

– Бежим в лес! – прошептал почему-то приятель, хватая за руки.

Но он резко вырвался, закричал, что остается, что никуда не побежит, что это глупость, и бомба, коли суждено, найдет везде…

Через час приятель нашел его в тамбуре полуразрушенного вагона. Осколок фугаски разнес в клочья его летный планшет с заветной тетрадкой, оторвал одну ногу и смял в кровавую кашу другую. Измаранные кровью исписанные листочки устилали пол тамбура и насыпь пути.

Он узнал приятеля и еле слышно прошептал:

– Дай коньяка.

– Нет коньяка. Кончился еще ночью, когда ты читал стихи.

Он попытался улыбнуться бледными до синевы губами:

– Когда увидишь ее – скажи: Ярослав Родионов тебя любит. Больше ничего не говори.

Он умер, не доехав до Кандалакши, но приятель добился разрешения доставить тело в Мурманск, а оттуда в Полярное.

На третий день его там и похоронили на крошечном матросском кладбище: Северный флот с первых дней войны воевал на чужой территории. Это была война почти без могил на своей земле. Летчики и подводники или возвращались с боевых операций в чужих водах все, или оставались там навсегда…

Мачеха

В 1947 году Петра Ширшова сняли с министерского поста. Правда, тут же предложили иную работу в Совете министров, куда более престижную.

По-прежнему возглавлял он и институт океанологии. Работал не жалея себя. Отдавался работе целиком. Хотя и выгорел дотла давно: еще во время ареста жены. Известие о ее гибели стало последней каплей, многократно усилившей силы болезни, исподволь беспощадно разрушающей его тело.

Некогда красивый рано поседевший мужчина стремительно превращался в свою корчившуюся от нестерпимой боли жалкую тень.

Тем неожиданнее стало для многих известие о его предстоящей женитьбе. Избранницу, очаровательную высокую блондинку, звали Нина Ивановна Деева. Она была «преступно» молода, но умна, хорошо образованна и уже преподавала английский язык в школе.

Они были честны друг с другом. Влюбленность еще не старого одинокого мужчины переплелась с трезвым расчетом отца: дочь была очень мала, и ей требовалась мать. Все его имущество, академическая пенсия и квартира в Доме Правительства оставались жене в обмен на обязательство опекать и воспитывать дочь вплоть до ее совершеннолетия. Но было бы ошибкой видеть в ее поступке только жалость или корысть. К этому седому сильному мужчине просто нельзя было оставаться равнодушным.

Марина Петровна по сей день благодарна красивой блондинке за то, что любила его и здорового, и больного, и умирающего; что скрасила последние его страшные годы; что никогда не забывала сажать цветы на его могиле и платить сторожам.

Благодарна, что она единственная звонила ей в день рождения мамы, 8 марта, чтобы не забыла; что сохранила дневники отца, письма, связанные с маминым арестом, и отдала их, щадя психику падчерицы, лишь когда она стала взрослой…

Петр Ширшов умер 17 февраля 1953 года, опередив мартовское завершение страшной эпохи, героем которой являлся, всего лишь на полтора десятка дней.

Надилель (Армения)

Живет в Ереване. Помимо литературы, увлекается живописью и музыкой. Обнаруживает в себе полное отсутствие итогов своей жизни. Зато неожиданно, вместе с отсутствием итогов, обретает легкость бытия, а с ним и спокойное плавание.

Когда деревья стали большими. А ночи были лунными

После войны, когда освободили Шен, дом, который мы построили и в котором не успели пожить, заняли. Непонятно каким образом. Дом был добротный, вот и решили «освободители», что хозяйка не вернется, а хозяин умер еще до войны, значит, можно спокойно дом обжить, что они немедля и сделали. Мы ринулись в Шен. Мы – это Ма, я и моя четырехлетняя малышка. После горячих разборок дом очередной раз освободили, и мы взялись за вахту – выстоять в доме все лето. Дом стоял на самой окраине Шена, в лесу, а так как Шен раскинулся в ущелье, то и вообще не был виден, тем более что между домом и деревней раскинулось старое кладбище, которое, уже новыми обелисками, маячило совсем рядом. Все было запущено, жители не вернулись в разбитые и разграбленные дома, из тысячи домов ожила от силы только сотня. На ступеньках и на стенах дома зияли следы от пуль и снарядов. В доме только печка и две железные кровати, которые мы поставили рядом, так, чтобы ребенок спал в середине. Сад за домом зарос и смешался с лесом. Мы потихоньку чистили его и даже посадили зеленую фасоль и какую-то зелень.

Ночь была лунной. Дитя спало, тихо посапывая во сне, а вот мы не могли уснуть. Непривычная, абсолютно глухая тишина давила так, что лопались перепонки, иногда ночь разрывал жутких хохот шакалов. Ма осторожно ворочалась, но кровать все равно ржаво стонала и скрипела. В первые дни, с непривычки, сон не шел, и мы засыпали только под утро. Иногда мы перекидывались фразами, что-то обсуждали, но Ма и так была неразговорчива, и я, давно привыкнув к этому, не донимала ее своими проблемами. Так мы и лежали обе, как два бревнышка, уставившись в темный потолок. Было часа два ночи, когда мы обе услышали шорох. Странный, непривычный звук исходил из сада. Мы не притихли, мы застыли, казалось, что сердце тоже остановилось, работал только слух. Вначале пришел звук тяжелой поступи, потом опять шорох. И пауза. Потом опять – поступь – пауза. Кто-то волочил по земле что-то тяжелое, очень тяжелое. Труп? Вокруг полно мародеров. Тащили все, что могло пригодиться в хозяйстве. А что могли тащить из сада, который давно лес? Шорох приближался к дому. Надо было что-то делать. Ма не шевелилась, она окаменела в кровати. Я шепотом сказала, что посмотрю в окно, но Ма не ответила. Стараясь не скрипеть, я сползла с кровати, зачем-то взяла в руки топор, который всегда на ночь ставила рядом, и на цыпочках подошла к окну. Шорох, уже явно различимый, тяжело чавкал за окном. Надо было выглянуть, но я никак не решалась. Что мы будем делать, как выкрутимся, вокруг ни души. Пересилив ужас, я осторожно отодвинула занавеску и стала вглядываться в сад.

– Ма, это дядюшкин осел. И он жрет нашу фасоль.

На ночь дядюшка привязал осла к дереву в глубине сада, потому что ослы любят свободу и в стойле не спят, мало того, могут уйти далеко, а там – волки. Но, видно, дерево оказалось деревцем, и осел сломал его, а так как был привязан, то тащил этот «труп» за собой. Ма ожила и бросилась защищать фасоль. А я, наверное, с тех пор решила не красить волосы, уже и не помню.

Поэзия

Андрей Расторгуев

Поэт, переводчик, публицист, член Союза писателей России.

Родился в 1964 году в Магнитогорске. Окончил Уральский государственный университет в Свердловске и Российскую академию государственной службы при Президенте России в Москве. Кандидат исторических наук. Автор книг стихов, переводов и литературно-критических статей, многих публикаций в литературных журналах, участник ряда антологий. Лауреат Государственной премии Республики Коми, премии имени Бажова, Рождественского и ряда других литературных наград. Живет в Екатеринбурге.

«Поменяла весна времена и цвета…»

Поменяла весна времена и цвета —

молодая листва на просвет золота:

невесомую дымку едва окропил

осторожною прозеленью хлорофилл.

Да не долгую пору она молода,

а покуда черемуховые холода,

и ладони живой чешуи листовой

над землею древесною и кустовой

непременно сомкнутся ступенью

между яростным светом и тенью.

Ибо все в равномерном пути бытия

обращается снова на круги своя,

но – всегда в кулачке зажимая

лоскуток золотистого мая.

Обед в ялуторовске

Не сквернословен и не лют

в рабочий день обыкновенный

несуетливый русский люд

в ялуторовской пельменной.

Благонадежный общепит

за обихоженным забором

предусмотрительно стоит

между острогом и собором,

и, повышая оборот

ему обедом непременным,

здесь туристический народ

мешается с аборигенным.

Приговоренный на расход,

при всякой новой перемене

он выживает – и живет,

ест рукодельные пельмени

и чертомелит свыше сил,

собору близок и острогу…

А я всего-то заходил

поесть на дальнюю дорогу.

«Хождение по вода́м…»

Хождение по вода́м —

как будто по проводам:

лишь затвердевая льдом,

противятся посоху.

Но ежели по мосткам,

мореным тугим доска́м,

уложенным над песком —

воистину посуху.

Упрямоходящим приз —

пронзающий море пирс:

пожалуйста – обопрись

и переступи границу.

Хотя нетверда вода —

не запечатлит следа,

в том невелика беда —

на памяти сохранится…

Что утром на сквозняке

при чутошном поплавке,

с бельем ли, накоротке

сполоснутым в холодину,

да с цыпками на руке,

что в Сопоте-городке

или Санта-Монике —

смыкаются воедино.

И самый зыбучий пирсик

земной прибавляет пирсинг,

цепляя собой прибой,

как проволочной скобой…

Булавкою просквозит —

и мир переобразит

в диковинный композит,

слоеный и многоликий:

и местные исподтишка

поодаль от бережка

забрасывают на окушка

во Тихий или Великий.

И, может быть, у окна

пространства и времена

надежно еще одна

удерживает зацепка —

оправдана в языке,

по счастью, не в языке,

а в дочерином пупке

серебряная скрепка…

«Когда Алма-Ату карагачи…»

Когда Алма-Ату карагачи

сиюминутным золотом омыли,

мы яблоко с тобою преломили

душистое в густеющей ночи.

Глубинами осенней немоты

мы – прежние, но зрелости согласно

былого нет у яблока соблазна,

и нет Алма-Аты – есть Алматы.

Как под напором селевой воды,

что движется безмолвно и уперто,

не только легендарного апорта

не уцелели многие сады.

Но снова темноту и немоту

года переступают осторожно,

когда все было ясно и возможно —

лишь легкая оскомина во рту…

«В золотом жерновке на руке перемелется жизнь, не хрустя…»

В золотом жерновке на руке перемелется жизнь, не хрустя, —

прохлаждаться не надо, да незачем и в огород торопиться…

Плоть от жилистой плоти устроивших город железа живучих крестьян,

временами отец говорил нам: учите язык – пригодится.

Что он знал о Востоке и Западе, дальше Болгарии не побывав,

сыновьям на дорогу какие задумывал верные метки?

В родовом почитании отчества или на собственный разум и нрав

я по юности ранней довольно умел по-немецки.

Но живая вода выгибает и сносит затворы лежачих плотин,

глину лижет и камень грызет после вешней оттайки…

Обе дочери знают английский, а младшая – греческий и латынь,

а учить, получается, следовало китайский.

Да не время метаться, и некуда, и не к лицу,

словно юркие стайки у края земли начинающих рыбок…

И всего-то вдогонку могу я сегодня ответить отцу,

что по-русски пишу, говорю и читаю почти без ошибок.

«Не своди устало рот…»

Не своди устало рот —

губы алы не губи.

Из сиреневых ворот

вылетают голуби.

Под остриженным кустом

своды выгнуты мостом —

ветки переплетены

зелены…

Там на стороне иной

за сиреневой стеной

семечки для голубей

или небо голубей —

в полный рост не увидать.

Видно, надо приседать,

словно к нижней форточке,

на корточки.

Видно, надо рисковать,

чтобы тело расковать

или сердце – начали!

Да иначе ли?

«Был – имя рек, а станешь – имярек…»

Был – имя рек, а станешь – имярек,

в летучий снег войдя летучим пеплом…

Двадцатый год добил двадцатый век —

остались те, кто выжил в двадцать первом.

Носители ославленных идей,

любители блуждающих огней,

хранители целительного слова,

упертые ценители теней

и облаков небесного улова,

спасатели ветшающих корней —

но и оберегатели живого…

Пока растет – мы не наперечет,

хоть и по нашей очереди тоже

часы, как счетчик Гейгера, стучат,

частицы жизни малые итожа.

«Трудоспособностью тела себя не тешь…»

We all live in a yellow submarine…

Beatles

Трудоспособностью тела себя не тешь —

здесь и умы к старью, если в ином строю…

Я никому больше не подаю надежд —

только сигналы неслышимые подаю.

Если, не приведи, забарахлит сонар,

можно не уберечься и ниже дна залечь

метра на полтора – полный покой, so nice…

Вот, погляди – уже забарахлила речь.

По- или доживать на миру – Бог весть:

дорого в городе – можешь пойти в тайгу…

Как там дела на суше – живые есть?

К Джону ли Коннору, маршалу ли Шойгу

из водяной дозваниваться до земной?

От полюсов до жилых еще поясов

вымести напрочь, а после, как новый Ной,

наштамповать лопат из титановых корпусов?..

Коль под водой – не ной. Береги семью —

кто из детей, быть может, уловит суть…

Я никому надежды не продаю —

так отдаю. Осталось еще чуть-чуть.

«Простором досыта наполнись…»

Простором досыта наполнись,

пока наверняка века

перемолачивает поезд

глубинами материка,

где под корнями ходит море,

и орошается земля

на придорожном косогоре

фонтанчиками ковыля,

и, как процеженная ситом

через кедровые тела,

степь, рассеченная Транссибом,

голубовата избела.

«Ты любишь гулять под дождем…»

Ты любишь гулять под дождем,

а я под дырявою сенью

на суше стоять пригвожден

ликующим ливнем весенним.

Гремящий летит водопад

на яблони майского сада

как предупреждение: брат,

не переходи водопада.

Небесной воды не мути,

завесы прозрачной не трогай —

дай девочке этой пройти

ее дождевою дорогой…

«В жизни много всякой хрени…»

В жизни много всякой хрени,

но случается сюжет:

за окном – разрыв сирени

цветом в яблоневый цвет.

И сюжета в общем нету —

салютует добела

то ли деду за Победу,

то ли будущему лету

и тому, что дожила.

И ликующей Отчизне,

и таящейся – Бог весть…

Или просто цельной жизни

на сто лиц – какая есть.

Мне нравятся стихи молодого поэта, студента второго курса Литературного института Олы Борякина.

К сожалению, подобная тонкость письма, изысканного, но не вычурного, емкого, но не многословного, прозрачного и в то же время мерцающего сокрытой в нем тайной, становится редкостью в наши времена. Здесь нет ничего умышленного, натужного, ложно-многозначительного. За изяществом поэтического слова угадывается чуткость слуха и пристальность зрения: такой душе приоткрывается мудрость жизни:

Кто недоволен судьбой,

тем оправдания нет.

В этих стихах слышится то, что называется кантиленой (мелодией, звуком) и отличает подлинную поэзию от искусственно смоделированного стихотворчества. И еще – здесь чувствуется живая жизнь, ее биение и трепет: стихи словно вырастают из себя самих, наращивая краски, образы, смыслы от начала к концу – верный признак поэтического таланта.

Олеся Николаева

Ола Борякин

Родился в Москве. Первые шесть лет обучения в школе получал домашнее образование. Стихи и песни любил с детства, сочинять начал рано. В 2019 году поступил в Литературный институт имени А. М. Горького.

«Стих не золото: работай ли, борись ли…»

Стих не золото: работай ли, борись ли,

Подражай сове иль соловью.

Остроту ума и точность мысли

За красивость слога отдаю.

Отдаю, но не в обмен, а замуж.

Пусть во мне со мною говорит

Сердца самородковая залежь,

Головы коварный лабиринт.

Выбирай мне, муза, что дороже,

В чем я прав, а в чем я виноват:

К раненому телу не приложишь

Алой розы нежный аромат.

Ах, с тобою мне одна беда лишь,

Но твоя загадка не легка:

Девушке красивой не подаришь

Подорожник мудрого стиха.

«Как легкая сайга и ветреная серна…»

Как легкая сайга и ветреная серна,

Стремись к вершинам гор, но избегай пустот.

Желание твое настолько эфемерно,

Что ловчий никогда следов не разберет.

Да, может он убить. Но верить я не смею,

Что будешь ты лежать среди остывших тел.

Он может сам упасть, сломав тугую шею.

А ты живи легко, как я всегда хотел.

Как забываем мы, что можем быть не правы,

Как море забывает берега,

Забудь его тогда, как забывают травы

Давящий след людского сапога.

«Мертвые кмети взывали ко мне…»

Мертвые кмети взывали ко мне:

«Молим о свете, забыты во тьме».

Звери, как дети, взывали ко мне:

«Молим о лете, забыты в зиме»

Вопль над морем не умолкал:

«Молим о воле в сетях рыбака».

Низко колосья кланялись мне:

«Просим о просе и о пшене».

Листья ложились рядом со мной:

«Просим о жизни новой весной».

Маки и розы рыдали в росе:

«Наги и босы – просим, как все».

Ноша тебе не по силам твоя,

Все же, мой друг, не проси у меня

Молний небесных, новой зари.

Волю и песню —

Можешь —

Бери!

Если б дали мне мир

Если б дали мне мир: «Вороти! Владей!»

Пусть я жаден, но есть и во мне весна.

Мне хватило бы друга и двух ладей,

Мне хватило бы суженой и весла.

Я бы прожил исканиям вопреки,

Позабыв о тебе, мой жестокий Бог.

Мне хватило бы неба, и той реки,

И ее убегающих берегов.

И катились бы тихо мои года,

Никому не заметны и не нужны.

Мне, наверно, хотелось бы иногда

И чужой овцы, и чужой жены.

Знахарь

«Слаб ты здоровьишком, слаб.

Будь же умишком остер.

Радуйся, Господа раб», —

Молвил и руку простер.

«Отче Небесный, позволь

Смерти пройти вдалеке».

Всякая немочь и хворь

Тянется к этой руке.

Спи, человечье дитя,

Видно, твой жребий такой.

Я не оставлю тебя,

Я обещаю покой.

Словно не жить никогда,

Словно не знать ничего.

Ворон его борода,

Вороны очи его.

Сломлены дьявол и бес,

Кончилась дума горька.

Жизнь от болящих телес

Рвется к рукам старика.

Богу угоден слепой,

Верящий в солнечный свет.

Кто недоволен судьбой,

Тем оправдания нет.

Эля Шарифуллина

Поэт, переводчик. Родилась в 1999 году в Москве, студентка Литературного института имени А. М. Горького (семинар О. А. Николаевой). Финалист поэтического конкурса «Новые имена – 2020».

Огненные брызги

«Жить, не пытаясь оправдаться…»

Жить, не пытаясь оправдаться

за волю подчинить пространство

и время, как степных зверей,

за жажду петь, мешая спящим,

в луче купаясь, мир дробящем

на тьму и призраки огней;

за всплеск рожденного стремленья

и ревность перевоплощенья —

в росинке, камне, тростнике,

за невозможность быть другою,

не предающейся без бою

поросшей вереском тоске;

за немоту нечеловечью,

стакаттность мысли, копоть речи,

за все, что со стыдом таю, —

и за безволье, и за вздорность,

и за губительную гордость,

за юность вечную мою.

Встречи

встретятся на дне заглохшего фонтана

выцветшие долголетием монеты

камень, брошенный мальчишкой в воду,

налетит, рождая огненные брызги

встретившись, любовники оставят

тень объятья в старой голубятне

листья, вожделевшие свободы,

запечатлены в альбоме детском

шаг с землей сольются в беге,

оставляя поцелуи на подошвах

подожди минуту, слышишь?

я увидела, ты у фонтана

«Зверем брела ль по земле, распоясана…»

Зверем брела ль по земле, распоясана,

плелась ли гусеницей, в робость закутана,

всюду мне было в счастье отказано,

всякая радость бывала надумана.

Все я не так, и не то, и не вовремя,

только решусь – поезда все уехали,

глупой, юродивой нежностью ль скована,

зла ль беспредельно, как будто все предали.

Слишком ли много прошу я, бесстыжая,

низко ль в мольбе своей падаю, кроткая,

хочется, чтобы без крика услышали,

чтобы любили, не требуя подвига.

Что ж, если мне не поется, не пишется,

лишь кровоточит гортань от бессилия,

и по бумаге рука моя движется

без толку, слабая, с синей прожилиной.

Разрыв

I.

вагонов челюсти разжались со скрежетом

лишним притоком впала в толпу

первого встречного взгляд бешеный

вздыбил сердечную немоту

прожег и – под купол, забился крыльями

переглядывались, ярость толпы презрев

исчез в зеве поезда, стояла, бессильная

удержать ускользающего в голове

II.

стоял, курил и смотрел вслед

той, бегущей звонко, как бегут дети

и за ней, не заметив, как стал красный свет

и как сам стал белый от смерти

всполошилось, заохало, замельтешило

приковал любопытством, глухой, изломанный

не оглянулась, хотя сердце сдавило

будто убила крупное насекомое

«Бывает день…»

Бывает день —

не чист, не чуден,

лишен любви, борьбы, страстей.

Всего лишь так,

один из дней,

который мы легко забудем.

Но, поглядеть,

а что-то есть

и в этом дне,

в его безличье —

почти пугающее,

птичье,

неуловимое вполне.

Когда поймаешь этот день

за хвост, за хохолок, за шкирку,

то вместе с ним

и жизни жилку

ты сможешь ухватить

в себе.

Так, может статься,

день простой

окажется какой особый —

сорвешь в раздумье

лист кленовый,

а он врастет в твою

ладонь.

Елена Сазанович

Писатель, драматург, сценарист, член Союза писателей России. Родилась в Гродно, окончила журфак Белгосуниверситета и сценарный факультет ВГИКа. Первая публикация – повесть «Прекрасная мельничиха» в «Юности» в 1990 году – стала лауреатом литературной премии имени Б. Полевого. Автор более тридцати романов, повестей и пьес, изданных в России и за рубежом, а также публицистических проектов. В 2004–2005 годах по повести «Я слушаю, Лина…» сняты два игровых фильма: «Неуправляемый занос» (Москва) и «Пока я с тобой» (Одесса). Лауреат многих литературных и медийных премий.

Сказ, как воротилась рыбка золотая

(Сказка)

Жил старик со своею старухой

У самого синего моря.

Может, не синего, кто его знает.

Может, у Черного,

Или у Красного,

Или у Белого,

Может, у Желтого

Или вовсе у моря Кораллового.

Если Коралловые случаются

В средней полоске России…

Но это навряд ли.

Да и важности не имеет.

Море и море

Бывает лишь синим.

Если вернее – то серым.

А остальное – фантазии

Всяких писак-рисователей.

Иль утопистов-мечтателей.

Так что точнее мы будем,

Чтоб критикессы не придирались.

Жил старик со своею старухой

У самого серого моря.

Самого – что ни на есть…

Дел ловил рыбу, старуха – вязала.

Жили ровно 50 лет и три года.

В ветхом домишке с печальным окошком.

Оно плакало звонко, когда шли дожди…

А в общем-то – и не тужили.

И в общем-то не бранились.

Разве что из-за корыта.

Какое совсем развалилось.

Да старик никак не мог склеить.

Не было клея такого, чтоб клеил корыто.

А выбрасывать – жалко.

Повернуть другой стороной,

И сидеть на нем можно.

Как на серьезной скамейке.

И орешки пощелкать за щедрой беседой

С думами о былом.

Если выстругать палочки от осины

И постучать по корыту,

Музыка будет волшебной, как с флейты.

Звук – к звуку. Ни ноты фальшивой.

Любил дед поиграть на дырявом корыте.

А старуха платок своей вязки набросит,

Да и пустится в пляс.

В общем – весело жили.

А на ужин – лишь свежая рыба.

Жареная иль тушеная.

В общем – здорово жили.

Завидно жили, без перехлеста.

Жалобы были не к месту.

Да они и не жалились.

Разве что на корыто,

Да и то – по плакучим будням…

Дабы беда не стряслась.

Беды приходят не только как морем,

Как забушует оно,

Не исключительно вихрем,

Когда он сметает все вмиг.

Случаются беды и ранним утром.

Когда серое море враз розовеет.

Когда белые чайки танцуют фокстрот,

Когда с моря завеет кораллами.

Хотя море навряд ли кораллово.

Да и кораллы не пахнут.

Но это не пахнут для тех, у кого нет каскаду.

Или если вдруг нос воспалится.

Ведь невзгодье совсем и не разом

Принимает обличье сумы иль тюряги.

И навыворот вовсе бывает.

На какой – мы об этом сейчас и узнаем.

В это самое мягкое, нежное утро,

Когда горем не пахнет, а бьет в нос кораллом,

Дед забросил рыбацкий свой невод.

Пришел невод с порваной галошею.

Если б еще и не рваной,

Щеголял бы старик подле моря.

Два забросил – пришел невод с печатью свинцовой.

Да визировать нечего вислой.

Нет у деда ни документов, ни грамот.

Три забросил – чудесье чудесное.

Небеса словно надвое треснули.

Деду в бороду брызнули искорки желтые.

Как салюты при сварочном деле,

Бороденку-седенку его подпалили.

Только этого и не хватало.

Дед зажмурил глаза от звездистого света.

И тотча́с отворил.

В сетке – бьется в истерике рыбка.

Не простая, а золотая.

И это совсем не метафора.

Не конек Александра Сергеича.

Ей-богу, из чистого золота.

Только пробы какой, неведомо.

То ли пятьсотой, а толь девятьсотой…

Без очков дед не смог разглядеть.

А скорее всего – пробы не было.

На два кило золота пробы порой и не ставят…

На два кило золота проба и ни к чему…

Дед в песке морском замер как вкопанный.

Не иначе – песчаная статуя.

Или столп соляной.

Нетушки! И в испуге кругом огляделся,

Чтоб никто другой не позарился.

Коли чахнуть у злата —

Одиночкой – вернее.

Иль продать? Или власти отдать?

От сокровищ процентов – немало…

Рыбка тут же не да́ла опомниться,

Не дала́ поступить опрометчиво.

Человечно взмолилася рыбка,

Так артистично и чисто по-русски,

Ни единой помарочки в слове.

– Старичок, – говорит она ласково, – старикашечка.

Что тебе с злата этого будет?

Про́дать – ты его не прода́шь, дорогушенька.

Вмиг тебя иль убьют, иль посадят.

Мол, откудова у старикашечки

Целых два кило чистого золота.

Затаскают, заездят нечистые.

И проценты навряд ли понюхаешь.

Конфискуют – и дело с концом.

Ничего не докажешь.

Хорошо, если цел сбережешься.

А это навряд ли.

Свидетелей, знай, убирают.

Да тихо́й сапой, невидимо.

А тебя – убрать просто плюнуть раз.

Старый ты, да почти одинохонький,

Кроме старухи

На́ божьем свете и нет никого,

Вот и сгорите в огне вместе с хатою.

А то просто помрете от инфлуэнций заразных —

И дело с печальным концом.

Поверь, старикашечка,

Много я на веку прожила́, повидала.

Ваш век, поверь, самый худый,

Самый безжалостный.

Тем паче к таким старикам да старухам…

Дед понуро повесил голову.

Не испугался он, не расстроился

Из-за золота.

Стыдно стало – хотел рыбку обидеть,

Хотел в своих целях использовать.

– Не печалься, старикан-старикашечка.

Отпусти меня в серое море,

А уж я в долгу не остануся.

Что захочет душа твоя добрая.

То тебе вмиг и достанется…

Обменялись дед с рыбкою взглядами.

А у рыбки глаза преогромные.

Да такие открытые, добрые,

Даже умный поймет – не солгут.

А у деда углы век опущены,

И мешки под глазами пресиние,

А во взгляде столько болючего,

Что от боли старик на песок присел

И задумался в позе мыслителя.

«Что захочет душа моя добрая?

Разве корыто не битое?

Да на что оно мне, непутевому?

Коли клей вот-вот сконструируют,

Что поклеит не только нецелое,

Но и рану от пули заклеит за раз.

Что еще пожелает душа найдобрейшая?

Может, что справить старухе по милости?

Вот цветов никогда не дарил ей, сердешненькой,

А в корзине тем более.

Чтобы лентой атласной

Корзина была перевязана.

А в цветах непременно карточка глянцева —

С пожеланьями путными.

«Старушечке-душечке. От любимого деда. С поклоном».

Только зачем эти хлопоты?

Вон цветов сколько этих во поли.

И корзину плести не отвыкнувши.

Говорить пока не разэчивши.

Встрепенулся дед от непрошеных

Мыслей, видно, лукавым навеянных.

Встал с колен, пуще прежнего сгорбился,

Поклонился до пояса рыбке.

– Прощевай, головастая рыбина.

Да на что ты мне, большеокая.

Да к чему мне, беззубому, золото?

Ты погоды к обеду не сделаешь.

Потому – ничего и не надобно.

Ты плыви себе с миром и радостью.

– Будь здоров, человек пусторотый.

Но с тобою я не прощаюся…

И вильнула рыбка хвостом золотым,

Только ее и видели.

Лишь круги на мутненой воде.

Утро вновь посерело от холода.

И ни с чем воротился домой старик,

К своей вздорной любимой старухе.

И к своему дорогому корыту.

Да по старческой дури старухе все выложил,

Может, и не по дурости.

Всегда хочется душу излить тому,

С кем векуешь 50 лет и три года.

Вздохнул громко старик-старикашечка,

Да зажмурился.

Ох, залепит старуха по-черному.

Поделом ему, пусторотому,

Чтоб по дури убыток приманивать.

Но старуха сидела задумчива.

– Старче мой, обкумекать тут надо по-верному.

Ты прикинь своим мозгом изношенным.

И с чего эта рыбка на сеть к тебе прыгнула?

Добровольно, без принуждения.

Коль она утверждает – волшебная.

И с чего б от тебя не вильнула по-легкому,

Коль любое желанье подвластно ей.

Нет, тут что-то не так, подозрительно.

И с чего бы какой-то рыбелине

Точить лясы на русском наречии.

Да так запросто, без помарочки,

Будто в море язык всполоснула свой,

И вообще, положа руку нб сердце,

Ну, какой говор есть у животины?

Знаю я из учений о фауне —

Безъязыкие те да безмолвные.

Ох, не к доброму это, не к верному.

Коль на англицком бы иль неметчина,

Может, было б тому объяснение.

Опыт ставят какой иль оказия.

Ну, а тут… – и старуха глубуко задумалась, —

Не шпионка ли, часом, рыбелина,

Не провокаторша?

Уж не вынюхать хочет

Чего-нибудь,

Чтобы мы ей на блюдечке вынесли,

Да продбли все дъяблу заморскому?..

Тут старик даже чуть приосанился.

И посмел у виска покрутить косточкой.

– Ты свихнулася, что ли, старушенька,

И чего у нас можно тут выведать,

И чего у нас можно тут вынюхать?

И кака информация с хаты ей

Иль с корыта давно продырявого.

Ну, тогда и старуха взбесившися.

Руки – в боки, на деда окрысилась,

– И дурак же ты, старча безмозглая.

Над любимой женой измываешься?

Я ж служила тебе 50 лет с лихвой,

Ничегошеньки в жизни не видела,

Не пила и не ела досыта,

И нарядов менять – не менялися.

И состарилась раньше времени,

А ведь я еще и не старая…

Даже волос мой непокрашены.

Так иди, обомшелое чучело,

И сдери хоть корыто неколото.

Иль корыто для нас, или золото.

А там поглядим – как и что.

Уж не лгунья она ль чужеземная

И не шпионка ль заморская…

И пошел старик сгорбившись

На поклон к расчудесной рыбелине.

Запунцовилось море вечернее,

Как пииты сказали б – кровавое.

Гром как ведомо грохает,

Молния заогни́лася.

Дед от страха зажмурился.

В миг расплющил глаза свои.

Рыба из чистого золота – тут как тут,

Слову верному держится.

– Чего тебе надобно, старче?

Не иначе шпионка заморская.

Потому как зачем появилася?

– Потому появилася, старче мой,

Что в долгу у тебя неоплаченном.

А долгами судьба не замарана.

Потому – проси все, что желается.

Что душе твоей в угождение.

– Да чего мне особенно надобно? —

Дед затылок свой чешет, смущается. —

Вроде все для житухи имеется.

И живем вроде весело, радостно.

Чай, от голода не бессилимся,

Чай к обеду всегда свежевареный.

Только вот, дорогая рыбешечка,

Лишь корыта (и все!) не хватает нам,

Наше совсем прохудилося.

А клея таво не придумали,

Чтоб корыты напрочно склеивал.

Что тебе вмиг исполнить желание?

Ну, а нам со старухой на старость лет

Пожить вдоволь, да всласть, в удовольствие.

С новым корытом, наполненным,

Да и жизнь тогда вроде полная…

Золотая рыбка нахмурилась.

Да махнула хвостищем презрительно.

– Нет, старик, тут корытом одним не отделаться.

Знаем вашу натуру людскую, не рыбную,

Не человечную, а человеческую…

Как застонет златая рыбка:

– Вы такие… не звери, а люд людской.

Пусть вам жизнь ваша нашей покажется,

И застонется, и убожется,

Чтобы пили из моря свинцового,

Заедая калошей резиновой…

Чтобы зря ты ко мне не наведвался,

По утрам, как на службу нелюбую,

Чтоб не гнул зазря спину болезную.

Одарю тебе всем, что желается.

А чего уж старухе желается,

Мне получше ее будет ведомо.

Ни разочку я не ошиблася

Со времен Александра Сергеича.

Не кручинься, ступай себе с Богом.

Хотя Бог, как мне чуется,

Схоронился за тучами…

И пошел старик себе с миром до хаты,

Поломав свою голову лютую.

Как поднял глаза, тут ни жив ни мертв.

Потом замер, как столп, жмуря очи.

Неужели! Да что же такое случилося!

Вместо хаты – дворец в глаза слепится.

Все как в сказке – палаты царские,

Столы яствами пресыщаются,

Царска стража, дворяне с боярами,

Да с пресс-службой, дрожат на колениях.

А по центру – в короне старушенька,

Да одной рукой жезлом постуквает,

А другой – водку царскою хлещет,

А то пряником царским закусвает.

Тут старик было пасть на колении

Перед грозной, но честной старухою,

Да вдруг дверь широко распахнулася,

И советник явился с петицией.

Баритоном ее, да по-дикторски

Зачитамыши,

Чтобы слыхом ее, да по всей Руси:

«Извещаю!!! Гаагское сборище

Присудило для грозной царицы сей

Казнь по всей статье:

Отрубить ее буйную голову.

За диктаторство, за тиранество,

За гоненье свободы печатанья,

За стеснение слова превольного.

За попрание всей демократии».

Тут старуха от страха свалилася,

К старикашке в объятия бросилась.

– Ох, спаси меня, старикашечка, родненький!

Ох, беги, сломя голову, к рыбине,

Прикажи ей, совсем очумелевшей,

Дать ковер-самолет, чтобы смылиться.

Ани, нет, повели окаянненькой,

Не нужны мне палаты прецарские,

Да пресс-служба ее безмозглая,

Да стащенная демократия.

Но поскольку она в долгу меченом,

Отмени меня сделать царицею,

Не нужну ее царство поганое.

Пусть счудит меня просто дворянкою,

Вдруг и этого досыта хватит мне.

Да, и терем, не хуже соседского,

Или нашего, иль иноземного…

Да элиту со всей Руси,

Мне бы в дом ввести

На беседы с понятьем, заумные.

А еще бы – вдруг стать литераторшей,

Не худей Александра Сергеича,

Чтоб читали книжонки народы все,

Да хвалили бы,

Да златым пером одарили бы…

Ничего старику не осталося,

Как отправиться к серому морюшку

На поклон к чудодейственной рыбинке…

Как от рыбки пришел – не сконфузился,

Бросив взор вдруг на терем высокий,

Да с балконами, да колоннами.

И старуха стоит на крыльце златом.

В длинной шубе пушистой, собольичей,

Хотя рыбка июль не расторгнула.

А на солнце блестит шея морщена,

А на солнце блестят пальцы скрючены.

Да худые лодыжки в чулках-сапогах,

И все в золоте…

Даже тут и старик враз поморщился.

Промелькнула мысль, что свинья свиньей

И останется,

Хоть осыпь ее всеми звездами.

И подумав, тотча́с крестом пальцы сложил,

Отгоняя крамольные думушки…

Вечерком старик посетил прием,

Баллетрический.

Там старуха читала вслух вирши свои,

Закатив глаза к потолочине.

И разнесся оваций гром.

И старуха вся в славе да почестях,

Да на лаврах своих почивала.

А на седенькой, хрупкой головке

Кто-то вербный венок водрузивши…

Эх, гуляла элита прорусская,

В честь златого пера нашей родины.

Да напились уже не по-вербному.

Не по лавру с старухи смеялися.

Мол, не знает она английского,

Да не ведает, кто такой Сэлинджер,

Что безграмотна, как начальники,

Не пройдет даже по Северянину,

Что в муаровом платье запутался…

Дедок тоже там был непристроенный,

Пиво с водкою пил, непристойненько.

Да смеялся над глупой старухою.

Уж такая она неприятная,

Хоть на всю Русь она знай-зазнается

Славой славною, да бесславною..

А кругом столько девушек писаных,

Ну и что, что пером не написанных,

Зато сочные, зато свежие.

Да и дедом, поди, не брезгуют,

Очень даже, напротив, стараются.

И мигают ему, и плечом ведут,

В ухо ласково речи шептаются.

И куда ни крути – дед завидный жених,

Коль отсудит полову законную

Да старухино право авторско.

А уж коли опучит сердешная —

Думы дедовы немысловые…

На Руси как всегда женихов-то нет,

А дедок – жених вполне крепенький.

Так что дед один не останется.

И старуха вдруг ра́зревновалася,

И старуха вдруг ра́зволновалася.

И хотела силком забрать деда,

По причине весомой, да ви́домой,

Как ей тут как тут яду подсыпали.

«То – Сальери… Сальери, музы՛ка Сальери, —

Зашипела от счастья богема. —

Убить хочет, перу позавидовши.

В переулочке темном Дантес дожидается,

У Мартынова втайне ружье заряжается…»

Не слыхала старуха про этих людишек богемных,

Но сердцем почуяла смерть неминучую.

И дед сжалился над старухой.

Да прямиком к раскудеснице-рыбке.

Вслед ему истошно кричала старуха:

– Миленький, попроси только и́збу дубовую, крепкую.

Да с беленой трубою, и хватит.

К всем чертям их писательство гнусное,

Да златые браслеты фальшивые,

Да богема уродная и беспробная.

Убивцы они, не иначе.

И ворье чужих добрых и славных мужей.

И ворье чужих добрых и славных идей!

Только еще, мой милехонький.

Ты ж красавец у меня разудаленький,

Ох, ревную тебя, непутевая.

Попроси еще, чтоб моложе стать,

Разживемся тогда припеваючи

До́ ста лет, а то и поболее…

Подарила рыбешка и это желание.

Дед воззрел пред собою деви́цу-красавицу,

Коса длинная, брови черные,

Ни морщиночки, ни замятинки

На прекрасной, точеной округлости.

Закручинился дед, стосковался дед,

По старухе своей замухрышистой,

По старухе непрезентабельной…

Но недолго и то продолжалося.

Видно, время не терпит вмешательства.

Кожа нашей старухи вдруг язвой покрылася,

Да нарывами, да болячками.

А оказией лекарь случайный

Решение вынес:

У старухи, как пить дать, – рак кожи.

– Ох, ты времечко, время бедовое!

Что свершило с моею старухою!

Без нее нет, не будет мне жизни,

Да на что она?

Жизнь такая, в избе да дубовой,

Да с трубой беленою.

Лучше уж просто труба, да в гробу дубово́м, —

Заплакал старик пред старухиным ложем,

Та дышала уже тяжело и хрипела:

– Ох, родимый ты мой старикашечка,

Ой, последнюю волю мою

Пусть исполнит кудесница рыбка…

И затво́рила очи сенильны старуха,

Не могла больше ни՛ слова вымолвить.

А старик что есть мочи – к волшебнице рыбке,

И к чертям непослушные ноги,

Ко всем дъяблам худую спину.

Грянул гром, хлынул дождь,

Волны воют, бунтуют.

Ветер волны гоняет по серому морю.

Не видать рыбки доброй,

Иль глаза все ж подводят?

Сколько ни кликал ее старикашка.

Нет ответа на то, в чем ответа не будет,

Коли вопрос не придуман…

И старик крикнул в море:

– Море доброе, передай рыбке той,

Что в тебе плескается, что в тебе играется

Да желанья с душой исполняет,

Хоть безалаберно, не вникая в суть…

Передай мою волю глубокую,

Волю мою несчастливую…

А домой шел старик, уже сгорбившись,

Еле шаркали тяжкие ноги.

– Ну, прощай, мой товарищ любимый, старушенька,

Обещаю тебе, в ноги падавши,

Нет меня уж на свете сим белом

И не будет… Без тебя, моя рудная.

И пришел я проститься с царевною мертвою,

Царевной моей справедливою.

Дворянкой моей эрудитною,

Писательницей гениальною,

Красавицей самой писаной…

Ты владычица есть и останешься.

И морская что ни на есть, и земная.

На все веки вечные. Веки буйные.

На том свете. Да на этом, таком окаянном…

Вернулся домой старик, глядь,

Пред ним его ветхая хата,

А пред хатой – разбитое корыто,

А у корыта сидит его старуха.

Здоровая и счастливая.

На брегу самого синего моря.

И присел бочком старикашечка,

И обня́л ее силою сильною.

И увидели они вдруг,

Что напротив избушки их ветхой

Расцвела виноградная ветка.

Как бы в премию от золотой рыбки,

За спасение ее удали…

«Идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, получите…»

Как-то я там был

И мед с пивом пил.

На обед мне подали рыбелину.

Простую, не золотую.

Может быть…

Я до конца не уверен.

Я желания не загадал,

Видно, я прогадал.

В золото верю я мало.

А обед удался на славу…

И симфония вдруг зазвучала.

Видно, в чудо я верю мало.

Расцвели виноградной лозою стихи,

Пушкин, не смейся… Прости…

Июль 2021 года

Проза

Наталия Янтер

Родилась в 1987 году в Москве в семье врачей. Окончила МИФИ (факультет теоретической и экспериментальной физики).

Работала корреспондентом в районной газете «Новое зеркало». Изучала литературное мастерство на курсах CWS.

Тарзанка

(Рассказ)

По зеленоватой, широко разлитой и подернутой тополиной мутью речной глади плыли стайкой золоченых рыб узкие, сухие листья – предвестники близкой осени. Но погода стояла теплая, сухая, еще летняя, и вода в реке была что бабушкин компот, хоть и миновал давно Илья Пророк.

Накупавшись всласть, Варя и Маша распластались на застеленных истертым покрывалом мостках в тени плакучей ивы и лениво отмахивались от щекотных прикосновений низко-низко склоненных бахромчатых ветвей.

– Скучно, – не поднимая головы, протянула Варя.

– Да, – согласилась Маша.

До отъезда домой оставалась всего неделя, а дальше обычная суета перед новым учебным годом, и начнется… Подъем под раздражающее дребезжание будильника. Переругивания с мамой: «Ну ма-а-ам, так давно уже никто не ходит! Это ж прошлый век!» Еще больше поглупевшие за лето мальчишки из класса. Ворчание вечно всем недовольных учителей. А потом уроки, уроки, уроки. Средняя школа. Восьмой класс. Деваться некуда.

Вот бы прямо сейчас, в эту самую минуту произошло что-нибудь из ряда вон! Что-то такое, что примирило бы с надвигающейся осенней скукой. Что можно вспомнить промозглым, размытым от непрестанного дождя вечером и улыбнуться, порадоваться, загордиться – было, было, было!

Эта общая, невысказанная мысль витала в разморенном солнцем воздухе над двумя девичьими головками – темной, кудрявой, вечно взлохмаченной Вариной и русой, с покорными ласковыми локонами – Машиной. И обе девочки, блаженно зажмурив глаза, грезили – каждая о своем чуде.

Незаметно настал вечер. Река залилась румянцем, на поверхность ее легли косые тени от ив. Если бы не легкая рябь, казалось бы, что вода застыла, фиолетово-красная, как смородиновое желе. Таким же стоячим, с чуть заметным движением выдался последний месяц этого деревенского лета. Ни приставучих мальчишек, ни шумных с песнями и хохотом посиделок у костра на опушке леса, ни забегов в сумерках по полям в поисках молочных, скрипучих початков невызревшей еще кукурузы.

Все закадычные дружки-подружки разъехались да разбежались. Кто-то до срока вернулся в город отходить от деревенской вольницы. Кто-то остался, но за лето вытянулся, повзрослел и теперь вместо ребячьих игр крутил тихую, слюнявую любовь на задворках деревни. Кто-то, помогая родне, отчаянно корпел в огороде без права переписки.

Только Варя и Маша остались неприкаянные, предоставленные сами себе. И не с кем им было таскать карасей да ротанов из затянутого ряской пруда. Не с кем гонять наперегонки с горы на допотопных велосипедах. Не с кем гулко тарахтеть по деревенским колдобинам на «Муравье». Не с кем, не с кем, не с кем…

– Слышишь, гудит? – встрепенулась вдруг Варя.

Над темнеющей, в закатных пунцовых разводах водой разнеслось гудение, словно гигантский жук вот-вот должен выпорхнуть из-за поворота, за которым, извиваясь, скрывалась река.

– Точно, гудит.

– На моторке кто-то, – уверенно определила Варя. – Небось какой-нибудь богатенький буратино прикупил.

В последнее время на реке все чаще стали появляться диковинные судоходные средства. Хозяйничали загадочные новые русские, как презрительно называла их бабушка. У этих новых денег куры не клевали. Поэтому сперва они отстроили свои замки – коттеджи один другого богаче повырастали по всей деревне: на поле, где раньше важно гуляли коровы, за прудом, на месте большого, шумного птичьего двора и у самого леса. А потом стали обживать реку самыми экстравагантными способами. То водный скутер просвистит, подняв столб брызг, то катер белый, огромный, которому и речка-то их мала, чинно проплывет.

– Эх, вот бы прокатиться… – мечтательно протянула Варя.

– Тебя им там только и не хватает для полного счастья.

Варя дерзко мотнула чернявой копной, запрыгали-затанцевали смоляные колечки.

– Меня, кого ж еще!

Гудение обернулось мощным, все нарастающим гулом, а к берегу от излучины побежали мелкие волны – последыши тех, что носом вспорола невидимая пока лодка.

– Вот сейчас, сейчас… – Варя напряженно всматривалась туда, где лес обступал стеной реку, скрывая ее от глаз.

Моторка должна была вот-вот появиться… И появилась.

Грязно-белая, надувная, с прицепленным к корме тяжелым мотором, она задрала тупой нос над речной гладью, распушила седой хвост из брызг. В лодке, заглушая шум захлебывающегося соляркой и непосильной ношей мотора, улюлюкали и гоготали трое загорелых парней.

– Буратины не богатенькие, зато аж три штуки – выбирай любого, – едко прокомментировала Маша.

– Да ну тебя, – беззлобно ответила Варя, собираясь опять улечься. Но вдруг подалась всем телом вперед. – Так это ж Степка!

Она тут же вскочила, точно оса ее укусила. Замахала руками, словно ту осу прогоняла, и завопила:

– Степка! Степка!

Варю заметили, лодка сбавила ход, улюлюканье стихло. Что-то быстро обсудив между собой, парни поплыли к берегу. Степка среди них действительно был.

– Девчонки, айда с нами! – прогорланил он крепким басом, когда лодка подобралась к мосткам.

Варя тут же сиганула в воду и, уверенно загребая, поплыла. На полпути только опомнилась, обернулась:

– Маруся, чего стоишь?! Прыгай давай! Уплывут же!

Маша робко переминалась на длинных, самую малость еще олененковых ногах, потом решилась, зажмурилась, зажала нос и соскочила солдатиком в темную, маслянистую реку.

Степка был им роднёй, если точнее – сколько-то там юродным братом. Про таких говорят седьмая вода на киселе и обычно ровным счетом ничего про них не знают. Девочки же, напротив, Степку знали отлично, как, впрочем, и то, что никакой он на самом деле не Степка, а очень даже Сашка.

Сашка Степнов (отсюда и погоняло) обретался в их же доме, только на соседней терраске, где раньше жила дедушкина сестра. Баба Лиза, так ее звали, женщина была суровая и внучка не жаловала. Степка с ней уживался плохо и чуть что срывался к деревенским приятелям, у которых, бывало, дневал и ночевал – только бы бабка отвязалась, не лезла со своими грядками и нравоучениями. Но баба Лиза два года как померла, и Степка поселился в доме совсем. Только вот этим летом его было не видать.

Слухи про то ходили разные. Одни делали большие глаза и зловещим шепотом сообщали: «Сашка-то ваш бандитом заделался. Точно-точно, и в газетах писали. Он со своими головорезами ларьки в столице грабит, а потом сжигает, чтобы следы замести!» Другие со знанием дела говорили: «Добегался Сашка. Все. Весной еще упекли да двушку впаяли». Катька, прошлогодняя Степкина подруга, лениво растягивая слова, со знанием дела сообщала всякому желающему просто и понятно: «Да забуха-а-ал Степка-а, к гадалке не ходи. В Селки поеха-ал да и забуха-а-ал». Селки были соседней деревней – место не хуже прочих, где Сашка, он же Степка, мог как быть, так и не быть.

Вообще, зная Степку, можно было поверить во все что угодно. Бедовый был больно. Угадывалось это и по внешности: смуглый, высокий, мышца играет, а глазищи как у цыгана – чернющие, опасные. Варю это нисколько не смущало, и держалась она с ним совершенно запанибрата. А вот Маша побаивалась и сторонилась. Теперь же, очутившись в лодке, с опаской поглядывала на его дружков, которых он тем временем представлял:

– Прошу любить и жаловать, Серега, он же Серый.

И Макс. А это сестренки мои любимые, Варька и Маня. Я за них любому глотку перегрызу, поняли! – Степка грозно зыркнул на приятелей. Но тут же рассмеялся, мол, это я так, на всякий пожарный.

Машу его заверения не успокоили. Она все пыталась понять, похожи ли Серый с Максом на бандитов, способных ограбить и поджечь ларек. Серый вроде не похож – загорелое, худое лицо с прямой, выгоревшей до соломенного цвета челкой, наискось падавшей на лоб до самых глаз, по-девичьи выразительных, незабудковых. Как ни старалась, Маша не могла представить, чтобы эти глаза, в которых сейчас плескались-резвились золотистые пятнышки, могли смотреть на кого-то с жестокостью и злобой.

Макс – другое дело. Он был похож на Степку, только выше и смуглее. Черты лица у него были тоньше, правильнее, но темные глаза сверкали опасно, как у ночного зверя. Маша съежилась, ей захотелось стать маленькой, незаметной. Захотелось не быть. Макс тоже улыбался красивыми, чуть полными губами, но улыбка эта словно бы была сама по себе и от того казалась зловещей. Этот точно бандит. Маша решила, что Серый ей нравится, а Макс совсем нет. Поэтому она села подальше, насколько позволяла теснота лодки, и старательно делала вид, что его не замечает, хотя постоянно чувствовала на себе цепкий и колючий взгляд.

Поплыли.

Варя была в своей стихии – громко смеялась, болтала без умолку. Они плыли каких-то пять минут, а она уже все обо всех знала. Оказалось, что ребята прямиком из Селков приплыли – с местом Катька не ошиблась. Только они там не бухали, вернее, бухали, конечно, но не только – в основном работали. Одному толстосуму срочно понадобилась дача – ее и строили.

– Такая дурища получилась, мама не горюй. Три этажа, чердак, а в подвале бассейн – не лужа какая-нибудь, а настоящий – чуть не сдохли, пока плитку ложили, – вдохновенно вещал Степка.

– Ага, а комнат-то сколько – настоящий, мать его, лабиринт, – подхватил Серый. – Я даже переживать за мужика начал – никак заблудится в своей же хате да и помрет с голодухи.

Степка с сомнением покачал головой.

– Хрен два такой жиртрест с голодухи откинется!

Маша сидела молча и слушала беседу вполуха. Ей сразу стало ясно, что Серому нравится Варя, обычное дело. Она вон какая разговорчивая, и ямочки на щеках играют, когда улыбается. От нее всегда все мальчишки без ума. Все, кроме этого странного Макса. Варя по своей природной любознательности спросила его, почему у остальных кликухи есть, а у него нет, а он глянул на нее как на пустое место своими черными глазищами и процедил:

– Кликуха-то есть, да не про твою честь.

Сказал как отрезал, не улыбнулся даже, хотел, чтоб отстала. Да и черт с ним.

Маша смотрела, как проплывают мимо берега, поросшие осокой, склоненные к воде гибкие стволы ив, как разбегаются по темной воде кругами волны от носа лодки, как качаются на этих волнах разля-пистые листья кувшинок и как с них – пляц-пляц – шлепаются в воду потревоженные лягушки.

Все кругом было окутано легкой сиреневой дымкой, предвещавшей близкие сумерки. Воздух, еще храня солнечное тепло, уже наполнялся ночной прохладой. Маша жалела, что увязалась за Варей, и ежилась от холода. Кожа покрылась противными гусиными крапинками – все вещи, увы, были неосмотрительно оставлены на купальне. Вдруг ей на плечи легло что-то плотное и шершавое. Оказалось, что Макс быстро и незаметно переместился со своего места и теперь сидел рядом, оправляя на ее плече рукав невесть откуда взявшейся рубахи.

– Вот, держи. Да не трясись ты, тихоня! – скомандовал он.

– Сп-спасибо, – пробормотала Маша, стараясь не смотреть на своего спасителя.

– О, так ты не немая! – присвистнул Серый. – А я-то думал, ты это, ну, того… Хотя Макс, коли захочет, и немую растормошит.

Маша почувствовала себя спичкой, щекам сделалось горячо. Но тут Серый внезапно умолк, стушевавшись под тяжелым, не обещавшим ничего хорошего взглядом Макса.

– Ну ладно, так что я там говорил… – обратился он к Варе. И они снова принялись болтать.

Только иногда Варя нет-нет да и посматривала удивленно на притихшую сестру. Маша же ничего не замечала. Она сидела очень прямо, вся – один сплошной нерв, который, точно гитарную струну, наматывало на невидимые колки. Туго, до предела – ни поерзать, ни скособочиться. Всем телом ощущалось приятное тепло, даже жар, и рубашка была здесь совсем ни при чем. Просто Макс сидел теперь так близко. Слишком близко.

– Долго еще плыть? – поинтересовалась Варя.

– Дык все, считай, приплыли, – ответил Степка.

Обогнув обрывистый выступ берега, он подвел лодку к деревянным, кособоким сваям и проворно пришвартовался. Пока остальные выбирались из лодки, Степка пошарил под сиденьями и выудил оттуда целлофановый куль, в котором что-то красноречиво булькнуло.

Расположились на самом обрыве. Толстые, выпирающие из земли корни гигантской ветлы, возвышавшейся над обрывом и рекой, оказались весьма удобными посадочными местами.

– Ну что, девочки-мальчики, хлопнем по маленькой – и айда с тарзанки прыгать!

С радостным возбуждением Степка раскладывал на заботливо расстеленной газетке свои немудреные припасы, один за другим доставая их из кулька. Сперва появились пластиковые стаканчики, следом – уже початая бутыль дешевого портвейна, полбуханки ржаного хлеба и, наконец, три соленых огурца.

– Умм, огурчики-то какие! Блеск! Мамка Серого солила, уж она умеет.

Щелкнув перочинным ножиком, Степка ловко, хоть и криво настрогал хлеб и огурцы на закуску. Разливая по стаканам портвейн, вопросительно взглянул на девочек:

– Дамы, пить будем?

– Разве что немножко, – опасливо кивнула Варя. – Для храбрости.

Маша отказалась, хотя ей-то как раз выпить бы не помешало – с храбростью в данный момент у нее дела обстояли плохо. С ужасом она смотрела на раскачивающийся над обрывом канат, один конец которого терялся где-то высоко в ветвях дерева, к другому хитроумным узлом была прикручена металлическая перекладина. Тарзанка напоминала ту, которую в саду смастерил для них дедушка, но крутой, высокий обрыв и темная бездна реки за ним делали ее несоизмеримо более опасной.

– Посторонись, тихоня. – Маша не заметила, как к ней подошел Макс. Его черные глаза блестели, как агатовые, – Маша приписала этот эффект действию портвейна.

Макс поднял с земли длинную рогатину, с помощью нее подтянул к себе перекладину тарзанки. Крепко ухватившись жилистыми руками за концы по обе стороны от громоздкого узла, он сделал несколько шагов от обрыва. Канат натянулся, жалобным скрипом отозвалась крона ветлы. И Макс побежал.

Через секунду он уже парил над рекой, удерживая вес вытянувшегося в струну тела одной силой прямых, словно спаянных с перекладиной рук. В тот момент, когда тарзанка на мгновение застыла в предельном положении, чтобы затем дать обратный ход, Макс выпустил перекладину и стремительно вошел в воду, скрывшись из виду. Маша любовалась каждым моментом этого действа, испытывая одновременно восторг, ужас и восхищение. Морок спал только, когда Макс снова вынырнул на поверхность, отфыркиваясь и отплевываясь.

– Ну что, Маня, ты следующая. – Степка, очутившийся рядом, подтолкнул Машу к обрыву и вручил ей перекладину, еще сохранявшую тепло рук Макса.

– Держись только крепче и не отпускай раньше времени, – напутствовал он.

Маша хотела отказаться, но все происходило так быстро, что ей ничего другого не оставалось, как вцепиться в железяку так, будто от этого зависела вся жизнь. На ватных ногах она попятилась назад, как это делал Макс, потом неуверенно побежала: раз, два, три…

Маша полетела.

Ветер верещал прямо в уши. Ноги били по воздуху, продолжая бежать, но не находя опоры. Мышцы рук напряглись до предела. Пальцы заскользили по металлу, готовые разжаться в любой момент. Маша хотела закричать, но не смогла.

– Отпускай! Отпускай! – неслось с берега.

И Маша отпустила. Головокружительное свободное падение оборвалось внезапно – теплая, непривычно жесткая вода впилась в Машу миллионом пузырьков и, сомкнувшись над головой, потянула вниз. Однако через секунду Маша вынырнула – довольная, улыбающаяся, глаза блестят – и это без всякого портвейна.

Темнело, но ребята, разгоряченные алкоголем и адреналином, забыли о времени. Снова и снова они отрывались от земли, взмывали над подернувшейся туманом рекой, со свистом рассекали вечерний воздух и с отчаянным всплеском скрывались в толще воды, чтобы тут же вынырнуть, быстро подплыть к темному берегу, оскальзываясь на его глинистых боках, вскарабкаться на вершину обрыва и начать все сначала.

Когда очередь доходила до девчонок и те с визгом, молотя в полете ногами, неслись над рекой, парни делали передышку, торопливо и жадно заглатывая мутно-красную терпкую жидкость из пластиковых стаканчиков. Вскоре бутылка опустела, и Степка, бывший на разливе, метко зашвырнул ее в ближайшие же кусты. Бутылка только обиженно звякнула.

– Макс, давай рыбку! – заорал Степка. Его захмелевшая душа требовала веселья. – Девки, смотрите, че ща будет!

– Рыбку так рыбку, – равнодушно протянул Макс и вальяжной походкой направился к тарзанке. Около Маши задержался буквально на мгновенье. Ее обдало проспиртованным жаром его дыхания, когда он прошептал: – Смотри хорошенько, тихоня. Как заправский спортсмен подходит к турнику, так Макс подошел к краю обрыва – в кажущейся расслабленности чувствовалась собранность и готовность. Резко схватив перекладину, он потянул ее на себя, сделал несколько шагов назад, в этот раз так натянув канат, что замершие зрители услышали треск рвущихся ниток. Разбежался и прыгнул.

Прыгнул, но не повис как обычно на перекладине, а стал раскачиваться всем корпусом – вверх-вниз, вверх-вниз. Движение внутри движения. На излете, сделав усилие, Макс чуть подтянулся, точным, рассчитанным движением высоко перед собой вскинул прямые, плотно сомкнутые ноги и выпустил перекладину, подавшись при этом вперед. Тарзанка резко дернулась вверх, а Макс, ускользнув в последний момент от металлического обуха перекладины, стрелой полетел вниз.

Маша судорожно выдохнула. Последним, что ей и остальным удалось разглядеть с берега, были пятки – неестественно белые в сумерках, они мелькнули в водовороте брызг.

– Видали! Видали! – захлебывался Степка. – Как он так, а потом фигак, и вот эдак!

– Согласен, мастерски исполнил! – деловито подтвердил Серый.

– А ты так умеешь? – поинтересовалась Варя.

– Не, как-то сдуру попробовал – ну а че, думал, делов-то. Ну и сиганул. Да так и хренакнулся плашмя – причиндалы отбил, мама не горюй!

Машу проблемы Серого и его причиндалов волновали мало. Не отрываясь, она смотрела на реку, теперь уже спокойную, тихо струившуюся в сгущавшейся темноте. Сколько прошло времени – десять секунд? Двадцать? Минута? А Макса так и не было видно…

Произошедшее дальше Маша едва ли смогла бы кому-нибудь объяснить. Даже самой себе. Секунду назад она еще всматривалась в черноту убегающей вдаль реки, врастая босыми ногами в береговую глину. А теперь вот неслась сломя голову к обрыву с единственным желанием – вернуть, отобрать у воды то, что та присвоила не по праву.

Но река не собиралась сдаваться без боя, и у нее был сообщник… Маше почудилось, что под ногами у нее заворочался кит – холодный, покатый и склизкий. А потом она свалилась в воду, распластавшись на миг по ее поверхности. Как будто тысяча ежовых игл вонзилась в грудь, живот, бедра. Потерявшись от боли, Маша начала тонуть. Она то полностью уходила под воду, то, вырвавшись на мгновение из обманчиво нежных объятий, выныривала, жадно заглатывала ртом воздух, хватала его руками, но, оглушенная паникой, никак не могла удержаться на поверхности.

Вдруг чья-то рука с силой вытянула Машу из воды и, удерживая за затылок, не отпускала, давая время опомниться, прийти в себя. Откашлявшись, Маша обернулась. Ее спасителем оказался Макс.

– Совсем сдурела! – заорал он. – Ты ж утонуть могла, дурища несчастная! Чего лыбишься?!

Маша действительно улыбалась, а из глаз, в упор смотревших на Макса, словно ощупывающих его, чтобы удостовериться – живой, – текли, смешиваясь с водой, соленые слезы.

– Я., думала… хлюп… думала, ты… хлюп-хлюп…

– Так ты что, спасать меня собралась? – Вид у Макса был ошарашенный.

Маша робко кивнула.

– Вот же дуреха, – пробормотал Макс уже совсем не сердито.

Водное происшествие прошло незамеченным, если не считать, что сама того не желая, Маша положила начало новому развлечению. Степка, Варя и Серый теперь по ее примеру ныряли прямо с обрыва, оставив на время в покое тарзанку. Над рекой неслись их дикие крики и хохот.

Маше было не до веселья. Она сидела под деревом, снова закутавшись в рубашку Макса, и мелко дрожала. Заметив, что Маша никак не может согреться, сидевший рядом Макс обнял ее, прижал к себе – Маша не сопротивлялась. От движения полы рубашки разошлись, и Макс бросил вороватый взгляд на плоский Машин живот, на котором после удара о воду пунцовыми пятнами обозначилась карта неведомого континента. Осторожно, кончиками пальцев Макс прикоснулся к воспаленной коже – покоритель новых земель. Маша шумно выдохнула, точно легкие ее были воздушным шариком, из которого выпустили воздух. Макс вдохнул ее выдох и не остановился.

От каждого теплого, чуть шершавого касания у Маши внутри все переворачивалось, тянулось и дрожало, как сладкие нити обжигающе-густой клубничной карамели, томилось смутным, пока незнакомым желанием. Голова ее откинулась на плечо Макса, губы приоткрылись в ожидании, чего – она толком не знала. И Макс показал, просто и понятно. Поцелуй получился жарким, мокрым, тайным, хмельным, со сладко-пряным привкусом портвейна. И все это было так важно и так не важно одновременно, потому что этот поцелуй был для Маши первым.

Дальше события развивались стремительно, но, увы, не в том направлении, о каком мечталось Маше. Неведомая сила оторвала Макса от нее и опрокинула его на землю. Затуманенным взглядом Маша наблюдала, как эта сила тяжелым, темным сгустком навалилась на Макса и злобно зашипела отчего-то Степкиным голосом.

– Какого хрена тебе надо! Паскуда! Сказал же – сестер не трогать! Убью, сволочь! Получай! – Степкин кулак, взметнувшись, страшно опустился туда, где должно было находиться лицо Макса. – Нравится? Еще хочешь? На, гад! Получай!

Снова и снова этот кулак, потемневший от крови, продолжал обрушиваться на Макса. Маша вскочила, заметалась – хотелось помочь, спасти Макса от буйной, подогреваемой алкоголем, а значит, неконтролируемой Степкиной агрессии, но как это сделать, она не знала.

Улучив момент, Маша вцепилась в Степкину руку, занесенную для очередного удара. Вцепилась что есть сил, с яростью вонзив ногти в смуглую, упругую кожу. И тут же жалким котенком отлетела в сторону, больно, до крови приложившись затылком о равнодушную ветлу. Но краткой передышки Максу хватило, чтобы дать отпор обезумевшему Степке.

Маша, обмякшая, безвольная, точно набивная кукла, сонным взглядом наблюдала, как скручиваются в тугой клубок, извиваются и распадаются, чтобы сойтись вновь, тела Макса и Степы.

Поначалу Степка одерживал верх, но вскоре Макс подмял его под себя, оседлал, сжав коленями до хруста грудную клетку. Степка задыхался, отплевываясь густой, бурой кровью, но Макс не отпускал. Теперь уже его кулак то поднимался, то опускался страшно и неистово, превращая Степкино лицо в кровавое месиво.

Словно сквозь мокрую вату Маша слышала пыхтение дерущихся, потом чей-то визг, а напоследок уже как бы из другого мира суровый оклик:

– Креч, оставь его! Хватит! Убьешь ведь! Креч, мать твою!

И Маша отключилась.

Обратно плыли в кромешной темноте, притихшие и понурые. Степка в гордом одиночестве сидел на носу, отвернув разбитое лицо к реке. Кое-как примостившись между двумя сиденьями, на плече Серого дремала Варя. А сразу за ними Маша оказывала первую помощь Максу. Наслюнявив кончик его же рубашки, она аккуратно оттирала кровавую юшку с распухших губ и крутого подбородка – выбитый нос Макс, к счастью, успел вправить себе сам, пока Маша не видела.

Закончив, Маша робко поцеловала Макса в щеку, на которой проступал, наливаясь густо-лиловым цветом, огромный синяк.

– Какая смелая у меня девочка, – криво ухмыльнулся Макс, но в голосе чувствовалась нежность. Маша улыбнулась – пусть всего на пять минут, пока лодка не причалит к купальне, но ей нравилось быть его девочкой. Привычным уже движением Макс обхватил ее за плечи и притянул к себе.

– А что значит Креч?

– Да так, ерунда. Сокращенно от Кречет – погоняло у меня такое.

– Кречет? – задумчиво протянула Маша. – Это птица?

– Да. Сокол. Самый крупный.

– Тебя поэтому так назвали?

– Да нет. – Макс улыбнулся. – Просто умею горланить похоже. Полезная штука, когда на стреме стоишь…

Он осекся, как будто хотел что-то еще сказать, но в это время лодка остановилась. Так и не поворачивая головы, Степка траурным голосом объявил:

– Приплыли, – и раздраженно добавил: – Эй, там!

Поживей! Вам в игрушки играть, а нам еще до Селков плыть.

Когда Варя и Маша, мокрые и продрогшие, очутились на мостках, лодка уже скрылась за поворотом, и только несся из темноты далекий, все затихавший гул ее мотора. Отыскав на ощупь одежду, девочки наспех оделись.

– Пойдем скорей! Ох, чую, достанется нам от бабушки по самое не балуйся! – затараторила Варя. – Ночка будет, мама не гор…

Так и не договорив, она испуганно умолкла – над темным лесом, над рекой, точно заиндевевшей в молочном свете худенького месяца, который появился из-за курчавых верхушек, разнеслось грубое, с хрипотцой кьек-кьек-кьек, а за ним протяжное кеек-кеек-кеек.

– Что это? – Голос у Вари дрожал, глаза блестели тем же инеем, что и река.

Озираясь по сторонам, она уже представляла себе, как из зарослей прибрежного камыша сейчас выскочит ужасное, плотоядное чудище. Разъяренная бабушка с ремнем наперевес уже не казалась ей худшим из зол.

Маша же была на удивление спокойна. Вслушиваясь в повторявшийся, рвущий покрывало ночной тишины звук, она улыбнулась:

– Это кречет…

Кира Грозная

Поэт, прозаик, редактор.

Член Союза писателей Санкт-Петербурга, Союза журналистов Санкт-Петербурга и Ленинградской области. Автор пяти изданных книг. Лауреат литературной премии имени Н.В. Гоголя (2018), премии Правительства Санкт-Петербурга в области журналистики (2019), финалист Всероссийской премии искусств «Созидающий мир» в номинации «Лучшая проза» (2020).

Черный кролик

Мы с Генкой возвращались домой после купания в озере, и вдруг кто-то свистнул из-за забора частного дома. Это был Юрка Глотких. На самом деле Юркина фамилия была Гладких, но я когда-то давно решила, что она происходит от слова «глотка», да так и пошло.

Мы жили в крошечном поселке, в заводском общежитии, и я присматривала за Генкой с того дня, когда его принесли в наш барак пухлым карапузом. Местные были уверены, что Генка – мой младший брат, поскольку постоянно видели нас вместе. В раннем детстве Генка вечно таскался за мной. Когда он повзрослел, мы начали драться: из-за незамысловатых игрушек (разумеется, общих), Генкиного дерзкого языка, моей дружбы с другими мальчишками поселка, да и вообще, просто так. И все-таки мы были неразлучны. Я приходила присматривать за Генкой, когда его мать, тетя Валя, работала в вечернюю смену. «Хошь секрет? – спрашивал Генка, щурясь (от чего лицо его становилось недоверчивым и коварным). – Маме моей хоть звук – в глаз». Он изъяснялся лаконически. Я клялась, что никогда не выдам его секрет. Генка отодвигал тяжелую железную кровать, приглашая заглянуть в щель между кроватью и стенкой. За кроватью валялись груды яичной скорлупы, обглоданные куриные кости, скомканные бумажки, прочий мусор. «Там у меня помойка», – хвастался Генка. «Четко», – одобрительно отзывалась я. Потом мы садились на пол перед тети-Валиной тумбочкой, открывали ее и принимались рыться внутри, изучая содержимое…

Итак, нас окликнул из-за забора здоровенный бугай Глотких.

– Здорово, мелюзга! – приветливо помахал он. – Заходь на перекур!

– Спасибо. Не курим, – с достоинством проговорил Генка.

– Кто бы сомневался, пузан. Ладно, все равно лезьте. Телик поглядим. Айда. – Юрка раздвинул кусты, открыв большую прореху в сетке забора.

Мы охотно приняли приглашение.

– Сейчас «Четыре танкиста и собака» начнутся, – сообщил Юрка, запуская нас в дом.

– Четко, – обрадовался Генка. И в предвкушении киносеанса толкнул меня в бок.

Я знала, что Генка обожает «Четырех танкистов». Недавно мать наказала его, лишив на две недели телевизора. А тут такое везение!

Сама я к «Танкистам» была равнодушна, как вообще к кино. Мое раннее детство прошло вовсе без телевизора. Позднее, когда у нас все-таки появился «ящик», как называл его мой отчим Виталик, я проявила к нему полное безразличие. Читать любила, это да, но телевизором практически не интересовалась. Иногда смотрела вместе с родителями «Что, где, когда», реже – «Ну, погоди» или отечественные приключенческие фильмы. «Четыре танкиста и собака» – фильм неплохой, только шел он в такое время, когда родители были на работе. В эти часы я предпочитала свободно болтаться по поселку, а не сидеть у «ящика».

Глотких пригласил нас в комнату, рассадил, как билетер в кинотеатре, и включил телик.

Все время просмотра Генка сидел прямой, вросший в табуретку, изредка со знанием дела перебрасывался репликами с Юркой. Мне было скучно… Поднявшись с места, начала бродить по комнате. С интересом разглядывала горку с посудой, старенькую вешалку, приколоченную у двери (Юрка похвастал, что она трофейная: привезена его дедом из фашистской Германии), и шифоньер, на котором валялись какие-то вещицы.

– Юрка, а что это? – спросила я, взяв в руку незнакомый инструмент с крутящимся зазубренным колесиком на конце.

– A-а, это? Алмаз, – небрежно отвечал хозяин, не отрываясь от экрана.

– Ты что! Алмаз – это камень драгоценный, – возразила я. – А тут какая-то резалка… Ой! Острая.

Я поранилась о зазубренное колесико и сунула палец в рот, чтобы остановить кровь.

– Сама ты камень, – фыркнул Юрка. – Алмаз – это струмент такой. Стекло резать. У моего бати вообще много струмента.

Отец Юрки Глотких был рабочим – как говорили, с золотыми руками. Конечно, выпивал, как все рабочие. Юркина мать Антонина Павловна трудилась воспитателем в детском саду. Она выгоняла пьяного мужа из дома с лаконичной формулировкой: «Где гулял, там и ночуй!» Старшего Глотких можно было найти спящим у родной калитки – Юрка заботливо подсовывал ему под голову подушку и укрывал ватником – либо на пляже, в своем ялике, покачивающемся у берега, с торчащими из-за бортика ногами в грязных ботах. Юрка, кстати, и туда притаскивал подушку и брезентовую накидку.

Юрка жалел отца, которого перерос уже на целую голову. Глотких, просидевший по два года в каждом классе, начиная с шестого, слыл самым великовозрастным восьмиклассником не только в нашей школе, но и во всем районе. Но надо было видеть, как он боялся своей матери, ни разу в своей жизни не произнесшей бранного слова, как поспешно сжевывал предательский окурок, когда она – руки в боки – появлялась у ялов на берегу озера, чтобы застукать его за курением.

– Погодь, фильм кончится, я тебе покажу, че за алмаз, – сказал Юрка. – А покамест положь и сядь.

– Правда, Танька, заколебала ходить тут и греметь, – поддержал Генка.

Послушавшись, я села на деревянный стул с резной спинкой. Он был жесткий и неудобный, однако на кровать, украшенную высокой горкой подушек, покрытых кружевной накидкой, Глотких садиться запретил.

Долго не усидела: «струмент» Юркиного отца магнитом притягивал. Тихонько встав, я подошла опять к шифоньеру и взяла в руку алмаз. Поискала взглядом подходящее, стеклянное, отдернула тюль и, не найдя ничего лучшего, полоснула зубчатым колесиком по оконному стеклу.

В ту же секунду прямо на моих глазах вид за окном словно накрылся мелкой, тонко прорисованной паутиной. Несколько мгновений я, приоткрыв рот, смотрела сквозь эту паутину на бегающих по двору кур, блаженно катающегося по траве щенка и несущегося вдоль забора пацана на мопеде. А затем стекло почти беззвучно ухнуло вниз, разбрызгиваясь, как выплеснутая из ковшика вода, и мелкой крошкой бисерно рассыпалось по подоконнику. Всего три приглушенных звука: «взз!» – чиркнуло колесико; «уух!» – стремительно ушло вниз стекло, как мое сердце в пятки; «дддзынь!» – дробно просыпался стеклянный град. И все. Дыра. Лишь укоризненно торчали снизу два кривых зазубренных кинжала, воинственно выделяясь на фоне рассохшейся рамы. В комнату тут же ворвался веселый ветерок.

И я, и Юрка с Генкой, подскочившие к окну, стояли молча, оцепенев от ужаса.

– Вы-ы! Валите отсюда! – зарычал, затрясся Юрка, толкая меня, а затем Генку к выходу из комнаты.

– А кино? – квакнул было Генка, но я уже бежала по двору, не слушая, как он канючит.

Лепетать извинения, предлагать «восполнить ущерб» было бессмысленно. Чем мы поможем убитому горем незадачливому хозяину дома? Без нас ему даже проще будет отмазаться. Например, наврать родителям, что кто-то с улицы кинул камень и разбил окно. Родители, возможно, еще порадуются, что не пострадали ни сынок-обалдуй, ни самый ценный предмет в доме – телевизор.

Я улепетывала с такой скоростью, что взбешенный Генка догнал меня только у нашего общежития.

Удивительное нахальство! Через пару дней мы шли к Юрке «досматривать фильм». С собой несли, в качестве извинений, два огромных магнита.

– …Целый год магнитили, – убивался жадный Генка. – И вчерашнюю серию из-за тебя пропустил!

У тебя аллергия на слезы, – всегда говорила мама. – Посмотри, какая некрасивая ты становишься, когда поплачешь: вся опухшая, в красных пятнах. Это тебе знак, что плакать нельзя. В страшных ситуациях нужно быть злой и сосредоточенной.

С девчонками только начни дружить – быстро докатишься…

Юрка на удивление легко нас простил и принял обратно. Видимо, маялся бездельем. Разбитое мною стекло уже было заменено, а рассохшаяся оконная рама зашпатлевана и выкрашена голубой краской.

– Все сам делал! – похвастал Юрка. – Батя работу принимал – похвалил.

Мы уважительно промолчали.

– Только батин струмент уже не тронь, – предупредил меня Юрка. – А то всю харю раскровеню. Перед началом просмотра он принес в комнату черного вислоухого кролика.

– Батя купил в городе, – пояснил он. – В этом году кроли гладкие, жирные, оттого что клевер хороший взошел.

Мы с Генкой подошли ближе и принялись рассматривать зверька. Одно ухо у него было с белым кончиком, и он смешно фыркал, когда Глотких щекотал ему нос.

– Дай подержать! – попросила я.

– Бери. – Глотких равнодушно сунул мне кролика в руки, как будто ему было совсем не жаль расстаться с таким сокровищем.

Кролик оказался теплым и мягким на ощупь. У меня аллергия на кошек, из-за этого я не могу их гладить и брать на руки. Но – странная вещь – на кролика никакой аллергии не было. Потерлась носом о его бархатные уши – ничего! Кролик фырчал и подрагивал, а потом уютно устроился на моих коленях и задремал.

– Дай его мне, – потребовал Генка, нетерпеливо наблюдавший, как я играю со зверьком.

– Видишь – он спит.

– Я тихонько…

Генка осторожно взял кролика у меня из рук и прижал к груди.

– Дышит, – грубовато-умиленно проговорил он. – И сердечко ишь как колотится…

Теперь в доме Глотких и у меня появилось занятие. Юрка и Генка уже досмотрели «Четырех танкистов», но кинопоказы продолжились. Когда мы приходили, мальчишки торчали у «ящика», а я тетешкалась с кроликом. Он уже узнавал меня, добродушно фыркал, тычась в мои руки. Я чесала ему за ухом, терлась о мягкую шерстку щекой. Только кормить его Юрка не разрешал, а на вопрос, как зовут кролика, удивленно уставился на меня, а потом махнул рукой: «А, Кешкой зовите». Когда Генка отрывался от «ящика», он тут же перехватывал у меня Кешку и сам возился с ним.

Однажды мы пришли к Юрке, когда его отец был дома. Юрка стоял на крыльце с кроликом на руках. Мы подошли, и я только протянула руку к Кешке, как появился отец Глотких. Нам он коротко кивнул, потом подошел к сыну, и тот отдал ему кролика.

То, что произошло следом, до сих пор стоит у меня перед глазами. Во дворе у гаража стоял самодельный верстак – пень с прибитой к нему длинной ровной доской. Юркин отец положил кролика на доску, левой рукой придерживая маленькое тельце. В правой его руке откуда-то появился молоток. Размахнувшись, рабочий ударил кролика молотком по голове!

Мы с Генкой заорали одновременно. Генка бросился к верстаку, я – от него. Забившись в угол двора, где рос плотный кустарник, решилась оглянуться. Отсюда было видно, что Кешка еще жив: он лежал и шевелил лапками.

– Что ты делаешь! Перестань, гад, фашист! – орал Генка, вытанцовывая вокруг старшего Глотких и пытаясь отобрать у него молоток.

Рабочий спокойно, почти без усилия отвел Генкину руку, при этом удерживая самого мальчика на расстоянии, и коротким ударом добил кролика.

Мы с Генкой рыдали. Юрка неуклюже пытался нас утешить.

– Вот дурни заводские, – недоуменно говорил он. – Крольчатину жрать небось любите? А че ревете? Кроликов этих в городе вон скока! Начнем всех жалеть – с голоду вспучит…

Мой левый глаз от слез почти не открывался. «У тебя аллергия на слезы, – всегда говорила мама. – Посмотри, какая некрасивая ты становишься, когда поплачешь: вся опухшая, в красных пятнах. Это тебе знак, что плакать нельзя. В страшных ситуациях нужно быть злой и сосредоточенной».

Я вспомнила мамины слова – и стала злой и сосредоточенной.

– Генка, пошли, – проговорила я, подходя к другу и обнимая его за плечи, как старшая сестра.

Генка, ослабевший и податливый, стоял и смотрел на кролика, не отрываясь. Посмотрела и я. Кешка безучастно лежал, вытянув задние лапки и поджав передние; выпученные глаза закатились и налились кровью.

Я взяла Генку за руку, и мы двинулись на выход – не к лазу, как всегда, а к калитке. Старший Глотких, криво улыбаясь, словно ему было неловко перед чужими детьми, посреди двора раскладывал на клеенке острые ножи.

– Давайте, валите! – презрительно крикнул нам вслед Юрка.

И, коверкая голос, пропищал:

– Городски-ие, вон каки-ие! Чистенькие ручки, клетчатые брючки!

Это была правда. В каждом из нас, командированных, хоть и выросших в заводском поселке, ничего не знавших, кроме него, стучал и бился Город, куда мы когда-нибудь возвратимся. И, пусть мы жили в бараке без горячей воды и мылись в общественной бане, мы отнюдь не были сельскими жителями.

Через час вернулись к Юркиному участку. Страх и любопытство подстрекали глянуть, что происходит там. На сетчатом заборе висела выпотрошенная черная шкурка. Юркина мать вынесла из дома таз, наполненный бурой кровью, и выплеснула его содержимое в выгребную яму.

– К Глотких больше – ни ногой, – глухо проговорил Генка.

И лаконично добавил:

– Пойдешь – в глаз.

Схватка с бесконечностью

Когда мне было четырнадцать, в нашем доме появилась импортная вещь. Моему отчиму, которого я по детской привычке называла Виталиком, подарили дипломат с кодовым замком. Вручая, важно подчеркнули: «Японский!»

Теперь каждый вечер мы с мамой заставали Виталика с дипломатом на коленях. Он, словно ребенок, получивший в подарок самосвал с опрокидывающимся кузовом, или кот, увлеченный блестящим шариком на нитке, наслаждался безделушкой – подолгу рассматривал дипломат, щелкал замками, – пока не наигрался и не охладел. Сложил туда импортные блокноты и еженедельники, привезенные из-за границы его братом, гендиректором совместного предприятия, убрал в шкаф и забыл.

Не забыла я. Дипломат магнитом притягивал, побуждая влезать в родительский шкаф и без спроса трогать чужую вещь, вытаскивать, открывать и закрывать. В мечтах я приходила с дипломатом в школу, и у Нельки Трифоновой с ее драным, грязным рюкзаком отваливалась челюсть.

Однажды я в очередной раз влезла в дипломат, вытряхнула на диван Виталикины блокнотики и принялась разглядывать кодовую систему. Три колесика по девять цифр. Сколько там комбинаций? Тридцать? Или больше? Интересно, как устанавливают код? Надо будет спросить у Виталика, когда он пораньше придет с работы.

Покрутила колесики туда-сюда; выставила все единицы, потом – двойки, тройки… перемешала ряды цифр. Заскучав, захлопнула дипломат. Раздался тихий щелчок. Я подергала замки – и похолодела: дипломат был плотно запечатан. Сама того не зная, я нечаянно установила какой-то код, без которого замок теперь не откроется. В панике принялась набирать и сбрасывать комбинацию за комбинацией… Безуспешно. Катастрофа! Перехватило горло, тягуче заныло за грудиной, а затем в животе; то постепенно разрастался липкий ужас.

Заметалась по комнате. Выбежала на балкон. Броситься, что ли? Но… пятый этаж! Словно со стороны я слышала собственное прерывистое дыхание; кто-то рядом плакал и повторял: «Нет, не надо, откройся, пожалуйста!»

Что сделают со мной, когда узнают, что я сломала дорогую уникальную вещь? Виталик так радовался подарку. Что теперь он скажет? Пожалеет, что столько лет воспитывал меня, тратился на мои книги, сапоги и пальто, занятия музыкой? А мама? У мамы «язык без костей» – так бабушка говорит…

Однажды я, еще второклашка, вилкой выцарапала на лакированной крышке купленного мне подержанного пианино «ТАНЯ». Виталик тогда сказал: «Давай я твоей кукле нос отрежу – ты огорчишься? Вот и мы расстроены. Это называется – вандализм!» Мне было стыдно. А ведь японский дипломат – это даже не пианино «Красный Октябрь», его никогда и нигде не купишь – проще маме с Виталиком заменить меня другим ребенком… Холодея, я вспомнила, как кричала бабушка, выведенная из себя моими детскими выходками: «Куплю другую девочку!»

Блокноты и еженедельники, извлеченные из дипломата, перекочевали в мой диван. Дипломат к приходу родителей я ставила на прежнее место. Звук поворачиваемого в замке ключа был сравним со щелчком автоматного затвора для диверсанта.

Нет, пожалуй, мне не компенсировать родителям этот ущерб ни помощью по дому, ни отличными оценками… Да и где их взять?

…Зазвонил телефон: Нелька Трифонова. Настоящий друг всегда появляется вовремя!

– Нелька, срочно приходи, – проныла я в трубку. – У меня несчастье!

– Ды-ы? Ну, чего там стряслось? – что-то жуя, поинтересовалась Трифонова.

– Придешь, расскажу.

– Ладно, – после небольшой паузы согласилась Нелька. – Жди.

Она явилась через полчаса. Тихонько поскуливая, я путано рассказывала о случившемся.

– Ну и тупизм! Я поражаюсь. Это хуже, чем ключи в канализационный люк ронять, – прокомментировала Нелька.

И сразу взяла деловой тон:

– Что делать будем?

– Не зна-аю…

– Давай попробуем набрать нужную комбинацию, – предложила Трифонова. – У меня через полтора часа тренировка по ушу, так что время есть. Возьми листочек, чтобы комбинации записывать. И не реви, справимся. Их там сколько всего – тридцать?

– Нет, по-моему, триста…

Математики, блин!

– Тоже ерунда.

Я кивнула, обезволенная: хорошо, что есть Нелька, которая все берет в свои руки.

…Полутора часов не хватило. Комбинаций оказалось столько, что мы и не предполагали, и с каждой неудачей их становилось больше и больше! На следующий день мы с Нелькой завели специальную тетрадь. Ее страницы украсились длинными колонками перечеркнутых цифр. Я последовательно набирала одну комбинацию за другой, говорила «нет», Трифонова вычеркивала, и мы шли дальше.

Блокноты и еженедельники, извлеченные из дипломата, перекочевали в мой диван. Дипломат к приходу родителей я ставила на прежнее место. Звук поворачиваемого в замке ключа был сравним со щелчком автоматного затвора для диверсанта. Хлопала дверь, раздавались голоса мамы и Виталика, продолжавших разговор, который они вели в дороге. Работали они в разных отделах: Виталик – начальником лаборатории, мама – инженером-экономистом. Тема одна, люди общие, но весь день врозь, – им было что обсудить.

Разувшись и раздевшись, мама без стука заглядывала в мою комнату.

– Слушай, Танька, колготки тебе «оторвала», – восклицала она, и я поворачивалась к двери с дежурно-приветливой миной. – Серые и черные. Давали по две пары в руки, но я возмутилась: «Вы что, у меня три дочери! Четырнадцать и пятнадцать лет». Продавщица ехидно: «А третьей сколько?» Я не растерялась: «Двум – четырнадцать, одной – пятнадцать». Очередь ржала. Вот, держи две пары; третью себе оставлю.

Я благодарила, радовалась и впрямь ценному подарку… Вечерами, сжавшись в комочек на своем диване, слушала доносившиеся из-за стенки разговоры родителей. При скрипе дверцы шкафа мое сердце пропускало экстрасистолу. Но мама и Виталик между собой говорили только о работе, других тем не было. До меня доносилось: «контрагенты», «приемка», «испытания», «военпреды», «скользящий график»… Ни одного упоминания о дипломате с кодовым замком. Он был забыт, фактически брошен в чулан ненужных вещей. А мог быть отдан мне, и я ходила бы с ним в школу, а не сидела на диване, как воровка, подслушивая и гадая: разоблачат, не разоблачат?

Загнанная в угол, придавленная, я заговорила, сознаваясь в содеянном. Говорила быстро, захлебываясь, слова сталкивались, как стеклянные шары, чуть не опережая друг друга, а силуэты подрагивали, отдаляясь и приближаясь.

Прошло больше месяца. Комбинаций оказалось невероятно много. Мы с Нелькой угодили прямиком в Бесконечность. Каждый день занимались бессмысленным подбором цифр; две-три тетрадные страницы оказывались исписаны. Устав и одурев, мы отдыхали: жарили картошку, пили чай, читали книги из родительской библиотеки, выискивая «пикантные подробности», как это называла Трифонова.

– Ладно, – благодушно говорила она, – тащи своего Цвейга!

– Может, лучше Жоржи Амаду?..

Уходя домой, Нелька произносила заговорщицким тоном:

– Завтра продолжим.

Все кончилось неожиданно. В субботу я вернулась с прогулки, а дома – генеральная уборка. Стулья, комод, тумбочки – все было сдвинуто со своих мест. Блестел свежевымытый, еще не просохший паркетный пол, на диванах валялись извлеченные из шкафов вещи. Мама подступила ко мне с тетрадкой, раскрытой на середине:

– Объясни: что это?

– Что? – переспросила я, тупо глядя в знакомые столбики перечеркнутых цифр.

– Что это за письмена? Моя дочь вступила в секту? Или заболела шизофренией? Или нюхает клей «Момент»? – Вопросы, один страшнее и бредовее другого, накатывались на меня, как волны на немой береговой валун.

Я застыла, тщетно пытаясь сочинить хоть какое-то внятное объяснение. Мама ждала. Тут из большой комнаты, где тоже были открыты шкафы и валялись на стульях вещи, показался Виталик с дипломатом в руках и озабоченно спросил у мамы:

– Лида, ты не знаешь, почему мой дипломат не открывается?

Прихожая, вешалка, зеркало, раскачивавшиеся передо мной, помутнели. Родители стояли насупленные, мама – с тетрадкой, Виталик – с дипломатом. Загнанная в угол, придавленная, я заговорила, сознаваясь в содеянном. Говорила быстро, захлебываясь, слова сталкивались, как стеклянные шары, чуть не опережая друг друга, а силуэты подрагивали, отдаляясь и приближаясь.

– Ты рылась в наших вещах? Тебя что, показать психиатру? – Это мама.

– Почему дипломат такой легкий? Я туда сложил расчеты по диссертации, и сейчас они мне понадобились. – Это Виталик.

И тут я вспомнила, вспотев, что один из блокнотов был заполнен: какие-то записи, цифры… У Виталика был практически нечитаемый почерк: стрелки-слова, прямые линии с изредка выныривающими хвостиками. Я бросилась в свою комнату, полезла в диван, в ящик для белья. Извлекла оттуда блокноты, принесла их в родительскую комнату, вывалила на стол. Виталик тут же схватил один и принялся листать. Как будто я могла уничтожить записи!

– Расчеты по диссертации! Ты хоть знаешь, что все наши работы засекречены? – поинтересовалась мама. И ни к месту рявкнула: – Может быть, ты завербована? Кому ты нас продаешь?

Удар под дых! Несмотря на давность, мы все – мама, Виталик и, к стыду своему, я сама – помнили позорный случай: после второго класса я гостила у бабушки, и та подучила меня написать миротворческое письмо Рейгану, а потом «слила» родителям. Наверное, бабушка думала, что родители умилятся.

На каких частотах орала мама, какие слова она мне говорила! «Мы работаем на оборонку! Нас уволят, посадят, расстреляют, а ты пойдешь в детский дом!» Виталик стоял с каменным лицом…

И вот я снова проштрафилась. Тогда – написала президенту чужой державы в разгар холодной войны, сейчас – испортила кодовый замок и похитила секретные расчеты. Только второе прегрешение уже не спишешь на детскую несознательность. «Мы в тебя столько вложили», – любила повторять мама.

Мне хотелось крикнуть им, что я чуть не бросилась с балкона… Но тут Виталик, не выносивший драматических сцен, выставил вперед ладонь.

– Татьяна, – проговорил он сухо, – такого я от тебя не ожидал. Я попросту не знаю, как мне теперь жить под одной крышей с человеком, который ведет себя подобным образом… роется в моих личных вещах. Тебе должно быть стыдно.

Мне и правда было стыдно.

– Пожалуйста, прости, что я испортила дипломат, – пробормотала я, обращаясь к Виталику. – Мы с Нелькой подберем комбинацию и откроем его…

– Только этого не хватало – чтобы еще и Нелька!..

Нет уж, хватит твоих комбинаций! Удались к себе и… сиди обдумывай свое поведение.

Виталик махнул рукой, показывая, что вопрос исчерпан, но, спохватившись, строго добавил:

– На неделю ты лишена телевизора! И никаких Нелек в нашем доме. Поняла?

…И это – все?!

Что ж, «схватка с бесконечностью» завершилась победой бесконечности. А дипломат я позже вскрыла с помощью стамески. Кодовый замок не работал, но замочки по бокам защелкивались и отщелкивались – пользоваться можно. Когда Виталик пришел с работы, я бросилась к нему и похвасталась, что открыла злополучный дипломат. Виталик и сам улыбнулся, видя мою радость. Поблагодарил, опять сложил в дипломат свои блокноты. И убрал уже на антресоли, на веки вечные.

Десять лет спустя, похоронив Виталика, мы с мамой разобрали его вещи, и я взяла дипломат себе на память. Внутри лежали пожелтевшие ежедневники, произведенные в Великобритании, Германии, Японии. Настоящие сокровища для подростка восьмидесятых!.. В дипломат я сложила свои «архивы» – письма и фотографии забытых подружек из пионерлагерей и больниц, собственные детские рисунки, коллекцию календариков – и убрала подальше. А блокноты были потом изрисованы моими детьми и выброшены.

Еще через двадцать лет наткнулась на этот артефакт, когда выгребала хлам из антресолей и «тем-нух», и удивилась, какой он потертый, поцарапанный. А ведь им вообще не пользовались – не ходили с ним на службу, не ездили в транспорте, не ставили его на пол в учреждении. Зачем-то хранили, берегли. Почему-то считали, что дипломат слишком хорош для нас. Так прошла его бестолковая японская жизнь…

Я смотрела на дипломат, думала, как непоправимо рано ушел Виталик – в бесконечность, к которой никому не подобрать код, – и плакала.

Валерия Крутова

Родилась в 1988 году. Получила юридическое образование, работает специалистом по информационной безопасности. Участник 18-го и 19-го Форумов молодых писателей, организованных Фондом социально-экономических и интеллектуальных программ.

Один счастливый день

Повезет не всем. Не мне так уж точно. Я вообще не привыкла к особому везению – если дождь, я без зонта. И мало, что без зонта, я по колено в грязных брызгах. Спрашивается, кто так ходит? Если жара, то я обязательно на солнцепеке без воды и с кучей дел, которые надо успеть завершить до восемнадцати. Как правило, дел больше, чем цифра восемнадцать. А к двадцати я без сил – и без ключей от дома. Потеряла где-то, пока моталась по делам.

Смирение перед отсутствием везения в моей жизни открыло мне большие дороги – я не надеялась ни на что, и даже на себя не надеялась, положившись на стечение обстоятельств. И вот они как раз однажды привели меня к неожиданной встрече.

Я тогда сидела на песке у мистически спокойной воды рукотворного озера Капчагай. Ветра не было, туч тоже, но песок был таким горячим, что каждый шаг – а я разулась, когда шла по нему – доставлял легкое мучение. Розовые пятки, которым я радовалась, сидя у мастера по педикюру, нестерпимо кололо, поэтому я шла, легонько подпрыгивая. Это мне нисколько не помогало, ведь с каждым шагом я собственным весом утапливала ступню в песке. Невезение заключалось в тот момент и в избыточной массе тела. Или это просто отсутствие культуры питания.

Я дошла до воды, ополоснула ступни и села на рубашку, которую захватила с заднего сиденья автомобиля, припаркованного довольно далеко. Ближе не заехала бы, а если заехала, то застряла бы «ступнями» своего «опеля» без возможности выехать самостоятельно.

Услышала я его по характерному скрипу песка, еле слышному, но в такой тишине даже он – подобен гонгу, нарушившему покой уединения. Вздрогнула, конечно, посмотрела по сторонам в поисках каких-нибудь дополнительных людей на берегу, хоть кого-нибудь, кто мог обещать безопасность. Мало ли, кто там песком позади скрипит. Никого не было, а скрип приближался. Оборачиваться я не хотела, мне казалось, что такое внимание станет поводом или призывом составить мне компанию, завести разговор, а этого мне не нужно было, по крайней мере, в тот момент. Вода стояла передо мной, лишь изредка немного покачивалась, напоминая, что она не стекло, вполне себе стихия – просто на отдыхе.

– Это ваша, зеленая там стоит? – Незнакомец плюхнулся рядом.

– Моя. – Я продолжала смотреть на воду, демонстрируя абсолютную незаинтересованность в беседе.

– Не закрыли ее.

– Ну ладно. Кому она нужна? – захотелось добавить: «как и я».

– Здесь всякие люди встречаются. – Боковым зрением я видела, что незнакомец так же, как и я, смотрит вперед.

– Всякие везде встречаются.

– Это правда.

Озеро встрепенулось, я почувствовала слабый ветерок. Он словно феном на низкой мощности дунул, приподымая пряди волос. Чуть сильнее дунет и волосы бросит на лицо – не люблю, сразу начинаю чихать.

– Так смешно… Там на въезде написано, что налоговые службы приветствуют законопослушных граждан, прямо на холме большими буквами. Видели? – Незнакомец зачем-то настаивал на продолжении беседы.

– Видела.

– А потом шлагбаум – две тысячи за въезд на городские пляжи. Без чека.

– Ну можно же попросить чек. – Я пожала плечами и все-таки повернулась к нему.

– Можно. Только это не чек. Расходник – в любой канцелярке можно попросить. Имитация.

– Ну… каков закон, таковы послушники.

Незнакомец рассмеялся. Довольно милый, моложе меня лет на пять. А может, и нет, просто выглядит хорошо. Такое «хорошо» означает, что даже бессонная ночь, даже мешковатый костюм будут этому парню к лицу. Он тоже посмотрел на меня, с интересом, улыбнулся. Интересно, что он здесь забыл? Хотя какая разница, ведь я тоже тут одна и тоже что-то забыла. Ну, ключи от дома точно на тумбочке в коридоре, вышла, хлопнула дверью, только потом вспомнила. И плюнула – какая разница, у меня агентство по вскрытию дверей давно на быстром вызове.

– По странному стечению обстоятельств попасть на Капчагай и обсудить действующие и не очень законы с незнакомкой – это так волнительно.

– А вы машину закрыли?

– Закрыл. Имитация уверенности в безопасности имущества.

– Ой, так вы, наверное, и квартиру закрываете уходя.

– Как правило, да. Но всякое бывает. Однажды закрыл дверь и ключ оставил. Вечером вернулся, а он торчит.

– Ого, у вас прям дом высокой культуры быта. Образцово-показательная безопасность.

– Повезло просто, так-то у нас и окурки на площадке, и бомжи иногда ночуют в подъезде.

– И качели сломаны во дворе? – предположила я.

– Да. И горка проржавела.

– Ну слава богу, а то я уже приготовилась завидовать. А что акимат? Не ставит новую площадку, сейчас вроде везде… Или вы не в Алматы живете?

– В Алматы. Просто наш двор с дороги не видно, поэтому облагораживать его никто не торопится. Зато загадить – каждый первый. Среди жителей, я имею в виду.

– Ну, залетные тоже бывают наверняка. В нашем дворе еще машины паркуют.

Мне вдруг стало так хорошо здесь, в окружении воды, воздуха и песка, к которому уже привыкли мои розовые пятки. Солнце, словно пистолет сквозь подушку из туч, по-прежнему палило, но не заставляло щуриться. Ну а ветер так и не разыгрался, вода задумчиво лежала, не шелохнувшись.

– Я никогда не видел Капчагай таким спокойным.

Ему не нужен ветер, чтобы двигаться, ему хватает внутренних течений. А сейчас он будто выключился и вот-вот исчезнет, – задумчиво проговорил незнакомец.

– Воспарит. – Я вдруг увидела, как озеро подбирает воды, словно складки бального платья, и взмывает к тучам, впитывается в них, и уже вместе – тучи и озеро – обрушиваются на нас, лишая воздуха, открывая солнцу нас, подставляя под его прямые лучи. И мы, задыхаясь от витамина D, ложимся звездочкой на водно-тучевую гладь и дрейфуем, пока не прибьет нас к какому-либо берегу.

Мне показалось, что незнакомец видит то же самое, он как зачарованный смотрел вперед – вдалеке виднелись горы. Горы преследуют алматинца, окружают его, даже там, где нет ничего, кроме воздуха, он видит горы и понимает, где находится. Они как якорь для него. Как нечто, за что можно ухватиться в минуты отчаяния и страха. Когда алматинец теряет ориентиры, заснеженные вершины успокаивают его: мы стоим, и ты выстоишь. Когда его сносит порывами ветра, склоны шепчут ему: на нас ломаются деревья, но мы растим новые. Когда он чувствует себя одиноким, недоступные ущелья уверенно заявляют: до нас трудно добраться, но мы сохраняем свою безупречность и первозданную красоту. Алматинец успокаивается.

Мы сидели вдвоем на совершенно пустом пляже, казалось, будто и нас нет. Или мы – кто-то один. Поэтому и молчание невозможно было нарушить, странно ведь говорить с самим собой.

Озеро вдруг зашевелилось. Нехотя, недовольно, перевалилось с боку на бок и заколыхалось. Первая неуверенная волна набежала на берег, тронула его и отскочила, ожидая ответа. Не дождавшись, озеро накинуло вторую, а затем еще и еще. Зашумело. Главный индикатор силы ветра – мои волосы – упали на лицо, обозначив свою неустойчивость. Я откинула их, чихнула и полезла в сумочку за ободком.

– Если пойдет дождь, у меня есть зонт.

– В машине? – Я улыбнулась.

– Ну да. – Он так обезоруживающе развел руками и задумчиво поджал губы, что я захотела узнать его имя.

– Это нас выручит, конечно. Но ведь можно не ждать, идти прямо сейчас, – «спрятаться в нагретые машины и разъехаться насовсем», продолжила я мысленно.

– Тогда придется покинуть это безумно спокойное место. Удивительно спокойное!

Спрятаться от своего невезения там, где в общем-то не повезти и не может, потому что даже если пойдет дождь – это хорошо. Даже если накроет песчаной бурей – нестрашно. Даже если нападет кто-то и ограбит – ничем не разживется. И даже если машину, открытую, угонят – черт с ней, со старухой, только деньги сосет. Лучшее место на земле там, где ты неуязвим, но смертен и хрупок.

Позади нас – высокий песчаный бархан, по которому довольно неудобно спускаться, ноги срываются, и ты катишься вниз, как в детстве по ледяной горке. Я так никогда и не прокатилась с горки стоя, вставала, начинала ехать и падала на пятую точку, больше от испуга, чем от невозможности удержаться. И всегда-всегда завидовала тем, кто освоил такой способ катания. Теперь можно сказать, что я попробовала, но на песке. Или по песку не считается? Даже если и нет, я буду думать, что просто устояла на склоне, а песчаный он или нет – да плевать.

– Ты катался с ледяной горки стоя? – как-то неожиданно я перешла на «ты», сама удивилась.

А он будто бы нет:

– Катался, потом сломал нос и перестал. На попе удобнее как-то.

– Да, ты любишь безопасность, я поняла.

– Ну как… да. Я не люблю играть в рулетку с везением. Это, знаешь, моя знакомая оставляет сына одного дома с трехлетнего возраста. И безумно этим гордится, мол, самостоятельный растет. Она оставляет ему еду, закрывает в квартире и уходит. Ее дело – я не сужу, но, на мой взгляд, то, что пацан жив и здоров – это результат везения, а не закономерность. Я предпочитаю не увеличивать количество возможных угроз в своей жизни. В ней хватает того, что я не могу контролировать.

– Что, например?

– Например, если нас накроет волной – шанс мал, но есть, – предугадать и проконтролировать я это не могу. Ну, могу, конечно, не приезжать сюда. Или не подходить слишком близко к воде. Или не заводить беседу с незнакомкой, которая лишает меня возможности критично оценивать ситуацию. Все могу, но это уже паранойя. А вот закрыть машину, дверь, надеть теплую одежду зимой, прикрыть голову кепкой, чтобы солнце не напекло, – он снял кепку, – вот за этим я в состоянии следить.

– А плавать умеешь?

– Умею.

– А я нет.

– Значит, тебе повезло.

Неожиданно. Мне повезло в момент тотального отсутствия везения, как явления.

– Значит, я могу зайти в воду без страха?

– Ну ты же не закрыла машину, значит, и в воду зайти можешь.

– Логично. Теперь, когда мне впервые в жизни повезло, я могу все.

– Мне нравится эта победная улыбка.

А мне понравилось ощущение, которое ее вызвало.

– Конечно, тут еще вопрос доверия. Ты умеешь плавать, но могу ли я на это рассчитывать, поможет ли твой навык и хватит ли твоего опыта вытащить меня из воды?

– Слушай, здесь по меньшей мере метров пятьсот воды по колено. Если ты не убежишь далеко, я точно смогу тебя вытащить. Ну или подержать, если ты захочешь немного поваляться в воде.

– Ой, ну с таким же успехом меня подержит дно.

– Конечно, только у него нет теплых рук.

– Обволакивающий ил не прокатит?

– Видно, что ты не заходила в воду в этих местах. Песок, даже камней нет.

– Теперь я жалею, что не взяла купальник. – Я испугалась этой реплики. Она могла спровоцировать пошлую шутку вроде «без него лучше», и вся прелесть беседы пойдет камнем ко дну в самом глубоком месте Капчагая.

Но незнакомец промолчал. Повезло?

Скорее всего, нет, ведь теперь пошлой в своем кокетстве выглядела я. И хотелось объяснить – это не кокетство, оно само вырвалось. Я вообще не имела в виду того, что сказала.

Зябко стало. Я вытянула из-под себя рубашку и накинула на плечи.

– А вот это было предусмотрительно, – заметил незнакомец.

Хотя какой он уже незнакомец, какой-то абсолютно органичный мне человек, говорящий интересные и правильные вещи, сидящий на удобном расстоянии, не посягающий на наличие или отсутствие у меня купальника. Он был, будто всю жизнь был со своей ямочкой на левой щеке и зелеными немного припухшими глазами. Проблемы с почками, может, не выспался, может, физиология такая. В этот момент он достал из нагрудного кармана очки и надел. Плюс, минус? Спрашивать нетактично, но очки ему безусловно шли.

– Ты рассматриваешь меня?

– Ну да. – Меня не смутил вопрос. Удивил, как легко он это спросил, без той же пошлости и заигрывания.

– Запоминаешь?

– Ну да, вдруг встречу в городе, пройти мимо будет нетактично. – Черт, опять я говорю дребедень какую-то.

– Я не всю жизнь живу в Алматы. Приехал из небольшого города, думал, что здесь уж нет эффекта «все друг друга знают» и нет вероятности встретить знакомого, прогуливаясь по парку. И знаешь, что? Никакой разницы! Так же легко встретить кого-то неожиданно – в пробке, в кафе, на свидании.

– Наверное, это не зависит от города и количества человек в нем. Просто люди двигаются по определенной траектории, рисуя границы своей жизни, и пересекаются, отталкиваются, расходятся, снова встречаются. А еще… мне кажется, мы просто-напросто все друг друга знаем. Просто не знаем об этом. И друг о друге все знаем. И этого тоже не знаем.

– Это странно, но интересно. Я бы подумал и еще раз поговорил с тобой о траектории существования.

– Она нам обещает однажды столкнуться снова.

– Надеюсь, система не даст сбоя, и это случится.

Но я хотел бы подстраховаться, например.

Я много раз оставляла телефоны случайным знакомым, но к продолжению общения это ни разу не привело. Зато привело к значительной мощности переживаниям – не написал, не позвонил, потому что я что? Почему? Пусть и короткие эти переживания, но к чему они мне в жизни?

Солнце уже не палило, на пути к закату оно отвлеченное, безразличное, уставшее. Как я примерно. Зато ветер, будто любовник нетерпеливый, трепал одежду и волосы, сушил кожу горячим дыханием, и не увернуться от него, везде настигнет, чтобы добиться своего. Я встала, незнакомец поднялся следом. Ветер распахнул рубашку и швырял в нас песок без устали, я прикрыла глаза рукой, пытаясь второй нашарить солнцезащитные очки в сумке. Оставила в машине.

– Отвернись, – попросил меня незнакомец. – Ветер дует туда. Смотри на меня.

И я посмотрела, чуть приподняв голову, и улыбнулась, сказала застенчиво «спасибо» и повернулась к озеру, оно было покрыто пеной, утыканной мелкими веточками, поднятыми со дна. Несколько секунд смотрела, как бы говоря «пока-пока, до встречи». Я поеду сейчас домой на своей «сика-рашке», забуду день, незнакомца и пену в веточках. Вспомню о своем тотальном невезении и продолжу оставлять ключи на тумбочке.

Ах да, сегодня еще надо войти в дом, возможно, через балкон соседей.

– А ты умеешь вскрывать замки? – спросила я.

– Возможно, не пробовал никогда. А чей замок нужно вскрыть?

– Мой, ключи забыла на тумбочке.

– Тогда могу.

Мы забрались по песчаному склону, пятки уже не жгло, наоборот, погружаясь в песок, я чувствовала прохладу приближающегося вечера. Так босиком я и дошла до машины. Мы расселись – каждый в свою, и одновременно завели моторы. Утробный рокот нарушил тишину, напоминая побережью, что мы здесь были. Что будем, возможно, еще не раз.

Не стоит обижать пожилых любовников

Я еще не знала его имени, когда он сказал: «Я поцелую вас, если самолет начнет падать, тогда мы не заметим, как разобьемся».

Мы взлетали в темноте, огни полосы на разгоне превратились в желтые проволоки, дрожали тихонько и закончились как раз тогда, когда я, судорожно вжавшись в кресло, выдохнула. Мне хотелось закрыть шторки, но по правилам – не положено, поэтому я просто закрыла глаза и дышала. Вдох – вы-ы-ыдох. Вдох – вы-ыдох. И на третьем протяжном выдохе я услышала его слова. Открыла глаза и удивленно повернулась к соседу. Он улыбался.

– Вы неверующая?

– Да вроде она, верующая. А что?

– Обычно верующие еще крестятся и молитвы читают на взлете.

– Ах черт, я совсем забыла об этой опции. Думаете, помогает?

– Нет. От страха летать помогает только психотерапевт.

– У меня нет возможности возить с собой психотерапевта.

Сосед рассмеялся и ничего не ответил. Я выжидающе смотрела на него секунду-другую, а потом повернулась к окну. Крыло самолета задралось, мы зашли на поворот в поисках своего воздушного коридора. Сердце словно увеличилось в размерах, в животе стало тесно от него и от его стука. Еще и уши заложило. Я снова забыла взять с собой чупа-чупс. Или нет? Полезла в сумочку, чтобы его найти, ударилась о переднее сиденье, выронила сумочку, из которой выкатился чупа-чупс.

– Ах, тебя-то я и искала, – пробурчала я себе под нос.

– Интересно, почему в самолетах перестали раздавать конфетки, – проговорил сосед.

– Это на лоукостерах, на обычных рейсах вроде раздают. Но я давно не летала.

– Ну знаете, если лоукостеры покупать перед вылетом, они становятся очень даже хай-костерами, цена даже выше, чем на регулярные рейсы других компаний.

– Ну это нормально, цены снижены за счет ранней покупки, понижения комфорта, отказа от питания и багажа…

– И от отдельного места… Вы говорите прямо по буклету. – Он наклонился и поднял пудреницу, выпавшую из сумки.

– Спасибо. Да, я не только говорю по буклету, я часто их еще и пишу.

– Копирайтер?

– Я предпочитаю называться коммерческим писателем.

– Почему? Значительнее звучит?

– Ой, это больная тема. Расскажу ее вам, когда начнем падать.

– Мы будем целоваться, не успеете.

– Ах черт, я забыла об этой опции.

Сосед вытащил из кармана кресла газету, развернул ее, достал карандаш и погрузился в чтение.

Высоту мы успешно набрали, пассажиры начали шуршать, вставать, переговариваться между собой. Момент отключения на табло знака «Пристегните ремни» всегда сопровождается этим шумом. Словно жизнь, остановившаяся на время взлета, снова запускается и начинает генерировать процессы мироздания. Я не стала отстегивать ремни, лишь ослабила их, чтобы сесть чуть боком, спиной к иллюминатору, и достала телефон. Еще дома я скачала кино, чтобы отвлечься на пару часов от полета. Но смотреть фильм мне мешал сосед, я то и дело поднимала глаза и рассматривала его.

Угрюмый. Он сидел, сдвинув брови, и покусывал кончик карандаша, оттопырив мясистые губы. Читал газету. Иногда поднимал глаза – светло-голубые, будто воды в них налили с горкой, отчего они казались навыкате. Может показаться, что на любителя такой человек, но нет, довольно приятная внешность. Ну, разве что шрамы на шее могли кого оттолкнуть. Два старых белесых шрама продолговатой формы, они показывались из-под белого воротника рубашки, когда он вытягивался, чтобы хрустнуть спиной, или когда поворачивался ко мне, чтобы застенчиво улыбнуться. Белые зубы, слишком белые и слишком ровные. Они как-то не увязывались в моем восприятии с торчащей из кармана его выглаженного пиджака пачкой сигарет. Он хватался за нее, когда самолет начинало трясти, а второй рукой упирался в подлокотник так, что пальцы белели. Тщательно выбритые щеки, славный такой квадратный подбородок, нос идеальный, без горбинки – тоже такой хочу, – я не могла перестать наблюдать за ним, а он в какой-то момент перестал читать, откинул голову назад и закрыл глаза. Ресницы схлопнулись, морщина задумчивости между бровями разгладилась, а на вытянутой шее показался кадык, словно пытался разорвать кожу и вылезти, как какой-нибудь «чужой» из кино. Он поправил аккуратно лежащие волосы без единого вихра (я б так и за два часа не уложилась).

Солнце только начинало смелеть, бросая на нас желтый утренний свет сквозь иллюминатор. Я опустила шторку.

– Ваша нервозность и мне передалась, – сказал сосед, не открывая глаз.

– Ой, ну вот не надо. Вы и без меня отменно переживаете.

– Есть такое. Правда. Всегда боялся летать. То есть… не то чтобы боялся, а тревожился. Не люблю путешествовать на транспорте, за который не могу отвечать. Предпочитаю авто.

– А почему на авто не полете… то есть не поехали?

– Надо было срочно. Вчера вечером правдами и неправдами купили последний билет. Хотя… – Он открыл глаза и глянул на свободное кресло в нашем ряду. – Что-то эти авиакомпании мудрят. Вон сколько свободных мест.

– Может, кто-то не пришел на рейс, и все.

– Ужасная безответственность. Никогда не понимал, как можно опоздать на самолет.

– Однажды я проспала свой рейс. Проснулась, а на часах десять ноль пять. Ровно то время, когда самолет должен был взлететь.

– Никогда не понимал, как можно проспать. Вообще проспать, не важно, что. – Он тоже сел полубоком и теперь внимательно меня разглядывал.

– Я много выпила накануне, – пожала я плечами. – Только не говорите, что вы никогда не понимали тех, кто много пьет.

Он ласково улыбнулся и проговорил:

– Да, я редкостный зануда, девушка. Извините.

Столько уверенности и гордости за свое занудство сквозило в его интонации.

– Сейчас модно говорить «душнила». Не стоит извиняться. Занудству зато не нужен психотерапевт.

– Душнила, – протянул он, морщась. – Какое неприятное слово. Но резонное, зануды иногда просто душат своими репликами, придирками и выводами.

– Среди моих знакомых нет зануд, если честно. Не попадались никогда.

– Ну, теперь есть.

– Фактически нет. Мы не знакомы.

– Иван. – Он протянул мне крупную ладонь.

На ощупь она оказалась мягкой. Пальцы длинные, ухоженные. Я на секунду замешкалась, стесняясь своих под корень обрезанных ногтей и отсутствия маникюра.

– Таня. А по отчеству вас как?

– А вот это вы зря, Таня. Не стоит обижать пожилых зануд. – И снова в голосе гордость – за возраст, кстати, не такой уж и пожилой этот Иван. Лет сорок – сорок пять.

– Простите, банальная вежливость. – На самом деле никакая не вежливость, мне просто захотелось дистанцироваться от него, намекнуть, что поцелуев при падении не будет и продолжения знакомства тоже. Просто этот пожилой (или не очень) зануда оказался гораздо интереснее фильма, который я закачала на смартфон.

– Не извиняйтесь. Куда вы летите? – Тон его стал церемонным, потому что мы перешли к тем самым вопросам, которые задают друг другу пассажиры самолета, если вдруг начинают разговаривать.

– Туда же, куда и вы. – Я пожала плечами.

– Вы, Таня, небанально вежливая. – Он улыбался и улыбался, не сводя с меня глаз и сводя меня с ума от стеснения.

Я уже даже не находила, что отвечать.

– Я не знаю, что на это ответить, – призналась я.

– Хорошо. К кому вы летите? По делам? Или к родным? Или путешествуете?

– Странно путешествовать в богом забытый городок. – Как-то невежливо прозвучало, конечно. Может, этот городок мил его сердцу или памяти.

– Ну почему же. В Уральске много интересного. Вы знали, например, что Емельян Пугачев там и развернул свое восстание когда-то. Даже дом его есть. И Пушкин любил наведываться в богом забытый городок.

– Ну не так прям и любил. Пробыл всего три дня, если верить открытым источникам.

– Ах, вы знаете. Таня! Тогда как вы можете говорить о том, что там не интересно. Я покажу вам дом Пугачева и даже его трон!

– Который сделан без единого гвоздя?

– Да, как церковь в Алматы.

– Ну это же легенды, – протянула я.

– Про трон тоже, я думаю, легенды. Да все в нашей жизни – легенды. Так еще с древних греков повелось.

Я расстегнула ремень безопасности и привстала над сиденьем, упершись коленями в кресло впереди меня. Иван тоже встал. Я высвободилась из межкресельного плена и направилась в уборную. Там, вместо обычного ритуала, подвешивающего меня над унитазом – господи, какие узкие эти туалеты, – я встала перед зеркалом и первым делом попыталась пригладить прическу. Концы волос торчали в разные стороны, а челка разъехалась. Подумалось, что надо бы впредь вставать загодя и делать укладку. Под глазами мешки от недосыпа, раннего подъема и воды, которую я всегда пью на ночь в огромном количестве. Губы обветрились от сухого воздуха на борту, посерели как-то. Мятая футболка добавляла антуража, абсолютно подтверждая мой потрепанный вид.

Я летела на свадьбу подруги, могла бы и привести себя в порядок перед вылетом. Но поздно. Пожилой зануда увидел меня во всей красе. Когда я вернулась на место, он снова читал газету, покусывая карандаш. Молча встал, пропустил меня и не говоря ни слова погрузился в чтение. Я подняла шторку, солнце бросилось в глаза и заставило меня зажмуриться. Оно было близко – так близко, словно летело рядом, только по ту сторону борта. Сунь руку за окно – и спалишь ее дотла тут же. Я проморгалась, привыкла к солнцу и уткнулась носом в стекло. Стекло закаленное иллюминаторное – «даже стекло закаленное, а ты нет» – переиначила я популярный мем и сама себе улыбнулась. Внизу, под нами с солнцем, расцвели геометрические фигуры: желтые, терракотовые, зеленые. Даже разнозеленые. Пара овалов воды были разбросаны посреди прямоугольников и квадратов. Тонкая ребристая змея горного массива проходила через все это великолепие – и ни облачка. Ни под нами, ни над. Голубая долина, и я в консервной банке в своей мятой футболке.

В самолете пискнул сигнал – пристегните ремни, мы начинаем снижение. Оставалось совсем мало времени, чтобы успеть начать падать и целоваться. Но мы не падали, а спокойно, даже без тряски снижались. Я достала чупа-чупс и глотала через каждую секунду. На посадке уши особенно болят, по крайней мере, у меня.

Борт напрягся, нахохлился и выпустил шасси, тряхнув нас невзначай, но я этого даже не заметила, хотя обычно…

– Таня, оставьте, пожалуйста, телефон.

– Что? – Я обернулась, не успев вынырнуть из своих мыслей.

– Оставьте телефон, хочу пригласить вас на экскурсию по Уральску. Я здесь вырос, уверен, покажу вам немало интересного. Уж не обижайте. – Он улыбнулся и подмигнул мне.

У меня майка мятая, и лицо тоже, говорю и шучу невпопад, ну что он – насмехается, что ли.

– Не стоит обижать пожилых зануд, правда? – Он рассмеялся и аккуратно записал мой номер обкусанным карандашом на свободном от текста участке развернутой газеты.

– Не стоит. Тем более нам еще обратно вместе лететь. И не падать.

– Ну полетели тогда, – согласилась я.

Ирина Крупина

Родилась в 2001 году в Харькове. До поступления в МГУ имени М.В. Ломоносова жила в Феодосии. Социолог. Учится в Высшей школе современных социальных наук. Студентка Дмитрия Воденникова. Пишет стихи и прозу.

Тушеный гусь

I.

Дом Светы Чернявки. Мусорки. Магазин «День и ночь». Дом Тамары Ильиничны (интересно, жива ли она). Дом Алексея Матвеевича (я знаю, что он жив, я знаю, что он переехал в Евпаторию вместе с женой и дочкой, я знаю, что она по-прежнему его выгоняет из дома, когда он напивается, а он – по-прежнему напивается, иногда).

Моя серая школа. Все тот же сад, в котором мы проходили практику. Вырывали сорняки, таскали воду из туалета, что-то сажали. Не помню уже, что. Как будто бы и ничего. Окна кабинета учительницы биологии, которая умерла год назад через неделю после моего дня рождения. Какая тоска, боже мой, я стою, нагнувшись, согнувшись, и все равно не помещаюсь на этой плитке, не влезаю в этот кабинет, проваливаюсь в траву, которая как облака, в которые я падаю, когда выпиваю.

Светлана Павловна, Светлана Александровна, Татьяна Владимировна, милые мои, я ничего не помню. Я не помню, как я ходила по этой плитке, когда мне было одиннадцать. Или двенадцать, или тринадцать, или четырнадцать, или – и так далее. Наверное, я старалась переступать сразу весь этот квадратик, наверное, считала, сколько их.

Мне стыдно проходить днем около ваших окон. Мне все время кажется, что вы увидите меня или ваши растения, стопки тетрадок увидят меня и расскажут вам. И вы узнаете о моей невылеченности, вы снова скажете, что я больной человек, и восторжествуете. Я хочу, чтобы вы все думали, что у меня есть жизнь, какая-то жизнь, огромная жизнь, и мне вообще-то все равно на обрывок, на затонувший остров, на вас на всех.

Когда я попыталась пройти мимо больших окон нашего спортзала, я выключила музыку из своих наушников. И замедлила шаг. Но никого не узнала. И меня чуть не сбила машина.

II.

Я никогда не думала, каково им было, когда я уехала. Мама часто говорила, что сломалась после моего переезда. Мы не говорили, что я переехала, мы говорили, что я уехала. У мамы было сколько-то врачей, больше десяти, наверное, если их посчитать, сколько-то анализов, сколько-то таблеток. Она перестала куда-либо ходить, покупала таблетки, а потом их отнесли к наркотическим и запретили продавать без рецепта. Она скупила все, что было в нескольких аптеках, но они закончились быстрее, чем предполагалось. И началась какая-то еще одна жизнь, еще одни бессмысленные походы к врачам, которые, в общем-то, ничего сделать не смогли. Женщина со способностями (так мама называет ясновидящую) говорит, что маму кто-то давно и сильно проклял. Но я не хочу в это верить.

Когда я впервые приехала к ним, я поняла, что моей комнаты больше не существует. Мама выбросила мой ковер, который я сама купила, когда еще были гривны. На книжных полках, где раньше стояли мои учебники, – какие-то рабочие документы. Везде – свечи и мои фотографии в рамочках, как будто я на самом деле умерла.

Наверное, только мама поняла, что так оно и случилось. Теперь я дальний родственник, близкий друг, кто-то там, какой-то там человек.

III.

Мне страшно ночью ходить одной. Мне кажется, что город хочет мне отомстить за то, что я бросила его, показать, что он больше не мой. Но я не верю ему. Он мстит тем, кто остается. А у меня – жизнь. И приехала я – не возвращаться.

Иногда я думаю, что Алексей Матвеевич был единственным, кого я любила. Мы с ним курили около помоек (и называли их просто мусорками), я ждала, когда он выйдет, проходила как будто бы мимо, а потом мы с ним говорили.

Вот она, лавочка, на которой я его ждала. С нее хороший обзор на школьные ворота, из которых выходили учителя. Я ждала их, а потом шла за ними, делала вид, что громко говорю по телефону, и рассказывала как будто бы им о своей жизни. Они меня не любили. Они не знали, что все это (мои преследования, вызовы к завучам, разговоры с директором, сигареты) – для них.

Как-то я шла за вами, Людмила Анатольевна, вы мне очень нравились. Вы всегда поздно заканчивали, потому что у вас были шестые уроки второй смены. Я дожидалась вас на той самой лавочке. А потом шла. Я знала вашу дорогу, и как-то я решила пойти впереди вас, чтобы вы меня сразу увидели. Я сделала вид, что я очень пьяная и что я говорю об этом по телефону. Говорю о своей несостоявшейся любви (вы учительница литературы, вы любите серебряный век, вы взрослая женщина с вечно страдающими глазами – вас должно было это привлечь). Я шаталась и опиралась на что придется, а вы прошли мимо. Потом вы остановились и подошли ко мне, предложили помощь, а я сделала вид, что не заметила вас. И вы ушли. И я до сих пор не знаю, почему вы тогда ушли. За вас я сражалась до последнего, пока что-то не произошло, что-то не сломалось, что-то не началось. А может быть, ничего и не началось.

IV.

Я не хочу вам писать, моя любовь Ирина Александровна. Вы мне наконец-то надоели. Я прохожу сквозь школу, сквозь наш двор, сквозь ворота, через которые вы входили и выходили, которые вас наверняка раздражали. Зеленые. Ненужные. Я прохожу через наши с вами места, места нашего знакомства и прощания, и я не думаю о вас. Если бы я сейчас случайно не вспомнила, что мы с вами были там вместе, прямо там, прямо в нашем кабинете географии, кажется, двадцать пятом, я бы ничего, ничего, любовь моя, ничего бы не вспомнила. Зато я помню их всех вместе, общей группкой, отчего-то всегда размякшей, расстроенной. Сколько их осталось, любовь моя? Да только мы с вами. И кто-то еще: одни Валентины, Светланы и Татьяны, их отчества смешались. Я не знаю, кто из них был Николаевной, кто Ивановной. Я не знаю, не мучьте меня.

Иногда мне кажется, я пила, чтобы снова выйти из своего тела, снова посмотреть на вас сквозь стекло (или слезы), посмотреть, не будучи с вами. Мой врач потом мне говорил, что это дереализация. Он глупый врач, и все врачи – глупые. В детстве я выходила из своего тела каждую неделю, я взлетала над ним, особенно в толпах, на демонстрациях, парадах. Бабушка постоянно мне угрожала психбольницей, иногда даже таскала туда, но никто из вас не смог отнестись ко мне серьезно. Это ваше профессиональное поражение, глупые. Алкоголь позволял вернуться в детство, вернее, создать новое детство, в котором эти выходы не были болезненными и нежеланными.

Я надела новую парку, взяла с собой взрослую сумку из искусственной кожи, надела очки-пустышки. И пошла в магазин «Коктебель», он был прямо около школы. И я специально пошла именно туда. Купила вино «Феодосийское» за двести рублей. Попросила его открыть, и мне открыли. Паспорта не спрашивали, ничего не спрашивали, только говорили, что вкусное. И я пила его около школы, специально, чтобы вы меня наконец заметили.

V.

Нет, мне не то чтобы плохо в Москве моей, в новой жизни моей. Мне очень хорошо: да, я счастлива, у меня вообще-то многое есть, больше, чем у вас, Татьяна Владимировна и Татьяна Павловна. У меня выходят книжки, а скоро я и сама выйду, почти как книжка, – замуж. Муж у меня будет самым лучшим на свете, он обожает жить в лесу, обожает собак и детей, обожает меня за то, что я называю его маму своей любовью, за то, что я по утрам злая, злая, злая. Он совершенно не пьет, как и я, и мы прекрасно живем, живем благополучной жизнью, и он вообще-то готов жить со мной до скончания века (примерно столько мы все и проживем), он готов растить наших детей и еще много чего. У вас таких мужчин не было, лапочки мои, девочки мои, тетушки. И, может быть, я бы даже не обменяла его на одну из вас. Да и на кого же, интересно. Я больше никого из вас не люблю.

Мимо проехала болотная машина с надписью «Ритуальные услуги». Я сидела. Я долго сидела, пока эта же машина, с этими же молодыми парнями впереди, не проехала обратно. Автобуса до Коктебеля все еще не было.

VI.

А вообще-то я приехала на Пасху. Да я знаю, что вы больше не служите в нашем храме, я знаю, что и храма нашего скоро уже не будет, но куда же мне, где же. В конце концов, какая разница, где, я обычная случайная прихожанка. Вы все равно меня не узнаете.

Я приехала на службу рано, она еще не началась. Сначала я осмотрела территорию, пыталась найти кафе или магазины, чтобы можно было ночью там купить чай или что-нибудь еще. Потом искала лавочки и туалеты. Были только лавочки, и бежать было – некуда.

Отец Михаил похудел. Перевез с собой помощника Андрея, с которым у нас день рождения в один день. Перевез с собой певчих. Я всех их знала, всех их помнила. Когда началась служба, я захотела выйти. Но сдерживалась. Я встала у открытой двери, у выхода.

Господи боже мой, да не бывает же такого, чтобы все ушло, исчезло, вдруг провалилось куда-то, а все продолжают жить, не узнавая тебя, продолжают служить, продолжают петь, продавать свечки, а ты, тот же ты, стоишь и ничего поделать не можешь: никто, никто, никто больше тебя не знает, больше не помнит твоих бабушек, больше не хочет тебе дать яйцо в уродском фантике с пасхальными зайцами, больше никто не. Это шапка-невидимка, но ее хочется снять, вырвать вместе с волосами, вместе с головой – чтобы все вернулось на места, чтобы снова стать большой, грязной, своей.

Вы поете «по-дааай, Гоо-с-па-ди», а что вы просите? То есть перечисляете ли вы свои желания? Боже мой, здоровья, например, мне, Витечке моему, детям, родственникам, решения проблем на работе, чтобы Андрюша с отцом нормально общался, чтобы семья как семья была. Господи, а мне нечего у тебя просить, правда нечего: ну, денег просить стыдно, чтобы мы с мужем были всю жизнь вместе – даже не стыдно, а это, как его, ну, неловко. Да и мне-то все равно, будем или нет. Господи, честное слово, я теряюсь, я знаю только, что говорить на «тее-беее Гооо-с-паа-диии». Это дольше всего поют, а у меня очень легкий ответ: вот тебе я, вся я, но это смешно, потому что очевидно. Честное слово, не знаю, что на это еще можно придумать, что тебе еще можно отдать. Мы же сами-то не можем ничего, и отдать ничего не можем, только согласиться и полюбить можем. Господи, да эти люди были моей семьей, я же как сирота к ним приходила, как ты. И я на тебя не обижаюсь. Пожалуйста, забирай меня, с моей болью, с моим придуманным детством (а судя по всему, я ку-ку, раз я все помню, эти люди стоят и говорят мне: девушка, девушка, девушка, а раньше: деточка, деточка, Ириска). Господи, где же моя теть Нина, где же она, и почему я все время плачу.

VII.

Я не готовилась к причастию и вообще забыла, что оно бывает. Раньше я подходила к отцу Михаилу, становилась на носочки, чтобы поцеловать Евангелие и крест, а потом придумывала грехи. Бабушка жаловалась ему, что я смотрю телевизор, и я говорила: каюсь, Господи, смотрела телевизор. Каюсь, Господи, не слушалась бабушку. Но я не планировала ее слушаться, я вообще не планировала кого-либо слушаться, кроме тебя, Господи. Ты знаешь, что я всегда все делала правильно. Особенно тридцать первого января, в одиннадцать ночи, когда я решила больше никогда не выпивать. Ты знаешь, как мне было тяжело, как сначала появилось полжизни свободной, а потом оказалась ненужной и вся жизнь. Но есть какой-то свой путь, своя судьба, и я отказалась от алкогольного счастья (а ты знаешь, как я была счастлива) ради того, чтобы идти по этому пути, слушаться тебя. Но мне так больно, больно, я не хотела, чтобы все мое детство исчезло.

Храм был новым, недостроенным, и на дверях висел телефон отца Михаила. Я думала о нем всю службу. Я вспоминала, как я поехала в Печорский монастырь, к старцам, но когда мне дали телефон, по которому я должна была попросить о встрече с одним из них, я села в пустом холодном храме на лавочку и просидела так около часа. Мне даже показалось, что я уснула. Я не знаю, что им сказать, на что пожаловаться, чего попросить. Мне всегда хотелось жалости. Не потому что я несчастна, я не несчастна, а потому что я живу и что-то чувствую. Хочешь не хочешь, но приходится здесь быть, делать свое дело; а оно – чудо – только для других, для тебя же – единственный возможный способ жизни. Икона не спасает себя, когда мироточит. Мне бы хотелось, чтобы Людмила Анатольевна (или вы, Светлана Александровна, или вы, Светлана Павловна, или вы, Татьяна Владимировна) посочувствовала мне, посочувствовала на будущее, предвидя его. Всем рабам божьим надо сочувствовать, мы все должны жалеть друг друга. Я не знаю, что еще человек может дать человеку, правда, не знаю. Мой муж мне сочувствует.

Вчера я купила кольцо с камнем, камень – ставролит. По легенде, камень этот, ставролит мой, образовался из слез ангелов, оплакивающих смерть Христа. Они были лучше нас и жалели не себя, а его, нашего Христа, который долго и мучительно. Я купила это кольцо и теперь думаю, что гениальность Христа проявилась в его смерти, когда гениальность художника проявляется в его картине. Поэтому сама жизнь художника – распятие, и нужно уметь увидеть эту долгую и мучительную смерть, растянутую, чтобы пожалеть его, простого человека, человека с даром. После презентации ко мне подходили мои друзья, мои знакомые и поздравляли меня, целовали, обнимали, дарили цветы. Муж видел все это, а потом посадил меня на заднее сиденье, сел ко мне и несколько минут гладил меня по голове. Просто молча гладил. Я услышала, что он шмыгает носом – он плакал.

Скажите, что у меня есть дар, скажите, что вам меня жалко, пригласите меня к себе в гости. Мне скоро двадцать пять лет, это день рождения, это юбилей, мне тоже хочется беспричинной нежности. Но я одна, я пытаюсь проглотить пустоту, но она выходит из меня непрекращающейся отрыжкой.

VIII.

Я встала в очередь на исповедь. Я не думала, что скажу отцу Михаилу, как перекрещусь, как назову свое имя, я была уверена, что он меня узнает. Не бывает же такого, чтобы не узнал. Я смотрела на него, я улыбалась, я широко раскрывала глаза, как в детстве. Когда он спросил мое имя, я по старой привычке хотела сказать «отроковица Ирина», но быстро исправилась. Я перечислила ему старый запас грехов, добавив «обманывала жениха». Но нет у меня никого, и не обманываю я никого. Тебя, что ли, Господи. Я всю себя, бессмысленную без тебя, пустую, тебе отдаю. Я признаю, что я не принадлежу даже маме, своей маме, я принадлежу только тебе, и мой дар, который я чувствую как силу, мучительную силу, высасывающую из всех жалость, принадлежит только тебе. Этот комок, делающий меня сверхчеловеком, я – комок, я вместе с комком качусь к тебе, в надежде на то, что когда-нибудь, когда я все сделаю, мне не понадобится жалость, но будет что-то еще. Какая-то новая жизнь.

Когда я выходила из храма, я сфотографировала номер отца Михаила. Как номера старцев из Печорского монастыря. На какое-нибудь будущее.

IX.

Мне действительно иногда так кажется. Алексей Матвеевич, мне бы хотелось, чтобы вы жили сами. В квартире моего дедушки – почему-то она мне представляется, когда я думаю о вас. Уже сто лет как. Иногда, когда я на финишной прямой, я вдруг вижу вас, ваше левое плечо, ваши ноздри, ресницы. Я не контролирую это, я не хочу вас видеть. Но в эти секунды, кроме облегчения, я чувствую, как будто я оттолкнулась от кровати и подлетела до самого потолка. Пробила его и опустилась на мягкое облако, которое вдруг почему-то меня удержало.

Господи, да заберите меня отсюда. Скажите хоть вы, что я была, я росла здесь, росла, росла, а потом выросла и мы с вами, вы помните. Мы с вами чуть не поцеловались. В субботу, около двенадцати часов, сразу после нашего урока. Мы говорили какое-то время, долго, наверное. Мы зашли с вами в вашу комнатку, лаборантскую или как там ее, вы что-то доставали, показывали, а потом захлопнулась дверь и что-то произошло. Алексей Матвеевич, скажите, что я не сошла с ума.

Алексей Матвеевич, я помню, как пахнет ваш парфюм (как все дешевые мужские) и как выглядят ваши ключи от дома. Я могу приехать к вам в Евпаторию и быть с вами. Я знаю, что вы уйдете от жены, потому что после встречи со мной жизнь с ней покажется вам бессмысленной и вам ужасно станет жалко всех этих лет, на протяжении которых она при всех кричит на вас, на полковника, на человека чести и чувства. Вы ее возненавидите. Мы, Алексей Матвеевич, будем с вами вместе, вы будете меня бесконечно целовать, без языка, просто губами, все мое тело, мои веки, вы впервые потушите мне гуся, потому что я очень люблю тушеного гуся. А потом, и это случится совсем скоро, вы ляжете и будете лежать, вы попросите меня закрыть шторки, чтобы никто не видел вашего умирания. И я перестану спать, я не смогу ложиться с вами без снотворных, и каждое утро, встреченное вместе, будет самым счастливым днем моей жизни.

Я знаю, что вы сейчас один. Я стою около мусорок, не курю, вижу, как ваша жена что-то делает на кухне. Свое женское. Я могла бы зайти в этот подъезд, подняться на третий этаж, постучаться в вашу квартиру и сказать ей все что угодно. Но есть судьба, какая-то судьба, какая-то другая жизнь, и я не смогу к вам приехать, потому что мы не сможем с вами просыпаться, ни разу не сможем, и гуся вы не сможете мне потушить. Какая-то судьба, моя судьба, которую почему-то надо исполнять. Оказывается, между жизнью и школой нет отличий, помните, я сто раз влюблялась, даже не вспомню, в кого: в учителя английского, в новенького кого-то, учителя истории, кажется. Сто раз, миллион раз, и всегда было нельзя, потому что устав, потому что законы, и нам нельзя, потому что у нас свой устав и он называется «судьба какая-то» или по-другому – «какая-то судьба».

Мы бы с вами спились.

X.

От меня осталась полочка в самом маленьком шкафу. Самая нижняя полка, от этого она кажется самой маленькой. Она похожа на ячейку в колумбарии – например, Донского кладбища. У меня там лежит фотоальбом, который я когда-то покупала для наклеек, я их собирала и меняла на другие наклейки, лежит мишка ручной работы, которого мне подарила мама на мой какой-то день рождения, лежит мальчик-кэн, которого мне тоже подарила мама и тоже на какой-то из всех моих дней рождения, лежит розовая коробочка, в которой собраны мои маленькие вещи. Я специально складывала их туда, чтобы когда-нибудь потом все раскрыть и вспомнить. Но «когда-нибудь потом» случается никогда. Вот, камень с дырочкой – я нашла его на пляже, когда была в санатории «Здравница», я была влюблена в нашу воспитательницу. Ну, как влюблена, просто что-то было, что-то, что больше не повторялось потом. Почему-то, по какой-то неясной причине. Наверное, из-за судьбы, какой-то судьбы.

Первый билет на самолет. Меня по программе для одаренных детей повезли по Золотому кольцу наши две учительницы. Все эти дни (и сейчас, и сейчас) я жалела, что это были не вы, Ирина Александровна. Но теперь мне все равно.

Бабушкины записки – она любила писать на каких-то обрывках, листиках с жирными пятнами: «Ируся, ушла к врачу! Пюре с отбивной в духовке.

Целую!», «Ируся! Не дождалась тебя. Оливье в хо-лод-ке. Спешу. Целую. Манюня». «Ирочка! Калитку не закрывай на ключ. Привезут воду». «Ира! Я тебе дам 1000 руб. на цепочку в память о д. Алеше». А на обратной стороне – острый почерком брата: «повт предлоги ех 1 р 12 знать ех З(пис)».

Может быть, эта новая жизнь началась, когда умер дедушка. Я училась в одиннадцатом классе. Когда я шла к нему в больницу, я надела самую красивую одежду (белые брюки, кожаную коричневую куртку, коралловый шарф) – для того, чтобы нравиться врачам. И на похороны я оделась красиво. После того, как его опустили в землю, я почувствовала облегчение. Наконец-то я осталась почти одна, у меня теперь есть право на жалость.

Там много всего. Самого важного, это квинтэссенция моего детства. Мой личный колумбарий. Больше мне не за что бороться.

XI.

И вот ты расстаешься с человеком, которого любишь. И очень хочется выпить (напиться), и невозможно находиться одной, и невозможно с кем-то встречаться. Но ты держишься. И что будет дальше – ясно. Ничего внятного. И кажется, что взрослая жизнь – это отработка, возврат долга за детство, которое и было единственной настоящей жизнью, и думаешь, различаются ли последствия самоубийства и смерти после жизни, прожитой в соответствии с судьбой, но после всего этого – выходишь голой на балкон, черт знает в каком городе, а оказывается, что внизу снимают кино. Вдоль моря ходят люди в шарфах и с фотоаппаратами. Летают чайки. И оказывается, что жизнь каким-то удивительным образом все-таки продолжается.

Когда я училась в школе, я часто плакала: все уйдет, я окончу школу, уеду, бабушка умрет, цветы завянут, дом разрушится. Но я не знала, что все это и правда произойдет и я снова буду плакать, как будто вся эта судьба – для меня – не имеет никакого смысла.

А может быть, и нет никакой судьбы. И я просто не хочу умирать.

ЗОИЛ

Давид Шахназаров

Родился в 1979 году в Москве. Окончил экономический факультет МГИМО. Начал писать прозу в 2014 году.

В 2021-м перешел на 6-й курс заочного факультета

Литературного института. Публиковался с рассказами в журналах «Новый мир» «Сибирские огни» и сборнике «Новчег». Писал рецензии для «Литературной газеты».

Пазл в постмодерне

О романе Юрия Буйды «Сады виверны»

– Я социалист, Карамазов, я неисправимый социалист…

– Социалист? – засмеялся Алеша, – да когда это вы успели? Ведь вам еще только тринадцать лет, кажется?…Мне показалось тоже, что вы не свои слова говорите…

Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы

1. «Парабасис». Жанр

Поначалу кажется – перед нами один большой стилистический штамп.

Будто эпиграф ко всему в романе: он впервые в жизни не сдержался и сказал, что все ее духовные потребности всегда сводились к вкусной еде и животной batsage[6].

Кажется, жанр – детектив. Но расследование появляется и исчезает.

На достоверность работают вбросы «занимательной» латыни. Читателя приобщают к «полезной» работе по чтению сносок. Узнаем, что героиню звали Фика (вагина по-итальянски), девушки в условном 1601 году в Италии брили брови и выбеливали лицо, носили под юбкой пучок сухой травы, чтобы отбить запах пота; Его Святейшество папа Климент VIII не любил евреев и испанцев; слон совокупляется лишь раз в жизни, чтобы зачать потомство; а мужской пенис, наполненный желанием, весит примерно столько же, сколько тридцать три золотых венецианских дуката.

Мелькают незнакомые завораживающие названия: герои скачут на другой берег Тибра, к Авентинскому холму, за ворота Сан-Паоло, мимо базилики Святой Сабины.

Современная литература призвана развлекать. Отсылки к известным культурному человеку фактам – признак жанра: в Италии воруют и то и дело пускают в ход кинжал, а вино безопасней воды из Тибра.

Диалоги романа – объяснение в любви к диалектике Федора Михайловича, с тем отличием, что здесь нет места авторским идеям, а сам образ автора возникает из постмодернистского пространства, по прочтении.

Жанр диктует говорить обо всем. Автор угадывается лишь в осознанном интеллектуальном выборе игры, а не в стиле.

Обратимся к авторскому слову: Этот довольно небрежно, словно между делом написанный рассказ с его героями, характеры которых были очерчены пунктиром, как будто и не предполагая никакой глубины.

Сочетание «высокого с низким» (по Достоевскому) весь текст декларируется самим автором: секретный агент – лицо совершенно анонимное, вроде Железной Маски или Гомера. «Низкого» неизмеримо больше. «Высокое» призвано проступать сквозь него.

Чужие мысли произносятся героями романа Юрия Буйды «Сады Виверны», совсем как Колей Красоткиным в «Братьях Карамазовых». Разговоры сплошь состоят из наблюдений, взятых на пространстве литературы, философии и искусства. Греки считали, что красота и добро – одно и то же, – так нам представляют древнегреческую калокагатию.

Да и сами герои будто откуда-то взяты. Пожилой инквизитор Дон Чема и его измученный совестью и похотью послушник Томмазо – из «Имя Розы» Умберто Эко. Вивенький – герой рассказа Сартра «Герострат», Раскольников и вампир в одном лице.

Опять словами автора: обычно все первое действие она напряженно соображала, кто кому кем приходится, а уж потом отдавалась спектаклю без остатка. Ее не волновали декорации и костюмы – она вся обращалась в слух.

Диалоги романа – объяснение в любви к диалектике Федора Михайловича, с тем отличием, что здесь нет места авторским идеям, а сам образ автора возникает из постмодернистского пространства, по прочтении.

Обман – главный принцип постмодерна. Прояви терпение, мой друг, и туман мало-помалу рассеется…

Здесь есть все от средневекового куртуазного романа, до детектива и вампирской саги. С бурным развитием истории, все недостатки такой прозы переходят в достоинства. Читать легко и хочется. Боевые священники чистят и заряжают пистолеты – по твердому завету Антона Павловича Чехова – будет драка! Всего так много, что не боишься что-то упустить, будто общаешься с начитанным собеседником.

Совпадения не моветон – дела героев пересекаются случайно по нескольку раз через десятилетия и столетия. Время в постмодерне – относительное понятие. Россия… существует и одновременно как бы не существует, поэтому рассказывать о ней можно с любого места, с любой точки из будущего, из прошлого, сбоку и от горшка с кашей, и не ошибешься.

Сказать, что в такой литературе каждый найдет свое, нельзя. Развлекать нынче – вовсе не признак массовой литературы. Читатель рискует увидеть лишь беллетристическую раму без картины. Почитайте Ницше, мои маленькие друзья…

Начиная, наверное, с Петрарки, каждое поколение сетовало на упадок и ничтожество своей эпохи. Автор наслаждается представляемыми им тремя мирами. О чем же они?

2. «Лемаргия». Три повести – три мира

Герои узнают о героях других частей из книг: Первая повествовала о похождениях инквизитора и его секретаря, охотившихся за художником, который обладал волшебным даром превращения дурнушек в красавиц, а вторая – о приключениях шалопая из Гавра, бежавшего от ужасов Французской революции и оказавшегося в замке злых колдунов.

Три части нехитро соединены женским портретом необычайной красавицы и тетрадью с повестью о приключениях некоего инквизитора времен папы Климента VIII. Очень занимательное, хотя местами и неприличное чтение.

Первая часть названа «Парабасис» – что должно означать комментарии автора к разыгранной пьесе. Потому-то куртуазная сторона истории не нова и не важна: постмодернистский мир. Условный 1601 год. Женщины с физическими недостатками и врожденным уродством получают красоту, но становятся одержимы.

Во второй части романа «Лемаргия» мы переносимся на два века вперед во Францию, в кровавые времена революции. Любого дворянина все еще могут убить походя, а города и крупные селения лучше объезжать стороной, как в средние века.

Если человек просто набивает брюхо, не заботясь о вкусе пищи, он предается греху под названием гастримаргия, а вот если он наслаждается вкусом блюд, отдавая предпочтение тем, что изысканнее, то он погрязает в лемаргии… Вампиры страдают именно лемаргией.

Герои, как теперь нетрудно догадаться, вампиры, ворующие тела, а тела на рынке истории внезапно подешевели – как не воспользоваться такой возможностью? Если бы не революция, пришлось бы пускаться на ухищрения, рисковать, а тут – вот они люди – сосуды для других людей! Герой стоит перед выбором – потерять собственное сознание, но жить вечно или погибнуть.

Третья часть, названая «Уршух», начинается в год смерти Достоевского и, думается, от этого кажется наиболее достоверной. Автор лучше остального знает о муках дворянской интеллигенции в огне русской революции.

«Уршух» больше похож на синопсис большой саги, где пропущены целые десятилетия. Мистика уступает место реальности. Хребет истории основан на адюльтерном казусе: Террористический акт потряс Европу, но никому и в голову не пришло, что его целью был не член царской семьи, а пятнадцатилетняя девочка, племянница великого князя, забеременевшая от секретного агента Охранного отделения.

Герой «саги» Викторе Вивиани де Брийе (для друзей просто Вивенький) – жестокий и беспринципный отморозок, реальный вампир-психопат без налета мистики и сказочности.

В остальных героях трех частей романа всегда доминирует желание спасти девушку: в первой части – от хромоты, бедности и проституции, во второй – от разбушевавшихся вампиров-дворян, в третьей – от ужасов революции. Желание это имеет очевидную плотскую направленность.

История намечена пунктиром, к концу фантасмагорического трикнижия это, пожалуй, единственное, за что хочется покритиковать. Три истории-части – конструктор, из которого читатель создает свой идейный пазл.

Далее следует пазл, который составил для себя автор статьи.

3. «Уршух». Образ автора

3.1. Лемаргия – неумеренная сексуальная жажда, одно из ключевых понятий романа

Все спят со всеми без разбора! Священники с простолюдинками, друзья с женами друзей, дворяне с горничными, маркиза представляет мужу своего официального любовника… То и дело кто-то нечаянно попадает пухлыми губами в чей-то рот. Герои готовы, как Дон Жуан, переступать любые границы, поддаваясь зову душевной лемаргии.

Описания стилизованы под бульварный роман: В постели она обвивала меня, как змея, и одаривала всеми щедротами своего недорогого тела.

Легкое поведение льется через край в средневековье, где моей малышке было судьбой уготовано влиться в несметную армию римских проституток, в революционном Париже, где каждая восьмая женщина занималась проституцией, и в просвещенной России на рубеже веков:

– Георгий Владимирович, да ради бога! – взмолился Дыдылдин. – У меня кровь стынет в жилах, а вы о проститутках!

Я шла на свидание, не надевая панталон, чтобы в случае чего быть готовой исполнить любое его желание в любом месте.

Апогей отрицания лемаргии – псевдохлыстовская оргия в третьей «русской» части романа.

Из страсти рождается стремление героев: я хочу, чтобы выжила лишь вот эта женщина, только она. Именно она превратила мою кровь в золотой ихор.

Секс – лейтмотив происходящего. Его обилие понимаешь не иначе, как гротеск. Автор настоятельно хочет нам что-то сказать: Я помню, чем пахнут твои подмышки, твой рот, твоя cunnus… – Ты хочешь сказать, что любишь меня?

Вместо ницшеанского «Бог умер» в романе умерла вся любовь, даже любовь к ближнему. Над всем довлеет страсть. То есть вы полагаете, что красота может быть злом?

– Когда я испытываю влечение к женщине, она становится красавицей, но это происходит помимо моей воли. Я не желаю им красоты – я хочу, чтобы они любили.

3.2. После такого потрясения идут либо в полицию, либо в революцию…

Человеческий мозг так устроен – мы находим схожесть или ищем различия. Параллелизм – двигатель постмодернистского романа.

Читатель знает – инквизиция проиграет, разрушения любой нормы неизбежно. Переход – всегда кровавая революция: «Вчера на площади Людовика Пятнадцатого был казнен Людовик Шестнадцатый. Народ ликовал, мужчины пили кровь, которая стекала с эшафота, а женщины этой кровью золотили свои лица».

Литературная похоть в священнической среде не нова со времен Боккаччо. Епитимии накладывают в виде секса и бритья ног. У автора стреляет любое ружье: Решающим доказательством принадлежности к нечистой силе стали ее бритые ноги… Бритый лобок ей простили, а бритые ноги – нет…

Тела дорожают, души обесцениваются. Инквизиция борется с попытками поставить человека в центр истории. Царь зверей становится царем вещей. Образ жизни… человека связан с дефицитом божественности, с выхолащиванием человеческого.

Сожжение еще одной деревенской дурочки, нуждающейся в любви и лечении, стало бы полноценным восполнением этого дефицита… Обрезки, отходы – в печь? – А разве сама жизнь не делает то же самое? Господь делит людей на тех, кто верен ему, и тех, кто против… Для нас же это просто гигиена, мой друг.

Читатель знает – инквизиция проиграет, разрушения любой нормы неизбежно. Переход – всегда кровавая революция: Вчера на площади Людовика Пятнадцатого был казнен Людовик Шестнадцатый. Народ ликовал, мужчины пили кровь, которая стекала с этафота, а женщины этой кровью золотили свои лица.

Автор, как завещал Достоевский, работает на стыке миров, выбирая времена, когда льется кровь. Времена смерти Бога.

Смысл революций – стереть границы: убрать различия между бедными и богатыми, а также границы между мужчинами и женщинами, между красотой и свободой, между реальностью и вымыслом, чтобы навсегда преодолеть историю, избавиться от всего человеческого и достигнуть всемирной гармонии.

Но мы и автор знаем, революции приводят к появлению Бога хаоса – жестокого Уршуха! когда придет русский Наполеон или Уршух, мы станем виви, и нас всех просто в печах сожгут, как мусор, sfr idt…

Уршух скоротечно, как сама революция, переходит из нереальности средневековья и далеких времен падения французской монархии в реальность кровавой революционной поры нашей собственной русской травмы. Как бы я хотел сейчас хоть одним глазком заглянуть в это будущее… чтобы попасть в рай, Данте пришлось спуститься в ад, и это входит в замысел Божий о нас, о России…

Упыри материализуются в реальных сотрудников ВЧК. Время убыстряет свой бег, автор будто торопится, пропускает годы, десятилетия… К концу романа время начинает прыгать на десять-пятнадцать лет вперед и назад. Воспоминания детства мешаются с повседневностью, видения – с реальностью…

3.3. Всего в мире два: они говорили о двойничестве и безумии – двух важнейших темах русской литературы

Подмастерье инквизитора хочет, чтобы его возлюбленная простолюдинка перестала хромать, и обращается к волшебнику, которого должно распять.

Добрый инквизитор – Дон Чема, давший обет ars humilitatis (наука смирения) бритья женских ног, искренне считает – не люди заслуживают спасения, а только их души, и с удовольствием сжигает молоденьких девочек на костре.

Джордано Бруно… сожгли, и я при этом присутствовал, радуясь вместе со всеми за души счастливцев, которые освободились от этой скотины.

Люди лишь сосуды для вампиров, считающих себя богами! мы – темные боги, в жилах которых течет золотой ихор, а не мерзкая кровь, мы можем все попробовать, не думая о химерах вроде греха, совести, стыда, страха, потому что мы бессмертны, и бессмертны наши прекрасные женщины…

3.4. Бога нет – настойчиво твердят герои романа

В первой средневековой части богохульствует горбун Джованни: Иисус Христос был уродом, и все Его слова и поступки – слова и поступки человека, родившегося по ту сторону красоты, в левом мире, захваченном уродством. Может быть, он был горбуном, как знать, или эпилептиком. Жаждать красоты так, как ее жаждал Иисус, может только тот, кто от рождения ее лишен, кто изувечен природой и Богом и навсегда лишен благодати нормы… Он для них, для хромых, горбатых и припадочных, а не для вас, и не для вас Его царство, а для них, потому что они были унижены сначала во чреве матери, а потом и в презренном меньшинстве среди нормальных людей…

Через века горбуну и чернокнижнику отвечает неграмотный сектант Осот из третьей части:

– Христос – красив, аж глаз болит. А на нас глянь – урод на уроде, дурак на дураке… Нет Христа – нет греха, страха нет. Уршух все позволяет.

С ними обоими спорит интеллигентный дворянин: красота отдельного человека, даже если это Иисус Христос, ничего не стоит в мире денег, невозможных без лжи и насилия… Христос освободил душу, Ренессанс – человека, Великая французская революция – общество, русская революция освободит и преобразит весь Космос!..

Старик-вампир Боде из второй части закругляет: Дон Хуан де Тенорьо именно потому и не мог продать душу дьяволу, что не верил в Бога… Ртутная природа человеческой души нашла в нем высшее и мерзейшее воплощение. Он сам был источником морали, его произвол и был моралью… а наша безгрешность, может быть, самое ужасное, что с нами произошло… Аномия, беззаконие – называйте как угодно…

Былое и думы

Антон Маринин

Родился в Москве в 1977 году. Выпускник американского университета. Специалист по связям с общественностью. По линии отца – дальний родственник Г.А. Шенгели. Автор нескольких публикаций, посвященных жизни и творчеству Г.А. Шенгели. Вместе с В. А. Резвым подготовил к изданию первую книгу художественной прозы Г.А. Шенгели «Черный погон». Составитель, автор предисловия и комментариев к книге Г.А. Шенгели «Из зала Московского губернского суда. Избранные репортажи (1926–1927)».

К вопросу о дате рождения Георгия Шенгеди

В архивном фонде поэта, переводчика и теоретика стиха Георгия Аркадьевича Шенгели (1894–1956) хранится машинописная копия глубоко пессимистического, не единожды публиковавшегося стихотворения «День рождения»[7] Чем интересна эта копия? Помимо даты «2.V.1953», в ней обнаруживается авторское примечание: «Мой день рождения. Мне 59 лет». Под примечанием Шенгели стоит комментарий Нины Манухиной: «По метрике Георгий родился 20 мая 1894 г. стар. ст. Следовательно, по новому стилю – 2 июня. Георгий почему-то ошибался в дате». Позволю себе дополнить комментарий вдовы поэта. Затем предоставлю некоторые косвенные аргументы в пользу главной версии о дате рождения Георгия Аркадьевича.

Шенгели не уточнил день и месяц своего рождения в наиболее детализированной, датированной 1955 годом автобиографии[8]. Судя по разнообразным документам (в том числе и дубликатам), он родился либо 20 мая (1 июня), либо 20 июня (2 июля). При этом сам Шенгели считал, что он появился на свет 20 апреля (2 мая). Говоря о первой дате, нужно иметь в виду, что разница между юлианским и григорианским календарями в XIX веке составляла 12 дней. Учитывая эту разницу, Шенгели родился 1 июня. Как это будет видно дальше, Георгий Аркадьевич соглашался с обозначенной в комментарии Манухиной датой (2 июня).

В 1954 году Шенгели в последний раз в своей жизни посетил столь любимую им с детства Керчь. Находясь там, Шенгели получил две поздравительные телеграммы в связи со своим 60-летним юбилеем. Одна телеграмма была отправлена Анной Ахматовой[9], другая – падчерицей Ириной[10]

Г.А. Шенгели. Вторая половина 1930-х годов.

Из собрания А. В. Маринина

Запись о рождении Г.А. Шенгели. Метрическая книга Михаило-Архангельского собора (г. Темрюк) за 1894 год

На пришедших телеграммах стояло одно и то же число – 2 июня. «В день 70-летия незабвенного Георгия Аркадьевича мы с Вами. Ахматова. Ардов. Тарковский» – таково было содержание еще одной телеграммы, полученной уже Ниной Манухиной 2 июня 1964 года[11] Наждый, кто посетит могилу Шенгели на Ваганьковском кладбище, своими глазами увидит высеченные на скромном памятнике даты «2.6.1894-15.11.1956». Ногда же родился Шенгели?

Если мы обратимся к автобиографическим запискам Шенгели, то увидим следующее: «Родился 20 апреля ст. ст. (в метрике указано 20 мая – это неверно)»[12]. В тех же записках встретим и его разъяснение: «В метрике стоит 20 мая: ошибка дьячка»[13]. Полагая, что оба утверждения относятся к хранящейся в РГАЛИ выписке из метрической книги, я решил найти метрическую запись. Чтобы отыскать такой документ, не требуется прилагать много усилий. Вопреки моим ожиданиям, она показала, что дьяк вовсе не ошибся и что Шенгели на самом деле родился 20 мая[14]. Ошибка церковнослужителя, заполнявшего метрическую книгу Михаило-Архангельского собора, исключается: младенец был крещен 7 июня.

Допустим, что церковнослужитель все же ошибся и родившийся в апреле ребенок по каким-то причинам был крещен только в июне. Попытаемся выявить эти причины. Среди наиболее очевидных – удаленность собора, откладывание крещения до последнего момента, командировка отца. Ни одна из них не выдерживает критики: собор находился в черте города; в конце XIX века было принято сразу крестить младенца; отец еще не успел стать присяжным поверенным и поэтому не мог отправиться в длительную командировку.

Итак, мы установили, что ни первый, ни второй дьяк не могли допустить ошибку. Ного же тогда имел в виду Шенгели? Ответ очевиден: еще одного дьяка. При поступлении в гимназию Шенгели был обязан предоставить метрическое свидетельство. Такой же документ требовался для приписки к призывному участку, для поступления в университет. В дипломе об окончании Нерченской Александровской гимназии[15] и в свидетельстве о приписке ко второму Нерченскому призывному участку[16] – документах, при составлении которых использовалась информация из метрического свидетельства, – четко указано, что Шенгели родился 20 июня. Поступая в Московский университет, Шенгели обещал направить в канцелярию учебного заведения не метрическое свидетельство, а «метрическую выпись взамен метрического свидетельства»[17] Перед поступлением в университет Шенгели, видимо, умудрился каким-то образом потерять метрическое свидетельство. Думается, уже ясно, какая дата фигурировала в предоставленной университету выписи. Наиважнейший документ так и не пополнил папку, в которой велось личное дело студента Шенгели. Пришедшую из Симферополя выпись Шенгели оставил у себя. Теперь она хранится в РГАЛИ[18]. Датировка «9 июля 1914 года» и примечание в метрической записи «копия выдана 9 июля» не оставляют в этом никаких сомнений. Будем считать, что Шенгели элементарно забыл выполнить данное университету обещание (почти сразу после зачисления перевелся в Харьков) и зафиксируем: в метрической книге Михаило-Архангельского собора стоит «20 мая»; то же самое – в метрической выписи; в метрическом свидетельстве – «20 июня». Выходит, что Шенгели должен был написать «В метрике [метрическом свидетельстве] стоит 20 июня: ошибка дьячка», и это соответствовало бы правде, потому как «еще один дьяк», собирая данные для метрического свидетельства, очевидно, просто не разглядел слово «мая» рядом с цифрой «20» в книге записей за июнь. Сетуя на ошибку, Шенгели допустил неточность в ее описании. Очередной же служитель церкви был не только слеповат, но и очень невнимателен, потому что только такой человек мог не заметить, что родившийся 20 июня мальчик был крещен 7 июня…

Историк Василий Молодяков (он же – биограф Шенгели) в одном из присланных мне сообщений сделал совершенно справедливое замечание: «По историографической традиции, метрическая запись все перевешивает». Соглашусь с ним и добавлю: дискуссию об истинной дате рождения Шенгели можно считать закрытой. Хочется верить, что она окончательно закрыта в том числе и благодаря дополнительной, кратко изложенной здесь информации. Интересно, есть ли какой-то другой поэт Серебряного века, чей день рождения празднуется, скажем, 10 марта, только на основании утверждения самого поэта, что он родился именно в этот день?

Подведем итоги. Сразу два документа свидетельствуют, что Шенгели родился 20 мая (1 июня). Ошибка в метрической книге маловероятна. Выяснилось, где она была сделана. Вопрос «зачем Шенгели пытался сделать себя старше на один месяц?» остается без ответа.

Примечания

1

Украшения эти называются токг и предназначены для накосников – шиврлгов, часто украшены маленькими круглыми пластинками в виде монеток или монетками.

2

Борцоги – пышки разной формы из дрожжевого теста; джомба – чай с молоком, солью, сливочным маслом, иногда со стружкой мускатного ореха; шюлюн – густой бульон с картошкой и мясом; хурсн махн – мясо с домашней лапшой.

3

Кумыс.

4

Только замужние женщины носили две косы.

5

Плохое предчувствие ⁄ примета; считается, что, думая о дурном, можно дурное накликать.

6

Случка (фр.).

7

РГАЛИ. Ф. 2861. Оп. 1. Ед. хр. 400.

8

Георгий Шенгели. Автобиография ⁄ Публ. и предисл. А. В. Маринина; коммент. А. В. Маринина и В. А. Резвого // Библиофилы России. Альманах. Т. XIV. М.: Любимая Россия, 2018. С. 563–572.

9

РГАЛИ. Ф. 2861. Оп. 1. Ед. хр. 136.

10

Там же. Ед. хр. 171. Л. 5.

11

Там же. Ед. хр. 381. Л. 8.

12

Там же. Ед. хр. 220. Л. 6.

13

Там же. Ед. хр. 220. Л. 42.

14

Архивный отдел администрации муниципального образования «Темрюкский район». Ф. 153. On. 1. Д. 21. Л. 35.

15

ЦГА Москвы. Ф. 418. Оп. 328. Д. 2564. Л. 9.

16

Там же. Л. 7.

17

Там же. Л. 4.

18

РГАЛИ. Ф. 2861. Оп. 1. Ед. хр. 202.

Content

Журнал «Юность» № 09/2021

Сергей Шаргунов

Юз Алешковский: «безбашенная моя бестолковка…»

Русская литература за рубежом (Совместно с порталом «Хороший текст»)

Юлиана Парфенова

Судьба большого языка Русский язык на постсоветском пространстве: жив?

М. Н. Русецкая

Русский язык на постсоветском пространстве

Надежда Капинос (Украина)

Был юн рассвет

Мне хорошо

…И море отказалось от меня

Евгений Городецкий (Украина, Германия)

Поколение XY

Август выдался жарким

Маркус Виль (Украина)

Вот серый дом, вот девять этажей

Иван Дзяба (Украина)

Осенний призыв

Ирина фингерова (Украина, Германия)

Клава-все-как-у-всех Фарс про Клаву

Сергей Герасимович (Беларусь)

Экзерсис

«Наш опыт жизни врозь – ценней, чем опыт вместе…»

Тииджьина Теегина (Калмыкия)

Два воспоминания об абстрактных актрисах

Как однажды не сразу нашла лейкопластырь

Немо

Рассказы бабушки Тииджьины

Игорь Скориков (ЛНР)

Две недели

Михаил Лучицкий (Беларусь)

Карающий ангел Люфтваффе

Сергей Острог (Украина)

Темная сторона

Борис Артемов (Украина)

Штрихи к семейной жизни наркома

Надилель (Армения)

Когда деревья стали большими. А ночи были лунными

Поэзия

Андрей Расторгуев

«Поменяла весна времена и цвета…»

Обед в ялуторовске

«Хождение по вода́м…»

«Когда Алма-Ату карагачи…»

«В золотом жерновке на руке перемелется жизнь, не хрустя…»

«Не своди устало рот…»

«Был – имя рек, а станешь – имярек…»

«Трудоспособностью тела себя не тешь…»

«Простором досыта наполнись…»

«Ты любишь гулять под дождем…»

«В жизни много всякой хрени…»

Ола Борякин

«Стих не золото: работай ли, борись ли…»

«Как легкая сайга и ветреная серна…»

«Мертвые кмети взывали ко мне…»

Если б дали мне мир

Знахарь

Эля Шарифуллина

Огненные брызги

«Жить, не пытаясь оправдаться…»

Встречи

«Зверем брела ль по земле, распоясана…»

Разрыв

«Бывает день…»

Елена Сазанович

Сказ, как воротилась рыбка золотая (Сказка)

Проза

Наталия Янтер

Тарзанка (Рассказ)

Кира Грозная

Черный кролик

Схватка с бесконечностью

Валерия Крутова

Один счастливый день

Не стоит обижать пожилых любовников

Ирина Крупина

Тушеный гусь

ЗОИЛ

Давид Шахназаров

Пазл в постмодерне О романе Юрия Буйды «Сады виверны»

1. «Парабасис». Жанр

2. «Лемаргия». Три повести – три мира

3. «Уршух». Образ автора

Былое и думы

Антон Маринин

К вопросу о дате рождения Георгия Шенгеди

Примечания