Кристофер Ноултон

Земля ковбоев. Настоящая история Дикого Запада

Переводчик: Евгений Поникаров

Научный редактор: Анна Фофанова, канд. ист. наук

Редактор: Валентина Бологова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Корректоры: Елена Воеводина, Ольга Петрова

Верстка: Андрей Ларионов

В оформлении обложки использована иллюстрация Feyzullah Tunc / iStock / Getty Images

© Christopher Knowlton, 2017

Публикуется по договору с The Jennifer Lyons Literary Agency and Synopsis Literary Agency.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2025

* * *

Посвящается Пиппе

Быть ковбоем — приключение;

быть хозяином ранчо — власть.

Уолтер Прескотт Уэбб. Великие равнины{1}[1]

Предисловие

Летом и осенью 1886 г. на просторах американского Запада происходили странные природные явления. В Дакоте, Монтане и Вайоминге небо временами затягивало такой густой дымкой, что вокруг солнца образовывалось бледное гало. Необычайно сухая и жаркая погода вызвала пожары в прериях. Шумные стаи саранчи Скалистых гор[2] пожирали остатки травы.

Уроженец Шотландии Джон Клей, управляющий компании Cattle Ranch & Land, отправился осматривать пастбища Вайоминга по старому маршруту «Пони-экспресса»{2}, через Лост-Солджер и Крукс-Гэп: «По обочинам не росло ни травинки. Мы проехали много миль по пастбищам. Скот отощал, а траву можно было найти разве что на каком-нибудь болоте или там, где весной речка выходила из берегов. Такие поездки — сущее мучение. Там вы беспомощны. Для молодняка не было рынка, у бычков постарше не хватало жира, а коровы и телята выглядели жалко и убого»[3]. Клей не мог избавиться от дурного предчувствия.

Линкольн Лэнг, владелец ранчо[4] в Бедлендсе{3}, обратил внимание, что бобры неистово трудятся, строя стены свои хаток и запасая на зиму необычно большое количество молодых побегов. Другие отмечали, что зимняя шерсть лосей и оленей вапити стала густой и тяжелой. Птицы (в частности, американские свиристели и канадские гуси) сбились в стаи и улетели на юг на целых шесть недель раньше обычного.

В Монтане ветеран-гуртовщик Эдвард Чарльз (Тедди Блю) Эбботт заметил полярных сов, сидевших на дугласовых пихтах, и остановил лошадь, чтобы рассмотреть их издалека. За 16 лет, проведенных на открытых пастбищах, он никогда не видел таких птиц.

Босс Тедди Блю, богатый скотовод и бывший золотодобытчик Грэнвилл Стюарт, тоже обратил внимание на этих сов. Вождь[5] одного из местных племен индейцев погрозил Стюарту пальцем и предупредил, что эти птицы — духи — предвестники грядущей суровой зимы.

Скотоводы к тому времени начали проявлять недовольство. Цены на говядину уже несколько лет падали, и это вынуждало многих из них поставлять на рынок меньше животных. Поэтому на открытых пастбищах — и без того переполненных — скота стало еще больше. Проблема усугубилась тем, что в июле предыдущего года Гровер Кливленд подписал президентский указ, в соответствии с которым стада были согнаны с гигантской Резервации шайеннов и арапахо, охватывающей большую часть Колорадо и южную часть Вайоминга. Скотоводы перегнали многие из этих стад, насчитывавших в совокупности около 210 000 голов, на северные пастбища, а затем перемещали их из долины в долину, как фигуры на гигантской шахматной доске, в попытке отыскать скудную траву и воду в местах, еще свободных от внезапно все заполонившей колючей проволоки.

Многие опытные скотоводы разбогатели во время этого бума — величайшей сельскохозяйственной экспансии, которую когда-либо видела страна. Однако владельцы ранчо беспокоились из-за того, что, пытаясь угнаться за быстро развивающейся отраслью, они чрезмерно расширили свою деятельность и набрали слишком много кредитов. По некоторым оценкам, общий объем инвестиций в скотоводстве превысил капитализацию всей американской банковской системы[6]. Согласно некоторым данным, в Шайенне (штат Вайоминг), эпицентре бума, был зафиксирован самый высокий в мире медианный доход на душу населения[7]. В скотоводческую отрасль тогда вкладывали деньги многие богатейшие люди страны — Маршалл Филд, Рокфеллеры, Вандербильты, Флаглеры, Уитни, Селигманы, Эймсы.

Открытые пастбища Великих равнин были переполнены дельцами, новыми деньгами и гигантскими скотоводческими конгломератами. В Шайенском клубе — роскошном заведении, где собирались скотоводческие магнаты, — ходили слухи о неэффективном управлении, завышении численности стад и даже о сомнительной платежеспособности некоторых крупных предприятий. Один из его самых влиятельных членов, бывший президент клуба Хьюберт Тешмахер, решил той осенью ликвидировать свое ранчо даже себе в убыток, крайне обеспокоив тем самым инвесторов из Бостона и Нью-Йорка. Другой член клуба — Мортон Фрюэн, сквайр из Сассекса, основавший первую зарегистрированную в Англии акционерную скотоводческую компанию, — вернувшись в город после того, как отсутствовал там целый год, в письме к своей жене отметил, насколько тихим выглядел Шайенн. Казалось, что бурно развивающиеся предприятия города замерли, словно предчувствуя какую-то беду.

28-летний Теодор Рузвельт, третий год занимавшийся скотоводством на Территории Дакота, прозорливо оценил ситуацию в статье, которую написал той осенью для журнала The Century Magazine: «В нашем регионе, уже сейчас находящемся под угрозой перенаселения, рано или поздно наступит зима, которая сократит численность поголовья на пастбищах, уничтожив примерно половину всего скота на Северо-Западе»[8].

Его оценка оказалась точной.

За неделю до того, как покинуть Территорию Дакота и вернуться в Нью-Йорк по Северной Тихоокеанской железной дороге, Рузвельт попрощался с двумя своими лучшими наемными работниками — Биллом Сьюэллом и его племянником Уилмотом Доу, которые управляли его ранчо Elkhorn («Олений рог»). Эти двое решили вернуться вместе с женами на Восток в родной штат Мэн. Сьюэлл с самого начала утверждал, что условия в Бедлендсе не подходят для содержания скота. Рузвельт возражал, и теперь ему приходилось за это расплачиваться.

Вскоре в Париж, как и всегда осенью, уехал сосед Рузвельта по Бедлендсу — француз маркиз де Морес. Он оставил огромную скотобойню и гигантское предприятие по переработке и хранению говядины, крупнейшее к западу от Чикаго, — своего рода памятник его амбициям и самолюбию. Империя этого аристократа балансировала на грани банкротства, хотя он и не признался в этом местному репортеру, — до того дошли тревожные слухи, и он решил расспросить обо всем маркиза прямо на вокзале.

Первая снежная буря разразилась в ноябре, затем последовала декабрьская сильнейшая метель со штормовым ветром, продолжавшаяся три дня. Второй снежный шторм застал Грэнвилла Стюарта в дилижансе между Масселшеллом и Флэт-Уиллоу. Видимость была настолько плохой, что он и другие пассажиры по очереди шли с фонарем перед упряжкой лошадей.

В январе наступила кратковременная оттепель, которую сопровождал теплый ветер «чинук»; однако снег, растаявший в результате этого потепления, превратился в толстую ледяную корку через несколько дней, когда вернулись холода. Следующая буря длилась целых 10 дней. Температура упала до –30 °C и продолжала падать до: –33 °C и, наконец, 15 января — до –43 °C. Местами в Дакоте температура достигла –51 °C и держалась на этом уровне. Мелкий снег жалил лицо. Подхлестываемый ветром, он проникал в щели, под пороги и наметал небольшие кучки крупинок — крошечных, как песчинки в песочных часах.

Быки и коровы пытались укрыться перед бурей, но ледяная корка на снегу сдирала плоть с их ног. Пытаясь спрятаться в оврагах и сухих руслах рек, они вскоре оказывались погребенными под снежными наносами, где часто задыхались насмерть. Когда в поисках убежища появлялась следующая группа животных, на этом месте вскоре появлялся второй слой трупов. Других животных прижимало к заборам из колючей проволоки, и они, не в силах двинуться, замерзали на ветру. Первыми погибали стельные{4} коровы, за ними — старые быки, а затем нетели и молодые бычки. Когда ударили самые сильные холода, даже жирные быки умирали стоя, застывая на месте.

Та зима на северных пастбищах стала самой холодной за всю историю наблюдений.

На большинстве ранчо хозяева сокращали число работников на зимний период, и поэтому не хватало ковбоев, которые могли бы попытаться перегнать скот в безопасное место. Тедди Блю описывал ситуацию так: «Представьте себе, что вы целый день едете верхом в слепящую метель, температура пятьдесят-шестьдесят градусов ниже нуля{5}, и без обеда. Вы поднимаете стадо на холм, а другое спускается за вами, и все это происходит так медленно; вы пробираетесь за животными по глубокому снегу, приходится сражаться за каждый шаг пути… То же самое было повсюду в Вайоминге, Монтане и Колорадо, в западной Небраске и западном Канзасе»[9].

Скот забредал на замерзшие реки, где проваливался в полыньи. Животные, шедшие по льду сзади, сталкивали в ледяную воду тех, кто двигался впереди. По оценкам Тедди Блю, Грэнвилл Стюарт потерял таким образом 6000 голов. «Лед шел слегка под уклон к полыньям. Помню, когда мы пытались загнать их обратно на холмы, одна несчастная корова соскользнула в воду. Она подняла голову и держалась за край льда только ею. Мы не могли ее вытащить — наши лошади не имели подков для гололеда, — так что мы ее застрелили»[10].

Скот ослабел, и осмелевшие волки теперь могли наесться досыта. Когда Линкольн Лэнг заметил волчью стаю, наблюдавшую с безопасного расстояния за голодным молодым бычком, он решил отомстить, милосердно убив животное и начинив его тушу целой бутылкой стрихнина. На следующее утро он обнаружил на снегу пятнадцать мертвых крупных волков — по его мнению, рекордная добыча[11] на одну приманку.

Февраль принес новую череду бурь — менее сильных, но более частых, и уцелевший скот оказался уже просто в отчаянном положении. Умирающие животные забредали в городки в поисках пищи и крова. Быки и коровы бились головами в застекленные окна фермерских домов или пытались протиснуться в двери, от мучительного голода объедая толь{6} со стен хозяйственных построек. Люди в домах слышали отчаянное мычание коров, и осознание того, что они ничего не могут сделать для их спасения, разрывало их сердца. Многие из них будут слышать эти ужасающие звуки во сне еще долгие месяцы.

Смертоносная зима продолжалась — почти библейская по своей жестокости и продолжительности, — словно намереваясь смирить и пристыдить всех, кто участвовал в великом скотоводческом буме.

Когда наконец в апреле наступила оттепель и стаял снег, воздух наполнился смрадом смерти. Овраги и высохшие русла рек были завалены телами погибших животных, трупы также устилали ковром бескрайние поля. Туши свисали даже с деревьев, к которым животные подбирались по снежным сугробам, пытаясь обглодать ветки. Трупы лежали в дренажных канавах и весенних ручьях, они забивали целые участки рек. По словам Линкольна Лэнга, «достаточно было постоять несколько минут на берегу реки и понаблюдать за мрачной процессией, непрерывно двигающейся по течению, чтобы осознать всю глубину трагедии, разыгравшейся в последние несколько месяцев»[12]. Ковбои быстро придумали название для этой трагедии — Большой падёж.

Тедди Рузвельт вернулся в Бедлендс, чтобы оценить ущерб, и, как говорят, три дня ехал на лошади, не увидев ни одного живого бычка.

Поначалу потери животных, как и финансовые потери, казались неисчислимыми. По словам Грэнвилла Стюарта, «это был похоронный звон для скотоводческого бизнеса в тех масштабах, в которых он велся раньше… Бизнес, который увлекал меня, вдруг сделался мне неприятен. Я больше не хотел им заниматься. Я не хотел снова оказаться в ситуации, когда не мог обеспечить своим животным корм и убежище»[13].

Рузвельт, потерявший более двух третей своего стада, сообщал своему другу Генри Кэботу Лоджу: «Потери сокрушительны. Впервые я совершенно не мог наслаждаться посещением своего ранчо. Буду счастлив вернуться домой». Своей сестре Анне он писал: «Я крайне опечален из-за этого скота; все еще хуже, чем я боялся; хотел бы я быть уверенным, что потеряю не больше половины вложенных денег. Теперь планирую, как из этого выбраться»[14].

Один из крупнейших спекулятивных пузырей позолоченного века{7} сдулся. Однако его влияние на американскую идентичность, развитие промышленности, природоохранное движение и даже на внешнюю политику США еще только предстояло ощутить. Пожалуй, ни один цикл подъема и спада не оказал такого длительного влияния на американское общество, как возвышение и падение скотоводческого царства, однако, как ни странно, эта эпическая сага сегодня в значительной степени забыта.

Итак, перед вами история эры скотоводства на открытых пастбищах, рассказ о том, как на территории, некогда считавшейся Великой американской пустыней, возникла целая отрасль фермерского животноводства и как крупный рогатый скот вытеснял бизонов, стадо за стадом, пока «скотоводческая лихорадка» не сменилась бегством капитала.

Читатель может спросить: зачем нужно вновь возвращаться к событиям, связанным с малоизвестным скотоводческим бумом, на нынешнем этапе американской истории? Возможно, достаточной причиной является то, что последний раз эти события должным образом освещали более 40 лет назад[15]. Можно привести и еще четыре причины. Во-первых, недавние финансовые пузыри в сфере нефти, недвижимости и доткомов{8} напомнили всем американцам, что наша система свободного предпринимательства часто приводит к потрясениям, обусловленным циклами подъема и спада. Одна из целей этой книги — пролить свет на психологию и жадность, которые порождают инвестиционную манию, а также на финансовые и человеческие катастрофы, к которым приводит схлопывание пузырей в какой-либо области. Из этого можно извлечь определенные уроки. Во-вторых, автору, бывшему финансовому журналисту и инвестиционному менеджеру, живущему после выхода на пенсию в Вайоминге и разыскивающему идеи для литературного творчества, эта тема показалась подходящей нравоучительной историей о том, какую цену приходится платить тем, кто игнорирует экономические и экологические реалии в своем неуемном стремлении к американской мечте. В-третьих, ретроспективный взгляд и более глубокое понимание мира природы дают нам более широкий контекст для изучения такой катастрофы, как Большой падёж. И наконец, рассказ об этой эпохе позволяет коснуться такой примечательной темы, как история ковбоя и его возвышения до статуса мифического героя.

В этой книге рассказывается об изнурительных перегонах лонгхорнов{9} от мескитовых зарослей на юге Техаса до скотоводческих городков Канзаса. Затем в ней описывается их путь через ворота кровавых чикагских скотобоен Union Stock Yards, откуда говядина отправляется в знаменитые нью-йоркские рестораны братьев Дельмонико, которые первыми стали популяризировать американский стейк. Вы узнаете, какой на самом деле была жизнь ковбоя на пыльных скотопрогонных тропах и в салунах и как миф, выросший вокруг него, удивительным образом расходится с реалиями его обычного существования. Миф о ковбое, несмотря на свое несоответствие действительности, оказался удивительно живучим, особенно после того, как его окончательно приукрасил писатель Оуэн Уистер. Этот миф не только породил новое направление (вестерн) в приключенческой литературе, кинематографе и индустрии развлечений, но и удивительным образом повлиял на нашу национальную политику.

В нашем путешествии мы посетим город Шайенн (штат Вайоминг) — крупнейший из скотоводческих городов на севере, с магазинами и величественными особняками, построенными в эпоху бума. Побывав в элитарном Шайенском клубе, мы увидим богатых скотоводов за работой и игрой, а также станем свидетелями того, как после периода небывалого подъема они пришли к таким сомнительным делам, как самосуд.

Что касается отдельных судеб, эта книга рассказывает, какие возможности и проблемы возникали у молодых людей, богатых и бедных, недавних выпускников Гарвардского университета или фермеров, таких как Тедди Блю Эбботт, отважившихся заняться скотоводством на Великих равнинах. Среди прочего мы проследим карьеры трех 25-летних аристократов, которые, поддавшись скотоводческой лихорадке, решили попытать счастья в этой области: англичанина Мортона Фрюэна, француза маркиза де Мореса и ньюйоркца Теодора Рузвельта. Отчасти благодаря опыту Теодора Рузвельта в годы его работы на ранчо на Территории Дакота в ту эпоху было положено начало американскому природоохранному движению.

Временами наше повествование отходит от этих событий, чтобы мы могли рассмотреть более масштабные силы, стимулировавшие индустриализацию сельского хозяйства и непосредственно влиявшие на нее. Мы увидим, что мировая торговля и потоки капитала определяли происходящее не меньше, чем сами скотоводы, способствуя привлечению инвестиций шотландских и английских финансистов, стремившихся получить более высокую прибыль на вложенный капитал. Связи скотоводческой отрасли с другими странами и рынками расширяли границы национальной торговли, вовлекая ее в зарождающийся глобальный рынок, а благодаря мультикультурному характеру торговли скотом — с ее разношерстными группами ковбоев и скотоводов и их конкуренцией с переселенцами, состав которых был не менее разнообразным, — эта отрасль не только помогла преодолеть региональные разногласия, возникшие в результате Гражданской войны, но и заложила основы той мультикультурной нации, которой сегодня является народ Соединенных Штатов. Эра скотоводства в гораздо большей степени, нежели золотая лихорадка, сформировала романтическое представление о предпринимательстве: то самое стремление к личной свободе и экономическим возможностям, которое сегодня заставляет молодых выпускников колледжей устремляться в Кремниевую долину.

Действительно, именно предприниматели в сфере холодильной и мясоперерабатывающей промышленности, такие как Густавус Франклин Свифт и Филип Данфорт Армор, заложили основу для «американского века», использовав новаторские методы управления, благодаря которым их предприятия превратились в первые в стране промышленные гиганты с полным циклом производства. Благодаря царству скотоводства и попыткам как можно быстрее кодифицировать разведение, убой и транспортировку животных, страна сделала гигантский шаг на пути к превращению в преимущественно индустриальное общество.

Этот период американской истории изобиловал инновациями и отличался быстрым развитием в области медицины и технологий животноводства, что позволяло сколачивать состояния и спасать жизни. Не менее значимым событием стало изобретение колючей проволоки, которая буквально изменила ландшафт Запада и создала предпосылки для окончательного завершения той эпохи — ценой огромных личных проблем для многих ее ключевых игроков.

Сегодня нам приходится находить компромиссы между экономическими устремлениями и политикой в области общественного землепользования, которые противоречат друг другу — в немалой степени в результате влияния того скотоводческого царства. Мы также вынуждены искать равновесия между неограниченной эксплуатацией наших природных ресурсов и необходимостью бережного отношения к окружающей среде. Все эти проблемы начались в конце 1860-х гг. на открытых пастбищах.

Хотя царство скотоводов формально не прекратило свое существование после Большого падежа, он сильно пошатнул отрасль. По мнению большинства историков, настоящий конец той эпохи обозначила самая известная из последовавших далее земельных войн — кровавый запутанный конфликт, получивший название «война в округе Джонсон». Именно здесь ковбой и скотовод, олицетворяющие соответственно утрачивающую свою ценность рабочую силу и капитал, наконец сталкиваются в жестоком финале этой схватки, достойном голливудского вестерна.

Только трое из тех людей, о которых пойдет речь в этом повествовании, дожили до конца эпохи открытых пастбищ. Это ковбой Тедди Блю Эбботт, выпускник Гарварда Хьюберт Тешмахер и практичный шотландец Джон Клей. Возможно, их помнят не так хорошо, как других героев того времени, но личные истории этой троицы позволяют более полно продемонстрировать все стороны опыта, с которым приходилось сталкиваться молодым людям в этом коварном бизнесе.

Когда в конце весны 1887 г. было окончательно подсчитано число погибших животных, оказалось, что Большой падёж унес около миллиона голов — от 50 до 80 %[16] в различных стадах на северных пастбищах, что стало самой масштабной потерей животных[17] за всю историю пастбищного животноводства. По количеству смертей с ним может сравниться только одно событие. Оно произошло в том же ландшафте всего 20 годами ранее, в начале великой эры скотоводства: речь идет об истреблении американского бизона.

Часть I. Начало бума

1. Гибель бизонов

13 января 1872 г. в Норт-Платте (штат Небраска) на частном поезде в сопровождении свиты придворных в расшитых золотом мундирах прибыл 22-летний великий князь Алексей Романов, четвертый сын русского царя. Великий князь приехал поохотиться на бизонов.

Для торжественной встречи князя на вокзале собрали две пехотные роты, два эскадрона кавалерии, армейский оркестр, а также поваров и курьеров. Среди представителей принимающей стороны были такие знаменитости[18], как герой Гражданской войны генерал-майор Филип Генри Шеридан (в то время командующий военным округом Миссури), подполковник Джордж Армстронг Кастер, прославившийся в войнах с индейцами, и Уильям Фредерик Коди по прозвищу Буффало Билл, впоследствии ставший знаменитым благодаря гастролям его странствующего шоу «Дикий Запад».

Развлечения, которые устроили для именитого гостя в этой дикой местности, включали пышный пир среди палаток, поставленных у реки Ред-Уиллоу-Крик, и знакомство с вождями местных племен, в том числе с Пятнистым Хвостом из племени брюле-сиу, которого уговорили присоединиться к экспедиции вместе с четырьмя сотнями воинов сиу в обмен на 25 повозок муки, сахара, кофе и табака. Возможно, американцы надеялись, что Пятнистый Хвост явится в своем знаменитом военном одеянии, украшенном более чем сотней скальпов, добытых в бою; однако он надел довольно поношенный костюм-двойку из серой шерстяной ткани, принятый у белых, лишь набросив на плечи индейскую накидку. Для пущей зрелищности группа воинов, приведенных Пятнистым Хвостом, исполнила традиционный военный танец.

В первое утро охоты группа галопом проскакала по холму и спустилась к большому стаду пасущихся бизонов. Если судить по явно приукрашенному рассказу Коди, князь оказался плохим стрелком. Он беспорядочно стрелял с лошади из пистолета по, как обычно, смирным бизонам и промахивался даже с небольшого расстояния. Только после того, как Коди вручил князю свою собственную винтовку Springfield Model 1863, прозванную «Лукреция Борджиа», русскому аристократу удалось завалить своего первого зверя. Тут же взвились флаги, присутствующие принялись размахивать шляпами, прозвучал тост под звон бокалов с шампанским. Князь соскочил с коня и саблей отрубил бизону хвост, чтобы унести в качестве трофея.

На следующий день князю удалось убить еще двух бизонов. Всего же за пять дней охоты он уничтожил восемь животных, включая двух, которых предположительно застрелил где-то в окрестностях Денвера из окна своего вагона. В Россию великий князь Алексей вернулся с хвостами, головами и дублеными шкурами бизонов в качестве сувениров.

Ничего подобного так называемой Большой царской охоте на бизонов на американской земле уже никогда не произойдет. Всего через три года охотиться на них станет невозможно: бизоны исчезнут.

В течение первых 90 лет существования новой республики большинство жителей Соединенных Штатов воспринимали открытые пространства американского Запада как бесплодную пустошь, не имеющую ни внутренней стоимости, ни экономической ценности. С географической точки зрения ее считали глубокой периферией[19], Великой американской пустыней, пригодной для обитания только «диких» племен индейцев — несмотря на то что ее площадь составляла несколько сотен миллионов акров{10}. Эта огромная территория включала в себя Великие равнины, Высокие равнины, полусухие прерии и предгорья Скалистых гор и простиралась от реки Миссури, по которой в настоящее время проходит граница штата Айова, на запад до Скалистых гор, и от Красной реки, протекающей вдоль нынешней границы Техаса и Оклахомы, на север до Канады. Такое пренебрежительное отношение к просторам американского Запада сохранялось из-за неправильного представления об экологическом разнообразии этих земель и незнания того факта, что здесь водились стада бизонов, насчитывавшие десятки миллионов голов.

Коренные американцы, проживавшие на этих территориях, — около двух десятков племен разной численности — обладали гораздо более разумным взглядом на свои земли и жили в единении с природой и в духовной гармонии с ней. Культура и жизнь многих из этих племен зависели от бизонов, которые служили источником пищи, а также давали материал для одежды, жилья и оружия. При этом связь индейцев с бизонами, возможно, выражалась не просто в пассивном потреблении ресурсов, предоставляемых природой. Вероятно, в течение двух тысяч лет индейцы активно разводили животных на Великих равнинах, рассматривая эту территорию как одно гигантское пастбище[20], находящееся в их владении. Вполне возможно, что они выжигали леса под пастбища, чтобы стимулировать рост травы, которой кормились бизоны; если эта гипотеза верна, то она опровергает популярный миф о том, что во времена заселения европейцами американский Запад был девственно дикой территорией.

Те, кому довелось увидеть гигантские стада бизонов, не могли забыть это зрелище. Самые большие из них, казалось, покрывали обширные долины сплошным черным меховым ковром, соперничая по численности со всеми стадами диких животных, которые люди видели в африканских саваннах. В 1839 г. Томас Фарнхэм, ехавший по тропе Санта-Фе{11}, сообщил, что ему потребовалось три дня, чтобы пробраться сквозь стадо бизонов, преодолев при этом 45 миль (72 км). В какой-то момент он видел бизонов на 15 миль (24 км) во всех направлениях, что позволяет оценить площадь, занимаемую стадом, примерно в 1350 кв. миль (3500 км^2). В 1859 г. Люк Вурхиз утверждал, что где-то на границе Колорадо и Небраски двигался через скопления этих животных на протяжении двух сотен миль (320 км). А лет десять спустя полковник Р. Додж проехал у реки Арканзас через стадо[21], ширина которого составляла 25 миль, а длина — 50 (40 и 80 км).

Художник Джордж Кэтлин плыл на каноэ по Миссури на Территории Дакота и за поворотом реки столкнулся с одним из таких колоссальных стад, которое переправлялось через поток. Плывущие фыркающие животные фактически запрудили реку. Кэтлин и его перепугавшиеся спутники успели вытащить свои каноэ на берег — еще несколько секунд, и стадо бы их просто раздавило. Долгие часы они ждали[22], пока бизоны пересекут поток, наблюдая, как животные спускаются с зеленых холмов на одной стороне, переплывают реку сплошной массой голов и рогов, а затем галопом поднимаются по откосам на другой стороне. За это время бизоны успели разрушить берег высотой около 5 м, прорезав себе дорогу по обе стороны реки.

Представления белых людей о равнинах и прериях в конце концов начали меняться в связи с бурным экономическим развитием в десятилетия, предшествовавшие Гражданской войне. Этому способствовали крах пушной торговли, обнаружение золота, строительство железных дорог и потоки переселенцев, двигавшиеся на запад по Орегонской и Мормонской тропам{12}, а также тропе Санта-Фе. Благодаря бывшим добытчикам пушнины и направлявшимся в Калифорнию переселенцам, которые перегоняли своих быков и коров, к началу 1860-х гг. в западных фортах и форпостах появились первые маленькие стада крупного рогатого скота. Небольшое количество скота разводили владельцы магазинов и торговцы, стремившиеся накормить прибывающих рудокопов и железнодорожных рабочих. Первые скотоводы Запада, такие как Джон Уэсли Илифф — бывший бакалейщик, создавший в 1861 г. рядом с Денвером стадо, чтобы кормить железнодорожников, начали верить в то, что одомашненный скот вполне может выдержать местные длительные зимы и засушливый климат. Если бы это предположение оказалось верным, то скотоводство на открытых пастбищах могло бы принести большие деньги.

Контракты, заключенные Илиффом с железнодорожными компаниями и военными фортами, оказались такими выгодными, что он сумел купить более сотни миль земли вдоль реки Саут-Платт в Колорадо. Со временем его угодья расширились настолько, что он мог неделю ехать в одном направлении, ночуя исключительно в строениях, принадлежавших собственному ранчо. Он стал первым, кто получил прозвище «король скота».

Однако если появляется домашний скот, то конкурирующие с ним на пастбищах бизоны должны исчезнуть, хотя скотоводы редко говорили об этом открыто. Изначально такой исход казался совершенно невероятным — если учесть, казалось бы, бесконечное количество бизонов. Однако за поразительно короткий срок — менее 20 лет — бизоны оказались на грани вымирания, и к югу от Канады их осталось всего лишь 325 особей. Тем временем их место заняли около 5,5 млн голов крупного рогатого скота — поначалу почти исключительно техасские лонгхорны. Один вид крупных копытных животных вытеснил другой почти так же уверенно, как автомобили вытеснили конные повозки. Считалось, что крупный рогатый скот превосходит бизонов в качестве машины для переработки травы в шкуру и мясо, а в конечном итоге — в доллары.

Хотя и кашалот, и калан, и обреченный на вымирание странствующий голубь столкнулись с аналогичной угрозой со стороны жаждущих наживы охотников и бизнесменов, ничто не могло сравниться с массовым истреблением бизонов по численности жертв, проявленной при этом расточительности и скорости приближения животных к вымиранию. Колоссальные усилия людей по их уничтожению привели к ужасающей кровавой бойне. С точки зрения стороннего наблюдателя эта перемена выглядела бы, наверное, как простой экологический трюк: в мгновение ока бизоны исчезли — и на их месте появился крупный рогатый скот.

Этот великий переход, когда на смену одному виду подсемейства бычьих пришел другой, ознаменовал, как пишет историк Ричард Уайт, «превращение равнин, пустынь и гор из биологической республики в биологическую монархию, в которой царил человек, бесполезность низших живых существ была преступлением, караемым смертью, а господствующей ценностью оказалась предприимчивость»[23]. Такое владычество над американским Западом и различными видами обитающих там животных стало возможным с появлением железных дорог.

По мере медленного продвижения Тихоокеанской железной дороги, которую строила компания Union Pacific, через континент, рельсы поделили всю популяцию бизонов на два основных стада — южное и северное. Южное стадо, насчитывавшее около 5 млн животных, исчезло всего за четыре года — с 1872 по 1875 г. Несколько меньшее по численности северное стадо продержалось дольше, но после аналогичного натиска исчезло к 1883 г. Этому способствовало строительство новых железнодорожных линий: они обеспечили легкий доступ к бизонам для промысловых охотников и людей, убивавших зверей ради развлечения.

Руководство железных дорог поощряло такую охоту, надеясь тем самым избавиться от стад, которые часто перекрывали пути и из-за которых локомотивы сходили с рельсов. При встрече поезда с бизонами возникала атмосфера, напоминающая карнавал. Пассажирам предлагали стрелять в зверей из окон вагонов. Подстреленных животных оставляли умирать, и их туши гнили, валяясь вдоль путей. Исчезновению бизонов радовались и телеграфные компании: животные по очереди терлись о телеграфные столбы, и за считаные часы звери могли повалить их[24], нарушив жизненно важную линию связи.

Первоначально промысловые охотники работали в одиночку или парами; они добывали шкуры бизонов для изготовления накидок и одеял. Эта работа была крайне грязной, и статус профессии был настолько низок, что первые скотоводы избегали таких охотников, именуя их «вонючками», поскольку их одежда часто пахла кровью и навозом бизонов. Тедди Блю писал про них следующее: «Охотники на бизонов не мылись и выглядели как животные. Они носили прочную, тяжелую, теплую одежду, никогда ее не меняя. Можно было видеть, как они втроем или вчетвером подходят к бару, запускают руки под одежду и ждут, кто первым поймает вошь, чтобы выпить. Они были все покрыты вшами и гордились этим»[25].

То, что начиналось как кустарный бизнес, вскоре превратилось в полноценную индустрию. Из дубленых шкур изготавливали мужскую верхнюю одежду, добавляя фланелевую подкладку. Еще одним популярным товаром было покрывало для ног. Такими шкурами прикрывали колени во время поездок в санях или карете, однако их использовали и в помещении, поскольку центрального отопления еще не существовало. Лучшим материалом для покрывал считалась зимняя шкура самок, поскольку мех на ней был менее грубым, чем у быков. Вскоре охотники начали специально отстреливать самок.

Окончательно судьбу бизонов решило открытие, сделанное на одной из кожевенных фабрик в Филадельфии. Из сшитых полос бизоньей шкуры получались отличные ремни, которые использовались при изготовлении приводов для стационарных паровых двигателей и другого промышленного оборудования. Практически в одночасье спрос на бизоньи шкуры стал круглогодичным. Для его удовлетворения создавались синдикаты охотников, вооруженных новейшими винтовками, заряжавшимися с казенной части[26].

Затем последовала настоящая кровавая оргия.

Каждый, кто сталкивался с бизоном в дикой природе, подтвердит, что это удивительно смирное животное, которое нелегко вывести из себя. Охотиться на бизонов — все равно что ловить рыбу в бочке. Историк Френсис Паркман в книге «Калифорнийская и Орегонская тропа»{13} описал два наиболее распространенных способа охоты на бизонов. При первом методе — «осторожной охоте» — охотник приближался к стаду тихо, пешком. «Бизоны — странные животные; они настолько глупы и иногда так заняты чем-то, что человек может подойти к ним по прерии совершенно открыто и даже застрелить нескольких, прежде чем остальные задумаются о необходимости удрать»[27]. Ему следовало бы добавить, что такая форма охоты — и не охота вовсе, а настоящая бойня.

Второй, гораздо более захватывающий способ — конная охота — состоял в том, что всадники неслись галопом, настигали стадо, отсекали несколько убегающих животных и стреляли с близкого расстояния. К недостаткам этого способа относились вполне реальная опасность того, что раненый бизон может развернуться и броситься на лошадь и всадника, а также сложность перезарядки пистолета или винтовки во время скачки. Многие охотники для удобства держали во рту по три-четыре пули, что тоже было сопряжено с определенным риском.

Но самую серьезную опасность при конной охоте представляла неровная местность. Охотник-любитель Александр Росс стал свидетелем ужасного происшествия, когда его группа скакала галопом по каменистой равнине, испещренной барсучьими норами. На земле оказались двадцать три лошади с всадниками. Лошадь, которую боднул бизон-самец, погибла мгновенно. Еще две сломали ноги. У одного всадника треснула ключица, другой случайно разрядил ружье и отстрелил себе три пальца, третьего ранило в колено ружейной пулей. Несмотря на все эти неприятности, во второй половине дня охотники вернулись в лагерь с 1375 языками бизонов[28] — единственными кусками мяса, которые они вырезали из убитых животных.

Говорят, что Орландо Браун в 1876 г. за два месяца застрелил 5855 бизонов, то есть примерно по 97 бизонов в день. Буффало Билл Коди утверждал, что за 10 лет своей карьеры охотника на бизонов он убил 20 000 животных.

Во всех охотничьих синдикатах существовало разделение труда. Один из охотников — забойщик — должен был сосредоточиваться на стрельбе; его задача состояла в том, чтобы с безопасного расстояния попасть бизону в легкие и не израсходовать при этом слишком много патронов, ведь сильно продырявленная шкура практически ничего не стоила. Такой стрелок всегда начинал с вожака стада, как правило старшей самки, поскольку ее ранение неизбежно вызывало замешательство у остальных животных. Ближайшие к ней бизоны собирались вокруг и становились следующими мишенями. После выстрела животное падало на колени или на бок и истекало кровью, льющейся из носа и рта. В конце концов какая-нибудь другая самка брала на себя роль вожака и пыталась увести стадо — и теперь убивали уже ее. Хороший стрелок, вооруженный 16-фунтовым (около 7 кг) карабином Шарпса и имеющий сотню зарядов в поясе-патронташе, мог застрелить до двух бизонов в минуту. Делать паузу или менять винтовку приходилось только тогда, когда ствол сильно нагревался.

Затем к подстреленным бизонам подходили шкуродеры, вооруженные как минимум двумя ножами — для разрезания шкуры и отделения ее от мяса. Процесс снятия шкуры с одного животного занимал от 10 до 15 минут. Первый разрез, сделанный должным образом, шел от горла вдоль живота; у самцов перерезали сухожилия в области мошонки. Следующие надрезы производились вокруг головы, захватывая уши и оставляя остальную часть; далее надрезали вдоль тыльную сторону задних ног и переднюю сторону передних ног. После этого начинали снимать шкуру. Для этой процедуры, начинавшейся от коленей, требовались острые лезвия и большая сила. Если имелась лошадь[29], то шкуру с туши стягивали с ее помощью. Хороший шкуродер мог снять за день от 30 до 40 шкур, каждая из которых весила около 100 фунтов (45 кг).

В состав такого синдиката входили также те, кто чистил оружие и наполнял патронташи, повара, кузнецы, ранглеры — молодые ковбои, присматривавшие за лошадьми, и погонщики, управлявшие упряжками волов, тащивших фургоны. Другие работники растягивали и раскладывали шкуры на ровной площадке для просушки — сначала окровавленной стороной вверх, а мехом вниз. При больших объемах работ требовалась площадь в несколько акров. Когда обе стороны подсыхали, шкуры складывали в огромные груды, которые ежедневно разбирали и раскладывали на солнце до тех пор, пока шкуры не будут окончательно высушены. При этом они теряли примерно половину своего веса, что удешевляло их транспортировку. Затем товар доставляли на повозках до ближайшей железнодорожной станции, где располагались склады для их хранения, рассчитанные на десятки тысяч штук; здесь шкуры ждали отправки на восток — на кожевенные заводы Чикаго, Канзас-Сити и Европы.

Одна шкура могла продаваться за 25 центов в охотничьих угодьях и за 3 доллара в Канзас-Сити. Верхняя одежда из нее стоила уже до 50 долларов. 22-летний охотник на бизонов Фрэнк Мейер писал: «Когда я занялся этим бизнесом, то сел, чтобы все обдумать, и решил, что я действительно один из баловней судьбы. Только представьте! Там 20 млн бизонов, каждый из которых стоил не менее 3 долларов — то есть 60 млн долларов. Я мог бы убивать по 100 в день… что принесло бы 6000 долларов в месяц — в три раза больше, чем платили президенту Соединенных Штатов, и в 100 раз больше, чем мог бы заработать человек на хорошем месте»[30]. К концу 1870-х гг. в этой отрасли работало[31] уже 5000 охотников и шкуродеров.

При этом в порядке вещей было неимоверное количество отходов. По некоторым оценкам, только одна шкура из четырех оказывалась достаточно качественной для продажи. Охотники редко забирали бизонье мясо, и то, как правило, только язык и горб. На равнинах оставалось гнить так много освежеванных туш, что через несколько лет возник целый промысел собирания выбеленных солнцем костей бизонов. Из них вырезали разные безделушки или перерабатывали в костяной уголь — продукт, который использовался для фильтрации воды, осветления сахара при рафинировании или для переработки сырой нефти в петролатум{14}.

Последним важным фактором, способствовавшим уничтожению бизонов, стала негласная политика армии, направленная на то, чтобы лишить индейцев Великих равнин самого важного для них продукта питания — бизоньего мяса, что в конечном итоге привело к их зависимости от правительства США в отношении продовольствия. Историки до сих пор спорят, насколько осознанным и продуманным был этот план, но нет никаких сомнений в том, что военные бесплатно раздавали охотникам боеприпасы, поощряли солдат к участию в охоте ради развлечения и организовали ряд роскошных охотничьих экспедиций для высокопоставленных лиц, самой известной из которых была Большая царская охота на бизонов, упомянутая выше.

Как заметил Тедди Блю, «вся эта бойня была подстроена правительством, чтобы контролировать индейцев, лишая их еды. И с этим ничего нельзя было поделать. Но все равно это был бесчестный и грязный способ ведения дел, и ковбои, как правило, испытывали определенную симпатию к индейцам»[32].

Коренные американцы прекрасно понимали, что и почему происходит. Сатанта, вождь племени кайова, говорил: «Эти солдаты вырубают мой лес, они убивают моих бизонов, и когда я вижу это, мое сердце разрывается… Неужели белый человек превратился в ребенка, который безрассудно убивает и не ест добычу? Когда краснокожие убивают животное, они делают это, чтобы выжить и не умереть с голоду»[33]. Ему вторил Десять Медведей, вождь ямпарика, одного из племен народа команчей: «Так почему же вы просите нас бросить реки, солнце и ветер и жить в домах? Не просите нас отказаться от бизонов в пользу овец. Молодежь слышала такие разговоры, и это ее огорчает и злит. Не говорите об этом больше»[34].

Особая вина в этих событиях лежит на генерале Филипе Шеридане, руководившем в этот период военными действиями на землях, лежащих за Миссури. Именно Шеридан во время Гражданской войны опустошил долину Шенандоа, пытаясь победить конфедератов с помощью голода[35]. Аналогичную тактику он использовал и в отношении коренных американцев. Так, Шеридану приписывают фразу «Хороший индеец — мертвый индеец», хотя он всегда отрицал, что произносил ее. Кроме того, утверждают, что в то время он призывал законодательное собрание Техаса «позволить убивать, снимать шкуры и продавать до тех пор, пока бизоны не будет истреблены, поскольку это единственный способ установить прочный мир и позволить цивилизации двигаться вперед»[36].

Подобные неправомерные действия совершали должностные лица и в Вашингтоне (округ Колумбия), и в Белом доме. Когда в 1874 г. конгресс разработал федеральный законопроект, направленный на защиту сокращающихся стад бизонов, президент Улисс Грант использовал карманное вето{15}, чтобы воспрепятствовать его принятию.

Уильям Темпл Хорнадей, директор Нью-Йоркского зоологического парка, критиковавший пренебрежительное отношение правительства к проблеме бизонов, в своей книге «Истребление американского бизона» утверждал, что, когда политики, бизнесмены и охотники-любители взялись за уничтожение этих животных, их популяция, возможно, уже сокращалась. Поселения людей, распространявшиеся вдоль различных западных рек, отнимали у них лучшие места обитания. К тому же в борьбе за пищу бизоны столкнулись с растущей конкуренцией со стороны новых обитателей экосистемы, в частности диких мустангов, которых, как и первых коров, завезли на континент испанские конкистадоры. Возможно также, что гигантские стада, вызывавшие благоговейный трепет у тех, кто их видел впервые, на самом деле образовались в результате «популяционного взрыва» — резкого увеличения численности, — вызванного значительным сокращением истребления их индейцами, численность населения которых, в свою очередь, сократилась из-за эпидемий оспы, тифа, кори, гриппа и прочих заболеваний, завезенных европейцами. Таким образом, популяция бизонов, возможно, достигла уровня, который сложно поддерживать, что могло вызвать стремительное падение численности. Массовое истребление только ускорило этот процесс.

Хорнадей указал пять причин почти полного исчезновения бизонов: человеческая жадность, непростительное пренебрежение со стороны правительства, тот факт, что охотники предпочитали добывать шкуры самок, «феноменальную глупость самих животных и их безразличное отношение к человеку»[37] и, пожалуй, наиболее губительную — развитие огнестрельного оружия, например появление казнозарядных винтовок и унитарных патронов.

Природоохранных организаций тогда не существовало, влиятельных защитников животных, таких как Хорнадей, было немного, и массовое истребление бизонов продолжалось до весны 1884 г. Когда в тот год промысловые охотники, как обычно, отправились за бизонами, то уже их не нашли.

Всего через несколько лет Хорнадей напишет следующее: «На всем Западе не осталось ни одной кости или кусочка мяса, указывающих на присутствие бизонов… Подобного, вероятно, не было ранее ни в одной стране и, несомненно, никогда больше не будет». Возмущенный потерей этих животных, он не терпел тех, кто говорил, что истребление бизонов нельзя было остановить: «Такое обвинение в слабости и беспомощности со стороны национального правительства — это оскорбление по отношению к тому, что является нашей силой и ресурсами. Охрана животных сейчас и всегда — это просто вопрос денег»[38].

К 1902 г. в Йеллоустонском национальном парке осталось всего два десятка бизонов; от охотников их защищали наказания, предусмотренные законом Лейси, принятом в 1894 г. С этого уцелевшего стада началось медленное восстановление популяции, в которое свой вклад внесли и Служба национальных парков, и сам Уильям Хорнадей, ставший в 1905 г. одним из основателей Американского общества по защите бизонов — первой природоохранной организации, занимавшейся возвращением животных в дикую природу. Сегодня число бизонов в Йеллоустоне колеблется от 2500 до 4000 особей, еще около 30 000 бродят по государственным и частным территориям за пределами парка, однако бизон вряд ли сможет вернуть себе роль ключевого вида на открытых пастбищах в прериях.

Исчезновение этих животных стало первой крупной экологической катастрофой в истории Соединенных Штатов. Не за горами была и вторая, на этот раз затронувшая крупный рогатый скот.

После того как бизоны исчезли с открытых пастбищ, а так называемая проблема индейцев в значительной степени потеряла остроту в результате переселения племен в резервации, для начала скотоводческого бума требовался лишь один катализатор — экономический стимул. Он появился после окончания Гражданской войны, когда экономика Конфедерации была полностью разрушена. Главным среди обедневших штатов, имевшим, пожалуй, наихудшие экономические перспективы в период послевоенного восстановления, был Техас. И именно здесь, на находившихся в бедственном положении южных землях, весной 1866 г. началась эра царства скотоводов.

2. Скот за деньги

Житель штата Айова Джордж Даффилд — единственный известный гуртовщик эры скотоводов, который вел дневник своих перегонов. Его записи — печальный рассказ о трудностях, связанных с доставкой тысячи голов лонгхорнов на север из Техаса в Айову в 1866 г.

Дождь идет уже три дня… Ливень, ветер и куча неприятностей… Моя лошадь угодила в канаву, и я сильно повредил колено… По-прежнему темно и мрачно. Река поднялась. Все вокруг кажется унылым… Прошлой ночью была сильная гроза. Из-за паники в стаде потеряли 100 животных… нашли 50. Все [люди] устали. Все удручает… Переплыли реку с помощью веревки, а затем перетащили фургон. Потеряли почти всю кухонную утварь: чайники, кофейники, кружки, миски, фляжки… Один сплошной дождь… Весь скот разбежался [ночью], и утром мы не увидели ни одного бычка. Целый день собираем стадо… Работники в унынии… Есть нечего… Все мрачно. Четверо лучших работников ушли… Дождь лил два часа[39].

Поражение в Гражданской войне разрушило экономический фундамент американского Юга. К концу войны, весной 1865 г., значительная часть городов, таких как Атланта и Чарльстон, превратилась в обгоревшие руины. Плантационная система, основанная на рабском труде, распалась, что увеличило и без того массовую безработицу. Не было ни официальных органов власти, ни полиции, ни судов, ни почтовой службы, а валюта ничего не стоила — как, впрочем, и все ценные бумаги правительства Конфедерации. Жители навсегда потеряли свои сбережения, если они не были в виде золота.

Мало в каких регионах Юга перспективы были столь же мрачными, как в Техасе, территория которого в основном все еще оставалась невозделанной и малозаселенной: в самом крупном городе — Галвестоне — проживало менее 10 000 человек. Техасские скотоводческие хозяйства, как правило, были небольшими; ими управляли крепкие мужчины шотландского или ирландского происхождения, готовые защищать свое добро от набегов команчей. Помимо разведения скота, здесь чаще всего выращивали кукурузу и хлопок — важнейшую сельскохозяйственную культуру штата. Когда молодежь ушла на войну, большинство хлопковых плантаций и скотоводческих ранчо оказались заброшенными.

Тем не менее после войны техасцы обнаружили, что один товар имеется у них в изобилии — одичавший рогатый скот породы лонгхорн.

Традиционно крупный рогатый скот ценили за шкуры и жир, который использовался для изготовления мыла, свечей и смазок. Тощее мясо не пользовалось спросом на северных рынках до Гражданской войны, однако сами техасцы употребляли его в пищу, и оно было недорогим. Подходило для домашнего использования, но не годилось для бизнеса.

После войны ситуация изменилась. В городах северян, таких как Нью-Йорк, экономика процветала благодаря государственным заказам в отраслях, задействованных в военной сфере, уровень жизни быстро повышался, а вместе с ним менялись и вкусы. Свинина, долгое время являвшаяся основным белковым продуктом в рационе среднего американца, потеряла популярность, ей на смену пришла говядина. В результате цены на говядину на северо-востоке страны резко возросли: бычок, стоивший в Техасе 4 доллара, в Нью-Йорке продавался за 40–50 долларов. Поголовье лонгхорнов в Техасе резко увеличилось, поскольку во время войны они в основном были предоставлены сами себе. Предложение казалось неограниченным.

Отчаявшимся скотоводам Техаса не потребовалось много времени, чтобы обнаружить открывшуюся возможность, и они ухватились за нее. Все, что им требовалось, — перегонять скот с бедных пастбищ южной части Техаса на рынки Севера и класть прибыль в карман. Существовал и второй недостаточно обеспеченный мясом рынок: форты, индейские резервации и шахтерские городки на недавно открытом американском Западе.

Еще в 1842 г. скот из Техаса перегоняли в Миссури, а в 1854 г. — в Калифорнию. По воспоминаниям поэта Уолта Уитмена, даже в 1864 г., во время Гражданской войны, он видел, как стада крупного рогатого скота проходили по Вашингтону (округ Колумбия): «Всадники, все отличные наездники и на хороших лошадях, сразу устремляются за нарушителем порядка и поворачивают его. Дюжина конных гуртовщиков, весьма живописных в своих больших, надвинутых на лоб широкополых шляпах, еще дюжина пеших — все покрыты пылью, с длинными палками в руках. Огромное стадо, возможно 2000 голов, — все в движении, крики, улюлюканье и тому подобное»[40].

Хотя на картах, изображающих маршруты перегонов, можно увидеть упорядоченную разветвленную сеть дорог, на самом деле путь был извилистым, поскольку погонщикам требовалось обеспечить животных водой и травой. Для этого приходилось идти вдоль рек и ручьев, а также по старым индейским и бизоньим тропам. Сначала животных доставляли к конечным станциям железных дорог, принадлежавших железнодорожным компаниям Union Pacific и Missouri Pacific, которые после завершения Гражданской войны постепенно протягивали свои щупальца все дальше на Запад.

Однако в этой схеме перегонов все оказалось не так просто, как выглядело на бумаге.

Первая проблема состояла в том, что для перегона скота были необходимы лошади. Однако свободно пасущихся мустангов сначала нужно заарканить, завести в загоны и объездить, а для этого требовались опытные наездники. Как правило, на то, чтобы должным образом объездить дикого мустанга, уходило пять-шесть дней. При этом для перегона скота на север (такое путешествие могло занять от трех до шести месяцев) каждому ковбою требовалось по четыре-пять лошадей.

Вторая проблема заключалась в поведении и темпераменте самого́ дикого техасского лонгхорна. Эта порода ведет свое происхождение от иберийских коров, впервые завезенных в Новый Свет испанцами и прекрасно приспособившихся к местным условиям. У техасских лонгхорнов длинные, слегка веретенообразные ноги, узкое тело, тонкие поясница и круп, вытянутая узкая голова с рогами, похожими по форме на руль велосипеда, концы которых иногда направлены вперед, а иногда расходятся в стороны. Самый большой размах рогов был зафиксирован у быка по кличке Чемпион, родившегося около 1890 г. на мексиканском ранчо вблизи Рио-Гранде[41]; расстояние между концами его рогов составляло 2,7 м.

Ковбоям было непросто сгонять этих диких животных в стадо. Днем техасские лонгхорны прятались в зарослях, а паслись в основном по ночам. Лишь летом, когда налетали тучи надоедливых москитов, они ненадолго выходили на открытые участки в надежде, что их обдует ветерок. Обычно ковбоям приходилось забираться в заросли колючих кустарников, чтобы выгнать оттуда животных. Однако корова с теленком ради защиты своего потомства готова была броситься на лошадь, а бык лонгхорна был печально известен злобным вспыльчивым нравом: как выразился один скотовод, этот бык «строптив, угрюм, одинок и драчлив»[42] и «чем он старше, тем становится злее».

«Попросите любого скотовода старых времен, знакомого с южными пастбищами, назвать самое быстрое животное, — писал Дж. Доби в своей книге „Лонгхорны“. — Он не назовет ни лошадь для каттинга{16}, ни лошадь для игры в поло, ни дикую кошку, ни гремучую змею в броске. Он не подумает о сапсане. Он назовет быка лонгхорна. Некоторые другие быки быстры; многие драчливы, даже абердин-ангусской породы. Но никто из них не может так реветь, мычать, бурчать и неистовствовать, как быки испанской породы, и никто не может двигаться с такой скоростью»[43].

Техасские скотоводы собирали стада лонгхорнов, отделяли и кастрировали молодых бычков, чтобы получить стерилизованных и более послушных животных, которые давали лучшие виды мраморной говядины, и клеймили телят для подтверждения права собственности. Для размножения отбирали коров и нетелей (молодых телок, у которых еще не было телят), однако все животные оставались на свободном выпасе. Такие методы были разработаны мексиканскими вакеро{17}, предки которых некогда пасли стада для испанских миссий на территории современных Калифорнии, Техаса и Мексики.

К счастью, лонгхорны прекрасно адаптировались к засушливым условиям и поэтому хорошо подходили для длинных перегонов. Выносливые животные, невосприимчивые к большинству болезней крупного рогатого скота, могли идти без воды в течение двух дней, проявляя удивительную выносливость. Быки и коровы быстро привыкали к переходам, каждое животное понимало свое место в иерархии стада и каждый день занимало свое место, часто объединяясь с постоянным партнером. Более сильные и выносливые лонгхорны становились естественными лидерами и оказывались в голове стада, а более слабые шли сзади. Если какой-нибудь бычок натирал ногу, он замедлял темп и плелся позади, пока нога не заживала, а затем снова занимал свое место в стаде.

Как только стадо было собрано, техасец, жаждущий наживы, сталкивался с самой тяжелой проблемой — собственно перегоном. Поскольку железные дороги на Юге сильно пострадали во время Гражданской войны и никогда не заходили далеко в Техас, у скотовода имелось всего два реальных варианта — оба не слишком привлекательные. Он мог гнать стадо к железнодорожным станциям Канзаса и Миссури, откуда скот отправляли на восток, но при этом рисковал столкнуться с враждебностью или даже вооруженным сопротивлением со стороны местных фермеров, которые опасались, что стада, пришедшие с юга, вытопчут посевы или заразят их собственных животных какой-нибудь смертельно опасной болезнью. Или же трудолюбивый техасец мог отправиться дальше на Запад и попытаться добраться до какого-нибудь шахтерского городка или одного из фортов, контролировавших территорию; там всегда были хорошие рынки для сбыта говядины, однако при этом перегонщики скота подвергались риску нападения индейцев.

Чтобы перегнать тысячу голов скота, требовалось не менее восьми человек. Старший погонщик обычно уезжал на несколько миль вперед, разыскивая водопои и удобные места для кормления стада. За ним следовал повар на повозке-кухне. Для такой повозки использовались модифицированные крытые фургоны переселенцев (они же «шхуны прерий»{18}); в них загружали консервированные и сыпучие продукты, трехногую голландскую печь, кухонную утварь и бочку с питьевой водой и запрягали четверку лошадей. Повара обычно сопровождала группа запасных лошадей (ее называли испанским словом ремуда), а также ранглер — погонщик, отвечавший за уход и присмотр за ними.

Два ковбоя ехали в голове стада, еще четверо по бокам. Замыкающими ставили двух самых молодых ковбоев, которых называли дрэг-райдеры{19}. Их задача состояла в том, чтобы приглядывать за отстающими медлительными животными и заставлять их двигаться вперед. Этим погонщикам постоянно доставались пыль и брызги от навоза; они в полной мере ощущали все неприятные запахи стада.

Одевались мужчины просто. Большинство носили широкие шляпы типа сомбреро, защищавшие от солнца и дождя, рубашку без воротника, часто поверх рубашки надевался жилет с карманами для табака, спичек и талисманов. Чтобы лассо не натирало руки, ковбои надевали толстые перчатки. Платки-банданы могли использоваться в разных целях: платок, повязанный вокруг шеи, защищал от солнечных ожогов, натянутый на рот и нос служил маской от пыли, а закрыв им уши, можно было согреться прохладным утром. Поначалу, по словам Тедди Блю, у ковбоев «не имелось ни палаток, ни парусины, и было чертовски мало непромокаемых плащей»[44].

Их еда состояла в основном из фасоли пинто, патоки из сахарного сорго и большого количества говядины с кукурузной кашей или бисквитами из теста на закваске и мясной подливкой. Все это запивали черным кофе. Меню могло меняться, если ковбоям удавалось наловить рыбы, например форели, или добыть дичь — оленя вапити, вилорога или дикую индейку. Особым деликатесом считался дикий лук. Основным блюдом в рационе было так называемое «рагу сукиных детей»[45], которое готовили из говяжьих субпродуктов, например из сердца, тестикул (яичек) и языка.

В хороший день стадо могло пройти 14–15 миль (22–24 км), обычно с перерывом на обед в полдень.

Самой большой угрозой для гуртовщиков было паническое бегство скота. Чтобы напугать беспокойных лонгхорнов, требовалось совсем немного: молния, появление волка, хлопок полотенца. Тедди Блю, один из самых опытных погонщиков той эпохи (в своем первом перегоне он участвовал, когда ему было всего десять лет), в своих воспоминаниях описывает особенно страшную панику в одну ветреную осеннюю ночь 1888 г.: «Однажды ночью, примерно без десяти минут два, как раз перед тем, как смениться, мы с напарником встретились, как это бывает, когда двигаешься в противоположных направлениях вокруг отдыхающего стада. Я спросил его, который час, и он чиркнул спичкой — тогда только-только появились эти спички без серы. Я думал, что у него хватит ума немного отъехать от стада, но он этого не сделал. Ночь была неспокойная. Животные были на ногах и беспокойно кружили, а при вспышке спички они бросились бежать»[46].

Тедди Блю не раз сталкивался с подобной паникой и хорошо знал, как следует реагировать. Он пустил свою лошадь в погоню за животными. Хитрость заключалась в том, чтобы не оказаться впереди стада, но при этом подъехать достаточно близко, чтобы можно было начать его поворачивать. В конце концов голова стада направлялась в сторону хвоста, и в результате возникал круговорот; скот в замешательстве кружился, и паническое бегство прекращалось.

Особенно опасна паника в темное время суток. Первый такой случай, свидетелем которого стал Тедди Блю, произошел в 1876 г. на реке Блу-Ривер в Колорадо, когда ему было всего 15 лет. В результате погибли один из пастухов и его лошадь. Тедди Блю навсегда запомнил вид тел, обнаруженных на следующее утро: «С ребер животного содрана шкура, а оставшаяся часть лошади и человек расплющены, как блин, и вмяты в землю. Единственное, что можно было опознать, — рукоять его шестизарядного револьвера»[47].

Тедди Блю знал, что лошадь видит в темноте лучше, чем он, и все же в ночи их подстерегали многочисленные опасности, в том числе норы луговых собачек, койотов и барсуков.

В ту ночь стадо остановилось само по себе. Но как только ковбой перевел дух, что-то снова напугало животных; ревя, сталкиваясь рогами и взрывая копытами дерн, они снова бросились бежать по сухой полынной прерии, Тедди Блю ринулся за ними в погоню.

Едва ему удалось повернуть стадо, как его мустанг по кличке Пит споткнулся о внезапно выросший перед ними земляной холмик и упал вместе с седоком. Передняя лука седла ударила всадника в грудь, сломав три ребра и выбив из него дух; рухнувшая лошадь навалилась ему на ногу. На уровне земли гром копыт оглушал. Мгновение спустя на Тедди Блю обрушилось разворачивающееся стадо. Пытаясь защититься, он выставил руку, и тут же получи по ней удар копытом.

Лежа со сломанными ребрами и рассеченной рукой, он был уверен, что пришла его очередь быть растоптанным в лепешку на открытом пастбище. Однако стадо каким-то образом пронеслось мимо, не причинив больше вреда ни ему, ни лошади. На следующее утро Тедди Блю приехал в лагерь и попытался вернуться к своим обязанностям, несмотря на сильную боль от полученных травм. В полдень он подъехал к ранчо у дороги и попросил стакан воды. Но не успели ему принести воду, как ковбой потерял сознание и упал с коня[48].

Переправа через реки также была делом непростым и требовала особых умений. Ковбои, ехавшие впереди, старались завести стадо в воду, а остальные подгоняли животных. Когда те начинали переправляться, иногда шарахаясь от отраженного света или ряби на воде, необходимо было не допускать разрывов в стаде, чтобы отстающая группа не вернулась на берег. Однако не следовало и торопить лонгхорнов: среди взбудораженных животных могла начаться паника и давка, а справиться с паникующими животными посреди реки — дело трудное и потенциально дорогостоящее. Коровы, оказавшиеся в центре такой толчеи, могли уйти под воду и утонуть. Есть сведения, что в результате одной такой паники, с которой не удалось совладать, погибло около 800 голов скота.

Ночью ковбои каждые два часа поочередно объезжали отдыхающее стадо верхом. Полноценный ночной сон редко превышал пять-шесть часов. Как сказал Тедди Блю, «если все сложить, думаю, что самым тяжелым испытанием на маршруте для нас была нехватка сна; мы никогда не высыпались»[49]. Нормой были постоянное напряжение и страшная усталость.

Самые мрачные времена, какие я когда-либо видел… Весь этот день ушел на переправу через [реку] Вест-Тринити… Я переплывал ее 5 раз. Наш фургон перевернулся в воде, и мы снова потеряли много кухонной утвари… Сегодня потерял свой нож… Холодное утро. Дует ветер, у всех дрожат руки… Сегодня утонул один из нашей группы (м-р Карр), несколько парней еле-еле спаслись, в том числе и я… Все люди устали и хотят уйти. Я на индейской территории, и они меня раздражают. Думаю, они специально пугают скот, чтобы мы им заплатили за его сбор… У большинства работников проблемы. Лошади обессилели, а люди отказываются работать… Ливень и ураган. Бычки разбежались, и я всю ночь не слезал с лошади. Ужасная ночь. Промок насквозь… Чуть не умер от голода, 60 часов ни крошки во рту… О! Что за ночь — гром, молния и дождь… Едва живой из-за [недостатка] сна… Я уже не скучаю по дому, но совсем пал духом… Прекрасная ясная ночь, и когда сегодня утром я сменил дежурного, было так холодно, что зубы стучали… Готовил ужин под деревом на берегу реки Арканзас с двумя дамами… 15 индейцев пришли помогать нам со стадом и попытались увести несколько животных. Я им не позволил. Был большой скандал. Один из них выхватил нож, я — свой револьвер. Заставил их уйти, но боюсь, что они отправились за другими. Это были семинолы[50].

Перегон скота в 1866 г. проходил с переменным успехом. В том году Чарльз Гуднайт и Оливер Лавинг впервые перегнали 2000 голов скота из окрестностей Сан-Антонио на расстояние почти 700 миль (около 1100 км) в форт Самнер[51] в Нью-Мексико. Их сопровождали 18 человек, в том числе один бывший раб и косоглазый ковбой по имени Нат Браннер, который шутил, что может одним глазом следить за лонгхорнами, а другим — за гремучими змеями. Перед отъездом 30-летний Гуднайт переоборудовал крытый фургон в первую передвижную кухню; вскоре кухонный фургон стал неотъемлемой частью жизни перегонщиков скота.

Военный форт Самнер, лишь немного отличавшийся от обычного поселения, состоящего из немногочисленных глинобитных хижин в стиле испанских миссий, отвечал за надзор за индейской резервацией Боске-Редондо площадью около 4000 км^2, где проживали 8000 навахо, которых двумя годами ранее заставили переселиться туда с их исконных земель в восточной части Аризоны. Однако местность оказалась малопригодной для земледелия, а урожай кукурузы был уничтожен гусеницами бабочки-совки, в результате из-за плохого планирования со стороны правительства возникла острая необходимость в поставках продовольствия.

Путешествие оказалось тяжелым: на одном из участков в долине реки Пекос стадо прошло 80 миль (130 км) по безводным кустарниковым пустошам в знойном мареве, в результате чего погибло около 300 бычков. Когда лонгхорны достигли наконец берегов широкой красноватой реки Пекос, измученный жаждой скот бросился в глубокую воду: животные жадно пили, ревели, фыркали, мычали и топтались, поднимая со дна тучи ила. В этой давке сотня голов утонула, несмотря на все попытки ковбоев спасти животных. Еще несколько бычков погибло от ядовитой щелочной воды в близлежащих потоках.

Добравшись до форта Самнер, Гуднайт и Лавинг продали быков по цене 8 центов за фунт{20}. Гуднайт повесил на спину мула седельную сумку с 12 000 долларов золотом и вернулся в Техас. С оставшимися коровами и телятами Лавинг двинулся дальше на север — в Колорадо, где самым очевидным рынком сбыта был Денвер — крупный город золотодобытчиков с населением в 3500 человек, сетью грунтовых улиц, множеством зданий из красного кирпича и непропорционально большим количеством игорных притонов, салунов и дешевых публичных домов. Там он без труда сбыл остаток стада.

Таким образом, Гуднайт и Лавинг сорвали первый большой куш в торговле крупным рогатым скотом, а животные, которых они продали в Нью-Мексико, положили начало скотоводческой отрасли в этом штате.

Гуднайт, так никогда и не научившийся читать и писать, стал скотоводческим магнатом и, превратив свою долю денег в огромное состояние, умер владельцем более 20 млн акров (80 000 км^2) пастбищ в Техасе. А вот Лавингу во время их с Гуднайтом следующего путешествия не повезло. По дороге в форт Самнер, когда Лавинг с одноруким ковбоем Биллом Уилсоном ехали впереди стада, на них напали вооруженные команчи — пожалуй, самое свирепое племя индейцев Великих равнин[52]. Лавинг с Уилсоном галопом помчались к реке Пекос, соскочили с лошадей, прыгнули в воду и затаились в высоких зарослях гигантского тростника, росших вдоль другого берега. Однако индейцы не отставали. Они быстро поймали лошадей ковбоев, а затем отправили группу воинов переходить реку вброд. Команчи на противоположном берегу по-испански потребовали от гуртовщиков сдаться, а затем наугад обстреляли тростник. Одна пуля прошла через запястье Лавинга и его кобуру, застряв в боку. Он перебросил свой пистолет Уилсону, который сумел отбить атаку индейцев. День и вечер прошли в напряженном противостоянии с нападавшими. Лавинг, испытывавший сильные боли и уверенный, что умрет от полученных ран, в конце концов уговорил Уилсона бежать. Уилсон снял сапоги и брюки, чтобы держаться на плаву с помощью ног и единственной руки. Затем, стараясь не делать лишних движений, он поплыл вниз по течению мимо верхового дозорного команчей.

На то, чтобы вернуться к Гуднайту, остававшемуся со стадом, у Уилсона ушло три дня: он шел без еды, в одном нижнем белье, босиком по полупустынной местности, заросшей кактусами-опунциями. В качестве посоха и для защиты от рыскавших по ночам волков он использовал шест от типи{21}. Когда ковбой наконец добрался до друзей, он был настолько покрыт красной пылью, что его поначалу приняли за хромого однорукого команча.

К тому времени Лавинг, по-прежнему живой, тоже совершил в темноте отчаянный побег — и тоже вплавь по течению. Он добрался до дороги, где остановил группу мексиканцев на повозке и предложил им 150 долларов, чтобы те отвезли его в форт Самнер. Однако там измученный ковбой попал к молодому неопытному врачу, который, несмотря на начинавшуюся гангрену, поначалу отказался ампутировать руку. Когда операцию все же сделали, гангрена уже распространилась. Через две недели Лавинг умер от заражения крови[53].

Другие скотоводы перегоняли свои стада по более безопасному, как они считали, маршруту — по тропе Шауни до Седейлии (штат Миссури), где начинались железнодорожные линии компаний Missouri Pacific и Missouri — Kansas — Texas. Некоторые пытались пересечь плато Озарк, где вскоре, оказавшись в лесу, сбивались с пути. Кроме того, оказалось, что практически невозможно перегонять скот по территории, заросшей деревьями и кустарниками, и пасти его там. Кроме того, штат Миссури, граничащий с незаселенными территориями Запада, превратился в излюбленное убежище для бандитов и изгоев. Разработка преступных схем кражи скота не заняла у них много времени. Ночью негодяи устраивали панику в техасском стаде, а когда оно рассеивалось, отсекали группу животных и прятали ее. На следующий день они предлагали гуртовщикам помощь в сборе разбежавшегося скота, а затем или возвращали спрятанных животных, если за них хорошо платили, или оставляли себе.

Некоторые техасские скотоводы сталкивались с открытой враждебностью фермеров Канзаса. Те справедливо подозревали, что техасские лонгхорны являются носителями болезни, известной как техасская лихорадка (или испанская лихорадка). Хотя выносливые лонгхорны, по-видимому, оказывались невосприимчивы к этому заболеванию, как и к большинству типичных болезней крупного рогатого скота, никто не оспаривал, что они переносят и передают его, хотя как именно — оставалось загадкой. Заболевание оказалось крайне опасным для северных пород скота: оно вызывало разрушение красных кровяных телец, высокую температуру, анемию, внутреннее кровотечение и, как правило, приводило к смерти{22}. Уэйн Гард, автор книги «Тропа Чисхолма», так описывает ужасное состояние больных животных: «Пораженные животные начинали выгибать спину, опускать голову и уши. Их глаза стекленели и становились неподвижными. Они начинали пошатываться от слабости в задних ногах. Температура повышалась, аппетит пропадал. Пульс становился быстрым и слабым, животные ловили воздух ртом»[54]. По мере развития болезни животные впадали в коматозную летаргию или становились буйными и так сильно мотали головой, что у них трескались рога.

Техасская лихорадка представляла собой страшную угрозу для переживавших сложные времена фермеров, которым требовались и молочные продукты, и животные для разведения. Хотя в некоторых районах штатов Миссури и Канзаса уже действовал карантин, запрещавший прогон техасского скота по их территории, его не соблюдали. При этом находившихся в отчаянном положении техасцев, источником существования которых были их стада, вряд ли можно было удержать от продажи животных из-за какого-то плохо соблюдаемого карантина. Конфликт был неизбежен.

В 1866 г. 19-летний Джим Догерти вместе с пятью другими ковбоями перегонял 500 голов скота на север из района, расположенного недалеко от современного Далласа, через Оклахому в Канзас, где недалеко от Бакстер-Спрингс их остановила группа так называемых джейхокеров{23} — уроженцев штата Канзас, поддерживавших Союз во время Гражданской войны. Догерти и один из его ковбоев Джон Доббинс ехали перед стадом, когда к ним приблизились люди в охотничьей одежде и енотовых шапках. Доббинс попытался достать оружие, но джейхокеры застрелили его прямо в седле. Напуганный выстрелом скот бросился врассыпную. Догерти поднял руки и сдался, а остальные ковбои погнались за стадом. Джейхокеры привязали Догерти к дереву, высекли прутьями из ореха гико́ри, а затем принялись обсуждать, стоит ли его повесить. В конце концов они решили, что гуртовщик ничего не знает о техасской лихорадке, и отпустили его. Догерти лишился 150 животных (в основном во время паники), но, несмотря на эти потери, ему удалось продать оставшееся стадо в близлежащем Форт-Скотте (штат Канзас) с хорошей прибылью.

Еще одним ковбоем, столкнувшимся с препятствиями на пути в Бакстер-Спрингс, был Нельсон Стори, 25-летний житель Огайо. На прибыль, которую Стори получил при разработке золотоносной жилы в Олдер-Галч (штат Монтана), он купил тысячу техасских лонгхорнов по 10 долларов за голову и погнал их на север. Он сразу решил провести стадо западнее, вокруг поселений Канзаса и до городка золотодобытчиков Вирджиния-Сити (штат Монтана), где, как он знал, в районе Олдер-Галч работали тысячи старателей. Они бы заплатили за скот в десять раз больше, чем отдал за него Стори. Следуя этим маршрутом, ковбои ехали по долине реки Платт до форта Ларами, а оттуда двигались на север от форта к форту — Рино, Феттерман, Фил-Кирни, затем через долину реки Паудер и на северо-запад на Территорию Монтана{24}. Этот путь проходил через земли сиу, где группы индейцев регулярно совершали нападения на военные форты. Нельсона предупреждали, что путешествие будет крайне опасным, но он все равно отправился в путь, вооружив 27 человек новейшими казнозарядными винтовками Ремингтона. В какой-то момент отряд индейцев спустился с холма, они ранили стрелами двух ковбоев, а затем ускакали с частью стада. Стори и несколько его ковбоев отправились в погоню за нападавшими, выследили их в Бедлендсе, нанесли ответный удар и вернули свой скот. «Они отдали бычков добровольно?»[55] — спросили одного из людей Стори годы спустя. «Можно и так сказать, — лаконично ответил тот. — Мы застали их врасплох в лагере, и они были не в том состоянии, чтобы особо протестовать против того, чтобы мы забрали свой скот». С этого момента благодаря скорострельным винтовкам Ремингтон ковбои получили преимущество: это оружие пугало индейцев, заставляя держаться на безопасном расстоянии. Тем не менее Стори старался не рисковать и вел стадо по ночам. В его группе погиб всего один человек — ковбой, которого в конце путешествия отправили на охоту. Индейцы поймали его, оскальпировали, а тело прибили к земле стрелами. Стори стал первым человеком, перегнавшим стадо в Монтану, но прошло еще четыре года, прежде чем другие, хуже вооруженные скотоводы сочли, что перегонять скот через долину реки Паудер относительно безопасно.

И все же роль индейцев Великих равнин в последовавшем далее скотоводческом буме была на удивление незначительной. Столкновения между ковбоями и коренными американцами, выходившие за рамки стычек, подобных вышеописанным, происходили довольно редко. К концу Гражданской войны, когда численность племен резко сократилась в результате междоусобных войн, болезней и голода, большинство из них уже были переселены в резервации. Индейцы стали скорее участниками потребительского рынка для начинающих скотоводов, нежели враждебно настроенными конкурентами в борьбе за прерии. Даже некогда могущественные команчи, жившие на территориях Техасского выступа{25}, западной Оклахомы, нижнего Канзаса и районов Нью-Мексико и упорно сопротивлявшиеся вторжению на их земли фермеров и переселенцев, к 1875 г. капитулировали, когда их численность сильно сократилась. Американские солдаты в разных военных фортах продолжали находить причины для подавления восстаний индейцев из уцелевших племен, например поражение в результате рокового просчета Кастера у реки Литл-Бигхорн в 1876 г.{26} Однако уже к 1879 г. — времени расцвета скотоводства — нападения индейцев на маршрутах перегонов скота не представляли реальной угрозы для ковбоев и скотоводов.

Наиболее масштабный и, вероятно, самый продолжительный перегон скота состоялся весной 1869 г., когда около двухсот бывших солдат Конфедерации и членов их семей в поисках лучшей жизни отправились от реки Бразос в нижнем Техасе в Калифорнию, сопровождая в общей сложности 1500 голов скота и 1200 лошадей. По ночам разбитое на четыре части стадо обычно собирали вместе.

На пике скотоводческого бума на путях перегонов трудилось около 40 000 ковбоев, большинство — белые южане, многие — бывшие кавалеристы Конфедерации. Остальные представляли собой смесь из европейских иммигрантов (преимущественно немцев и скандинавов), их сыновей, родившихся в Америке, а также мексиканцев, негров — бывших рабов с плантаций Юга — и индейцев, которые, как правило, обладали превосходными навыками верховой езды.

Работа на свежем воздухе, требующая физической силы и ловкости, бесспорно, привлекала молодых людей. К этому прилагалось не только питание, но также и настоящий дух товарищества: ковбоям платили за сотрудничество. Спиртные напитки, азартные игры, а в некоторых случаях и сквернословие были строго запрещены, зато эта работа не требовала ни образования, ни места для проживания. Даже своя лошадь была не нужна: ее предоставлял бригадир гуртовщиков. Все, что требовалось, — седло, свернутая скаткой постель и пончо.

Да и окружающие пейзажи вряд ли могли не прийтись кому-то по вкусу. Большинство ковбоев из Конфедерации никогда не видели открытых пастбищ Запада. Они не были готовы к красоте величественных ландшафтов — одиноким холмам и лощинам, горным хребтам и лазурному небу (и все это в гигантских масштабах). Как же сильно отличались они от плоских травянистых прерий западного Техаса!

Ковбои восхищались орланами с белоснежной головой, сидевшими на ветвях тополей. Проезжая в теплый день по равнинам прерии, они вдыхали луговой аромат полыни и наблюдали за стадами дружно убегающих вилорогов. На изумрудно-зеленых альпийских лугах в невероятном изобилии цвели полевые цветы: примулы, колокольчики, флоксы, дельфиниумы, бальзамический корень, шиповник, ястребинки и еще множество видов с белыми и желтыми цветками — их яркое веселое многоцветье появлялось с первым таянием снега весной, превращаясь в середине лета в неравномерный побуревший покров. Последним в этой палитре цвета появлялся кипрей, достигавший в конце июля высоты 1,5 м; он покрывал склоны холмов розовато-лиловыми цветами, завершая ежегодное цветочное шоу, подобно фейерверку в конце праздника.

Осенью многие ковбои впервые слышали в сумерках меланхоличный рев лосей-самцов. Они любовались рощами тополей в мерцающей золотом осенней листве. Путешественников охватывало такое же волнение, которое, вероятно, испытывали Льюис и Кларк, впервые пересекавшие эти величественные просторы{27}. Перед ними простирался мир, который будоражил душу, давая ковбою ощущение причастности к жизни дикой природы и одновременно подчеркивая его скромное место во Вселенной.

Непосредственного знакомства с бескрайней красотой американского Запада и в самом деле было достаточно, чтобы изменить характер человека. «Там была свобода, романтика, некий мистический ореол, витавший над этими зелеными, поросшими сочной травой водоразделами, который буквально пропитывал все твое существо», — писал в своих мемуарах скотовод Джон Клей[56]. Сам Клей приехал из Шотландии в 1874 г. Он описывал себя как молодого человека, «стремящегося не упустить свой главный шанс», и в дальнейшем управлял, помимо других ранчо, компанией Swan Land & Cattle — одним из крупнейших скотоводческих хозяйств в Вайоминге, просуществовавшим 70 лет.

Жизнь и работа на открытых пастбищах, как правило, превращала молодых ковбоев, таких как Клей, в опытных скотоводов. Благодаря им один своевольный богатый дилетант с писклявым голосом, приехавший из Нью-Йорка, обрел зрелость и солидность, необходимые для того, чтобы добиться успеха в национальной политике. Его звали Теодор Рузвельт. «Я всегда говорил, что не стал бы президентом, если бы не опыт, приобретенный в Северной Дакоте, — напишет он впоследствии. — Именно здесь начался роман моей жизни»[57].

Возможно, еще большей остроты ощущений добавляло то, что работа ковбоя предполагала невероятное количество всевозможных способов получить травму или погибнуть. Вы могли упасть с лошади; вас мог забодать бык; вы могли получить копытом по голове, стреноживая животное, утонуть при переправе через реку, увязнуть в зыбучих песках или попасть под удар молнии; вас мог застрелить скотокрад, а индеец — снять с вас скальп; наконец, вы могли пострадать во время потасовки в баре. А ведь этот список не включает менее опасные, но достаточно серьезные неприятности, например мучения от укусов комаров и слепней, а также всевозможные заболевания, такие как солнечный удар летом и солнечная слепота зимой, различные инфекции, растяжения связок, переломы, пищевые отравления и геморрой. При этом медицинскую помощь найти было трудно; как писал один очевидец, «врачи на пастбищах встречались реже, чем знатоки латыни»[58].

Джорджу Даффилду не помешала бы такая помощь:

Спина сильно обгорела на солнце и покрылась волдырями, пока я был в воде, от этого мы с еще двумя парнями очень страдаем. В реке на меня напал бык, и я едва спасся, нырнув [под воду]… Сильно болит голова… Хорошо провел время, собирая ежевику… Прошлая ночь была одна из тех, что подвергают человека испытаниям. Всю ночь гремело, сверкали молнии и шел ливень… Быки сбежали. Поднялся ветер. Всю ночь провел в седле… Мы повернули на юго-запад. День был теплым, такого количества мух я никогда не видел. Наши животные стали почти неуправляемыми… Потерял плащ и вернулся за ним… К нам в лагерь приехали осейджи{28}. Они страшные попрошайки… Мы в порядке, но у двоих появились нарывы, а один свалился с лихорадкой… Не смогли достать ни дров, ни воды и вынуждены были остаться в прерии без воды и огня. Местность по-прежнему неровная и каменистая. Местами почти непроходимая. Сегодня в прерии нашли человеческий скелет… Скот запаниковал и носился мимо двух ферм, люди там очень рассердились. К нам приходило много людей оттуда, угрожали передать нас в руки закона, но все обошлось… Прошлой ночью я заболел, озноб и колики — утром чувствую себя все еще очень плохо. Под палящим солнцем все тело зудит… Один человек в лагере сильно заболел, у него было два тяжелых приступа. Меня ударила лошадь (по лицу), очень болит глаз, и все еще мучают колики… Мне было очень плохо, и я почти не спал. Сильно трясло[59].

В итоге Даффилду потребовалось шесть месяцев, чтобы перегнать своих лонгхорнов на север в Айову. В этом путешествии выжила лишь половина всего стада.

Подобные изнурительные перегоны позволили сделать одно важное открытие: оказалось, что копытные способны выдержать на маршруте северную зиму без дополнительного корма. Можно было ожидать определенной убыли животных, которые попадут в снежные заносы или не отыщут еды, однако большинство сможет пережить холодные месяцы, если завести стадо в какую-нибудь защищенную долину. Засухоустойчивые растения — бутелуа изящная (бизонья трава){29} и другие дерновые злаки, которые когда-то кормили стада бизонов, теперь обеспечивали кормом техасских быков и коров. И это предположение открывало новые экономические возможности. Кроме того, новые территории и штаты казались огромными, почти бесконечными, и правительство было готово сдавать землю в аренду или продавать за гроши. Или вы могли просто завладеть любым участком, заявить права на землю и воду по принципу «преимущественного распределения»[60] и ничего не платить.

Поэтому, несмотря на большие потери и неудачи при первых перегонах после Гражданской войны, техасцы упорно продолжали отправлять свои стада на север. У них почти не было других источников заработка. Весной 1867 г. по проторенным путям отправилось около 35 000 голов скота, на следующий год — 75 000, годом позже — уже 350 000, а в 1871 г. — около 600 000 голов[61]. Великое переселение техасских лонгхорнов, крупнейшее в истории человечества принудительное перемещение животных, началось в полном масштабе. Всего из Техаса на север ушло около 10 млн голов крупного рогатого скота[62], которых сопровождали примерно 50 000 ковбоев и полмиллиона лошадей. Тедди Блю вспоминал: «С тех пор большие перегоны скота совершались каждый год; так появились ковбои»[63].

3. Рождение города скотоводов

Тедди Блю Эбботт видел все стороны эры скотоводства на открытых пастбищах, от первых дней до жестокого конца. Во многих отношениях он являлся эталонным ковбоем. Невысокий, весом около 60 кг, он прекрасно умел заарканить бычка и управиться с ним, что делало его особо ценным работником во время сбора скота, проходившего дважды в год.

Тедди Блю заразился ковбойской лихорадкой в ранней юности. В 1870 г., когда ему было 10 лет, он помогал отцу перегонять небольшое стадо скота из Техаса в Небраску. Его родители, оба родом из Британии, иммигрировали в Линкольн (штат Небраска) после того, как разорилась ферма отца в Норфолке (Англия), где и родился Тедди Блю. Несмотря на то что отец Тедди Блю — угрюмый, нелюдимый и деспотичный человек — вложил в различные проекты, связанные с земледелием и скотоводством, более 60 000 долларов (1,4 млн долларов в пересчете на современные деньги) из унаследованных средств, в конечном итоге он потерпел неудачу и в Новом Свете, потеряв все, что потратил на сельское хозяйство, до последнего пенни.

Ферма Эбботта примыкала к участку земли, на котором власти соседнего городка построили психиатрическую лечебницу. Одно из самых ярких детских воспоминаний Тедди Блю связано со случаем, произошедшим, когда одним холодным зимним утром он вместе со своим братом Гарри отправился верхом покормить дойных коров. Тедди Блю увидел, как Гарри вонзил вилы в кучу сена и наткнулся на что-то твердое. Мальчики разгребли сено и обнаружили замерзшее тело пациентки больницы, на которой была лишь ночная рубашка. Широко раскрытые мертвые глаза смотрели на братьев остекленевшим взглядом. Накануне вечером она сбежала из лечебницы и укрылась в стоге сена, однако замерзла насмерть в лютый мороз. Тедди Блю вспоминал: «Я бросил на нее один взгляд и удрал домой так быстро, что даже не остановился, чтобы вскочить на лошадь». Он был одним из тринадцати детей в семье и с ранних лет понимал, что меньше всего на свете желает стать фермером, как его отец. Когда его любимый старший брат умер в 19 лет от какой-то болезни, это заставило Тедди Блю потерять веру в Бога — он писал, что смерть брата сделала его безбожником[64]. Большую часть детства он провел верхом на лошади, боготворя ковбоев и прогуливая школу. Его возмущал строгий подход отца к воспитанию, и в четырнадцать лет он сбежал из дома, присоединившись к группе гуртовщиков в районе Форт-Кирни на реке Платт. Назад он вернулся только из-за беспокойства о матери. Однако в 18 лет Тедди Блю покинул дом навсегда. Хотя юноша очень плохо представлял, на какие трудности себя обрекает, он был уверен, что такая жизнь все равно лучше, чем работа на ферме.

После неудачного опыта с перегоном скота на север в 1866 г. техасские гуртовщики решили, что в Седейлии (штат Миссури) или в Бакстер-Спрингс (штат Канзас) им лучше не появляться. К счастью, железные дороги к этому времени уже простирались далеко в глубь Великих равнин и протяженность путей ежедневно увеличивалась на 2–5 миль (3,5–8 км). Скотоводы поняли, что смогут избежать конфликтов с джейхокерами, если будут гнать скот к железнодорожным станциям, расположенным гораздо западнее. Однако такое решение было принято не случайно. Предприимчивому 29-летнему торговцу скотом из Иллинойса Джозефу Маккою пришла в голову одна из самых гениальных идей того времени: построить железнодорожное депо специально для продажи скота. В партнерстве с двумя братьями он собирался создать нечто похожее на небольшой городок, где можно было бы принимать стада скота, место, где, как он писал в своих мемуарах, «погонщик с Юга и покупатель с Севера могли бы встретиться на равных, и обоим не мешали бы ни толпы людей, ни жулики»[65]. По словам историка Пола Уэллмана, это была «одна из величайших идей в истории страны»[66]. Этот, казалось бы, достаточно простой замысел невозможно было реализовать без большой изобретательности и находчивости — тех человеческих талантов, которые были так характерны для начала эры скотоводов.

Весной 1867 г. Маккой ездил по различным железнодорожным компаниям, проталкивая свою идею и пытаясь заручиться их сотрудничеством. Прежде всего он посетил штаб-квартиру Kansas Pacific Railway, где представил свой проект президенту и членам правления компании. Терпеливо выслушав скотовода, президент, которого Маккой описал как «бодрого, живого, любезного джентльмена невысокого роста, но при этом явно не имевшего опыта практической работы на железной дороге и абсолютно ничего не смыслящего в перевозке живого скота», скептически улыбнулся и заявил, что не верит в эту идею и «не рискнет вложить в это предприятие ни доллара». Однако он добавил, что если Маккой каким-то чудом вытянет это дело, то Kansas Pacific оплатит[67] строительство железнодорожной стрелки и подъездных путей, чтобы Маккой мог загружать свой скот.

Затем Маккой нанес визит в компанию Missouri Pacific Railroad. Его провели в элегантный офис, отделанный деревянными панелями, где он встретился один на один с президентом — внушительного вида мужчиной в сшитом на заказ костюме. Президент сидел, покуривая сигару и изучая пачку деловых документов. Маккой, внезапно ощутивший неловкость из-за своих «грубых тяжелых сапог, шляпы с поникшими широкими полями, поношенного пальто, несвежей рубашки и нижнего белья, которое видело лучшие времена двенадцать месяцев назад», робко изложил суть своего проекта. Железнодорожный магнат откусил кончик сигары и посмотрел на Маккоя. Он слушал, «приняв позу, исполненную неописуемого величия, всем своим видом показывая, что снизошел до внимания к бесконечно незначительному объекту». Когда Маккой закончил излагать свое предложение, президент компании громогласно заявил: «Сдается мне, что у вас нет и никогда не было скота для перевозки, и нет никаких признаков того, что он у вас когда-нибудь появится. Полагаю, вы говорите о таких объемах грузоперевозок в спекулятивных целях, так что убирайтесь из моего кабинета! Я не желаю, чтобы меня беспокоили люди вашего пошиба!»[68]

Однако Маккой и не думал сдаваться. Менее чем через 12 часов фрахтовый агент гораздо более мелкой железнодорожной компании Hannibal & St. Joseph поддержал идею Маккоя и согласился перевозить скот в Чикаго через Куинси (штат Миссури) по приемлемой цене в 40 долларов за вагон скота. Позднее Маккой говорил, что это решение небольшой компании повлекло колоссальные последствия: оно помогло заложить основу для превращения Чикаго в торговый и транспортный центр, куда с пастбищ Запада поступал скот, и в конечном итоге — в штаб-квартиру гигантской мясоперерабатывающей промышленности, одновременно снизив значение Сент-Луиса[69], который ранее играл большую роль в торговле скотом.

Место, которое Маккой выбрал для своего депо, — канзасский поселок и железнодорожная станция Абилин — представляло собой всего дюжину бревенчатых домиков с земляным полом; однажды он описал его как «очень маленькое, глухое местечко». Единственный доходный бизнес в городе — продажа туристам луговых собачек в качестве домашних животных — принадлежал владельцу местного салуна Джозайе Джонсу. Однако по своему местоположению этот поселок отвечал всем критериям Маккоя. Он располагался в лощине шириной в милю на равнине Смоки-Хилл, в которой хватало влаги и росла высокая трава, и при этом находился достаточно далеко от крупных поселений, поэтому скот можно было перегонять без помех со стороны джейхокеров. Расположенная неподалеку военная база Форт-Райли могла стать потенциальным рынком сбыта говядины и обеспечивать защиту от нападений индейцев.

Позаимствовав деньги у своей семьи, Маккой купил 250 акров (около 100 га) земли на северо-восточной окраине городка и в июне 1867 г. приступил к строительству депо, заказав твердую лиственную древесину в Ленапе, а сосновые доски — в Ганнибале. За два месяца он возвел прочный скотный двор, способный вместить до 3000 голов. Он также построил контору и конюшню, приобрел и установил пару десятитонных весов компании Fairbanks, на которых можно было взвешивать до 20 голов скота одновременно, а также начал строительство трехэтажной гостиницы под названием «Дом гуртовщика», которой вскоре предстояло стать знаменитой. Гостиница обошлась в итоге в 15 000 долларов и могла похвастаться оштукатуренными стенами, зелеными горизонтальными жалюзи, баром и бильярдным залом. В ней могли жить 80 постояльцев, а питаться — 240 человек. В пристройке помещалось до 100 лошадей и 50 карет.

Когда строительные работы еще продолжались, Маккой нанес визит губернатору Канзаса Сэмюэлю Джонсону Кроуфорду и в общих чертах рассказал о своих амбициозных планах. Кроуфорд, стремясь привлечь бизнес в штат, одобрил план, несмотря на то что по законам Канзаса скот из Техаса требовалось держать в 60 милях западнее Абилина, чтобы защитить домашний скот местных поселенцев от техасской лихорадки. «Я полагаю, что открытие этой скотопрогонной тропы в западный Канзас и через него представляет для штата такую же ценность, как и река Миссури»[70], — заявил губернатор в интервью местной газете. После этого Маккой напечатал рекламные листовки, сообщавшие об открытии «города скота», которые предстояло распространить в городах Техаса и Юго-Запада. Затем он отправил верхом трех представителей в разных направлениях, чтобы сообщить о существовании нового депо тем техасским скотоводам, уже находившимся в пути со своими стадами. Наконец, он использовал свои связи в Иллинойсе, чтобы предупредить покупателей в Спрингфилде и Чикаго, что скоро в Иллинойс по железной дороге пойдет живой груз.

Это была дорогостоящая и рискованная игра. Последовали долгие дни напряженного томительного ожидания.

В конце концов посланцам удалось перехватить несколько стад (в том числе одно двигавшееся в Калифорнию) и убедить владельцев гнать скот в Абилин. Всего за лето и осень в Абилин пришло около 35 000 голов скота, и 20 000 из них были отправлены по железной дороге. Компания Kansas Pacific, удивленная успехами Маккоя, сдержала свое обещание и построила ветку на сто вагонов для погрузки животных. Вскоре благодаря загонам Маккоя, которые он назвал «Большие западные скотопригонные дворы» (Great Western Stock Yards), стало возможно заполнять по 20 железнодорожных вагонов в час. В следующем году количество скота, отправляемого из Абилина по железной дороге, удвоилось. В одном только июне на восток ушла тысяча вагонов с животными, по 18 быков в каждом. В следующем году их количество снова увеличилось вдвое.

Маккой с явным удовлетворением вспоминал в своих мемуарах тот день, когда в Абилин прибыл агент компании Missouri Pacific Railroad, которая неожиданно заинтересовалась процветающим бизнесом Маккоя. Маккой сказал агенту, что у него не только нет скота для их железной дороги, но он также подозревает, что и никогда не будет, и попросил передать это президенту компании. «Агент, похоже, был весьма впечатлен этими словами и безотлагательно отправился доставить сообщение»[71].

Так Джозеф Маккой создал первый город скотоводов. Как и хрестоматийный образ американского ковбоя, скотоводческий город почти сразу после своего появления стал источником мифов, ведь именно здесь сталкивались ковбои и «цивилизация». Именно здесь новые салуны гостеприимно распахивали свои сдвоенные двери-вертушки в форме крыльев летучей мыши для азартных игроков и проституток, именовавшихся «грязными голу́бками». И именно здесь, на пыльных улицах с дощатыми тротуарами, происходили перестрелки — среди ржания лошадей, грохота повозок и мычания скота.

Возникающие скотоводческие городки стали своеобразной декорацией для экзотической жизни Дикого Запада, которую писатели Востока страны, давая волю воображению, красочно описывали для своих читателей. Чтобы запечатлеть то, что происходило в таких городах, как Абилин, практически сразу же туда стали приезжать журналисты из газет Восточного побережья, обладавшие отменным нюхом на хорошие истории. Появились и авторы, создающие новые «десятицентовые» бульварные романы (американский аналог британских «однопенсовых» приключенческих книг); они искали сенсационные сюжеты, чтобы привлечь внимание своей растущей читательской аудитории. Приезжали и серьезные писатели, такие как Марк Твен и Стивен Крейн, жаждавшие поучаствовать в этой новой любопытной главе завоевания Запада и получить из первых рук материал для своих журнальных статей и рассказов.

Пожалуй, самым малообещающим из таких искателей литературной славы был молодой сочинитель опер из Филадельфии, который отправился на Запад, чтобы поправить здоровье после нервного срыва. Он начал делать подробные записи обо всем, что слышал и видел; еще не понимая, что и как писать, он уже был заворожен всем увиденным. Звали этого человека Оуэн Уистер.

Вскоре появилось несколько скотопрогонных путей, ведущих в разные города. Тропу, которая шла от городка Ред-Ривер-Стейшен в Техасе до скотопригонных дворов Абилина, назвали в честь Джесси Чисхолма, в чьих жилах текла кровь шотландцев и чероки; всего несколькими годами ранее он использовал часть этого маршрута для выгодной торговли с индейцами Великих равнин. Западная тропа доходила до печально известного Додж-Сити, а тропа Гуднайта — Лавинга{30} — до Шайенна. Тропа Шауни, единственный значительный скотопрогонный маршрут, существовавший еще до Гражданской войны, вела в Канзас-Сити и Сент-Луис.

Эти события оказали просто поразительное влияние на городок Абилин. Бревенчатые хижины и палатки в ходе стремительного строительства сменились зданиями с деревянным каркасом, а затем и кирпичными постройками. Вскоре образовалась сеть улиц. К 1870 г. в городе проживало 3000 человек, он мог похвастаться четырьмя гостиницами, десятью пансионами, пятью магазинами, в которых продавались галантерейные товары и одежда, девятью или десятью салунами и другими заведениями. Всего год спустя в городе открылся театр Novelty под руководством актера-антрепренера. К тому времени на окраине Абилина появился «район красных фонарей», где, по некоторым оценкам, насчитывалось 30 борделей, которые обслуживали сотни ковбоев, регулярно проезжавших через город. В 1871 г., когда Маккой стал мэром, он перенес публичные дома на край города, создав район, который стал известен как «Пристройка Маккоя» или под более колоритным названием «Дьявольские пол-акра».

Успех Маккоя был настолько ошеломительным, что в Канзасе быстро возникли другие «коровьи городки», в том числе Элсуорт, Ньютон, Уичито, Колдуэлл, Хейс, Додж-Сити и Ханниуэлл. В Монтане появился Майлс-Сити, в Вайоминге — Шайенн и Медисин-Боу, в Техасском выступе возникла Таскоса, в Небраске — Розуэлл, Огаллала и Линкольн. Эти города строились вдоль веток железных дорог, которые уходили все дальше на запад и юг, сокращая перегоны для гуртовщиков.

В своем знаменитом ковбойском романе «Виргинец. Всадник равнин» (1902) Оуэн Уистер запечатлел общие черты этих новых городов скота:

Медисин-Боу был первым городом, который мне пришлось увидеть, и я заметил его размеры: всего двадцать девять зданий — один угольный бункер, один резервуар для воды, станция, один магазин, две харчевни, один бильярдный зал, две мастерские, один хлев и еще двенадцать построек, назначение которых я по той или иной причине не стану называть. И эта-то убогая дыра еще заботилась о внешнем виде; многие дома в ней имели фальшфасад{31}, чтобы казалось, что они двухэтажные. Они стояли в своем жалком лицемерии посреди разбросанных старых консервных банок, а у самых их дверей начинался мир хрустального света, земля без края, пространство, через которое Ной и Адам могли бы прийти прямо из книги Бытия[72].

На заре своего существования эти городки не представляли собой ничего примечательного: там не было ни зачатков местного самоуправления, ни какого-либо подобия коммунальных служб, не говоря уже об электричестве или водопроводе; их улицы оставались немощеными и, как рассказывали очевидцы, были завалены консервными банками и осколками бутылок. Когда в 1873 г. британская путешественница и писательница Изабелла Люси Берд приехала в Шайенн (штат Вайоминг), город не произвел на нее особого впечатления: «Это хаотично расположенные сельские дома и лачуги; мусорные кучи и потроха оленей и антилоп издают самые отвратительные запахи, которые мне только приходилось ощущать за долгое время. Некоторые дома выкрашены в ослепительно-белый цвет, другие вообще не покрашены; нет ни кустика, ни садика, ни клочка зелени; все это беспорядочно разбросано по бескрайней бурой равнине… Город выглядит совершенно неряшливо и некрасиво, там множество каких-то праздно слоняющихся личностей, похожих на завсегдатаев баров. Очевидно, это место, где люди ведут совершенно недостойную, неприглядную жизнь»[73]. Это было совсем не похоже на милую английскую деревушку с крытыми соломой домиками и зеленым полем для крикета.

И все же ковбой, который два-три месяца спал на земле под открытым небом, преодолевая тысячу с лишним миль от пастбищ на юге Техаса, испытывал огромную радость при виде такого «коровьего городка» на горизонте. Подобно морякам, сошедшим на берег после долгого плавания, погонщики жаждали отдыха, расслабления и развлечений, которые могло предложить только что возникшее поселение.

Ковбой получал плату за свой труд, когда стадо оказывалось на скотном дворе или на пастбище на окраине города. Возможно, животных покупал спекулянт или их забирал крупный скотовод, стремившийся увеличить поголовье своих стад на открытых пастбищах Запада, их могли продать на скотобойню или откормщику из Иллинойса, который намеревался предварительно откармливать бычков в течение года перед забоем. Обычно использовались пяти- или двадцатидолларовые золотые монеты. Заработная плата составляла 25–40 долларов в месяц, но увеличивалась вдвое, если ковбой пользовался собственными лошадьми. Однако эта сумма в любом случае была не слишком впечатляющей. В отличие от ковбоя, бригадир гуртовщиков мог заработать 125 долларов в месяц.

Затем с деньгами, бренчащими в кармане, ковбой ехал в недавно выросший город, построенный в основном как место отдыха и развлечения, призванное быстро и ловко лишить его денег, заработанных тяжелым трудом. Учитывая его возраст, недостаточное образование и долго сдерживаемую тягу к алкоголю, удовольствиям и увеселениям, именно так и происходило.

4. Развлечения в городе скотоводов

Для ковбоя, приехавшего в город скотоводов, самым важным было привести себя в порядок. С этой целью он останавливался в пансионе или захудалой гостинице, а может быть, просто в бараке, где сдавали койку для ночлега. Здесь он мог побриться, принять душ или ванну, зачастую в общем помещении с рядами ванн и раковин, рядом с которыми на веревочках висели зубные щетки, предназначенные для общего пользования, также предлагались общие полотенца, расчески, гребни и зеркала. В своей книге «Налегке» Марк Твен упомянул один из таких гребней, «который, видимо, принадлежал еще Исаву и Самсону, и за долгие годы на нем накопилось изрядное количество волос и грязи»{32}.

Затем отмытый, чисто выбритый и отдохнувший погонщик присоединялся к сотням других ковбоев, бродивших по грязным улочкам и новым деревянным дощатым тротуарам оживленного городка. Если магазины были открыты, он мог зайти в них за товарами для себя, например за нитками и табаком. Затем он мог зайти постричься (за 35 центов) и отправиться в фотоателье — последнее веяние моды — и получить на память черно-белый фотопортрет. Тедди Блю вспоминал именно такой порядок своих действий: «Я купил кое-что из одежды и сфотографировался… У меня был новенький белый „стетсон“{33}, за который я заплатил десять долларов, новые штаны, которые стоили двенадцать долларов, хорошая рубашка и щегольские сапоги. Боже, как я гордился этой одеждой! Когда сестра увидела меня, она сказала: „Вытащи штаны из сапог и надень пиджак. Ты похож на бандита“. Я сказал, чтобы она шла к черту. После этого я в ней разочаровался»[74].

Другим ковбоем, прибывшим в Абилин в 1868 г. по тропе Чисхолма, был 18-летний юноша[75] по имени Джо Хорнер, который впоследствии сыграет главную, даже одиозную роль в определенных событиях эры открытых пастбищ, но уже под другим именем — Фрэнк Кантон. Он оказался в Абилине с сильно стертыми ногами, поскольку вместе со стадом прошел пешком весь путь от границы Канзаса (группа индейцев осейджей украла у ковбоев лошадей). На свою зарплату он купил себе винчестер 44-го калибра{34} и пару пони.

Следующей остановкой для всех ковбоев был местный салун.

Это заведение занимало почетное место на центральной улице любого скотоводческого городка. Обычно здание салуна было одноэтажным, узким и длинным, с фальшфасадом высотой в два этажа; вдоль одной из боковых стен шла барная стойка. Большинство стоек имели в длину 15–18 м, хотя некоторые — например, стойка в денверском салуне Albany — достигали 33 м. Их изготавливали из полированной древесины дуба, красного дерева или ореха, которую зачастую привозили из Чикаго или Европы. Наилучшие барные стойки делались из древесины грецкого ореха; их продавала компания Brunswick-Balke-Collender, которая сегодня больше известна как производитель элитных столов для бильярда. За барной стойкой на стене размещалось длинное зеркало, позволявшее видеть, что происходит у вас за спиной, когда вы стоите и пьете. В первоклассных салунах, таких как Alamo в Абилине, Varieties в Додж-Сити, Gold Room в Шайенне или Doc Thayer’s Gold Rooms в Ньютоне, вы, скорее всего, обнаружили бы латунные плевательницы, которые также именовали куспидорами{35} — по одной на каждые 4–5 человек, стоящих у бара, поскольку многие посетители жевали табак. В дальнем конце помещения можно было найти игровые и бильярдные столы и, возможно, достаточно места для танцпола и скрипичного оркестрика.

Эти западные салуны с характерными дверями, открывающимися в обе стороны, берут свое начало от придорожных закусочных, возле которых останавливались дилижансы, и от палаточных кабаков, которые сопровождали бригады, строившие железные дороги. С самого начала эти заведения были известны тем, что в них подавали дешевое пойло — зачастую ядовитую смесь виски, табака, патоки и красного перца. Эта адская смесь носила различные названия: Forty Rod («Сорок ро́дов»){36}, Tangle Leg («Нетвердая походка»), Tarantula Juice («Сок тарантула»), Coffin Varnish («Лак для гроба»), Taos Lightning («Таосская молния»){37} или Bust Head («Головолом»). По словам одного из потребителей, «после стопки такого зелья колибри могла плюнуть в глаз гремучей змее!». Это пойло продавалось по 10 долларов за галлон{38}, но, к счастью, его часто разбавляли водой, продавая порциями. «Некоторые из этих напитков фронтира могли вызвать кровавый волдырь на сапоге из сыромятной кожи»[76], — писал Рамон Адамс, техасский историк и непререкаемый авторитет в этой области. Затем он добавлял: «Вызывает удивление, как такую жидкость держали под корковой пробкой. От трех порций у безрогой коровы выросли бы рога».

К счастью, как раз в то время, когда салуны стали вытеснять придорожные закусочные, на северо-востоке были достигнуты значительные успехи как в розливе алкогольных напитков по бутылкам, так и в их сбыте. Например, Эдмунд Буз представил свой виски Old Cabin («Старая хижина») в прямоугольной бутылке в форме бревенчатого домика. Другие сорта виски — особенно популярным в то время был ржаной — поставлялись в бутылках со скругленным верхом, которые закрывались корковыми или причудливыми стеклянными пробками. Наибольшей популярностью пользовались коктейли Cactus Wine («Кактусовое вино»), который готовили из текилы и пейотля, и Mule Skinner («Погонщик мулов») — смесь виски и ежевичного ликера. Эль и стаут, которые раньше можно было купить только из бочки, теперь разливали в керамические кувшины и подавали теплыми вплоть до 1880-х гг. Если вам хотелось выпить что-нибудь не такое крепкое, можно было заказать имбирный эль или напиток под названием High Mucky Muck («Важная шишка»), о вкусе которого мы можем только догадываться.

Вскоре быстро расширяющийся ассортимент спиртного пополнился тонизирующими напитками из аптек, такими как ежевичный бальзам доктора Б. Кендалла, горькие настойки Хостеттера или «Средство, регулирующее работу печени» доктора Симмонса, известное также как «друг ковбоя». Согласно книге «Салуны Запада», «эти иногда слабоалкогольные зелья на основе корней растений, заявленные в качестве лечебных, широко рекламировались как очистители крови, афродизиаки, лекарства от распространенных кожных заболеваний, нарушений работы кишечника и других расстройств пищеварения, а также как средства, применяемые для лечения почек, мочевого пузыря и печени, для повышения аппетита и в случае „мужской слабости“, и еще при множестве других квазимедицинских проблем, ограниченных только воображением бармена и доверчивостью его клиента»[77].

Порция виски обычно стоила 50 центов, стакан пива — 25 центов, или четвертак. Бутылка шампанского могла продаваться за 12 долларов.

Самой популярной карточной игрой на Западе был фараон, или фаро, — игра, в которой каждый участник выступал против дилера (или дома), сдававшего карты из одной колоды. В нормальных условиях игрок имел приличные шансы против дома, однако карты в ящике с колодой (или «башмаке») можно было легко подтасовать, что зачастую и происходило. Другой популярной игрой был покер, для него использовали колоду из двадцати карт, включавшую фигурные карты и десятки всех мастей; при этом раздавали все двадцать карт на четверых игроков. На бильярдном столе играли в балклайн или трехбортный карамболь{39}. Бильярд с лузами в то время вышел из моды, а стрейт-пул[78] изобрели только в 1910 г. В более крупных салунах можно было увидеть монте, кено, дартс{40} и игральные кости. Несмотря на популярность различных азартных игр, не все ковбои становились жертвами профессиональных игроков, карточных мошенников и акул бильярда. Тедди Блю вспоминал: «Я не мог представить, как можно отдавать деньги этим типам. Вы же знаете, что они собираются отнять их у вас. Кроме того, у меня никогда не было времени на азартные игры; я не мог долго сидеть на одном месте, мне требовалось постоянно быть на ногах, общаться, петь, пить в баре. Я был так счастлив и полон жизни, что, когда выпивал немного виски, то чувствовал, что могу подпрыгнуть на двадцать футов вверх».

Больше всего в таких городках Тедди Блю привлекали женщины. На пике эры скотоводства ковбой мог встретить в салуне три типа «леди». На самом верху иерархии стояли «шарманщицы» (hurdy-gurdy girls){41} — профессиональные танцовщицы[79]; обычно это были бедные, но приличные деревенские девушки из немецкой области Гессен, которые ездили по западным штатам и Канаде с сопровождающими{42}. Их можно было пригласить на танец, но не допускалось приставать к ним с домогательствами. Далее шли обычные танцовщицы, которых можно было встретить как в салунах, так и в дансингах, и ковбои могли заплатить за право потанцевать с ними (25 центов за танец); как правило, они не торговали своим телом. И, наконец, чаще всего встречались салунные девушки[80], которые почти всегда были жрицами любви.

Если ковбоя интересовал секс, то перед ним открывался широкий выбор проституток любой ценовой категории. Самыми дорогими и лучше всего одетыми были девочки в борделе, которым управляла мадам, сама, как правило, бывшая проститутка. Средними по доступности были девочки из салунов, а самыми дешевыми и, судя по всему, наименее привлекательными — по крайней мере, по меркам ковбоев — проститутки, жившие в ветхих однокомнатных лачугах на окраинах города. Зачастую это были уже состарившиеся женщины или страдающие от алкоголизма и наркомании (они обычно употребляли лауданум — настойку опиума на спирте), а также женщины из этнических групп, считавшиеся менее сексуально привлекательными, например китайские иммигрантки или представительницы коренного населения. В зависимости от уровня жрицы любви ее услуги могли обойтись ковбою в сумму от одного до пяти долларов.

Большинство проституток привозили на летний сезон из Сент-Луиса, Омахи, Чикаго и Сент-Пола. Другие перемещались из города в город, следуя за стадами на север, и находили работу в салунах везде, где только могли. Тедди Блю вспоминал:

Некоторые из этих дам в Майлс-Сити были знаменитостями, например Ковбой Энни и Королева ковбоев Конни. Конни носила платье за 250 долларов, на котором были вышиты самые разные тавро — говорили, что от Йеллоустона до Платта и в обеих Дакотах не было ни одного ранчо, тавро которого не нашлось бы на этом платье… После более близкого знакомства у каждого из нас появлялись свои любимицы. Мы ездили в город и женились на девушке на неделю, водили ее на завтрак, ужин и обед, чтобы проводить с нею все время… Думаю, такие вещи шокировали бы кучу респектабельных людей. Но мы не были респектабельными людьми и не притворялись ими — единственное, чем мы отличались от некоторых других… Если бы я был женщиной, делавшей то, что делал я, то вскоре очутился бы в борделе[81].

Тедди Блю утверждал, что большинство ковбоев хорошо относились к таким женщинам: «Лучше, чем некоторые мужчины к своим женам». В качестве примеров он приводил случаи, когда ковбои изгоняли из своих рядов тех своих собратьев, которые издевались над проститутками. Хотя, возможно, такие случаи и бывали, справедливости ради следует отметить, что Тедди Блю не слишком глубоко вдавался в бедственное положение этих женщин. Многие «грязные голубки», средний возраст которых составлял около 23 лет, являлись «падшими» женщинами, которые либо были брошены любовниками или семьями, либо овдовели, остались без средств к существованию и не имели других способов заработать на жизнь. Другие, как случается и сегодня, были из неблагополучных семей или страдали от жестокого обращения в детстве.

Их работа была сопряжена со многими опасностями. Необходимость подчиняться прихотям мужчин, возможность насилия с их стороны, постоянная угроза заболеваний — и не только венерических, таких как сифилис, который в народе называли настоящим бедствием из-за слабых перспектив на излечение, или не менее распространенная гонорея. Еще одним фактором риска был туберкулез, который часто означал смертный приговор. Среди других рисков — беременность, почти всегда заканчивавшаяся опасным абортом. Резиновые презервативы получили широкое распространение в конце 1850-х гг., однако стоили довольно дорого — как и первые варианты противозачаточных диафрагм. Несмотря на эти возможности, многие жрицы любви использовали для предохранения календарный метод и прерванный половой акт. По некоторым оценкам, 20 % из них беременели в тот или иной момент своей карьеры.

У проституток практически не было шансов на продвижение по социальной лестнице. Мало кто из ковбоев всерьез задумывался о женитьбе на них, да и, скорее всего, не мог себе этого позволить. Об уходе из профессии не могло быть и речи. Те немногие, кому удавалось выйти замуж, обычно связывали свою жизнь с владельцами салунов или сутенерами, которые их продавали. Остальные заканчивали свою карьеру дешевыми потаскушками, наблюдая, как их жизнь утекает сквозь пальцы из-за нищеты, отчаяния, а зачастую алкоголизма или наркомании. Как писал Майкл Раттер в своей книге, посвященной истории проституции на Диком Западе, «работая в этой профессии, нельзя было рассчитывать на хорошую пенсию»[82].

К началу третьего летнего сезона в Абилине насчитывалось от 200 до 300 проституток. Свой «район красных фонарей» имелся в каждом из скотоводческих городков, которые возникали вдоль продвигавшихся все дальше на запад железных дорог. В Элсуорте — Ночвилл, в Уичито — район Делано, в Таскосе — Кантвилл. Ковбои были не единственными виновниками появления всех этих пороков, легких денег и свободных нравов, которые так быстро испортили репутацию скотоводческих городков. Подобные вещи существовали и в шахтерских поселках. Конечно, все это подпитывалось коммерцией. Ведь именно в этих городах впервые заработал экономический механизм зарождающегося промышленного скотоводства Запада. Как пишет Уолтер Прескотт Уэбб в книге «Великие равнины», «если Абилин превосходил все впоследствии появившиеся „коровьи городки“ по безнравственности, то он превосходил их и по предоставляемым услугам — услугам, связанным с обменом говядины Юга на деньги Севера». Во всех подобных городках лучшие гостиницы и салуны были переполнены: здесь появлялись не только покупатели скота, комиссионеры, предлагавшие ссуды под залог скота, различные посредники и спекулянты, но и железнодорожные агенты, готовые вести переговоры о тарифах на перевозку скота в вагонах. Кроме того, провести ночь в городе стремились владельцы ранчо, охотники, железнодорожные рабочие, туристы, журналисты, профессиональные игроки и просто местные жители. И разумеется, особенно шумно и оживленно в таких городках было по вечерам.

Поначалу в скотоводческих поселках не имелось ни судов, ни полиции, ни тюрем. Это, естественно, было по душе буйным ковбоям. Когда впервые избранные члены городского совета Абилина вывесили объявление, сообщающее о том, что ковбоям строго запрещается появляться в городе с оружием, его изрешетили пулями. Первую построенную в городе тюрьму тут же разрушили. Когда ее отстроили заново, ковбои сразу же освободили первого заключенного — чернокожего повара из недавно прибывшей группы перегонщиков скота; парня арестовали за то, что он в пьяном виде пытался расстрелять новые фонари на улицах города.

Конечно, когда имеешь дело с большим количеством мужчин в возрасте около двадцати лет, можно ожидать всевозможных буйных выходок. Тедди Блю вспоминал, как однажды на своем коне Билли въехал в бордель Мэгги Бернс[83] в Майлс-Сити. Когда мадам захлопнула за ним дверь и пригрозила вызвать шерифа, он выбрался с лошадью через окно и ускакал, так что шериф не смог его поймать[84]. Осознав, что с массовым нарушением общественного порядка необходимо что-то делать, власти Абилина решили нанять двух техасских маршалов{43}, которые приехали на поезде, бегло ознакомились с ситуацией и на следующем же поезде вернулись в Техас. В конце концов удалось найти и нанять в качестве первого в городе маршала бывшего полицейского из Нью-Йорка Тома Смита по прозвищу Медвежья Река, который работал инспектором по надзору за строительством на железной дороге в компании Union Pacific и имел немалый боксерский опыт. К изумлению посетителей салуна, заполненного лихими ковбоями, новый маршал дважды с помощью кулаков смог утихомирить и обезоружить угрожавших ему стрелков. К сожалению, через год с небольшим Том Смит погиб, пытаясь арестовать пару скотоводов на их ранчо в нескольких милях от Абилина. Когда Смит предъявил им обвинение в убийстве, в ход пошло оружие; после нескольких выстрелов помощник Смита сбежал, бросив раненого начальника. Один из скотоводов схватил топор и практически обезглавил представителя закона.

Следующим человеком, согласившимся занять должность маршала Абилина, стал Джеймс Батлер (Дикий Билл) Хикок, которого описывали как «высокого, изящного, похожего на пантеру человека, почти по-женски тщеславного в отношении своей внешности, прекрасного игрока и человека огромной храбрости»[85]. Хикок превосходно стрелял с обеих рук и свои револьверы Navy Colts 36-го калибра носил подвешенными к армейскому поясу в кобурах, причем рукоятями вперед. Такой способ был удобнее, когда он сидел за игорным столом — именно так он проводил большую часть своего досуга. Чтобы взяться за рукояти и вытащить револьверы, ему требовалось развернуть запястья внутрь; такой метод ношения и выхватывания револьвера из кобуры именовался cavalry draw — буквально «кавалерийское выхватывание»{44}. В общей сложности Дикий Билл Хикок убил в перестрелках восемь человек.

До того как он оказался в Абилине, Хикок работал констеблем в тауншипе Монтичелло (штат Канзас), а затем занимался снабжением и обозами в армии Союза во время Гражданской войны. Городские власти Абилина платили ему солидное жалованье — 125 долларов в месяц и дополнительные 50 центов за каждую застреленную или отловленную бездомную собаку. Вскоре он обосновался в салуне «Аламо», где мог увеличивать свой доход за счет азартных игр. Согласно легенде, Дикий Билл старался играть в карты только за теми столами, где можно было сидеть спиной к стене, этой привычкой впоследствии наделил своего героя Джек Шефер, автор романа «Шейн» (1949), по которому был также снят одноименный фильм. По общему мнению, Хикок был эффективным служителем закона — по крайней мере, до тех пор, пока не поссорился с Филом Коу, совладельцем конкурирующего салуна «Бычья голова». О причинах ссоры по-прежнему спорят: возможно, они связаны с танцовщицей Джесси Хейзел или с предполагаемым участием Хикока в игорном бизнесе. Кроме того, Хикок, выполняя пожелания жительниц города, требовал от Коу убрать непристойную вывеску салуна «Бычья голова», на которой был изображен бык с эрегированным пенисом, а после отказа самолично ее закрасил[86]. Результатом стала перестрелка на Техас-стрит в ночь на 5 октября 1871 г.

Фил Коу выпивал с друзьями. Затем, выйдя на улицу, он необдуманно выстрелил в бродячую собаку, чем привлек внимание маршала. Два человека внезапно оказались лицом к лицу на расстоянии не более трех шагов друг от друга. Все, кто был на улице, ринулись в укрытие. Оба мужчины одновременно выхватили револьверы, но Коу промахнулся, а Хикок, выстрелив из обоих пистолетов, попал Коу в живот. Рана оказалась смертельной, как и практически все попадания в кишечник: Коу умер после нескольких дней боли и страданий. Не успел Коу упасть, как из переулка выскочил еще кто-то. Из-за тусклого света Хикок решил, что это еще один противник, повернулся и выстрелил. Однако это был его близкий друг Майк Уильямс — бывший бармен, который работал охранником в театре Novelty. До своего увольнения в том же году при патрулировании улиц Абилина Хикок не расставался с обрезом.

Одна из самых жестоких перестрелок в скотоводческих городках произошла в Ньютоне (штат Канзас) в 1871 г. Ее называли «Всеобщая бойня», «Бойня в Ньютоне» или «Перестрелка в Гайд-Парке». В дансинге Перри Таттла, расположенном в районе Гайд-Парка, техасец Хью Андерсон открыл стрельбу по местному маршалу Майку Маккласки, намереваясь отомстить тому за своего друга — техасца Билли Бейли, погибшего в перестрелке неделю назад. Однако Маккласки был не один, его преданный помощник Джим Райли, молодой человек, страдающий туберкулезом, постоянно следовал за ним и стал свидетелем смерти своего наставника. Райли, ранее никогда прежде не участвовавший в перестрелках, запер дверь зала и принялся палить по Андерсону и его компании. Когда стрельба закончилась, четыре человека были мертвы или умирали, а еще четверо, включая пару случайных прохожих, получили тяжелые ранения. Райли удалось скрыться, и его так и не нашли. За эту бойню город получил прозвище «Кровавый Ньютон».

Додж-Сити, из всех скотоводческих городков просуществовавший дольше всех, мог похвастаться выдающимся составом как представителей закона, так и стрелков, которые часто заглядывали в его салуны. Среди них были братья Мастерсон: Джеймс, Эд и Уильям (Бэт). Здесь жили Дэвид Мазер (известный как Загадочный Дэйв), который позже работал маршалом во многих западных городах и видел немало разборок; Билл Тилман, ставший впоследствии маршалом города Перри (штат Оклахома), шерифом округа Линкольн и начальником полиции Оклахома-Сити; и, наконец, Уайетт Эрп, выживший в перестрелке у загона О-Кей в Тумстоуне (штат Аризона){45}. Вряд ли можно считать простым совпадением тот факт, что все эти стрелки в начале карьеры были охотниками на бизонов.

Нередко жертв перестрелок в Додж-Сити заворачивали в одеяло и хоронили на Бут-Хилл — кладбище на холме, возвышающемся над городом; свое название оно получило из-за того, что убитых обычно хоронили в сапогах.

В течение десяти лет Додж-Сити претендовал на звание ковбойской столицы мира. Он просуществовал дольше других скотоводческих центров отчасти потому, что земля вокруг него считалась непригодной для поселенцев. Центральное место в городе занимал открытый в 1873 г. отель «Додж-Хаус», имевший 50 номеров. В номере 24 располагалась стоматологическая клиника стрелка и дантиста Джона Дока Холлидея, страдавшего от туберкулеза. На нижнем этаже гостиницы предлагали приличную еду и импортные вина. В вестибюле висело ироничное объявление: «ПРОСТЫНИ МЕНЯЮТ… РАЗ В ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ — ПРИ НЕОБХОДИМОСТИ ЧАЩЕ… ЕСТЬ КРОВАТИ С КЛОПАМИ ИЛИ БЕЗ КЛОПОВ»[87].

Именно здесь, в Додж-Сити, «прекрасном, вечно пьяном Вавилоне фронтира», впервые появился термин «район красных фонарей»[88]. Название произошло от кроваво-красных стеклянных панелей в дверях борделя Red Light House («Дом красного фонаря»). Соответственно, город мог похвастать одной из самых известных и красивых проституток американского Запада — женщиной, использовавшей сценический псевдоним Дора Хэнд, бывшей певичкой, от которой, как поговаривали, отказалась респектабельная бостонская семья. Историк Пол Уэллман писал: «По общему мнению, она была прекрасным созданием, с лицом и голосом, которые навевали мужчинам странные ностальгические мечты о лучших временах и более изысканной обстановке»[89]. Дора умерла молодой — от случайного выстрела по деревянной хижине, где она спала.

Хотя в скотоводческих поселениях легендарные перестрелки, подобные той, что произошла в Ньютоне, действительно порой случались, пресса часто преувеличивала масштабы насилия. Во многом это было связано с чувством соперничества и экономической конкуренцией между городами. Редактор местной газеты, надеясь зазвать предпринимателей в свой город, использовал любую возможность, чтобы поставить под сомнение безопасность или привлекательность соседей, расположенных в нескольких милях. Например, элсуортская газета Ellsworth Reporter перепечатала опубликованное в Topeka Commonwealth письмо за подписью «Скотовод», автор которого пренебрежительно отзывался о пастбищах в районе Уичито из-за угрожающего количества мух и комаров, зато превозносил окрестности Элсуорта. Газета Wichita Eagle отплатила тем, что рассказала о нехватке воды и низкорослой траве на пастбищах Элсуорта[90]. Подобным же образом регулярно высмеивали друг друга жители Додж-Сити и Колдуэлла: «Колдуэлл как скотоводческий центр сильно отстает от времени, — писал автор передовицы одной из газет Додж-Сити. — У них никогда не проводят боя быков 4-го числа [июля]{46}»[91].

Большинство лучших ганфайтеров понимали, что в перестрелке важна не скорость, а точность. Если вы плавно выхватываете оружие и хладнокровно прицеливаетесь перед выстрелом, то вероятность попасть гораздо выше, чем если станете торопиться и выхватывать револьвер с максимальной скоростью. Кроме того, если стоять боком, как это было принято на европейских дуэлях, а не лицом к противнику, то уменьшается площадь мишени. Возможно, Хикок заслужил свою репутацию стрелка в первой классической перестрелке с выхватыванием револьверов в движении (walk-and-draw). В июле 1865 г. в Спрингфилде (штат Миссури) он поссорился со своим бывшим другом Дэвисом Таттом из-за проигрыша в покер и дорогих карманных часов Waltham, которые Татт взял в залог. В шесть часов вечера они начали сходиться с противоположных концов городской площади. Когда расстояние между ними сократилось примерно до 50 шагов, противники на ходу выхватили револьверы и выстрелили. Татт промахнулся. Пуля Хикока попала Татту в грудь и убила его. Похождения Дикого Билла как ганфайтера сделали его первым героем новых популярных приключенческих романов в жанре вестерн.

Дикий Билл Хикок после схватки с Филом Коу в Абилине вовсе не случайно выбрал для самозащиты именно обрез. В перестрелке такой дробовик с укороченным стволом был гораздо лучше револьвера и существенно превосходил шестизарядный револьвер в качестве средства наведения порядка и законности. Историк Льюис Атертон рассказал, пожалуй, о самом успешном блюстителе закона эры скотоводов — Натаниэле Босвелле, бывшем владельце аптеки, который в течение десяти лет начиная с 1869 г. служил шерифом на Территории Вайоминг{47}, одновременно выполняя функции заместителя маршала в Ларами. Впоследствии Босвелл надолго стал главным детективом Ассоциации скотоводов Вайоминга (WSGA). В качестве оружия он использовал двуствольное ружье Parker или Remington, а не шестизарядный револьвер. (Компания Winchester выпустила свое помповое ружье только в 1893 г.) Босвелл никогда не вступал в безрассудные перестрелки, предпочитая затаиваться перед задержанием преступников. Поэтому он никогда не терпел неудач при аресте и никогда не позволял арестованному сбежать. Более того, за долгие годы службы он ни разу не получил ни одной царапины[92], заслужив репутацию храброго и находчивого человека. Это несколько расходится с образом представителя закона как лихого стрелка! Этот миф, во многом придуманный прессой, впоследствии лег в основу жанра вестерн — как на телевидении, так и в кино. Большинство скотоводов тех времен, проживших достаточно долго, чтобы увидеть эти фильмы и телепередачи, считали их «крайне нереалистичными в том, что касается обращения с оружием»[93].

На самом деле большинство ковбоев вообще не носили оружия. Если они и имели дорогостоящий шестизарядный револьвер, то, скорее всего, это был армейский револьвер одинарного действия Colt Single-Action Army (модель 1873 г.), получивший прозвище «Миротворец». Пара таких пистолетов стоила 100 долларов — а для ковбоя это были большие деньги. Ковбои, имевшие собственный револьвер, обычно хранили его в скатке, притороченной к седлу, поскольку заряженный шестизарядник на поясе был громоздок и тяжел — хоть при езде, хоть при ходьбе. К тому же большинство из них понимали, что носить револьвер в скотоводческом городке фактически означает приглашение к перестрелке, и стремились избегать стычек. Как правило, ковбои предпочитали решать споры на кулаках. Револьвер больше годился для уничтожения змей, избавления раненых животных от страданий или подачи сигнала о помощи. Как писал Леон Клэр Метц в книге «Энциклопедия законников, преступников и ганфайтеров», «образ обычного ковбоя Запада как быстрого и меткого стрелка практически не имеет под собой оснований»[94].

Для охоты на дичь более удобным оружием была одноствольная винтовка, в идеале — винтовка Генри или винчестер, которые пришли на смену тяжелым винтовкам Шарпса, использовавшимся охотниками на бизонов. К 1870-м гг. компания Winchester быстро совершенствовала свое оружие. Особенной популярностью на открытых пастбищах пользовались модели 1866 г. (Yellow Boy{48}) и 1873 г., которые выпускались в различных калибрах. Магазин вмещал 15 патронов, и за 15 секунд можно было выпустить все пули. Стрелок, умевший быстро заряжать ружье[95], мог сделать 60 выстрелов в минуту.

Некоторые ковбои просто не любили оружие. Удивительно, но мало кто из них видел реальное насилие со стрельбой[96] в тех городках, где они бывали. Действительно, у ковбоев были причины держаться подальше от неприятностей. Если их ловили на месте преступления, они сталкивались с самыми примитивными формами уголовного правосудия, граничившими с произволом. Все мелкие дела рассматривались местным мировым судьей или судьей полицейского суда, а эти люди, как правило, являлись также владельцами местных салунов. Окружные судьи, в ведении которых находились дела о нарушении федеральных законов и законов штата — от грабежей и разбойных нападений до изнасилований и убийств, — обслуживали обширные территории. Для отправления правосудия этим судьям приходилось преодолевать огромные расстояния, и им не всегда было легко созвать присяжных; у нарушителя закона не было никакой гарантии своевременного, а тем более справедливого судебного разбирательства.

Вот как описывал Марк Твен одно из таких жюри присяжных: «Компания эта состояла из двух отчаянных головорезов, парочки политиканов из пивной, трех кабатчиков, двух неграмотных фермеров да трех тупых, совершенно безмозглых двуногих ослов! Один из этих последних, как выяснилось, не понимал даже толком разницы между кровосмесительством и поджогом. Присяжные вынесли решение: „Не виновен“. Да иначе и быть не могло»[97]. Твен не ошибался: среди окружных судей имелось мало опытных и компетентных людей, многие из них едва умели читать[98], тем более писать. Их юрисдикция могла охватывать 20–30 округов, что влекло за собой непосильную судебную нагрузку. При огромном количестве судебных дел просто не хватало подходящих зданий для судов. Еще хуже то, что сами законы зачастую не отличались конкретностью[99].

Одним из широко известных судей, творящих судебный произвол, был Рой Бин, владелец салуна в городке Лэнгтри на западе Техаса. Салун Бина назывался Jersey Lily («Джерсийская лилия») в честь знаменитой английской красавицы родом из Джерси Лилли Лэнгтри, которая пользовалась широкой известностью на Западе благодаря своей дурной славе как любовницы Берти, сына королевы Виктории, принца Уэльского и будущего Эдуарда VII{49}. Бин, называвший себя «единственным законом к западу от Пекоса», славился вольным толкованием этих самых законов. Он штрафовал правонарушителей на все те деньги, которые были при них, и оставлял их себе. Освобождал конокрадов, если те возвращали украденных лошадей. Однажды Бин оштрафовал покойника на 40 долларов за скрытое ношение оружия, а затем использовал эти деньги, чтобы оплатить ему гроб, надгробный камень и могильщика, а его пистолет оставил себе и нашел ему применение в качестве судейского молотка. Когда какой-то юрист использовал в судебном процессе термин habeas corpus{50}, Бин пригрозил ему повешением за сквернословие в зале суда. Наиболее возмутительное решение он вынес в отношении одного ирландца, обвиненного в убийстве китайского рабочего. Друзья ирландца угрожали разгромить салун Бина, если судья признает это убийством. Бин, наскоро пролистав законодательство Техаса, объявил: «Джентльмены, я нахожу, что в законе очень четко сказано про убийство ближнего, но здесь нет ничего об убийстве китайца. Дело закрыто». За венчание он брал пять долларов, за развод — десять, а в конце свадебной церемонии всегда напутствовал жениха и невесту известными словами, которыми завершается смертный приговор: «И да помилует Господь вашу душу!»

Возможно, жизнь в скотоводческом городке стоила дешево, а закон соблюдался от случая к случаю, однако эти города вряд представляли смертельную опасность для тех, кто занимался своими делами и старался избегать неприятностей. На самом деле в 1869 и 1870 гг. в Абилине не произошло ни одного убийства[100]. Как бы иронично это ни звучало, в перестрелках в городах скотоводов никто не погибал до появления шерифов и маршалов, которых нанимали для предотвращения подобных деяний. Даже в худшем для Додж-Сити 1878 г. в таких разборках погибло всего пять человек. Историк Роберт Дайкстра насчитал всего 45 убийств[101] во всех скотоводческих городах Канзаса того времени — то есть в среднем 1,5 убийства в год. В 39 случаях использовался дробовик, и только 6 человек были застрелены из револьвера. Из 45 жертв, получивших пулю, ответный огонь открыли менее трети. Многие, по-видимому, не имели оружия. Лишь несколько человек были ковбоями. (Для сравнения: в Нью-Йорке в конце 1860-х гг. ежегодно совершалось около 400 убийств, что примерно соответствует уровню убийств в городах скотоводов в эти годы. То же самое можно сказать и об арестах: в 1865 г. в Нью-Йорке произвели 68 800 арестов[102] — при населении около 850 000 человек).

Читатели грошовых романов из восточных штатов были бы шокированы, узнав, насколько редко на самом деле случалась стрельба в скотоводческих городах. В публикуемых сообщениях постоянно преувеличивались лихость ковбоев и количество перестрелок. Распространению этого мифа способствовала серия романов Эдварда Литтона Уилера «Дик из Дедвуда», хотя описываемый в его книгах городок был поселением скорее золотодобытчиков, нежели скотоводов — а в подобных поселках действительно зачастую царило насилие. «В промежутке между закатом и восходом солнца в Дедвуде точно так же оживленно и весело, как и днем, — писал он. — Салуны, дансинги и игорные притоны работают всю ночь, а магазины не закрываются допоздна. В час, два и три часа ночи на улицах города царит такое же оживление, как и вечером. Драки, стрельба, поножовщина и отвратительная брань — характерные черты ночи; пение, выпивка, танцы и снова игра»[103]. Авторы бульварных приключенческих романов понимали, что им не удастся особо заработать, если изображать эти города такими, какими они были на самом деле в летние месяцы — то есть похожими на студенческие городки в субботу вечером или, возможно, на пляжный курорт во Флориде во время весенних школьных каникул. Да, хулиганство и разгул были нормой, а проституция, азартные игры и пьянство действительно существовали, однако смерть от пуль была нечастым явлением.

Куда более серьезной неприятностью оказывались болезни — именно эта опасность чаще всего обрывала жизнь ковбоя. Проблема усугублялась тем, что скотоводческие городки находились вдали от нормальных медицинских учреждений.

Тедди Блю рассказал душераздирающую историю о том, как он вызвался составить компанию умиравшему от туберкулеза молодому работнику из своей группы. Они поселились вместе в номере гостиницы в Майлс-Сити. «У него постоянно текла кровь, она была повсюду, и я брал газеты и расстилал их на постельном белье и на полу. Он не хотел, чтобы я оставлял его даже на минуту. Мы были просто двое парней в чужой стране»[104]. Это испытание длилось неделю, и Тедди Блю вспоминал его как худшее переживание в своей жизни. В конце юноша попросил Тедди Блю лечь рядом с ним и позволить положить голову ему на плечо. «Через несколько минут он пробормотал что-то об Этель, думаю, что это его сестра, и потом умер». Измученный и убитый горем Тедди Блю спустился в бар отеля, чтобы выпить. Там он встретил знакомого капитана из форта Кио, одетого в гражданскую одежду. Капитан, узнав о случившемся, пожалел Тедди Блю и в знак уважения к его поступку снял с себя шляпу и пальто, вручил их Тедди Блю и велел ему пойти прогуляться и подышать свежим воздухом. «И я пошел, но первым делом отправился в хонки-тонк{51} — пытаясь выбросить [эту смерть] из головы»[105].

Туберкулез, он же чахотка, был распространен на Западе отчасти потому, что врачи из восточных штатов предлагали пациентам переезжать на Запад, чтобы поправить здоровье. Однако климат мало помогал большинству заболевших, к тому же, возможно, в здешних местах, расположенных выше над уровнем моря, болезнь была более заразной. Например, больного чахоткой Дока Холлидея отправили на Запад, и он умер здесь от туберкулеза в возрасте 36 лет. Только в 1882 г. немецкий микробиолог Роберт Кох установил, что причиной заболевания является один из видов бактерий, но даже тогда до появления лекарств (антибиотиков) оставались десятилетия. Пенициллин открыли только в 1928 г.

Туберкулез был не единственной угрозой. Еще одно страшное заболевание, брюшной тиф, уносило около 30 % заразившихся — оно могло распространяться через грязную воду или молоко. От сыпного тифа, который передавали постельные клопы, вши или блохи, погибало около 20 % заразившихся.

Но самым смертоносным убийцей среди страшных болезней Старого Запада была оспа. Ее вирус, легко передающийся при кашле и чихании, приводил к быстрой смерти половину заболевших людей. У тех, кто выжил, лицо было обычно обезображено рубцами от язв. Когда в 1882 г. в Тумстоуне от оспы умер ковбой Джонни Блэр[106], его тело долго лежало и гнило, потому что никто не решался к нему прикоснуться. В конце концов один из ковбоев накинул лассо ему на лодыжки, выволок из здания и дотащил до могилы.

Многие скотоводческие центры становились жертвами собственного успеха, привлекая поселенцев и гомстедеров{52}, искавших место для ферм и построения новой жизни, своим откровенным богатством и экономическими возможностями. Как правило, это были ответственные, трудолюбивые граждане, зачастую выходцы из Новой Англии или среднеатлантических штатов, которые быстро вступали в конфликт с ковбоями, игроками, «грязными голубками» и прочим «сбродом». Новые городские руководители выдвигали различные инициативы, направленные на борьбу с хаосом, запрещая огнестрельное оружие и устанавливая жесткие штрафы за азартные игры и проституцию. Эти меры часто приводили к прекращению деятельности заведений с самой сомнительной репутацией, но иногда вместе с ними исчезали и скотоводы со своей прибыльной торговлей.

Другие городки, например Ньютон, так и не смогли обзавестись постоянным населением. Когда железная дорога и ковбои переместились дальше на запад, оставшиеся предприятия быстро разорились, и города практически в одночасье исчезли. После того как торговля скотом ушла из Абилина, легендарный «Дом гуртовщика» разобрали и перевезли по железной дороге в Элсуорт, где ему предстояло прожить вторую, не менее яркую жизнь.

Каждый город скотоводов, как любой другой новый бизнес, был уязвим для конкуренции. Соперником мог стать другой город, расположенный ближе к Техасу на том же маршруте, — и нередко так и происходило. В итоге золотая пора Абилина продолжалась всего четыре года. Ньютон процветал всего один год. Некоторое время казалось, что Додж-Сити — крупнейший и последний из этих городов — может просуществовать гораздо дольше. В конечном итоге, как мы увидим, причиной его падения оказалась не конкуренция, а другие факторы.

Но каким бы ни было их будущее, в 1860–1870-е гг. скотоводческие городки, несмотря на их знаменитые буйство и беззаконие, уже выполняли несколько полезных функций. Они запустили — хотя, возможно, уместнее использовать слово «подстегнули» — финансовый механизм великого скотоводческого бума, который быстро набирал обороты. На перегоне скота теперь можно было стабильно зарабатывать деньги — а при удаче даже сколотить небольшое состояние. Благодаря скотопригонным дворам и съезжавшимся к ним посредникам, перекупщикам и заготовщикам мяса, на открытых пастбищах начали появляться ранчо. Эти животноводческие хозяйства стали постоянными покупателями и продавцами техасского скота, в свою очередь превратившегося в товар, который было легко купить и так же легко продать.

Не менее важно и то, что эти города способствовали объединению Севера и Юга в рамках взаимовыгодной торговли, что, в свою очередь, стало важным шагом на пути к преодолению раскола, вызванного Гражданской войной. Маккой в 1874 г. писал: «Чувства, которые сегодня живут в сердцах людей обеих частей [страны], совершенно другие и гораздо лучше, чем шесть лет назад»[107]. Эти городки стали типично американскими плавильными котлами для различных культур и этносов. Представители самых разных народов[108] — американцы, канадцы, мексиканцы, немцы, шведы, французы, англичане, ирландцы и шотландцы — вместе стояли бок о бок у барных стоек салунов. Согласно исследованию историка Льюиса Атертона, 800 жителей Абилина в 1870 г. приехали туда из 27 штатов США и 13 других государств.

Образ ковбоя, в значительной степени мифологизированный, с самого начала отличался от других персонажей американского фольклора, таких как Джонни Эпплсид или Пол Баньян{53}. Он был скорее обычным человеком, этаким чистым листом, на который каждый юноша мог спроецировать свой собственный образ. Приключения ковбоев представляли собой увлекательную и завидную альтернативу ограниченному четырьмя стенами городскому образу жизни или скучному монотонному труду фермера или фабричного рабочего. Как отмечает Льюис Атертон, «страхи, порожденные развивающейся индустриальной урбанистической эпохой, побуждали людей идеализировать жизнь американского ковбоя»[109]. Однако Джозеф Маккой понимал, что в основе бизнеса в городе скотоводов лежит экономика, а не романтика Запада. Тем не менее, несмотря на все свои усилия и изобретательность, Маккой так и не смог сколотить в Абилине того состояния, на которое рассчитывал. Железнодорожная компания Kansas Pacific, позже ставшая Union Pacific, отказалась от своего обещания платить Маккою по пять долларов за каждый отгруженный вагон скота — почему-то предприниматель не оформил это соглашение в письменном виде. Вскоре Маккой перенес свой капиталоемкий бизнес в Элсуорт, где построил еще один скотопригонный двор, но и здесь технический прогресс и торговля скотом развивались слишком быстро, чтобы он смог добиться больших успехов. Позже он пробовал себя в продаже вагонов-рефрижераторов и ограждений из колючей проволоки; он даже занимался подсчетом скота для Бюро переписи населения США. В 1874 г. он опубликовал мемуары «Исторические очерки о торговле скотом» (Historic Sketches of the Cattle Trade) — одно из самых ранних и лучших описаний зарождающейся отрасли. Он также работал сборщиком земельных налогов для племени чероки, а в 1890 г. безуспешно выдвинул свою кандидатуру в конгресс США.

Город Абилин в Канзасе существует и по сей день, его население составляет 6800 человек. Самый знаменитый его житель — генерал армии и президент США Дуайт Эйзенхауэр. В детстве он увлекался историями о законнике Диком Билле Хикоке. После окончания школы Эйзенхауэр работал ночным контролером на маслозаводе, расположенном на том месте[110], где некогда стоял «Дом гуртовщика».

5. Поджигание фитиля

В тихий и ясный день 10 апреля 1877 г. в гавань Нью-Йорка вошел винтовой пароход «Алжир» грузоподъемностью 3379 т; на его борту было 40 пассажиров первого класса и 80 пассажиров других классов. Плавание из Ливерпуля с короткой остановкой в Квинсленде (Ирландия), где судно приняло на борт почту, заняло обычные 10 дней, лишь немного задержавшись из-за сильного встречного ветра и шторма, оборвавшего один из верхних парусов парохода{54}. На этом пароходе свое первое трансатлантическое плавание совершал Джеймс Макдональд, известный корреспондент газеты The Scotsman, писавший на сельскохозяйственные темы. Макдональд получил задание[111] сделать репортаж о возникшем в Америке «говяжьем буме», ставшем неожиданной угрозой для британского скотоводства.

Когда «Алжир» вошел в устье Гудзона и направился к пароходным причалам Вест-Сайда на Манхэттене, мимо него прошел другой пароход, двигавшийся в противоположном направлении. Судно необычно низко сидело в воде. Один из попутчиков Макдональда прокричал, чтобы услышали остальные: «Похоже, это пароход компании Gunion, груженный американской говядиной. Ну и ну, его же почти не видно!»

Как подтвердил Макдональд на следующее утро, пароход компании Gunion Line[112] действительно перевозил большой груз охлажденного разделанного мяса (англичане предпочитали для такого продукта название dead meat — буквально «мертвое мясо»). В Ливерпуль и Глазго еженедельно начали привозить тысячи фунтов американской говядины. Ко всеобщему удивлению, вкус этого мяса ничем не уступал обычной свежей британской говядине, и прогнозы говорили, что качество еще улучшится, поскольку американцы поспешно совершенствовали свое племенное поголовье. Предсказывалось, что в условиях такой неожиданной конкуренции цены на британскую говядину упадут на 15–25 %, и это вызывало смятение у местных животноводов. Если прогнозы сбудутся, то американское «мертвое мясо», как писал Макдональд, «лишит нас самой важной статьи прибыли, которую приносит сельское хозяйство в Старом Свете в настоящее время». Результаты могут оказаться «разрушительными». Неудивительно, что тема «мертвого мяса» оказалась весьма важной, и незадолго до этого данным вопросом занялась даже палата лордов. Макдональду было поручено разобраться в сложившейся ситуации для читателей The Scotsman в Лондоне и Эдинбурге. Репортер намеревался развеять шумиху, опровергнуть или подтвердить «правдивость хвалебных сообщений» о бурном росте торговли скотом в США. «Эти заметки будут исключительно беспристрастными», — пообещал он.

Торговля говядиной между Великобританией и Соединенными Штатами не была чем-то новым. Засоленным мясом торговали уже более 50 лет, но это был фактически нишевый бизнес — в первую очередь потому, что многим потребителям такое мясо казалось невкусным. Однако ситуацию изменила серьезная эпидемия чумы крупного рогатого скота, разразившаяся в Великобритании в мае 1865 г. К сентябрю 1867 г. болезнь уничтожила около 500 000 голов, в том числе половину молочных коров в графстве Чешир, центре молочной торговли. Чтобы остановить эпидемию, потребовался специальный парламентский акт. В феврале 1866 г. был принят Закон о предотвращении заболеваний крупного рогатого скота, предусматривавший обязательный забой зараженных стад. Американцы воспользовались возникшим дефицитом говядины и начали отправлять в Великобританию живой скот в трюмах пароходов. К сожалению, этот способ транспортировки оказался ненадежным. О том, что могло пойти не так (и на самом деле пошло не так), рассказывается в газете Manchester Guardian от 23 октября 1894 г.:

Согласно сообщениям, только что полученным из Нью-Йорка, ливерпульский пароход «Европа» столкнулся с тяжелейшим испытанием во время своего последнего рейса из Нью-Йорка в Лондон. Когда судно отплыло из Нью-Йорка, на его борту находился смешанный груз, включая 584 головы крупного рогатого скота и 599 овец. 8 октября вечером поднялся штормовой северо-западный ветер, во время которого лопнула цепь руля, и судно не могло сохранять курс. В результате судно развернулось бортом к волнам, и они раз за разом перехлестывали через пароход, затопив в итоге загоны для скота на главной палубе и спардеке{55}. Водой смыло подстилку для животных, которые после этого не могли удерживаться на ногах на скользких палубах. Животных раз за разом выбрасывало на палубу. Матросы достали мешки с маслом и положил их на борт, чтобы волны не захлестывали судно, но между часом и двумя часами ночи 9-го числа загон, установленный по левому борту перед мостиком, треснул; привязанных там животных выбросило на скользкую палубу, и они судорожно пытались встать на ноги. Это продолжалось так долго, что большинство из них слишком ослабло, чтобы продолжать борьбу за жизнь, и погибло. Судно сильно кренилось, и время от времени бычков швыряло в загоны для овец, и животные давили друг друга до смерти. Палубы представляли собой шокирующее зрелище: их сплошь усеивал мертвый или умирающий скот. Команда тем временем делала все возможное, чтобы починить цепь руля и вернуть судну управляемость. К концу дня это удалось сделать, и началась работа по очистке палуб. Это была очень тяжелая задача, и, как сообщается, матросам ничего не оставалось, как выбросить за борт не менее 223 голов крупного рогатого скота и 188 овец, а других пришлось добивать.

Даже если американским быкам и коровам удавалось пересечь Атлантику, сохранялась угроза того, что они могли переносить заразные болезни, например плевропневмонию. В качестве меры предосторожности парламент в 1869 г. принял Закон о заразных болезнях (животных), который не запрещал перевозку живого скота из Америки, однако требовал, чтобы животных забивали в течение десяти дней после прибытия.

Проще было бы поставлять уже разделанные туши животных. Проблема заключалась в том, как обеспечить достаточное охлаждение говядины, чтобы она не портилась. Нью-йоркский предприниматель по имени Джон Бейт занялся разработкой системы, позволяющей поддерживать постоянную температуру мяса на уровне около 3 °C. При создании опытного образца использовались вентиляторы и лед. В герметичный трюм парохода загружались глыбы льда, а вентиляторы с ручным приводом гоняли над ними воздух. Температура воздуха снижалась, и он мог охлаждать соседние стеллажи с мясом.

В 1875 г. в Лондон прибыли первые две партии говядины, охлажденные с помощью этой системы. Состояние мяса оказалось идеальным, и Бейт сразу же продал технологию нью-йоркскому оптовому торговцу мясом Тимоти Истмену, который расширил бизнес. Вскоре Истмен убедил пароходные компании использовать для работы вентиляторов энергию пара. Затем он сделал ловкий рекламный ход, бесплатно доставив партию мяса в Букингемский дворец для королевы Виктории. В течение следующих четырех лет появились новые технологии охлаждения, в том числе разработанные компанией Craven, основанные на движении холодного воздуха над мясом по системе труб. Вскоре уже семь компаний занимались поставками охлажденной говядины в Великобританию, используя суда всех восьми трансатлантических пароходных линий. Однако Истмен продолжал занимать лидирующие позиции в этом бизнесе, который оставался чрезвычайно прибыльным: покупка бычка, забой, разделка и перевозка обходилась Истмену всего в 26 долларов[113], в то время как в Ливерпуле он продавал это мясо за 90 долларов.

Незадолго до этого скорость мировых перевозок резко увеличилась благодаря завершению двух масштабных строительных проектов. Сначала в мае 1869 г. в местечке Промонтори (штат Юта) был забит «золотой костыль», что ознаменовало завершение строительства трансконтинентальной железной дороги. Она обеспечила быструю бесперебойную транспортировку грузов через весь американский континент. А всего через полгода, 17 ноября, после десяти лет земляных работ был открыт Суэцкий канал[114]. Он позволил пароходам перевозить товары из Индии в Средиземноморье без необходимости огибать мыс Доброй Надежды, что также экономило время и деньги.

Макдональд полагал, что его миссия частично заключалась в том, чтобы разобраться в подоплеке столь стремительных изменений на транспорте, в сельском хозяйстве и финансах. Свое расследование в Новом Свете он начал с посещения мясоперерабатывающего завода и огромных холодильных складов, построенных Истменом в Джерси-Сити. «Янки — грубые мясники, и зрелище на скотобойне действительно было не из приятных», — писал он своим читателям, и это было еще мягко сказано.

В течение следующих четырех месяцев Макдональд беседовал со всеми, кто хоть что-нибудь знал о зарождающейся американской торговле скотом: со скотоводами, фермерами, переработчиками говядины и представителями регулирующих органов. Он проехал на поезде 11 420 миль (около 18 400 км) — в среднем 22 мили в час при стоимости 3^1/2 цента за милю, посетив большинство штатов Запада и Среднего Запада. Макдональд пришел к выводу, что конкуренция со стороны американских производителей говядины вряд ли окажется настолько пагубной, как опасались в Британии. Да, появился новый соперник, «не смертельно опасный, но серьезный и постепенно становящийся все более грозным». Однако у британского бизнеса оставалось время для принятия ответных мер. Репортер рекомендовал уступить американцам сегмент рынка дешевой говядины и сосредоточиться на мясе высшего класса, используя лучшие корма и условия содержания животных для производства превосходной британской говядины. «Содержите немного, содержите хорошо, содержите правильно»[115], — призывал он.

Тем не менее внимание читателей привлек репортаж Макдональда из Техаса. Его путешествие по железной дороге из Вашингтона (округ Колумбия) в центральную часть Техаса заняло 36 часов. В какой-то момент он оказался в переполненном пассажирском вагоне, среди 40 иммигрантов (в основном молодежи и людей среднего возраста), направлявшихся в Калифорнию, Техас, Колорадо, Канзас и Миссури. По их словам, они искали лучшие возможности, чем те, которые они обнаружили на фермах и заводах восточной части страны. Основное эмпирическое правило в скотоводческом бизнесе гласило, что для удовлетворения рынка на каждых 100 американцев должно приходиться 80 голов крупного рогатого скота. В соответствии с этим правилом самодостаточными оказывались лишь несколько штатов, поскольку «прилив иммигрантов превышал поголовье животных»[116]. Кроме того, журналист напомнил своим читателям о гигантских размерах страны, указав, что, например, штат Техас в пять раз больше Англии.

Макдональд сообщил, что когда он начал изучать ситуацию в штате, то обнаружил, что техасский скотоводческий бизнес очень выгоден. И тут журналист выдал сенсационный факт: «Один джентльмен, который много лет занимался биржевой торговлей на юге Техаса, заверил меня, что, хотя ему приходилось видеть несколько безрассудных американцев, которые прогорели на скотоводстве, он не знает ни одного шотландца или ирландца, потерпевших в этом деле неудачу; „все они делают деньги“. Тот же джентльмен высказал мнение, что на сегодняшний день капитал, вложенный в скотоводство в Техасе, приносит более 25 % годовых».

Подумать только — 25 % годовых! К рыночной информации такого рода, предоставленной столь авторитетным репортером, следовало отнестись серьезно. Именно так и поступили представители шотландских деловых кругов в Эдинбурге. Как отметил шотландец Джон Клей, «финансовые деятели этого консервативного старого города нашли новую золотую жилу для разработки»[117]. Великосветские гостиные гудели от рассказов о таких выгодных предприятиях; солидные пожилые джентльмены, едва ли знавшие разницу между бычком-кастратом и нетелью, обсуждали эту тему за портвейном и орешками.

Шотландцы хорошо понимали то, что мы сегодня именуем «преимуществом первопроходца». Исторически сложилось так, что шотландцы всегда пытались ставить перед собой, казалось бы, недостижимые цели (в отличие от англичан), поскольку были больше склонны рисковать и действовать при представившейся возможности. Они также продемонстрировали способности к финансовым инновациям, создав всего за несколько лет до этого первые «долговые обязательства с ограниченным сроком действия» — краткосрочные облигации, рассчитанные на срок всего в несколько лет. До этого все имевшиеся облигации относились к категории крайне консервативных долгосрочных инструментов, как, например, современная 30-летняя ипотека. К 1880-м гг. одно только это нововведение привлекло в шотландские финансовые институты 25 млн фунтов английского капитала[118], что в пересчете на сегодняшние деньги составляет 2,2 млрд фунтов.

Перед шотландцами стояла задача наиболее выгодно вложить этот капитал. Американская горнодобывающая промышленность, железные дороги и закладные на землю приносили прибыль, но ситуация с ними была непредсказуема и, следовательно, инвестировать в них было рискованно. Теперь же на Западе Соединенных Штатов начала развиваться торговля скотом[119] — отрасль, в которой шотландцы кое-что понимали. В Великобритании территории Шотландии и Ирландии издавна служили пастбищами для стад. Шотландцы сотни лет поставляли на рынок местную длинношерстную хайлендскую породу коров.

Еще большее правдоподобие сообщениям Макдональда придавали слухи о феноменальном успехе Джона Адэра — шотландского скотовода из Ольстера, который давно включился в эту игру. К тому времени Адэру принадлежал земельный участок в Ирландии площадью в 40 000 акров (около 160 км^2), где он возводил собственный замок и безжалостно изгонял арендаторов ради создания частных охотничьих угодий. В молодости он отправился в Нью-Йорк и сколотил первое состояние, ссужая дешевые британские деньги нуждающимся в капиталовложениях американским компаниям, занимавшимся недвижимостью, и получая прибыль от того, что сегодня называется «кэрри-трейд»{56}. В 1874 г. он перенес свой бизнес в Денвер, осознав, что Запад США — это настоящая золотая жила. Вскоре во время охоты на бизонов он познакомился с Чарльзом Гуднайтом, первопроходцем тропы Гуднайта — Лавинга, человеком, первым перегнавшим свой скот в Нью-Мексико, и бывшим партнером Оливера Лавинга. Гуднайт и Адэр начали совместно заниматься бизнесом: Адэр вложил капитал (около 50 000 долларов) в обмен на две трети прибыли; Гуднайт взял на себя роль управляющего. Со временем на ранчо JA на Техасском выступе паслось 100 000 голов. По некоторым данным, Адэр инвестировал 365 000 долларов в предприятие, которое теперь стоило 3 млн; кроме того, он уже выплатил себе дивиденды в размере 70 000 долларов. Разве это не являлось неопровержимым доказательством преимущества первопроходца?

Чуть севернее, в шотландском городе Данди, наблюдалась несколько иная финансовая динамика.

Данди, где в 1797 г. изобрели мармелад, некоторое время являлся центром шотландской торговли льняными тканями. Однако из-за Крымской войны 1850-х гг. были урезаны поставки льняного волокна из Прибалтики, а без него шотландцы не могли производить ткань. Предприниматели Данди переключились на производство джутовых тканей. Джут, как и конопля, представляет собой грубое растительное волокно, из которого можно делать прочную нить, идущую, в свою очередь, на изготовление веревок, а также джутовой мешковины и других грубых тканей. Торговцы города начали импортировать джут-сырец с индийского субконтинента — из Бенгалии (сейчас территория Бангладеш). Ткацкие станки в Данди переоборудовали для производства джутовых тканей вроде мешковины, однако грубое волокно с трудом поддавалось обработке. Эта проблема была весьма изобретательно решена с помощью китового жира, который добывала китобойная флотилия города: работа с джутом сильно облегчалась, когда этот жир смешивали с водой и распыляли на волокно.

Торговцы джутом выбрали идеальное время для выхода на рынок: Гражданская война в США в 1860-е гг. вызвала просто небывалый спрос на продукцию из джута. Обе стороны конфликта нуждались в мешках для песка, палатках, тентах для повозок и веревках — и все это производилось из этого материала в Данди. К концу войны в городе работало 130 джутовых фабрик, а их владельцы, в основном местные семьи, стали джутовыми магнатами. Получив немалую прибыль, но опасаясь чрезмерного инвестирования в джутовый бизнес, который уже начал уходить за границу, владельцы фабрик начали искать другие места для приумножения своих денег. Максимум, что они могли заработать на своих сбережениях, — около 4 % годовых: именно такая процентная ставка преобладала в Великобритании. Как предположил Джон Адэр, в Соединенных Штатах можно было ссудить деньги в долг и получить до 16 % годовых. Однако доходность в 25 % годовых выглядела еще привлекательнее. Поэтому предпочтительным объектом инвестирования для предпринимателей Данди вскоре стали скотоводческие компании Запада, и первая из них — Prairie Cattle Company — оправдала все ожидания.

В этих двух городах Шотландии сложился целый круг проницательных и терпеливых инвестиционных управляющих, способных выявлять возможности и оценивать риски. Многие из них собирались объединить свои капиталы, а для этого было необходимо, чтобы они были хорошо знакомы и доверяли друг другу. Не случайно все они состояли в одних и тех же общественных и спортивных клубах[120], посещали одну и ту же церковь (шотландскую пресвитерианскую) и поддерживали одни и те же образовательные программы.

Одним из наиболее успешных членов этой группы был Роберт Флеминг, сын владельца магазина в Данди. В 1873 г. он основал первый зарубежный шотландский инвестиционный трастовый фонд (Scottish American Investment Trust), который предназначался для вложения средств в облигации американских железнодорожных компаний, испытывавших финансовые затруднения. Помогая реорганизовать такие компании, он стабильно обеспечивал своим основным партнерам доход в размере 40 % годовых. Еще большую известность он впоследствии приобрел в лондонском Сити, став основателем торгового банка Robert Fleming & Company. Именно Флеминг, а не кто-либо иной научил своих соотечественников-шотландцев мыслить как венчурные инвесторы и вкладывать деньги за рубежом.

Следовать совету Флеминга теперь оказалось гораздо проще, чем это могло бы быть всего несколько лет назад. В 1855 г. парламент принял Закон об ограниченной ответственности. Впервые инвесторы больше не должны были отвечать по обязательствам (или долгам) предприятия, которое потерпело крах или, например, в случае, если утонуло судно. Инвестор терял деньги, вложенные в покупку акций такого предприятия, но не более того. Это простое ограничение ответственности мгновенно отразилось как на инвестициях, так и на торговле. Огромные богатства и сбережения британской аристократии, а также зарождающегося класса предпринимателей потекли в акции новых компаний с ограниченной ответственностью, которые предлагали более высокую доходность при контролируемом риске. Чуть позднее, в 1862 г., появился закон[121], позволяющий любым семи физическим лицам создать на основании учредительного договора так называемое акционерное общество с формой организации на выбор — с ограниченной или неограниченной ответственностью.

Шотландцы будут играть ведущую роль в создании акционерных обществ. Многие из них создавались специально для того, чтобы скупать уже существовавшие на американском Западе ранчо или организовывать там скотоводческие компании с нуля. В этом начинании они опередили англичан. Однако южные соседи не особо отставали.

Англичане тоже обратили внимание на репортажи Макдональда из Америки. Заинтригованные прочитанным, они создали Королевскую комиссию по сельскому хозяйству и осенью 1879 г. отправили на американский Запад двух членов парламента, Клэра Рида и Альберта Пелла, чтобы изучить возможности для британских инвестиций. Для сопровождения двух членов комиссии был нанят 28-летний Джон Клей, весьма сведущий в данной теме специалист по скотоводству, который всего пятью годами раньше вместе с семьей иммигрировал в Онтарио. С тех пор он активно занимался поставками в Америку лучших пород скота для улучшения стад, принадлежавших его семье.

В течение следующих 50 лет Джон Клей был свидетелем и участником всех важнейших событий в животноводческом бизнесе на Западе США. Он помогал шотландцам создавать первые скотоводческие компании и практически выполнял обязанности управляющего двух самых знаменитых ранчо в этом регионе. Позднее он станет президентом Ассоциации скотоводов Вайоминга, самой влиятельной политической организации в царстве скотоводов. Он будет есть и пить с самыми известными скотоводческими магнатами в престижном Шайенском клубе, а кульминацией его карьеры станет открытие собственной успешной брокерской компании в Чикаго, и он получит возможность расхаживать по зданию биржи при Union Stock Yards, где покупались и продавались целые стада. Его мемуары под названием «Моя жизнь на пастбищах», опубликованные частным образом в 1924 г., полны живых описаний современников и до сих пор считаются одной из лучших летописей эры скотоводства.

После нескольких месяцев путешествия по Западу в компании молодого Джона Клея Рид и Пелл представили свой отчет, в котором был сделан следующий вывод: «Подтвержденная прибыль на вложенный в скот капитал составляет от 25 до 33 %; даже последний показатель, вероятно, занижен»[122]. Это верно: 33-процентная рентабельность тогда была нормой! Историк Эдвард Эверетт Дейл в книге «Страна коров» писал: «Отмечалось, что даже сообщение об обнаружении золота вряд ли могло вызвать больший ажиотаж во всем островном королевстве, нежели отчет Рида и Пелла»[123].

Такие новости появились в то время, когда британская аристократия и землевладельцы столкнулись с острой необходимостью искать новые, более выгодные возможности для инвестиций. Эта привилегированная группа, насчитывавшая менее тысячи семей, владела большей частью собственности на Британских островах и накопленного богатства огромной Британской империи. Во многих случаях эти земельные владения были изначально созданы на конфискованных землях монастырей, распущенных Генрихом VIII во время английской Реформации, или значительно расширены за их счет. Земля была выгодным и предсказуемым объектом инвестиций на протяжении более века, и многие из этих семей влезали в серьезные долги, чтобы увеличить свои владения или просто потому, что стоимость займов была крайне низкой. Но теперь свой вызов финансовому господству и политической власти знати бросал новый класс буржуазии — благодаря состояниям, нажитым в банковском деле, торговле, текстильной индустрии и других отраслях промышленности. Наиболее серьезной проблемой для аристократов стала отмена парламентом хлебных законов (Corn Laws) в феврале 1849 г.

Идея отмены этих законов, поддерживавших высокие цены на пшеницу, заключалась в том, чтобы уменьшить стоимость хлеба для рабочих за счет отмены тарифов на импорт пшеницы и тем самым дать возможность производителям снизить заработную плату своим рабочим; это позволило бы повысить рентабельность производства — во всяком случае, так предполагалось в теории. После отмены закона цена на пшеницу, как и ожидалось, упала, но настолько стремительно, что британское зерно оказалось неконкурентоспособным по сравнению с пшеницей, импортируемой из Индии и Аргентины. Ситуация ухудшилась, когда началась девальвация валюты этих двух зарубежных стран. К середине века проблему усугубили поставки пароходами американской пшеницы, выращенной на Среднем Западе, а также российской пшеницы, в основном с территории нынешней Украины. Земли, которые раньше являлись самыми продуктивными и прибыльными сельскохозяйственными угодьями в мире, например поля озимой пшеницы и ячменя в Котсуолдсе, внезапно стали нерентабельными. Оказавшиеся неконкурентоспособными британские фермеры-арендаторы не могли выплачивать арендную плату землевладельцам, что серьезно осложнило финансовое положение крупных поместий в Англии, многие из которых были заложены в банках. В период с 1872 по 1890 г. доходы от аренды во многих землевладениях упали в два-три раза. Стоимость земли снизилась вдвое[124].

Одна такая вымышленная семья аристократов, борющаяся за то, чтобы сохранить свое положение, реалистично изображена в сериале Би-би-си «Аббатство Даунтон». В качестве реального примера можно привести поместье Честлтон-Хаус[125] в графстве Оксфордшир. Здание было построено богатым торговцем шерстью в 1607–1612 гг., а сейчас принадлежит Национальному фонду{57}. Сохранившиеся арендные документы свидетельствуют о том, что в середине XIX в. фермеры-арендаторы этой семьи сильно запаздывали с платежами, и это неумолимо вело ее к финансовому краху[126].

У британской знати и мелкопоместного дворянства имелось всего три выхода из положения. Можно было прибегнуть к стратегии экономии, распродавая земли, сокращая число работников и понижая свой уровень жизни путем отказа от роскоши. Можно было устроить брак старшего сына (наследника поместья) с девушкой из очень богатой американской семьи и тем самым вернуть прежнее благополучие. Наконец, семья могла попробовать поискать возможности получения более высокой прибыли от других вложений, чтобы компенсировать убытки от сельского хозяйства и стремительно снижающейся стоимости земли. Иными словами, речь шла об урезании расходов, слиянии или диверсификации. В идеале аристократы могли прибегнуть ко всем трем вариантам, что многие и пытались сделать.

Проблема усугублялась тем, что в Британии появилось множество отпрысков богатых семей, которым практически нечем было заняться. Система майората, при которой семейное состояние отходило целиком к старшему сыну, позволяла сохранять крупные поместья на протяжении целых поколений, однако младшие сыновья при этом оказывались в неопределенном состоянии в том, что касалось их карьеры. Многие из них получили классическое образование в лучших университетах и готовились вести праздную жизнь джентльменов — сама мысль работать в той или иной области вызывала у них отторжение. Для карьеры в парламенте необходимы были независимые источники дохода, да и после принятия трех законов о парламентской реформе ее было уже не так легко сделать. Для карьеры в армии, на государственной службе или в медицине нужна была специальная подготовка[127]. Духовная стезя, некогда считавшаяся вполне почтенным занятием для таких молодых людей, вышла из моды. В апреле 1883 г. в литературном ежемесячнике The Nineteenth Century появилась статья «Что мне делать с сыном?»[128], которая вызвала широкое обсуждение. В ней была изложена проблема, связанная с тем, что слишком много праздных молодых людей предавались бесполезным занятиям, увлекаясь охотой на лис, стрельбой, скачками, азартными играми, вечеринками и посещением лондонских клубов. Одним словом, слишком много развелось Берти Вустеров{58}. Как заметил один из современников, «у них слишком много времени, чтобы наряжаться, и слишком мало проблем, которые надо решать»[129]. Некоторых из этих молодых людей отправляли в разные уголки империи в качестве так называемых remittance men («эмигрантов на пособии»), которые оседали за границей и жили на присылаемые семьей деньги{59}. Однако такая стратегия вовсе не помогала решить проблему.

Возможно, работа на скотоводческой ферме на американском Западе могла бы оказаться более плодотворным занятием для этих бедолаг.

Появившийся в 1853 г. элитный журнал The Field, который до сих пор можно найти в читальном зале практически любого лондонского клуба, стал одним из последних британских изданий, высказавшихся о скотоводстве как о потенциальном золотом дне. Опубликованная в этом журнале пространная статья о торговле скотом отражала обеспокоенность будущем сыновей семей из высших слоев общества. Автор — уроженец Австрии Уильям Бейли-Громан, любитель охоты на крупную дичь, писавший под псевдонимом Следопыт, — обращался непосредственно к соответствующей аудитории молодых дилетантов: «Эта жизнь сурова и тяжела; действительно, поначалу она, вероятно, оттолкнет того, кто пришел сюда прямиком из английского клуба. Однако у этой суровости есть и положительные стороны: непродолжительного опыта вполне достаточно, чтобы отсеять изнеженных и слабых». Далее Бейли-Громан заверял молодого начинающего британского скотовода, что в Новом Свете он не будет одинок — там он найдет множество своих соотечественников, которые успешно устроились на работу: «Там можно стать свидетелем того, как наследник старого английского графского титула косит траву и ему помогают два сына виконта, или наблюдать, как брат графа работает на молотилке… Там зачастую вы увидите, как сохраняется то, что принесло Англии ее великую славу — безупречная мужественность и непоколебимая честность».

В заключение Следопыт предупреждал тех, кто отважится отправиться в путь, что нужно учитывать своеобразные американские представления о демократии. «Характерная черта Америки — социальное равенство, которое, хотя и выражается часто в очень экстравагантной и неприятной форме, несомненно, является главным фактором необычайно быстрого роста Великого Запада, и английские переселенцы никогда не должны об этом забывать».

Статьи Макдональда и парламентский доклад Рида и Пелла были далеко не единственными источниками, говорящими о потенциальной прибыльности скотоводческого бизнеса на Западе. В Соединенных Штатах Америки наибольшую роль в пропаганде зарождающегося скотоводческого бума играли редакторы газет в самих скотоводческих городках. Например, газета Cheyenne Sun в номере от 14 января 1879 г. призывала: «Вайомингу пора проснуться! Это единственный исключительно пастбищный регион в Соединенных Штатах, а его равнины и долины предлагают лучшие возможности для размещения капитала и создания поселений по сравнению с любым другим штатом или территорией, известными человечеству»[130]. Натан Эддисон Бейкер, редактор газеты Cheyenne Leader, опубликовал 63 статьи[131], восхваляющие богатства, которые можно заработать на торговле скотом, и превосходные природные условия Вайоминга, рая для скотоводов.

Впрочем, газетчики были в этом не одиноки. Рамон Адамс, составивший библиографию всех книг и брошюр, посвященных эре скотоводства, писал: «Каждый западный штат и территория, а зачастую и каждый округ на территории выпускал брошюру, где описывались многочисленные преимущества этого места для тех, кто надеялся получить землю, и чаще всего подчеркивались выгоды для скотоводства»[132]. То же самое делали и все западные железнодорожные компании, поручая своим агентам по рекламе писать хвалебные книги и брошюры о предположительно безграничных возможностях, которые открывает Запад. Первым здесь был, по-видимому, д-р Хайрем Лэтэм, написавший в 1871 г. свой труд «Скотоводство за Миссури», впервые опубликованный в виде серии статей в газете Omaha World-Herald. Не случайно земли, которые он объявлял наилучшими для выпаса животных, располагались вдоль полотна Объединенной Тихоокеанской железной дороги, принадлежавшей его работодателям. К сожалению, собственные попытки Лэтэма заняться скотоводством закончились банкротством всего через два года. Он уехал из страны и стал управляющим на узкоколейной железной дороге в Японии.

К рекламной кампании присоединились другие авторы, постоянно поддерживавшие ажиотаж. Генерал Джеймс Брисбин, надеясь стать посредником между скотоводами Запада и инвесторами Востока, написал книгу «Мясное Эльдорадо, или Как разбогатеть на Равнинах», опубликованную издательством J. B. Lippincott в 1881 г. Демонстрируя то, что историк Джин Грессли назвал «полным отсутствием сдержанности при описании состояния, которое можно заработать, занимаясь скотоводством»[133], Брисбин писал об «огромных прибылях», которые в будущем могут только расти, и о самом благоприятном климате на земле. Он привел десятки примеров скотоводов, сколотивших себе состояние. «Запад! Могучий Запад!» — восторженно восклицал он в предисловии, а затем настоятельно убеждал читателей в том, что где бы ни поселились иммигранты, им там будет лучше, чем на Востоке. Их ожидают сказочные прибыли и безграничный финансовый успех. «Не могу представить, почему люди остаются на перенаселенном Востоке», — говорил он. Что касается торговли скотом, то «в скотоводческом бизнесе невозможно перестараться» — для говядины всегда найдется готовый рынок.

В 1884 г. шотландец Джеймс Селвин Тейт выпустил небольшую брошюру под названием «Пастбища Дальнего Запада». По его оценкам, годовая прибыль ранчо составляла от 33^1/3 до 66^1/2%. Вся эта прибыль, разумеется, не облагалась налогами — ни на федеральном уровне, ни на уровне штата, ни на местном уровне. (До 1913 г. подоходный налог взимался только в военное время. После ратификации Шестнадцатой поправки к Конституции в 1913 г. конгресс получил право вводить подоходный налог, что в конечном итоге привело к появлению привычной для нас современной системы налогообложения.) Этот ажиотаж охватил даже такое престижное издание, как Harper’s New Monthly Magazine. В большой статье, опубликованной в ноябре 1879 г., Огастес Аллен Хейз — младший взахлеб восхвалял достоинства отрасли: «Любому, кто внимательно изучит этот вопрос, станет ясно, что при обычных и благоприятных обстоятельствах прибыль будет расти с каждым годом во все возрастающей степени, и можно без труда самостоятельно подсчитать ее»[134].

Снова и снова разные авторы рассказывали о преимуществах этого бизнеса. В статьях приводились таблицы, показывающие, как немного денег требуется для того, чтобы заняться скотоводством. Они демонстрировали, как стадо при размножении растет в геометрической прогрессии. Утверждалось, что стадо удваивается каждые семь лет[135], и за это время можно продать достаточно животных, чтобы покрыть расходы на содержание ранчо и, вероятно, даже окупить первоначальные вложения.

Каков же был размер этих изначальных инвестиций?

По расчетам Брисбина, для того, чтобы начать бизнес, было необходимо всего 25 000 долларов. Он рекомендовал приобрести стадо из 1750 голов: например, 300 животных в возрасте от 1 до 2 лет, 600 коров и 600 бычков-кастратов разного возраста; оставшиеся 250 телят, скорее всего, будут отданы бесплатно. Ваши расходы в первый год составят чуть более 5000 долларов, включая годовую зарплату и питание двух ковбоев и бригадира (2160 долларов), приобретение девяти лошадей (675 долларов) и зерна для них на год (385,50 доллара), повозки с двумя мулами и упряжью (525 долларов), жилого здания на ранчо (200 долларов) и сельскохозяйственного инвентаря: косилки, конных грабель и плуга(200 долларов за все). Затем следует добавить еще 1000 долларов на накладные расходы. По мере расширения ранчо и увеличения числа работников эти траты будут понемногу увеличиваться. Продажа 300 бычков и старых коров в конце первого года должна принести 8200 долларов, покрыв все расходы; разницу вы снова вложите в поголовье, и такой процесс будет повторяться ежегодно. Через шесть лет — даже если первоначальные 25 000 долларов вы целиком брали в долг и при ставке в 7 % выплаченные проценты составили бы к тому времени 10 061 доллар — вы уже могли вернуть и основную сумму долга, и проценты, и у вас осталось бы высокодоходное ранчо стоимостью 51 278 долларов. Через десять лет прибыли окажутся гораздо больше: фактически с этого момента одна только ежегодная прибыль будет превышать первоначальные инвестиции в размере 25 000 долларов. Брисбин настаивал, что его расчеты вполне осторожны: он допускал, что 3 % скота будет ежегодно отбиваться от стада или гибнуть от хищников и плохой погоды и что только у 84 % коров появятся телята[136].

В статье в журнале Harper’s New Monthly Magazine, предназначенном для более состоятельной аудитории, Хейз привел расчеты, согласно которым на приобретение ранчо в Колорадо площадью 10 000 акров (примерно 4000 га) необходимо потратить 50 000 долларов и еще 72 000 долларов на стадо из 4000 хороших коров, по 18 долларов за каждую. К этому следует добавить 80 быков герефордской породы по 50 долларов. Таким образом, общие инвестиции составят 126 000 долларов — при этом вы получите довольно крупное хозяйство и будете владеть собственной землей. По его оценкам, в течение следующих трех лет такое ранчо принесет совокупную прибыль в размере 114 651 долларов. Земля, скорее всего, будет дорожать на 10 % в год — именно такими темпами росли цены на землю в штате Колорадо. В конце этого периода активы составят 283 800 долларов, что уже вдвое больше первоначальных инвестиций — по крайней мере, на бумаге. Хейз признавал, что подобные расчеты не учитывают болезни животных, и рекомендовал застраховаться от этой угрозы. Снижение цен на скот представлялось маловероятным — учитывая огромный неудовлетворенный спрос на говядину в США и Европе, в частности в Великобритании.

Все подобные расчеты не учитывали тот факт, что по разным причинам ферму могла покинуть лишь четверть стада. Это означало, что реальные затраты на одну голову могли оказаться вчетверо выше, чем показывали вычисления, основанные на используемой во многих рекламных статьях упрощенной формуле, которая распределяла эти величины на все стадо.

В статье в газете Colorado Livestock Record вся суть растущей лихорадки оптимизма была сформулирована следующим образом: «При вложении в скот невозможно переплатить, поскольку, если его не трогать, животные будут размножаться, стада — пополняться, что позволит восполнить потери от любой неудачной сделки»[137]. Аналогичным образом скотовод из Колорадо Дэвид Шервуд писал в престижном еженедельном спортивном издании Spirit of the Times, информируя его читателей о том, что выращивание скота на ранчо является наилучшим и наиболее надежным инвестиционным предложением на сегодняшний день: «Я без колебаний скажу, что это самая грандиозная возможность для инвестиций, которую только можно предложить. В этом бизнесе нет рисков и неопределенности, которые могли бы поглотить прибыль, так как потери почти ничтожны, а прибыль во много раз превышает ту, которую могут принести иные инвестиции»[138].

Последней крупной работой, рекламирующей этот бизнес, стала опубликованная в 1885 г. книга «Скотоводство на равнинах Северной Америки» Вальтера фон Рихтгофена, которая поддерживала ажиотаж вплоть до самого конца эры скота. Возможно, это был последний подобный труд, но в нем не было недостатка убедительности: «В скотоводстве нет ни малейшего элемента неопределенности, — утверждал автор. — Ни одна животноводческая компания никогда не терпела неудач с выплатами крупных дивидендов, если только она просуществовала достаточно долго, чтобы начать продавать скот. Наоборот, известно, что многие люди заработали в этом бизнесе просто королевские состояния».

Одним из признаков того, что реальность отличалась от рекламы, была небольшая математическая ошибка, допущенная в некоторых из этих ослепительных демонстраций роста количества скота, — неверное предположение, что все рождающиеся телята в этих увеличивающихся стадах будут самками. Как отмечал Уильям Тейер в книге «Чудеса нового Запада», опубликованной в 1887 г., «до сих пор, однако, никакими ухищрениями или уговорами скотоводам не удалось заставить своих коров приносить им одних телок. Мы не сомневаемся, что они делали бы это, если бы могли»[139].

Однако прогнозы, подробно изложенные в сводных ведомостях, вполне могли убедить инвесторов, что могут в наше время подтвердить очевидцы эпохи «пузыря доткомов». По обе стороны Атлантики — в финансовых центрах, в мужских клубах, среди богачей и тех, кто только стремится разбогатеть, — ходили слухи о том, какой золотой жилой является выращивание скота в Америке. Всего за год после экспедиции Рида и Пелла в 1879 г. было создано 20 компаний, инвестировавших в эту отрасль 12 млн долларов. Британия быстро стала крупнейшим из иностранных инвесторов: 36 компаний в общей сложности вложили[140] в скотоводческие ранчо по всему Западу 45 млн долларов. Историк Льюис Атертон кратко описал это так: «Аристократы и обычные люди Востока США и Европы рассчитывали заработать деньги, причем многие из них собирались сделать это очень быстро»[141].

6. Аристократы-ковбои

Одним из праздных молодых англичан, которые читали статьи Следопыта в журнале The Field, сидя в кожаном кресле клуба «Уайт» на Сент-Джеймс-стрит в Лондоне, был долговязый (ростом шесть футов и два дюйма{60}) сассекский сквайр Мортон Фрюэн. По некоторому стечению обстоятельств он провел предыдущее лето 1877 г. в гостях у своего знакомого шотландско-ирландского происхождения, финансиста и владельца ранчо Джона Адэра и его жены на их ранчо JA в Техасе. Здесь Фрюэн охотился на бизонов и из первых рук узнал о привлекательных финансовых аспектах торговли скотом. Он получил огромное удовольствие от пребывания на американском Западе и вернулся в Англию, заинтересовавшись коммерческими возможностями скотоводства. Он полагал, что если Адэр смог сделать состояние на скоте, то сможет и он.

Фрюэн происходил из старинной знатной семьи из Сассекса, относившейся к поместному дворянству. Семье принадлежал целый ряд поместий, в том числе обширные владения в ирландском графстве Корк, которые на протяжении трех миль граничили с землями, принадлежавшими герцогу Девонширскому[142]. По словам Фрюэна, его отец за всю жизнь побывал в этих ирландских владениях всего один раз. Его предок Эксептид Фрюэн{61} был капелланом Карла I и вице-канцлером Оксфордского университета, а затем занимал высокий пост архиепископа Йоркского, кафедра которого находится в соборе Святого Петра в Йорке — одном из величайших памятников готической архитектуры. Позже Мортон Фрюэн говорил своей невесте: «После тебя я люблю имя, которое ношу… больше, чем все земные вещи… В конце концов, мы — самые выдающиеся люди Сассекса, по крайней мере, меня всегда воспитывали в этом убеждении». К сожалению, он был четвертым сыном в семье. Его старший брат Эдвард уже унаследовал огромное семейное поместье Брикволл в Нортиаме — тюдоровский особняк с регулярным парком и обязательным оленьим заповедником площадью в тысячу акров (400 га).

Сначала Фрюэн получил домашнее образование, затем поступил в кембриджский Тринити-колледж, где стал мастером охоты с пахучей приманкой{62}, а также президентом ныне не существующего спортивного клуба для джентльменов «Атенеум». Его дипломная работа была посвящена лучшим средствам от похмелья[143]. Еще до окончания колледжа он завоевал репутацию отличного наездника, победив лорда Росмора в полуночном стипль-чезе. Еще больше он прославился, когда в январе 1877 г. стал звездой охоты на лис в Лестершире, о которой написали в The Field. Фрюэн ездил на Шограуне — коне, которого считал лучшим из всех, ему принадлежавших: «Он был сложен как идеальный пони для поло, у него были великолепные плечи и очень короткие ноги, и хотя его высота в холке составляла все 16 ладоней, люди принимали его за пони. Это был самый добрый и храбрый конь из всех когда-либо родившихся на свет; ребенок мог ездить на Шограуне[144] с трензелем{63} — или даже без него».

Статья в The Field была примечательна тем, что ее автор, капитан Пеннелл-Элмхирст, превзошел сам себя, взяв несколько барьеров высокопарного стиля: «Не ошибусь ли я, если скажу, что грандиозная скачка в прошлую субботу, 13 января, была таким прекрасным забегом, какого в Лестершире не видели уже много лет?.. Через вершину холма мчит охотничья кавалькада в лихорадочном рвении, в порыве азартного возбуждения… Человек, чье сердце не горит, а голова не кружится от восхитительного экстаза, слишком флегматичен для охоты на лис, и ему следовало бы родиться Бурбоном{64}»[145]. Охота длилась эпичных 85 минут, однако в итоге лисе удалось ускользнуть. В заключение автор пишет: «Итак, величайшая лиса, когда-либо появлявшаяся на просторе, дожила до следующего дня. Давайте надеяться, что этой ночью она найдет теплый приют для своих одеревеневших конечностей и измученного тела»[146]. В общей сложности Мортон Фрюэн преодолел два железнодорожных полотна, бесчисленные заборы и живые изгороди, а также широкий ручей — и в итоге опередил небольшую армию искуснейших наездников и лучших лошадей Англии в скачке, получившей название «Скачка из Рэнксборо-Горс».

С момента окончания Кембриджа Фрюэн наслаждался светской жизнью английского аристократа: с ноября по апрель охотился на лис, в основном в Лестершире; затем месяц ловил лосося в Ирландии; май, июнь и июль проводил, предаваясь радостям лондонского «Сезона», включающего Королевские скачки в Аскоте и, возможно, посещение Уимблдона, где в 1877 г. начали проводить теннисный турнир на траве; затем проходили гладкие скачки «Славный Гудвуд» (Glorious Goodwood), за которыми следовала парусная регата «Каус-Уик» (Cowes Week) — неделя гонок на яхтах в проливе Те-Солент у южного побережья Англии. Далее охота на тетеревов, возможно, в Шотландии, затем гладкие скачки в Ньюмаркете, после чего цикл великосветских развлечений начинался снова.

Хотя временами Фрюэн вел себя как сноб, он вполне мог украсить собой любую компанию; будучи обаятельным и остроумным собеседником, он легко заводил друзей и поэтому всегда был желанным гостем на выходные. Он считал себя в некотором роде ловеласом и однажды похвастался одному из родственников: «Все мои партнерши по удовольствиям без единого исключения были либо очарованы моим очевидным превосходством, либо полностью парализованы энергичностью моих действий»[147]. Среди лондонских красавиц того времени, которых он преследовал столь же усердно, как лисиц в Лестершире, была Лилли Лэнгтри, молодая (условно замужняя) женщина с острова Джерси. Когда, по словам Фрюэна, два английских аристократа с яхты впервые увидели ее на пляже, «ее волосы струились вдоль спины на джерсийском песке». Во время первого появления в Лондоне в 1874 г. она позировала художнику Фрэнку Майлзу, который сообщил своим друзьям-мужчинам, что в его студии можно увидеть «леди неописуемой красоты». Лилли Лэнгтри обладала классической красотой в греческом стиле, который был моден в 1870-е гг. Фрюэн обучил ее ездить верхом, но в погоне за ней, похоже, отстал от австрийского кронпринца Рудольфа, наследника империи Габсбургов, который через несколько лет погибнет в охотничьем домике в Майерлинге в результате договоренности об убийстве-самоубийстве со своей 17-летней любовницей, баронессой Марией Вечерой, дестабилизировав тем самым обстановку в империи{65}.

Погоня за лисами и лондонскими красавицами была дорогостоящим занятием, а Фрюэн уже растратил часть своего наследства, играя в карты. Чтобы покрыть долги, он занял деньги у своего дяди, но, продолжив играть, еще больше рассердил и оттолкнул от себя своего родственника. Финансовые проблемы усугублялись тем, что Фрюэн пристрастился к дорогой одежде и лошадям; кроме того, у него был ирландский слуга по имени Уильям Маквитти, или просто Мак, которому надо было платить: «Он умел чистить бриджи и сапоги до идеального состояния, а также, как оказалось, мог очень быстро и безопасно заряжать оружие и всегда следил за затвором ружья, а не за птицами»[148].

В середине сентября 1878 г. Фрюэн появился на скачках на Кубок Донкастера, в которых участвовали две лошади, имевшие равные шансы, — Хэмптон и Пэджент. У Фрюэна тогда шла полоса везения в картах. «В те времена особой популярностью пользовалось экарте[149]. Для этой игры не требовалось большого умения, гораздо важнее были крепкие нервы, а с ними у меня все было превосходно». Кроме того, ранее тем же летом он поставил на двух победителей в скачках на Кубок Гудвуда и теперь лучился оптимизмом. Он решил поставить весь свой летний выигрыш — несколько тысяч фунтов — на конечный результат этих скачек. Если он выиграет, то согласится на предложенное ему место хозяина гончих{66} в Килкенни (Ирландия). Если проиграет, то будет искать счастья, став скотоводом на американском Западе.

Утром в день скачек Фрюэн зашел в конюшню в поисках Фреда Арчера, знаменитого жокея, который должен был скакать на Хэмптоне. Жокей, носивший из-за своего корыстолюбия прозвище Чистоган (Tin Man), был хорошим приятелем его слуги Мака. Арчер сказал Фрюэну, что считает шансы на победу хорошими, несмотря на то что дистанция велика — 2 мили и 5 фурлонгов{67}, а Хэмптон несет компенсационный груз{68}. Не обращая внимания на дату забега — пятница, тринадцатое, Фрюэн поставил все на победу Хэмптона. В своих мемуарах, написанных в конце жизни, он вспоминал: «Дорогая красивая лошадка бежала очень бодро, но на последних ста ярдах устала под этой тяжестью и просто не смогла победить. Так что впереди меня ждала Америка, и я чувствовал себя очень взволнованным и бодрым. Я пошел в комнату для взвешивания, пожал руку Арчеру и выглядел и чувствовал себя таким счастливым, что он и помыслить не мог, как много я проиграл в той славной скачке»[150].

Итак, решение было принято: больше никакой охоты на лис. И никаких азартных игр: «После этого я никогда не ставил на скачках и никогда больше не искушал судьбу, играя в карты»[151]. Он вернулся домой, собрал вещи — точнее, приказал Маку их собрать, — и вскоре они вдвоем сели на пароход и отправились в Америку, где Фрюэн намеревался использовать остаток своего 16 000-фунтового наследства для покупки скотоводческой фермы. Он уговорил присоединиться к новому делу своего брата Ричарда, который в то время охотился на крупную дичь в Африке. Покидая Лондон, он сделал напоследок галантный жест: хотя ему пришлось продать своих гунтеров{69}, он нашел лучшее применение для самого красивого из них — элегантного пятиаллюрного{70} коня по кличке Редскин. «Окрас, ход, симметрия, манеры — все идеально. Обычная лошадь вовсе не ласковое, скорее глуповатое создание, но эта отличалась чертами и преданностью, свойственными вашей любимой собаке… Я сто раз пожалел, что так и не нарисовал ее»[152]. В знак уважения Фрюэн подарил своего коня Лилли Лэнгтри. Это было то самое животное, на котором он обучал ее верховой езде. Лэнгтри вспоминала о нем нежно — куда более нежно, чем о Мортоне Фрюэне. Она каталась на Редскине по Роттен-Роу, дорожке для верховой езды на южной окраине Гайд-парка, в компании следующей жертвы своих чар: Альберта Эдуарда (Берти)[153], принца Уэльского, сына королевы Виктории.

Что касается Мортона Фрюэна, то впереди его ждала карьера, оказавшаяся одной из самых злополучных даже для представителей его поколения, и это несмотря на все его титанические усилия достичь успеха. Он переживет столько финансовых крахов и разочарований, что у него появится прозвище Мортал Руин{71}. Другим его прозвищем, данным ему теми, кто более доброжелательно к нему относился или не потерял состояние, вложившись в его авантюры, было «Великолепный нищий». Его энтузиазм в сочетании с сомнительными деловыми решениями неизменно приводил к серьезным финансовым проблемам, поскольку он вкладывал деньги в одно обреченное на провал рискованное предприятие за другим. Спустя годы один из директоров его скотоводческой компании скажет: «Если бы я был дьяволом, я бы нанял Мортона Фрюэна писать рекламные проспекты для ада, объясняющие, что, как бы ни было здесь жарко летом, зимой тут вполне комфортно!»[154]

Тем не менее карьера привела Фрюэна на место управляющего одним из крупнейших на Западе скотоводческих хозяйств — по сути, первой такой компанией, зарегистрированной на Лондонской фондовой бирже. Карьера позволила ему жениться на очаровательной дочери одного из богатейших американских финансистов, девушке настолько утонченной и избалованной, что она охотно признавалась в том, что ни разу сама не завязывала шнурки на своих ботинках. Карьера дала ему возможность встретиться во время путешествия по Индии с еще неизвестным тогда 22-летним писателем Редьярдом Киплингом. Благодаря своей бурной карьере и амбициям Фрюэн близко познакомился с девятью американскими президентами[155] (от Хейса до Вильсона) и многими другими главами государств по всему миру, дружил с известными писателями (включая Оскара Уайльда, Стивена Крейна, Генри Джеймса и Джозефа Конрада), а также был лично знаком практически со всеми влиятельными пэрами Британии. И последним поводом для гордости мог служить тот факт, что он давал советы племяннику жены (Уинстону Черчиллю, ни больше ни меньше){72}, как выработать выразительный стиль прозы.

Впрочем, все это ждало Мортона Фрюэна в далеком будущем. Осенью 1878 г. он точно знал лишь то, что в 25 лет ему предстоит стать владельцем ранчо.

Скотоводческая лихорадка заразила в те времена не только английских, ирландских и шотландских аристократов.

Холодным январским днем 1883 г. еще один 25-летний юноша — высокий, изысканно одетый французский аристократ — зашел в магазин Thompson & Sons на Бродвее в Манхэттене и купил дорожный кофр, ящик для снастей, пару сапог для верховой езды и две револьверные кобуры. Он шагал по улице с горделиво выпрямленной спиной. Его красивое лицо привлекало внимание надменным выражением чуть прикрытых глаз и длинными усами с напомаженными острыми кончиками. Это был Антуан-Амедей-Мари-Венсан Манка де Валломброза, маркиз де Морес и де Монтемаджоре, или просто маркиз де Морес. Он только что бросил работу арбитражера на Уолл-стрит и собирался следующим утром отправиться на американский Запад.

Титул получил один из его предков по отцовской линии. В XIV в. король Испании пожаловал ему титул маркиза вместе с двумя сардинскими деревнями за военные заслуги перед троном, в частности за завоевание и разграбление Сардинии. По материнской линии у него была столь же безупречная военная родословная: отец матери де Мореса, герцог де Кар, был французским генералом, участвовавшим в завоевании Алжира. Маркиз родился в прекрасном старинном доме по адресу улица Гренель, 9, в фешенебельном парижском квартале Фобур-Сен-Жермен; когда он был еще ребенком, из-за плохого здоровья матери семья переехала в город Канны на Ривьере, поселившись на большой вилле с крышей, украшенной бойничными зубцами. Один из соседей в Каннах пренебрежительно отзывался об отце де Мореса, герцоге де Валломброза, как о «довольно театрально выглядящем корисканце[156] [sic], живущем в вилле с бутафорскими зубцами».

Де Морес получил превосходное домашнее образование и к десяти годам владел четырьмя иностранными языками. Он окончил иезуитский колледж в Пуатье, где запомнили его блестящие успехи, затем поступил в военное училище Сен-Сир (французский аналог Вест-Пойнта), которое окончил в 1879 г. в возрасте 21 года. Затем он поступил в знаменитую кавалерийскую школу в Сомюре. Здесь он также прекрасно проявил себя. Как пишет его биограф Дональд Дрезден, «он один стоил целой армии и был практически непобедим, поскольку в нем сочетались хладнокровие и мужество, необходимые для того, чтобы лихо и умело обращаться с палашом, шпагой и пистолетом, а великолепная координация никогда его не подводила»[157]. Он последовательно служил в гарнизонах нескольких провинциальных городов Франции, но быстро устал от военной службы в мирное время. В 1882 г. де Морес вышел в отставку, успев до этого поучаствовать в двух дуэлях и убить обоих противников, хотя подробности этих событий остаются неясными.

Весной того же года в одном из парижских салонов он познакомился с американкой Медорой фон Хоффман и влюбился в нее. Отец Медоры, барон Луи фон Хоффман, был родом из Германии и руководил успешной инвестиционной фирмой на Уолл-стрит, 50 в Нью-Йорке. Миниатюрная красавица ростом не более пяти футов{73}, с тонкими чертами лица, бледной кожей и длинными блестящими темными волосами, Медора была искусной акварелисткой, великолепно ездила верхом (в дамском седле) и прекрасно стреляла. Летом того же года в Каннах пара вступила в брак.

Хотя тесть де Мореса носил титул барона, законность этого титула вызывает определенные сомнения. По всей видимости, кайзер Вильгельм I пожаловал титул баронета отцу Луи фон Хоффмана за предоставление банковских услуг и финансовых консультаций королевской семье, однако неясно, был ли этот титул наследственным. В «Готском альманахе», наиболее авторитетном справочнике по генеалогии европейской аристократии, упоминание о бароне Луи фон Хоффмане отсутствует. Сегодня его в основном помнят за то, что в 1871 г. он помог основать нью-йоркский мужской клуб Knickerbocker. Несколько членов клуба Union, третьего из самых старых в стране, были недовольны снижением стандартов в отношении приема новых членов и покинули клуб, чтобы основать свой собственный. Среди них был и Хоффман.

Фон Хоффман предложил новоиспеченному зятю работу в своей фирме, расположенной на Уолл-стрит. Осенью того же года молодожены отправились в Соединенные Штаты и вместе со своими пятью слугами поселились в особняке фон Хоффмана на Статен-Айленде. Оттуда де Морес ездил на работу на Уолл-стрит.

L. Von Hoffman & Company была одной из самых первых и наиболее успешных арбитражных фирм в стране, получавших прибыль на разнице между стоимостью акций на биржах Нью-Йорка и Лондона. Этот бизнес стал возможен благодаря трансатлантическому телеграфному кабелю: Сайрус Филд проложил первый такой кабель еще в 1858 г. (впрочем, тот быстро вышел из строя, и трансатлантическая связь возобновилась только после окончания Гражданской войны). Де Морес быстро и досконально освоил тонкости арбитража и прочие аспекты американской финансовой системы — причем настолько глубоко, что впоследствии написал на эту тему авторитетную книгу «Секрет биржи» (The Secret of Exchange). Однако нескончаемая бумажная работа и отлавливание крошечных спредов (разниц между ставками), в чем и состоит работа арбитражера, не вызывали особого восторга у бывшего кавалерийского офицера. Вскоре де Морес почувствовал, что угодил в ловушку офисной рутины.

Он начал обдумывать способы вырваться из нее, и у него появилась идея — а потом и соответствующий бизнес-план для ее осуществления. Затея была в высшей степени дерзкой. Сначала он предполагал вложить деньги только в скот и стать владельцем ранчо, но потом его осенила гораздо более грандиозная мысль: обзавестись собственными обширными владениями в Бедлендсе, на севере Территории Дакота. Об этой местности он узнал от двоюродного брата, который, поохотившись там, рассказал об изобилии дичи и близости отличных пастбищ для выпаса скота. Центром его новых владений должна была стать огромная скотобойня или мясоперерабатывающее предприятие, что позволило бы избавиться от чикагских посредников и обеспечивать поставки недорогой разделанной говядины с Запада напрямую на рынки Манхэттена — по сути, в розничные магазины самого де Мореса. Без предварительного осмотра маркиз приобрел на реке Литл-Миссури опцион на участок земли и комплекс зданий Little Missouri Land and Cattle Company. Кроме того, он убедил тестя поддержать его финансово и принять активное участие в работе предприятия. Медора, жена маркиза, согласилась с этой идеей без особой охоты. Она вышла замуж за европейца в надежде, что они будут жить в Европе, но теперь о переезде за границу не могло быть и речи: недавно она узнала, что беременна. Она согласилась переехать к мужу на Запад, но только после того, как родится ребенок, а в Бедлендсе для нее будет построено надлежащее жилье.

На следующее утро полностью экипированный маркиз отправился поездом на Территорию Дакота в сопровождении Уильяма ван Дриша, своего личного секретаря и доверенного лица. Одному из друзей де Морес хвастался: «Я стану самым богатым финансистом в мире»[158].

В Соединенных Штатах имелись и свои молодые аристократы-ковбои, которые увидели перспективу в торговле скотом и устремились в эту отрасль. Одним из них был Теодор Рузвельт, член Ассамблеи штата Нью-Йорк, которому в то время также было 25 лет.

Для Рузвельта, восходящей звезды Республиканской партии, колоссальным разочарованием оказался Национальный съезд партии 1884 г. в Чикаго. Несмотря на все усилия, Рузвельту и его другу, сенатору Генри Кэботу Лоджу из Массачусетса, не удалось помешать выдвижению бывшего сенатора от штата Мэн Джеймса Гиллеспи Блейна, которого Рузвельт и Лодж подозревали в коррупции при заключении сделок с железнодорожными компаниями. Блейна все же выдвинули кандидатом в президенты. Действия Республиканской партии вызвали у Рузвельта отвращение, и он, не понимая, что делать дальше со своей политической карьерой, решил отдохнуть от политики и переехать в Бедлендс в Дакоте, где у него недавно появилось небольшое скотоводческое хозяйство. Он надеялся построить двойную карьеру — литератора и владельца ранчо.

Рузвельт был внуком чрезвычайно богатого нью-йоркского торговца, потомка голландцев из Нового Амстердама{74}, Корнелиуса Ван Шака Рузвельта, в то время одного из пяти богатейших людей города. Корнелиус Рузвельт умело диверсифицировал семейные богатства, полученные благодаря монополии на производство листового стекла, занявшись банковским делом и недвижимостью. Помимо собственности в Нижнем Манхэттене, Корнелиус владел двумя судоходными причалами на Гудзоне и стал одним из основателей Национального химического банка (позднее просто Химического банка). Его сын Теодор Рузвельт — старший был привлекательным представительным мужчиной, филантропом, известным своими высокими моральными качествами; по словам Теодора Рузвельта — младшего, его отец был «крупным мощным мужчиной с львиным лицом, сердце которого было исполнено доброты к тем, кто нуждался в помощи или защите»[159]. Он потратил большую часть семейного состояния на благотворительность, став сооснователем Американского музея естественной истории, Метрополитен-музея и Ортопедической больницы в Нью-Йорке.

Теодор Рузвельт — второй из четверых детей и старший из двух братьев — рос, по его же словам, «болезненным и робким ребенком»[160]. Он страдал от астмы и мигреней, испытывал проблемы с пищеварением и зрением. Все детство, опираясь на безграничную поддержку отца, он старался развивать силу и выносливость. Этому способствовало и то, что в подвальном этаже нового особняка семьи — дома 6 по Западной 57-й улице — оборудовали собственный спортивный зал. Мальчик увлекался естествознанием, в частности орнитологией. Когда на двенадцатый день рождения отец подарил ему изготовленное в Париже двуствольное ружье Lefaucheux Brevete 12-го калибра, он начал охотиться на птиц, из которых, взяв предварительно уроки таксидермии, делал чучела, пополняя собственную естественно-научную коллекцию. Будучи заядлым читателем с хорошей памятью, Теодор обучался на дому и поступил в Гарвардский университет, имея хорошие знания по истории, географии и биологии, но слабые по математике, классическим языкам и литературе. После долгих тренировок он стал отличным боксером. Юноша был поклонником Чарльза Дарвина и надеялся, что когда-нибудь станет ученым или натуралистом.

Несмотря на то что в детстве мальчика баловали, характер юного Рузвельта не испортился. Приехав в Гарвард, он в полной мере оценил то, что сделала для него семья. Теодор писал отцу: «Я не думаю, что в колледже найдется кто-нибудь, чья семья любит его так же сильно, как вы все любите меня, и я уверен, что нет ни одного человека, у кого отец был бы одновременно лучшим и самым близким другом, каким вы являетесь для меня»[161].

Интерес к миру природы был чем-то вроде семейного увлечения. Отец Рузвельта любил прогулки на свежем воздухе и лично курировал создание Американского музея естественной истории, утвердив его устав в парадной гостиной семейного особняка. Дядя Рузвельта Роберт держал в своем доме зверинец, посвятил всю свою взрослую жизнь защите рыбных хозяйств Нью-Йорка и Новой Англии от загрязнения и написал популярную книгу о промысловых рыбах[162], которая стала своего рода «Безмолвной весной» того времени{75}.

Когда Рузвельту было 19 лет и он еще учился в Гарварде, отец, которого он почитал и боготворил, внезапно умер в возрасте 46 лет от рака толстой кишки. Теодор унаследовал 125 000 долларов (что в пересчете на сегодняшний день составляет около 3 млн) и стал одним из самых богатых студентов на своем курсе. К 1884 г. он уже успел израсходовать часть основной суммы наследства — дважды на инвестиции в скотоводческое хозяйство своего друга в Вайоминге, а в третий раз на покупку собственного ранчо «Мальтийский крест», расположенного в нескольких милях к югу от участка, который маркиз де Морес приобрел на Территории Дакота.

Всего за несколько месяцев до Национального съезда Республиканской партии Рузвельт пережил две тяжелейшие потери. В один ужасный день — 14 февраля 1884 г., День святого Валентина, — в семейном нью-йоркском особняке скончались две женщины, которые были ему очень дороги: мать Митти и жена Элис. Когда они умирали, он сидел у постели обеих, пытаясь утешить. Сначала от брюшного тифа в возрасте 48 лет ушла мать. Через 11 часов от болезни Брайта (сейчас бы это назвали хроническим нефритом) скончалась Элис, которой было 22 года. Всего двумя днями ранее Элис родила их первого ребенка — дочку, которую тоже назвали Элис.

Смерть жены Рузвельта произошла ровно через четыре года после объявления об их помолвке, и, по общему мнению, это был брак по любви. В тот вечер Теодор написал в своем дневнике большую букву Х, а затем добавил под ней: «В моей жизни погас свет»[163]. Он выглядел настолько убитым горем, что семья опасалась за его рассудок. Некоторое время он отказывался обсуждать свою потерю с кем бы то ни было. Члены семьи слышали, как он беспрестанно метался по своей комнате до поздней ночи. Позже он сказал управляющему своего ранчо Фрэнку Меррифилду, что это горе «не поддается никакому исцелению». До конца жизни он избегал называть Элис по имени и не смог заставить себя упомянуть о ней в своей автобиографии.

Через несколько недель Теодор оставил новорожденного ребенка на попечение своей старшей сестры Анны и вернулся на работу в Олбани. Там, пытаясь справиться с депрессией, он с головой погрузился в работу в качестве члена палаты представителей Законодательного собрания штата Нью-Йорк. Несмотря на молодость, Рузвельта выбрали лидером делегации Нью-Йорка на Национальном съезде Республиканской партии; однако он сообщил журналистам в конце этого мероприятия, что планирует сделать перерыв в политической деятельности. Возможно, свою роль в этом решении сыграли периодические обострения астмы — и, действительно, он говорил об этом друзьям. Роджер Ди Сильвестро в своей книге «Теодор Рузвельт в Бедлендсе» предположил, что здоровье политика могло ухудшиться[164] из-за того, что в Нью-Йорке в 1880-е гг. в качестве топлива начали использовать каменный уголь. Кроме того, на долю Рузвельта выпало много горя.

Занявшись скотоводством, Рузвельт пошел по стопам своего университетского друга Хьюберта Энглберта Тешмахера (для друзей Теши), которым он восхищался. Будучи на два года старше, Тешмахер стал инициатором приема Рузвельта в один из клубов Гарвардского университета — Порселлианский (Porcellian Club, или Р. С.). Основанный в 1791 г. P. C. был старейшим, наиболее элитарным и самым закрытым из так называемых «последних» («выпускных»){76} клубов Гарварда. Его члены утверждали, что это единственная подобная организация, которая никогда не менялась, потому что появилась на свет уже совершенной. Членом клуба был большой друг и политический союзник Рузвельта Генри Кэбот Лодж, а также его ближайший приятель по колледжу Ричард Мидлкотт Солтонстолл. Именно Солтонстолл познакомил Рузвельта со своей хорошенькой белокурой кузиной (и соседкой по району Честнат-Хилл под Бостоном) Элис Ли, ставшей позже его женой.

Члены Порселлианского клуба, так называемые «братья», общались на официальных обедах и во время светских мероприятий, развивая тесные личные связи, которые часто приводили к партнерству и созданию совместных предприятий после окончания университета. Приветствуя и взращивая высокие идеалы, клуб также вдохновил многих своих членов, включая и Рузвельта, выбрать карьеру государственного служащего. В какой-то момент Рузвельт изменил свое намерение стать ученым, его манила политика.

По всей видимости, «братья» очень доверяли Тешмахеру. Шотландец Джон Клей, подружившийся с ним в Шайенне (штат Вайоминг), описывал его как страстного любителя политики и философии, «человека с крайне превосходным характером и большим влиянием», а также «близкого к президентам и принцам». Теши был исключительно привлекательным, учтивым и богатым — одним из тех, про которых говорят «баловень судьбы». Его отец сколотил состояние на недвижимости в Сан-Франциско, пробыл четыре года десятым мэром города, после чего уехал во Францию. Знакомство Тешмахера с Западом произошло во время годичного кругосветного путешествия, подаренного ему отцом на окончание университета. Вскоре после возвращения, находясь на родительской вилле в Париже, он наткнулся на статью в Galignani’s Messenger — единственной в то время ежедневной парижской газете на английском языке. В статье рассказывалось о прибылях, которые можно получить, занимаясь скотоводством на Великих равнинах. Вспомнив возвышенную красоту пейзажей Запада, Теши тут же понял, что нашел подходящее для себя дело.

К началу 1880-х гг. около двадцати влиятельных жителей Бостона и Нью-Йорка — многие из них были членами Порселлианского клуба и однокурсниками Тешмахера — вложили в ранчо Теши в Вайоминге солидную сумму в 491 000 долларов (11,7 млн в пересчете на современные деньги). Сам Рузвельт первоначально инвестировал 5000 долларов, а через год добавил 10 000, когда Тешмахер расширил это перспективное предприятие и повысил его репутацию, пригласив еще одного полноправного партнера, гарвардского выпускника Фредерика Дебилльера, отец которого руководил брокерской фирмой на Уолл-стрит. После этого ранчо переименовали в Teschemacher & DeBillier Cattle Company. В следующем году к Тешмахеру и Дебилльеру в Шайенне присоединился еще один приятель и однокурсник Рузвельта, тоже член Порселлианского клуба: в течение следующих пяти лет одним из соуправляющих ранчо был Ричард Тримбл, которого всюду сопровождал черный королевский пудель Мифуш[165]. Но на этом приток выпускников Гарварда, денег и влияния не закончился. Всего через несколько лет после Тримбла в Шайенн по настоянию Рузвельта отправился четвертый член Порселлианского клуба[166], Оуэн Уистер из Филадельфии. В университете он изучал музыку, а в члены клуба был приглашен Рузвельтом и Тримблом. Опираясь на полученный опыт, Уистер написал великолепный ковбойский роман-бестселлер «Виргинец. Всадник равнин», вышедший в 1902 г. Эта книга не только сделала автора знаменитым, но и благодаря культовому герою-ковбою утвердила вестерн в качестве важного жанра приключенческой литературы. Голливуд снял по этому роману пять фильмов[167].

Таким образом, к июню 1884 г. Рузвельт уже был опытным инвестором, вкладывающим деньги в торговлю скотом, и в этот бизнес также были вовлечены несколько его хороших друзей. Он регулярно получал информацию о том, как обстоят дела с его инвестициями, и, несомненно, эти восторженные отзывы все больше разжигали в нем искру интереса и побуждали принять более глубокое участие в этом бизнесе. Он был не из тех, кто просто довольствуется пассивными инвестициями. Как и многие молодые люди его возраста, он горел желанием попробовать свои силы в деятельной жизни на Западе и ежедневном труде скотовода. Он писал своей жене Элис во время первой поездки на Территорию Дакота: «Чем больше я изучал этот вопрос, взвешивая и учитывая все за и против так тщательно, как только мог, тем больше убеждался, что у меня есть отличный шанс заработать большие деньги в скотоводческом бизнесе, причем без особых рисков»[168].

Перед отъездом из Нью-Йорка Рузвельт еще раз воспользовался деньгами, полученными в наследство, чтобы подготовиться к путешествию на Запад. Он приобрел превосходный нож Боуи из стерлингового серебра{77}, изготовленный на заказ в Tiffany & Co.: на рукояти, клинке и ножнах были выгравированы сцены охоты и растительный орнамент. Сегодня он считается самым роскошным ножом Боуи, изготовленным в XIX в.[169] Рузвельт не пожалел средств и на пистолеты. Он купил пару шестизарядных револьверов Colt одинарного действия, калибром.44–40, со стволами длиной 7,5 дюйма (около 19 см), после чего в мае 1883 г. отправил их в нью-йоркскую фирму Schuyler, Hartley & Graham без накладок на рукояти — чтобы знаменитый мастер-гравер Луи Даниэль Нимшке украсил оружие. Новые накладки были изготовлены из слоновой кости. На одном из револьверов была изображена монограмма TR с одной стороны и голова бизона с другой — в память о первой крупной добыче Рузвельта. На втором, запасном револьвере по всей длине рукояти рукописным шрифтом было выгравировано полное имя хозяина. Стволы и другие крупные металлические детали обоих револьверов мастер искусно украсил чеканными завитками и сложными геометрическими узорами[170]. Прилагавшиеся к ним кожаные кобуры были украшены тонким тиснением и внутри выложены замшей. Эти три изящных предмета, а также костюм из оленьей кожи с бахромой, который он заказал у швеи в Амидоне (Северная Дакота), сразу же выдавали в Рузвельте новичка-скотовода, или «неженку».

По утрам он планировал работать на ранчо, а после обеда и вечером — читать и писать. Он надеялся также улучшить свою физическую форму. Когда худощавый, анемичного вида очкарик появился на Территории Дакота, он весил 135 фунтов при росте 5 футов 8 дюймов{78}. Но все вскоре изменилось: за несколько лет Рузвельт прибавил 30 фунтов (почти 14 кг) мышечной массы. Весной и осенью он участвовал в сборе скота и регулярно совершал недельные охотничьи вылазки в Скалистые горы. И хотя в общей сложности за четыре года он провел в Бедлендсе всего 12 месяцев, пребывание там (обычно по 2–4 месяца подряд) оказало существенное влияние на его формирование в молодые годы.

Вскоре после прибытия в Медору Рузвельт приобрел второе ранчо Elkhorn и увеличил стадо до 3500 голов. В общей сложности он вложил в скотоводческий бизнес около 85 000 долларов — две трети наследства, оставленного отцом.

После приезда в Бедлендс работа на ранчо и охота не оставляли Рузвельту свободного времени. Писал он после возвращения в Нью-Йорк, особенно в зимние месяцы, в основном по памяти. Однако ничего из того, что Теодор видел в Бедлендсе, не осталось упущенным. Внимательный к деталям, обладающий почти фотографической памятью, он, казалось, помнил все и всех. Это была не первая его попытка заняться профессиональной писательской деятельностью. Еще до поступления в колледж он опубликовал брошюру о наблюдении за птицами в горах Адирондак, а в возрасте 23 лет написал выдающийся исторический труд «Война на море 1812 года»{79}, получивший широкое признание. В общей сложности за свою жизнь он опубликовал около 40 книг; немногие политики могут сравниться с ним таким уровнем писательской продуктивности, — за исключением, пожалуй, Уинстона Черчилля, но Черчилль прожил гораздо дольше.

Оставаясь увлеченным натуралистом-любителем, Рузвельт прибыл в Бедлендс, осознавая, что окружающая его дикая природа стремительно исчезает. Годом ранее, во время своего первого путешествия по Территории Дакота, он потратил две недели на долгие изнурительные поездки, чтобы найти и убить своего первого бизона. Их осталось очень мало. Исчезали и некогда широко распространенные там вапити. В последующие месяцы ему не раз казалось, что он застрелил последнего оленя в Бедлендсе.

Несмотря на плохое зрение, Теодор был заядлым охотником-спортсменом. Он придерживался господствовавшего в те времена джентльменского кодекса поведения на охоте, характерного в основном для англичан. Кодекс подразумевал, что вы не могли стрелять ради спортивного интереса в некоторых безобидных животных, таких как певчие птицы, а застреленную дичь, как правило, требовалось съесть. Исключением из этих джентльменских правил были хищники — медведь, пума и волк. В их истреблении охотнику не полагалось проявлять милосердие.

Опыт жизни на Западе вдохновил Рузвельта на создание многочисленных литературных трудов. Его статьи для журналов The Century Magazine и Outing впоследствии были собраны в три книги: «Охотничьи путешествия жителя ранчо» (1885), «Жизнь на ранчо и охотничья тропа» (1888) и «Охотник в дикой природе» (1893). Каждая страница этих книг отражает радость Рузвельта от встречи с миром природы. Вот как, например, он рассказывает о звуках американского Запада:

И все же в определенном настроении не восхитительные птичьи песни волнуют человека, а более дикие, резкие, незнакомые звуки первозданной природы: гортанные крики и кудахтанье лугового и шалфейного тетерева весной; крик летящих клином диких гусей; клекот орла, кружащего в тени иссеченных бурями утесов; доносящееся издалека курлыканье множества канадских журавлей, которые летают где-то над головой кругами, вновь и вновь пересекающимися на невероятной высоте. Еще более дикими и странными кажутся крики крупных четвероногих зверей: ритмичный трубный голос самца оленя, вызывающего соперников на бой, и самый зловещий и заунывный звук, извечно предвещающий убийство и насилие, — протяжный вой волка.

Эти работы не только укрепили репутацию Рузвельта как писателя, но и способствовали появлению новых идей и личных знакомств, которые в конечном счете привели к возникновению американского природоохранного движения. Ранчо Elkhorn в Бедлендсе сегодня по праву называют «Уолденским прудом»{80} американского Запада и колыбелью природоохранного движения. Биограф Рузвельта Эдмунд Моррис писал: «На мой взгляд, нет ни одного памятника в стране из мрамора или бронзы, который бы вызывал в сознании образ Теодора Рузвельта с такой силой, как Elkhorn и окружающие его холмы. Это источник спокойствия, убежище от суеты мирских приобретений и утрат. Само исчезновение построенного здесь ранчо Рузвельта — за исключением нескольких камней фундамента — подчеркивает бренность человеческих свершений и непреходящую вечность живительных сил природы»[171].

Более того, для Рузвельта, который вел жизнь довольно изнеженного богатого юноши, Бедлендс стал местом, где произошло его первое реальное знакомство с простыми людьми — ковбоями, переселенцами и горожанами-иммигрантами американского Запада. Встречи с ними, а также с дикой природой, не поколебали его безграничную уверенность в себе, а, возможно, даже укрепили ее. Ему удалось в значительной степени залечить свои душевные раны и восстановить энергию и силу духа. Позже он будет настаивать, что годы работы скотоводом «сформировали его» как человека и политика.

Этих трех молодых людей объединяло нечто большее, нежели возраст, достаток и неуемный, деятельный характер. Будучи яркими представителями своих стран и воплощением той роли, которую эти страны играли в мире того времени, все они по определенным причинам имели отношение к более широкой истории скотоводческого царства. Начнем с того, что каждый из них столкнулся с серьезными проблемами: Теодор Рузвельт — с психологической проблемой восстановления после тяжелейшей личной травмы, Мортон Фрюэн — с проблемой быстрой институционализации и корпоратизации торговли скотом; маркиз де Морес — с проблемой противостояния растущей монопольной власти «Говяжьего треста». В совокупности их опыт отражает уроки, которые еще предстояло извлечь из эпохи скотоводства на открытых пастбищах.

Торговля скотом привлекала не только амбициозных 25-летних парней. Как только информация распространилась, в скотоводческие хозяйства на Западе начали вкладывать деньги многие известные личности. Среди них были железнодорожный и медный магнат Уильям Рокфеллер — брат Джона Дэвисона Рокфеллера, вместе с которым они основали нефтяную компанию Standard Oil; Уильям Киссам Вандербильт — его дочь Консуэло выйдет замуж за 9-го герцога Мальборо и спасет от нужды семью Спенсеров-Черчиллей; Маршалл Филд, основавший известный чикагский универмаг, носивший его имя; Оливер Эймс, президент железнодорожной компании Union Pacific и наследник другой знаменитой компании из Новой Англии, производившей лопаты; Чарльз Уильям Пост, производитель зерновых завтраков; Джозеф Селигман, нью-йоркский инвестиционный банкир немецкого происхождения, финансировавший многие американские железнодорожные компании; Уильям Коллинз Уитни, богатый нью-йоркский бизнесмен, в честь семьи которого названы ежегодные скачки чистокровных лошадей в Саратога-Спрингс (штат Нью-Йорк). Когда скотовод из Колорадо Дэвид Шервуд опубликовал список инвесторов своего бизнеса, в нем значились губернатор штата Коннектикут, знаменитый антрепренер Финеас Тейлор Барнум, комиссар полиции Нью-Йорка, пять президентов крупных банков, президент одной из железнодорожных компаний и профессор Йельского университета.

Лондонский список инвесторов в скотоводческий бизнес выглядел как справочник «Кто есть кто», точнее, как издания Debrett’s Peerage или Burke’s Peerage, содержавшие информацию о британской аристократии{81}. Если перечислять титулы по старшинству, среди них были герцоги, маркизы, графы, виконты и бароны, в том числе: герцог Сазерленд (принадлежавшие ему 1,4 млн акров (примерно 5500 км^2) земель в Англии и Шотландии делали его самым крупным землевладельцем в Великобритании), герцог Аргайл, герцог Манчестер, маркиз Твиддэйл, несколько графов (Абердин, Эйрли, Эйлсфорд, Данмор, Данрейвен, Илчестер, Личфилд, Мар и Келли, Росслин, Стратмор, Уорнклифф), барон Дансени — и это лишь те, кто вкладывал наиболее значительные средства.

Некоторые из этих американцев и англичан покупали ранчо для себя или своих сыновей; другие предпочитали пассивное инвестирование, через партнерства или акционерные общества. Но поскольку работа по выпасу и перегону скота была делом молодых, то в большинстве случаев владельцами или управляющими большинства новых ранчо становились именно сыновья и наследники богатых семей. Вскоре эти молодые люди стали повсеместно встречаться на просторах американского Запада. Ковбой Тедди Блю Эбботт писал: «Сыновья богатых людей с Востока не были здесь в новинку, насколько я понимаю. На пастбищах в восьмидесятые их было полно, как блох в собачьей шерсти, и некоторые из них были хорошими парнями, а некоторые — непроходимыми дураками»[172].

Немногие из этих молодых людей в полной мере осознавали те задачи, которые им предстояло решать. Мало кто имел практический опыт управления скотоводческим хозяйством или, если на то пошло, обладал серьезными знаниями о торговле скотом или экологии травянистых равнин. Жизнь и работа на ранчо привлекала их, потому что казалась им легкой, прибыльной и веселой. Однако разводить скот на открытых пастбищах было не так-то просто, прибыль оказалась иллюзорной, а веселье продлилось недолго.

Это был не первый случай, когда обещание прибыли и притягательность приключений вызвали волну иммиграции на американский Запад. В конце 1840-х гг. Джон Саттер обнаружил в Калифорнии золото, и это воспламенило воображение десятков тысяч молодых людей, которые отправились на золотые прииски в поисках быстрого заработка. И вот, спустя 40 лет, новые легкие деньги обещал бум в животноводстве. Во-первых, пороги для входа на этот рынок казались невысокими. Во-вторых, разведение скота не требовало таких физических усилий, как поиск золота, и, предположительно, не так сильно было связано со спекуляциями. В-третьих, многие люди считали, что обладают необходимой квалификацией: они работали на фермах, что-то знали о разведении скота и были уверены, что научатся всему остальному в процессе работы. В-четвертых, многих манила романтика. По их представлениям, это был замечательный образ жизни. Ты сам себе хозяин, можешь сколько угодно наслаждаться верховой ездой и охотой, свободно путешествуя по первозданным просторам Запада.

На какое-то время в этом общем стремлении объединились ковбои, владельцы ранчо, банкиры, строители скотоводческих городков и железных дорог и аферисты всех мастей (в основном это были американцы и канадцы, а также британцы, французы и немцы). Мало кто представлял долгосрочные последствия этого предприятия — индустриализацию сельского хозяйства. Такое развитие событий окажется неподвластно их контролю, несмотря на все богатства и связи.

Практически все участники зарождающегося бума упустили из виду еще одно важное обстоятельство. Они ринулись на Запад, захваченные старым добрым товарным бумом, со всеми его волнениями, лихорадкой и слепым пренебрежением к риску. То, что делало вход в этот бизнес таким легким, стало одновременно и причиной его стремительного расширения: слишком много участников, слишком много неопытных управляющих, которые совершали ошибки, свойственные новичкам, и слишком много вложенных денег в погоне за быстро уменьшающейся прибылью. Семена разрушения этой эпохи были посажены, по сути, в самом ее начале.

Часть II. Ковбои и короли скота

7. От скотопригонного двора до ресторана

Стадо техасских лонгхорнов, доставленное гуртовщиками на скотопригонный двор в какой-нибудь из скотоводческих городков, ожидало мрачное будущее, то есть их будущее было коротким, если было вообще. После взвешивания, подсчета и сортировки животных направляли по лабиринту временных загонов и проходов, а затем загоняли по деревянному пандусу в железнодорожный вагон, который вскоре почти полностью заполнялся ревущим скотом.

Сначала для перевозки использовались старые вагоны без крыши, впервые появившиеся в 1830-е гг., или переоборудованные товарные вагоны с железными решетчатыми дверями, в которых скот оставался в значительной степени не защищенным от непогоды. Чтобы лонгхорны выжили во время многодневного путешествия, поезд останавливался на запасных путях и животных выпускали попить и пощипать траву. Нередко эти первые вагоны оставляли на этих путях, забывали о них — и скот погибал. Но со временем железнодорожные компании внесли усовершенствования: после переоборудования вагонов животные могли есть и пить, не выходя из них. Компании также построили собственные скотные дворы, что позволило сократить потери и снизить травматизм скота, а также, что особенно важно для владельца, уменьшить потерю живой массы, ведь масса — это деньги. После того как скот выгружали и помещали в загоны Чикаго, Сент-Луиса или Канзас-Сити, животных либо сразу отправляли на скотобойню, либо продавали местным откормщикам, которые отдавали им излишки местной кукурузы. Через год или два набравшие вес животные поступали на мясокомбинаты или продолжали путь по рельсам, например в Нью-Йорк, где их забивали для городского рынка или грузили на пароходы для продажи и забоя за границей.

С первых лет существования республики бизнес по забою скота и разделке мяса — как свинины, так и говядины — перенесли на Запад, чтобы избавить крупные мегаполисы от неприятных запахов скотобоен и проблем с утилизацией неиспользуемых частей туши. Долгое время основным видом мяса в стране оставалась свинина, поскольку она хорошо хранилась: ее можно было коптить или иным образом обрабатывать, делая бекон или ветчину, успешно засаливать и упаковывать для транспортировки. Говядину тоже консервировали, но в таком виде она никогда не была популярна. Ее предпочитали употреблять свежей, а поэтому она оставалась скорее сезонным продуктом.

К началу XIX в. в качестве центра торговли свининой прочно утвердился Цинциннати. Ландшафт в окрестностях этого города хорошо подходил для разведения свиней, а слияние нескольких рек, в том числе Огайо, позволяло перевозить заготовленную свинину на южные рынки — сначала на плоскодонных баржах, а затем на колесных пароходах. Река Огайо также служила гигантским канализационным стоком для огромного количества отходов при разделке.

В то же время бойни для крупного рогатого скота были разбросаны по всему Среднему Западу. Там разделывали говядину для восточных рынков, и работали они только в холодные зимние месяцы.

Однако Гражданская война принесла перемены. После блокады торговли вдоль реки Миссисипи, связывающей север и юг страны, в игру вступили железные дороги, по которым стали перевозить разнообразные товары, включая свинину и говядину. Вполне закономерно, что основным местом для покупки и продажи мяса, а со временем и для забоя свиней и коров стал Чикаго, где сходились не реки, а железнодорожные пути. Из Чикаго мясо отправляли на восток, а затем на юг — кормить армию Союза.

Чтобы упорядочить хаос, связанный с тем, что скотные дворы были разбросаны по всему городу, девять крупнейших железнодорожных компаний объединились, создав единый гигантский скотный двор, получивший название Union Stock Yards («Объединенные скотные дворы») или просто The Yards. Как пишет Уильям Кронон в книге «Метрополис природы», «туристы, возможно, и не решались испытать на себе зловоние и кровавые ужасы этого места, но все знали, что на южной стороне города происходит нечто особенное, нечто невиданное в мировой истории»[173].

Новый скотопригонный двор, строительство которого завершили под Рождество 1865 г., как раз к концу Гражданской войны и прибытию первых стад техасского скота, первоначально занимал 320 акров (около 130 га) бывших болот к югу от Чикаго. Со временем его территория увеличилась до 375 акров (около 152 га) и включала 2300 загонов для скота, в которых одновременно могло содержаться колоссальное количество животных: 21 000 голов крупного рогатого скота, 75 000 свиней и 22 000 овец. Общая длина желобов для воды составляла три мили (около 5 км), а для корма — пять миль (около 8 км). Вокруг быстро вырос город салунов, гостиниц, ресторанов и офисов[174]. К началу XX в. здесь перерабатывали 82 % мяса, потребляемого в стране, и ежегодно забивали около 9 млн животных.

Вложив средства в создание совместного скотопригонного двора, железнодорожные компании теперь были заинтересованы в справедливом разделении и распределении груза живого скота, направлявшегося к оптовым торговцам на Востоке. В рамках соглашения о создании пула они приняли так называемую уравнительную систему. Скотоводам или оптовым торговцам мяса — всем владельцам животных — предлагалась скидка в размере 15 долларов с каждого вагона скота, который они отправляют через Union Stock Yards. Эта скидка мгновенно обеспечила ценовое преимущество всем, кто перевозил скот через Чикаго. Скотоводы могли положить эту дополнительную прибыль в карман или, что еще лучше, использовать для того, чтобы предлагать свою говядину на оптовом рынке по более низким ценам и, возможно, увеличить свою долю на рынке. Если сделка Маккоя с железнодорожной компанией Hannibal & St. Joseph стала первым ударом по Сент-Луису, то уравнительная система отправила его в нокаут. Практически весь скот с открытых пастбищ теперь проходил через Чикаго.

Впрочем, поначалу на скотобойне Union Stock Yards забивали лишь небольшую часть скота. Основную часть животных направляли оптовикам Востока, которые могли обеспечить свежесть продуктов, забивая животных непосредственно вблизи торговых точек, где продавалось мясо. Но вскоре несколько сообразительных мясников и владельцев продуктовых магазинов задумались о разработке способов систематизации и автоматизации процесса доставки мяса американскому потребителю. Они оказались одними из величайших новаторов в бизнесе и наиболее безжалостных капиталистов столетия.

В 1867 г. Филип Данфорт Армор вместе с братом Германом построил в Чикаго первый крупный мясообрабатывающий завод. Его компания просуществовала почти целое столетие, а завод некоторое время был крупнейшим в мире. Еще два предпринимателя, Джордж Хэммонд и Густавус Франклин Свифт, переехавшие на Запад, чтобы оказаться ближе к источнику скота, прославились тем, что решили проблему с охлаждением мяса. Оба они понимали, что если забивать скот на месте покупки в Чикаго или (в случае Хэммонда) на северо-западе Индианы, то можно резко сократить расходы на перевозку по железной дороге, поскольку в этом случае не придется транспортировать бесполезные части — кости, внутренности, рога, копыта и кожу, которые составляют 60 % веса животного. Кроме того, не потребуется платить за корм и воду для животных в пути, и вы не лишитесь денег из-за потери массы каждого бычка.

Однако при реализации этой идеи тут же обнаружились серьезные препятствия. Если вы перевозите не живой скот, а разделанную говядину, то сталкиваетесь с той же проблемой, которая немало досаждала экспортерам, использовавшим пароходы: нужно было каким-то образом сохранять свежесть мяса. Решением стали вагоны-рефрижераторы. Немногочисленные подобные вагоны использовались для перевозки свежих фруктов. Хэммонд и Свифт начали изучать возможности переоборудования вагонов, чтобы можно было использовать в них лед. Первым за это взялся Хэммонд. Его партнер, Маркус Таул, уже добился определенного успеха в перевозке разделанного мяса в Бостон — в вагонах, наполненных колотым льдом, извлеченным из Великих озер. Вагоны-рефрижераторы Хэммонда быстро подтвердили эффективность такого решения: при перевозке говядины охлаждение срабатывало так же хорошо, как и при перевозке растительной продукции. Затем эту простую идею взял на вооружение Густавус Свифт. Наняв инженера Эндрю Чейза, он поручил ему спроектировать герметический крытый вагон, в котором лед находился бы в отделении в верхней части вагона, а мясо плотно укладывалось внизу, обеспечивая низкий центр тяжести — чтобы такие вагоны не сходили с рельсов на поворотах.

Свифт приехал в Чикаго с капиталом в 30 000 долларов, полученных от продажи доли в успешном оптовом мясном бизнесе. Но что еще важнее, он захватил с собой бережливость янки, трудовую этику и общую педантичность, которые оказались бесценными. Он был одним из двенадцати детей в семье и занимался забоем и продажей говядины с тех пор, как в восьмом классе бросил школу на Кейп-Коде{82}. Не имея достаточных средств для самостоятельного строительства вагонов-рефрижераторов, он уговорил взяться за эту работу детройтскую компанию Michigan Car, принадлежавшую семье Макмилленов; при этом Свифт заплатил авансом всего 15 % стоимости каждого вагона, рассчитывая отдать остальное после успеха предприятия. Риск окупился для обеих сторон: уже через два года у Свифта было более сотни вагонов-рефрижераторов, курсировавших между чикагской скотобойней и железнодорожными терминалами на Востоке.

И Хэммонд, и Свифт понимали, что технология охлаждения может принести дополнительные выгоды, причем огромные. Если перевозить охлажденное мясо по всей стране и хранить его на холодильных складах вблизи конечного рынка сбыта, например Бостона или Нью-Йорка, то появляется возможность продавать говядину круглый год, а не только в определенные сезоны — что имело бы колоссальные последствия для скотобоен. Можно было бы сделать мясоперерабатывающие компании гораздо более эффективными предприятиями, лучше распоряжающимися капиталом, оборудованием и рабочей силой, что обеспечивало более предсказуемые результаты. Кроме того, компании могли получить выгоду за счет эффекта масштаба.

Однако после появления вагонов-рефрижераторов возникло новое препятствие. Железнодорожные компании отказывались использовать новую технологию, и не без оснований: перевозка живого скота была для них попросту выгоднее. Кроме того, они только что вложили средства в строительство скотопригонных дворов по всей стране, и чикагский Union Stock Yards был самым крупным из них. Наконец, вагоны с живым скотом, двигавшиеся на восток, можно было быстро переоборудовать для транспортировки других грузов в обратном направлении, а вот рефрижераторы неизменно возвращались в Чикаго пустыми. Неудивительно, что владельцы железных дорог медлили и продолжали отдавать предпочтение клиентам, перевозящим живой скот. Установленные ими тарифы на разделанную говядину были в пять раз выше, чем на живой скот, — примерно такими же, как тарифы на соленую свинину, которую упаковывали и отправляли в бочках. Железнодорожные магнаты наотрез отказывались покупать вагоны-рефрижераторы и строить льдозаводы для их обслуживания. Пожалуй, наибольшую опасность для Густавуса Свифта представляло то, что они отказывались гарантировать своевременную поставку, крайне важную для того, чтобы разделанная говядина поступала оптовому торговцу свежей. Некоторые железные дороги даже отказывались прицеплять вагоны Свифта к своим составам.

Предприятие казалось обреченным на провал, пока Свифт не узнал о существовании Grand Trunk Railway (GTR) — небольшой железнодорожной компании со штаб-квартирой в Лондоне, управляемой из Монреаля. GTR не занималась поставками животных на рынки восточных штатов, и поэтому ей не требовалось сохранение статус-кво; зато компания стремилась закрепиться в бизнесе по перевозке мяса. Руководство GTR согласилось перевозить говядину Свифта в вагонах-рефрижераторах по своему длинному и извилистому маршруту: из Чикаго вдоль Великих озер в Канаду, а затем через Баффало (штат Нью-Йорк) в города назначения на Восточном побережье. Хотя длина пути увеличивалась, этот северный маршрут имел одно неоспоримое преимущество: вдоль него было проще добывать столь необходимый для транспортировки лед. Вскоре на Grand Trunk Railway приходилось 60 % перевозок разделанной говядины, и другие железнодорожные компании начали уступать требованиям мясообрабатывающих предприятий.

Хотя путь для своевременного поступления свежей разделанной говядины в Бостон или Нью-Йорк был расчищен, всплыли новые проблемы. Поначалу оптовые торговцы мясом не видели смысла покупать говядину, которую их клиенты могли счесть не очень свежей. Свифт принял ответные меры. Он начал строить собственные склады и вести оптовую торговлю. Он проводил рекламные кампании, восхваляя достоинства мяса. При необходимости он и другие торговцы мясом предлагали свою говядину населению напрямую — с огромными скидками. Люди покупали ее, ели, и им нравилось. Оптовики были вынуждены сдаться — уступая город за городом. И везде тот предприниматель, кто делал это первым, обычно получал от Свифта предложение выкупить бизнес и стать эксклюзивным местным дистрибьютором.

Вскоре Свифт создал крайне прибыльную вертикально интегрированную мясоперерабатывающую империю, объединявшую различные этапы производства и сбыта в единое целое. Компания Свифта перевозила мясо от скотного двора до местного ресторана. В конечном итоге эта империя занялась также доставкой разделанной говядины в дистрибьюторские центры Лондона, Ливерпуля, Гонконга, Токио, Осаки, Сингапура, Шанхая, Манилы, Гонолулу и других городов.

Бизнес, который в 1850 г. был весьма разрозненным и насчитывал около 185 мясоперерабатывающих фирм, постепенно развивался и укрупнялся: к 1919 г. таких предприятий было уже 1304; среди них доминировали пять гигантских национальных мясокомбинатов, известных под названием Beef Trust — «Говяжий трест». На этих пяти предприятиях — Swift, Armour, Morris, Cudahy и S&S — было занято больше рабочих, чем в любой другой индустрии страны[175], пока в начале XX в. первенство не перехватило автомобилестроение.

Так Чикаго стал местом, где умирал свезенный туда скот. Животных ждала смерть, лишенная всяких сантиментов. Мало внимания уделялось и способам их убоя. На самом деле, когда охваченные паникой животные попадали на бойню, явно представляя, что их ждет, в глазах тех, кто это организовывал, они переставали быть живыми существами и превращались в товар. Для того чтобы появилось представление, что бычок — это существо, способное чувствовать страх и боль, и возможно, оно заслуживает сострадательного обращения при умерщвлении, требовалось время и изменение мышления у представителей мясоперерабатывающей промышленности. Принятый в 1958 г. Федеральный закон о гуманных методах забоя скота и лоббистские усилия защитников прав животных, таких как Мэри Тэмпл Грандин, помогли выработать новый подход.

Однако в 1870-е гг. забой животных — крупного рогатого скота, свиней или овец — состоял из ряда нескольких жутких действий. Животное приводили в бессознательное состояние, вручную ударяя по голове заостренным молотком — и не всегда при этом успешно. Потерявшее сознание животное затаскивали в так называемое убойное помещение. Здесь его обескровливали: подвесив на крюк вверх ногами, перерезали горло, чтобы слить из туши кровь — 5 галлонов (около 19 л) для бычка среднего размера. Свиную тушу ненадолго окунали в чан с кипящей водой, чтобы размягчить шкуру, смыть грязь и облегчить удаление щетины. Затем тушу укладывали на стол. Здесь несколько вооруженных ножами мясников, у каждого из которых была своя собственная задача, снимали шкуру и отделяли голову, желательно в районе первого шейного позвонка, подготавливая тушу для «потрошителя», который снова подвешивал ее и вынимал внутренности. Затем свинью разделяли вдоль по хребту на две полутуши, в течение двадцати часов охлаждали в холодильнике, в шутку именуемом «горячей камерой», после чего разрубали половины туши на различные куски.

Рабочие на скотобойнях сталкивались с серьезными проблемами в области техники безопасности и санитарии. Фартуки и сапоги до колен защищали их от брызг крови и куч внутренностей, но при этом люди совершенно не были изолированы от страданий умирающих животных. Руководители мясокомбинатов задумались о серьезных реформах по улучшению безопасности и санитарных условий для своих работников только после трудовых споров и шокирующих журналистских разоблачений, отраженных, например, в романе Эптона Синклера «Джунгли» (1906). Даже в наше время эта работа остается настолько неприятной и опасной, что ежегодная текучесть кадров в отрасли приближается к 100 %.

Для людей, употребляющих мясо в пищу, главной проблемой была и остается безопасность продуктов. На шкуру бычка, поступающего на завод, часто налипал навоз, а при разделке животного требовалось удалить кишки, наполненные фекалиями, которые содержали вредные микробы. Как можно было избежать заражения мяса, особенно если рабочим приходилось работать быстро, стоя по щиколотку во внутренностях, отходах и крови? Простого решения этой проблемы не было ни у кого, а федеральных законов, защищающих потребителя, не существовало — как не существовало и законов, защищающих права животных и безопасность работников.

Крупный бычок весом 1000 фунтов обычно давал 590 фунтов говядины, из которых примерно 35 фунтов приходилось на портерхаус{83}, 55 фунтов — на филейную часть, 50 фунтов — на огузок, 30 фунтов — на ребрышки, 25 — на бескостный кострец, 105 — на лопатку, 100 — на мясо для гамбургеров и 50 — на мясо для тушения. Оставшиеся 140 фунтов из исходных 590 составляли отходы и обрезки[176].

Вскоре мясокомбинаты нашли разнообразное применение этим отходам и обрезкам, а также субпродуктам — подобно тому, как американские индейцы использовали различные части бизона. Одними из основных продуктов стали кожа, клей из копыт, мыло и маргарин из говяжьего жира, удобрения на основе крови, щетки из щетины, пуговицы из костей, скрипичные струны из серозной оболочки тонкого кишечника — считается, что термин «кетгут» (catgut) является сокращением от cattle gut{84}. Возникли целые фабрики по производству клея и щетины. По мере развития отрасли продажа таких побочных продуктов стала приносить мясокомбинатам значительную часть прибыли.

Секретным элементом процесса стала автоматизация. С помощью подвесных колес боров или бычок перемещался от одного стационарного рабочего места к другому. Вскоре появилась целая система подвесных тележек, приводимых в движение паровыми машинами и ремнями. За каждым рабочим были закреплены определенные однотипные операции: по сути, это был первый конвейер, только здесь ничего не собирали, а, наоборот, «разбирали». Именно здесь, на чикагских скотобойнях, Генри Форд изучил этот процесс и в результате придумал технологию конвейерной сборки автомобилей, которая произвела революцию в массовом производстве{85}.

Производство мяса становилось большим бизнесом. К концу 1860-х гг. стоимость соответствующих продуктов увеличилась до 1,4 млрд долларов, или 20 % от валового внутреннего продукта страны, составлявшего 17 млрд долларов. С появлением разделки и охлаждения мяса этот показатель превысил 22 % ВВП, что превращало мясную промышленность, производящую в основном говядину, свинину и баранину, в крупнейшую в то время отрасль в Соединенных Штатах. К 1900 г. эта отрасль вырастет вдвое[177], но ее доля в ВВП сократится до 16,6 %, что свидетельствует о быстром росте других компонентов индустриализирующейся экономики страны.

Густавус Свифт, целеустремленный, неутомимый и одержимый своей идеей, оказался одним из величайших бизнес-новаторов страны, заслужив место в Зале славы американского бизнеса. Свифт не только подал титану автомобилестроения Генри Форду идею сборочного конвейера; методы управления, которые Свифт разработал и так безжалостно проводил в жизнь, легли в основу американской системы бизнес-процессов и методов управления, что в значительной степени объясняет выход страны на лидирующие позиции в промышленности. Как пишет Уильям Кронон в книге «Метрополис природы», «какими бы впечатляющими ни были личности Свифта или Армора, их истинным достижением было создание огромных обезличенных организаций, иерархически структурированных и управляемых армией менеджеров и работников — организаций, которые надолго пережили своих основателей»[178]. Это были корпорации «масштаба, невиданного в мировой истории». Свифт стал первым, кто осуществил вертикальную интеграцию (то есть объединение в единый технологический процесс всех или основных звеньев производства) и функциональную специализацию, и впервые создал культуру, способствующую карьерному росту внутри компании и развитию управленческого опыта. Он также впервые создал национальную, а затем и глобальную сеть сбыта и первым стал поощрять быстрое внедрение передовых технологий. Он одновременно смело использовал рычаги влияния[179] и мастерски поддерживал хорошую репутацию. Короче говоря, мясоперерабатывающая отрасль, как бы ни были ужасны, жестоки и бесчеловечны используемые в ней методы, стала академией передового опыта ведения бизнеса. Это была Гарвардская школа бизнеса того времени, и первым деканом в ней стал Густавус Свифт, рачительный мясник-янки с Кейп-Кода.

После того как разделанная говядина прибывала по железной дороге в Нью-Йорк, она хранилась на гигантских холодильных складах, построенных мясокомбинатами или их оптовыми покупателями. Оттуда на конных повозках или телегах ее развозили по мясным лавкам и продуктовым магазинам.

В 1870‒1880-е гг. Нью-Йорк был шумным и оживленным портовым городом. В офисных зданиях высотой от 5 до 10 этажей только начали появляться лифты Otis. На мощенных камнем улицах, переполненных стуком лошадиных копыт и грохотом повозок, не хватало уличных фонарей. Население города удваивалось каждые 16 лет.

Лучшим местом, где в этом многолюдном мегаполисе можно было попробовать любую говядину, была тройка ресторанов «Дельмонико» — по сути, их владельцы оказались истинными популяризаторами знаменитого американского стейка.

Первое заведение «Дельмонико» открыли два брата Джованни и Пьетро Дельмонико, приехавшие в Нью-Йорк в 1823 г. из италоязычного кантона Швейцарии: это был небольшой магазин шоколада на Уильям-стрит в Нижнем Манхэттене. После того как магазин сгорел во время Великого пожара в 1835 г., братья занялись ресторанами, используя новую концепцию высокой кухни, известную как а-ля карт (в отличие от табльдота){86}, где в формальной обстановке посетителю предлагались меню и карта вин — подход, только недавно появившийся у французов. Эта концепция оказалась настолько успешной на Манхэттене, что к 1860 г. расширивший дело Лоренцо Дельмонико, племянник братьев, управлял уже тремя великолепными ресторанами, получившими мировую известность. Самым впечатляющим из них был ресторан «Цитадель».

Как и в большинстве элитных заведений того времени, женщинам не разрешалось сидеть за столом без сопровождающих мужчин. Но в «Дельмонико» запреты шли еще дальше: пара не могла уединиться в отдельном кабинете, если дверь в него не оставалась постоянно открытой. Французскому шеф-повару «Дельмонико» Чарльзу Рэнхоферу приписывают изобретение яиц бенедикт{87} — для постоянной посетительницы миссис Бенедикт, которая попросила что-нибудь новенькое на обед. Среди других его новинок — омар Ньюбург, манхэттенский клэм-чаудер, устрицы Рокфеллер, а в честь приобретения Соединенными Штатами Аляски в 1867 г. он создал десерт под названием «Запеченная Аляска»{88}.

В ресторане «Дельмонико» устраивали обеды в честь президентов, высокопоставленных иностранцев, знаменитостей и почетных гостей — от Улисса Гранта до Оскара Уайльда, Чарльза Диккенса и Марка Твена. В 1871 г. Нью-Йоркский яхт-клуб нанял Лоренцо Дельмонико для организации ужина в морском стиле в честь великого князя Алексея Романова, который был в городе проездом, направляясь на Запад ради широко разрекламированной охоты на бизонов. По словам Лэйтли Томаса, автора книги «Дельмонико: Столетие роскоши», «великий князь заверил Лоренцо, что никогда ранее, ни в море, ни на берегу, ему не посчастливилось встретиться с таким кулинарным искусством».

Бароны-разбойники{89} позолоченного века и разбогатевшие выскочки с Уолл-стрит пытались перещеголять друг друга на частных обедах в ресторанах «Дельмонико». Возьмем, например, троих из них: Леонарда Джерома, биржевого спекулянта с Уолл-стрит, Августа Белмонта, американского представителя банковской империи Ротшильдов, и Уильяма Трэверса, юриста с Уолл-стрит, который состоял в двадцати семи клубах и поэтому считался самым популярным человеком в Нью-Йорке. Соревнуясь друг с другом, эта троица устроила серию обедов для своих друзей и коллег — любителей скачек: «Серебряный обед», «Золотой обед» и «Алмазный обед». Они не скупились на расходы. В качестве подарков для женщин предлагались золотые браслеты, спрятанные в салфетках и украшенные медальонами с выгравированными буквами JP, означавшими Jerome Park — название ипподрома, который Джером и Белмонт недавно построили в Фордхэме, на окраине города. Сообщается, что выше всего гости оценили обед Леонарда Джерома, где на десерт подавали трюфельное мороженое.

Многие из таких обедов обходились в 100 долларов на человека, что в пересчете на современные деньги составляет примерно 2390 долларов. Но, как говорил Лоренцо журналистам, если на каждого человека потратить 20 долларов на цветы и еще 20 долларов на меню с золотым тиснением, то «не потребуется много, чтобы таким образом дойти до 100 долларов»[180].

Самым обсуждаемым банкетом того времени был «Лебединый обед». Преуспевающий импортер Эдвард Лакмейер неожиданно получил деньги (10 000 долларов) в качестве возмещения уплаченных налогов и в феврале 1873 г. устроил вечеринку в самом большом зале «Цитадели», рассчитанном на 70 персон. Огромный стол окружал овальное 9-метровое озеро с водопадами и экзотическими растениями. В этом водоеме плавали несколько лебедей, привезенных из бруклинского Проспект-парка. Озеро закрывала достигавшая потолка изящная золотая сетка, которую изготовил художник Луис Комфорт Тиффани. Вокруг висели небольшие золотые клетки с щебечущими певчими птицами.

Знаменитый стейк Дельмонико, рекламировавшийся в свое время как «лучший стейк из всех возможных», сегодня ошибочно отождествляют со стейком стриплойн (он же «Нью-Йорк») или стейком рибай с костью. Однако автор книг по кулинарии Джо О’Коннелл в своем прекрасном историческом исследовании установил, что на самом деле все обстоит иначе: «Исторический факт заключается в том, что оригинальный, подлинный стейк Дельмонико — это, говоря современным языком, первый верхний бескостный стейк, вырезанный из передней части короткого филея»[181].

Стейк Дельмонико — который, кстати, подавался с картофелем Дельмонико (взбитым пюре, посыпанным сыром пармезан, а затем запеченным до золотистой корочки), — примечателен не только тем, что был географически далек от открытых пастбищ Запада и мест отела техасских лонгхорнов. Скорее, суть в том, что говядина превратилась в абстрактный товар, в коммерчески упакованную городскую пищу, которую мало кто ассоциировал с охлажденным разделанным мясом, не говоря уже о живом, чувствующем животном. Уильям Кронон писал: «Оторванное от формы, в которой оно жило, оторванное от действия, которое его убило, оно исчезло из памяти людей как одно из созданий природы. Его связь с землей ослабла, и, забыв о жизни этого животного, человек забыл и о травах, и о небе прерий, и об ушедших стадах бизонов, когда-то пасшихся среди ландшафтов, которые казались все более и более удаленными в пространстве и времени»[182].

Бизнес по производству говядины превратился в индустрию.

8. Возвышение Шайенна

Растущая популярность стейков, в частности стейков Дельмонико, способствовала распространению новостей о том, что торговля говядиной — это золотое дно. Кроме того, она стала своего рода материальным обоснованием огромных инвестиций в этот бизнес. Как мы уже видели, очарование американского Запада и широко разрекламированный образ жизни ковбоя оказались непреодолимым искушением для многих молодых людей во всем мире, как бедняков, так и богачей. Ковбой Энди Адамс так выразил настроение тех, кто услышал этот зов: «Привлекательность лошади и седла была настолько сильной, что перед ней невозможно было устоять. Меня влекли просторы пастбищ, как сына проповедника влечет порок»[183]. Молодые обедневшие фермеры, особенно выросшие в Техасе или на краю Великих равнин, где они могли своими глазами видеть развитие скотоводческого бизнеса, стремились заняться им не меньше, чем состоятельные молодые люди из городов северо-востока Соединенных Штатов и Европы, которые преследовали корыстные цели и рассчитывали на хороший куш, опираясь на деньги своих семей или других людей. Судьбе было угодно столкнуть эти две группы. Впервые их пути пересеклись в Шайенне.

Город Шайенн (штат Вайоминг) быстро превращался в эпицентр скотоводческого бума. Люди ехали в Шайенн, чтобы наняться на ранчо, если были ковбоями, или чтобы построить или купить собственное ранчо, если были начинающими скотоводами. Тропа Гуднайта — Лавинга приводила их прямо в город. Западная тропа, ведущая в городок Огаллала (штат Небраска), проходила недалеко от Шайенна, и до нее можно было добраться по железной дороге. Но, как мы уже видели, работа погонщика была тяжелой; лишь у незначительной доли (примерно четверти) гуртовщиков из Техаса хватало духу еще раз принять участие в тысячемильном перегоне скота — и одного раза было более чем достаточно. (Тедди Блю Эбботт являлся исключением: он неоднократно возвращался в Техас поздней осенью, чтобы перегонять скот на север).

Большинство ковбоев легко находили работу в Шайенне, устраиваясь на недавно появившиеся скотоводческие ранчо в Вайоминге, Монтане и Дакоте, где они присматривали за стадами, рассеянными по пастбищам, и пережидали долгие зимы. В Колорадо работы на ранчо было меньше, поскольку большую часть земель отвели под резервацию шайеннов и арапахо; стада скота проникли в резервацию только в 1882 г., но уже через несколько лет были изгнаны оттуда по указу президента. Аналогичная нехватка рабочих мест была характерна и для соседних штатов и территорий, хотя и по разным причинам: Канзас и Небраску в 1870-е гг. наводнили переселенцы; Оклахома оставалась индейской территорией; большая часть Аризоны и Нью-Мексико была слишком засушлива, чтобы обеспечить скот необходимым ему кормом; а Юта и Айдахо оказались менее доступны, поскольку Скалистые горы отрезали их от троп, по которым двигался скот.

Начинающий ковбой Рубен Маллинз появился в Шайенне в апреле 1884 г. с 50 центами в кармане; перед этим он проехал зайцем по железной дороге, проведя в вагоне Union Pacific 24 часа без еды и воды. Он увидел толпы молодых ковбоев и скотоводов, расхаживавших по улицам в полном ковбойском облачении. В это время проходил ежегодный сбор скота, и все местные ранчо нанимали работников для участия в нем или на все лето. В течение часа он уже нашел работу.

Сбор скота проводился два раза в год, весной и осенью, в заранее оговоренные дни. В это время ковбои из нескольких соседних ранчо (или округов) отправлялись на поиски своих рассеянных по пастбищам стад; с ними двигались повозки с провизией. Содержание скота на свободном выпасе, естественно, подразумевало, что стада могут беспрепятственно бродить где им вздумается по обширным общественным землям Великих равнин. При этом животные — молодые и старые, самцы и самки — как правило, далеко разбредались по пастбищам, смешиваясь со скотом с других ранчо. Ковбои ездили по территории, собирали рассеянные стада, а затем сортировали их, определяя принадлежность каждого животного по клейму на бедре. В зависимости от количества скота этот процесс мог занимать от двух недель до месяца и более. Во время весеннего сбора на каждого новорожденного теленка накидывали лассо, опрокидывали на бок и, удерживая на земле, прикладывали к его коже раскаленный конец стержня с соответствующим клеймом. Когда проходил осенний сбор, во всех стадах отделяли двух- и трехлетних бычков для отправки на скотобойни в Чикаго.

Неформальная субординация существовала не только среди перегонщиков скота, но и среди работников на ранчо. Например, по мере того, как Тедди Блю набирался опыта как ковбой, он получал все более интересные задания в летние месяцы. Лучшим из занятий был реппинг{90}, то есть представление чьих-то интересов. Эта работа ценилась на порядок выше, чем работа обычного ковбоя. По сути, Тедди Блю проводил весну и осень, представляя свой округ во время сбора скота: он участвовал в клеймении и сортировке, а также возвращал скот, забредший за пределы округа. Он ездил повсюду в сопровождении вереницы лошадей без какого-либо контроля. Однако при такой работе требовалось помнить и уметь определять на глаз десятки клейм скота, которые могли встретиться. «Как только я видел корову, я знал, к какому ранчо она принадлежит, вплоть до реки Платт», — хвалился он. Для такого человека, как Тедди Блю, ценившего дух товарищества, царивший между загонщиками во время сбора скота, эта работа была наилучшим вариантом.

К началу 1870-х гг. в бизнес, зародившийся благодаря небольшим личным инвестициям предпринимателей, — таких как Джон Уэсли Илифф, Чарльз Гуднайт и Джон Адэр, — через различные инвестиционные схемы лавиной хлынули большие деньги. Шотландские финансисты из Эдинбурга предпочитали использовать инвестиционный траст, который, по сути, являлся частным партнерством с ограниченной ответственностью. Инвесторы из Данди и англичане, напротив, отдавали предпочтение акционерному обществу, то есть публичной компании, размещавшей акции на фондовой бирже, — такой метод позволял привлекать больше заемных средств, поскольку компания могла оперировать как капиталом, так и долговыми обязательствами. Но обе формы организации давали управляющим стимул выполнять задачи, поставленные пассивными (полными) партнерами или акционерами в Шотландии или Англии. Они получали долю прибыли — вплоть до трети, но, как правило, только после того, как свои первоначальные вложения возвращали инвесторы в виде дивидендов или других выплат; обычно это происходило только через несколько лет. Все это время управляющий жил на дивиденды от собственных вложений в партнерство или (в некоторых случаях) на скромную зарплату, выплачиваемую ему сверх поощрительного вознаграждения. Этот подход схож с тем, что сегодня используется в хедж-фондах, и является его прямым предшественником.

По мере того как прибыль от продажи говядины возвращалась к владельцам ранчо, наиболее дальновидные из них начали тратить ее на улучшение поголовья. Для этого они импортировали быков более качественных пород. Животных даремской (шортгорнской) породы привозили по железной дороге из Орегона, а герефордской — на кораблях из Англии. Цель заключалась в повышении качества говядины, чтобы скотоводы могли назначать более высокую цену. Скрещивание лонгхорнов с чистопородными животными привело к тому, что мясо стало более нежным по структуре, его было легче жевать, и в нем появились мраморные жировые прожилки, что улучшало вкус говядины. В конечном итоге наиболее приспособленными к засушливым условиям Запада оказались быки и коровы герефордской породы[184], и герефорды в значительной степени заменили лонгхорнов на открытых пастбищах.

Вскоре разные регионы страны начали специализироваться на различных направлениях животноводства. Например, в Иллинойсе перестали заниматься разведением скота и сосредоточились на более прибыльном нишевом бизнесе — скотооткормочном хозяйстве: местные скотоводы приобретали бычков с Запада и откармливали их излишками кукурузы со Среднего Запада, купленной по дешевке на близлежащих зернохранилищах. Ранчо в Техасе, что вполне логично, стали основным местом для разведения скота. Открытые пастбища центральных и северных равнин оставались территорией, где доставленный сюда скот, в основном бычки, паслись и без особых затрат достигали зрелости, питаясь бесплатной травой.

Поначалу многие новые скотоводческие компании процветали, однако в сентябре 1873 г. отрасль пережила первый кризис. Внезапная финансовая паника, вызванная, в частности, крахом филадельфийской инвестиционной компании Jay Cooke & Company, привела к широкомасштабному обвалу акций железнодорожных компаний. За три месяца обанкротились 55 таких компаний, а к сентябрю следующего года — еще 60. Поначалу это отрицательно сказалось на скотоводстве, как и на всех других отраслях страны, да и всего промышленно развитого мира. Но, к счастью, цены на говядину и крупный рогатый скот, подпитываемые все еще неудовлетворенным спросом в городах Востока, вернулись к прежнему уровню гораздо раньше, чем восстановилась экономика в целом. Вскоре скотоводы снова почувствовали себя на коне. Во время второй волны бума хозяева ранчо принялись расширять и укрупнять свои стада, а также облагораживать усадьбы. Наиболее успешные из них начали выставлять свое богатство напоказ, как это свойственно нуворишам.

Шайенн был столицей Территории Вайоминг, образованной в 1869 г. (штатом она станет в 1890 г.) В отличие от соседних территорий, которые жили за счет добычи полезных ископаемых или вырубки лесов, в Вайоминге преобладало скотоводство. В период процветания, наставшего после кризиса, Шайенн, казалось, развивался быстрее всех городов. Поселение, которое возникло с появления там небольшого скотопригонного двора, уже превращалось в молодой город. Благодаря удачному расположению в центре открытых пастбищ (на юге — Колорадо, Канзас и Небраска, на севере — Территории Монтана и Дакота) Шайенн оказался идеальным местом для отправки скота на восток по железной дороге. К 1880 г. в городе насчитывалось 3000 жителей, в том числе целых 8 миллионеров[185].

Были в Шайенне и овцеводы, например Джон Оуки и Мортон Пост, о которых следует сказать несколько слов. Как и разведение крупного рогатого скота, овцеводство могло быть прибыльным бизнесом благодаря стабильному рынку шерсти, баранины и ягнятины; цены на эти товары колебались редко. Но об овцеводах Запада известно гораздо меньше — просто потому, что в этом занятии не было романтики и очарования, присущих жизни ковбоя на скотоводческом ранчо, и поэтому этот бизнес не привлекал внимания летописцев той эпохи. Несомненно, овцеводы Старого Запада заслуживают отдельного рассказа. Многие из них сколотили крупные состояния и стали уважаемыми гражданами в городах, разбросанных на просторах западных земель. Со временем эти две отрасли животноводства начали пересекаться: некоторые скотоводческие магнаты, такие как Фрэнсис Уоррен из Шайенна, завели себе крупные стада как тех, так и других животных. Ближе к концу эры скотоводства эти две группы вступили в конфликт из-за сокращающихся территорий открытых пастбищ.

За десять лет с начала «говяжьего бума» первопроходцы скотоводческого царства основали огромное число ранчо, и посредничество при их покупке и продаже превратилось в самостоятельный бизнес. В период с 1880 по 1900 г. в Вайоминге зарегистрировали еще 181 животноводческую компанию, большинство из которых занимались разведением крупного рогатого скота. В то же время бесчисленное множество других компаний просто переходило из рук в руки. Сам Шайенн, который стал узловым пунктом Объединенной Тихоокеанской железной дороги, превратился в основной рынок покупки и продажи скотоводческих хозяйств на открытых пастбищах. Город представлял собой сеть городских улиц без единого дерева общей протяженностью около 3 км и шириной примерно 24 м с рядами домов из красного кирпича и магазинчиками, удовлетворявшими желания и потребности начинающих скотоводов. Если у скотовода были время и деньги и он предпочитал проводить время на природе в седле, то посещение шайенских лавок в конце 1870-х — начале 1880х гг., чтобы купить или просто обустроить недавно приобретенное ранчо, вполне могло стать для него эквивалентом современного шопинга в Париже.

Прогулка по Фергюсон-стрит начала 1880-х гг. дает полное представление о том, как выглядел город в самый разгар скотоводческого бума. Всего за пару лет до этого здесь стояли дощатые здания, которые нередко предварительно собирали в Чикаго, а потом привозили по железной дороге. Теперь же, как правило, преобладали двух- и даже трехэтажные кирпичные дома, многие с легкими навесами над входом. Новыми были и телеграфные столбы. В городе появилось множество салунов, шесть церквей разных конфессий и школа. В отличие от многих других скотоводческих городков, на улицах Шайенна поддерживался порядок.

Первым делом начинающий владелец ранчо мог зайти в магазин компании J. S. Collins & Company, в котором продавались седла, прекрасная упряжь, уздечки, кнуты, шпоры и пледы. В помещении витал приятный запах только что выделанной кожи. Кстати сказать, раздвоенный кожаный кнут для скота походил на хлыст и иногда использовался для укрощения лошадей, однако был не менее эффективен, когда всаднику надо было управлять стадом.

Западные седла, как и большая часть другого ковбойского снаряжения, ведут свое происхождение от испанских седел мексиканских вакеро. Каркас седла обычно представлял собой плоское деревянное сидение-основу, которое туго обтягивали сыромятной кожей; затем кожу увлажняли, чтобы она плотно прилегала к дереву, укрепляя всю конструкцию. Потом на эту основу накладывали выделанную кожу, а в конце добавляли декоративную отделку. Большинство седел в Шайенне в те времена были тяжелыми и длинными, они имели глубокие сиденья — особенно по сравнению с более легким и мелким английским седлом, не имевшим высокой луки. Эта особенность не только делала седло более удобным, но и позволяла ковбоям не подпрыгивать при езде рысью, как это происходит при английской верховой езде. Исключение составляло так называемое шайенское седло. Его изобрели здесь, на Западе, и оно отличалось более мелким сиденьем; толстый рог передней луки выступал наклонно вперед, и ковбой мог обмотать лассо вокруг него или легко соскользнуть с седла и спутать специальной веревкой ноги теленку. На вычурных седлах мексиканских наездников-чарро задняя лука седла поначалу была довольно высокой, но со временем уменьшилась — и то же самое произошло с рогом седла (передней лукой), который некогда был широким, как блюдце. Для крепления седла на лошади на открытых пастбищах использовали обычно двойную подпругу, которая выдерживала серьезные нагрузки при роупинге (ловле скота с помощью лассо). Одинарная подпруга и так называемая центральная подпруга Y-образной формы, популярная в Калифорнии, были не столь надежны. Базовое седло могло обойтись вам в 40 долларов и больше; за лошадь пришлось бы заплатить еще около сотни. (Для сравнения: один американский доллар 1880 г. стоил бы 23,90 доллара в 2015 г.)

Закрытое стремя, у которого жесткая кожа прикрывала носок всадника, называлось тападеро. Часто тападеро были чисто декоративными, однако изначально такая конструкция предназначалась для того, чтобы сапог всадника не проскользнул в стремя слишком глубоко. Она также не давала веткам кустарника попадать в стремя.

В магазине Коллинза можно было приобрести и шпоры. Более того, для разных случаев существовали разные варианты. Если вы катались на лошади для удовольствия, можно было нацепить на обувь пару шпор с маленьким круглым колесиком. При более активной езде, например когда надо было заарканить бычка, помогали более крупные шпоры мексиканского типа с увеличенным колесом. Выбор шпор также зависел от длины ног всадника. Чтобы доставать до живота лошади, длинноногим наездникам требовался хвостовик, отклоняющийся вверх, а коротконогим — наоборот, вниз. Многие опытные всадники, носившие шпоры, редко использовали их для подстегивания лошади: достаточно было просто звякнуть ими, чтобы животное поняло, что от него хотят.

Чапы{91} — сокращение от чапарахос — были трех видов: плотно облегающие «ружейные» чапы (shotgun chaps), которые приходилось натягивать, более широкие «печные трубы» (stovepipes) с бахромой и «крылья летучей мыши» (batwings), которые расширялись книзу, удерживаясь на коротких ремешках вокруг бедра. J. S. Collins & Company также предлагала тяжелые чапы из шерсти ангорской козы, которые ковбои носили в холодную погоду.

Хотя конструкция недоуздков и уздечек мало изменилась со времен древности, удила были самыми разными. Как правило, их изготавливали из металла от старых колес повозок или медных кастрюль. Кольца для крепления поводьев часто делали из переплавленной нейзильберовой{92} проволоки.

Если вам не нравился выбор товаров у Коллинза, то шорная мастерская Фрэнка Минеа на 17-й улице изготавливала все — от седла до кобуры, работая под девизом «Если это можно сделать из кожи, мы это сделаем»[186].

Следующим объектом вашего интереса на Фергюсон-стрит могла стать лучшая в городе компания по торговле мебелью — F. E. Warren Mercantile. Ее владелец Фрэнсис Уоррен, ставший впоследствии американским сенатором, свое первое состояние заработал именно здесь. К 1880 г. он занимал пост губернатора территории и владел многими коммерческими зданиями на Фергюсон-стрит. Кресло-качалка в его магазине обошлось бы вам в 2,5 доллара, а шесть стульев с гнутой спинкой — по 4,5 доллара.

Далее в вашем списке мог значиться магазин Ф. Швейкерта, где продавались скобяные изделия, столовые приборы, жестяные изделия и печи. Швейкерт бойко торговал лучковыми пилами, которые стоили 85 центов за штуку. В лавке также можно было купить веревки, гвозди и складные ножи.

Неподалеку от него, на 18-й улице, обитал Питер Бергерсен, городской оружейник, торговец огнестрельным оружием и, по общему мнению, превосходный стрелок. Сначала он продавал винтовки Sharps охотникам на бизонов, позже предлагал популярные винтовки Winchester и Remington, а также револьверы Colt и Smith & Wesson. Однако в продаже имелось и несколько крайне редко встречающихся в наше время однозарядных винтовок Marlin-Ballard Custom Schuetzen со стволами с нарезкой Поупа{93}, весивших почти 7 кг и использовавшихся только для стрельбы по мишеням в популярных в то время стрелковых клубах{94}.

Затем вы могли зайти в магазин Draper, Organ & Kelly, расположенный чуть дальше по Фергюсон-стрит: здесь начинающий хозяин ранчо запасался кухонной утварью, приобретая кастрюли, чайники и сковородки. Венчик для взбивания яиц стоил 35 центов, кофейник — 1,35 доллара. Кроме того, на каждом ранчо были нужны стиральные доски (40 центов) и лохани для стирки (1,25 доллара) — ближайший в то время аналог стиральной машины, которую изобрели только в 1908 г.

Джордж Хойт, аптекарь и фармацевт, с удовольствием продал бы вам мыло для чистки зубов, зубные щетки (1,75 доллара за дюжину), графитовые карандаши (65 центов за дюжину), вазелин, мазь для растирания лошадей, карманные расчески (полтора доллара за дюжину) и сарсапариллу{95}. И почему бы не купить заодно сироп от кашля, изготавливаемый самим Хойтом, — на случай, если кто-то из ковбоев страдает крупом? Неподалеку, на Фергюсон-стрит, 301, Уильям Мейерс предложил бы вам ботинки, сапоги для верховой езды и прочее «снаряжение джентльмена», например длинное нижнее белье и ковбойскую шляпу-стетсон, получившую название «Хозяин равнин».

Впервые этот головной убор изготовил Джон Стетсон, когда отправился в Колорадо мыть золото. Решив доказать приятелям, что хорошую шляпу можно сделать без дубления, он взял шерсть со шкуры, с помощью примитивного валяния с использованием кипятка получил из нее фетр, придал полученному материалу форму и, к собственному изумлению, продал получившуюся шляпу проезжему охотнику. В 1865 г. такие шляпы запустили в серийное производство, и разъездные торговцы продавали их по 5 долларов за штуку (более поздний вариант из шерсти бобра[187] стоил 30 долларов). Стетсон стал самым продаваемым головным убором всех времен, быстро вытеснив широкополое сомбреро гуртовщиков. К 1902 г. компания, которую Стетсон некогда основал с капиталом в 100 долларов, производила 2 млн шляп в год на огромной многоэтажной фабрике в Филадельфии, занимавшей около 3,6 га земли. Эта стандартная шляпа с 10-сантиметровой тульей и шириной полей тоже примерно 10 см по сей день остается важной принадлежностью костюма на Западе, а «десятигаллонная» шляпа{96} всегда пользовалась популярностью среди техасцев.

Еще дальше по Фергюсон-стрит оптовой торговлей бакалейными товарами, табаком и сигарами занимался К. Х. Кинг (но это не геолог Кларенс Кинг, который написал книгу «Альпинизм в Сьерра-Неваде» и раскрыл алмазное мошенничество 1872 г.[188], хотя он и бывал регулярно в Шайенне). Здесь 100 фунтов (примерно 45 кг) овсянки обошлись бы вам в 6,5 доллара. Если вас не устраивали цены или выбор продукции, вы могли обратиться в магазин Whipple & Hay, где продавались бакалейные товары, или в Union Mercantile Company — лучшее место в городе, чтобы запастись кофе, сахаром, отрубями и беконом. Фирма Union Mercantile частично принадлежала Александру Свону — скотоводу, который вместе со своими братьями Томасом и Генри управлял ранчо Two Bar, пока в 1880 г. не открыл свое собственное — знаменитую компанию Swan Land & Cattle.

Наконец, в дальнем конце города кузнецы из фирмы Brooks & Neil могли подковать вам только что купленную лошадь — по 50 центов за подкову.

Если вам требовалось разместить объявление о найме пары ковбоев, вы могли заглянуть в редакцию газеты Cheyenne Daily Sun. Тематическое объявление размером 1^1/4 дюйма стоило 1,25 доллара и публиковалось в газете в течение месяца. В расположенной неподалеку типографии Bristol & Knabe Printing вам с удовольствием изготовили бы фирменные бланки для вашего нового бизнеса.

Если скотовод-новичок не мог найти какой-нибудь товар на Фергюсон-стрит, ему предлагалось воспользоваться только что появившимся альтернативным вариантом: чикагская компания Montgomery Ward & Company выпустила каталог товаров — аналог нынешнего Amazon.com. Под слоганом «Вы будете довольны — или мы вернем вам деньги» каталог представлял всевозможные вещи, которые компания отправляла покупателям до востребования на ближайшей железнодорожной станции. Рынок Запада оставался в руках Montgomery Ward до 1896 г., когда почтовые расходы в размере одного цента за фунт и появление программы RFD (Rural Free Delivery — бесплатная доставка по сельской местности) позволили привозить товары непосредственно в сельские дома, расположенные вдали от железнодорожных станций. Успех этого предприятия способствовал появлению конкурента Montgomery Ward — компания Sears, Roebuck and Co. создала свой каталог и принялась за рассылку товаров по всей стране от «Самого дешевого поставщика на Земле».

Лучший способ войти в скотоводческий бизнес вовсе не кропотливая работа по созданию собственного ранчо с нуля. Если у вас есть капитал, лучше купить уже готовое, полностью оборудованное ранчо: скот, лошади, повозки, амбары — все включено. Именно так начинали свое дело Хьюберт Тешмахер, его брат Артур и их однокурсник по Гарварду Фредерик Дебилльер. Этот подход также обеспечил им право на использование пастбищ, которое иначе пришлось бы отстаивать.

Другая стратегия заключалась в покупке уже существующего ранчо на партнерских основаниях; так поступил Ричард Тримбл. Он попал на ранчо Тешмахера Duck Bar в самый разгар бума, не имея ни малейшего намерения заниматься этим бизнесом. Но потом он и приехавший к Тешмахеру в гости писатель Оуэн Уистер получили незабываемый опыт ночевки под открытым небом во время сбора скота — при лунном свете, и он ухватился за идею торговли скотом. В письме, адресованном «дорогой семье», он писал в августе 1882 г.: «Эту ночь я никогда не забуду. Лагерь занимал немного места на участке в десять акров у излучины реки. Прямо за рекой стояло стадо, вокруг которого всю ночь медленно ездили два всадника. Вокруг фургона с припасами расположились на своих постелях работники, а всего в нескольких шагах от каждого из них стояла привязанная лошадь, уже оседланная на случай паники скота. В нескольких родах{97} находился табун, состоящий примерно из 125 лошадей, за которым приглядывал ночной пастух, и на все это падал свет почти полной луны. В нескольких сотнях ярдов от лагеря расположившиеся полукругом койоты время от времени разражались душераздирающим воем»[189].

Первоначально Тримбл надеялся создать собственное ранчо в Монтане, где было меньше поселенцев и больше открытых пастбищ, но потом до него дошли слухи, что вода там настолько щелочная, что, даже если сварить на ней кофе, она «вредно действует на кишечник», и поэтому трудно найти ковбоев, готовых там работать. Напротив, скотоводческая компания Teschemacher & DeBillier, к которой относилось и ранчо Duck Bar, была расположена в прекрасном месте, где на окрестных холмах можно было отлично поохотиться, да к тому же имелся бонус в виде приятного общения с другими выпускниками Гарварда.

Тешмахер, которому не терпелось привлечь дополнительный капитал и расширить свою компанию, предложил Тримблу войти в долю и стать одним из управляющих ранчо. «Я собираюсь подумать об этом день или два, но если решусь, то, пожалуй, попрошу отца одолжить мне пятнадцать тысяч долларов ($15 000) под девять процентов (9 %) годовых. Конечно, я не смогу предоставить никакого обеспечения, кроме акций на $25 000. Если кто-то из остальных членов семьи захочет в этом участвовать, то, конечно, сможет, но только как инвестор, независимо от меня, поскольку пятнадцать тысяч — это крайний предел, который я мог бы занять под свои десять тысяч. Девять процентов — это то, что Теши платит своему отцу за взятые взаймы средства»[190].

На самом деле к тому времени Тримбл уже принял решение: немедленно войти в долю и приступить к работе. «Хотя есть несколько личных дел, которые я хотел бы уладить, — писал он брату, — например [купить] средство от облысения и все такое прочее, я не думаю, что приеду на Восток»[191]. То есть он тоже попался на крючок.

Многие ковбои также стремились приобрести собственное ранчо, но у большинства из них не хватало начального капитала, либо они спускали деньги, едва их заработав. Из-за отсутствия социальной и экономической мобильности непропорционально большое число представителей этой профессии так и оставались ковбоями на протяжении всей своей трудовой жизни. Да, они могли переезжать с ранчо на ранчо, переходить из одного хозяйства в другое, если им не нравился хозяин или управляющий, но большая часть из них не умела делать ничего другого, кроме как ездить верхом, бросать лассо, связывать теленка веревкой и клеймить его. Если ковбоя временно увольняли на зиму (а таких было большинство), он отправлялся по так называемому «харчевому маршруту», переезжая с ранчо на ранчо на одолженной лошади, если не было своей, что случалось нередко. Пользоваться гостеприимством в виде бесплатной еды и ночлега стало популярным обычаем и важной привилегией для ковбоев, зимовавших на открытых пастбищах.

Тем не менее один путь к финансовой независимости для ковбоев все же оставался. Он стал возможен благодаря удачному сочетанию наличия мэвериков и Гомстед-акта.

Мэверики — это неклейменые, а значит, никому не принадлежащие телята, которые по каким-либо причинам отбились от своих матерей на открытых пастбищах и в основном росли самостоятельно. Традиция позволяла ковбою, нашедшему такого теленка без матери, забрать его себе, и это обычно считалось дополнительной компенсацией за его труд. Большинство работников продавали таких молодых животных, часто владельцу того же ранчо. Однако какой-нибудь предприимчивый ковбой мог использовать этих телят для создания собственного стада. Он мог найти незанятый участок пастбища с достаточным количеством воды, застолбить 160 акров земли, отдав за них всего 10 долларов — в соответствии с Гомстед-актом, со временем собрать еще несколько мэвериков и пасти телят на этой территории. Вскоре у такого ковбоя появлялось собственное небольшое стадо. Разумеется, обычаем присваивать мэвериков можно было легко злоупотреблять, и он стал одной из главных лазеек для желающих улучшить свое финансовое положение, занимаясь скотоводством на открытых пастбищах. В хорошие времена владельцы ранчо соглашались смотреть на это сквозь пальцы, считая потерю нескольких телят в год незначительными издержками бизнеса. Но так было не всегда.

По мере становления отрасли участились случаи и других злоупотреблений, например подделки тавро на шкуре животного. Рисунок таких тавро был несложен, и не составляло труда наложить клеймо поверх старого, заменив, например, букву на цифру, и таким образом завладеть чужим скотом. Разумеется, это было нарушением закона — по сути, настоящим воровством. Ковбою, решившемуся на такое преступление, следовало проявлять крайнюю осторожность, поскольку наказанием за кражу скота или лошадей, как правило, была смерть через повешение — и часто без судьи, присяжных или судебного разбирательства. Но если учесть, что владелец ранчо большую часть времени отсутствовал, у ковбоев имелись и возможность для такого мошенничества, и мотив — ведь у них была мизерная зарплата и мало возможностей улучшить свое положение. Некоторые взвешивали риск и потенциальную выгоду и, если могли, воровали скот и подделывали тавро.

Для скотоводов Вайоминга Шайенн стал местом, где можно было спастись от одиночества и скучной жизни на отдаленных ранчо, особенно в долгие зимние месяцы. Более состоятельные люди нанимали архитекторов для строительства больших кирпично-деревянных домов в верхней части Фергюсон-стрит, которая стала известна как Скотоводческий ряд, или вдоль 17-й улицы — в месте, которое спустя годы станет известно как исторический район Рейнсфорд, названный так в честь популярного архитектора Джорджа Рейнсфорда. Он приехал в Шайенн с Востока в 1870-е гг. для разведения лошадей породы клейдесдаль и морган и вскоре стал проектировать для своих местных друзей викторианские дома с двускатной крышей и просторным парадным крыльцом. Среди заказчиков было пять пар братьев, активно занимавшихся скотоводством: Уильям и Томас Стёрджисы, Хьюберт и Артур Тешмахеры, Чарльз и Генри Элрихсы, Филипп и Джеймс Датеры и, конечно же, Ричард и Мортон Фрюэны. Хьюберт Тешмахер построил большой дом, где жил вместе с братом, а также с партнерами по бизнесу Фредериком Дебилльером и Ричардом Тримблом, в связи с чем их жилище получило подходящее прозвище «Дом холостяков».

Когда отец Ричарда Тримбла, преуспевающий нью-йоркский банкир, выразил некоторый скептицизм по поводу наличия двух головных офисов у компании, Ричард обиделся: «Мне жаль, что ты так мало доверяешь моей способности судить, где мне выгоднее находиться — на ранчо или в Шайенне. В скотоводческом бизнесе есть две стороны: теория и практика, одну из которых лучше изучать в Шайенне, где скотоводы общаются между собой, а другую — на ранчо»[192]. Именно такие рациональные обоснования безалаберности и расточительности и довели скотоводов до беды.

Как уже отмечалось, к середине 1880-х гг. Шайенн по некоторым оценкам имел самый высокий медианный доход на душу населения среди всех городов мира[193]. Это неудивительно, если учесть, что к 1886 г. общие инвестиции только в скотоводство в Шайенне составили около 15 млн долларов[194]. Временами улицы, особенно 16-я, были переполнены спекулянтами, «словно Уолл-стрит на заре своей истории», как писали в газете Laramie Boomerang, добавляя при этом: «О миллионах здесь говорят так же легко, как о пятицентовиках, и бычками занимаются все кому не лень»[195].

Стоит напомнить, что в 1880 г. в финансовой сфере США не существовало никакого регулирующего органа, похожего на Комиссию по ценным бумагам и биржам; конгресс создал ее только в 1934 г. И рекламные проспекты скотоводческих компаний не предупреждали начинающих владельцев ранчо, что прошлые успехи ничего не говорят о будущих результатах. Начинающие скотоводы на собственном опыте познавали смысл старого латинского выражения caveat emptor — «покупатель, будь бдителен».

Хотя изначально наибольшую изобретательность проявляли шотландские инвесторы, финансировавшие скотоводческий бум через общества с ограниченной ответственностью и акционерные общества, теперь эстафету приняли предприимчивые американские финансисты, уже работавшие на Западе. В частности, они становились комиссионными агентами по торговле скотом — по сути, посредниками. Они выступали промежуточным звеном при продаже целых стад и ранчо. Еще важнее то, что они появлялись ранней весной и заранее договаривались с владельцами ранчо о покупке у них скота после его осеннего перегона до Чикаго. В контракте всегда оговаривалось, что в стаде не должно быть малорослых, слепых, травмированных или больных животных, а также скота из Мексики[196]. Оплата производилась после получения животных в Чикаго по ценам, установившимся на тот момент, то есть сумма, которую скотобойни были готовы заплатить за бычков, плюс скромные комиссионные агенту — обычно 50 центов за бычка, или 1–2 % от общей суммы продажи.

Однако вскоре эти агенты стали выполнять для скотоводов не только функции брокеров. Они часто ссужали деньги скотоводческим компаниям, когда те испытывали проблемы с оплатой счетов из-за недостатка денег. Если же агенты не могли дать деньги в долг, то выступили посредниками при выдаче кредита — опять же за 1–2 % комиссионных. Во многих случаях агенты имели финансовую долю в ранчо, согласовывая свои интересы с интересами скотоводческих магнатов. В других случаях они помогали нью-йоркским страховым компаниям или шотландским банкирам вкладывать новые капиталы в скотоводческие хозяйства или связанную с ними недвижимость. Короче говоря, они действовали как банкиры, привнося в американскую финансовую сферу тот творческий подход, который будет отличать американских банкиров и финансовые рынки на протяжении последующих поколений.

Вскоре в Шайенне появились великолепные места для отдыха и развлечений: теннисные корты и скаковые дорожки на территории парка, в котором также проводилась вайомингская окружная ярмарка; к 1882 г. в городе появился собственный оперный театр на тысячу мест. Местные жители основали велосипедный клуб, членами которого стали 20 человек, владевших собственным велосипедом «пенни-фартинг»{98}; члены городского стрелкового клуба ездили на соревнования по стрельбе по всему Западу. В 1870 г. здесь возникло местное отделение общества «Рыцари Пифии», и к 1884 г. у него уже было собственное затейливо украшенное здание на 17-й улице. Братья Элрихс, Генри и Чарльз, построили поле для игры в поло и вскоре привезли туда пони. Улицы города заполняли конные экипажи всех видов — фаэтоны, ландо, крытые кареты, дилижансы, двуколки, а также велосипеды с большими колесами. Шайенн одним из первых обзавелся уличными электрическими фонарями (в 1882 г.), а вот мостовые начали появляться только в 1890-е гг. Генри Элрихсу принадлежала крытая желто-черная карета стоимостью 4000 долларов (95 600 долларов в пересчете на современные деньги); ее сконструировала лондонская компания Peters & Sons в 1874 г. Карета, которую тянула упряжка из восьми лошадей, могла легко перевозить 12 пассажиров; это был «длинный лимузин» того времени. Сейчас она выставлена в государственном историческом парке «Старый город» в Сан-Диего.

Многие из первых скотоводов были не просто богаты — они были искушенными светскими людьми, не стеснявшимися демонстрировать свое богатство. Дебилльер, например, владел виллой во Франции. Семья Элрихсов была одной из двух самых известных немецко-американских семей Нью-Йорка — наряду с Хэвемайерами, с которыми состояли в родстве по браку и позже вместе создали Большой сахарный трест. Старший из братьев Элрихс — Герман, который занимался семейным судоходным бизнесом в Нью-Йорке, был известен тем, что в буквальном смысле плавал с акулами, которых простодушно считал безобидными, и тем, что женился на дочери миллионера Джеймса Грэма Фэйра, совладельца месторождения серебряной руды Комсток-Лоуд в Неваде. На Род-Айленде он построил один из великолепнейших особняков Ньюпорта — Роузклифф.

В 1880 г. десяток таких шайенских скотоводов решили создать первый в городе светский клуб для джентльменов. Уильям Стёрджис, который помог организовать клуб и стал его первым секретарем, указывал в письме к будущим членам: «Мы не предполагаем делать ничего экстравагантного, а надеемся создать клуб для общения со спокойной атмосферой, где участники могли бы жить вместо гостиницы… Короче говоря, хороший клуб как на Востоке… Перенесенный на Запад Сомерсетский [клуб] без Бикон-стрит и [Веджвудского] индийского фарфора»[197].

Изначальное название клуба было «Кактус-клуб», но вскоре он превратился просто в «Шайенский». Клуб оказался гораздо более экстравагантным, нежели предполагал сам Стёрджис. На месте зарослей полыни на пустом участке выросло большое двухэтажное клубное здание в викторианском стиле, увенчанное мансардной крышей. С задней стороны дома располагались два теннисных корта, внутри — две парадные лестницы, большой обеденный зал, бар, курительная комната, читальный зал, бильярдная, винный погреб, а наверху — шесть спален для гостей и приезжих членов клуба, которые еще не построили собственные дома в Шайенне. Строительство здания обошлось примерно в 20 000 долларов — его финансировали за счет облигаций с доходностью 10 %. За 1500 долларов приобрели современную печь: установленная в подвале, она обогревала все здание с помощью паровых радиаторов, которые были тогда еще в новинку. С трех сторон здание окружала терраса, к одному из девятнадцати столбиков которой член клуба мог привязать лошадь, а затем расслабиться в одном из плетеных кресел-качалок — идеальном месте, чтобы насладиться сигарой.

Декор отличался различными запоминающимися деталями. На облицовочных плитках вокруг каминных решеток можно было прочитать цитаты из произведений Шекспира. Обеденный зал украшала картина «В сердце Бигхорнских гор», которую подарил клубу сам художник, пейзажист Альберт Бирштадт. Над главной стойкой висело изображение призового быка работы голландского художника Паулюса Поттера, однако вскоре картину испортили. Один из членов клуба по имени Джон Коббл, будучи нетрезвым, пробормотал нечто насчет того, что такое изнеженное иностранное животное неуместно в Вайоминге, достал револьвер 45-го калибра и выпустил пулю в полотно.

В клубе работали несколько слуг, обученных в Канаде, и французский повар по имени Алексис; за всем этим надзирал управляющий Депрато. Первоначально число членов клуба ограничивалось 50 участниками, но вскоре их число увеличилось до 150. Вступительный взнос составлял 50 долларов, ежегодные взносы — 30 долларов; со временем обе суммы выросли. В конце 1882 г. в клубе произошел пожар, причинивший значительный ущерб. Участники, число которых к этому моменту достигло 170 человек (примерно половину из которых составляли жители Шайенна), использовали это событие как повод, чтобы расширить обеденный зал, довести число спален до четырнадцати и провести электрическое освещение[198]. Члены клуба полагали, что он не уступает любому клубу для джентльменов в Нью-Йорке, Бостоне и, возможно, даже в Лондоне. Сам Оуэн Уистер — известный завсегдатай разных клубов — восхищался им и вскоре стал его завсегдатаем. «Неудивительно, что людям нравится клуб в Шайенне, — писал он. — Это жемчужина прерий»[199]. Новое здание клуба было открыто весь год. Человек, приглашенный кем-либо из членов клуба, мог на полгода приобрести привилегии гостя за 30 долларов — что эквивалентно годовому взносу участника. Цена за питание была приемлемой: 25 центов за ланч, 50 центов за обед.

Управляющий Депрато и секретарь клуба Уильям Стёрджис поддерживали высочайшие стандарты. В одном из писем Стёрджис упрекал нью-йоркский элитный магазин Park & Tilford, расположенный по адресу Бродвей, 919, за качество их гаванских сигар. «На прошлой неделе мы попросили вас не отправлять одну партию сигар в этот клуб. Теперь мы хотим сообщить, что уже некоторое время члены клуба выражают общее недовольство по поводу полученных от вас сигар. Либо марки, которые мы используем, ухудшились, либо отбор производится не особенно тщательно. Пожалуйста, пришлите в следующий понедельник сигары каких-нибудь других марок — совершенно других, что-нибудь лучшее в каждой категории, даже если это будет стоить немного дороже»[200]. В другом письме он жаловался на херес «Гарвей»: «В нем почти полностью отсутствовал букет, присущий хересу, который мы покупали ранее, и он никоим образом не был прозрачным»[201].

В течение последующих 15 лет Шайенский клуб был средоточием политической и экономической власти и оказывал влияние на всю отрасль скотоводства на открытых пастбищах. Здесь за ланчем, коктейлями в баре или за обедами, сопровождавшимися обильными возлияниями, проходила большая часть работы с агентами-посредниками, при этом все участники непринужденно обменивались всевозможными историями и сплетнями. Джон Клей вспоминал, как за бутылкой шампанского во время ланча обсуждал деловые вопросы с президентом местного банка и скотоводческим магнатом А. Конверсом: «Конверс — один из немногих встреченных мною людей, которые могли быть навеселе трижды в день и при этом вести дела, не совершая ни единой ошибки»[202].

Возможно, для историков, изучающих ту эпоху, стало шоком то, что в 1880-е гг. на Территории Вайоминг группа скотоводов из Шайенна переодевалась к ужину в вечерние костюмы, курила кубинские сигары и поглощала импортное французское шампанское или вино уровня Grand Cru{99}. Еда, которой они наслаждались, тоже была выше всяческих похвал: пусть она не дотягивала до стандартов знаменитого ресторатора Лоренцо Дельмонико, но все же кухня была изысканной и блюда могли соперничать со всем, что подавалось в те дни западнее Миссисипи.

Меню одного обеда, устроенного членом клуба Фрэнсисом Уорреном, губернатором территории, включало четыре блюда, начиная с русской икры на тостах и заканчивая свежим лососем с голландским соусом, причем к каждому блюду прилагалось отдельное марочное вино. В завершение трапезы предлагались экзотические ликеры на выбор. В другой раз британские члены клуба устроили ужин для американских коллег. Присутствовавшие (41 человек) выпили 66 бутылок шампанского и 22 бутылки красного вина, то есть по две бутылки на человека.

Вскоре Шайенн стал одним из любимых мест для богачей — как Флоренция или Капри в Италии, курорт Хайлигендамм на Балтийском море, Ницца на Французской Ривьере или так называемые горные станции{100} в Индии, где праздные богачи из Великобритании XIX в. беспрепятственно наслаждались своим привилегированным образом жизни. Среди таких элитных мест Шайенский клуб вскоре стал знаменитым — гораздо известнее, нежели его более скромные соперники, Денверский клуб или клуб Монтана в Хелене.

Справедливости ради следует отметить, что хотя многие члены Шайенского клуба, возможно, и были убежденными гедонистами, однако вели себя гораздо приличнее, чем, например, участники «кружка Мальборо-хаус» в Лондоне, менявшиеся женами, или распутные аристократы из кружка «Счастливая долина» в Кении несколько десятков лет спустя. И они действительно совмещали реальный бизнес с погоней за удовольствиями.

Тем не менее в клубе не обходилось и без ситуаций, характерных скорее для салуна. Нередко вспыхивали споры, которые обычно возникают там, где встречаются необузданные мужчин и алкоголь. Так, со временем из клуба исключили обоих братьев Элрихс: Генри — за то, что ударил официанта (по некоторым данным, сбросил пинком с лестницы после того, как официант отказался придержать его лошадь); Чарльза — за то, что «говорил не терпящим возражений неуважительным тоном»[203]. Джон Клей, который в течение многих лет снимал комнату в клубе, описывал членов клуба как «пеструю компанию людей, полных энтузиазма и задора, у которых больше энергии, чем деловой хватки»[204]. Клей также описал типичный день Хьюберта Тешмахера и его партнеров Фреда Дебилльера и Ричарда Тримбла в Шайенне. Как он рассказывает, они наняли пожилого слугу в свое так называемое холостяцкое жилище; когда скотоводы просыпались утром, он подавал им кофе и булочки. Затем партнеры «притворялись, что занимаются бизнесом», а потом отправлялись на ланч в Шайенский клуб. Во второй половине дня они играли в теннис на кортах клуба, после чего следовал продолжительный ужин и «оживленный вечер»[205].

Разумеется, женщины в клуб не допускались, поэтому мужчинам приходилось искать общения с ними в других местах. Среди молодых членов клуба было немало заядлых плейбоев. Говорят, что Генри Элрихс сопровождал Лилли Лэнгтри по всей Америке во время ее гастролей в 1883 г. и его счета за купленные для нее цветы в одном только Нью-Йорке составляли 500 долларов. В конце концов он уговорил ее приехать к нему на ранчо в Шайенн, чтобы она могла выступить в Шайенском оперном театре. Хьюберт Тешмахер, ставший третьим президентом Шайенского клуба, оставаясь членом правления, был известен как «моряк, у которого в каждом порту имелась девушка»[206]. Многие скотоводы постарше были женаты, однако их супруги редко сопровождали мужей в поездках на Запад, предпочитая проводить лето на морских курортах Ньюпорта (штат Род-Айленд) или Саутгемптона (штат Нью-Йорк), на скачках в Саратоге или еще более экстравагантно — в Ницце на Французской Ривьере. Поскольку женщины были отстранены почти от любых дел на ранчо, их отсутствие едва ли может вызвать удивление.

Было бы поведение шайенских скотоводов менее предосудительным, если бы их клуб не был предназначен только для мужчин? Аналогичный вопрос можно задать и всему сообществу скотоводческого царства, представлявшему собой своего рода гигантский оплот холостяков, в который женщины если и допускались, то играли лишь вспомогательную роль. Действительно, культура «сильных мужчин», характерная для Шайенского клуба, в сочетании с недостатком здравого смысла и практической деловой хватки у его участников в конечном счете оказалась саморазрушительной. Эти особенности в итоге привели к тому, что члены клуба безрассудно ввязались в разжигаемый тестостероном конфликт, который закончился убийством людей и потерей репутации.

Сам Шайенн и Шайенский клуб являются отражением амбициозных стремлений жителей западных скотоводческих и шахтерских городков. Люди, занимающие высокое положение на Западе, больше всего на свете хотели быть похожими на состоятельных жителей восточных городов — Бостона, Нью-Йорка, Филадельфии — или, если уж на то пошло, на влиятельных людей Лондона и Парижа. И на какое-то время город (отчасти благодаря Шайенскому клубу) достиг этой цели. В Шайенне было все, к чему стремился любой город Запада, и даже больше: больше торговцев, больше церквей, больше салунов, больше шикарных домов и больше миллионеров. Но даже при этом Шайенн не смог избежать того, что историк Говард Робертс Ламар назвал классическим двойным существованием «бумтауна», то есть города, выросшего благодаря экономическому буму. Казалось, что он живет в двух мирах, «один из которых сосредоточен на развлечениях, а другой на том, чтобы изо всех сил зарабатывать на жизнь»[207]. Тем не менее в Шайенне сконцентрировалось больше денег, больше талантливых и инициативных людей, и конкуренция здесь была более жесткая, чем в большинстве других скотоводческих городов, — отчасти потому, что открывавшиеся перед ними возможности казались такими огромными.

Помимо мечты, которую Шайенн продавал новоприбывшим в середине 1880-х гг., город торговал еще одним важнейшим товаром (по 8 центов за фунт). Этот товар, а точнее, эта технология, сыграет решающую роль, изменив облик Северной Америки в эру скотоводства. Речь идет о колючей проволоке.

9. Колючая проволока: дьявольская веревка

В один жаркий тихий июльский день 1873 г. трое мужчин — фермер, торговец скобяными товарами и лесозаготовитель — стояли в секции сельскохозяйственных товаров на ярмарке округа Де-Калб в штате Иллинойс. Они разглядывали примитивное ограждение для скота. Изгородь под названием «Деревянная планка с металлическими остриями» придумал Генри Роуз, который годом ранее подал заявку на свое изобретение и получил патент № 138769. Первоначально Роуз задумывал это приспособление как короткую дощечку, утыканную металлическими зубцами, которая подвешивается на лоб «непоседливой» корове и колет ее при каждой попытке пробраться через забор. На ярмарке демонстрировался второй вариант изобретения Роуза: дощечка с остриями подвешивалась над уже построенным забором из проволоки или досок и визуально и физически отпугивала коров, пытавшихся сбежать.

В тот день никто не удосужился записать слова этих трех смеющихся мужчин — Джозефа Глиддена, Исаака Эллвуда и Джейкоба Хэйша, однако общая направленность их разговора кажется очевидной. Наверняка кто-то из них произнес вслух: «Не логичнее ли прикрепить такие колючки к проволоке, а не к доске?» Именно об этом и думали все трое. Такой усовершенствованный забор требовался для бизнеса каждого из них.

Это замечание (как и появившаяся затем инновация) предполагала довольно простое решение, однако последствия этого изобретения едва ли можно переоценить, причем не только для скотоводческой отрасли, но и для судьбы ковбоев. А если учесть, что колючую проволоку в будущем начнут использовать не только для огораживания территории, на которой пасся скот, но и для ограничения свободы людей (в основном в концентрационных лагерях), то эта случайная встреча на сельской ярмарке имела неожиданно серьезные последствия[208].

Уже через полгода все трое подали заявки на патенты[209] на колючую проволоку. Именно им, а также Джону Уорну Гейтсу, который вскоре подключился к этому бизнесу, принадлежит заслуга создания гигантской и чрезвычайно прибыльной отрасли. К 1884 г. производством колючей проволоки занимались более 100 компаний, причем 13 из них находились в окрестностях города Де-Калб[210]. В конечном итоге, как и в случае со скотобойнями, в этой области стала доминировать одна американская корпорация — гигантское предприятие, способное массово производить проволоку с минимальными затратами.

То, что эти события произошли именно там и именно в тот год, — одна из тех исторических случайностей, которые в ретроспективе кажутся почти предопределенными. Город располагался на краю прерий, где отсутствовали древесина и камень — традиционные материалы для изготовления заборов на Востоке страны. На Западе предпочитали простую проволочную изгородь различных видов, которая была недорогой и широкодоступной. Однако она не позволяла эффективно удерживать скот: животные просто протискивались сквозь нее, и это прекрасно знали три предпринимателя из Де-Калба. Попытки использовать альтернативные методы не увенчались успехом; перспективным выглядел вариант живой изгороди из маклюры оранжевой (Osage orange), однако с этим колючим растением было сложно обращаться, а пересадка и выращивание отнимали массу времени и усилий.

В такой ситуации требовалась более совершенная технология. Гомстедеры хотели, чтобы животные с открытых пастбищ и перегоняемые стада техасского скота не забредали на их участки, уничтожая урожай или заражая их собственный скот инфекционными заболеваниями. В условиях открытых пастбищ на Западе подразумевалось, что обязанность строить забор, который должен защищать от чужого скота, лежит на землевладельце или гомстедере. Наоборот, на Востоке и Среднем Западе именно владелец скота по закону был обязан создавать ограждение для него или отвечать за ущерб, нанесенный его животными чужой собственности. Железнодорожным компаниям тоже требовалось какое-то сдерживающее средство, чтобы не подпускать к рельсам бизонов и оленей. Колючая проволока стала очевидным решением. Ее время пришло.

Конечно, одно дело — придумать, а другое — сделать. Глидден вернулся домой и все последующие осенние вечера проводил на кухне, пытаясь придумать способ изготовления проволочных колючек, которые можно было бы крепить не к доске, а к обыкновенной стальной проволоке 12-го или 14-го калибра{101}, не слишком крепкой и гибкой, которую скобяные лавки продавали катушками. Момент озарения настал, когда он снял с полки на кухне ручную кофемолку и по какому-то наитию пропустил через жернова кусочек проволоки. Кофемолка скрутила проволоку в два аккуратных витка, каждый примерно в треть окружности кофейного зерна. С помощью кусачек он легко обрезал кончики и получил скрученную колючку. Сделав еще несколько таких колючек, Глидден нанизал их одну за другой на проволоку и быстро понял, что нужно как-то эти колючки закреплять, иначе все они съедут на один край. Он придумал следующее решение: добавил вторую нить гладкой проволоки, идущую параллельно первой. Если обернуть ее вокруг первой проволоки перед каждой колючкой и после нее, то колючки остаются на месте.

Вариант колючей проволоки, полученной с помощью кофемолки, стал прототипом конструкции, которую Джозеф Глидден запатентовал под весьма подходящим названием «Победитель». На протяжении целого поколения она будет доминировать в продажах колючей проволоки. Довольный своим изобретением, Глидден натянул демонстрационный экземпляр между двумя столбами у ворот своего хозяйства. Через несколько дней Исаак Эллвуд, который к тому времени уже разработал свой вариант ограждения, приехал на коляске вместе с женой посмотреть, что придумал конкурент. Увидев конструкцию Глиддена, Эллвуд с отчаянием понял, что она намного лучше его собственного примитивного решения. Он вернулся домой, хорошенько все обдумал и, признав поражение, предложил Джозефу создать партнерство для патентования и коммерческой разработки новой проволоки. Глидден согласился.

Тем же самым занимался немецкий лесопромышленник Джейкоб Хэйш. На самом деле в гонке за патент его версия с одновитковой колючкой S-образной формы опередила Глиддена в патентном бюро на неделю. Более того, у Джейкоба появились три отдельных патента, прежде чем Джозеф получил один. В последующие годы оба конкурирующих лагеря и созданные ими компании будут сражаться в патентных судах. Патентные споры также станут их излюбленным методом борьбы с другими новичками на этом рынке. В 1892 г. иск Хэйша против Глиддена дошел до Верховного суда Соединенных Штатов, который вынес решение в пользу Глиддена.

Однако заслуга по выводу технологии на коммерческий уровень принадлежит молодому 21-летнему предпринимателю из Иллинойса Джону Уорну Гейтсу, который в 1876 г. привез продукцию Эллвуда и Глиддена в Сан-Антонио — мекку техасского скотоводческого бизнеса. Там на Гейтса снизошло откровение, когда однажды вечером он сидел в мексиканском ресторане и наблюдал через окно за продавцом змеиного масла{102}, навязывающим свой товар прохожим на площади Милитари-плаза. Он понял, что ему нужен какой-нибудь эффектный способ убедить мир в достоинствах колючей проволоки. Так почему бы не построить в центре города загон из нее? Почему бы не запустить в этот загон самыми норовистых быков-лонгхорнов, каких он только сможет найти, и продемонстрировать, что колючая проволока способна удержать животных? С разрешения городских властей он приступил к реализации этого рекламного трюка, соорудив проволочный загон, подобного которому еще никто не видел. Сработала и таинственность, окружавшая проект, добавляя ему сенсационности, и в день демонстрации там собралась огромная толпа. Подобно продавцу змеиного масла, Гейтс начал громко выкрикивать: «Это самая лучшая изгородь в мире. Легкая, как воздух. Она крепче, чем виски. Дешевле, чем пыль. Полностью стальная, длиной в целые мили. Еще не родились животные, которые смогут пробраться через нее. Ведите своих бычков, джентльмены!»[211]

В этот момент в загон запустили группу быков-лонгхорнов — по разным сообщениям, их насчитывалось от 25 до 135 голов. После этого Гейтс позволил новой технологии говорить самой за себя. Спровоцированные видом толпы разъяренные быки по очереди бросались на проволочное ограждение, но отступали, ужаленные колючками. Даже когда двое мужчин принялись сердить животных зажженными факелами, те не смогли прорваться. В конце концов боль от соприкосновения с остриями проволоки усмирила быков, и они принялись с недовольным видом топтаться на безопасном расстоянии от забора.

Согласно большинству свидетельств, к вечеру Гейтс продал несколько сотен миль своего товара по 18 центов за фунт, получив таким образом свой первый куш с колючей проволоки. Позже он поссорился с Эллвудом и его партнерами из-за доли прибылей и уехал в Сент-Луис, открыв собственную фирму. Используя обширные связи, налаженные за годы работы продавцом, и сознательно игнорируя патенты других участников этой отрасли, он создал собственную компанию, а затем систематически выкупал фирмы своих конкурентов. Он построил крупную монополию в проволочном бизнесе — фирму American Steel and Wire, которую в 1901 г. продал компании U. S. Steel. Не удовлетворившись этим, он занялся строительством и продажей железных дорог, а также помогал застраивать город Порт-Артур (штат Техас). Гейтс был заядлым игроком: он вырос на железнодорожной станции Вест-Чикаго, с малых лет играя в покер. Однажды он принял участие в недельном марафоне по покеру в поезде, медленно следовавшем из Чикаго в Нью-Йорк. Сообщается, что в 1900 г. он выиграл на скачках в Англии 600 000 долларов, поставив всего 70 000. Пожалуй, самый знаменитый из связанных с ним случаев — якобы заключенное им пари на миллион долларов по поводу того, какая из двух капель дождя, стекавших по оконному стеклу, первой достигнет подоконника; в истории не сохранилось сведений о том, выиграл ли он[212]. Когда в 1911 г. Джон Поспорь-на-Миллион Гейтс умер от рака горла в Париже в возрасте 56 лет, его похороны организовали в отеле «Плаза» в Нью-Йорке.

Благодаря рекламной акции Гейтса продажи колючей проволоки начали быстро расти в соответствии с одной из тех «кривых адаптаций продукта», которые приводят в восторг инвесторов с Уолл-стрит и приносят им богатство. Бизнес мгновенно вырос до гигантских масштабов: в 1876 г. было произведено 2,8 млн фунтов проволоки (примерно 1270 метрических тонн); в 1877 г. — 12,8 млн; в 1878 г. — 26,6 млн; в 1879 г. — 50,3 млн; в 1880 г. — 80,5 млн фунтов. И это было только начало: в 1950 г. в мире произведут и продадут примерно 482 млн фунтов (почти 220 000 т.) этого товара[213]. Появились различные виды колючек[214], такие как «колесико шпоры» или «звено цепи», некогда хрупкая и неровная мягкая сталь уступила место более прочной на разрыв, а вместо окрашивания стали использовать оцинковку.

Со временем территория вокруг города Де-Калб (штат Иллинойс) превратился в своего рода Кремниевую долину инноваций в индустрии колючей проволоки, и в какой-то момент свои заводы по ее производству открыли 13 компаний.

Предложенная Глидденом простая модификация обычной проволочной ограды оказалась удивительно революционной технологией. Первоначально она была популярна у гомстедеров и железнодорожников, но вскоре колючей проволоке нашли применение и владельцы ранчо. Уровень смертности у быков на открытых пастбищах был в пять раз выше, чем у коров. Устраивая ограждение для самцов, которые стоили дороже самок, скотоводы обеспечивали им защиту и в то же время лучше контролировали процесс размножения. Колючая проволока обладала и другими преимуществами: она позволяла сократить расходы. Да, приходилось нести значительные затраты на покупку и возведение забора, зато больше вам не надо было беспокоиться о том, что ваш скот отобьется и смешается с чужими стадами, что влекло за собой проблемы с переклеймением и кражей мэвериков. Забор также снижал потери от хищников — особую проблему представляли волки. К тому же, если вы огораживали свое ранчо колючей проволокой, вам не нужно было дважды в год проводить трудоемкий сбор скота, а значит, требовалось меньше ковбоев, что, в свою очередь, означало снижение затрат на оплату труда и повышение рентабельности. Кроме того, с помощью забора можно было отгородиться от гомстедеров и выделить водопои или лучшие пастбища в собственное исключительное пользование — по крайней мере, идея была такой, хотя позже это привело к конфликтам. Лежащая в основе этого экономика была предельно ясна: чем больше ранчо, тем больше отдача от инвестиций в изгороди из колючей проволоки. Это во многом объясняет размер ранчо XIT в Техасе, которое располагалось на полосе земли шириной около 30 миль, проходившей через десять округов{103} в Техасском выступе: при площади около 3 млн акров (свыше 12 000 км^2) оно было крупнейшим огороженным скотоводческим хозяйством в мире.

Однако колючая проволока имела и ряд существенных недостатков. Например, во время сильной метели скот мог оказаться прижатым к изгороди, и животные иногда замерзали до смерти; тогда как без проволоки скот имел возможность спокойно двигаться по ветру. Кроме того, проволока оставляла дырки в коже животных, что приводило к заражению личинками мясной мухи: насекомые откладывали яйца в ранки. Эта проблема решилась с появлением в середине 1880-х гг. варианта проволоки с укороченными колючками. Но какими бы ни были недостатки колючей проволоки, сопротивляться ее распространению было невозможно.

Скотоводческие магнаты стали повсеместно использовать колючую проволоку, когда их устремления начали расходиться с интересами более мелких партнеров по бизнесу, а также с интересами ковбоев и гомстедеров. Это приводило к мелким конфликтам (например, сносам изгородей), что в конечном итоге переросло в войны за пастбища, разразившиеся в конце эры скотоводческого бума.

Этим конфликтам способствовали и другие факторы, например засуха, рост безработицы среди ковбоев и страх перед монополиями. Но в основном все споры сводились к тому, кто и каким образом использует новую проволоку.

Распространение колючей проволоки, которую многие восприняли как новое полезное средство, имело и другие масштабные последствия для истории и культуры открытых пастбищ. Она навсегда уничтожила шансы на восстановление стад бизонов и многочисленных племен индейцев Великих равнин, жизнь которых некогда зависела от этих животных. Теперь открытые пастбища можно было нарезать на ранчо и гомстеды. В этом смысле развитие колючей проволоки захлопнуло дверь для одной культуры и открыло для другой.

10. Замок Фрюэна

Мортон Фрюэн и его брат Ричард стали одними из первых членов Шайенского клуба. Подобно Хьюберту и Артуру Тешмахерам, а также приятелям Тешмахеров по Гарварду, они относились к числу тех состоятельных молодых людей, которые, приехав в Шайенн, получили волнующий опыт покупки ранчо и совершили увлекательное путешествие по местным магазинам для приобретения всего необходимого для его обустройства. Как и братья Тешмахер и Элрихс, они вскоре построили дом в Шайенне, чтобы постоянно участвовать в местной жизни, занимаясь бизнесом и предаваясь удовольствиям.

Когда братья Фрюэн только приехали на Запад, они провели лето 1878 г. в компании трех друзей по Кембриджскому университету, охотясь на дичь в западном Вайоминге. Они убивали вапити, чернохвостых оленей, вилорогов и толсторогих баранов, ставили на ночь крошечные двухместные альпийские палатки[215] и использовали спальные мешки из меха опоссума с подкладкой из мягких рысьих шкур. В конце года, когда их приятели вернулись в Англию, братья начали всерьез искать подходящее место для своего будущего скотоводческого хозяйства.

В сопровождении двух егерей Фрюэны отправились из того места, где ныне располагается город Коди (штат Вайоминг) через Бигхорнские горы, чтобы осмотреть землю в отдаленной долине, где уже не было индейцев; они слышали, что эта территория могла бы подойти для ранчо. Они ехали по сельской местности, изобилующей дичью, — такого рая для спортивной охоты братья не видели нигде, кроме Восточной Африки. По пути они встретили бедных, но дружелюбно настроенных индейцев племени шошонов, вооруженных лишь луком, стрелами и единственной старенькой винтовкой Springfield. Индейцы попросили их подстрелить несколько бизонов, чтобы пополнить зимний рацион племени, и братья с радостью согласились. Спустя несколько дней, при переходе через высокий перевал, путь им преградил сильный снегопад. Пробиться сквозь сугробы было невозможно, однако проводнику пришла в голову идея использовать в качестве снегоочистителя находившееся неподалеку стадо бизонов. Направив своих лошадей в сторону животных, всадники с криками погнали их вперед, как стадо лонгхорнов. Бизоны протоптали в снегу дорогу длинною пять миль и, двигаясь за ними, путешественники преодолели перевал. Фрюэн вспоминал, как самцы, идущие впереди стада, поднимались и опускались в глубоком снегу — подобно дельфинам в волнах. Через день четверо мужчин спустились с гор в широкую долину длиной и шириной в сто миль, где, к их удивлению, не обнаружилось снега. Посредине долины в окаймлении тополей текла, извиваясь, река Паудер, которая и дала ей имя. Через несколько минут всадники уже неслись галопом по рыжеватой осенней траве, казавшейся густой и пышной, словно лисий мех.

Братьев поразила умиротворенность здешней природы и плавный волнистый ландшафт с почти чувственными очертаниями. Даже не особо разбираясь в скотоводстве, Фрюэны поняли, что эта земля идеально подходит для выпаса. Прежде всего, здесь было много воды. Действительно, по данным историка Джона Дэвиса, взявшего на себя труд провести соответствующие подсчеты, с восточных склонов Бигхорнских гор на территорию, которая позже станет округом Джонсон, сбегает 13 глубоких потоков[216], обеспечивающих достаточное количество кристально чистой воды, а изобилие воды обычно означает изобилие травы. Большинство этих ручьев впадали в Паудер или в Тонг (обе эти реки текли на север в сторону Монтаны). Кроме того, пологий рельеф позволял легко передвигаться на лошади.

Фрюэны наткнулись на одно из самых девственных и плодородных пастбищ на американском Западе. Если и существовала такая вещь, как Шангри-Ла{104} для скотоводов, то это, несомненно, была она. Другие люди, прибывшие туда позже, чувствовали то же самое, и по прошествии времени кажется далеко не случайным, что именно здесь, в долине реки Паудер, развернулась наиболее ожесточенная борьба за землю — и именно здесь эра скотоводства на открытых пастбищах подошла к печальному концу, завершившись битвой между крупными магнатами-скотоводами и ковбоями. Позже, поколение спустя, эта долина станет центром угольной промышленности Соединенных Штатов, местом, где расположены богатейшие месторождения и крупнейшие шахты. Мортон Фрюэн так и не смог забыть миг, когда обнаружил эту землю. «Не было видно ни единого человеческого жилища, — вспоминал он в своих мемуарах. — Ни скота, ни бизонов… Как поразительна мысль, что в течение последующих пяти лет этой огромной территории размером не меньше пятисот миль суждено было наполниться поселенцами и их скотом»[217]. Но в тот восхитительный момент вся долина лежала перед братьями как на ладони и была в полном их распоряжении.

Весной следующего года Фрюэны приступили к строительству крупного охотничьего дома, который должен был стать их основной базой. Братья назвали это строение «Домашним ранчо», но по меркам американского Запада того времени здание было настолько большим, что его быстро окрестили «Замком Фрюэна». Им требовалось достаточно внушительное и комфортабельное сооружение, чтобы приглашать своих друзей-аристократов из Англии на ежегодную охоту. Развлекая этих людей на берегах реки Паудер, братья надеялись уговорить их вложить деньги в торговлю скотом.

Дом, который был построен из стесанных сосновых бревен, а затем оштукатурен, стоял на возвышенности с видом на излучину реки Паудер. Он напоминал Брикволл-хаус, родовой особняк в стиле Тюдоров в Сассексе, где выросли братья, хотя и был гораздо меньше. На первом этаже располагались кабинет, гостиная, кухня, кладовая и большой зал. В гостиной стояло пианино, купленное в Чикаго вместе со всей обстановкой, большую часть которой доставили в Рок-Крик поездом. Оттуда пианино везли двести миль на подпрыгивающей на ухабах повозке, которую тащили волы. Сегодня оно находится в Мемориальном музее Джима Гэтчелла в Баффало (штат Вайоминг) — наряду с куском облицовки от Замка Фрюэна и черно-белой фотографией самого Мортона Фрюэна в щегольском наряде из выделанных оленьих шкур.

В большом зале длиной и шириной около 40 футов (12 м) с обеих сторон располагались каменные камины, сложенные из речных валунов, отшлифованных весенними потоками. На стенах из сосны вскоре появились копья и перьевые головные уборы индейцев, бобровые шкуры, рога вапити, головы бизона, оленя и толсторога. Лестница из орехового дерева, привезенная из Англии, вела на небольшую открытую галерею, где, по замыслу Фрюэнов, когда-нибудь будет играть оркестр для их гостей. Дом был столь же грандиозен, как и амбиции братьев. Мортон Фрюэн хвастался: «Двадцать человек могут с комфортом обедать в зале, а после выйти и посидеть на веранде, наблюдая за тем, как огромные пурпурные тени наплывают на прерии с гор»[218].

В книжном шкафу в гостиной стояли книги «Демократия в Америке» Токвиля, «История умственного развития Европы» Дрейпера, работы историков Джеймса Энтони Фруда и Томаса Бабингтона Маколея, а также популярного в то время романиста Эдварда Бульвер-Литтона. Над пианино висела цветная гравюра Джорджа Эрла «Поло в Херлингеме», на которой были изображены три близких друга Мортона Фрюэна — Чарли Фицвильям, Джон Броклхерст и сэр Чарльз Майкл Уолсли, которые часто приезжали на ранчо. Всадники на гравюре красовались на поле легендарного Херлингемского клуба[219], основанного в 1869 г. на берегу Темзы в пригороде Лондона.

Охота в долине реки Паудер и в окрестных Бигхорнских горах оказалась превосходной. Опасаясь, что после того, как слухи об этом распространятся, сюда ринутся английские охотники, Фрюэн написал письмо в журнал The Field, в котором очень сильно преувеличил опасность нападения индейцев. «Я чувствую, что имею право на эти горы, и „мы“ сохраним здешнюю дичь для наших друзей», — писал он своей невесте[220].

Свое первое стадо с тавром 76 Фрюэны приобрели у Тима Фоули — владельца ранчо на реке Суитуотер. Согласно местной легенде, Мортон Фрюэн заплатил за этот скот дважды. Когда Фоули прогонял животных мимо англичанина, чтобы тот мог их пересчитать, хозяин заставил стадо обойти вокруг холма и вернуться в загон — таким образом, одни и те же животные прошли мимо покупателя дважды. В своих мемуарах Фрюэн рьяно отрицал достоверность этой байки, настаивая на том, что «в этой истории нет ни крупицы правды»[221]. Мортон утверждал, что на самом деле при приобретении животных использовал стандартную для того времени методику: он взял среднее число телят, родившихся в стаде за три предыдущих года, и умножил его на пять, чтобы оценить общий размер стада. Однако подобные методы оценки размера стада «по бухгалтерским книгам», а не с помощью реальных подсчетов, вызывали сомнения, и это впоследствии станет одной из проблем, которая доставит немало неприятностей скотоводам на открытых пастбищах.

Затем последовали другие приобретения, и стада Фрюэна в конечном итоге увеличились до 70 000 голов. Но еще до прибытия скота братья кинули в Шайенне клич, что им нужны ковбои. Вскоре они собрали группу из двух десятков работников и присматривавшего за ними бригадира, англичанина Фреда Хесса. Позже Хесс сыграет важную роль в последующих войнах за пастбища. Ковбоев разместили в жилом бараке, расположенном в нескольких милях к югу от хозяйского дома, чтобы клеймение, объездка, игра в подковы{105} и общее буйное поведение работников не смущали спокойствие обитателей Замка Фрюэна и гостей-охотников из Англии, постоянно сменяющих друг друга.

В первые годы существования отдаленное местоположение ранчо Фрюэнов (их компания называлась Big Horn Ranche) было сопряжено с реальными рисками. Непросто было доставлять в долину даже необходимое количество провизии, не говоря уже о том, чтобы тащить туда пианино. В октябре первого года Мортон едва не погиб, пытаясь пройти последние 40 миль (примерно 64 км) до железнодорожной станции Рок-Крик после того, как его лошадь повредила ногу. Последние десять миль пути ему пришлось пробиваться через трехфутовые сугробы снега, покрытого настом. В общей сложности он прошел 40 миль за 26 часов, борясь со сном и непреодолимым желанием просто сдаться. «Никогда в жизни я не был в такой опасности»[222], — вспоминал он.

Чтобы ранчо в столь отдаленном месте могло нормально функционировать, братьям требовалась дополнительная инфраструктура. Сначала они построили магазин и почтовое отделение у переправы через Паудер, расположенной в 20 милях (32 км) ниже по течению. Для связи с магазином они проложили одну из первых в этом районе телефонных линий, после чего новая технология неизменно приводила в замешательство появлявшихся в фактории индейцев. Мортон также начал строительство холодильных складов на возвышенности Шерман-Хилл — самой высокой точке вдоль объединенной тихоокеанской железной дороги на Территории Вайоминг. Здесь он рассчитывал организовать предприятие по разделке и хранению говядины без применения настоящего холодильного оборудования, используя для сохранения мяса круглогодично низкую температуру на вершине. Вскоре после этого он взял на себя главную роль в преобразовании округа Джонсон в полноценный округ Вайоминга, собрав необходимые подписи — даже у тех, кто, как он подозревал, были нарушителями закона.

Братья Фрюэн были полны амбиций и с самого начала готовы к любым авантюрам спекулятивного характера. Почти сразу же они изучили возможность покупки угольной шахты[223] на юге штата Айдахо, рассчитывая, что дешевле доставлять в Сан-Франциско уголь оттуда, чем из Пенсильвании. Затем они занялись техасскими пещерами с летучими мышами в надежде экспортировать гуано в Англию — либо как источник селитры для производства взрывчатых веществ, либо как садовое удобрение. Они заняли деньги на покупку пещер, но обнаружили, что их партнер — некомпетентный шарлатан с пристрастием к азартным играм. Бизнес потерпел крах, когда первая партия гуано, доставленная в Англию, погубила гардении их друзей. Это неудачное предприятие стало предвестником грядущих неудач.

С наступлением осени братья вернулись на Восток. Как и многие скотоводческие магнаты того времени, они стали сезонными скотоводами и в значительной степени отсутствующими землевладельцами{106} — еще один фактор, который приводил к плохому управлению в зарождающейся отрасли и отсутствию доверия между владельцами ранчо и наемными ковбоями.

В Нью-Йорке Мортон счел себя обязанным посетить своего друга детства, бывшего соседа из Лестершира Уильяма Батлера Дункана, который теперь жил в здании из красновато-коричневого песчаника на Пятой авеню. Оказавшись той осенью на званом ужине за прекрасным овальным обеденным столом из гондурасского красного дерева, «отполированного возрастом и уходом», Фрюэн познакомился и подружился с представителями зарождающегося нью-йоркского мира скачек. В эту группу входили два близких друга и деловых партнера Леонард (Ларри) Джером и Уильям (Билл) Трэверс — два из трех миллионеров с Уолл-стрит, которые организовали знаменитые «Золотой», «Серебряный» и «Алмазный» обеды в ресторане «Дельмонико». Пользовавшийся успехом Трэверс отличался остроумием, несмотря на выраженное заикание. Однажды Мортон услышал, как Джером поддразнивал друга:

— В самом деле, Билл, в Нью-Йорке ты заикаешься гораздо сильнее, чем дома в Балтиморе.

— П-п-приходится, — ответствовал Трэверс. — Нью-Йорк же гораздо больше[224].

Мортон был особенно расположен к Трэверсу, который с удовольствием принимал участие в ночных развлечениях молодежи, однако именно Леонард Джером, обладатель пышных моржовых усов, вскоре стал его тестем. Джером сколотил состояние, занимаясь короткими продажами на бирже (то есть играя на понижение) на Уолл-стрит, — практически так же, как Джозеф Патрик Кеннеди (отец будущего президента США) спустя поколение. Он построил в Нью-Йорке огромный пятиэтажный особняк по адресу 26-я Восточная улица, 32 с видом на парк Мэдисон-сквер; в нем имелся театр на 600 мест, собственный бальный зал и пристроенная трехэтажная конюшня для лошадей и экипажей. Во время бунтов против призыва в 1863 г.{107} Джером установил недавно изобретенный пулемет Гатлинга в окне здания The New York Times на Парк-Роу, 41, чтобы защитить от бунтовщиков редакцию молодой газеты, в которую вложил деньги. Однако игра на бирже была и остается рискованным занятием. Джером сколотил большое состояние в первые годы своей работы на Уолл-стрит, потерял все в 1856 г., вернул большую часть в 1860-е и 1870-е гг., но теперь снова был близок к краху.

Помимо любви к скачкам, Джером был также неравнодушен к женщинам. По слухам, его дочерью была знаменитая оперная певица Минни Хаук, карьере которой он, как заботливый отец, исправно помогал. Его многострадальная жена, разочарованная неверностью мужа и собственной неспособностью пробиться в высшие круги манхэттенского общества, который возглавляла миссис Астор и ее группа «Четыреста»{108}, в конце концов переехала в Париж вместе с тремя исключительно привлекательными юными дочерьми. И в самом Париже, и при королевском дворе нувориши со всего мира по-прежнему оставались желанными персонами. Старшая дочь Джеромов Клара впервые была представлена высшему обществу при дворе императрицы Евгении, и все три девушки быстро обзавелись друзьями среди французской знати. Оказавшись при дворе, миссис Джером начала искать для своих дочерей блестящие партии среди европейской аристократии. Но прежде, чем ей это удалось, женщинам пришлось бежать в Лондон, когда разразилась Франко-прусская война — и столица Франции попала в осаду. Они едва вырвались из Парижа, сев на последний поезд, покидавший город.

В Лондоне четыре женщины поселились в отеле Brown’s в районе Мейфэр. Вскоре дочери пополнили список из примерно сотни богатых американских дебютанток, из которых выбирали невест те представители британской аристократии и поместного дворянства, которые отчаянно пытались восстановить свое тающее состояние.

Первой к алтарю пошла средняя дочь — царственная красавица по имени Дженни. Во время недели парусной регаты в Каусе Дженни познакомилась с лордом Рэндольфом Черчиллем. Они мгновенно влюбились друг в друга. Черчилль был третьим сыном 7-го герцога Мальборо, семья которого занимала самое высокое положение среди английской знати после королевской. Брак стал возможен благодаря деньгам Леонарда Джерома, который ежегодно предоставлял дочери и ее супругу 10 000 долларов. Но даже с этими средствами молодая пара с трудом справлялась со своими финансовыми обязательствами — как и все остальное семейство Черчиллей, которое, несмотря на наличие фантастически роскошного Бленхеймского дворца и обширных земельных владений, находилось на грани банкротства. Спасение пришло в 1895 г. в виде брака по расчету между 9-м герцогом Мальборо и Консуэло Вандербильт, единственной дочерью железнодорожного магната Уильяма Киссама Вандербильта, доброго друга Леонарда Джерома. Консуэло принесла своему мужу приданое в размере 2,5 млн долларов[225] и пожизненный ежегодный доход в размере 100 000 долларов; это позволило поправить финансовое положение семейства Мальборо.

Клара Джером, старшая из дочерей Леонарда, была голубоглазой блондинкой со светлой кожей. Она имела привычку постоянно всюду опаздывать, и ее мечтательная романтичная натура резко контрастировала с непомерным честолюбием ее сестры Дженни. За Кларой ухаживал граф Эссекс, и она «более или менее поощряла его», когда в конце осени 1879 г. отец познакомил ее в Нью-Йорке с Мортоном Фрюэном. Очарованный Кларой, Мортон включил все свое красноречие и обаяние. После первоначального (возможно, сделанного ради приличий) отказа девушка приняла его предложение. Единственная заминка произошла, когда Леонард Джером заявил, что, по его мнению, никакой договоренности о приданом Клары не было. Ошеломленный Мортон выразил протест, и помолвка едва не была расторгнута.

«Не было никаких недопониманий на этот счет, — писал Мортон Кларе в письме из Лондона. — Ни ты, ни я не совершили бы такой глупости!»[226] Но затем он сразу добавляет: «Ты же понимаешь, дорогая, я весьма далек от того, чтобы роптать на то, что я беру тебя ни с чем».

В конце концов Мортон успокоился, когда Джером подарил дочери изящное колье с 30 бриллиантами, предположительно то самое, которое купил для своей жены за 30 000 долларов в Tiffany & Co. несколько лет назад. Хотя бриллианты оказались весьма кстати, наличных денег молодожены не получили, и это стало для них проблемой.

Пара обвенчалась в церкви Благодати на Манхэттене в июне 1881 г. — Клара, кстати сказать, опоздала на церемонию, заставив жениха паниковать. Затем гости собрались в бальном зале, в расположенном неподалеку в особняке Джерома на Мэдисон-сквер, хотя семья уже не занимала этот дом. Шафером Мортона стал барон Бэгот, адъютант генерал-губернатора Канады, а на церемонии в переполненной церкви присутствовали лорд Стаффорд, сын 3-го герцога Сазерленда, одного из самых богатых людей в Англии, имевшего больше собственности, нежели кто-либо другой в королевстве, и Пьер Лорийяр IV, близкий друг Мортона и любитель скачек.

Накануне Лорийяр, оказавшись возле телеграфного аппарата в манхэттенском Юнион-клубе, узнал, что его жеребец Ирокез, потомок выдающегося Лемингтона, выиграл престижное Эпсомское дерби, став первой в истории американской лошадью, победившей в классических европейских гладких скачках. Жокеем-победителем был друг Мортона Фрюэна — Фред Арчер, участник Кубка Донкастера. Мортан Фрюэн и Леонард Джером отпраздновали эту победу в клубе с Пьером Лорийяром. В последующие годы Лорийяр, наследник империи курительного и нюхательного табака и основатель поселка Такседо-Парк к северу от Нью-Йорка (как охотничьей и рыболовной площадки для своих друзей), стал верным другом Мортона, одалживая ему деньги на ряд его неудачных предприятий.

Молодожены провели медовый месяц[227] в Вест-Пойнте, а затем Мортон впервые повез Клару в Замок Фрюэна. Он надеялся, что такие поездки летом на Запад станут ежегодными. Поначалу все шло по плану. Клара восторженно описывала окрестности своей сестре Леони: «Это наш настоящий медовый месяц. Мортон — самый милый sur terre [на земле]… воздух просто восхитителен, пейзажи прекрасны: неподалеку виднеются заснеженные Бигхорнские горы, и стада антилоп проходят мимо нашего дома, спускаясь к реке на водопой». В то лето в Замок постоянно приезжали гости, желающие попробовать свои силы в охоте на местную крупную дичь, в том числе большой друг Мортона, известный своим тщеславием и мотовством Хью Лоутер и его жена, бывшая леди Грейс Гордон. Через год, после смерти брата, Лоутер станет графом Лонсдейлом и наследником угольных шахт Камберленда. Он получил прозвище «желтый граф» за склонность одевать слуг в желтую одежду, парк желтых автомобилей и желтые гардении, которые всегда носил в качестве бутоньерки. Среди гостей были также генерал-майор Джон Броклхерст, будущий конюший королевы Виктории, его жена, а также игрок в поло Чарли Фицвильям. В последующие годы приезжали не менее примечательные личности: 7-й граф Мейо, отца которого — четвертого генерал-губернатора Индии — зарезал душевнобольной заключенный в исправительной колонии на Андаманских островах; 5-й граф Донамор, «ирландский охотничий контингент» которого из-за неумелых действий стал объектом насмешек во время Англо-бурской войны; 9-й маркиз Куинсберри — «пустоголовый пьяница и отщепенец[228]», по определению Оскара Уайльда, с которым они враждовали; сэр Морис де Бунзен, который застрелил единственную дойную корову на ранчо, умудрившись по непонятной причине принять ее за бизона; а также чета Бейкеров — сэр Сэмюэл Бейкер, исследователь, натуралист и охотник на крупную дичь, и его жена леди Бейкер, которую сэр Сэмюэл заполучил на невольничьем аукционе в болгарском городке Видине{109}.

Разведение скота на ранчо отошло на второй план, уступив первенство охоте и рыбалке. Одна из записей в книге гостей гласит: «Большой медведь размером восемь с половиной футов едва не прикончил Ханну [егеря]. Ловат Уайз [гость] с пятнадцати футов убил зверя на месте. Ханна сильно покалечен, но выживет»[229]. В реке Паудер в огромных количествах вылавливали форель весом от одного до трех фунтов.

В августе Клара обнаружила, что беременна, и супруги объявили об этом собравшимся гостям, которые отреагировали тостами и поздравлениями. Однако в начале октября во время охоты Кларе стало плохо, и ее пришлось срочно везти к врачу в Шайенн — это путешествие на юг заняло целый день. Там у нее случился выкидыш. Отрезвленная этим событием, она уехала на Восток. Больше она никогда не вернется в Замок Фрюэна — и вообще на американский Запад. Все ее трое детей появятся на свет в Лондоне.

С этого события начались все дальнейшие неприятности Мортона Фрюэна.

Через некоторое время началась вражда между Мортоном и Ричардом, равноправными партнерами в компании Big Horn Ranche. «Мы страшно поссорились, и, стыдно сказать, мне пришлось поднять на него руку»[230], — вспоминал позже Мортон. Ричард был неуравновешенным и раздражительным, а Мортон — эгоцентричным и непрактичным, но разногласия заключались не только в их поведении и темпераменте. В основном они были связаны с расточительностью Мортона, отсутствием прибыли от скотоводческого бизнеса, а также с высокими затратами на содержание Замка Фрюэна. Наконец, Ричард заявил о своем желании разорвать партнерские отношения. Состояние Мортона было меньше, чем у Ричарда, и он не мог выкупить долю брата. Казалось, что ранчо придется продать как раз в тот момент, когда бизнес начал набирать обороты. Тогда Мортон придумал план по превращению ранчо в настоящую скотоводческую компанию: он предложил выпустить и продать акции, как это сделали шотландцы в Эдинбурге и Данди. Братья могли бы продать этой компании свои доли в обмен на акции, и вместо сворачивания бизнес удалось бы расширить с помощью привлеченного таким образом дополнительного капитала. В идеале Мортон остался бы на посту управляющего.

С этой целью он немедленно отправился в Лондон. Для создания акционерного общества требовалось не менее семи инвесторов. С этим проблем не было, однако Мортон хотел, чтобы в совет директоров вошли несколько известных людей. В последнее время в лондонском Сити появилась тенденция включать в совет директоров пэров, чтобы придать компаниям налет аристократизма. Таких директоров стали называть «декоративными» или «гинейскими свинками»{110}[231]. К счастью, одна из американских подруг Клары — Консуэло Изнага, дочь богатого кубинского дипломата и сахарного магната — недавно вышла замуж за сына 7-го герцога Манчестера. Только что вернувшийся из деловой поездки по Америке 59-летний герцог, по слухам, искал возможности для инвестиций. Фрюэн поспешил к нему в лондонский офис и уговорил занять должность номинального председателя совета директоров. После этого подписаться на акции согласились и другие инвесторы, например граф Уорнклифф, железнодорожный и угольный магнат из Йоркшира, и лорд Генри Невилл. К ним присоединился даже один джентльмен из Данди — Эндрю Уиттон, который входил в советы директоров нескольких скотоводческих компаний и управлял поместьями графа Уорнклиффа.

Акт об акционерных компаниях 1862 г. требовал регистрировать компании с 20 и более акционерами, а это, в свою очередь, означало, что Лондонская фондовая биржа признавала такое предприятие открытым акционерным обществом. В конце 1882 г. новая фирма Мортона Фрюэна Powder River Cattle Company стала первой британской скотоводческой компанией, получившей такой статус.

В целом собранный капитал составил 300 000 фунтов стерлингов: 10 000 привилегированных акций продали по 10 фунтов, а 40 000 обыкновенных акций — по 5 фунтов. Фрюэн получил 12 000 фунтов наличными и 8000 обыкновенных акций в обмен на земли, приобретенные им в соответствии с Гомстед-актом и Законом о пустынных землях (160 акров и 640 акров соответственно), а также на стадо крупного рогатого скота, которое теперь насчитывало 40 000 голов. Мортон согласился стать управляющим компании до 1 ноября 1887 г. Его зарплата должна была составлять треть годовой прибыли, но после выплаты акционерам 10 % дивидендов. По окончании срока действия контракта в 1887 г. предполагалось провести оценку собственности, и если стоимость компании превысила бы исходную сумму 300 000 фунтов стерлингов, то ему полагалась треть такой прибавки — в качестве так называемых отложенных поощрительных выплат. В наши дни о таком щедром вознаграждении могут договориться только самые востребованные хедж-фонды и частные инвестиционные фонды. Таким образом, у Мортона имелись серьезные стимулы для того, чтобы постараться сделать работу компании успешной.

Однако, как и при любом объявлении об эмиссии акций, дьявол крылся в деталях. Согласившись на выпуск привилегированных акций, Фрюэн предоставил владельцам таких акций не только приоритетное право на ежегодные дивиденды, но и режим преференций в случае необходимости ликвидации компании — деталь, которою он либо упустил из виду, либо слишком легко с нею согласился. Привилегированные акции можно было выкупить, но только через пять лет. По всей видимости, Фрюэн считал выкуп практически гарантированным и поэтому не придал значения данному пункту, и это тоже оказалось ошибкой. Привилегированные акционеры прекрасно понимали, что, если что-то пойдет не так, они получат эффективный контроль над компанией.

Брат Мортона Ричард с самого начала был настроен скептически, и его слова оказались пророческими: «Говорю тебе прямо: ты не сможешь с этим справиться… Это все хорошие планы, но ты не сможешь их осуществить»[232]. Однако Мортона это не остановило. Воодушевленный достигнутым, он вернулся в Вайоминг, и на деньги, вырученные от продажи акций, начал скупать соседние стада. Он отправил письмо жене, предлагая свободно тратить деньги: «Ни в чем себе не отказывай, дорогая женушка, мы так быстро зарабатываем, что нет ничего неосмотрительного в том, чтобы без ограничений тратить деньги и наслаждаться жизнью; надеюсь, тебе удалось найти лакея. Готова ли новая карета?»[233] В другом письме к ней он писал: «Эти дорогие нашему сердцу вульгарные деньги. Не смейся над моим энтузиазмом, если я скажу, что мечта о бриллиантах, возможно, уже вполне осуществима».

Примерно через месяц он написал циркулярное письмо своим акционерам — пространный проспект, в котором надеялся продемонстрировать свое глубокое понимание скотоводческого бизнеса и знание всех его нюансов. Прежде всего он полностью опроверг существование угрозы чрезмерного выпаса скота, сочтя ее практически невозможной. Далее он отмахнулся от риска обвала цен на говядину, отметив, что «также неразумно ожидать и падения цен на говядину, напротив, сейчас стоит чрезвычайно трудная проблема: как во что бы то ни стало обеспечить население Соединенных Штатов мясом»[234]. Он утверждал, что продажи говядины должны расти на 25 % в год, только чтобы удовлетворить текущий спрос, который растет так же быстро, как и население США. Вдохновленный такими перспективами, он легкомысленно отмахнулся от рисков, связанных с плохой погодой: «Я также могу с полным основанием утверждать, что на реке Паудер не бывает снегопадов, что хорошо известно в этих местах, и именно указанная особенность впервые привлекла мое внимание к этому району зимой 1878 г.». В заключение он выразил сожаление по поводу практики покупки западных земель для обеспечения законных прав на открытые пастбища — эти деньги пришлось бы платить в ущерб дивидендов, и он не видел в этом никакого смысла: «Я не могу представить себе более ошибочной политики, нежели платить деньги за землю, которой можно пользоваться бесплатно…» Заявив о нежелании прогнозировать доходность инвестиций, он далее опроверг сам себя, утверждая, что не видит причин, по которым вложения в компанию в размере 10 000 фунтов стерлингов не смогли бы удвоиться за четыре года при выплате годовых дивидендов в 15‒20 %.

Увы, через некоторое время оказалось, что он был абсолютно неправ по всем этим пунктам.

Тем временем в Бедлендс на Территории Дакота приехал маркиз де Морес с опционным договором на приобретение участка земли и нескольких зданий. Однако при осмотре оказалось, что постройки ни на что не годны, а земля не стоит тех денег, которые за нее просят. Он разорвал договор, пересек на лошади реку Литл-Миссури, нашел участок, который ему понравился гораздо больше, и купил его. Решив посвятить место, которому вскоре предстояло стать скотоводческим городком, своей беременной жене Медоре, он назвал участок в ее честь и вместе со своим личным секретарем Уильямом ван Дришем отметил это событие, разбив бутылку шампанского о столб палатки.

Вскоре маркиз отказался жить в палатке. Он приобрел у железнодорожной компании Northern Pacific вагон с роскошной обстановкой и перевез его на участок недалеко от Медоры. Обустроившись с комфортом, он приступил к созданию своей империи. Де Морес сразу же приобрел 24 000 акров (около 97 км^2) прилегающих к его участку земель, нанял более 150 плотников и прочих работников и начал возводить штаб-квартиру для своей компании, зарегистрированной под названием Northern Pacific Refrigerator Car Company. Вскоре его предприятие стало крупнейшей скотобойней к западу от Чикаго. Он также начал строительство собственного особняка, расположенного высоко над обрывом с видом на реку Литл-Миссури. Этот деревянный дом с 26 комнатами и широкой верандой местные жители стали называть «Шато», хотя это слово (по-французски «замок» или «поместье») не слишком подходило для фактически просто большого охотничьего дома с восемью небольшими спальнями, расположенными на двух этажах, с помещением для прислуги и винным погребом. Огромное по меркам американского Запада того времени, это строение было весьма скромным по сравнению с величественными виллами с украшенными зубцами крышами, к которым маркиз и маркиза привыкли на юге Франции. Одновременно маркиз организовал строительство первых зданий нового города, включая церковь и магазин. Таким образом он практически в одиночку основал новый город Медору, появившийся с того времени на карте американского Запада.

Не довольствуясь этим, де Морес приобрел четыре слегка подержанных дилижанса «Конкорд» за 300 долларов каждый (новый стоил 1050 долларов). Эти великолепные кареты изготавливала компания Abbot-Downing, расположенная в Конкорде (штат Нью-Гэмпшир). Де Морес приобрел для них 160 лошадей, предполагая, что дилижансы раз в три недели будут совершать рейсы между Медорой и Дедвудом, расположенным в 215 милях (346 км) южнее. Такая поездка должна была занять 32 часа и обойтись 10 или 11 пассажирам в 21,5 доллара на человека.

У этих экипажей был великолепный вид, поскольку их делали вручную с огромным вниманием к деталям. Для их изготовления использовали искусственно высушенный американский ясень[235], обработанный вручную тополь, оси и ободья ручной ковки делали из норвежского железа. Сверху корпус покрывали несколькими слоями краски, шлифовали пемзой и лакировали. Конструктивным новшеством, отличающим эти экипажи от британских дилижансов, использовавшихся уже в течение 140 лет, была система подвески. Британские стальные рессоры сменились шестислойными ремнями из бычьей кожи шириной четыре дюйма, которые лучше удерживали корпус кареты на ухабистых дорогах Запада. Вас могло укачать при движении, но со своего места вы бы не слетели. Меньше всего трясло, если вы сидели на местах спиной к кучеру, которого также называли просто whip («кнут»).

Как следовало вести себя во время поездки в дилижансе? Правила этикета совершенствовались с учетом интересов пассажиров и их личного комфорта. В газете Omaha World-Herald давали следующие советы:

Перед поездкой в холодную погоду вымойте ноги, наденьте свободные галоши и перчатки на два-три размера больше. Если кучер просит вас выйти и двигаться пешком, сделайте это без разговоров. Он не потребует этого без крайней необходимости. Если лошади понесли, сидите спокойно и полагайтесь на удачу; если вы выпрыгнете из дилижанса, то в девяти случаях из десяти получите травму… Не жалуйтесь на еду на станциях; компании, занимающиеся перевозками, обычно предлагают лучшее из того, что могут достать… Не курите внутри крепкий табак, особенно рано утром; сплевывайте с подветренной стороны кареты. Если вы берете что-нибудь в бутылке, пускайте ее по кругу; человек, который пьет в такой ситуации в одиночку, лишается всякого человеческого сочувствия… Не забудьте взять с собой два плотных одеяла; они вам понадобятся. Не сквернословьте и не заваливайтесь на соседа во время сна. Не спрашивайте, далеко ли до следующей станции, пока не доберетесь до нее… Не обсуждайте политику и религию, не указывайте места на дороге, где совершались ужасные убийства, если среди пассажиров есть чувствительные женщины. Не занимайте слишком долго оловянный умывальник на станции. Не используйте помаду для волос перед поездкой, иначе на них налипнет пыль… Ни на миг не воображайте, что вы едете на пикник; готовьтесь испытать раздражение, дискомфорт и определенные трудности. Если будете обмануты в своих ожиданиях, благодарите небеса[236].

Управление дилижансом с запряженной в него шестеркой лошадей было делом непростым. Возница пропускал три пары поводьев[237] между разными пальцами обеих рук, регулируя натяжение каждого повода большими пальцами; тем самым он эффективно управлял каждой лошадью отдельно. Одновременно возница с помощью ножной педали нажимал на тормоз. Все это требовало умения и практики.

Однако затея с дилижансами в Медоре провалилась с самого начала. Лошади, купленные по сто долларов за голову, бронкосы, были не обучены ходить в упряжке. Чтобы запрячь их, приходилось завязывать им глаза, а затем подталкивать и тянуть, ставя на место. Биограф Рузвельта Герман Хагедорн так описал[238], что происходило дальше:

— Готовы? — спросил человек, стоявший у левой передней лошади.

— Все готовы, — ответили помощники.

— Отпускай! — крикнули возницы.

Помощники сняли шоры с глаз лошадей. Бронкосы как единое целое дернулись в своих хомутах. Однако затем как единое целое они отпрянули назад, внезапно с ужасом ощутив то, чего боялись больше всего, — ограничение и принуждение. Правая передняя лошадь резко вильнула вправо, пятясь к карете, и свалила с ног левую переднюю и левую выносную. Затем, не имея возможности двинуться вперед, она рванулась в сторону от правой выносной и сшибла ее ногами на землю, сама же споткнулась о сбрую и покатилась, суматошно барахтаясь и тыкая копытами во все стороны… Левый коренник взбрыкивал так, словно на расстоянии в сотню миль не было ни одной другой лошади; правый коренник сломал свой валёк, развернулся головой к карете и лягался, нанося удары по куче лошадей позади себя с вдохновенным энтузиазмом и непреклонной беспристрастностью[239].

Это было совсем не то, на что рассчитывал маркиз де Морес.

Проблема усугублялась тем, что маркиз не мог найти человека, способного руководить перевозками. Первый управляющий ушел; второй, владелец местного салуна, оказался некомпетентным; третий, Артур Паккард, был редактором местной газеты Cow Boy и тоже ничего не знал о дилижансной службе. Впрочем, даже если бы и знал, шансов на успех у него было немного: де Морес так и не смог заключить договор с властями на перевозку почты, что являлось наиболее прибыльным аспектом этого бизнеса. Кроме того, на смену разработке россыпных месторождений золота в Дедвуде вскоре пришла подземная добыча, для которой требовалось гораздо меньше шахтеров. А когда в Кер-д’Алене (штат Айдахо) обнаружили серебро, большинство горняков уехало, оставив де Мореса с практически бесполезной дилижансной компанией, обслуживающей город-призрак.

Подобно Мортону Фрюэну и Теодору Рузвельту, де Морес интересовался не только своим скотоводческим и мясоперерабатывающим предприятием, но и местными возможностями для охоты. Вместе с женой они на месяц отправлялись в Скалистые горы — в сопровождении егерей и многочисленных работников с табуном лошадей и фургонами со снаряжением и провизией. По ночам они спали в специальной повозке «купе», построенной по образцу той, которая была создана для русской кампании Наполеона 1812 г. В ней имелись складные столы, кровать, столовое белье, фарфор и серебро. Остается открытым вопрос, кто из супругов был лучшим стрелком: оба стреляли прекрасно. Известно, что маркиз, например, успешно бил влет из винтовки голубей и тетеревов. Зато во время одной из поездок маркиза застрелила трех медведей — против двух на счету мужа.

Однако маркиз быстро пресытился охотой на гризли с ружьем. Он объявил в газете The Bismarck Tribune о своем намерении убить медведя ножом Боуи. Вскоре ему это удалось. На берегу реки неподалеку от своего «Шато» де Морес устроил ловушку с тушей лошади в качестве приманки. Спрятавшись в кустарнике, аристократ дождался появления крупного гризли. Он дал медведю обнаружить тушу и приступить к еде, после чего выпрямился и показался зверю. Медведь в ярости бросился на него. Де Морес дождался момента, когда гризли поднимется на задние лапы, размахивая передними. Опытный фехтовальщик уклонился от нападения и вонзил восьмидюймовый охотничий нож в сердце зверя, мгновенно убив его.

Однако настоящие неудачи де Мореса начались с появлением колючей проволоки и созданием картеля мясокомбинатов.

Первые проблемы возникли, когда он решил огородить свои огромные владения только что появившейся проволокой. В Европе огораживать свои земли считалось совершенно нормальным (вероятно, именно поэтому маркиз так и поступил), однако возведенные им изгороди закрыли доступ к старым индейским тропам, которыми пользовались местные охотники-промысловики. Из-за сложного рельефа Бедлендса — тесного переплетения зачастую труднодоступных гор-останцев, оврагов, ложбин и плато, передвигаться от точки к точке было и так достаточно сложно, а теперь требовалось еще огибать пастбища и участки, огороженные колючей проволокой. Вскоре оказалось, что охотники могут рассчитывать только на местные дороги, потеряв доступ к лучшим охотничьим угодьям. Никто не спорил, что де Морес имел законное право огораживать свою землю, которую же сразу приобрел, однако заборы все равно вызывали недовольство охотников, и они начали тайком срезать проволоку. Кроме того, местные «нестеры» — поселенцы, не имевшие законных прав на занимаемую ими землю, — теперь оказались бесправными скваттерами на территории де Мореса, что привело их в ярость. Маркиз и без того вызывал возмущение местных жителей своей аристократической спесью, авторитарностью и бесцеремонностью по отношению к нанятым работникам. Людей выводили из себя его заносчивость и высокомерие. Однажды он сказал местному скотоводу Ховарду Итону: «Мой план вполне осуществим. Я не просто так думаю. Я это знаю. Моя интуиция подсказывает мне это. Я горжусь тем, что у меня есть природная интуиция. Мне требуется всего несколько секунд, чтобы разобраться в ситуации, над которой другим приходится ломать голову часами. Мне кажется, что я сразу вижу все стороны вопроса. Уверяю вас, я одарен в этом отношении. Я крайне прозорлив»[240].

Однако, по-видимому, он оказался недостаточно прозорлив, чтобы избежать неприятностей.

Три местных охотника, взбешенные появлением новых ограждений, выпив в местном салуне, пригрозили пристрелить французского аристократа при следующей встрече. Слух об угрозах дошел до маркиза. Удостоверившись у местного мирового судьи, что он имеет полное право на самозащиту, де Морес решил принять упреждающие меры, тем более что угрозы усилились и он едва избежал покушения на свою жизнь. Маркиз и двое его людей устроили на окраине города засаду на этих трех недовольных охотников. В завязавшейся перестрелке одного из охотников убили выстрелом в шею, второй сбежал, а третий получил пулю в бедро, но сумел доковылять до безопасного места. Де Морес и его люди вышли из стычки невредимыми.

Несколько разъяренных горожан поклялись добиться того, чтобы аристократа признали виновным в убийстве. Они подали в суд и добились ареста и тюремного заключения француза. В течение последующих трех лет де Мореса привлекали к ответственности за это преступление даже не дважды, а трижды — и трое разных мировых судей его оправдали. Однако это не могло восстановить его репутацию среди местных жителей.

Впрочем, основная проблема де Мореса заключалась вовсе не в колючей проволоке. Его гигантское предприятие было попросту плохо продумано и организовано. По указанию маркиза работа началась уже через пять месяцев после закладки фундамента. В первый год скотобойня перерабатывала по 80 бычков в день. Но следующий, 1884 год оказался засушливым, скот не набрал нужного веса, и забивать его было нельзя. Вскоре француз понял, что для эффективной и рентабельной работы предприятия животные должны поступать круглогодично, но такая организация процесса вряд ли была возможна, учитывая суровые зимы и методы выпаса скота, которые использовали местные скотоводы. Он попытался решить эту проблему, организовав новое предприятие по откорму скота, содержащегося зимой в загонах, зерно для этого доставлялось из Чикаго. Однако были проблемы и с ценами на говядину, и он заподозрил, что чикагские владельцы мясоперерабатывающих предприятий, прекрасно осведомленные о его намерениях, решили усложнить ему жизнь, удерживая цены на запредельно низком уровне. Похоже, де Морес не знал о скидках, которые эти предприятия и железнодорожные компании предлагали тем скотоводам, которые отправляли живой скот непосредственно в Чикаго. И все же он продолжал расширять свою деятельность, строя холодильные склады и ледники вдоль железнодорожного маршрута Хелена — Чикаго. Не раз случалось, что на этих ледяных складах не хватало персонала — и разделанное мясо вскоре портилось. Также маркизу вдруг вздумалось перевозить свежего лосося с западного побережья в своих полупустых вагонах-рефрижераторах, и некоторое время это даже приносило прибыль.

В последней попытке обойтись без посредников и тем самым увеличить прибыль, получаемую от продажи говядины, маркиз открыл собственные розничные мясные лавки сначала в Сент-Поле, а затем в беднейших районах Нью-Йорка. Эта его последняя инициатива заставила даже его тестя и богатого спонсора с Уолл-стрит Луи фон Хоффмана закатить глаза. Говорят, что он при этом заметил: «Боже мой, де Морес напоследок надел на меня фартук мясника!»[241] Французу удалось открыть шесть магазинов на Манхэттене, но местные мясники пикетировали их, разбивали стеклянные витрины и распространяли слухи, что там продают мясо больных животных. Хуже того, когда де Морес попытался разместить акции своей компании розничной торговли, определив ее стоимость в 10 млн долларов и планируя создать три-четыре сотни торговых точек, первичное размещение акций провалилось. Денежные воротилы с Уолл-стрит были достаточно умны, чтобы осознать могущество Густавуса Свифта и его «Говяжьего треста». Они отказались поддержать де Мореса, оставив его в затруднительном положении. Один из первых партнеров француза — Самнер Тил, глава компании Western Dressed Beef в Канзас-Сити, — выдал маркизу 7000 долларов на покрытие расходов; он был вынужден подать на де Мореса в суд, когда ему пришел счет на 50 000.

К осени 1886 г. дела шли совсем не так, как рассчитывал аристократ, но он по-прежнему был полон решимости победить и верил, что к следующей весне скотобойня наконец заработает в полную силу и начнет приносить прибыль. «Было нечто восхитительное в неспособности маркиза понять, что он проиграл, — писал Герман Хагедорн. — Его сила самовнушения поражала»[242]. А впереди его ждали Большой падёж скота и самая страшная зима, которую когда-либо видели в Бедлендсе. Грандиозные планы де Мореса были обречены на провал.

11. Борец за природу

В то время как Фрюэн и де Морес почти сразу же столкнулись на Западе с препятствиями, 25-летний Теодор Рузвельт, казалось, преуспевал с первых же дней своей деятельности в качестве хозяина ранчо.

Необычные геологические особенности Бедлендса в Дакоте делают эту территорию весьма непохожей на открытые равнины Монтаны или девственные прерии долины реки Паудер, где обустроились Фрюэны. В Бедлендсе зазубренные утесы сменяются ущельями и крутыми водоспусками; изрезанные ложбинами склоны холмов, со временем разрушающиеся под воздействием ветра и воды, перемежаются извилистыми руслами рек, часто пересыхающих летом, но в конечном итоге добирающихся до Литл-Миссури. Если смотреть с самолета, ландшафт напоминает глубокие морщины на состарившемся лице. Находясь на земле, вы можете видеть, как в воздух вздымаются пики из песчаника, каменные столбы, крутые склоны, окрашенные в пурпурные и серые, красные и черные, коричневые и желтые цвета. Теодор Рузвельт говорил, что этот пейзаж словно сошел со страниц рассказов Эдгара Аллана По. Там, где заканчивается Бедлендс и начинаются прерии Монтаны, холмистый рельеф вдруг превращается в ровный ковер из колышущихся трав, так широко раскинувшийся под ярко-голубым небом, что всадник на лошади чувствует себя маленьким и ничтожным.

Рузвельту нравились эти места. «Я замечательно провожу здесь время. Чувствую себя настолько свободным, насколько может чувствовать себя человек»[243], — писал он в письме к своей сестре Анне. В другом письме, отправленном ей в сентябре, он сообщал: «Итак, я славно поохотился, достаточно взволнован и утомлен, чтобы не думать слишком много; и, кроме того, мне удалось наконец-то хорошо поспать ночью»[244].

После тяжелой личной утраты, постигшей его в начале года, Теодор, несомненно, пережил периоды тоски и одиночества, но он был не из тех, кто жалуется. О его подавляемом отчаянии свидетельствуют лишь описания пейзажей: «Нигде, даже на море, человек не чувствует себя более одиноким, чем во время поездки по широким равнинам, которые кажутся бесконечными; и после того как он немного поживет там или рядом с ними, их необъятность, безлюдность и меланхоличная монотонность обретают для него особое очарование… Нигде больше человек не кажется настолько оторванным от всего человечества»[245].

Хотя Рузвельт тосковал по своей умершей жене, недостатка в общении он не испытывал. Управляться на ранчо Maltese Cross ему помогали Уильям Меррифилд и Сильван Феррис, брат любимого егеря Рузвельта, и Теодор виделся с ними ежедневно. Вскоре, чтобы еще больше отдалиться от цивилизации, он купил второе ранчо — Elkhorn, расположенное в одном дне пути от Медоры и примерно в 15 милях (около 25 км) от ближайшего соседа. Для управления новым хозяйством он нанял двух своих знакомых проводников из штата Мэн, которых знал с юности: Уильяма Сьюэлла и его племянника Уилмота Доу. Вскоре они уже строили втроем восьмикомнатный дом в тополиной роще с видом на Литл-Миссури. Уверенность Рузвельта, что он сможет добиться успеха как скотовод, росла, и он продолжал вкладывать значительные средства в приобретение скота: «Я считаю перспективы этого бизнеса весьма обнадеживающими… Я заведу еще тысячу голов и сделаю это своим настоящим делом»[246].

С самого начала он держался несколько отстраненно от коллег в Медоре, включая нанятых им ковбоев и егерей, которым было велено называть его «мистер Рузвельт». Но и эти люди, и другие его знакомые быстро поняли, что Рузвельт был необычным человеком. Да, он был не крупнее и не сильнее их физически, стрелял из винтовки в лучшем случае сносно, был средним наездником и откровенно плохо обращался с лассо. Но тем не менее он оказался таким же стойким и выносливым, как и все они. И в дальнейшем, уже будучи известным непреклонным борцом с политической коррупцией, Рузвельт, пожалуй, никому не уступал в этих качествах.

Стойкость ему приходилось проявлять неоднократно. В письмах друзьям он описывал, как его сбрасывали плохо объезженные лошади, как лошадь опрокинулась на него и прижала к земле и как его дважды выбрасывало из седла, когда копыто скакуна попадало в нору луговой собачки и животное летело кувырком вместе с всадником. Хвалился, что работает не меньше прочих ковбоев, и действительно, однажды во время сбора скота, когда из-за грозы среди животных возникла паника, он провел в седле более 18 часов, измотав пять лошадей[247].

Тем не менее ковбои не преминули бросить вызов новичку.

Однажды вечером в баре отеля Nolan’s в Мингасвилле какой-то подвыпивший местный житель, знавший о том, что скотовод богат, имел неосторожность назвать его «старым очкариком» и потребовать, чтобы Рузвельт угостил выпивкой всех присутствующих в баре. Размахивая парой револьверов, он насмехался над Теодором, но опрометчиво подошел слишком близко, и Рузвельт воспользовался этой возможностью.

Он совершил глупость, встав рядом, к тому же пятки у него совсем сблизились, так что поза оказалась неустойчивой. Поэтому, в ответ на его повторное требование заказать выпивку, я сказал: «Ну что ж, раз надо, значит надо», — и встал, глядя мимо него. Поднимаясь, я быстро и сильно ударил правой ему сбоку в челюсть, затем, выпрямившись, добавил левой, а затем еще раз правой. Он выпалил из револьверов, но не знаю, было ли это просто судорожное движение рук, или он пытался стрелять в меня. Когда он упал, то ударился головой об угол барной стойки. Это был не тот случай, когда можно позволить себе рисковать, и, если бы он пошевелился, я бы обрушился на его ребра коленями; однако он лежал без сознания[248].

После этого случая никто в Медоре не осмеливался больше подсмеиваться над Рузвельтом. Ковбои Медоры не знали, что в колледже он активно занимался боксом. На чемпионате Гарварда он проиграл в поединке за титул чемпиона в полулегком весе — однако, по словам Оуэна Уистера, вполне мог бы выиграть, если бы не удар, который он пропустил уже после того, как прозвучал гонг об окончании очередного раунда. Сообщают, что от этого удара у него пошла носом кровь. Когда публика начала негодовать, Рузвельт призвал ее к молчанию и заявил, что это была вполне объяснимая ошибка противника. Истекая кровью и вскоре практически потеряв способность видеть, Теодор продержался все оставшиеся раунды, хотя ему приходилось махать руками вслепую, пока соперник колотил его. Рузвельт проиграл бой, но завоевал восхищение однокурсников — как истинно спортивным поведением, так и поразительной стойкостью. Среди зрителей тогда находился Оуэн Уистер, которому мы и обязаны этим, возможно, несколько приукрашенным рассказом. Первокурсник, изучавший музыку, обратил внимание на бесстрашие Рузвельта и вскоре стал искать дружбы с ним. В качестве хобби Рузвельт продолжал заниматься боксом до тех пор, пока во время своего президентства не ослеп на один глаз из-за удара в лицо, — этот факт скрывался от общественности, и до сих пор о нем не особо известно.

Когда осенью 1885 г. Рузвельт вернулся на Восточное побережье, он еще раз продемонстрировал подобную стойкость. Во время охоты на лис в охотничьем клубе Meadow Brook на острове Лонг-Айленд Рузвельт неудачно упал и сломал руку. Он описывал это событие в письме своему хорошему другу Генри Кэботу Лоджу: «Очень многие падали, и примерно на половине пути беда настигла и меня. Фрэнк [конь Рузвельта] — практически труп, а вся остальная лошадиная компания была слишком хороша для него; я изрядно колотил старичка, удерживая в первых рядах, но он почти выбился из сил. Затем мы приблизились к пятифутовому забору прочнее железа, который был самым сложным препятствием. Мой старый конь, совершенно выдохшийся, задел верхнюю перекладину и, даже не попытавшись выправить ситуацию, опрокинулся на меня посреди кучи камней. Я изрезал себе лицо и сломал левую руку (это объясняет мой необычайно неуверенный почерк)»[249].

Но всадник, разумеется, закончил гонку: «Я выглядел довольно весело — одна рука висела, а лицо и одежда походили на стены скотобойни. Думаю, на этом мой охотничий сезон завершен»[250]. На расспросы репортера The New York Times о происшествии Рузвельт ответил: «Это пустяк. Я всегда готов платить по счетам, когда выпадает хороший шанс, и время от времени люблю добавлять бренди к вину жизни»[251].

После того как Рузвельт потерял жену и родителей, он смог преодолеть болезненные психические травмы. Однако имелись еще и физические травмы, которые продолжали копиться до конца жизни, включая несчастный случай в Питтсфилде (штат Массачусетс), когда открытый экипаж президента столкнулся с трамваем, в результате чего он сильно повредил левую ногу, а один из сотрудников его секретной службы погиб. Когда в 1912 г. он баллотировался в президенты от Прогрессивной партии, во время предвыборной кампании ему выстрелил в грудь психически неуравновешенный владелец салуна, но, несмотря на боль и кровотечение, Рузвельт произнес длинную речь[252].

Мужество Рузвельта было столь же безупречным, как и его физическая закалка. Однажды, когда он ехал один по равнине, то увидел, как к нему с ружьями наизготовку приближается группа индейцев, явно враждебно настроенных. Он спешился, держа винтовку в руках. «Я подождал, пока до них не осталось сто ярдов, затем вскинул винтовку и прицелился в того, кто скакал впереди»[253]. Это заставило индейцев остановиться. Переговорив с вождем, Рузвельт предупредил, чтобы они не подъезжали ближе, и индейцы решили не нападать. Позже он узнал, что это была группа воинов сиу.

Широко известен случай, когда в марте 1886 г. с ранчо Рузвельта на реке Литл-Миссури украли лодку. Вместе с Уильямом Сьюэллом и Уилмотом Доу он занялся поимкой воров. Четыре дня они потратили на строительство новой лодки, а затем два дня выслеживали воров ниже по течению. Обнаружив трех преступников, они застали их врасплох и произвели гражданский арест, угрожая оружием. Еще неделя ушла на то, чтобы доставить воров властям в Дикерсон, расположенный в 150 милях (около 240 км). На последнем отрезке пути Рузвельт погрузил задержанных в повозку, которую сопровождал пешком, удерживая похитителей под дулом своего винчестера модели 1876 г. Он не спал почти 36 часов. Прибыв в Дикерсон, скотовод сдал преступников местному шерифу, заработав за свои старания 50 долларов и сильно натертые ноги. Это событие попало в заголовки национальных газет. По словам его друга и соседа по Бедлендсу Джека Ройтера, Теодор был «бесстрашным малым»[254].

Как-то у Рузвельта произошла серьезная стычка с маркизом де Моресом, которая вполне могла закончиться плачевно. Между соседями имелись разногласия по поводу границ владений, а один раз — по поводу цены, которую де Морес на словах согласился заплатить Рузвельту за скот. Полагая, что за попыткой посадить его в тюрьму стоит как раз Рузвельт, француз написал ему письмо из тюремной камеры, фактически вызвав его на дуэль. «Если вы мой враг, я хочу это знать. Я всегда к вашим услугам, как вы знаете, а между джентльменами легко уладить подобные вопросы напрямую»[255]. Рузвельт, считавший де Мореса другом, был ошарашен. Он показал письмо Уильяму Сьюэллу и попросил его стать секундантом, если дуэль состоится. Рузвельт, который страдал близорукостью и был далеко не самым метким стрелком, решил ответить взвешенно, но решительно, не отступая, но оставляя возможность для урегулирования конфликта. Заявив Сьюэллу, что не позволит французу запугивать себя, скотовод перевернул письмо и написал ответ.

Медора, Дакота, 6 сентября 1885 г.

Самым решительным образом утверждаю, что не являюсь вашим врагом; если бы я им был, вы бы это знали, поскольку я бы действовал открыто, не приглашал бы вас к себе в дом и не приезжал бы к вам. Однако, поскольку ваши последние слова, похоже, подразумевают угрозу, я должен сказать, что это заявление сделано не из-за страха перед возможными последствиями; я тоже, как вы знаете, всегда к вашим услугам и готов ответить за все, что сказал или сделал. Искренне ваш,

Теодор Рузвельт[256]

После этого француз передумал и написал примирительный ответ, в котором заявил, что джентльмены всегда могут найти способ уладить недоразумение «без проблем». Дуэль оказалась бы фатальной для Рузвельта. Де Морес, опытный дуэлянт и отличный стрелок, легко убил бы его.

В Медоре Рузвельт продолжал удивлять и забавлять местных жителей. Во время сбора скота он крикнул какому-то ковбою «Быстрее вперед!» своим фальцетом с «аристократическим» носовым прононсом, доведя всех до истерики. «Ра-ад встрече!» — растягивал он слова при знакомстве. Казалось, он покорял всех, кто с ним общался, — и это не ретроспективное описание какого-то святого. Рузвельт производил сильное впечатление на людей, хотя на Западе это сделать было не так-то просто. Казалось, он горел ярче и жил более полной жизнью, чем другие, наслаждаясь каждым ее моментом и каждым вызовом.

На протяжении всей жизни Рузвельт использовал ненасытную жажду новых впечатлений, чтобы подавить то, что он называл «ощущением пробуждающегося в сердце разъяренного волка»[257]. Некоторые предполагают, что это свидетельствует о мании или, возможно, маниакально-депрессивном расстройстве, — и он, несомненно, переживал приступы депрессии, которая была свойственна членам его семьи. Элиот, брат Теодора, не обладавший подобной силой духа и целеустремленностью, регулярно впадал в депрессию; убитый горем после смерти жены и дочери от дифтерии, он спился и умер в возрасте 34 лет в 1894 г. Однако представляется не менее вероятным, что Рузвельт, который с раннего возраста боролся с проблемами, связанными со здоровьем, и которого предупреждали, что из-за больного сердца ему не стоит напрягаться, превратил эти проблемы в возможности: полагая, что его жизнь будет короткой, он решил вместить в нее как можно больше приключений, интересов и физической активности. Джо Феррис вспоминал, что во время изнурительной двухнедельной охоты на бизонов нечаянно услышал, как однажды ночью Рузвельт, завернувшись в одеяла, пробормотал негромко перед тем, как уснуть: «Господи, как же это весело!»[258] Даже в годы пребывания в Белом доме Рузвельт с удовольствием окунался в воды Потомака в зимнюю стужу.

В таком поведении присутствовала философская составляющая — сочетание советов отца Рузвельта и принятой в их богатом клане версии тезиса noblesse oblige{111}. Согласно этой философии, самая лучшая жизнь — это активная жизнь. Такой подход не только помогал бороться с депрессией и преодолевать уныние, но и мог привести к великим свершениям. В 1899 г. Рузвельт произнес в Чикаго речь, озаглавленную «Напряженная жизнь», в которой сказал: «Тяжело терпеть неудачу, но еще хуже никогда не пытаться добиться успеха. В этой жизни мы получаем лишь то, ради чего усердно работаем». Далее он утверждал, что существует два вида успеха. Первый присущ гениям, и в связи с этим он упоминал Авраама Линкольна, автора Геттисбергской речи; второй, как и его собственный, связан с тем, что люди просто делают то, на что другие не решаются; в его случае это борьба с политической коррупцией или отказ от политики, чтобы обратиться к рискованной карьере писателя и владельца ранчо. Последний подход он предлагал для всех. По его мнению, пассивность — преступление против человечества. Та же теория распространялась и на страну в целом: Соединенные Штаты должны выйти на мировую арену и никогда не уклоняться от конфликта. Чтобы реализовать свое великое предназначение, страна должна действовать смело и решительно, взять бразды правления в свои руки и повести мир вперед. Так родилась интервенционистская и империалистическая внешняя политика, ставшая характерной чертой администрации Теодора Рузвельта.

Когда Рузвельт не был занят работой на ранчо, он охотился.

Он хорошо запомнил свою первую встречу с гризли. В сопровождении егеря Уильяма Меррифилда Рузвельт выследил зверя в густом сосновом лесу, заваленном упавшими деревьями. Он взял с собой свою лучшую винтовку — Winchester модели 1876 г., изготовленный на заказ в соответствии с его строгими требованиями. Раму украшали изящные выгравированные изображения вапити, оленя, бизона и вилорога. Историк Роберт Уилсон назвал это оружие «впечатляющей винтовкой, одним из самых изысканных винчестеров модели 1876 г. — и, безусловно, самым примечательным с исторической точки зрения». Рузвельт позировал с этой винтовкой для фотографии на фронтисписе книги «Охотничьи путешествия жителя ранчо» — первой его книги об опыте жизни на Западе.

Взведя курок винтовки и быстро шагнув вперед, я оказался лицом к лицу с огромным медведем, до которого было меньше двадцати пяти футов — всего восемь шагов. Наше приближение пробудило его ото сна. Он поднялся в своей берлоге и медленно повернул огромную голову в нашу сторону. На таком расстоянии и в таком месте требовалось убить или обездвижить его первым же выстрелом. Несомненно, мое лицо побледнело, но ствол был неподвижен как скала, и я смотрел вдоль него, пока край мушки не оказался точно между злобными глазами медведя; нажав на спусковой крючок, я отпрыгнул в сторону от дыма, чтобы быть готовым к нападению; но в этом не было нужды, поскольку огромный зверь бился в предсмертной агонии, и, когда я принес домой его шкуру, отверстие от пули в черепе оказалось в точности между глаз, словно я воспользовался столярной линейкой. Медведь был девяти футов в длину и весил больше тысячи{112} фунтов[259].

Рузвельт всегда щедро платил своим егерям. Когда Меррифилд помог ему найти первого гризли, Рузвельт предложил ему на выбор 150 долларов наличными или золотые карманные часы. Меррифилд выбрал часы. Рузвельт купил их в Tiffany & Co., на корпусе из восьмикаратного золота{113} было выгравировано: «Если это барибал, я могу загнать его. Если это гризли, я могу загнать его»{114}. Когда Джо Феррис помог охотнику убить первого бизона, Рузвельт вручил ему стодолларовую купюру. Когда Рузвельт подстрелил своего первого вилорога, он предложил проводнику свою винтовку. Но каждый раз егерей больше всего удивляло поистине детское ликование Рузвельта. Он весело кричал, прыгал и танцевал вокруг туши, потирая руки от радости. «Я никогда в жизни не видел такого восторга»[260], — писал Джо Феррис после того, как Рузвельт убил своего первого бизона. По словам еще одного егеря, однажды «он просто танцевал от радости».

Как и многие другие охотники, Рузвельт стремился добыть хотя бы по одному из всех крупных млекопитающих американского Запада. Труднее всего было найти и подстрелить снежную козу. Теодор разыскал самого известного охотника на этих белоснежных животных и договорился, что они с Меррифилдом будут сопровождать его. Переходы по горам оказались настолько тяжелыми, что Меррифилд натер ноги и был вынужден отказаться от дальнейшего преследования. Рузвельт же держался до тех пор, пока не добыл своего козла.

Наиболее драматичной охотой в жизни Рузвельта, возможно, стало выслеживание пумы со сворой собак в январе 1901 г. в Колорадо. Загнанный на дерево хищник раз за разом прыгал с высоких веток и удирал, а собаки догоняли его. Когда собакам, наконец, удалось окружить зверя, Рузвельт, опасаясь за их безопасность, бросился на добычу сам. Своему сыну Теодору Рузвельту — младшему он писал: «Я подбежал и ударил его ниже лопатки, вонзив нож, который ты мне дал, прямо в сердце. Я всегда мечтал убить пуму именно так — с помощью собак и ножа»[261].

Современного читателя шокирует такое кровожадное убийство животных — ведь Рузвельт, будучи увлеченным натуралистом, признавался, что ценит их и любит. Но в XIX в. любовь к дикой природе и страсть к охоте шли рука об руку, а любовь к животным и их убийство ничуть не противоречили друг другу. Считалось, что разумная охота вполне совместима с сохранением природы. Она может даже служить полезной цели — регулированию численности популяций некоторых зверей. Кроме того, мужскому полу всегда было свойственно стремление к господству над природой. Демонстрация охотничьего мастерства связана с глубоко укоренившимся представлением о человеке как об охотнике-собирателе. Это также соответствовало распространенной в то время идее, что американцам необходимо укрощать дикую природу своего континента, чтобы освободить место для цивилизации. Но этим общепринятым представлениям суждено былом вскоре измениться. Фактически Рузвельт жил в то время, когда американцы (да, пожалуй, и все человечество) начинали менять свое отношение к животным.

Все началось с дарвиновской теории эволюции. По мере распространения идеи естественного отбора она низвергла человека с пьедестала, поставив его в общий ряд с другими животными. Человек больше не считался существом, созданным Богом из земного праха. Если же человек действительно произошел от обезьяны, то значит обезьяны — да и все остальные представители животного мира — гораздо сильнее походили на нас, нежели считалось ранее, и, следовательно, заслуживали более гуманного отношения. Как писал сам Дарвин в книге «Происхождение человека», опубликованной в 1871 г., «между человеком и высшими млекопитающими не существует какого-либо радикального различия относительно умственных способностей… Даже низшие животные, как и человек, очевидно испытывают удовольствие и боль, счастье и страдание… весьма немногие отвергают в настоящее время, что и животные обладают в некоторой степени способностью рассуждать»[262].

Одновременно с распространением дарвиновского учения, а возможно, и под его влиянием появилась группа писателей, создававших рассказы о животных, которые чувствовали и даже мыслили, как люди. Среди них были Эрнест Сетон-Томпсон, Вильям Джозеф Лонг и Чарльз Робертс. В одном из самых известных таких рассказов — «Лобо, король Куррумпо» Сетона-Томпсона — героем является огромный волк. В этом повествовании волк противостоит охотнику, который стремится его уничтожить. Неожиданно у широкой публики появилось сочувствие к диким животным — люди начали осознавать, что во многих случаях развитие цивилизации ставит под угрозу существование этих созданий.

В конце концов антропоморфное восприятие животных переросло в откровенную сентиментальность; описания настолько отклонились от реального поведения животных в природе, что люди стали протестовать. В ходе так называемой «полемики с фальсификаторами природы» ученые и любители-энтузиасты выступили против пренебрежительного отношения к науке и слишком антропоморфного изображения животных, которое находили в этих историях. Будучи президентом, Рузвельт принимал участие в этой полемике: в 1907 г. он написал статью для журнала Everybody’s Magazine под названием «Фальсификаторы природы». Встав на сторону ученых, он фактически положил конец спору, продолжавшемуся шесть лет.

Между тем новый подход к животным в художественной литературе и постепенное принятие дарвиновской теории эволюции меняли отношение людей к диким животным. Общественность согласилась с доводами о том, что нужно защищать от вымирания некоторые виды, например бизона. Рузвельт, который серьезно относился к изучению диких животных и их поведения, сыграет важную роль в распространении таких взглядов.

В марте 1885 г. Рузвельт закончил первую из своих книг об охоте — «Охотничьи путешествия жителя ранчо». Через несколько месяцев издательство G. P. Putnam’s Sons, в котором Рузвельт имел собственную долю, напечатало первый тираж в 500 экземпляров; книга в переплете из телячьей кожи продавалась по солидной цене в 15 долларов. Рецензии в целом были благоприятными. Газета Saturday Review назвала ее «одной из тех редких книг, которые охотники-спортсмены с удовольствием добавят в свои библиотеки». Газета The New York Times высказала мнение, что книга займет «ведущее место в литературе для американского охотника-спортсмена». Но одна отрицательная рецензия на книгу сильно возмутила Рузвельта. Она появилась в авторитетном журнале Forest and Stream. Редактор журнала Джордж Берд Гриннелл ругал автора за поддержку некоторых в то время уже опровергнутых наукой теорий, касающихся ряда западных млекопитающих, и указывал (вполне справедливо), что в вопросах естественной истории автор является не более чем информированным любителем. Уязвленный критикой Рузвельт не смирился с нею, а отправился в манхэттенский офис журнала. Ворвавшись туда, он потребовал встречи с редактором.

Гриннелл, невысокий усатый мужчина с удлиненным лицом и большими ушами, пригласил Рузвельта в свой кабинет и принялся анализировать книгу, указывая на многочисленные ошибки в одной главе за другой. Гриннелл, который был на девять лет старше Рузвельта, вырос в 37-акровом поместье знаменитого натуралиста и художника Джона Джеймса Одюбона в северной части Манхэттена. Вдова натуралиста занималась его обучением прямо в особняке Одюбона. Гриннелл окончил Йельский университет и получил там докторскую степень по зоологии. Он давно коллекционировал окаменелости, а на момент встречи с Рузвельтом являлся ведущим в стране специалистом по этнологии индейцев Великих равнин.

Рузвельту сразу стало ясно, что человек, сидящий напротив, знает гораздо больше него практически обо всем, что связано с миром природы и американским Западом. Кроме того, благожелательный редактор в своей критике был точен и справедлив. Мужчины заговорили об исчезновении крупной дичи на Западе, и за несколько следующих часов между ними завязалась крепкая дружба, последствия которой невозможно переоценить: она положила начало национальному природоохранному движению.

Гриннелл подтвердил наблюдения самого Рузвельта в отношении дикой природы Запада: она находилась в крайне неустойчивом состоянии и требовала каких-то решительных действий в рузвельтовском стиле. «Несомненно, это в какой-то степени способствовало его превращению в того ярого защитника диких животных, каким он стал впоследствии, точно так же, как мой собственный опыт заставил меня идти по тому же пути», — писал Гриннелл несколько лет спустя[263]. Бизоны, разумеется, к этому времени практически вымерли, но и с другими видами животных Запада ситуация была плачевной. Популяции оленей вапити и вилорогов по сравнению с первыми десятилетиями века сократились на 98 %. Численность белохвостого оленя упала с 24 млн до 500 000 особей. Бобры полностью исчезли к востоку от Миссисипи и все реже встречались на Западе. За последнее десятилетие полностью исчезли или находились на пути к исчезновению некоторые характерные виды и подвиды восточных и западных животных[264] — в частности, каролинский попугай, вересковый тетерев, бескрылая гагарка, канадский вапити и олень Мерриама{115}.

К декабрю 1887 г. у Рузвельта созрел план. Следуя по стопам своего дяди Роба, который лоббировал защиту рыбных ресурсов северо-востока страны в интересах рыболовов-спортсменов, Рузвельт придумал способ защиты для крупной дичи. Он организовал «Клуб Буна и Крокетта», названный так в честь героев его детства — Дэниэла Буна и Дэви Крокетта{116}. Численность клуба ограничивалась 100 участниками, еще не более 50 человек могли стать ассоциированными членами; туда могли попасть только те, кто застрелил из винтовки хотя бы одно крупное животное во время «правильной охоты». Принцип «правильной охоты» предполагал, что не используются ловушки, стрельба по плывущему зверю, охота с огнем (использование фонарей ночью) или погоня за зверем по глубокому снегу — все, что дает охотнику нечестное преимущество. Каждый член клуба приносил клятву соблюдать кодекс поведения на охоте и придерживаться соглашений и нормативных актов, поощряющих географические исследования, охрану диких животных и познание мира природы. Но главной задачей клуба становилось ее сохранение.

Первое заседание членов клуба состоялось в гостиной тесного манхэттенского дома сестры Рузвельта Анны. На встрече присутствовала дюжина людей — заядлых любителей активной деятельности на природе; среди них были брат Рузвельта Элиот, его кузен Джеймс Уэст Рузвельт и Джордж Берд Гриннелл. При выборе участников Рузвельт учитывал наличие состояния и хороших связей. Это была первая природоохранная организация такого рода. Впоследствии в нее вошли художник-пейзажист Альберт Бирштадт, геологи Кларенс Кинг и Рафаэль Пумпелли, генералы Гражданской войны Уильям Шерман и Филип Шеридан, финансисты Эдмунд Пендлтон Роджерс, Арчибальд Роджерс, Джеймс Коулман Дрейтон (зять Уильяма Астора), Томас Патон и Рутерфорд Стёйвесант. Рузвельт также пригласил своих хороших друзей и «братьев» по Порселлианскому клубу — члена палаты представителей и будущего сенатора Генри Кэбота Лоджа, а также писателя Оуэна Уистера.

Рузвельт предложил Гриннеллу стать соучредителем клуба. (Всего через несколько месяцев после первой встречи с Рузвельтом Гриннелл помог основать Одюбоновское общество — организацию, занимающуюся защитой птиц и мест их обитания.) Рузвельт стал первым президентом «Клуба Буна и Крокетта»; он занимал эту должность до 1894 г., но оставался «запасным якорем и душой организации»[265] до самой своей смерти в 1919 г.

Клуб сыграл большую роль в принятии Закона о лесных заповедниках в 1891 г. Этот важный законодательный акт наделил президента США правом выделять лесные или частично лесные территории и запрещать их застройку или какую-либо эксплуатацию. Став президентом, Рузвельт в полной мере воспользовался этим правом. Позже клуб способствовал принятию в 1894 г. закона Лейси, призванного защитить дикую природу Йеллоустонского национального парка, где охотники, трапперы и браконьеры стремительно сокращали численность животных, включая бизонов. Члены клуба также учредили Нью-Йоркское зоологическое общество (ныне Общество охраны диких животных) — для основания Бронкского зоопарка и управления им.

В случае Рузвельта можно говорить об идеальном соответствии человека и его миссии. Ценности, унаследованные от поколения отца, детское увлечение наблюдением за птицами и коллекционированием чучел, скотоводство и охота в Бедлендсе, а также опыт политической деятельности — все это в совокупности способствовало появлению идеального защитника природы. Как только Рузвельт оказался в Белом доме, он активизировал деятельность «Клуба Буна и Крокетта» и удвоил число национальных парков: их стало десять вместо пяти. Он создал 18 национальных памятников[266] и отдал под заповедники и охраняемые территории колоссальную площадь в 230 млн акров (почти 1 млн км^2). Достижения Рузвельта в области охраны природы — величайшее наследие эры открытых пастбищ, несмотря на то что большинство скотоводческих магнатов не разделяли его идеалы, а их действия в значительной степени противоречили им.

Часть III. Бум идет на спад

12. Тедди Блю и вечеринки в галстуках

В 1884 г. скотоводческий бум достиг своего апогея. К этому времени на территории, сопоставимой по размерам с Западной Европой, паслось около 12 млн голов крупного рогатого скота[267]. Эдвард Эверетт Дейл в книге «Коровья страна» писал: «Травяная империя скотоводов выглядела богатой, могущественной и процветающей. Цены на скот были высоки, прибыли велики, и казалось, что наступает золотой век еще большего преуспевания и богатства»[268]. Но, как это часто бывает в случае спекулятивного пузыря, мало кто замечал, что происходит на самом деле: отрасль достигла своего пика.

В марте 1884 г. Тедди Блю Эбботт участвовал в подавлении небольшого восстания индейцев. Все началось с того, что на ранчо, расположенном вблизи Лейм-Дир-Крик, пара свободных от работы ковбоев решила немного поразвлечься за счет вождя шайеннов по имени Черный Волк, который дремал на крыльце ранчо после плотного обеда. «Ставлю доллар, что могу сделать дырку в его шляпе, не задев головы»[269], — сказал один из ковбоев, Соуни Толливер из Кентукки. Его приятель первым выстрелил в черный цилиндр вождя, зацепив голову и едва не убив индейца. На следующий день шайенны, возмущенные такой бесчеловечной выходкой, в отместку сожгли здание ранчо и застрелили собаку хозяина. Тедди Блю входил в состав отряда, отправленного из Майлс-Сити с целью арестовать индейцев за порчу имущества; он надеялся, что ему все же удастся каким-нибудь образом избежать кровопролития.

Тедди Блю с сочувствием относился к тяжелому положению индейцев Великих равнин. Он видел, что федеральное правительство плохо с ними обращается: «После того как я немного разобрался и увидел, как на самом деле обстоят дела в стране, мне стало жаль индейцев и стыдно за то, что они попали в руки белых людей… Вы не найдете ни одного случая в истории, чтобы индейцы когда-либо нарушали договор. Это белые люди всегда нарушали его, потому что всегда заключали договор, который не могли выполнить, и знали, что не могут его выполнить»[270]. Особенно Тедди Блю любил шайеннов, которых считал очень честными и нравственными, в отличие от апачей, с его точки зрения весьма жестоких.

Группа из семнадцати шайеннов в конце концов сдалась без боя, и Тедди Блю пришлось сторожить своего ровесника, высокого стройного воина по имени Пайн (Сосна). Несколько дней они спали бок о бок, вместе ели, и вскоре между ними завязалась настоящая дружба. Каждый день до суда Тедди Блю навещал индейца в тюрьме, передавая сигареты и сладости. Взамен Сосна подарил ему серебряное кольцо с выгравированным щитом и маркировкой C CO 7 CAV. Тедди Блю понял, что это перстень-печатка, который некогда носил кто-то из кавалеристов Кастера — скорее всего, офицер, погибший в битве при Литл-Бигхорне в 1876 г.{117} Пайн, которому в то время было всего 14 лет, участвовал в сражении. Кольцо, несомненно, было трофеем, снятым с пальца погибшего солдата.

В конце концов суд приговорил четверых шайеннов, участвовавших в поджоге ранчо, к году тюремного заключения. Однако Сосну освободили, и они с Тедди Блю остались друзьями на всю жизнь[271]. В течение многих лет ковбой носил это кольцо на шее на удачу, вместе с медальоном с изображением святого Христофора.

В конце весны 1884 г. Тедди Блю Эбботт работал на ранчо Зика Ньюмана N Bar недалеко от Майлс-Сити. Однажды, когда он занимался клеймением и сортировкой скота, лошадь встала на дыбы и упала на него, придавив спиной к бревну. Компания отправила его в Майлс-Сити для отдыха и лечения, оплатив при этом все расходы. Тедди пробыл в городе восемь дней и в полной мере воспользовался этим временем. Как только ковбой почувствовал себя лучше, он отправился развлекаться по местным салунам и борделям.

Как и все города царства скотоводов, Майлс-Сити, расположенный на востоке Монтаны, был наводнен деньгами, и жизнь в нем кипела. Превосходные скотопригонные дворы города обеспечивали прямой доступ к Северной Тихоокеанской железной дороге. Это было удобно не только для скотоводов Монтаны, но и для многих жителей Вайоминга. Они могли перегонять свои стада по долине реки Паудер, а на протяжении последних 100 миль (около 160 км) до Майлс-Сити пользоваться хорошей водой и пышной травой вдоль реки Тонг.

В Майлс-Сити жил фотограф Лейтон Альтон Хаффман, оставивший фотолетопись истории того времени. Он приехал в город в 1878 г. для работы в форте Кио. Хаффман пробовал свои силы в скотоводстве, а в 1880 г. открыл собственную фотостудию на главной улице Майлс-Сити. Осознав, что эра открытых пастбищ не продлится долго, он решил запечатлеть ее на фотографиях. Вначале он использовал кустарную камеру, установленную на штативе, и мокрые стеклянные пластины, которые нужно было покрывать светочувствительным составом в темноте, затем экспонировать в камере и обрабатывать до того, как высохнет эмульсия. Для съемки требовалась длительная выдержка — доли минуты. Несмотря на все эти недостатки, Л. А. Хаффман оставил великолепную коллекцию снимков из повседневной жизни — на них были запечатлены охотники на бизонов, снимающие шкуры с добычи, ковбои во время сбора скота, хижины поселенцев, индивидуальные портреты коренных американцев и многое другое. Эти документальные фотографии, представляющие большой исторический интерес, отличались элегантными композициями и были пронизаны пафосом и ностальгией[272].

Тедди Блю вспоминал весну и лето 1884 г. как, возможно, самый веселый период в своей жизни: «Эх, черт возьми, жизнь тогда была хороша!»[273] Он прожил в Майлс-Сити достаточно долго, чтобы завести кучу друзей среди ковбоев, местных девушек и владельцев салунов — он прекрасно знал все ходы и выходы в городе скота. Например, он знал, что Чарли Браун, управляющий салуном «Коттедж», всегда держит на плите миску маллиган-стью{118}, чтобы ковбои могли поесть. Знал, что незачем платить 50 центов за комнату, чтобы переночевать: можно взять одеяло и устроиться на полу салуна Чарли после его закрытия. Знал о просторном парке на окраине города в тени тополей, где ковбои, охотники на бизонов и возницы фургонов, запряженных быками, могли бесплатно спать под открытым небом.

Когда Тедди Блю не появился на ранчо через неделю, Зик Ньюман поехал в город на его поиски. «Человек, который может выпить виски на 65 долларов и пожрать на 16 долларов, вполне способен работать», — заметил он и приказал ковбою вернуться на ранчо.

Через несколько недель Тедди Блю с приятелем увильнули от работы и вернулись в город, чтобы продолжить веселье. Когда Тедди Блю наткнулся в салуне на Ньюмана, хозяин подозрительно взглянул на него и спросил: «Тедди, где ты должен быть сегодня вечером?»

Когда ковбой ответил уклончиво, Ньюман поинтересовался, не пил ли он.

— Мистер Ньюман, парни рассказали мне, что вы говорили в Огаллале: в человеке, который не выпил, нет огонька.

Ньюман сердито посмотрел на него:

— В тебе его слишком много[274].

Примерно через неделю Тедди Блю нарушил важнейшее правило, пронеся в лагерь бутылку виски. Когда бригадир Джон Берджесс сделал ему замечание, Тедди Блю выбросил бутылку в заросли полыни — ровно в ста футах (около 30,5 м) от лагеря. Ковбой знал, что радиус лагеря по определению может составлять только сто футов и формально он уже не нарушал никаких правил. Затем он подколол Берджесса: «Приятель, твой лагерь заканчивается в ста футах от костра».

Берджесс рассмеялся, и бутылка осталась лежать в полыни. Ковбои по очереди тайком подходили к ней и отхлебывали по глотку. Виски хватило ненадолго.

Тедди Блю испытывал судьбу и понимал это, но в то же время он был совершенно уверен в своей ценности для ранчо. «Если сказать по правде, я был чертовски хорошим пастухом»[275]. Он умел делать все, что требовалось от ковбоя, причем делать эффективно и качественно. Хотя его вес составлял всего 135 фунтов (около 61 кг), он мастерски управлялся с телятами. За время своей трудовой карьеры он так много работал с лассо на сборах скота, неоднократно обжигая ладони веревкой, что впоследствии мог полноценно пользоваться только двумя пальцами на обеих руках, остальные были травмированы.

Осенью того года, когда владелец ранчо Ньюман начал увольнять ковбоев на зиму, он спросил Берджесса, почему тот хочет оставить в штате возмутителя спокойствия Тедди Блю. Бригадир ответил:

— Ну, он умеет петь.

Скотовод взорвался:

— Парни, если вы думаете, что я буду всю зиму платить 40 долларов в месяц за музыкальный автомат для вас, то вы сошли с ума!

— Все нормально, — сказал Берджесс, отстаивая Тедди Блю. — Какой бы темной ни была ночь и какой бы глубокой ни была река, Тедди всегда со стадом[276].

Вместо того чтобы уволить Тедди Блю, Ньюман приказал ему помочь Берджессу перегнать большое стадо техасских бычков, пасшихся на реке Паудер, на 300 миль (приблизительно 480 км) дальше к устью реки Масселшелл, где компания N Bar собиралась создать третье ранчо.

За день до отправления Тедди Блю устроил в Майлс-Сити прощальную гулянку. Он на спор прошелся по Мэйн-стрит в женском наряде, натянув поверх своих джинсов панталоны с оборками, принадлежавшие проститутке по прозвищу Ковбой Энни, нацепив на шею ее ожерелья и украсив шляпу ее шарфиками. Ради такого зрелища жители города высыпали на улицу, подбадривая ковбоя одобрительными выкриками. По словам Тедди Блю, который, без сомнения, был в тот момент в глубоком подпитии, «это перевернуло город вверх тормашками».

На следующее утро он покинул город верхом, нацепив эти панталоны на рогулину в качестве флага. Перед отъездом Ковбой Энни повязала ему на руку один из своих чулок — «словно рыцарям в старину», как он выразился.

Стадо ранчо N Bar насчитывало 4000 голов, и их требовалось перегнать к устью Масселшелла. В какой-то момент ковбоям пришлось направить животных вплавь через реку Йеллоустон недалеко от Майлс-Сити. Когда погонщики вышли к реке, то обнаружили, что поток быстрый, а вода очень холодная — настолько, что на мелководье уже покрылась льдом. Тедди Блю спешился и начал раздеваться. Один из техасских ковбоев поддразнил его:

— Зачем ты снимаешь одежду? Черт, да это всего лишь ручей.

— Пока доберешься до другого берега, решишь, что это Атлантический океан, — ответствовал Тедди Блю, продолжая раздеваться.

Каким-то образом ковбоям удалось пересечь эту широкую реку, не потеряв ни одного бычка. Джесси — крупная орегонская лошадь Тедди Блю — плыла, высоко поднимая хвост над водой, а некрупные техасские пони, для которых глубокая вода была в новинку, пытались коснуться дна реки задними ногами, уходили под воду, и в результате все техасские ковбои промокли. «Когда мы оказались на другой стороне, все они дрожали, сидя на своих лошадях, с них текла вода, и один парень сказал: „Она холоднее, чем любая вода со льдом, которую я пил в Техасе“».

Неделю спустя, когда они приблизились к низинам в устье Масселшелла, животные в голове стада испугались и запаниковали, однако ковбои сумели удержать стадо от панического бегства. Позже, тем же вечером, сидя у костра, парни пытались понять, что встревожило скот. Несмотря на то что в этой лесистой местности водилось множество медведей — и гризли, и барибалов, сейчас никаких признаков мишек не наблюдалось.

Только несколько позже, уже зимой, когда Тедди Блю жил в хижине неподалеку, он узнал причину беспокойства животных. Один ковбой, следовавший по «харчевому маршруту», объяснил, что стадо прошло прямо по неглубоким могилам группы скотокрадов, которых той весной повесили скотоводы Грэнвилл Стюарт и его вигиланты{119}, получившие прозвище «Душители Стюарта». Именно запах мертвых тел и напугал скот.

Незаконная казнь через повешение, так называемая вечеринка с галстуками{120}, к 1880-м гг. стала на фронтире обыденным явлением. Даже там, где имелись тюрьмы и судебные органы, какой-нибудь отряд, состоящий из представителей местного сообщества, в основном мужчин, часто заявлялся в тюрьму, чтобы вытащить подозреваемого в совершении преступления и повесить его на телеграфном столбе без суда и следствия. Такие казни через повешение не всегда проходили гладко. Чтобы все шло как надо, петля должна быть плотно затянута слева у челюсти чуть выше плеча, чтобы узел сразу пережал сонную артерию и перекрыл доступ крови к мозгу, тогда человек мгновенно терял сознание. Однако, если веревка была слишком длинной, падающее тело пролетало большое расстояние, и жертва могла остаться без головы. Так произошло с грабителем поездов Томасом Кетчумом по прозвищу Черный Джек, которому петля оторвала голову на глазах у толпы в Клейтоне (Территория Нью-Мексико) в апреле 1901 г. И наоборот, при недостаточно затянутой петле повешенный мог не умереть.

В 1894 г. в одном из номеров газеты St. Louis Globe-Democrat появилось подробное описание ощущений жертвы повешения. Доктор Д. С. Лэмб, бывший армейский хирург, объяснял три стадии этого процесса при условии надлежащего выполнения процедуры:

На первом этапе жертва впадает в частичное оцепенение продолжительностью от тридцати секунд до двух минут, но это в целом зависит от высоты падения, массы тела и плотности сдавливания. Боль на этой стадии абсолютно не ощущается; скорее, это чувство удовольствия. Описаны такие субъективные симптомы, как сильный жар в голове, яркие вспышки света в глазах, оглушительные звуки в ушах и ощущение сильного онемения в легких. На втором этапе человек теряет сознание, обычно возникают судороги. На третьем этапе все затихает, кроме биения сердца. Перед самой смертью возбуждение возобновляется, но уже по-другому, нежели на второй стадии. Стопы приподнимаются, язык сведен судорогой, грудная клетка вздымается, глаза выступают из орбит и двигаются из стороны в сторону, зрачки расширены. Пульс в большинстве случаев можно прощупать в течение десяти минут после падения[277].

Еще один яркий пример неумелого повешения — случай с Джорджем Пэрроттом по прозвищу Джордж Большой Нос, известным грабителем поездов, конокрадом и убийцей. В августе 1878 г. Джордж Большой Нос и его банда задумали ограбить следовавший в западном направлении поезд № 3, принадлежавший железнодорожной компании Union Pacific. В районе города Медисин-Боу (штат Вайоминг) они испортили пути, чтобы пустить состав под откос, но бдительный бригадир железнодорожников, возвращаясь за забытыми инструментами, заметил повреждение путей и предотвратил аварию и ограбление. Помощник местного шерифа Роберт Уиддоуфилд и железнодорожный детектив Генри Винсент обнаружили лагерь банды Пэрротта около ручья Рэтлснейк-Крик. Однако бандиты устроили засаду, застрелили обоих служителей закона и забрали их лошадей. Два года спустя, угнав в Канаде табун лошадей и продав его в Форт-Бентоне, Пэрротт напился в салуне в Майлс-Сити, расхвастался своими подвигами и в итоге был арестован. Для суда его перевезли в Ролинс, округ Карбон (штат Вайоминг), — недалеко от места совершения этих двух убийств. Когда Пэрротт попытался сбежать, ударив тюремщика наручниками, группа местных жителей решила ему помешать. Надев маски, они ворвались в тюрьму.

В регистрационном тюремном журнале в графе «Как освободился» о Джордже Пэрротте написано: «Отправился к ангелам посредством пеньковой веревки на телеграфном столбе перед салуном Фреда Вольфа»[278]. Конкретные детали были куда страшнее: Пэрротта пришлось вешать дважды. При первой попытке его поставили на пустую бочку из-под керосина и накинули петлю на шею. Но когда бочку выбили, длины веревки хватило, чтобы ноги бандита коснулись земли. Его придушило, но преступник не умер. Тогда веревку натянули еще раз, уже повыше; теперь Пэрротта заставили предварительно взобраться по лестнице, прислоненной к столбу, и только потом накинули петлю. Большой Нос пригрозил, что прыгнет, чтобы поскорее закончить процедуру, и кто-то в ответ выбил из-под него лестницу. Каким-то образом Пэрротту удалось освободить руки, и он ухватился за столб. Прижимаясь к нему грудью, он умолял кого-нибудь застрелить его и избавить от страданий. Никто этого не сделал. В конце концов он выбился из сил и уже не смог удерживаться. Он умер в конвульсиях, в результате продолжительного сдавливания шеи. Посмертная маска демонстрирует, что у него отсутствуют оба уха — возможно, их оторвало веревкой во время предсмертной агонии.

Словно позора линчевания было недостаточно, местный коронер, доктор Джон Осборн, во время вскрытия снял большой кусок кожи с грудной клетки и спины Пэрротта и отдал кожевнику, чтобы тот продубил кожу и изготовил из нее медицинскую сумку и пару туфель. Он также отпилил верхнюю часть черепа покойника и отдал ее своей помощнице Лилиан Хит для использования в качестве дверного ограничителя{121}. Оставшиеся части тела сунули в бочку из-под виски, наполненную соляным раствором, и хранили около года для экспериментов; затем бочку захоронили в безымянной могиле неподалеку от медицинской конторы. Позже Джон Осборн стал третьим губернатором штата Вайоминг и первым демократом на этом посту.

В 1950 г. бригада строителей выкопала старую бочку из-под виски с человеческими останками. Их идентифицировали как «засоленного Пэрротта»: проверка показала, что нижняя часть черепа из бочки подходит к верхушке, сохранившейся у Лилиан Хит. Сегодня обувь из человеческой кожи, выделанной «под замшу», выставлена в музее округа Карбон в Ролинсе (штат Вайоминг){122}.

Устье Масселшелла, где Тедди Блю с парой приятелей устроились на зимовку, представляло собой мрачное пустынное место, в котором практически не было поселенцев. Окружающая территория получила название Разломы Миссури — белые скалы в некоторых местах спускаются к берегам реки, а глубокие каньоны вдаются в окружающее плато. Местность была настолько суровой, что, по словам скотовода Грэнвилла Стюарта, «у пролетающих над нею сорок ломались крылья»[279].

Индейцы сиу использовали низину в устье Масселшелла для переправы вброд в верховьях Миссури. Сегодня эта территория скрыта под водохранилищем, образованным плотиной Форт-Пек, а когда-то здесь произошло около 30 стычек между белыми и сиу. В одной из них белая женщина по имени Дженни Смит выжила после снятия скальпа, притворившись мертвой. Некогда тут имелась фактория, но ее забросили задолго до появления Тедди Блю. Сохранилось несколько дряхлых построек: обветшавший загон, разваливающиеся хибарки и бывший магазин — двухкомнатный домик с искореженной стойкой, кладовкой и гниющим полом из бревен, обтесанных только с одной стороны. До появления Грэнвилла Стюарта с его «Душителями» это место служило убежищем для скотокрадов и беглых преступников. Среди тех, кто здесь укрывался, был и Джордж Большой Нос Пэрротт, когда за его поимку вместе с бандой назначили награду в 20 000 долларов.

Тедди Блю лишь один раз взаимодействовал с «Душителями Стюарта». Во время весеннего сбора скота в начале того года он подрабатывал у «Душителей» так называемым «телеграфистом». От него требовалось оповещать Ассоциацию скотоводов Монтаны о появлении конокрадов или скотокрадов на открытых пастбищах. Во время одного из таких сборов вблизи Баффало (штат Вайоминг) Тедди Блю столкнулся с находившимися в розыске преступниками — Джейком Гремучей Змеей и Длинноволосым Оуэном. Как и полагалось, Тедди Блю отправил телеграмму Грэнвиллу Стюарту, сообщив, что воры направляются в его сторону. Однако «Душители Стюарта» не успели их выследить: оба бандита погибли в перестрелке в салуне в Льюистауне (штат Монтана) в праздник 4 июля. Тедди Блю хвастался своим друзьям-ковбоям, что посодействовал «убийству в Монтане», и они прекрасно понимали, что имеется в виду.

Идея создания комитета бдительности возникла на втором заседании Ассоциации скотоводов Монтаны в Майлс-Сити в апреле 1884 г., на котором присутствовали 429 человек. Организация была создана по образцу Ассоциации скотоводов Вайоминга (WSGA), основанной в 1872 г. и превратившейся в мощную политическую силу и фактически территориальное правительство Вайоминга. Многие из ее правил и постановлений стали законами. Первоначальной целью WSGA была организация сезонных сборов скота, составление графиков поставок, отслеживание и публикация списков тавро. Однако вскоре ассоциация стала нанимать профессиональных детективов, в обязанности которых входило патрулирование пастбищ и преследование скотокрадов. Эти детективы получали значительную свободу действий в отношении преступников: они могли разбираться со скотокрадами по своему усмотрению, что обычно означало повешение или расстрел на месте. Многие детективы ассоциации были бывшими разведчиками, стрелками, охотниками или маршалами.

Новоиспеченная Ассоциация скотоводов Монтаны уже на втором заседании включила в повестку дня «проблему скотокрадства». Однако с самого начала планировалось решать этот вопрос тайно, чтобы преступники ничего не узнали. Грэнвилл Стюарт утверждал, что в предыдущем году потерял из-за воровства не менее 3 % своего стада[280]. Во время открытой части заседания поступило предложение начать со скотокрадами открытую войну; некоторые выступили в его поддержку, однако при голосовании оно было отклонено. Затем, по словам Тедди Блю, прошло закрытое, тайное заседание, на котором был выработан план разделения всей территории на три участка. В каждом участке создавался комитет бдительности, и вигиланты при необходимости должны были преследовать скотокрадов. Эти подкомитеты назывались исполнительными комитетами, но с тем же успехом их можно было назвать комитетами по казням{123}.

Грэнвилл Стюарт, отвечавший за участок Магиннис{124}, оказался самым ярым проводником новой политики «нетерпимости». Совершенно неудивительно, если учесть, что он входил в комитет бдительности в Олдер-Галч в 1863 и 1864 гг., когда вигиланты одного за другим поймали и повесили 20 дорожных грабителей — «банду Пламмера» — не утруждая себя при этом судебным разбирательством.

Когда вскоре после второго заседания у Стюарта украли жеребца и 35 лучших бычков, он собрал на своем ранчо 14 человек, и они отправились на лошадях вершить правосудие «по-монтански». Без соблюдения надлежащих правовых процедур «Душители Стюарта» застрелили и повесили несколько десятков человек. После каждой казни к груди убитого прикрепляли карточку с надписью «Конокрад» или «Скотокрад».

И маркиз де Морес, и Теодор Рузвельт присутствовали на первом заседании Ассоциации скотоводов Монтаны и безоговорочно поддержали решение начать агрессивные действия. Оба вызвались войти в ряды вигилантов, но Стюарт отказал им, опасаясь, что такие известные имена привлекут внимание общественности и элемент неожиданности исчезнет. Можно только предполагать, как вступление Рузвельта в комитет бдительности повлияло бы на его дальнейшую политическую карьеру; вполне возможно, что в результате он не смог бы занимать государственные должности. (В дальнейшем Рузвельт создал Ассоциацию скотоводов Литл-Миссури, которую возглавлял в течение нескольких лет. Эта организация никогда не устраивала судов Линча. Некоторые предполагают, что председательство в ассоциации скотоводов возродило интерес Рузвельта к политике, хотя сам он заявлял, что предпочитает трудиться у себя в организации, а не в Ассамблее штата Нью-Йорк.)

Действия «Душителей Стюарта» быстро стали объектом разногласий. Одни утверждали, что многие из убитых были просто невиновными переселенцами, которых Стюарт хотел убрать со своих пастбищ. Другие защищали вигилантов, утверждая, что для борьбы с кражами не создано никакой официальной системы правосудия, а воровство уже стало невозможно контролировать. В общей сложности вигиланты повесили без суда и следствия около 35 человек. Тедди Блю услышал, как одна женщина обвинила Грэнвилла Стюарта в том, что он повесил 30 невиновных людей. В ответ он приподнял шляпу и сказал: «Да, мадам, и, клянусь Богом, я сделал это в одиночку»[281]. С уверенностью можно сказать одно: эти действия создали печальный прецедент для позорных событий, которые произойдут в округе Джонсон 9 лет спустя.

Обвинения в том, что действия Стюарта были направлены против невиновных поселенцев, возможно, имели под собой некоторые основания. Поселенцы начали посягать на открытые пастбища, отрезая куски земли вдоль ручьев и рек, а это препятствовало передвижению животных. Крупные скотоводы, не особо терпимые к переменам, начали опасаться таких действий. Еще несколько лет назад мысль, что на открытых пастбищах может быть тесно, казалась невозможной. Но теперь это стало неоспоримой истиной, причем не только в Вайоминге, но и на юге Монтаны, и в Колорадо. «Все вокруг застраивалось, — писал Тедди Блю. — Ранчо располагались через каждые несколько миль»[282].

Одним из факторов, позволивших заселять засушливые территории, стала новая технология добычи воды. Инженер из Вермонта Дэниел Халладей в 1854 г. создал первый саморегулирующийся ветряной насос для ферм. Такие деревянные или стальные конструкции автоматически поворачивались под воздействием ветра и имели предохранительный механизм, который не давал вращаться слишком быстро, так что даже сильный ветер не ломал их. Такие ветряные насосы могли выкачивать воду из колодца глубиной до сотни метров, сильно экономя время и силы фермера или скотовода. Если к подобному ветряному насосу добавляли стальные резервуары для хранения воды, то скважина могла обеспечить питьем до 300 голов крупного рогатого скота. Эти ветряные водяные насосы стали традиционным символом гомстедов в сельском ландшафте Америки.

Некоторые из поселенцев привезли с собой овец, которые до корней объедали траву на и без того уже перетравленных пастбищах, оставляя после себя бесплодную пустыню. Скотоводы возненавидели овцеводов, хотя, как уже упоминалось, некоторые (например, сенатор от штата Вайоминг Фрэнсис Уоррен) держали и тех и других животных. Конфликты между этими двумя группами продолжались еще 20 лет. Самый памятный из них — война в Плезант-Вэлли в Аризоне (1882–1892) — был, по сути, вызван враждой между двумя семьями — Тьюксбери и Грэхемами. В результате погибло от 35 до 50 человек, включая почти всех мужчин из обеих семей.

Ассоциациям скотоводов разного уровня приходилось разбираться с массой проблем — скотокрадством, перенаселенностью, техасской лихорадкой, и к 1884 г. их завалили жалобами. «Нас обвиняли во всем происходящем, кроме хорошей погоды»[283], — вспоминал Грэнвилл Стюарт. Однако это его совершенно не удивляло, и он не отказывался от своей тактики сильной руки. Инвестиции требовалось защищать: в открытые пастбища Монтаны площадью 75 000 квадратных миль (почти 200 000 км^2) было вложено 35 млн долларов.

Создание различных ассоциаций и наем детективов — свидетельство быстрого развития и усложнения скотоводческого бизнеса на открытых пастбищах. Одной из основных обязанностей новых ассоциаций стала организация сбора скота дважды в год. Поскольку животные свободно бродили по территории, переправлялись через реки и забредали на чужие пастбища, то при сортировке и разделении стад, когда приходило время клеймить телят или продавать бычков, вся надежда была только на строгие правила и заранее сформулированные принципы сотрудничества.

Кроме того, довольно неожиданно цены на говядину начали стабильно снижаться. По мере увеличения количества и размера стад на открытых пастбищах чикагские скотобойни получали все больше власти и рычагов воздействия на скотоводов. В условиях, когда бизнес внезапно стал не таким прибыльным, как раньше, и не таким выгодным, как надеялись владельцы многочисленных вновь созданных или уже зарегистрированных на бирже скотоводческих компаний, скотоводы начали искать методы экономии. Новые ассоциации оказали неоценимую помощь в эти тяжелые для экономики времена. Они позволяли скотоводам договариваться о групповых тарифах на перевозки, делить непомерно высокие расходы на охрану пастбищ от воров и волков, а также совместно лоббировать на уровне штатов и территорий законы, способствующие развитию их бизнеса.

Самый простой способ снизить затраты — это уменьшить плату ковбоям, что некоторые хозяева и сделали. Одним из скотоводов, выступавших за снижение зарплаты работникам, был ирландец Хорас Планкетт, владелец ранчо в бассейне реки Паудер, и ковбои ему этого так и не простили. Постепенно стали исчезать так ценимые ковбоями привилегии, например предоставление лошадей с ранчо в личное пользование. А затем перестал существовать и бесплатный «харчевой маршрут»: теперь ковбоям приходилось платить за еду, если они решили провести зимние месяцы, кочуя с ранчо на ранчо. И, пожалуй, самое важное: ковбоям больше не позволялось забирать себе мэвериков, что долгое время было средством дополнительного заработка или увеличения поголовья скота для того, чтобы основать собственное ранчо. Более того, согласно новому правилу, принятому ассоциациями Вайоминга и Монтаны, ковбоям вообще запрещалось владеть каким-либо скотом. Грэнвилл Стюарт, к его чести, выступил с речью, в которой категорически возражал против этого постановления, утверждая, что 99 % ковбоев — честные люди и они заслуживают шанса на успех в жизни; кроме того, если разрешить ковбоям владеть скотом, то это поможет сблизить их интересы с интересами скотоводов. Однако возобладало противоположное мнение. Впрочем, даже если бы точка зрения Стюарта одержала верх, перспективы ковбоя все равно были невелики. Если бы ему и удалось приобрести скот, то из-за чрезмерной нагрузки на открытые пастбища пришлось бы покупать для выпаса скота собственную землю. А цены на землю стремительно росли.

Одним словом, уровень жизни обычного ковбоя снижался, а перспективы получить более выгодную работу или самому стать скотоводом исчезали — и он это понимал.

Ковбою везло, если он получал 100 долларов за участие в четырехмесячном перегоне скота и 25–40 долларов в месяц за летнюю работу на пастбище. Как бы он ни гордился своим мастерством верховой езды и владения лассо, как бы ни считал себя на ступень выше большинства прочих работяг Запада, в реальности он выполнял малопривлекательную работу, получая за нее очень небольшие деньги. Писатель Уоллес Стегнер (1909‒1993), автор романов и рассказов об американском Западе, однажды охарактеризовал ковбоя как «перегруженного работой, низкооплачиваемого наемного работника, почти такого же бездомного и бесправного, как современный сельскохозяйственный рабочий, а его легендарная независимость заключалась и заключается главным образом в привилегии бросить свою работу и отправиться на поиски другой, такой же тяжелой и низкооплачиваемой»[284]. По выражению историка Льюиса Атертона, ковбой — это «батрак на лошади»[285].

Главную экономическую ценность на открытых пастбищах представляли не ковбои, а крупный рогатый скот. Для хозяина ранчо или акционерного общества ковбои — это издержки, а не источник прибыли. Со временем стало, к сожалению, очевидно, что их положение было немногим лучше, чем у любого другого наемного работника. Когда вследствие чрезмерного выпаса скота хозяева ранчо стали огораживать свои владения, ковбои внезапно оказались менее востребованными: теперь владельцам требовалось меньше людей для управления хозяйством. Как уже упоминалось, на огороженных ранчо не нужно было проводить сбор скота два раза в год: животные больше не разбредались далеко, и их стало проще и быстрее собирать в стадо. В значительной степени работа ковбоя носила теперь сезонный характер. Те же, кто работали на условиях полной занятости, часть своего времени тратили на орошение полей и починку изгородей из колючей проволоки. Последнее занятие, заключающееся в рытье новых ям для столбов и натягивании проволоки, было трудоемким и непопулярным. Все чаще приходилось заниматься еще одним новом делом: надо было косить траву и заготавливать сено для кормления скота в зимние месяцы. Для хранения сена строились новые амбары с сеновалами.

Ковбой не мог не видеть эти изменения — а большинство из них были навязаны какой-нибудь ассоциацией скотоводов, куда он не мог попасть, — и вскоре осознавал, что его рабочие обязанности изменились без его ведома и без какой-либо компенсации за вынужденные потери. Работа на ранчо коммерциализировалась и корпоратизировалась. Условия и оплата труда не улучшались, несмотря на продолжающийся пастбищный бум. Вынужденный платить за лошадь и зимнее пропитание, ковбой обнаруживал, что у него не только возросли расходы, но и стало меньше интересной работы — что давало еще меньше шансов на успех. Вскоре доверие между ковбоями и скотоводами начало рушиться.

Рост недовольства среди ковбоев неизбежно привел к трудовым конфликтам, которые приняли форму ковбойских забастовок. На первый взгляд кажется, что эта идея противоречит столь превозносимой независимости ковбоя. Действительно, рядовой ковбой, как правило, считал себя одиночкой, а не потенциальным членом какого-нибудь объединения, который должен участвовать в совместных действиях или заключать коллективные договоры. Тем не менее в марте 1883 г. в Техасском выступе произошла первая ковбойская забастовка. Три ковбоя, возглавлявшие работников на разных ранчо, предъявили своим хозяевам ультиматум, подписанный двадцатью пятью другими работниками. Их требования включали в том числе такие пункты: зарплата пастухов и поваров должна быть повышена до 50 долларов в месяц; управляющие на пастбищах должны получать 75 долларов в месяц[286]. Ковбои объявили дату начала забастовки и пригрозили последствиями, если их требования не будут услышаны. Владельцы ранчо предложили несколько незначительных уступок, которые ковбои решительно отклонили. Забастовка началась, и ее участников немедленно уволили[287].

На пике протеста к ней присоединились около 300 ковбоев, однако не все работники проявляли твердость. Нуждаясь в деньгах, многие отказывались от забастовки, когда подворачивалась другая работа. Владельцы ранчо не верили, что ковбои откажутся работать на них, и с самого начала имели все козыри на руках. Они пользовались поддержкой местной прессы — по той простой причине, что, как правило, либо сами были владельцами газет, либо газеты зависели от них как от рекламодателей. Хозяева ранчо также знали, что в этих краях имеется избыток безработных ковбоев и поэтому бастующих можно легко заменить. В то же время бастующим ковбоям не хватало денег, классового сознания и дисциплины, чтобы продолжать забастовку. Многие из них отправлялись в соседний скотоводческий городок Таскоса, где проматывали деньги в салунах и борделях, пропивали средства, выделенные из забастовочного фонда, затем были вынуждены снова искать работу. Забастовка продолжалась два с половиной месяца и закончилась для ковбоев позорным провалом.

Тем не менее эти события имели одно серьезное последствие. Вскоре после окончания забастовки в Техасском выступе произошла серия случаев кражи скота, которые можно объяснить тем, что разочарованные ковбои выплескивали таким образом свое недовольство и желание отомстить.

Вторая, более успешная забастовка ковбоев произошла следующей весной (1884) в округе Джонсон. На сей раз она была организована гораздо лучше. Ковбои во главе с Джеком Флэггом, которому еще предстояло сыграть главную роль в войне в округе Джонсон, очень точно выбрали момент для начала протестов: как раз в начале весеннего сбора скота, который должен был стать крупнейшим в истории Вайоминга. Скотоводам — в данном случае бригадирам (поскольку мало кто из владельцев участвовал в этой работе) — ничего не оставалось, как капитулировать перед требованиями ковбоев о повышении заработной платы. Однако победа была недолгой. Джек Флэгг не подозревал, что из-за своих действий попал в первые строчки списка политических врагов шайенских скотоводов. Забастовка произвела глубокое впечатление на скотоводческих магнатов и определила дальнейший ход событий.

Впервые о дочерях Грэнвилла Стюарта Тедди Блю услышал во время следующей долгой зимы, которую провел на берегу Масселшелла. Один из всадников на «харчевом маршруте» сообщил, что на ранчо Стюарта DHS (скотоводческая компания the Davis, Hauser and Stuart) есть целых шесть красивых девушек, причем три из них — дочери самого Стюарта. «Мы обсуждали их несколько дней напролет», — вспоминал Тедди Блю. В какой-то момент они с гостем решили, что кто-то из девушек станет их женами, взяли шляпы и объявили, что отправляются за невестами, которые находятся в 75 милях (примерно 120 км) к югу. «Мы, конечно, шутили. Прошли десяток футов по снегу и вернулись обратно — решив, что подождем до весны».

Тедди Блю уже не в первый раз задумывался о женитьбе. Несколькими годами ранее он встретил скромную женщину из племени шайеннов, которая показалась ему настолько привлекательной, что он поспешил к ней посвататься и обратился к местному вождю по имени Высоко Идущий. Вождь его проигнорировал, и из этой затеи ничего не вышло, хотя Тедди Блю считал, что не стоит стыдиться своего намерения жениться на индианке. «Мы изголодались по виду женщин, а некоторые из них… были ужасно привлекательными в своих отделанных бахромой платьях из кожи оленя или антилопы, которые опускались чуть ниже колен — это все, что на них было надето сверху, только платье — и в расшитых бисером штанах, с широкими поясами. Ух, они выглядели подходяще для нас. Но я всегда был таким. Всегда хотел темноглазую женщину»[288]. Да и сам Грэнвилл Стюарт женился на 12-летней шошонке по имени Аубонни Туканка.

Весной следующего года Джон Берджесс попросил Тедди Блю выкопать несколько ям для изгороди из колючей проволоки, чтобы огородить на ранчо N Bar участок для сенокоса. Ковбой не смог выкопать их, утверждая, что вместо лопаты ему дали мотыгу, и Берджесс посчитал, что обязан уволить своего работника. Тедди Блю собрал вещи, то есть постель и немного одежды, и отправился на юг — на ранчо DHS, принадлежащее Грэнвиллу Стюарту. Примерно через неделю его взяли на работу.

«Это было замечательное место, которое очень хорошо управлялось, лучшее для ковбоя из всех, что я знал»[289], — писал он в своих мемуарах. Ранчо славилось тем, что предлагало наилучшее питание среди всех других скотоводческих хозяйств: ковбоев кормили консервированными помидорами и персиками, в то время как в большинстве окрестных ранчо они радовались даже сушеным яблокам и черносливу.

Что касается карьеры ковбоя, то Тедди Блю преуспел сверх всяких ожиданий. Он жил вольной жизнью ковбоя, участвовал в перегонах, ловил и клеймил скот; был представителем на сборах скота от нескольких ранчо, дружил с индейцем шайенном и наслаждался лихими гулянками в скотоводческих городках. Ему было всего 25 лет, и он трудился на ранчо DHS, пожалуй, самом известном и с самым лучшим управлением на всех открытых пастбищах. Мало того, его хозяин оказался просвещенным работодателем, который всерьез заботился о благополучии своих работников. Ни один ковбой не мог добиться большего — если, конечно, не надеялся когда-нибудь остепениться, осесть и завести семью.

Так сложилось, что на ранчо DHS Тедди Блю положил глаз на вторую дочь Грэнвилла Стюарта, Мэри, которой в то время исполнилось всего 15 лет: «Девушки Стюартов были [наполовину индианками и] красавицами, хорошо одевались, прекрасно танцевали и пользовались большим вниманием»[290]. Стюарт, в библиотеке которого насчитывалось около 2000 томов, позаботился о том, чтобы его дочери получили достойное образование и выросли благовоспитанными юными леди. Он построил на ранчо школу и нанял учителя. Девушки посещали вечеринки в форте Магиннис и городке Льюистаун исключительно в сопровождении старших. «Одежда у дочерей Стюарта была красивее и дороже, чем у всех остальных в округе, они всегда наряжались по последнему слову моды, и это приводило в бешенство белых девушек», — вспоминал Тедди Блю[291].

Мэри была самой миниатюрной и самой красивой из них. Само собой, для Тедди Блю она была идеалом темноглазой красавицы, и вскоре он влюбился. «Я был так чертовски влюблен в нее, что вместо букв DHS [тавро] на корове видел имя Мэри»[292]. В своем дневнике он записал: «Она и вправду словно маргаритка в капельках росы»[293].

Тедди Блю тут же принялся демонстрировать свою полезность и незаменимость, например вызвался выполнять разные поручения на кухне, приносить дрова и воду для повара, вытирать посуду. Осознавая присутствие молодых женщин (у жившей на ранчо семьи Андерсонов тоже были три привлекательные дочери), он и другие работники стали уделять внимание своему внешнему виду, желая произвести хорошее впечатление. Ковбои старались следить за чистотой, носили свои лучшие белые рубашки и «двенадцатидолларовые калифорнийские штаны» (голубые джинсы Levi) — даже когда выезжали клеймить телят.

Тедди Блю понимал, что в борьбе за руку Мэри он столкнется с большим количеством конкурентов — как других ковбоев, так и военных из соседних фортов. Он отдавал себе отчет, что если собирается завоевать девушку, то ему придется изменить свою жизнь: отказаться от выпивки, жевательного табака и азартных игр, в которых он пусть и редко, но участвовал. Кроме того, ему потребуется уделять больше внимания личной гигиене, удерживаться от драк в барах и перестать тратить деньги на проституток. И, пожалуй, самое трудное — ему придется скопить какие-то деньги. Подобно Геку Финну в конце его приключений, Тедди Блю, по его собственным словам, пора было «исправиться» и «стать цивилизованным»[294]. Короче говоря, ему следовало повзрослеть. И это означало, что в один прекрасный день он перестанет заниматься тем, что умеет делать лучше всего: он перестанет быть ковбоем.

Помимо того что 1884 год ознаменовался пиком скотоводческого бума, он стал переломным годом для скотоводства на открытых пастбищах также и по другой причине. В этом году на Западе появился еще один 25-летний молодой человек. Начинающий эпидемиолог по имени Теобальд Смит приступил к работе над самой загадочной и связанной с огромными затратами проблемой скотоводства — техасской лихорадкой.

Смит вырос в Олбани (штат Нью-Йорк) в семье немецкого происхождения, его отец был портным. Обладая способностями к математике и музыке и свободно владея французским и немецким языками, Смит получил стипендию в колледже Корнеллского университета; большую часть денег на оплату своего образования он смог заработать, играя на органе во время церковных служб в университетской церкви. Будучи студентом, он проявил блестящий талант сразу в нескольких областях, так что в результате даже затруднялся с выбором профессии. Когда после окончания учебы ему не удалось найти работу учителя математики, он решил получить медицинское образование.

В конце 1883 г. доктор Дэниел Салмон пригласил молодого выпускника Олбанского медицинского колледжа в Вашингтон (округ Колумбия) для работы в качестве лаборанта в недавно созданном Бюро промышленного животноводства.

Теобальд Смит оказался исключительно трудолюбивым исследователем, преданным своему делу. Это был честный, достойный человек с ясным умом, но ему не хватало чувства юмора, а сдержанность мешала сблизиться с коллегами и учениками. Тем не менее многие из них глубоко его уважали. Хотя в наши дни Смит в значительной степени забыт, современники в полной мере осознавали важность его достижений. «Он оказал больше влияния на развитие науки в нашей стране, чем кто-либо иной»[295], — писал врач Ханс Цинссер в биографических мемуарах для Национальной академии наук в 1936 г.

Когда Смит приехал в столицу и приступил к изучению печально известной болезни крупного рогатого скота, он еще ничего не знал о бактериологии — новой науке, которой в Европе независимо друг от друга занимались Луи Пастер и Роберт Кох. Смит не был знаком с этим предметом: наука была настолько новой, что не существовало никаких книг и специальных журналов, посвященных ей. К счастью, благодаря своему знанию иностранных языков Смит сумел прочитать работы Пастера и Коха о сибирской язве и бациллах. Именно этой областью знания он и занялся. Изучив с нуля бактериологию и вооружившись всем необходимым для работы, он принялся за разгадку тайны техасской лихорадки. Его открытие стало одним из величайших прорывов в медицине XIX в., оно спасло жизнь не только бесчисленным быкам и коровам, но и многим людям.

13. Мортал Руин

В годовом отчете компании Powder River Cattle Company за 1884 г. совет директоров недвусмысленно выражал свое недовольство: «Директора сожалеют, что Мортон Фрюэн, управляющий компанией в Америке, не смог обеспечить использование акционерного капитала компании с более удовлетворительным результатом»[296].

Очень быстро выяснилось (и должно было быть понятно с самого начала), что погода в долине реки Паудер гораздо более коварна и переменчива, нежели предполагал Мортон Фрюэн. Ложными оказались и его утверждения об отсутствии снегопадов. В 1881 г. случилась засуха, и скоту не хватило травы, чтобы набрать достаточный для убоя вес. В следующем году дождей стало больше, но появились новые стада, и в результате увеличилась конкуренция за корм. Вскоре цены на говядину вместо спрогнозированного им роста перешли в затяжное падение. Шотландская ежедневная газета Dundee Advertiser несколько лет спустя подытожила эти проблемы следующим образом: «Когда зима оказывалась хорошей, плохим было лето. Когда засуха не сильно свирепствовала, на равнинах зимой бушевали вьюги. Единственное, что не менялось, — это падение цен»[297]. Многие скотоводы отреагировали на снижение цен увеличением поголовья, надеясь компенсировать количеством скота потери в стоимости отдельного животного, а это неуклонно вело к перевыпасу. Финансовые трудности усугублялись тем, что по мере снижения цен на говядину росли тарифы на ее перевозку по железным дорогам[298].

Проанализировав свой скотоводческий бизнес, Фрюэн быстро понял, что экономические показатели будут далеки от тех, которые он обещал своим инвесторам. В 1883 г. дивиденды компании составили всего 6 %. Сейчас же, год спустя, ситуация была гораздо хуже — всего 4 %, то есть компания заняла самое последнее место в списке[299] всех публичных компаний, занимавшихся скотоводством. Количество телят, рожденных на всех ранчо компании, снижалось с каждым годом существования Powder River Cattle — явление, которое Фрюэн так и не смог объяснить. После первых двух лет размер стада тоже сократился. Было ли поголовье на момент создания компании и продажи животных инвесторам настолько большим, как утверждал Фрюэн, используя спорную методику учета «по бумагам»? Вряд ли он был одинок в этой ошибке: никто не придумал эффективного способа определять численность стад, нередко состоявших уже из десятков тысяч животных. Собирать их и пересчитывать по одному — кошмар с точки зрения логистики и затрат, к тому же этот процесс слишком утомителен для скота.

В поисках путей повышения рентабельности Фрюэн придумал две новые стратегии. Первая заключалась в том, чтобы убрать посредника — так называемого откормщика, который покупал скот у владельца ранчо, а затем откармливал его около года перед забоем. Фрюэн вполне мог заниматься этим делом и сам. Все, что требовалось сделать, — это перегнать скот севернее и создать собственный откормочный комплекс в городе Сьюпириоре (штат Висконсин), расположенном на берегу озера Верхнее напротив города Дулута (штат Миннесота). Там имелось много недорогих излишков зерна. На самом деле, если бы Фрюэн использовал низкокачественное зерно, отбракованное на элеваторах, то затраты на откорм оказались бы практически нулевыми. К тому же он мог исключить из уравнения железные дороги, ведь высокие тарифы на перевозки сильно снижали его прибыль. Вместо этого он мог отправлять скот на Восток пароходами из нового порта в Сьюпириоре; это обеспечивало бы значительную экономию, поскольку водные перевозки были намного дешевле. Такой план имел все признаки обычных грандиозных схем Фрюэна.

У него имелось еще одно соображение: если бы ему удалось добиться, чтобы британский парламент отменил Закон о предотвращении болезней крупного рогатого скота, который требовал забоя всего американского скота после его доставки в британские порты, то он мог бы откармливать свой скот по ту сторону Атлантики. Тогда бы у него были все элементы полностью интегрированного бизнеса по экспорту говядины. Позже он доработал этот план, включив в него довольно сложную схему перевозки скота через Канаду: пароходом до порта Сарния на озере Гурон, затем по железной дороге до Монреаля, оттуда снова пароходом по реке Святого Лаврентия и через Атлантику в Лондон или Ливерпуль. Все, что ему требовалось, — отменить один мешающий закон. Он отправился в Лондон, чтобы лоббировать свои интересы в парламенте.

Фрюэн в одиночку развернул пиар-кампанию, включавшую газетные передовицы, выкручивание рук политикам в Оттаве и Лондоне, неустанное хвастовство связями (в чем был непревзойденным мастером) и различные словесные выпады, в которых он «с воодушевлением клеветал на своих оппонентов»[300]. Несмотря на все усилия, схема провалилась. Влиятельные скотоводы в Великобритании и Канаде видели в американской говядине угрозу своим интересам и чинили ему всяческие препятствия.

Никто не мог бы упрекнуть Мортона Фрюэна в отсутствии изобретательности или инициативы. Один из современников сказал о нем так: «Иногда — особенно если вы расходились с ним во мнениях — вы могли счесть его отчасти актером, но никогда не смогли бы назвать скучным человеком»[301]. Он постоянно вынашивал новые схемы по улучшению или спасению того или иного аспекта своего бизнеса. Но при этом он был расточителен и просто не мог удержаться от траты денег: устраивая в Шайенне званый обед для приглашенных титулованных британских друзей, он потратил изрядные суммы на заказ гардений для женщин, причем цветы доставили из Денвера поездом. Вместо того чтобы меньше обещать и больше делать, он по своему обыкновению больше обещал, чем делал.

После еще двух лет тяжелого труда в животноводческом бизнесе похвастаться Фрюэну было нечем, и у него начались проблемы с личными финансами. Он занял 45 000 долларов у Пьера Лорийяра и еще больше у Почтового банка в Шайенне. Когда в 1883 г. тесть купил ему и Кларе дом в Лондоне (дом 18 по Чапел-стрит, позднее Олдфорд-стрит) — то есть оплатил герцогу Вестминстерскому долгосрочную аренду дома — Фрюэн тут же заложил его[302]. Затем Клара начала тратить деньги в Лондоне на ремонт этого здания, в результате чего супруги еще больше погрязли в долгах. Вскоре он задолжал кредиторам в Лондоне, Нью-Йорке и Шайенне.

Брат Мортона Ричард организовал на Территории Дакота собственную небольшую скотоводческую компанию, председателем которой стал граф Данрейвен, но к этому моменту Ричард находился в таком же тяжелом материальном положении и говорил, что у него совсем нет денег. Незадолго до этого братья прекратили свои неудачные попытки торговать пометом летучих мышей, продав свою пещеру в Техасе. Предприятие полностью провалилось, и лично Мортон потерял на нем 6300 долларов. В конце года он признался в письме жене, что с деньгами становится туго: «Мне придется изо всех сил исхитряться, дорогая, чтобы мы прожили эту зиму»[303].

Затем словно открылись шлюзовые ворота: в долину реки Паудер стало стекаться все больше и больше скота. Эти стада неизбежно конкурировали со стадами с ранчо Фрюэнов за открытые пастбища. Вскоре по всей Территории Вайоминг пошли разговоры о переизбытке скота и жалобы на то, что травы не хватает, а скот слишком тощий. В регионе также появились гомстедеры, и колючая проволока, которой они огораживали свои участки площадью 160 акров, осложняла работу соседних скотоводческих хозяйств, поскольку их скот уже не мог свободно бродить по территории. Начиная с лета 1885 г. федеральный закон запретил владельцам ранчо использовать колючую проволоку на землях, находящихся в государственной собственности, а все уже имеющиеся изгороди требовалось убрать. Это означало, что владелец ранчо не мог ни ограничить передвижение новых стад, ни воспрепятствовать прибытию переселенцев. Столкновение между скотоводами и гомстедерами казалось неизбежным.

В мае 1884 г. Мортон Фрюэн в отчаянии писал своему соседу, ирландскому скотоводу Хорасу Планкетту: «Мы должны смело и без промедления встретить это нашествие новых техасцев. Я собираюсь воевать»[304]. Зачастую те «новые техасцы», о которых он говорил, были недавно приехавшими ковбоями, которые надеялись стать мелкими скотоводами и гомстедерами. Для решения этой проблемы владельцы ранчо в долине реки Паудер создали новый союз, секретарем которого стал Фрюэн. Они писали письма вновь прибывшим людям, отбивая у них желание поселиться в долине: «Я должен сообщить вам, что, если вы будете настаивать на переселении, мы будем противодействовать вашим интересам всеми законными способами»[305]. В частном порядке Фрюэн писал своему управляющему Фреду Хессу, уроженцу Англии, по поводу одного из таких новых соседей, человека по имени Роберт Тисдейл: «Что касается этой собаки Тисделла [sic], то разделайте его под орех… разнесите его забор в щепки, а проволоку нарежьте на короткие куски. Из такого человека неплохо сделать пример для других»[306].

Сам Фрюэн начал изучать возможность перегона части своего стада в скотоводческие районы канадской провинции Альберта, расположенные к северу от Монтаны, где, как поговаривали, можно было найти хорошие открытые пастбища, до сих пор практически не используемые скотоводами. Эта новая инициатива приобрела актуальность после того, как в начале 1885 г. президент Гровер Кливленд вскоре после инаугурации распорядился убрать стада (общей численностью около 200 000 голов) из гигантской резервации шайеннов и арапахо, охватывавшей Колорадо и южную часть Вайоминга так как выпас нарушал законные права этих племен на землю. Когда весной 1885 г. Фрюэн вернулся на ранчо, к нему подошел бригадир Э. У. Мерфи и мрачно спросил: «Хозяин, сможем ли мы до осени убраться из Вайоминга и сохранить наших животных в Альберте? Через пять месяцев здесь появится скот с юга, и если вы потеряете эти пять месяцев, то уж лучше дать объявление о найме шкуродеров»[307]. Он был прав: ситуация с чрезмерным выпасом могла только ухудшиться.

Фрюэн направил по телеграфу своим директорам в Лондоне сообщение с просьбой разрешить перегнать первые 8000 голов в Альберту. Однако застигнутые врасплох директора, встревоженные такой неожиданной сменой стратегии, ему отказали. Это стало началом борьбы за контроль над компанией, которая продолжалась в течение следующих двух лет.

К тому времени многие директора уже чувствовали, что при покупке компании их обманули. Однако стоял вопрос, как минимизировать их потери. Перемещение такого количества животных в Альберту казалось радикальной мерой, но если перегонять 8000, то почему не весь скот? И кто должен управлять этим новым хозяйством? А что насчет средств, уже вложенных в долине реки Паудер, причем не только в скот, но и в инфраструктуру? Или стоит сосредоточить внимание на новом откормочном комплексе на берегу озера Верхнее напротив Дулута? Как всегда, нетерпеливый Фрюэн в конце концов решил действовать самостоятельно, и к исходу лета 8000 животных были перемещены на полторы тысячи миль севернее — в Канаду. После выпаса там Фрюэн продал их с солидной прибылью. Директора компании в Лондоне, все еще не понимая, как действовать дальше, наняли эксперта для анализа всей деятельности хозяйства.

Этим экспертом оказался ирландец Хорас Планкетт, чье скотоводческое ранчо EK находилось к северо-западу от владений Фрюэна, на речке Крейзи-Вумен-Крик. В Шайенском клубе Планкетт был известен тем, что одновременно играл с одним соперником в теннис, а с другим — в шахматы, называя шахматные ходы с задней линии корта между розыгрышем очков. Получивший образование в Итоне[308], хрупкий на вид, весивший всего 130 фунтов (около 59 кг), с вялым рукопожатием, Планкетт приехал в Вайоминг (тоже в возрасте 25 лет) в основном по соображениям здоровья: у него было, как он сам выражался, слабое телосложение. В лучшие времена Фрюэн безуспешно пытался приобрести ранчо Планкетта, чтобы увеличить свое стадо. Мортон сетовал на то, что Планкетт едва ли является объективным сторонним наблюдателем и вряд ли отнесется к нему справедливо. Тем не менее показатели Планкетта по выплате дивидендов своим инвесторам были лучше, чем у Фрюэна, и он считался более опытным управляющим. Планкетт съездил в город Сьюпириор, чтобы осмотреть новый откормочный комплекс. Там его сильно искусали комары; возненавидев это место, он написал отчет, в котором раскритиковал всю схему комплекса. Другие части проекта также показались ему плохо продуманными. Например, в частном разговоре он назвал холодильные склады на возвышенности Шерман-Хилл «памятником сумасбродству Фрюэна и легковерию британских инвесторов»[309].

К этому времени как членам совета директоров, так и сторонним наблюдателям стало очевидно, что вся компания плохо организована, а управлению затратами уделяется слишком мало внимания. Компания владела тремя отдельными ранчо (четырьмя, если считать хозяйство в Альберте). Кроме того, у нее имелась контора в Шайенне, то есть более чем в 250 милях (400 км) от трех основных скотоводческих хозяйств на реке Паудер. Ежегодное обслуживание Замка Фрюэна обходилось в тысячу долларов: по сути, он превратился в «белого слона»{125}. И хотя Фрюэн продолжал отстаивать необходимость сохранить холодильное предприятие на Шерман-Хилл, которое обошлось компании в 10 000 долларов, оно лишь оттягивало финансовые ресурсы, не принося обещанной прибыли. Даже откормочный комплекс в долгосрочной перспективе оказался убыточным. Мясопереработчики — среди которых, несомненно, в первых рядах был Густавус Свифт — в ответ на инициативу Мортона в Сьюпириоре вдвое снизили цену, по которой продавали разделанную говядину в соседнем Дулуте, срывая там продажи Фрюэну.

Мортон, понимая, что компания начинает разваливаться, отправил целую лавину писем, в которых ставил под сомнение мотивы директоров, отстаивал свою позицию, поливал грязью оппонентов в правлении, запутывал, обвинял, отказывался признать свою несостоятельность и совершенные ошибки и в конце концов подал на директоров в суд по поводу распределения дивидендов по привилегированным акциям. Он начал ссориться с коллегами-директорами — с одним за другим — вплоть до разрыва отношений. Первым стал герцог Манчестерский, которого он когда-то уговорил занять пост первого председателя совета директоров компании. Герцог, по общему мнению, был старомодным и скучным человеком, хотя и преисполненным самых благих намерений[310]. Фрюэн описывал его как «милого старого джентльмена»[311], у которого «не было врожденных деловых способностей».

Когда Фрюэн столкнулся с герцогом Манчестерским на одной из лондонских улиц, недовольный аристократ нашел несколько колких слов для него: «Надеюсь, теперь у вас все пойдет гладко[312], хотя вы действительно доставили мне немало хлопот. Я стар, знаю жизнь и вступил в ваш совет директоров, чтобы оказать вам услугу. Позвольте мне дать вам совет. Вы молоды и со временем поймете, что с пожилыми людьми, занимающими ответственный пост[313], можно обращаться и по-другому, нежели пробегать мимо раз в неделю».

В следующем году с аналогичными проблемами в отношениях с импульсивным Мортоном Фрюэном столкнулся преемник герцога на посту председателя совета директоров — граф Уорнклифф, йоркширский железнодорожный магнат. В итоге он, полный негодования, подал в отставку: «В этом году члены правления были очень сильно раздражены и настроены против вас из-за того, что называется „недостатком дисциплины“, и все мои усилия были направлены на поддержание мира, насколько мне позволяло чувство долга»[314]. Граф Уорнклифф, чье полное имя было Эдуард Монтегю Грэнвилл Стюарт Монтегю-Стюарт-Уортли-Маккензи, имел сомнительную славу человека, который ввел Лилли Лэнгтри в лондонское высшее общество.

Уильям Бекетт Денисон, банкир из Лидса и крупный акционер, так выразил мнение, которого теперь придерживался весь совет директоров: «Я тысячу раз пожалел, что проявил достаточно глупости и позволил себе (в основном из желания угодить своему сыну) прислушаться к вашему рассказу летом 1882 года»[315].

Даже самый верный и преданный друг Фрюэна, 5-й граф Росслин, автор сонетов и известный рассказчик, был вынужден заметить: «Лично я предпочел бы никогда не слышать о рогатых тварях. Расскажу вам одну историю. Я телеграфировал своему агенту: „Покупайте всю рогатую скотину“. Сообщение дошло с опечатками: „Хороните всю отвратительную скотину“{126}. Хотел бы я, чтобы так и было»[316].

По собственному признанию Фрюэна, «отношения со многими хорошими людьми безнадежно ухудшились»[317]. В финансовой прессе появился отчет о заседании правления, в котором сообщалось: «Директора с легкостью поливали грязью управляющего, а управляющий — директоров»[318]. В конце концов, чтобы умиротворить правление, Мортон отказался от должности управляющего и прилагающейся к ней ежегодной зарплаты в пользу выбранного им самим нового управляющего — скотовода Томаса Питерса. Фрюэн рассчитывал на то, что сам он, оставаясь за кулисами, по-прежнему будет контролировать бизнес. Однако Питерс, как оказалось, тоже не соответствовал этой должности, к тому же он не соглашался с планом Фрюэна сосредоточиться на откормочном комплексе в Сьюпириоре. Последовала еще одна масштабная битва в правлении. Директора потребовали отставки Фрюэна, но тот отказался уходить. Последний председатель совета директоров Уильям Маккензи, шотландский маклер и один из основателей фондовой биржи в Данди, представлявший интересы держателей привилегированных акций, в отчаянии писал брату Мортона Эдварду Фрюэну: «Деятельность вашего брата абсолютно парализует нас, и это действительно больше, чем я могу вынести; временами я впадаю в уныние из-за того, что сомневаюсь в своей способности разобраться с этим делом, и мне определенно нужна любая помощь, которую можно получить»[319].

Примерно в это же время секретарю компании в Лондоне пришло полное отчаяния письмо от бригадира в Сьюпириоре: «Я думаю, вы согласитесь, что не очень приятно оказаться в положении, когда мне навязали 1500 голов скота в самый последний момент, когда вокруг зима и не сделано никаких приготовлений, чтобы позаботиться о них. Сейчас они находятся на открытом дворе, по брюхо в снегу, на счете в банке перерасход средств, и нет денег ни на покупку корма, ни на оплату перевозки… Если не произойдет совершенно радикальных изменений в методах, которыми Компания ведет свой бизнес, она определенно хлебнет горя»[320].

С помощью своего брата Эдварда, который по-прежнему оставался самым крупным акционером компании, Мортону в конце концов удалось переизбрать новый совет директоров. Братья получили директорские посты, но при условии, что Мортон откажется от своего стремления вернуться на место управляющего. Эти обязанности были возложены на Хораса Планкетта, и у того хватило здравого смысла держать на безопасном расстоянии и Мортона, и его брата Ричарда, который некогда был близким другом Планкетта, а теперь стал его заклятым врагом. Однако Мортон продолжал сеять хаос. На одном из заседаний совета директоров он выступил с нападками на Планкетта, поставив под сомнение его управленческие способности и называя его слабым, неэффективным и перегруженным работой. Он не соглашался с текущей стратегией и в целом вел себя вызывающе. В итоге он пришел к выводу, что невозможно эффективно управлять акционерной скотоводческой компанией, находясь за пять тысяч миль от ее директоров в Лондоне. В его случае это, безусловно, было верно. Он оправдывался за свое заносчивое поведение: «На карту у меня поставлено слишком многое; я два года находился в состоянии крайнего эмоционального напряжения, мне казалось, что небеса должны были вот-вот обрушиться»[321].

В конце 1886 г. совет директоров предложил план реорганизации компании Powder River Cattle. Основными положениями плана были отказ от статуса владельцев привилегированных акций и привлечение дополнительного капитала. Фрюэн решительно выступал против реорганизации, поскольку вскоре осознал, что если владельцы привилегированных акций согласятся принять долговые обязательства в обмен на свои акции (это и было ключевой деталью плана), то в случае ликвидации компании они окажутся в более выгодном положении. У них будет больше прав на активы компании по сравнению с держателями обыкновенных акций, к которым относился он сам. «Если мы будем вынуждены делать единовременные выплаты в размере 120 000 фунтов стерлингов с настоящего времени до 1889–1890 гг., то неизбежно мы, владельцы обыкновенных акций, не получим ничего. Наш капитал полностью исчезнет, — писал он Маккензи. — Ваши привилегированные акционеры, выдоив корову досуха, теперь жаждут убить ее ради говядины!»[322]

Компания Powder River Cattle была любимым детищем Мортона, его первым серьезным шансом на финансовый успех. Теперь она ускользала от него. Он не мог смириться с тем, что теряет контроль, и не мог выносить, когда его суждения оспаривали. Он не умел приспосабливаться и находить компромиссы, а именно это лежит в основе работы в подобных комитетах. Его письма и циркуляры были провокационными, противоречивыми, полемическими, даже клеветническими — но редко полезными. Он угрожал, а затем инициировал судебные иски против компании. Добивался судебного запрета на продажу ее имущества. Вступал в сговор с кредиторами банка против компании. Неустанно давил на директоров вне заседаний и действовал всем на нервы.

Имелись и смягчающие обстоятельства, о которых члены совета директоров не знали: к 1886 г. личное финансовое положение Фрюэна стало просто отчаянным[323]. Его долг Пьеру Лорийяру увеличился с 45 000 до 50 000 долларов, и он мог выплачивать лишь небольшую часть процентов по нему. Он задолжал 96 000 долларов банку Stebbins & Post в Шайенне. Позже эта сумма вырастет до 100 000 и никогда не будет выплачена — банк разорится раньше. Своему другу Чарльзу Лайону он задолжал 4000 фунтов, и Лайон тоже объявит о банкротстве до того, как Фрюэн сможет с ним расплатиться. Наконец, он был должен еще около 4000 фунтов другим друзьям, разбросанным по всему миру. В конце того года, осознав, насколько тяжелой стала ситуация, Мортон написал жене полное отчаяния письмо из Портленда (штат Орегон), куда приехал по делам.

Продавай дом, если это возможно, но не слишком настаивай на цене. Теперь о твоих бриллиантах: как ты с ними поступила? Попробуй уговорить Дженни [Черчилль] взять их, если ты еще этого не сделала; в любом случае… сделай все возможное, чтобы продать их как-нибудь. Сейчас каждая сотня очень важна. Через полгода, если дела пойдут хорошо, возможно, наша ситуация прояснится… Не падай духом. Все наладится. Это будет для меня уроком — не стоит передавать контроль над своим бизнесом другим людям, будь то директора компании или мнимые друзья вроде Питерса и Планкетта. На самом деле в мире очень, очень мало людей, которым можно доверять… Да благословит тебя Бог, милая. M.[324]

Вскоре после этого он снова написал ей из Нью-Йорка. Ужиная в одиночестве в ресторане «Дельмонико» накануне вечером, он наткнулся в газете на некролог Фреду Арчеру, знаменитому жокею, который накануне свадьбы Фрюэнов выиграл для Пьера Лорийяра Эпсомское дерби на Ирокезе. Потрясенный Мортон прочитал, что причиной смерти стало самоубийство. Из-за высокого для жокея роста (5 футов 10 дюймов, то есть около 178 см) Арчер на протяжении всей своей карьеры был вынужден соблюдать жесткую диету для удержания веса. Находясь в депрессии после смерти жены во время родов, измученный одной из таких диет, Арчер в полубредовом состоянии выстрелил себе в рот — сестра не успела его остановить. Арчеру было всего 29 лет — а его уже признавали лучшим жокеем Викторианской эпохи, поскольку наездник одержал в скачках 2748 побед, в том числе рекордные 246 за один сезон. «Бедный Арчер, — писал Фрюэн в своем письме. — Что за потеря для наших скаковых дорожек. Он создал целую школу увлеченных парней, и его смерть пагубно отразится на будущем конного спорта»[325]. Фрюэн не упомянул, что именно проигранная ставка на победу Хэмптона, которым управлял Арчер в скачках на Кубок Донкастера, подтолкнула его к безрассудному походу на американский Запад.

Когда подошел к концу очередной неутешительный для компании Powder River Cattle год, новый управляющий Планкетт пригрозил подать заявление об отставке: «Я скоро уйду с поста управляющего Powder River Cattle, потому что по сравнению с этой должностью трон Болгарии[326] — настоящий рай»[327]. Его уговорили остаться несмотря на то, что Фрюэн постоянно оспаривал его решения. В конце года долги компании составляли 90 000 долларов, а в кассе имелось только 25 000. Планкетт предупредил совет директоров: «Привлекайте все деньги, какие сможете найти. Мы в беде»[328].

Поездка Фрюэна в Вайоминг в августе того же года стала для него последней. Его поразило, насколько тихо стало в Шайенне. Падение цен на говядину и переизбыток скота на пастбищах привели к стремительному сокращению отрасли. Кроме того, в том году, казалось, навсегда были закрыты скотопрогонные тропы между Южным Техасом и северными пастбищами, в том числе Западная тропа, ведущая непосредственно в Шайенн; это было сделано по решению законодателей Канзаса, недовольных распространением техасской лихорадки. Шайенн внезапно превратился в скотоводческий город, в котором скот не появлялся. Фрюэн снова писал Кларе: «Ну, что бы ни случилось, если мы вытащим нашу компанию из беды, остальные все разорены, вся их банда; ни у кого в Шайенне ничего не осталось. Я никогда не видел такого унылого места. Люблю тебя, милая. Твой М.»[329] Теми же словами он мог описывать и собственное финансовое положение. В постскриптуме он продолжал: «Я боюсь предстоящей зимы; если она будет суровой, половина скота в Вайоминге точно погибнет». На этот раз он оказался прав.

Стремительно приближалась зима 1886/87 г. — зима, которая окончательно покончит с компанией Powder River Cattle и многими подобными акционерными обществами. Позднее Мортон Фрюэн так охарактеризовал склоки и неурядицы в совете директоров за предыдущие пять лет: «Если бы мы только знали, что на самом деле ссорились из-за трупа»[330].

14. Покер на акционерных принципах

Мортон Фрюэн был не единственным пострадавшим, о чем свидетельствовало внезапное снижение деловой активности в Шайенне осенью 1886 г. Хьюберт Тешмахер, управляющий компанией Teschemacher & DeBillier, также попытался перегнать скот с Территории Вайоминг и точно так же привел в недоумение инвесторов. Тешмахер усугубил свои проблемы, сообщив сначала, что все ранчо его компании (ему принадлежали три ранчо в разных местах Вайоминга) могут принять еще 5000 голов скота, но уже на следующий день неожиданно дал задний ход и объявил, что нужно немедленно переводить стада на новые пастбища. Тешмахер занял деньги под залог будущих доходов, привлекая средства компании и используя полученные средства для выплаты годовых дивидендов, что грозило катастрофой, если дела компании не улучшатся, а этого так и не произошло. Один из недовольных инвесторов, Джон Бигелоу, бывший редактор газеты New York Post, а ныне американский консул в Париже, распекал Теши за то, что тот недостаточно полно информировал директоров: «Я впервые узнал, что кормов на наших пастбищах недостаточно и что вы перегоняете скот в соседние штаты. Полагаю, что о такой необходимости и ее причинах нужно сообщать акционерам»[331]. Бигелоу попросил показать ему финансовые отчеты, но сомнительно, чтобы Тешмахер когда-либо их предоставлял. Если бы Бигелоу увидел эти документы, его бы потрясла небрежность записей — даже почерк можно было едва разобрать.

Еще один из начинающих скотоводов, граф Эйлсфорд из Англии, оказался даже более незадачливым хозяином, чем Мортон Фрюэн: он вообще не смог толком начать дело. Жена Эйлсфорда, бывшая любовница принца Уэльского, сбежала в Париж к брату Рэндольфа Черчилля — маркизу Блэндфорду, наследнику титула герцога Мальборо и великолепного Бленхеймского дворца, где родился Уинстон Черчилль. Эта новая интрижка вызвала скандал, и принц Уэльский назвал маркиза Блэндфорда «величайшим мерзавцем». Это, в свою очередь, заставило лорда Рэндольфа Черчилля (отца Уинстона) встать на защиту брата. Он потрясал письмами, раскрывающими роман жены Эйлсфорда с принцем, и угрожал предать их огласке, что могло помешать наследнику престола стать королем. Взбешенный принц вызвал Рэндольфа Черчилля на дуэль. Дело было во Франции. Посредником выступил премьер-министр Бенджамин Дизраэли. Супруги Рэндольф и Дженни Черчилль впали в немилость у принца на десять лет{127}. Жена Эйлсфорда осталась с маркизом Блэндфордом в Париже, где родила сына вне брака. Сам граф Эйлсфорд отправился искать утешение на американском Западе, но, похоже, нашел его в бутылке.

Эйлсфорд приобрел ранчо в Биг-Спринге (штат Техас), недалеко от Мидленда, заплатив 40 000 долларов за неизвестное количество скота, то есть фактически купив кота в мешке. Он привез с собой 25 лошадей, 13 охотничьих собак, 5 слуг и епископального священника, выполнявшего функции личного секретаря и духовного наставника. Вскоре он добавил к этой пестрой коллекции пару чистокровных бассет-хаундов для охоты на местных американских кроликов. С самого начала охота интересовала его гораздо больше, чем скотоводство, однако еще сильнее его привлекал алкоголь. О его способности употреблять спиртное ходили легенды: он якобы выпивал по полгаллона виски в день, иногда добавляя джин — еще пятую часть галлона{128}. Граф получил в округе прозвище Судья и расположил к себе ковбоев, купив гостиницу и салун и регулярно угощая всех бесплатной выпивкой — говорят, однажды он 17 раз оплатил выпивку всем присутствующим. На свой первый весенний сбор скота Эйлсфорд явился с 10-галлонным бочонком виски и немедленно парализовал весь трудовой процесс, поскольку ковбои напились до бесчувствия и весь день не могли работать. Говорили, что возле его дома на ранчо валялись груды пустых бутылок из-под виски и он всегда открывал новую бутылку для каждого гостя. «Он не останавливается на одной, — сообщал один ковбой в местную газету. — Я много раз приходил к нему на ранчо, оставался на ночь, а проснувшись утром, обнаруживал, что вокруг сплошь, как блохи, валяются бутылки и еще пара парней на полу храпят, как бешеные бизоны, а Судья сидит в углу и держит в каждой руке по бутылке»[332].

Ничем хорошим это не закончилось. 13 января 1885 г. Эйлсфорд умер в Биг-Спринге в возрасте 36 лет от алкогольного отравления. Его забальзамированные останки отправили поездом в Нью-Йорк. Оттуда гроб доставили в Англию на британском военном корабле по просьбе принца Уэльского — одного из тех двух мужчин, которые наставили рога графу на родине. Похоже, с подсчетом числа животных Эйлсфорда было что-то неладно, поскольку стадо, купленное им за 40 000 долларов, после его смерти оценили и продали всего за 750 долларов[333].

Томас Стёрджис из Нью-Йорка, который вместе со своим братом Уильямом, секретарем Шайенского клуба, управлял ранчо и был первым секретарем Ассоциации скотоводов Вайоминга, заразился идеей экспансионизма и в 1883 г. на бостонские деньги основал ранчо, назвав свою компанию Union Cattle. Среди его директоров были такие выдающиеся бостонцы и выпускники Гарварда, как медный магнат Александр Агассис, сын естествоиспытателя Луи Агассиса, биржевой маклер Генри Ли Хиггинсон, основавший Бостонский симфонический оркестр, и Куинси Адамс Шоу, отпрыск знатного рода Шоу, некогда один из богатейших бостонских браминов{129}. (Шоу был также другом Френсиса Паркмана и его спутником в путешествии, о котором рассказывается в книге «Орегонская тропа»). Эти трое состояли в родстве через брак: и Хиггинсон, и Шоу были женаты на сестрах Александра Агассиса. Располагая капиталом в 2 млн долларов и поголовьем в 60 000 голов, компания Union Cattle первые два года приносила дивиденды в размере 8 % годовых, а затем вошла в штопор и из этого состояния уже и не выбралась. Как и многие другие компании, она отчаянно пыталась справиться с проблемой низких цен на говядину, чрезмерного выпаса и необходимости приобретения земли и откормочной станции. К осени 1886 г., в канун зимы Большого падежа, компания задолжала 1,6 млн долларов и была близка к банкротству[334], хотя бостонские акционеры об этом не подозревали.

Аналогичную историю можно рассказать и о компании Swan Land & Cattle. В 1881 г. братья Александр и Томас Суоны создали три ранчо, а в 1883 г. компания стала акционерным обществом, зарегистрированным в Шотландии. Ее капиталы составляли 600 000 фунтов стерлингов, или 3 млн долларов (71,7 млн долларов в пересчете на современные деньги), причем Александр Суон — к счастью или несчастью — остался на посту управляющего. Суону приписывают фразу: «В нашем бизнесе мы часто вынуждены делать некоторые вещи, которые неопытному человеку кажутся несколько нечестными»[335]. В результате дальнейших приобретений ранчо превратилось в крупнейшую скотоводческую компанию на открытых пастбищах: предприятие владело территорией размером с Коннектикут (около 12 500 км^2) или контролировало ее. Каким-то образом вплоть до 1886 г. компания приносила гигантские дивиденды в размере более 20 %. Но при этом у нее также был слишком высокий уровень заемных средств и, что еще хуже, стада были приобретены «по бумагам», то есть по завышенной стоимости. Акционеры не подозревали, что предприятие тоже оказалось на грани краха.

С ростом числа подобных акционерных компаний консолидация стала нормой: владельцы крупных хозяйств скупали более мелкие. К середине 1880-х гг. размеры среднего ранчо в десять раз превышали те, что были десятилетием ранее, а стада исчислялись уже не тысячами, а десятками тысяч голов. Крупные хозяйства считались более выгодными с финансовой точки зрения, предположительно, из-за эффекта масштаба. И, конечно, владение большим ранчо было более престижно для скотовода. К 1884 г. на открытых пастбищах паслось уже 20 млн животных[336].

Гигантомания охватила далеко не только хозяйства на свободных пастбищах. В Калифорнии бывший мясник из Сан-Франциско Генри Миллер организовал грандиозное скотоводческое ранчо: ему принадлежало 1,4 млн акров (5700 км^2), а всего он контролировал около 22 000 квадратных миль (57 000 км^2) земель в Калифорнии, Неваде и Орегоне. Большая часть этих владений располагалась в долине Сан-Хоакин, которая сегодня известна как продовольственная корзина Америки — благодаря количеству и разнообразию выращиваемых здесь овощей и фруктов. В Техасе бывший капитан парохода Ричард Кинг, ирландец по происхождению, сосредоточил в своих руках 614 000 акров земли (примерно 2500 км^2), 50 000 голов крупного рогатого скота, 30 000 овец и 6000 свиней. После того как он умер от рака желудка в 1885 г., его вдова и зять увеличили владения более чем вдвое, и в итоге земли этого ранчо распространились на территории четырех округов Техаса.

Компания Texas Land and Cattle — созданный в Данди синдикат, акционером которого был известный шотландский финансист Роберт Флеминг, — включала 13 ранчо; в ее владении или в аренде у нее находилась территория, превышающая по площади весь Лонг-Айленд (более 3600 км^2). Другой шотландский синдикат в 1882 г. основал вблизи Лаббока (штат Техас) компанию Matador Land and Cattle, арендовав 1,8 млн акров (7300 км^2) земли[337]. Сегодня остатки этого ранчо — всего лишь 130 000 акров (530 км^2) — управляются дочерней фирмой корпорации Koch Industries.

Самое крупное ранчо — XIT — опиралось на деньги из Чикаго, а также на средства маркиза Твиддэйла и графа Абердина. На пике своего развития оно занимало три миллиона акров (свыше 12 000 км^2), охватывая 10 округов Техаса. По этой обширной территории было разбросано 325 ветряных насосов и 10 плотин. На территории, огороженной заборами из колючей проволоки длиной 1500 миль (2400 км), паслось 150 000 голов скота.

Практически каждое крупное ранчо находилось под контролем совета директоров и синдиката акционеров, финансовые ожидания которых требовалось постоянно оправдывать, а это означало повышенное внимание к управлению затратами и обеспечению роста. Территориальные организации владельцев ранчо, такие как Ассоциация скотоводов Вайоминга, создавали новые правила, в основном направленные на защиту интересов крупных скотоводческих хозяйств, что привело к появлению новых и более дорогостоящих способов ведения бизнеса. Теперь деятельность скотоводческого хозяйства уже не определялась только усилиями отдельных амбициозных перегонщиков скота, таких как Чарли Гуднайт или Грэнвилл Стюарт, хотя оба они оставались владельцами своих ранчо. И управлять этими хозяйствами по старинке, как того хочется владельцам, уже было невозможно. Управляющий больше не мог рассчитывать на сотрудничество с ковбоями, близкими ему по интересам и происхождению. Так как на кону теперь стояли крупные инвестиции, возникла потребность в более профессиональном подходе к делу. Это означало необходимость найма профессиональных управляющих, многие из которых были опытными скотоводами из Шотландии и могли реально контролировать работу крупных компаний. Некоторые из них, в частности Мердо Маккензи и Джон Клей, заработали себе блестящую репутацию в этом бизнесе — особенно на фоне надвигавшейся катастрофы. Полным ходом шла корпоратизация торговли скотом. Это происходило в ответ на возникшее финансовое давление — так быстро и естественно, что даже скотоводческие магнаты не сразу поняли, какие изменения претерпевают их предприятия, некогда очень прибыльные и в высшей степени проникнутые духом предпринимательства.

В период с 1865 по 1890 г. для инвестирования в территории западнее Миссисипи было создано не менее 1500 британских компаний, многие из которых занимались скотоводством[338]. Только с 1879 по 1888 г. британцы учредили 33 компании с ограниченной ответственностью для инвестирования в скот[339]. Примерно четверть общей суммы первоначальных инвестиций в размере 169 млн долларов (4 млрд при пересчете на современных деньги) — то есть около 45 млн — они вложили в скотоводческие компании[340]. Англо-американские предприятия были самыми крупными и приметными на открытых пастбищах.

По мере распространения гигантомании росла и коррупция. Даже если вы не доверяли оценке по конторским ведомостям «по бумагам» и хотели пересчитать животных лично, вас все равно могли одурачить. Как-то в разгар бума в 1885 г. два брата Макуотти приехали из Шотландии с целью купить стадо, и земляки предупредили их, что не стоит доверять цифрам, указанным в конторских книгах. Шотландцы имели несчастье столкнуться с ловким скотоводом Чарли Уильямсом, ранчо которого было расположено вблизи ручья Сэнд-Крик в округе Карбон (штат Вайоминг). Приметив парочку неопытных новичков, Уильямс заявил, что жизнь на высокогорье Вайоминга ему не по душе и он вынужден уйти на покой. Братья Макуотти согласились купить его стадо из 1500 голов, когда продавец предложил бесплатно добавить еще десяток верховых лошадей. Шотландцы полагали, что заключили выгодную сделку, но настояли на том, чтобы лично пересчитать скот. Они не знали, что Уильямсу принадлежало всего лишь 50 голов. При этом его сосед по Сэнд-Крик, владевший гораздо большим стадом, как оказалось, использовал тавро, очень похожее на тавро Уильямса. Пройдоха взял на время у соседа тысячу голов и перегнал на свое ранчо, где поставил в загон вместе со своими животными. В газете Cheyenne Sun от 31 августа 1889 г. рассказывалось о том, что произошло дальше: «Шотландцы прибыли вовремя, заняли место на ограде возле загона и принялись считать животных, выходящих из ворот. Чарли позаботился о том, чтобы скот при движении поднимал тучи пыли, поэтому, когда вместе с его собственным стадом прошли и позаимствованные животные, покупатели не заметили небольшой разницы в клеймах. Вскоре все стадо разбрелось по прерии. Шотландцы, осмотрев постройки и лошадей, выразили свое удовлетворение и расплатились за приобретенное имущество»[341].

После чего Чарли Уильямс скрылся с деньгами, полученными обманным путем.

Оглядываясь назад, легко увидеть, что крупные скотоводческие компании взяли на себя огромные риски, которые тогда плохо представляли. Они сильно ошибались в оценке условий содержания скота на открытых пастбищах, предполагая, что погода будет всегда благоприятной для животных, и не учитывали ни возможной роли засух или суровых зим, ни последствий чрезмерного выпаса, который может привести к тому, что на пастбищах просто не хватит травы для таких огромных стад. Они основывали свою деятельность на использовании земель, находящихся в государственной собственности, упуская из виду, что земельное законодательство США благоприятствует мелким хозяевам-поселенцам, предоставляя им право получить в собственность участки площадью 160 акров (и 640 акров в соответствии с Законом о пустынных землях) на тех же самых государственных землях, а это ограничит возможности владельцев ранчо свободно выпасать свои стада или обеспечивать их водой.

По мере укрупнения акционерных скотоводческих компаний, владеющих ранчо, их размеры, известность и бюрократизм начали работать против них. Вскоре они стали вызывать недовольство хозяев небольших ранчо и вновь прибывающих переселенцев, которые жаловались конгрессменам и прессе на самоуправство и тактику запугивания со стороны крупных скотоводов.

Классическим примером злоупотреблений со стороны скотоводов-магнатов может служить аренда или покупка участков вдоль обеих сторон железнодорожного полотна в «шахматном порядке»; при этом каждый второй квадрат оставался во владении правительства. Скотоводческие компании, такие как Swan Land & Cattle, арендовали или покупали (по доллару за акр) чередующиеся квадраты, на которые не претендовало государство[342], и затем ставили изгороди вдоль двух смежных сторон каждого из своих квадратов. В том месте, где сходились четыре квадрата и где их земля примыкала к государственной, скотоводы оставляли щель в 20 см без забора, а затем устанавливали забор по периметру своего следующего квадрата. В результате огораживалось вдвое больше площадей[343], чем принадлежало компании. Эта весьма спорная стратегия успешно отстаивалась в судах вплоть до 1895 г., когда подобные ограждения были окончательно признаны незаконными.

Внезапно крупные скотоводческие компании обнаружили, что они непопулярны: их считали крайне влиятельной политической и экономической силой, которая не прочь поиграть мускулами, чтобы использовать все преимущества, которые она может найти на открытых пастбищах. Ассоциация скотоводов Вайоминга (WSGA) быстро сориентировалась в ситуации. Замечания ее секретаря Томаса Стёрджиса в протоколе ежегодного собрания, состоявшегося в апреле 1885 г., отражают новую оборонительную позицию скотоводческих магнатов:

Среди новых возникающих вопросов один настоятельно требует внимания, а именно использование государственных земель для выпаса. Десять лет назад общественность на Востоке с радостью приветствовала производство дешевой говядины и поощряла нас на освоение бесплодных плато, где мы ежедневно рисковали жизнью в борьбе с индейцами; теперь для нас нет более мягкого названия, чем «бычьи бароны» и «аристократы равнин». В прессе публикуются всевозможные искажения и заблуждения на наш счет. Несмотря на то, что мы построили единственную отрасль, пригодную для этих засушливых и песчаных прерий, и создали налогооблагаемую собственность на миллионы, конгрессменов ежедневно призывают к крестовому походу против нас, как будто мы являемся классом, чья деятельность вызывает порицание и уничтожение которого — похвальное дело[344].

Насколько эта критика в адрес скотоводческих магнатов была заслуженной — вопрос спорный. Безусловно, WSGA, представлявшая единственную жизнеспособную отрасль в Вайоминге, железной хваткой удерживала местную законодательную власть. Более того, она в значительной степени и создала эту законодательную власть. И, как и повсюду в стране в то время, в политике была широко распространена коррупция — как на местах, так и на национальном уровне; в частности, постоянную проблему представляло злоупотребление земельными законами. Общественная протестная реакция была направлена не столько на WSGA как таковую, сколько на растущий поток иностранных инвестиций в животноводческий бизнес и другие отрасли в США. Наиболее ярым критикам это казалось проблемой, которую можно решить путем принятия соответствующих законов.

В частности, готовой мишенью для критики были британцы. Великобритания в конце XIX в. все еще находилась на пике мирового могущества и располагала колоссальными избытками капитала, которые можно было инвестировать в Новый Свет. Британская империя охватывала четверть всей суши с пятой частью населения Земли, так что именно британцы были той силой, которой стоило опасаться больше всего — особенно из-за их непомерного богатства и хищнических наклонностей. Выступая в роли колонизаторов, они быстро становились непопулярными, и снисходительно-покровительственное отношение к местным жителям таких людей, как английский аристократ Мортон Фрюэн, отнюдь не способствовало их деятельности. «Если я смеюсь над американцами, то скорее из симпатии к ним — как тот, кто смеется не над ними, а вместе с ними. Что за народ! — писал он в своих мемуарах. — Когда я нахожусь в Великих Соединенных Штатах, мне хочется быть среди этих людей и смеяться над ними. Мне безумно нравится подшучивать над ними. Я хочу, чтобы они не обижались на это и позволяли мне относиться к ним как к детям — детям, не закончившим еще среднюю школу, детям, которые играют с огнем на этом огромном континенте и при этом удивительно безответственны в своих поступках»[345]. Он заявлял, что «испытывает абсурдную любовь к этому странному народу», но в конфиденциальном письме к жене Кларе сообщал: «Эти мужчины Запада, яростно отстаивающие свою независимость, по крайней мере некоторые из них, — самые непрактичные люди из всех, кого я знал, и мне порой хочется поколотить одного или двух, но в таком поступке нет достоинства»[346]. Другие англичане были настроены еще более резко: «Мне не понравились ковбои, они произвели на меня впечатление грубых и трусливых людей, к тому же совершенно лишенных манер и добрых чувств»[347], — писала леди Роуз Пендер в своей книге «Опыт леди на Диком Западе в 1883».

Эта неприязнь была взаимной. В частности, у американских ковбоев, сторонников равноправия, не вызывала восторга такая аристократическая спесь. «Из всех английских снобов с непомерными претензиями, которые взлетели так высоко и так низко пали, главными, пожалуй, являются Фрюэны»[348], — писала газета Cheyenne Daily Sun в 1887 г., когда королева Виктория отмечала золотой юбилей. В одном из писем, поступивших в газету Castle Rock Journal в округе Дуглас (штат Колорадо) в том же году, излагались антимонархические настроения рядовых американцев: «Мы не хотим ни каст, ни высших классов, ни низших сословий. Мы должны объединиться, чтобы уничтожить феодализм и лакейство»[349]. Все сильнее негодовали и американские фермеры. Страдая от низких цен на свою продукцию в 1880-е гг., они начали возмущаться могущественными железнодорожными компаниями, которые взвинчивали цены на перевозку скота. Но еще большую неприязнь они питали к богатым иностранцам, которые, судя по всему, скупали огромные участки земли у железнодорожных компаний, лишая американцев доступа к ним. «И крупные корпорации, и „титулованных иностранцев“ обвиняли в растаскивании народного достояния»[350], — пишет Питер Паньямента в своей книге «Лихорадка прерий: Британские аристократы на американском Западе, 1830–1890».

Этому росту недоверия способствовала волна иммиграции из Ирландии, пополнившая ряды работников на американском Западе ирландскими (и шотландскими) ковбоями и поселенцами. Ирландские иммигранты ненавидели англичан за то, что те десятилетиями ущемляли их на родине. Особенно непопулярны были отсутствующие землевладельцы — такие как Джон Адэр (партнер Чарли Гуднайта) и герцог Сазерленд. И тот и другой (как и многие другие крупные британские землевладельцы) согнали с мест многие тысячи ирландских и шотландских фермеров и арендаторов — из-за неуплаты ренты или из-за того, что владельцам вздумалось заняться охотой на дичь или овцеводством в крупных масштабах. Так называемые «чистки в Хайленде», продолжавшиеся почти столетие, привели к разрушению гэльской культуры и обнищанию десятков тысяч мелких крестьян-арендаторов, которые были вынуждены переселиться на побережье или сесть на корабли, направлявшиеся в Австралию или Северную Америку. Например, Адэр согнал арендаторов со своих земель, чтобы построить замок и превратить 12 000 акров бывших сельскохозяйственных земель в свои личные охотничьи угодья[351]. Хорошо известен случай, когда в 1861 г. он насильно выселил из своих домов 47 семей, в том числе 150 плачущих детей, несмотря на то что этим людям было некуда идти. С 1813 по 1913 г. площади, занимаемые угодьями для ловли лосося и лесами для охоты на оленя, только в Шотландии увеличились с нескольких сотен тысяч до 3 599 744 акров (около 15 000 км^2), породив крупнейший в Европе рукотворный регион «дикой природы», предназначенный исключительно для частного использования любителями охоты и рыбной ловли. В Ирландии в рамках так называемых земельных войн 1870, 1880 и 1890-х гг. ирландские пропагандисты и Национальная земельная лига боролись за перераспределение земель и изгнание отсутствующих землевладельцев, что еще больше отравляло отношения между ирландцами и англичанами. Последнее, чего бы хотели ирландские и шотландские иммигранты, — это увидеть, как в их новой стране, США, командует та же кучка английских землевладельцев. Получив в Америке право голоса, эти группы лоббировали принятие законов, ограничивающих объем британских инвестиций на западных территориях.

Британцы, похоже, не осознавали, что у них имеются проблемы в отношениях с общественностью. Например, герцог Сазерленд, который уже владел обширными землями на Западе в дополнение к своим колоссальным территориям в Англии и Шотландии, оказал британцам плохую услугу, когда вместе с сыном (лордом Стаффордом, другом Мортона Фрюэна) решил расширить свои американские владения. Будучи крупнейшим землевладельцем Великобритании, герцог был хозяином великолепного замка Данробин на севере Шотландии, настолько огромного и величественного, что, как рассказывают, королева Виктория, посетив его, воскликнула: «Я приехала из своего дома в ваш дворец!» Весной 1881 г. герцог с сыном отправились в широко освещавшееся в прессе железнодорожное путешествие по американскому Западу с целью приобретения еще большего количества земли. Газеты описывали их расточительность и экстравагантный образ жизни, начиная с личных вагонов и заканчивая ящиками шампанского. «Через украшенные окна вагонов жители Лэтропа, разинув рты, глазели на чернокожих официантов в белых фартуках, наполнявших серебряные кофейники. Из вагона, где готовили пищу, валил дым, словно герцог устраивал барбекю для своих 24 000 арендаторов»[352], — писала газета San Francisco Chronicle.

Газеты и политические деятели, стремящиеся набрать как можно больше голосов избирателей, подхватили эти негативные настроения. «Невозможно переоценить серьезность опасности, которая угрожает Республике, если семенам системы крупного землевладения, при которой земля принадлежит отсутствующим собственникам, так обильно посеянным британской аристократией, будет позволено прорасти и принести закономерные плоды в виде нищеты и деградации»[353], — с возмущением писала в начале 1885 г. газета Chicago Daily Tribune. Подобная критика наводила на мысль, что если не пресечь подобные подрывные действия, то чуть ли не все завоевания Американской революции будут потеряны — поскольку американцы лишатся своей земли, продав ее прежним колониальным хозяевам. Это, конечно, было сильным преувеличением.

В середине 1880-х гг. англичане вложили в скотоводческие хозяйства примерно 45 млн долларов. Если предположить, что они получили всё, за что заплатили (что весьма сомнительно), и учесть, что совокупная стоимость всего скота на открытых пастбищах и в Техасе оценивалась примерно в 340 млн долларов[354] (16,5 млн голов по 25 долларов), то британские инвестиции в лучшем случае составляли 13 % от общего объема инвестиций в эту отрасль. Их доля не была доминирующей, однако из-за известности небольшого числа ранчо, а также из-за того, что их управляющие и владельцы были на слуху, создавалось впечатление, что их роль более значительна, чем было на самом деле. Кстати, в 1884 г. эти 340 млн долларов составляли лишь 28 % от стоимости всего поголовья крупного рогатого скота в стране; большая часть остальных инвестиций была вложена в откормочные хозяйства Среднего Запада, в молочный скот или в животных на небольших ранчо и фермах, которые никогда не предназначались для продажи на рынке говядины.

В отчете за 1886 г., подготовленном Департаментом внутренних дел США по заказу группы конгрессменов, впервые было продемонстрировано, сколько земли в действительности принадлежит британцам: 21 млн акров[355] (85 000 км^2), что немного превышает площадь штата Южная Каролина. (Для сравнения: штат Вайоминг имеет площадь 64,1 млн акров.) Иностранными владельцами крупнейших участков земли[356] были маркиз Твиддэйл (1 750 000 акров), герцог Сазерленд (425 000 акров), лорд Данмор (120 000 акров), граф Данрейвен (60 000 акров) и лорд Хоутон (60 000 акров). Еще миллионы акров находились во владении иностранных синдикатов, но даже в совокупности иностранцы вряд ли представляли серьезную угрозу американскому образу жизни.

Летом того же года, после трех лет законодательных маневров, все шло к тому, что конгресс примет закон об ограничении иностранных инвестиций. Был разработан проект, запрещающий иностранцам и иностранным компаниям, более чем на 20 % принадлежащим лицам, не являющимся гражданами США, приобретать участки на западных территориях, где особенно процветала спекуляция землей. Конгрессмен от Иллинойса Льюис Пейсон обосновал это следующим образом: «В настоящее время мы допускаем сосредоточение огромных частных состояний в руках иностранной аристократии и нетитулованного дворянства»[357]. Палата представителей проголосовала за законопроект, однако сенат отложил его принятие, перенеся окончательное голосование на следующую сессию. Наконец, в феврале 1887 г. конгресс принял Федеральный закон о собственности иностранцев, а 3 марта президент Гровер Кливленд подписал его. Это закон не затрагивал уже существующие иностранные владения, но значительно ограничивал новые иностранные инвестиции в землю[358].

Ситуация была неоднозначной. Британская пресса начала скептически высказываться в отношении ценности инвестиций в торговлю скотом на Западе. В одной из публикаций задавался вопрос: почему, если этот бизнес настолько хорош, американцы так охотно продают свои стада британцам? Газета Edinburgh Courant дошла до того, что назвала американское скотоводство «покером на акционерных принципах»[359]. По общему мнению, американцы запрашивали за свой скот на 20 % выше той цены, по которой они могли продать его на внутреннем рынке, а при подсчете «по бумагам» размер этих стад завышался еще на 25 %[360]. Подобная практика с самого начала ставила британских скотоводов и инвесторов в невыгодное положение. Цена акций скотоводческих компаний резко упала, что сделало невозможным создание новых синдикатов и привлечение дополнительных средств в уже имеющиеся предприятия. Более того, невысокая доходность инвестиций последних лет грозила обернуться откровенными убытками. Фактически в первые месяцы после принятия этого закона британцы потеряли столько денег на своих инвестициях в скотоводство, что уже никогда не представляли серьезной угрозы[361] в качестве землевладельцев или скотоводческих магнатов в Соединенных Штатах.

15. Большой падёж

Каждую осень хозяева увольняли две трети ковбоев, занятых на открытых пастбищах, и те вынуждены были сами заботиться о себе зимой. Впрочем, лучшим из них, таким как Тедди Блю Эбботт, продолжали выплачивать жалованье, чтобы ранчо, сохранив сильный костяк персонала, могло быстро подготовиться и приступить к работе весной.

Ковбою, оставшемуся на зарплате, предлагалось два варианта зимнего проживания. Если ему поручали работать в главной усадьбе ранчо, то вместе с другими работниками его размещали в бараке, который часто называли «конура» или «клоповник». С жилым бараком нередко соединялись столовая и кухня, а в крытом переходе между строениями ковбой мог хранить седло и прочее снаряжение, так что, даже если все заносило снегом, оставалось некоторое пространство для передвижения.

Если же ковбоя отправляли работать в линейный лагерь куда-нибудь на границу ранчо (возможно, на несколько недель подряд), то ему приходилось жить в одиночку в хижине площадью в лучшем случае около 20 м^2. Для обогрева этих строений с плохой теплоизоляцией, как правило, использовали печку-толстобрюшку{130} или каменный очаг; не стоит и говорить, что водопровода в таких хибарах не было. Работа заключалась в том, чтобы оберегать скот от различных неприятностей, отгонять волков и постоянно разбивать лед на реке где-нибудь поблизости, чтобы скот мог напиться. Приходилось заготавливать и рубить дрова, кипятить воду, готовить еду, каким-то образом мыть посуду. Необходимо было кормить и поить лошадей, а также чистить их стойла (если они имелись). В самые холодные зимние дни каждый поход в сортир превращался в суровое испытание: существовала реальная опасность обморожения. Ковбой мог целыми неделями не видеть других людей[362]. Если его не радовало собственное общество, он рисковал повредиться рассудком. Крайняя раздражительность из-за одиночества могла угрожать жизни. Тедди Блю писал: «В Техасе рассказывают историю о парне, который всю зиму проторчал один в лагере с лошадьми, а когда люди весной до него добрались, то обнаружили, что он повесил свою шляпу и пальто на пень и стреляет по ним. При этом он твердил: „Я доберусь до этого сукина сына раньше, чем он до меня“»[363].

В центральной усадьбе ковбои собирались у очага в жилом доме и пытались развлечь себя игрой в домино, карточными играми, такими как «питч с торговлей», песнями и историями, которые они уже много раз слышали. Популярными увлечениями были также резьба по дереву и изготовление кнутов. Азартные игры и алкоголь запрещались, как и во время перегонов и сбора скота. По словам Тедди Блю, «заняться было нечем, кроме как разговаривать, а разговоры скоро закончились. За неделю мы рассказали друг другу все, что знали. Я помнил около десятка песен и пел их, пока всех остальных не затошнило. После этого нам нечего было сказать друг другу. Не то чтобы люди затевают ссоры без особых причин, когда вынуждены находиться вместе, но они становятся какими-то угрюмыми и перестают болтать»[364]. Чаще всего для чтения были доступны лишь почтовые каталоги, иллюстрированные журналы и сельскохозяйственные издания. Никто не мог избежать убийственного однообразия мучительно холодных дней, когда не хватало солнечного света и люди находились в основном в помещении. Рассказывают истории о ковбоях, которые заучивали наизусть этикетки с перечнем ингредиентов на консервных банках[365]. Даже еда переставала доставлять удовольствие. Когда ковбоям надоедал вкус говядины, они охотились днем на оленя, но вскоре им приедалась и оленина. «Так что дальше они ели только жирную соленую свинину и бобы — три раза в день»[366], — вспоминал Тедди Блю.

Рубен Маллинз, ковбой, работавший в Вайоминге на открытых пастбищах с 1884 по 1889 г., вспоминал, как два парня из его отряда однажды зимой загорелись идеей написать в брачный журнал под названием «Сердце и рука» — чтобы найти невест по почте. Они накропали письма, в которых сообщали, что каждый ищет «какую-нибудь молодую леди, которая согласилась бы приехать на бескрайние просторы прерий и делить с ним хижину и зарплату»[367]. К крайнему изумлению парней, через несколько недель прибыл большой мешок с адресованными им письмами. По словам Маллинза, в течение следующих двух недель это ранчо было самым тихим местом на реке Шайенн, поскольку ковбои читали все эти письма. «Слышен был только шелест бумаги, возможно, хихиканье, а время от времени и искренний смех»[368].

По словам Маллинза, ковбой по имени Фрэнк вступил в переписку с очень грамотной любительницей писем из Арканзаса, и они быстро завели роман по переписке. Затем он приехал в Шайенн в своей лучшей одежде, сфотографировался в фотоателье и отправил снимок своей милой. Шли недели, ответа не было, и ковбой приуныл. Наконец, спустя примерно месяц пришел ответ с приложенной фотографией. К ужасу Фрэнка, улыбающаяся женщина на фотографии была чернокожей. Маллинз описывает, как ковбои замолчали и «никто не мог решить, смеяться ли над Фрэнком или скорбеть вместе с ним». Если учесть общественные нравы того времени, то неудивительно, что фотография положила конец этой захватывающей переписке. Вскоре ковбоям надоело писать письма, и они вернулись к старым развлечениям.

Даже если у вас были деньги, чтобы позволить себе такие блага, как хорошие кресла-качалки, наподобие тех, которые были у Хьюберта Тешмахера, долгие зимы все равно превращались в испытания на выносливость, особенно на северных пастбищах. Первую зиму Теши и его брат Артур провели с Фредериком Дебилльером, а пару лет спустя — с Ричардом Тримблом; они обитали либо в холостяцком жилище в Шайенне, либо на ранчо неподалеку от Ларами. У Ричарда Тримбла имелся пудель, хотя, по общему мнению, лучшим компаньоном на зиму в таких условиях являлась кошка (если бы вы смогли ее найти), ведь кошку дешевле прокормить и ей не требуются физические нагрузки. Тешмахер был счастливым обладателем коробки книг в мягкой обложке (литературной классики исключительно на французском языке), а также пианино, гитары, пары банджо и инструкцией по игре на этих инструментах. Кроме того, у него были нотные сборники, например «Музыкальная библиотека» Георга фон Камеке, с нотами и текстами таких популярных мелодий, как «O Maiden Mine I Sing to Thee», «Spring Gentle Spring», «Goodbye Charlie», «Won’t You Tell Me Why Robin?», «O! Give Me a Home by the Sea» и «Home Sweet Home»; такая подборка, возможно, отражала тоску выпускников Гарварда по дому. Брат Хьюберта Артур прожил всего одну зиму в Вайоминге, после чего бросил все и вернулся в Париж с его благами, где вскоре завязал романтические отношения с русской княжной.

Однако, вне зависимости от того, где ковбои проводили зиму — в бараке или в хижине, помещение, вероятно, вскоре пропитывалось запахами пота, навоза, грязных носков, жевательного табака и дыма от ламп, в которых жгли минеральное масло из угля или свечной жир. Такие тесные помещения не отличались и порядком: одежду, по выражению одного остряка, «вешали на пол, чтобы она не упала и не потерялась»[369].

Если молодой человек вступал в ряды ковбоев ради, как ему казалось, блестящей жизни, то обычно одной зимы на открытых пастбищах было более чем достаточно, чтобы разочаровать его в этой затее. Тяжелая, грязная и монотонная работа совершенно не походила на увлекательную жизнь, изображаемую в романах и прессе восточных штатов. В предисловии к своим мемуарам ковбой Рубен Маллинз отмечал: «Многие писатели-беллетристы изображают жизнь ковбоев как бурную и романтическую, но в действительности за годы моей работы никакой романтики, которая якобы должна быть частью такой жизни, я так и не увидел. Зато обнаружил, что моя жизнь — это непрерывный круговорот рутины, грязной работы, риска и тяжелого труда, которые не поддаются описанию, и ушедший ковбой ни в коем случае не заслуживает того некролога, который сочиняют для него писатели, заботящиеся о своих прибылях»[370].

Стоит ли говорить, что зима 1886/87 г. стала ни с чем не сравнимым испытанием как для людей, так и для животных. Не прекращались сильные бури и бьющие все рекорды холода. К середине января в «бесснежной» долине реки Паудер на ранчо у Мортона Фрюэна выпало почти 90 см снега, а температура опустилась до ‒20 °C[371]. Снег и холод неумолимо сменялись новым снегопадом и еще более сильным морозом. Зима казалась бесконечной даже тем, кто зимовал в Шайенне или Медоре, где однообразное времяпровождение скрашивалось посещением салунов и борделей. И когда Большой падёж закончился, воображение людей поразила не только гибель скота. Погибло также около 320 человек: ковбои и переселенцы, оказавшиеся в ловушке из-за сильных снегопадов, заблудившиеся в снежных заносах во время пеших или конных переходов, а также умершие от голода и холода в уединенных хижинах и линейных лагерях.

Для инвесторов в скотоводческие хозяйства это стало катастрофой. «С такими простыми и беспроигрышными вещами всегда случается что-то ужасное»[372], — писал в своей биографии Харольд Норман Хайат, один из первых поселенцев Монтаны. Это был тот самый случай. «Как лопнул пузырь компании Южных морей{131}, как исчезло увлечение голландскими тюльпанами, так и скотоводческая афера не выдержала снежной зимы, — писал шотландец Джон Клей. — Все рухнуло под яростным натиском субарктической зимы, который усугубила летняя засуха. Можно было годами после этого бродить среди мертвых кустов по берегам наших речек. В борьбе за выживание скот содрал с них кору, подобно легионам бобров за работой»[373].

Известия о катастрофе просачивались удивительно медленно — даже когда ужасная зима с массовым падежом скота подошла к концу. Многие местные газеты являлись рупорами скотоводческой отрасли и имели обыкновение замалчивать, преувеличивать или искажать факты, поэтому в течение длительного времени никто не догадывался, насколько серьезным оказался ущерб. Журналисты не хотели сообщать правду и тем самым подвергать риску и без того находившийся в депрессивном состоянии скотоводческий бизнес, поскольку от него во многом зависело преуспевание их газет. Даже если правда всплывала на поверхность, ей старались не придавать большого значения. Например, журнал Yellowstone Journal рассказывал об этом в шутливом тоне: «Говорят, что один жуликоватый управляющий в соседнем округе заявил о потерях поголовья в 123 % — 50 % бычков и 73 % коров»[374]. Многие газеты и журналы старались занизить данные об ущербе.

Из-за плохого учета не представлялось возможным точно определить масштабы бедствия. Некоторые историки утверждают, что все было не так плачевно — всего лишь 15 % потерь на Территории Вайоминг, хотя, по общему признанию, на Территориях Монтана и Дакота[375] этот показатель был гораздо выше. Но даже если бы эти заниженные оценки[376] были верны, то выживший скот оказался настолько истощенным, что весной следующего года налоговые инспекторы снизили стоимость всего поголовья скота на Территории Вайоминг на 30 %.

Масштабы бедствия полностью осознали к моменту весеннего сбора скота — причем во многих районах его вообще отменили. Лучше всех это выразил скотовод Джеймс Джексон, который в июле 1887 г. лаконично написал Томасу Стёрджису, секретарю Ассоциации скотоводов Вайоминга: «Тяжелые времена. Плохо с деньгами. Потери 50 %, телят нет. Кредит на скот исчерпан»[377].

Предприятия Александра Свона и Томаса Стёрджиса, двух самых известных шайенских скотоводов, сразу же пошли ко дну. Во время февральского визита в Шотландию Суон сообщил своим акционерам, что зима обещает быть мягкой. Он сильно заблуждался. Через год его компания перешла под внешнее управление, а его самого освободили от обязанностей. В итоге стоимость активов компании снизилась на 1,6 млн долларов.

Помимо гигантского скотоводческого ранчо, Суон, прирожденный любитель риска, пытался также построить финансовую империю, став соучредителем местного банка — Первого национального банка Шайенна. В той ситуации из-за оттока вкладов банк рухнул, что, в свою очередь, вызвало панику среди инвесторов от Уолл-стрит до Шотландии. Шотландский совет директоров нанял временного управляющего для компании Swan Cattle & Land, а затем обратился к своему соотечественнику Джону Клею, который со временем успешно реорганизовал бизнес. Клей считал, что падение компании Суона было расплатой за его гордыню: «Он был тщеславен и любил вершить большие дела, отличался завистливым нравом и несколько властной манерой поведения по отношению к соседям и компаньонам. Вокруг него в изобилии крутились подхалимы, делавшие из него героя; он терял голову от их лести»[378]. Однако истинные причины неудач оказались гораздо глубже: после окончательного подсчета поголовья стада компании выяснилось, что первоначальное количество «по документам» отличалось на 32 000 голов, то есть он обманул шотландцев как минимум на 500 000 долларов. Кроме того, он взял кредит под залог компании, не поставив никого в известность, и использовал эти средства на личные расходы, что было явным случаем растраты. Суон объявил о личном банкротстве и быстро погрузился в нищету и безвестность, из которых уже никогда не смог выбраться. Он умер в Огдене (штат Юта) в 1905 г.

Томас Стёрджис, которого Джон Клей считал «в интеллектуальном отношении на голову выше всех», был вынужден сообщить своим бостонским акционерам ужасную, по его словам, новость: из 55 000 голов крупного рогатого скота, числящихся на балансе компании, выжило только 30 000. Их стоимость рухнула с 60 долларов за голову в 1883 г. до 20 долларов в 1887 г. Вскоре последовала ликвидация, но неудачи продолжались: сгорел дотла приобретенный компанией откормочный комплекс в Гилморе (штат Небраска). Стёрджис покинул Запад, вернулся в Нью-Йорк и занялся строительным бизнесом.

Теодору Рузвельту тоже было трудно осознать масштабы потерь. Уцелело менее половины его стада. День за днем он разъезжал по окрестностям, пытаясь оценить ущерб. Как Рузвельт писал в своей второй книге о Западе «Жизнь на ранчо и охотничья тропа», «земля представляла собой бесплодную пустошь — ни единого клочка зелени; мертвая трава, объеденная до земли, выглядела так, словно ее сбрили». Его чистый убыток составил 23 556,68 доллара[379], но эта сумма не включает в себя еще 7500 долларов, которые он, вероятно, потерял, вложив деньги в ранчо Хьюберта Тешмахера.

У других предпринимателей дела обстояли еще хуже. Среди них — уроженец Германии Карстен Конрад Корс, один из старейшин этой отрасли, который начинал юнгой на судне, потом продавал колбасу, работал на винокурне, сплавлял бревна по Миссисипи, безуспешно добывал золото на ручье Грассхоппер-Крик в западной Монтане, а затем занялся торговлей скотом, поначалу в качестве мясника. По некоторым данным, он сумел спасти всего 300 животных из 35 000[380]. Тем не менее ему удалось выстоять. Каким-то образом он смог убедить своего банкира ссудить ему 100 000 долларов после катастрофы, и с этими деньгами, заручившись помощью своего сводного брата, он начал все заново. На этот раз он использовал новые методы ведения хозяйства: обнес пастбища колючей проволокой, создал откормочные комплексы для животных, заготавливал траву на сено, чтобы кормить скот зимой, и постоянно улучшал поголовье, используя шортгорнов и герефордов. В результате он смог вернуть кредит за четыре года.

В Монтане Грэнвилл Стюарт, босс Тедди Блю, так сильно пострадал в финансовом отношении, что уже не смог стать на ноги. Его жена-шошонка умерла на следующий год после Большого падежа, и он женился снова, на этот раз на молодой школьной учительнице. Стюарт переехал в Бьютт, где работал местным библиотекарем, затем стал писателем и оратором и в конце концов на три года получил пост главного дипломатического представителя Государственного департамента США в Парагвае и Уругвае. Будучи некогда крупнейшим скотоводом Монтаны, после смерти он оставил вторую жену с такими скромными средствами, что она была вынуждена устроиться на работу поваром. Зик и Генри Ньюманы, управлявшие ранчо N Bar, на котором Тедди Блю отказался копать ямы под столбы для забора, потеряли 60 % своего скота и продали хозяйство золотодобытчику и овцеводу Тому Крузу.

Хорас Планкетт, вернувшись в долину реки Паудер весной 1887 г. после проведенной в Ирландии зимы, был ошеломлен масштабами ущерба: его ранчо EK не досчиталось половины поголовья. Компания Powder River Cattle Мортона Фрюэна, которой теперь управлял Планкетт, потеряла 75 % коров и 10 % бычков. Приплод составил всего 1200 голов[381], тогда как годом ранее появилось 6485 телят. По оценкам Планкетта, стадо, которое когда-то насчитывало 33 000 голов, сократилось до 12 000. Компания, которой и без того был нанесен смертельный ущерб из-за плохого руководства Мортона Фрюэна, вновь получила сильный удар. Управляющий приступил к ликвидации бизнеса, но, как и в случае со многими другими скотоводческими компаниями, это потребовало много времени. Бизнес просуществовал еще несколько лет, пока Планкетт пытался распродать стада и угодья. В итоге большую часть выживших животных приобрел французский скотоводческий магнат Пьер Вибо[382], причем с большой скидкой: 7400 голов скота за 139 000 долларов. Холодильный склад на холме Шерман-Хилл[383] Планкетт продал по стоимости использованного для его строительства леса. Даже после ликвидации компании на открытых пастбищах продолжали появляться остатки потерявшегося скота с тавром «76» компании Powder River Cattle. Окончательное закрытие предприятия произошло только в 1891 г.

Вибо опоздал к началу скотоводческого бума. На самом деле он вступил в игру так поздно, что невольно получил выгоду из-за удачного выбора момента на рынке. Во время Большого падежа он находился в Париже, собирая деньги для увеличения своего стада в 10 000 голов. Когда весной 1887 г. он вернулся в восточную Монтану, у него имелось 500 000 долларов нового капитала. Он мог покупать скот в то время, когда остальные скотоводы продавали; именно так он и поступил, заполучив все, до чего сумел дотянуться. Кроме того, он приобретал неприхотливых животных, которые сумели выдержать ужасную зиму. Пока все остальные разорялись, Вибо собрал стадо в 65 000 голов и стал одним из крупнейших королей скота на Западе. Он построил свое благосостояние, воспользовавшись несчастьями других людей. Его усадьбу, одну из достопримечательностей Запада, называли и Белым домом, и Дворцом. С равным успехом он занимался также банковским делом (Национальный банк в Майлс-Сити) и золотодобычей (компания Clover Leaf Mining). Вибо принадлежал к числу редких скотоводов той эпохи, которые смогли продать свое хозяйство и уйти из бизнеса по собственному желанию[384]. Он сделал это в 1904 г.

Мортон Фрюэн потерял все свои инвестиции в компанию Powder River Cattle: «Я так никогда и не увидел свои собственные невыпущенные акции, которыми компания расплатилась со мной при продаже; по договору с компанией их заблокировали на пять лет. Нас погубил магический рост заселения и процветания Великого Запада — и безрассудство президента»[385]. На самом деле краху компании способствовал и более важный фактор, нежели поток поселенцев и действия Гровера Кливленда. Однако Фрюэн не признавал своих недостатков как руководителя, разве что упомянул о «нехватке дисциплины». С этим никто из его акционеров не стал бы спорить.

Некоторым стадам в определенных долинах повезло больше, чем другим. В провинции Альберта травы хватало, и животных погибло меньше. В Техасском выступе, где годом ранее погода была гораздо хуже, ущерб оказался минимальным. В окрестностях Ларами ситуация у Хьюберта Тешмахера сложилась получше, чем у коллег из Шайенна: его ранчо лишилось всего 10 % поголовья. Однако для расширения бизнеса и выплаты дивидендов он привлек много заемных средств под высокий процент, поэтому его предприятие тоже получило смертельную рану. Тешмахер к тому моменту уже объявил о планах ликвидации, хотя и не спешил с нею. Многие из его акционеров, как и другие инвесторы на востоке страны и за рубежом, теперь хотели избавиться от вложений в скотоводство и были готовы продать свои акции с существенными потерями. Дивиденды компании Teschemacher & DeBillier Cattle никогда не оправдывали ожиданий: в 1882 г. они составляли 5 % годовых, а в 1890 и 1891 гг. снизились до 1,5 %. Полностью ранчо Тешмахера ликвидировали только осенью 1892 г. Его инвесторы потеряли 47 % своего капитала, а также те проценты, которые могли бы получить, просто оставив свои деньги в банке.

Эти молодые люди не могли забыть позор своей неудачи. Многие из них справедливо считали, что потратили впустую первые пять-десять лет своей деловой карьеры. Хуже того, многие из них, в том числе и Тешмахер, брали в долг крупные суммы у родителей или получали в управление их средства для начала своей деятельности. Потерять деньги инвесторов — достаточно плохо, но потерять деньги отца — просто унизительно. Партнер Тешмахера Ричард Тримбл сообщил отцу телеграфом из Денвера неприятную новость, что компания находится на грани банкротства. Тримбл занимал у отца значительные средства, чтобы купить руководящую роль в компании, к тому же отец сам инвестировал в предприятие скромную сумму. Отец Ричарда Мерритт Тримбл — банкир, только что вступивший в должность президента Bank for Savings, старейшего сберегательного банка Нью-Йорка, основанного в 1819 г., — ответил письмом, в котором проявил редкое сочувствие и понимание.

Дорогой Дик,

Твоя телеграмма из Денвера стала для меня ужасным холодным душем. Я искренне сожалею о твоей неудаче… Я хочу, чтобы ты внимательно изучил ситуацию и выяснил, есть ли у тебя какие-либо достойные причины или стимул оставаться дальше на Западе. Конечно, если, оставшись, ты можешь сделать что-нибудь для спасения своих инвестиций и инвестиций твоих друзей в Cattle Co, думаю, ты обязан предпринять все возможное для достижения этой цели, но если ты ничего не можешь сделать в этом направлении и не видишь другого занятия, которое даст тебе нечто большее, нежели временную поддержку, не ведущую к улучшению твоего положения, то полагаю, настало время подумать, существуют ли достаточные причины, чтобы оставаться там дальше. Я не исключаю того факта, что у тебя могут иметься личные причины, по которым ты не желаешь возвращаться в Нью-Йорк, но я не знаю о них достаточно… и могу сказать только, что, пока они существуют, я не имею права подвергать сомнению любое решение, к которому ты можешь прийти. Я также прекрасно понимаю, что возвращаться будет больно, поскольку это может означать признание поражения в твоем предприятии. Но я не сомневаюсь, что человек с твоим характером и способностями вскоре найдет себе достойное занятие. И как только ты найдешь такое занятие и займешься хорошей плодотворной работой, ты отпустишь прошлое[386].

Затем, дав наставления своему сыну и утешив его, Мерритт Тримбл пошел дальше и предложил свою безоговорочную поддержку:

Я буду только рад оказать тебе любую возможную помощь во всем, что ты решишь предпринять — здесь или где-либо еще… Я без колебаний предоставлю деньги, которые ты захочешь взять на любое новое предприятие, которое покажется тебе достаточно перспективным. Мы с нетерпением ждем твоего приезда в следующем месяце, когда можно будет обсудить все эти вопросы.

С любовью, М. Т.

Как оказалось, вера Мерритта Тримбла в «характер и способности» своего сына была не напрасной. Возможно, такая вера и такое воспитание позволили Ричарду Тримблу, как и Теодору Рузвельту (еще одному примеру человека с образцовым воспитанием), не только пережить испытания с провалом скотоводческого предприятия, но и добиться гораздо большего. Он вернулся на Манхэттен со своим пуделем и нашел работу в инвестиционно-банковской сфере. В конце концов он завоевал доверие банкира Джона Пирпонта Моргана, а затем занял пост секретаря-казначея (одна из трех высших должностей) компании U. S. Steel, которая в свое время являлась крупнейшей корпорацией в Америке. Таким образом, Тримбл добился серьезных успехов после юношеской оплошности, причинившей ему немало неприятностей.

Однако не все отцы — или тести — проявляли такое понимание. Возьмем, например, маркиза де Мореса. Когда он покидал Медору осенью 1886 г. накануне Большого падежа, все его предприятие находилось под угрозой. Об этом знал он сам, знали остальные, однако маркиз категорически отрицал это. В редакционной статье в газете The Bismarck Tribune утверждалось: «Маркиз де Морес уехал в Нью-Йорк и собирается посетить Францию до возвращения в Медору в феврале. Он отрицает все сообщения о финансовых проблемах. У него стабильный доход от недвижимого имущества, которое не может быть обременено. Финансовые затруднения абсолютно невозможны»[387]. Если эти публичные опровержения были частью кампании по улучшению имиджа маркиза, то они потерпели фиаско. Спустя несколько недель газета New York Tribune сообщила о полученной из Парижа телеграмме, в которой говорилось, что между де Моресом и его тестем Луи фон Хоффманом произошла ссора. Утверждалось, что финансист отказался от поддержки всех западных предприятий своего зятя[388]. В отличие от заметки в The Bismarck Tribune, это оказалось правдой.

Скотобойня в Медоре так никогда и не возобновила работу. Предприятие по производству вагонов-рефрижераторов было продано, бизнес по перевозке дилижансами также был свернут. Заброшенное гигантское здание скотобойни с деревянным каркасом простояло до 1907 г., пока пожар не уничтожил его дотла. В общественном парке на окраине Медоры до сих пор стоит высокая труба из желтого кирпича — своего рода памятник финансовым сумасбродствам той эпохи.

В статье, посвященной де Моресу, говорилось, что его имущество «не может быть обременено»; это, очевидно, означало, что его отец, герцог де Валломброза, несомненно, разгневанный огромными финансовыми потерями, обратился в суд с требованием передать оставшееся имущество сына под надзор доверительного управляющего. По словам Дональда Дрездена, биографа де Мореса, между ними начались «юридические схватки из-за денег в коммерческих сделках»[389]. Эти сделки почти наверняка касались разорившегося скотоводческого хозяйства маркиза в Медоре, которое обошлось его отцу примерно в 250 000 долларов[390]. Де Морес, у которого тогда внезапно проявился антисемитизм, настаивал на том, что стал жертвой «еврейского заговора»; он также утверждал, что торговцами мясом в Чикаго управляют евреи.

В общей сложности де Морес потерял более миллиона долларов (23,9 млн в современных деньгах), причем 250 000 ушло только на строительство скотобойни. Неизвестно, какая часть этих средств принадлежала его семье, а какая — Луи фон Хоффману. Денежные проблемы де Мореса усугублялись слухами о том, что его жена несчастна: в заметке в газете New York Tribune сообщалось, что она даже подала на развод. Должно быть, супруги уладили свои разногласия, потому что следующие несколько месяцев они провели, охотясь на тигров на Востоке — пешком в Индии и на слонах в Непале. Мортон Фрюэн встретил супружескую чету во время деловой поездки и сообщил, что в охоте было задействовано свыше 80 слонов. И муж, и жена добыли тигров: она застрелила трех, а на его счету было целых четыре.

В интервью, данном незадолго до отъезда на эту охоту, де Морес почти признал свои ошибки: «Мне необходимо зарабатывать деньги, поскольку я не могу допустить, чтобы мой дом пал. К сожалению, на протяжении пятисот лет мы были солдатами. Трудно изменить старые инстинкты этого сословия. Я глубоко переживаю по поводу этих финансовых потерь, виню себя за то, что считал себя сильнее и лучше других, однако стоит набраться терпения! У каждой дороги есть поворот. Человек без устремлений ни на что не годен. В жизни должна быть цель, и каждый раз более высокая, чем уже достигнутая. Мне 28 лет. Я силен как конь. Я хочу играть свою настоящую роль. Я готов начать все сначала»[391].

Роль, которую он сыграет дальше, заставит его отца сделать следующий шаг и публично отречься от него.

16. Падение Шайенна

Схлопывание экономического пузыря — один из самых жестоких, действующих без разбора разрушителей богатства при капитализме. В годы, последовавшие за Большим падежом, финансовые трудности окончательно подорвали основу скотоводства на открытых пастбищах. Цены на говядину продолжали падать, поскольку крупные хозяйства пытались сократить размер своих стад, забивая все больше скота, что лишь приводило к избытку говядины на рынке в Чикаго и дальнейшему снижению цен. Дадли Снайдер из Джорджтауна (штат Техас) так охарактеризовал ситуацию, выступая перед специальным комитетом сената: «Не думаю, что когда-либо видел, как бизнес, процветающий так, как скотоводческий до 1884‒1885 гг., так же быстро и стремительно обрушился бы, не оставив совершенно никакой надежды»[392]. Ему вторила газета Rocky Mountain Husbandman: «С пастбищным скотоводством покончено, оно разрушено, уничтожено»[393]. Вина за это возлагалась на «ненасытную жадность» скотоводов.

По мере того как богатые инвесторы отказывались их поддерживать, крупные ранчо исчезали одно за другим. «Крупные хозяйства рухнули, — писал Джон Клей. — У мелких же шансов было не больше, чем у мухи, попавшей в патоку»[394]. Несомненно, в восточных и британских финансовых кругах инвесторы критиковали задним числом собственные решения, недоумевая, как они могли быть настолько глупы, чтобы вложить огромные средства в какой-то товарный бизнес! Хуже того, они доверились 25-летним неопытным управляющим.

Последствия от разорения множества ранчо и потери крупных состояний не заставили себя ждать. Число членов в некогда всемогущей Ассоциации скотоводов Вайоминга сократилось с 416 членов в 1886 г. до 68 в 1890 г.[395] Посыпались письма о выходе из организации. «Я обнаружил, что прошлой зимой почти весь мой скот погиб, и я думаю выйти из ассоциации»[396], — писал один из ее членов.

Потеря членских взносов означала проблемы с оплатой услуг детективов и инспекторов скотопригонных дворов. В ответ на ухудшение экономических условий скотоводы разработали новый закон — Закон о мэвериках — и провели его через законодательное собрание штата Вайоминг, не особо задумываясь о последствиях. Напечатанный в виде небольшой синей брошюры карманного формата закон быстро приобрел дурную славу, а его конституционность оспаривалась. Новый закон предписывал собирать всех мэвериков, обнаруженных при сборах скота и в другое время, и передавать их в WSGA; деньги от их продажи должны были идти на оплату крайне необходимых инспекторов, которые следили за соблюдением нормативных требований на скотопригонных дворах и выявляли признаки заболеваний животных. Кроме того, в законе оговаривалось, что ковбои, работающие на крупных ранчо, не могут владеть собственным скотом, в противном случае им грозило увольнение. Хотя владельцы крупных скотоводческих хозяйств рассматривали этот закон как логичную схему повышения доходов, призванную помочь отрасли, он немедленно привел к неожиданным последствиям, перекрыв честолюбивым ковбоям уже привычный путь к лучшей доле. Джон Рольф Берроуз в своей книге «Хранители пастбищ», посвященной истории WSGA, пишет: «…ковбои и другие люди, желающие утвердиться в скотоводческом бизнесе, почувствовали, что их переехал законодательный паровой каток, запущенный в интересах крупных хозяйств»[397].

Возникли и другие проблемы. Все американские законы о земле были написаны законодателями из восточных штатов, не имеющими представления о скотоводстве и его огромных потребностях в земле. Считалось, что небольших участков площадью от 80 до 640 акров (примерно от 32 до 259 га) вполне достаточно среднему американскому поселенцу для создания прибыльного хозяйства[398]. И это, возможно, было справедливо для Востока, но только не для засушливого Запада. В течение многих лет скотоводы использовали в своих интересах Закон о гомстедах и Закон о пустынных землях. Стремясь собрать более крупные территории, на которые они имели бы реальное право собственности, владельцы ранчо поощряли работающих у них ковбоев подавать заявки на участки в соответствии с этими законами, а затем выкупали их по тайным соглашениям. Однако эта тактика была полезна лишь отчасти, поскольку ковбоев у них работало не так уж много, а к концу 1880-х гг. вырос поток поселенцев. Долгие годы скотоводы с ужасом наблюдали за тем, как у них отбирают лучшие пастбищные земли — небольшими участками по 160 акров.

Заработную плату ковбоям урезали еще до Большого падежа. Теперь же стремительно исчезали их рабочие места. Суровые экономические реалии продемонстрировали людям недостатки выбранной профессии. Ковбой мог говорить о ковбойском кодексе чести, о сплоченной команде товарищей-ковбоев, о присущей его профессии смелости, независимости и суровости, но, когда наступали тяжелые времена, он превращался в трагическую фигуру — по крайней мере, по сегодняшним меркам. Он редко мог заниматься своим делом более семи лет, и его тяжелая работа всегда была сопряжена с риском подорвать здоровье в результате травмы или болезни. Имея мало возможностей получить более высокооплачиваемую работу, бывший ковбой в конце концов мог оказаться сломленным и больше не способным работать человеком и теперь зависел от милости владельца ранчо; в таком случае он восхвалял своего благодетеля как самого прекрасного человека, которого когда-либо встречал, — в этом заключалась определенная доля горькой иронии.

Ковбой Рубен Маллинз, ставший впоследствии дантистом, вспоминал в своих мемуарах под названием «Держаться в седле» разговор с управляющим на ранчо в тот день 1889 г., когда решил уйти из ковбоев. «Я сказал: „Любой молодой парень, который будет гонять коров долгие годы, ненормален. Я шесть лет проработал в таких хозяйствах и сыт этим по горло, поэтому я увольняюсь. В работе с коровами нечего ждать чего-то интересного, кроме ежемесячной зарплаты и возможности ездить на хороших лошадях. Возможно, в весьма отдаленном будущем мне и удалось бы стать бригадиром, но это едва ли, потому что скотоводческий бизнес катится под откос, ему недолго осталось, так зачем ждать полного краха?“»[399]. Управляющий не стал спорить или пытаться отговорить его, а пожелал всего хорошего.

В конце 1880-х гг. на любом из путей, который мог бы выбрать для себя честолюбивый ковбой, его ждали серьезные препятствия. Когда расцвет скотоводства на открытых пастбищах закончился, у него оставалось всего три реальных варианта. Он мог стать мясником, однако множество мясников из маленьких городков практически потеряли работу из-за появления мясоперерабатывающих предприятий с их монополистической политикой, повсеместной продажей разделанного мяса, а с начала XX в. — и торговлей замороженным мясом (на основе технологий, впервые разработанных русскими). Он мог бы заняться прокатом лошадей и конных экипажей, но автомобили вскоре уничтожили и этот бизнес. Оставалось стать фермером — однако именно над фермерами он насмехался на протяжении всей своей лихой жизни ковбоя. «Я рассмотрел свою прошлую ковбойскую жизнь со всех сторон, — рассказывал погонщик Ф. М. Полк, — и пришел к выводу, что все, что я приобрел, — это опыт, превратить его в деньги я не могу, поэтому я подумал, что с меня хватит, и принял решение вернуться домой, жениться и заняться сельским хозяйством»[400].

Именно так рассуждал и Тедди Блю после помолвки с Мэри, дочерью Грэнвилла Стюарта. Как и у большинства его собратьев-ковбоев, денег у него не было: «До помолвки я не скопил ни дайма{132} и не обзавелся скотом в Монтане. Я всегда спускал деньги так же быстро, как получал, а то и намного быстрее, но теперь решил заработать достаточно, чтобы начать жизнь и построить собственный славный домик»[401]. В своих дневниках он призывал себя меньше тратить и больше экономить. Сначала он устроился толкать вагонетку в угольной шахте — работа, которую он ненавидел. Затем работал ночным сторожем на мельнице и рассыльным на железной дороге. Уволился и попробовал перевозить дрова, однако упавшее на ногу бревно уложило его в постель на десять дней. В конце концов он смирился с неизбежностью и занялся сельским хозяйством — тем самым делом, от которого бежал в детстве. Тедди Блю начал подыскивать ферму для аренды. Он по-прежнему добровольно участвовал в ежегодных сборах скота, но, по его признанию, «отныне уже не был прежним ковбоем»[402].

Мэри сама сшила себе свадебное платье — из красного бархата, купленного в Хелене. В один прекрасный день она, Тедди Блю, дочки Андерсонов и еще один сосед отправились в повозке в город Алпайн, чтобы мировой судья зарегистрировал ее брак с суженым.

Крупные скотоводы предприняли две последние попытки возродить дни былой славы. В 1887 г. они попытались создать гигантский скотоводческий трест. Идея не была оригинальной: в 1880-е гг. появились тресты, занимающиеся мясом, виски, табаком, медью, железными дорогами, сталью и нефтью. О крупном, хорошо зарекомендовавшем себя тресте Standard Oil, основанном Джоном Рокфеллером, к этому времени знали уже все. Даже сахарные компании, такие как Sugar Refineries Генри Осборна Хэвемайера (впоследствии American Sugar Refining Company), в 1887 г. делали нечто подобное, реагируя на избыток производственных мощностей и сокращение прибыли. В основе инициативы по созданию скотоводческого треста лежала идея, что он позволит крупным владельцам ранчо отобрать контроль над ценообразованием у чикагских мясоперерабатывающих предприятий. Скотоводы надеялись создать своего рода торговый картель по образу и подобию рокфеллеровского треста: даже документы готовились по образцу Standard Oil.

Сама по себе идея была здравой — и пока еще вполне легальной, поскольку антитрестовский закон Шермана будет принят только в 1890 г. Однако ее фактическая реализация обернулась сущим кошмаром. Многие скотоводы поддержали этот план, понимая логику, лежащую в основе этой затеи. Однако другие — своенравные, независимые люди Запада, привыкшие действовать самостоятельно, — считали, что у них есть идеи получше. Их не удалось убедить присоединиться к этой инициативе и отказаться от значительной доли контроля над своими предприятиями. Тем не менее трест продолжал действовать. В какой-то момент ему принадлежали 218 000 голов скота, собственное мясоперерабатывающее предприятие, а также представительства в четырех штатах, однако организация так и не достигла масштабов, необходимых для настоящего успеха. По мере того как цены продолжали снижаться, трест терял темп развития, владельцы ранчо постепенно откалывались от него, и в 1890 г. его ликвидировали.

Вторым отчаянным шагом скотоводов, пытавшихся изменить судьбу, стало предложение о создании Национальной скотопрогонной тропы. Они хотели убедить конгресс одобрить создание постоянного маршрута для перегона скота шириной от 6 до 12 миль (от 10 до 20 км) по землям, полученным от государства в результате отчуждения частных владений. Тропа должна была проходить от Техаса через Оклахомский выступ, Колорадо, Небраску, Южную Дакоту, Вайоминг, Монтану до канадской границы. Владельцы ранчо возлагали на проект большие надежды: перегоны скота по-прежнему обходились дешевле, чем перевозка по железной дороге, а специально выделенный маршрут позволял устранить угрозу карантинов, которые часто вводили местные власти, опасавшиеся болезней скота. Увы, вся эта затея оказалась нереализуемой: в планах толком не предусмотрели, кто будет уступать землю под тропу и как ковбои будут кормить и поить скот по пути следования, не нарушая границ маршрута. Но что еще хуже, это вызвало противодействие в штатах и на территориях, напуганных эпидемией техасской лихорадки. В следующем, 1885 г. в отместку за эту инициативу законодательные органы Колорадо, Канзаса, Небраски, Нью-Мексико и Вайоминга приняли новые, более жесткие карантинные законы, которые в значительной степени закрыли старые скотопрогонные тропы. В январе 1886 г. предложение о создании Национальной скотопрогонной тропы дошло до палаты представителей конгресса США, но комитет по торговле заблокировал его под давлением как представителей скотоводческих кругов Севера, опасавшихся дальнейшей чрезмерной нагрузки на пастбища, так и владельцев техасских железнодорожных компаний, которые хотели полностью подмять под себя бизнес по транспортировке скота.

Не ведая о действиях законодательных органов штатов и территорий, молодой эпидемиолог Теобальд Смит сосредоточился на поисках причин заболевания крупного рогатого скота, известного как техасская лихорадка, и его работа вполне могла сделать ненужными более строгие карантинные законы.

Как и другие специалисты, Смит подозревал, что в передаче техасской лихорадки каким-то образом участвуют клещи, но не знал точно, как именно это происходит. Вместе с ветеринаром Фредом Люциусом Килборном они разработали серию экспериментов, в ходе которых изолированных здоровых животных подвергали воздействию различных патогенов, в том числе тех, которые переносятся клещами. В других экспериментах кровь от зараженных коров вводили здоровым животным.

Ученые определили, что виновником техасской лихорадки является одноклеточный паразит Babesia bigemina. Эти простейшие организмы, вызывающие заболевание, переносились клещами. После того как самка клеща пила кровь больной коровы, она откладывала яйца, зараженные паразитами, и, таким образом, новое поколение этих паукообразных передавало бабезии через слюну при укусах другим коровам. Это было подтверждено как в полевых экспериментах Смита, так и в исследованиях под микроскопом: одноклеточные паразиты были обнаружены в яйцах клещей. Смит отразил это знаменательное открытие в одной фразе, записав в дневнике в июле 1890 г.: «Сегодня днем, вероятно, обнаружен паразит техасской лихорадки в яйцах клещей. Миссис Эглстон [теща Смита] вернулась с Севера. На этой неделе закончил читать „Лорну Дун“{133}. Почти каждый вечер поливаю траву из шланга»[403].

Примерно тогда же 20-летний ботаник Дэвид Фэрчайлд задержался допоздна в своей лаборатории, расположенной по соседству с лабораторией Теобальда Смита в Бюро промышленного животноводства. К нему неожиданно заглянул Смит и спросил, не хочет ли он увидеть в крови клеща микроорганизм, вызывающий техасскую лихорадку. «Он переживал первые волнующие моменты своего открытия и блестяще рассказывал о нем и о том, как происходит передача паразитов, заражающих кровь. Конечно, я был в восторге! Это был первый раз, когда я присутствовал — реально присутствовал — при эпохальном открытии»[404].

Идея, что кровососущие паукообразные могут передавать микроорганизмы, вызывающие заболевания, была совершенно новой, и это открытие имело огромное значение для медицины. Через несколько лет были сделаны похожие открытия: исследователи установили, что кровососущие насекомые переносят возбудителей многих заболеваний, в том числе сонной болезни (которая передается мухами цеце), малярии, желтой лихорадки и лихорадки денге (эти три болезни передаются комарами). В итоге появились способы защиты, в том числе прививки от этих болезней, поэтому открытие Смита по праву считается выдающимся вкладом в науку о здоровье человека.

К несчастью для скотоводов, сообщение о великом открытии Смита, опубликованное в медицинских журналах в 1889 г., появилось слишком поздно, чтобы предотвратить закрытие скотопрогонных троп. Хотя понимание причин техасской лихорадки позволило в конечном итоге справиться с ней, это научное достижение, к сожалению, не пошло на пользу окружающей среде. Для уничтожения клещей техасские владельцы ранчо начали посыпать пастбища мышьяком; позже они стали распылять на своих угодьях инсектициды и окунать животных в чаны с раствором мышьяка. К 1950-м гг. болезнь в значительной степени ликвидировали; однако это благо для скотоводческой отрасли было достигнуто ценой огромного вреда для окружающей среды. По неосторожности техасские скотоводы практически уничтожили десятки видов птиц на юге Техаса, в том числе обыкновенную каракару (из семейства соколиных) и чачалаку (из древесных кур), популяции которых начинают восстанавливаться только в наши дни. Некоторые утверждают, что яд также вытеснил с техасских территорий южнее Сан-Антонио последних ягуаров и ягуарунди[405].

Вклад Теобальда Смита в науку этим не ограничился. За свою долгую и плодотворную научную карьеру, включавшую работу в Гарвардском университете, в управлении здравоохранения штата Массачусетс и Рокфеллеровском университете, он подробно описал возбудителя холеры свиней (Salmonella choleraesuis) и первым выяснил причины и особенности тяжелой аллергической реакции, которую стали называть анафилактическим шоком или «феноменом Теобальда Смита». Он внес вклад в совершенствование лабораторного производства вакцин и разработал способ проверки воды на загрязнение фекалиями. Помимо лабораторных исследований следует отметить его активную работу в сфере пропаганды санитарии и гигиены пищевых продуктов и воды. В своем письме коллегам в 1933 г. он говорил о пользе научных исследований: «Для тех, кто стремится к научным изысканиям и готов отказаться от большинства вещей в жизни, за которыми жадно гоняется обыватель, открытие должно быть приключением, а не результатом логического процесса мышления. Напряженные длительные размышления необходимы, чтобы мы придерживались выбранного пути, но они не обязательно ведут к открытию. Исследователь должен быть готов к тому, что свет может появиться с какой угодно стороны… В процессе работы нужно находить радость в исследовании, поскольку любой другой результат ненадежен и непредсказуем»[406].

Когда через год ученый умер от рака кишечника в возрасте 75 лет, его кремировали, как он и просил, в зеленых брюках, когда-то давно сшитых для него отцом, портным из Олбани.

Закрытие скотопрогонных троп обернулось финансовой катастрофой для многих скотоводческих городков, оказавшихся в бедственном положении. Еще одним ударом для них стало продвижение железных дорог, конкурирующих с перегонщиками скота, глубоко на территорию Техаса, к таким городам, как Форт-Уэрт: конкуренция привела к тому, что старые маршруты стали невостребованными. Канзасские «коровьи города» потеряли свою основную функцию скотопригонных депо, и их буйные времена подошли к концу. Некоторые из них — например, Таскоса — превратились в города-призраки, а затем и вовсе исчезли. По словам историка Прескотта Уэбба, «бесполезно искать Таскосу на современной карте, потому что этого города там теперь нет. Он умер так давно, что составители карт о нем забыли»[407].

Крах скотоводческих городов, как и крах шахтерских поселков, высветил шокирующую быстротечность экономических основ американского общества. Темпы изменений в бизнесе были и остаются необычайно высокими; когда старые отрасли уступают место новым, возможности меняются практически в одночасье. Предприниматели, банкиры, торговцы и владельцы ранчо могут внезапно потерять свой статус из-за любых событий: рецессии, ветров политических перемен, внезапного устаревания ранее процветавшего бизнеса или появления какой-либо новой разрушительной технологии, например колючей проволоки.

Последним и самым крупным из скотоводческих городов оказался Додж-Сити, просуществовавший более десяти лет. Однако беда настигла и его. Холодной ноябрьской ночью 1885 г. на втором этаже салуна Junction взорвалась керосиновая лампа. Огонь перекинулся на соседнюю парикмахерскую, другой салун, ресторан, адвокатскую контору и бюро по недвижимости, затем пламя охватило мебельный магазин, аптеку, два ювелирных магазина, еще пару салунов, бильярдный зал и «огнестойкий» склад, и только после этого пожар удалось локализовать. Десять ночей спустя вспыхнул второй пожар, на этот раз в дымоходе борделя. Сгорели три соседних дома, конюшня, мастерская по ремонту сапог и ботинок, малярная мастерская, галантерейный магазин и бакалейная лавка. Город отстроили, но полностью он так никогда и не восстановился.

Из пяти крупных скотоводческих поселений Канзаса в последующие десятилетия только Уичито смог обрести статус большого города.

Абилин (штат Канзас) выжил, хотя и в значительно более скромном виде. На главной улице закрылось 80 % магазинов[408], упала арендная плата, прогорели гостиницы. По словам основателя города Джозефа Маккоя, «недвижимость здесь было невозможно продать. На центральных улицах густо разрослись и расцвели роскошные подсолнухи, а жители, не имея возможности уехать, проводили время, печально созерцая руины своего благополучия. В адрес политиков неслись громкие, крепкие ругательства. Все поселение теперь выглядело запущенным, покинутым и пустынным».

Большую часть зданий Медоры разобрали и перевезли в крупные процветающие городки, расположенные дальше по железной дороге. На противоположном берегу реки полностью исчезла деревня Литл-Миссури.

Не лучше обстояли дела и у стрелков, исполнявших в этих городах обязанности шерифов и маршалов. Дикий Билл Хикок, работавший в Абилине и других скотоводческих городах, к тому времени был уже мертв. Покинув Абилин, он много скитался по стране и начал злоупотреблять алкоголем. Свой конец он нашел 2 августа 1876 г. в салуне Nuttal & Mann’s в Дедвуде на Территории Дакота. Он сидел спиной к двери[409], нарушив собственное правило всегда находиться спиной к стене во время карточной игры. Сзади к нему подошел озлобленный бродяга Джек Маккол и выстрелил ему в затылок из револьвера 45-го калибра, достаточно мощного, чтобы уложить крупного медведя гризли. Позже Маккол утверждал, что Билл Хикок когда-то убил его брата, но, вероятно, он просто обиделся на снисходительное замечание, которое Хикок сделал ему накануне во время игры в покер[410].

Как гласит легенда (появившаяся значительно позже, уже в 1920-е гг.), Хикок упал лицом вперед на покерный стол, и его карты открылись: там были две черные пары — тузы и восьмерки. Этот набор карт стал известен как «рука мертвеца». В 1979 г. эта история с «рукой мертвеца» принесла Хикоку место в Зале славы покера. Револьвер Смит и Вессон, модель № 2, который был у Дикого Билла в момент смерти, в ноябре 2013 г. выставляли на аукцион Bonhams; оружие оценивалось в 300 000–500 000 долларов, но продать его не удалось. А вот кольт 45-го калибра, который Уайетт Эрп использовал во время перестрелки у корраля О-Кей, на аукционе в апреле 2014 г. ушел за 225 000 долларов.

Лишь немногим лучше обстояли дела у трех братьев Мастерсон. Джеймс умер от чахотки в возрасте 39 лет, Эд погиб в перестрелке в 1878 г. Только Бэт, самый известный из них, прожил долгую жизнь, завершив свою многогранную карьеру спортивным обозревателем газеты Morning Herald в Нью-Йорке. В 1921 г. он умер от сердечного приступа за рабочим столом в возрасте 67 лет.

Как и многие другие скотоводческие города, Шайенн (штат Вайоминг) оказался в рецессии еще до Большого падежа. Теперь же он переживал полномасштабную депрессию. Ирландец Хорас Планкетт записал в своем дневнике после посещения города в 1888 г.: «Шайенн мрачен и уныл. Его слава определенно померкла. Короли скота покинули его, и Шайенну суждено погрузиться в рутинную жизнь сельского городка»[411]. Действительно, Шайенн стал «городом множества разбитых надежд»[412]. На Фергюсон-стрит закрылись некогда процветающие предприятия. Многие из огромных особняков, построенных для скотоводческих магнатов, теперь стояли заброшенными; их пытались продать или сдать в аренду. Один из самых больших переоборудовали в институт Кили для лечения алкоголиков[413], и недостатка в пациентах он не испытывал.

И все же горожане были полны решимости не допустить, чтобы Шайенн постигла судьба очередного недолговечного бумтауна, который почти в одночасье превратился в город-призрак после того, как его положение пошатнулось — как это произошло с Таскосом в Техасском выступе, Атлантик-Сити в Вайоминге, Карибу в Колорадо или Силвер-Рифом в Юте, не говоря уже о множестве других городков, угасших, словно свечи. В каком-то смысле торговцы, скотоводы, политики и простые жители города добились успеха, потому что Шайенн действительно сохранился — израненный и усмиривший свою гордыню, но по-прежнему живой.

Некоторое время единственным значимым строительным проектом в Шайенне было возведение Капитолия. Краеугольный камень в основание этого массивного сооружения заложили 18 мая 1887 г., после чего работы начались всерьез; в честь этого события в городе организовали парад и барбекю. К строительным бригадам присоединялись многие бывшие ковбои.

Шайенский клуб, где некогда кипела общественная жизнь, потерял большинство своих членов, не говоря уже о международном блеске. Его попечители обратились к городским властям с просьбой снизить налоги на собственность клуба, но этого оказалось недостаточно для спасения. Клуб продержался еще несколько лет, прошел через финансовую реорганизацию, но все же закрылся. Здание продали городу, и на некоторое время в нем разместился Промышленный клуб, а затем Торговая палата Шайенна. В 1936 г. сооружение снесли. Томас, много лет исполнявший обязанности управляющего клубом, продолжал работать в нем до закрытия ресторана. Так и не найдя лучшей работы, он через несколько лет пустил себе пулю в лоб[414] в одноместном гостиничном номере в Пуэбло (штат Колорадо).

Тяжелые времена в Шайенне в конце 1880-х гг. привели к ужасным последствиям. После Большого падежа удачливые и жившие на широкую ногу шайенские скотоводы, кратковременно вознесшиеся на вершину делового мира Запада, внезапно оказались в весьма стесненном положении, многие из них озлобились и ожесточились. Они были уже не молоды и потеряли все или почти все свое состояние. Десятилетние усилия оказались напрасными. Кроме того, резко упала их популярность как лидеров сообщества, особенно среди владельцев небольших ранчо, ковбоев (недовольных снижением заработной платы) и новоприбывших поселенцев. Хотя они по-прежнему обладали значительной политической властью — скотоводство оставалось единственной реальной отраслью экономики Вайоминга, — тем не менее они чувствовали, что являются заложниками ситуации.

В отчаянной попытке переломить судьбу группа скотоводов из Шайенна приняла ряд скоропалительных решений. Они стали искать козлов отпущения и способы отомстить. Скотоводы решили вытеснить ковбоев и гомстедеров с открытых пастбищ, что привело к началу войны в округе Джонсон, самой известной из так называемых пастбищных войн.

В годы, предшествовавшие вторжению в округ Джонсон, происходили и другие конфликты: из-за краж скота в округе Мейсон в Техасе (1875–1876); из-за претензий на добычу полезных ископаемых и прав на воду в Кастаике в Калифорнии (1890–1916); из-за прав собственности на земельный участок Максвелла[415] в округе Колфакс в Нью-Мексико (1873–1888); из-за угона скота и лошадей в Плезант-Вэлли в Аризоне (1882–1892). Затем последовали неоднократные, в основном ночные вооруженные нападения скотоводов, скрывающихся под капюшонами из холщовых мешков, на овцеводов из-за права на использование пастбищных земель. Некоторые из этих гражданских конфликтов за несколько лет унесли множество человеческих жизней, но ни один из них не мог сравниться по размаху боевых действий и безрассудству с войной в округе Джонсон.

Из тех людей, о которых мы писали в связи с их деятельностью в Шайенне, остались лишь немногие: Хьюберт Тешмахер, его партнер Фредерик Дебилльер и шотландец Джон Клей. Каждый из них сыграет важную роль в последующих событиях.

«Война в округе Джонсон» — это название преувеличивает масштабы конфликта, но в то же время отражает накал эмоций у его участников — стала последним вздохом эры царства скотоводов. Столкнув магнатов-скотоводов с ковбоями, эта ситуация привела две основные группы людей, участвовавших в скотоводческом буме, к последнему и, возможно, неизбежному столкновению — вооруженной схватке за истощающиеся ресурсы их отрасли.

Только в последние 20 лет удалось составить точное представление об этом конфликте. Правосудие было преднамеренно и очень тонко введено в заблуждение, а правду так старательно пытались извратить, что факты тех событий оставались спорными на протяжении целых поколений. Искаженная история войны в округе Джонсон наглядно демонстрирует, как легко власть может фальсифицировать правду — даже в условиях демократии.

Ситуацию изменили два очень необычных историка-любителя, Джордж Хафсмит и Джон Дэвис; первый был оперным композитором, второй — юристом из небольшого городка. В своих книгах (соответственно «Линчевание Кэттл Кейт, 1889» и «Пастбищная война в Вайоминге: печально известное вторжение в округ Джонсон») эти историки, опираясь на исчерпывающие научные исследования, доказывают, что ту войну можно назвать «Вайомингским Уотергейтом» — преступным предприятием, за которым последовало сокрытие преступления. В этом конфликте поспешный самосуд перерос в злоупотребление политической властью и даже в убийство.

Тем не менее Хафсмит и Дэвис упустили из виду одну более общую причину конфликта и весьма важную роль, которую сыграл в нем один человек.

Часть IV. Гвозди в крышку гроба

17. Проблема скотокрадства

20 июля 1889 г. шесть вооруженных всадников подъехали к двум домам, принадлежавшим владельцу магазина Джиму Авереллу и его жене Элле Уотсон. Пятеро из них были членами Ассоциации скотоводов Вайоминга, а двое, включая местного скотовода Альберта Джона Ботвелла, который держал волков в качестве домашних животных, входили в исполнительный комитет ассоциации, отвечавший за охрану порядка на открытых пастбищах. Вигиланты погрузили Эллу Уотсон, а потом Аверелла в коляску и отвезли в близлежащий овраг, где нашли подходящее для повешения дерево. Они заставили супругов залезть на большой камень, перебросили веревку через сук, а затем накинули жертвам петли на шею.

Приехавший из другого города друг Аверелла по имени Фрэнк Бьюкенен, узнав о похищении, поспешил на место происшествия и попытался вмешаться: выстрелив издали из револьвера, он, по-видимому, ранил одного из вигилантов в бедро. Однако Бьюкенен не успел спасти супругов. Жертв, у которых еще не были связаны руки и ноги, столкнули с камня. Говорят, что Аверелла спихнул сам Ботвелл. Муж с женой отчаянно сопротивлялись, пытаясь ухватиться за веревку руками и судорожно дергая ногами, но в итоге задохнулись и умерли[416].

Несмотря на утверждения газет, жертвы не были виновны в каком-либо серьезном преступлении, не говоря уже о скотокрадстве или тем более о проституции, в чем обвиняли Эллу Уотсон, которую газеты незаслуженно окрестили скотокрадкой Кэттл Кейт (то есть Коровьей Кейт). В любом случае проституция в Вайоминге в то время не была под запретом. Обвинения сфабриковал Эдвард Тоуз, репортер газеты Cheyenne Daily Leader. Это издание принадлежало к «зависимой прессе» на содержании шайенских скотоводческих магнатов и являлось рупором Ассоциации скотоводов Вайоминга. В какой-то момент им принадлежали все три местные газеты, причем две — в то время, когда произошел описываемый самосуд. Впоследствии Тоуз стал редактором Cheyenne Daily Sun. Его участие в этой и последующих попытках укрывательства преступлений, а также частые фальсификации относятся к самым печальным примерам злоупотреблений прессы той эпохи. Он с готовностью клеветал и лил грязь на жертв и придумывал оправдания этим убийствам.

Сначала газета Cheyenne Daily Sun подвергла сомнению рассказ Тоуза об «убийстве Кэттл Кейт». Но затем владельцы издания вызвали редактора Sun Эдварда Слэка на ковер, газета изменила позицию и напечатала собственную сенсационную статью, в которой поддержала и приукрасила версию Тоуза. Слэк назвал произошедшее «вопросом жизни и смерти в противоборстве между честными людьми и отъявленными ворами» — еще одно надуманное утверждение. Единственным преступлением супругов было то, что они раздражали соседа — богатого скотовода Ботвелла, который считал, что их гомстед препятствует доступу к воде[417].

Через несколько недель исчез главный свидетель линчевания, друг Аверелла Фрэнк Бьюкенен. Ходили слухи, что его увезли в Великобританию, где он безбедно жил на деньги, которые ему заплатили за молчание. Однако гораздо более вероятно, что его убили, а труп где-нибудь закопали. Вскоре после этого пропал и другой свидетель похищения, 11-летний Джин Кроудер. Наконец, 22-летний племянник Аверелла, Ральф Коул, работавший в магазине своего дяди в то время, когда произошло линчевание, был отравлен — возможно, в качестве предупреждения тем, кто захотел бы дать показания против Ботвелла и его приятелей-скотоводов.

Такой сценарий, когда преступники легко избежали судебного преследования за свои преступления, а газеты Шайенна создали дымовую завесу, скрывающую их вину, подготовил почву для будущих самосудов. Возможно, он подтолкнул скотоводов к мысли, что им легко удастся избежать наказания за убийства. И действительно, они применили эту стратегию в гораздо более масштабных расправах, в которых участвовали целые толпы линчевателей. Эти события стали известны как война в округе Джонсон.

Через несколько месяцев газеты Шайенна запустили новую кампанию по дезинформации. Во многих статьях утверждалось, что в округе Джонсон есть проблема со скотокрадством. Это было странно, так как на самом деле округ числился среди самых безопасных и спокойных на американском Западе. Отдельные случаи мелкого воровства встречались — например, какой-нибудь голодающий нищий крал бычка, чтобы поесть, — однако такие преступления происходили гораздо реже, нежели можно было ожидать. Как уже отмечалось, это было характерно для большинства скотоводческих городков, несмотря на их репутацию. В других регионах Запада и конкретно Вайоминга действительно существовали проблемы с угонщиками скота (часто это были протестные действия недовольных ковбоев), но округ Джонсон к ним не относился.

Однако одна серьезная проблема в округе Джонсон все-таки имелась, а именно особо опасный преступник, живший под чужим именем, чтобы скрыть богатое криминальное прошлое. И этот человек сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы разжечь последующий конфликт.

Его звали Фрэнк Кантон. Томас Стёрджис, секретарь Ассоциации скотоводов Вайоминга в Шайенне, нанял Кантона в качестве детектива, поручив патрулировать округ Джонсон за ежемесячный оклад в 150 долларов. Детективы работали на пастбищах с тех пор, как WSGA создала свое первое детективное бюро на специальном заседании в июле 1883 г. Значительная часть деятельности бюро имела существенную теневую, внеправовую составляющую; как выразился представитель самой организации, «большая часть их работы носит такой характер, что ее нельзя подробно обсуждать должным образом»[418]. Через два года по настоянию исполнительного комитета WSGA Кантон решил выставить свою кандидатуру на более высокооплачиваемую (250 долларов в месяц) должность шерифа Баффало, крупнейшего города округа Джонсон с населением в тысячу человек. Он победил на выборах и отработал два двухлетних срока подряд, занеся себе в заслугу повешение убийцы по имени Билл Бут и поимку конокрада Харви Глисона по прозвищу Тетон Джексон. Кантон претендовал и на третий срок, однако проиграл Реду Ангусу, бывшему бармену и содержателю борделя. Ангус оказался достойным политическим соперником — он был эффективным главой городского совета и популярным начальником местной пожарной команды. По общему мнению, поражение обескуражило и разозлило Кантона. Ему пришлось заняться работой на ранчо, в частности создавать собственное стадо, а это было дело, которое не соответствовало его темпераменту. Потерпев неудачу в этой деятельности, он вернулся к работе детективом в WSGA, но с неполной занятостью и пониженной зарплатой; вполне возможно, что это повлияло на последующие события. Кантон был вынужден объезжать открытые пастбища без значка заместителя шерифа, который носил в первые годы своей работы детективом, и не имел права производить официальные аресты. Он явно считал, что заслуживает большего.

Стёрджис в Шайенне и жители Баффало не знали, что настоящее имя Фрэнка Кантона — Джо Хорнер. Он родился в 1849 г. в тауншипе Харрисон (штат Индиана), во время Гражданской войны служил денщиком у одного из офицеров Союза (тогда он был слишком молод, чтобы вступить в армию), а затем устроился на работу в отряд, который перевозил грузы в форт Ливенворт (штат Канзас) в фургонах, запряженных волами. Во время ссоры со своим начальником он вышел из себя и забил его до смерти деревянным ярмом. Хорнер предстал перед военным трибуналом, но был оправдан. Затем он перебрался в Техас, где последовательно состоял в нескольких преступных группировках в окрестностях Сан-Антонио. В 1868 г. он отправился перегонять скот по тропе Чисхолма в Абилин; в пути индейцы осейджи украли лошадей у ковбоев, и тем пришлось завершать путешествие пешком, натирая себе ноги. В феврале 1876 г. Хорнера посадили в тюрьму за ограбление банка в Сан-Антонио, но ему удалось бежать вместе с тремя другими заключенными: преступники перепилили кандалы и пробили двухдюймовые дубовые доски и каменную стену. Вскоре после этого Хорнера схватили и вновь судили — на этот раз за ограбление дилижанса. И снова он ускользнул, сбежав из бригады, которой поручили рубить дрова рядом с тюрьмой в Хантсвилле. Хорнер направился на север в Вайоминг, где сменил имя, став Фрэнком Кантоном. Он проработал два года ковбоем, снискав за это время расположение таких людей, как Мортон Фрюэн, и сумел привлечь внимание Томаса Стёрджиса из WSGA. Он изображал из себя решительного стрелка, готового пойти на все, чтобы расправляться с похитителями скота.

Именно Кантон в погоне за вознаграждением, объявленным его начальством в Шайенне, начал распускать ложные сообщения о краже скота в округе Джонсон и об отказе суда присяжных осудить пойманных воров. Эти новости подлили масла в тлеющие угли, и взбешенные скотоводческие магнаты, страдавшие от финансовых неудач, очевидно, дали Кантону зеленый свет для совершения в дальнейшем целой серии убийств. Он был причастен к смерти как минимум трех человек, каждого из которых обвинил в причастности к краже коров или лошадей, хотя их единственным реальным преступлением являлось то, что они попали в немилость к скотоводам. Кантон действовал не в одиночку. У него имелось как минимум четыре сообщника — действующих или бывших детективов Ассоциации скотоводов Вайоминга. Эти люди стали фактически эскадроном смерти, который исполнял смертные приговоры, тайно вынесенные скотоводческими магнатами из Шайенна.

Первым от рук отряда погиб Том Вагонер, торговец лошадьми, которого детективы посчитали обычным конокрадом. Вагонера схватили и повесили на тополе в овраге в нескольких милях от дома. Тело нашли только через двенадцать дней:

Специально для Wyoming Derrick, 19 июня 1891 г.

Линчевание: Тома Вагонера вытащили из дома на глазах у его семьи и предали смерти.

Жители города пришли в сильное волнение из-за сообщения о злодейском линчевании Тома Вагонера, владельца ранчо, жившего с женой и двумя детьми примерно в 40 милях к северо-западу от Ньюкасла. Убитый найден повешенным на тополе, руки связаны сзади, ноги согнуты, словно он стоял на коленях в молитвенной позе[419].

К изумлению детективов, рассчитывавших на большую награду, последовавшее затем расследование деятельности Вагонера показало, что ни одна из его одиннадцати сотен лошадей не была украденной. Он вел бизнес совершенно законно.

Следующим в списке мишеней оказался Нейт Чемпион, весьма уважаемый ковбой, работавший бригадиром во время сбора скота, который в свое время управлял ранчо Хораса Планкетта Bar C. Чемпион создал для себя небольшое стадо — всего 200 голов скота. Но при этом он поссорился с местным скотоводом, собственные животные которого — часть стада с тавром «76», принадлежавшего когда-то Мортону Фрюэну, — постоянно смешивались с маленьким стадом Чемпиона, в результате чего часть его коров случайно прихватывали и уводили затем на север на скотопригонные дворы Монтаны. Когда Чемпион отважился постоять за себя, он невольно заработал смертный приговор в Шайенне. Однако в его случае эскадрон смерти недооценил противника.

Посреди ночи 1 ноября 1891 г. четверо мужчин, включая Фрэнка Кантона, ворвались в крошечную хижину в районе перевала Хоул-ин-зе-Уолл на юге округа Джонсон, которую Чемпион снимал вместе с другим ковбоем Россом Гилбертсоном. Непрошеные гости приказали двум ковбоям подняться с постели, выкрикивая: «Сдавайтесь, парни. Сдавайтесь!» Однако Чемпион, сделав вид, что потягивается при пробуждении, выхватил револьвер из кобуры у изголовья кровати, после чего обе стороны открыли огонь. Один из выстрелов был сделан так близко к голове Чемпиона, что на его щеке остался пороховой ожог. Нападавшие были вынуждены отступить, однако перед этим Чемпион успел хладнокровно прицелиться и выстрелить одному из них в живот. Раненый оказался Билли Ликиндсом — первым человеком, нанятым Ассоциацией скотоводов Вайоминга в качестве детектива. Согнувшись от боли чуть ли не пополам, Ликиндс с трудом выбрался из хижины. Через несколько недель он умрет от полученных ран, но предварительно его вывезут из Вайоминга, чтобы избежать задержания и судебного преследования. Возле хижины Чемпион нашел брошенный винчестер, принадлежавший Фрэнку Кантону.

Поначалу жители Баффало (штат Вайоминг) не смогли связать эти нападения со скотоводческими магнатами из Шайенна. Как сообщала газета Buffalo Bulletin от 5 ноября 1891 г., «нападение на Нейта и Росса окутано большой тайной, поскольку не просматривается ни малейшей причины для такой попытки убийства»[420].

Вскоре последовали еще два убийства. Погибшие Орли Рейнджер Джонс и Джон А. Тисдейл — ковбои и владельцы небольших ранчо — были друзьями Нейта Чемпиона. Возможно, Кантон и его отряд убийц восприняли их как угрозу для себя, а вместе с тем и для исполнительного комитета WSGA, поскольку и Джонс, и Тисдейл были свидетелями признания, которое Нейт Чемпион под дулом вырвал у одного из участников эскадрона смерти через несколько дней после нападения в хижине.

Первым был убит Джонс. 25-летний ковбой и гомстедер имел репутацию превосходного объездчика лошадей. Будучи помолвленным и желая обновить свой домик до свадьбы, он в конце ноября отправился на повозке в город, чтобы купить доски для пола. Он хотел настелить хорошее покрытие поверх земляного пола, чтобы порадовать невесту, — лишнее доказательство его хозяйственности (если таковое требовалось). Убийцы ждали его, спрятавшись под мостом через Мадди-Крик к югу от Баффало. Когда на обратном пути повозка прогрохотала по мосту, нападавшие — двое или трое — выскочили, прицелились и трижды выстрелили ковбою в спину.

Затем погиб 36-летний Джон А. Тисдейл, бывший бригадир на ранчо Теодора Рузвельта Elkhorn и брат гомстедера Роберта Тисдейла, которого Мортон Фрюэн требовал «разделать под орех», обращаясь к Фреду Хессу. Тисдейл попал в засаду 2 декабря, когда ехал к своему гомстеду в повозке, нагруженной вещами, включая рождественские подарки для его детей; среди них были только что приобретенная сука черного лабрадора и ее единственный щенок. Когда повозка миновала выступ холма, раздались два выстрела. Первая пуля отлетела, угодив в револьвер-шестизарядник на поясе Тисдейла, но вторая перебила позвоночник. Она прошла через грудную клетку и ранила в шею одну из лошадей. Тисдейл рухнул замертво.

Подскочивший убийца схватил поводья повозки и отвел ее в овраг, подальше от глаз. Он выстрелил в голову обеим лошадям и черному лабрадору. Позже на месте преступления нашли щенка; завернутый в пальто детеныш, сжавшись от страха, лежал в задней части повозки. Продукты и рождественские подарки были залиты кровью[421].

Непосредственных свидетелей убийства не нашлось, но один из соседей вспомнил, что видел, как Кантон вел повозку Тисдейла в овраг. Испуганный (возможно, из-за угроз Кантона) свидетель отказался давать показания. Чтобы замести следы, Кантон быстро нашел людей, готовых подтвердить, что во время убийства Тисдейла он находился в Баффало. Тем не менее Кантон оставался главным подозреваемым, и вскоре был выдан ордер на его арест. Убийца покинул Баффало, по железной дороге добрался до Чикаго, где предположительно пообщался с одним или несколькими своими боссами, а оттуда приехал в Шайенн, где встретился с другими членами WSGA. Судя по всему, он убедил шестнадцать главных скотоводов, большинство из которых состояли в исполнительном комитете WSGA, выручить его из беды. Через адвоката они провели переговоры и договорились о внесении залога в размере 30 000 долларов — гигантской по тем временам суммы.

Начитавшись сенсационных сообщений об анархии и беззаконии в округе Джонсон, жители Баффало начали понимать, что эти убийства не являлись случайными актами насилия. Каким бы невероятным это ни казалось, жертвами выбирали совершенно определенных членов их сообщества. Как утверждалось в шайенских газетах, мотив заключался в том, что округ Джонсон стал центром скотокрадства на открытых пастбищах, однако шериф Баффало и жители города знали, что это заведомая ложь. Вдобавок поползли слухи, что скотоводы Шайенна задумывают действия куда более жесткие, нежели серия единичных самосудов — возможно, полноценное вторжение на территорию округа с целью уничтожения тех, кого они считают скотокрадами, и наведения порядка.

Однако жители Баффало не понимали истинных мотивов крупных скотоводов, которые после Большого падежа испытывали финансовые трудности и были охвачены отчаянием и паранойей. Пресечение воровства животных из их стад хотя и было важным делом, но не стояло для них на первом месте. Первоочередной задачей являлось устранение гомстедеров из долины реки Паудер и прилегающих районов; растущее количество поселенцев и бывших ковбоев, ставших хозяевами небольших ранчо, таких как Джим Аверелл и Элла Уотсон, представляло непосредственную угрозу их финансовому благополучию и контролю над открытыми пастбищами.

Поскольку каждый гомстедер за символическую плату в 10 долларов получал очередной участок хороших пастбищ размером 160 акров (а потенциально мог претендовать даже на 640 акров по цене 25 центов за акр в соответствии с Законом о пустынных землях 1877 г.), площадь открытых пастбищ уменьшалась, а скотоводы все больше теряли доступ к ручьям и небольших рекам, необходимым для водопоя. Сильно преувеличенная проблема угона скота послужила отличным поводом для того, чтобы короли скота прислали своих доверенных лиц для «исправления ситуации». План, изначально придуманный скотоводами в конфиденциальной обстановке Шайенского клуба, превратился в реальное вторжение, став последней отчаянной попыткой спасти крупномасштабный скотоводческий бизнес. Если бы им удалось очистить землю — сначала в округе Джонсон, а затем и в других округах — от мелких поселенцев и ковбоев, обзаведшихся собственными ранчо, подобно тому как правительство когда-то очистило эти территории от индейцев и бизонов, скотоводческие магнаты смогли бы сохранить для своих стад лучшие пастбища в штате и одновременно отпугнуть будущих гомстедеров, которые могли бы выбрать округ Джонсон или соседние округа Вайоминга в качестве места для постоянного поселения.

Скотоводы Шайенна считали, что они сделали гораздо больше, нежели просто построили несколько крупных ранчо. По их мнению, они помогли создать целую новую отрасль, а также город, ставший значимым центром скотоводства, влиятельный общественный клуб и новый образ жизни. Более того, они утверждали, что способствовали формированию целой ковбойской культуры с ее привилегиями, иерархией и лидерами. Гордясь своими достижениями, они были готовы их отстаивать.

4 апреля 1892 г., за день до вторжения, в оперном театре Шайенна состоялось заседание Ассоциации скотоводов Вайоминга — как бывало каждый год. Никто не знает, о чем шла речь, поскольку ни повестки дня, ни протокола этого заседания не сохранилось — что весьма любопытно, поскольку члены WSGA обычно заботились о том, чтобы тщательно вести документацию. Впоследствии представители ассоциации заявили, что в том году не проводилось никакого заседания исполнительного комитета. Это тоже кажется странным и неправдоподобным. Более вероятно, что верхушка устроила «закрытое заседание», чтобы не оставлять никаких письменных следов об обсуждаемых вопросах.

Известно лишь то, что на ежегодном заседании присутствовало 45 человек, каждый из которых представлял крупное скотоводческое хозяйство. Не случайно это были те самые люди, которые возглавили вторжение в округ Джонсон. Они принадлежали к числу самых влиятельных жителей Шайенна.

Авторы трех работ по истории Ассоциации скотоводов Вайоминга попытались показать, что на момент войны в округе Джонсон WSGA была уже беззубым тигром, настаивая на том, что к тому времени организация практически распалась, поскольку после Большого падежа в ней осталось менее сотни человек. Не приходится сомневаться, что это утверждение и другие несоответствия были частью тщательных попыток WSGA обелить эти события в глазах потомков. Стоит также отметить, что Cheyenne Daily Leader, единственная шайенская газета, которая пыталась выражать интересы простых людей — ценой потери большей части печатной рекламы, поскольку за это короли скота немедленно внесли ее в черный список, — в статье от 23 марта 1892 г., менее чем за две недели до вторжения, представляла WSGA какой угодно, но только не «беззубой». В тот день редактор газеты написал: «Мы сожалеем… о возрождении старого духа нетерпимости в Ассоциации скотоводов Вайоминга. Чуждый американцам дух господства выражается в попрании интересов более слабых и попытках вынудить их убраться или ползать униженно и покорно у ног жестокой и безжалостной олигархии».

Идею вторжения в округ Джонсон приписывают бывшему маршалу и офицеру кавалерии Союза майору Фрэнку Уолкотту. Джон Клей дал яркую характеристику этому невысокому, дородному человеку: «Он был пламенным оратором, честным, чистым, неистовым республиканцем, отличавшимся полным отсутствием такта, хорошо образованным, а когда вы его узнавали поближе — весьма приятным в общении человеком. Большинство людей ненавидели его, многие боялись, немногие любили»[422]. Уолкотт, как и многие другие скотоводы, пытался избежать банкротства. Он был склонен жить не по средствам и дважды брал в долг — 50 000 долларов в 1885 г., а затем еще 30 000 накануне Большого падежа, чтобы увеличить свои стада и расширить ранчо VR; оно было удачно расположено на ручье Дир-Крик в округе Конверс, и на нем работали китайские слуги. Зимой 1886/87 г. он потерял треть скота, и теперь ему грозил финансовый крах. Вскоре ему пришлось отдать свое великолепное ранчо шотландским кредиторам.

Хотя в конечном итоге около ста крупных скотоводов пожертвовали по тысяче долларов на финансирование вторжения, не все члены WSGA одобрили эту идею. Несомненно, более мелкие скотоводы, участники ассоциации, оставались в неведении — в конце концов, они вполне могли задаться вопросом, не окажутся ли следующими в черном списке. План вторжения явно был заговором сильных против слабых. Тем не менее некоторые скотоводческие магнаты предпочли не участвовать в этом деле. Так, Джордж Бек, который в то время лежал в больнице, узнав о плане от Фрэнка Кантона, умолял его уговорить скотоводов не финансировать эту глупую затею, поскольку она наверняка закончится катастрофой[423]. Дальновидный Джон Клей, который в тот момент работал над спасением находящейся в крайне бедственном положении компании Swan Land & Cattle и совсем недавно стал президентом Ассоциации скотоводов Вайоминга, утверждал в своей биографии, что, когда впервые услышал об этом плане от майора Уолкотта летом 1891 г. во время долгой прогулки по ранчо последнего, то назвал эту затею «невозможной» и «настоятельно рекомендовал отказаться от подобных действий»[424]. Правда это или нет, но Клей в момент вторжения пребывал за границей и тем самым оказался непричастен к последовавшему скандалу. Когда все пошло не по плану, он поспешил вернуться из Европы, чтобы оказать посильную помощь своим коллегам. По словам Клея, «ведущую роль в этом деле сыграли майор Уолкотт, бывший губернатор Бакстер и секретарь совета штата по животноводству Хайрем Бурк Иджамс. Их поддерживали все крупные скотоводы Вайоминга, а моральное влияние на них оказывали два [американских] сенатора — Уоррен и Кэри. Доброжелательно к ним был настроен и действующий губернатор доктор Барбер».

Тем временем в Баффало местные жители с растущим удивлением читали свежие статьи в шайенских газетах. В них утверждалось, что шериф Ред Ангус, сменивший на этом посту детектива Фрэнка Кантона, находится в сговоре со всеми скотокрадами. Но с какими скотокрадами? Вскоре многие мужчины в Баффало стали повсюду носить с собой винтовки. К тому времени редакция местной газеты (Buffalo Bulletin), прокурор округа Джонсон (Элвин Беннетт) и шериф Ангус пришли к выводу, что к убийствам Орли и Тисдейла каким-то образом причастны наиболее влиятельные скотоводы Шайенна. В редакционных статьях и публичных заявлениях эти три стороны недвусмысленно давали понять, что они намерены возложить ответственность за серию убийств на истинных виновников и добиться торжества справедливости — утверждая, что у них есть для этого доказательства. К сожалению, когда их заявления дошли до Шайенна, они послужили еще одним поводом, побудившим шайенских скотоводов действовать.

Последним толчком к началу вторжения послужило решение мелких скотоводов округа Джонсон провести собственный сбор скота — примерно за месяц до того, который был санкционирован WSGA и недавно созданной Комиссией штата Вайоминг по животноводству. Владельцы небольших ранчо в округе Джонсон, в большинстве своем бывшие ковбои, были обеспокоены тем, что во время сбора, устроенного крупными скотоводами, их заборы будут повалены, огороды вытоптаны, а принадлежащие им телята — случайно или намеренно — попадут в стада магнатов-скотоводов. Лучше провести собственный сбор и первыми заклеймить своих телят. Однако для WSGA такие действия были совершенно неприемлемы. В ответ на это ассоциация прибегла к услугам исключительно ловкого шайенского юриста Уиллиса Ван Девантера, который почти всегда работал в интересах двух крупнейших предприятий Шайенна: хозяйства сенатора Фрэнсиса Уоррена и некогда насквозь коррумпированной железнодорожной компании Union Pacific. От имени WSGA и новой комиссии Ван Девантер подготовил судебное постановление, запрещающее «скотокрадский сбор», затеянный ковбоями. К тому времени влиятельные скотоводы Шайенна, разумеется, уже почти завершили подготовку к вторжению в округ Джонсон. Тем не менее решение ковбоев по сбору скота, с их точки зрения, являлось очередной непростительной провокацией.

Захватчики, или «регуляторы», или «белые колпаки», как их по-разному называли, составили «список мертвецов», во многом опираясь на рекомендации Фрэнка Кантона. Все люди из округа Джонсон, которых планировалось убить, якобы занимались скотокрадством, хотя были ни в чем не виноваты; как и в случае уже погибших людей, их единственной реальной ошибкой было то, что они нарушили интересы — зачастую не подозревая о том — крупных скотоводов Шайенна или, что не менее вероятно, самого Фрэнка Кантона. В список входили шериф Баффало Ред Ангус и его заместитель; все три члена совета округа Джонсон; Джо Дебарт, редактор газеты Buffalo Bulletin; Роберт Фут, самый успешный торговец в городе; ненавистный Нейт Чемпион; Джек Флэгг, зачинщик успешной забастовки ковбоев, произошедшей несколькими годами ранее; а также все ковбои и мелкие скотоводы из Ассоциации фермеров и скотоводов Северного Вайоминга, имевшие смелость организовать свой собственный сбор скота. От прежней тактики линчевания шайенские скотоводы перешли к осуществлению более масштабной цели: полноценному военизированному вторжению и кампании по убийству неугодных.

Подобные вигилантские методы уже применялись ранее. Грэнвилл Стюарт предпринимал нечто подобное в 1884 г. со своими «Душителями». Он не только добился своей цели, убив около 30 человек, но и был вознагражден за это: в следующем году его избрали президентом Ассоциации скотоводов Монтаны. Однако Стюарт действовал осмотрительно и осторожно, отказавшись, например, принять в свой отряд таких видных владельцев ранчо, как Рузвельт и де Морес. Поначалу в Шайенне тоже был организован свой тайный «комитет бдительности». В 1868 г. этот комитет, созданный с ведома местных властей и насчитывавший на пике своей деятельности около 200 человек, за три месяца повесил 7 человек, но затем его участники зашли слишком далеко, убив некого пивовара за долг перед владельцем салуна. Возмущение местных жителей привело к роспуску отряда.

Еще большую известность получил Комитет бдительности Сан-Франциско, восстановленный в 1856 г. Эта группа, насчитывавшая 8000 участников, ставила перед собой цель не только навести порядок на улицах города, где преступники действительно угрожали местным жителям. Другая задача комитета заключалась в том, чтобы отобрать политическую власть в Сан-Франциско у ирландских католиков. Шайенский скотовод Хьюберт Тешмахер, человек, получивший прекрасное воспитание, был не понаслышке знаком с Комитетом бдительности Сан-Франциско по одной важной причине, о которой до сих пор не упоминалось: его отец являлся одним из заправил в этой организации. Отец Теши не только помогал организовывать эти самосуды, но и умело использовал обретенную в результате этого известность для своего карьерного роста. Он участвовал в выборах на пост мэра Сан-Франциско, выступая за «закон и порядок», и победил. Позже, разбогатев, он отошел от дел и уехал во Францию. Возможно, Теши надеялся, что деятельность нового комитета бдительности Шайенна окажет аналогичное влияние на его собственные гаснущие карьерные перспективы.

Конечно, правовая система Вайоминга в том виде, в котором она существовала в 1892 г., была лишь бледным подобием сегодняшней. Также не следует применять представления о правосудии XXI в. к американскому Западу XIX в. Правовая система находилась в зачаточном состоянии, то есть жизнь стоила недорого, а закон был слабым. Вигилантские традиции делали такой внеправовой подход если не обыденным делом, то, хотя бы в какой-то степени, знакомым. По данным Эндрю Кармена, приведенным в «Энциклопедии преступности и правосудия», известно о существовании по меньшей мере 326 вигилантских движений в США в период с 1767 по 1909 г., но только 141, или менее половины, действительно были связаны с убийствами. Те группы, которые были в этом замешаны, отняли 729 жизней. Конечно, гораздо больше убийств происходило после того, как в 1920-е гг. деятельность ку-клукс-клана приобрела общенациональный масштаб и эта организация приступила к массовым линчеваниям — в первую очередь негров, но также католиков и евреев[425].

Однако к 1890-м гг. Запад уже сильно отличался от того, каким он был в 1860-е гг., когда в Канзасе появились первые скотоводческие городки, где сильно не хватало эффективных представителей закона. Прежде всего, Вайоминг уже не являлся территорией. Он только что обрел статус штата и располагал судебной системой с официальным сводом законов, строго запрещавших как раз те внеправовые действия, которые собрались предпринять вигиланты из Шайенна.

Действительно, в сентябре 1889 г. в Шайенне состоялось собрание для ратификации конституции штата, позволившей Вайомингу стать 44-м штатом Союза. Среди делегатов[426], разрабатывавших проект, были скотоводы Чарльз Бакстер из Шайенна (первый губернатор Вайоминга), Уильям (Билли) Ирвин из округа Конверс и не кто иной, как вездесущий Хьюберт Тешмахер из округа Ларами и Шайенна, который участвовал в дебатах, предшествовавших принятию конституции. Среди статей, которые эти люди помогли написать и принять в виде законов (голосование по принятию конституции прошло с результатом 37:0), имелась статья 19, гласившая: «Никакие вооруженные полицейские силы, или детективные агентства, или вооруженные или невооруженные группы людей не могут вводиться в этот штат для подавления внутренних беспорядков, кроме как с разрешения законодательного органа или исполнительного органа, когда законодательный орган не может быть созван».

Получается, три вышеупомянутых магната и их пособники собрались сознательно нарушить эту статью закона.

Вечером 5 апреля 1892 г., на следующий день после ежегодного заседания WSGA, 25 его участников, стараясь не привлекать к себе внимания, направились к скотопригонным дворам Шайенна, расположенным рядом с возвышающейся над ними железнодорожной станцией Union Pacific Railroad, построенной из красного кирпича. Добравшись туда, они скрылись в сарае и уселись на кипы сена в ожидании дальнейших действий.

Вскоре из Денвера прибыл частный поезд компании Fremont, Elkhorn & Missouri Valley Railroad, прозванный «Элкхорн», то есть «Олений рог»; его тянул десятиколесный локомотив. Лязгая, дребезжа и выпуская пар из трубы, поезд со скрежетом остановился на подъездных путях к складам. В пульмановском вагоне с закрытыми шторами сидели 25 человек из Техаса, имевших репутацию отличных стрелков. Чтобы нанять этих ганфайтеров, детектив Том Смит из WSGA несколькими днями ранее отправился в техасский город Париж.

Париж, город с населением всего несколько тысяч человек, был торговым и железнодорожным узлом в северо-восточной части Техаса. В то время он считался чем-то вроде места сборища стрелков и блюстителей порядка. Здание местного суда давало пристанище для 75 человек, которые могли взяться за то или иное дело. Каждое утро на ступенях здания собиралась толпа амбициозных охотников за головами, надеявшихся получить заказ на розыск человека или выполнение другой разовой работы в сфере обеспечения правопорядка. Если вы хотели нанять стрелка, вполне логично было начать поиск с Парижа.

Несмотря на то что нанятые Томом Смитом люди были найдены на ступенях суда в Париже, опытными стрелками являлись не все. Некоторые были просто безработными, которые имели оружие, но остро нуждались в деньгах. По мнению Джорджа Такера, бывшего служителя закона, работавшего шерифом и городским маршалом, компания была разношерстной: «Там было несколько умелых парней, а некоторые были хуже, чем никакие»[427]. Среди шести человек, которых он считал всего лишь «шпаной из салуна» и «скорее опасными, нежели полезными», были два техасца по имени Джим Дадли (известный под прозвищем Гэс Грин) и Алекс Лоутер. Позже они доказали правоту Такера, случайно выстрелив в себя. Дадли был настолько тучен, что заговорщикам было трудно найти лошадь, которая могла бы его нести.

В сумерках, действуя как можно тише, мужчины приступили к погрузке. В шесть пустых товарных вагонов они загнали три новеньких фургона Studebaker{134}, набитых палатками, продовольствием и прочим снаряжением, включая новые винтовки и боеприпасы. Затем они завели туда 75 лошадей, купленных в Денвере специально для этого нападения. Их приобрел Роберт Ван Тасселл, один из первых скотоводов, осевших в Шайенне, входивший в число основателей WSGA[428]. Женатый на дочери Александра Свона, владельца разорившейся компании Swan Land & Cattle, Ван Тасселл потерял во время Большого падежа все, задолжав 150 000 долларов[429]. Он не собирался участвовать в этом походе, хотя в свое время организовал отряд вигилантов на базе собственной платной конюшни.

План заключался в том, чтобы добраться до Баффало, как можно быстрее убить шерифа, его помощников и всех членов совета округа Джонсон, тем самым лишив округ руководства, что дало бы захватчикам свободу действий для совершения других убийств.

В Баффало никто не подозревал, что шайенские скотоводы и их наемные головорезы направляются к ним, чтобы убивать неугодных.

18. Убийство Нейта Чемпиона и война в округе Джонсон

С наступлением темноты «Элкхорн» выбрался из Шайенна и, пыхтя, направился на север через полынные прерии к самым красивым и плодородным землям Вайоминга, которые впервые занял Мортон Фрюэн, когда они еще были скотоводческой Шангри-Ла.

Из 25 человек, присоединившихся к техасским стрелкам в Шайенне, 7 являлись детективами, следившими за пастбищами. Двое были англичанами, а один — шотландским канадцем. Большинство принадлежало к числу видных скотоводов Шайенна; 11 человек входили в исполнительный комитет Ассоциации скотоводов Вайоминга; двое в прошлом исполняли обязанности президента Шайенского клуба. Особенно выделялись Хьюберт Тешмахер, Фредерик Дебилльер и третий выпускник Гарварда — Ричард Аллен, помощник управляющего и совладелец компании Standard Cattle. По словам Дэвиса, «об их образовании и богатстве многократно трубили поддерживавшие их газеты, особенно после вторжения, словно такой статус давал им особую привилегию убивать других людей»[430].

Тешмахер не оставил никаких сведений о своем участии в войне в округе Джонсон, и это очень досадно, поскольку было бы интересно проследить ход его мыслей. Он девять лет (дольше всех) работал в исполнительном комитете WSGA, а некоторое время был его председателем. В качестве члена комитета он вполне мог в прошлом разрешать детективам убивать скотокрадов. Давайте истолкуем сомнения в его пользу и предположим, что Фрэнк Кантон обманул его относительно характера и серьезности проблемы с кражами скота в округе Джонсон. Но все равно остается загадкой, почему человек, который, как считается, обладал «непоколебимым чувством ответственности»[431], согласился присоединиться к сумасбродной затее убить шерифа и других должностных лиц округа Баффало. Мы знаем, что у Теши не было земель в округе Джонсон. В отличие от других участников экспедиции, его точно нельзя было назвать «озлобленным и вспыльчивым»[432].

И все же он был там — один из наиболее влиятельных и информированных скотоводов собирался совершить катастрофическую ошибку, которая вскроет глубокие недостатки его характера. Из всех скотоводческих магнатов Тешмахер обладал наибольшими преимуществами — социальными, интеллектуальными и финансовыми. В начале бума он пустил в ход свои превосходные связи в Бостоне и Нью-Йорке и использовал при покупке скотоводческих ранчо преимущество первопроходца. Он заманил Рузвельта и других людей в царство скотоводов, расхваливая финансовые выгоды и перспективы увлекательной жизни. Кроме того, он занимал пост председателя Шайенского клуба и участвовал в разработке конституции штата Вайоминг. Его падение с таких высот было бы стремительным.

В поезде также находился хирург, доктор Чарльз Пенроуз, который присоединился к команде, чтобы оказать услугу своему другу и коллеге-врачу, губернатору Амосу Барберу, — фактически Пенроуз вез с собой медицинскую сумку Барбера. Кроме того, с отрядом увязались два журналиста — обладатель дурной репутации Эд Тоуз, работавший в газете Cheyenne Daily Sun, и молодой амбициозный репортер Сэм Кловер из газеты Chicago Herald, до которого дошли слухи о возможном нападении, когда он собирал материал на скотобойнях Чикаго. Также в ряды захватчиков включили троих возниц, нанятых для управления новыми фургонами Studebaker.

Эдвард Дэвид, бригадир на ранчо CY, принадлежавшем сенатору США Кэри, выдвинулся раньше и перерезал телеграфную линию между Дугласом и Баффало непосредственно возле Дугласа, прервав связь с Баффало. Тем временем губернатор Барбер направил приказ командующему фортом Маккинни, в котором запрещал мобилизацию солдат, если от него не поступит прямого и конкретного распоряжения. Губернатор не хотел, чтобы войска перешли на сторону граждан Баффало или шерифа города, что допускалось законом в большинстве случаев.

В 4 часа утра поезд прибыл в Каспер. Заговорщики разгружали вагоны в темноте. План Уолкотта состоял в том, чтобы собрать 50 человек, снабдить их новым оружием, выдать им лошадей и уехать из города до того, как жители Каспера проснутся. Однако сразу же возникли проблемы. Пятнадцать лошадей отвязались и в панике разбежались. Вскоре после этого фургоны застряли в грязи, образовавшейся после таяния снега. Затем одна из повозок сломалась, проезжая по узкому мосту. Уолкотт, неоднократно споривший с Фрэнком Кантоном, теперь ради согласованности действий уступил бывшему шерифу управление операцией. Детектив Том Смит отвечал за техасцев, которых в основном нанимал сам. Затем, когда отряд начал продвигаться вперед, пошел снег: сначала падали большие редкие хлопья, а затем началась слепящая ледяная метель, которая резко замедлила продвижение колонны.

Захватчикам потребовалось два изнурительных дня, чтобы добраться до ранчо, выбранного ими в качестве штаб-квартиры. Здесь они узнали, что на соседнем ранчо KC обосновалась группа так называемых скотокрадов, в которую входил и Нейт Чемпион. Разгорелся спор, как действовать дальше: сделать крюк, чтобы напасть на этих людей, или двигаться прямо в город Баффало, пока горожане не узнали об их появлении. После голосования приезжие решили добраться до Чемпиона, которого Фрэнк Кантон ранее уже пытался убить.

Проехав четыре часа в темноте практически в снежную бурю, они появились у ранчо KC перед рассветом. Атакующие бесшумно заняли позиции вокруг небольшого домика; несколько людей забрались в конюшню. Зная, насколько опасен Чемпион с оружием, они решили подождать, пока он выйдет из дома.

Первым из дома в то утро вышел траппер Бен Джонс: с ведром в руке он направился в сторону реки. Когда он проходил мимо угла конюшни, нападавшие захватили его, угрожая оружием. Следующим появился его молодой напарник, Билли Уокер, который вышел на поиски Джонса, на ходу остругивая палку. Не обнаружив Джонса у реки, он подошел к конюшне, где его тоже скрутили. Вскоре захватчики выяснили, что в доме осталось всего два человека — Нейт Чемпион и Ник Рэй. Затем за порог вышел Рэй, крупный мужчина; нахмурившись, он с подозрением вглядывался в утренний холодный туман, явно почувствовав неладное. Лучший стрелок среди нападающих — Д. Брук по прозвищу Техасский Малыш — терпеливо дождался, когда Уолкотт шепотом отдаст приказ, а затем выстрелил из винтовки. Раненый Рэй упал. В этот момент огонь открыли остальные, сделав около сотни винтовочных выстрелов. Почти сразу же дверь хижины открылась, показавшийся невысокий мужчина — Нейт Чемпион — начал палить в ответ. Один из его выстрелов задел щеку Техасского Малыша. Чемпион за руки втащил Рэя в дом.

Когда на нас напали, мы с Ником завтракали. С нами было двое людей — Билл Джонс{135} и еще один. Старик пошел за водой и не вернулся. Его приятель вышел посмотреть, в чем дело, и тоже не вернулся. Ник решил выйти, и я сказал, чтобы он был начеку, потому что, как я думаю, в конюшне кто-то есть и задерживает их. Ник ранен, но еще не умер. Ему ужасно плохо. Я должен пойти и позаботиться о нем[433].

Чемпион, великолепно стрелявший и из пистолета, и из винтовки, смог эффективно поддерживать ответный огонь, ранив в итоге трех человек, причем двоих тяжело. Нападавшие обстреливали домик из винтовок, но никто не мог попасть в Чемпиона.

С первого выстрела прошло уже около двух часов. Ник все еще жив, они все еще стреляют и полностью окружили дом. Ребята, пули сыпятся градом. Эти парни так расположились, что я не могу их достать. Они стреляют из конюшни, с реки и с задней стороны дома[434].

Стрельба продолжалась. Наконец нападающие поняли, что попусту тратят ценные боеприпасы, и начали стрелять наугад одиночными выстрелами по хижине.

Ник мертв, он умер около 9 часов. Я вижу дым, идущий из конюшни. Наверное, они ее подожгли. Не думаю, что на этот раз они позволят мне уйти.

Сейчас уже около полудня. У конюшни кто-то есть; они бросают веревку из дверей и втягивают ее обратно. Подозреваю, чтобы выманить меня наружу. Хотелось бы, чтобы этот урод высунулся подальше, чтобы я мог его подстрелить. Друзья, я не знаю, что они сделали с теми двумя парнями, которые оставались здесь прошлой ночью. Друзья, мне сейчас очень одиноко. Хотелось бы, чтобы со мной был кто-нибудь, чтобы мы могли следить за всеми сторонами сразу. Они могут дурью маяться сколько угодно, до одного моего хорошего выстрела, и тогда они уберутся отсюда[435].

В какой-то момент к ранчо подъехал всадник. Это был Джек Флэгг, чье имя значилось одним из первых в списке намеченных жертв, за ним следовал его пасынок Алонзо Тейлор, который управлял фургоном. Они направлялись в Дуглас на съезд Демократической партии и планировали переночевать на ранчо KC, не подозревая, что там происходит. Однако увидев такое количество нападающих, они сразу поняли, что дело нечисто. Недолго думая, Флэгг пришпорил коня, его пасынок хлестнул поводьями, и, развернувшись, они помчались в обратном направлении. Несколько регуляторов вскочили на лошадей и пустились в погоню. Как только Флэгг и Тейлор отъехали на достаточное расстояние от ранчо, они остановились и перерезали упряжь, освободив одну из лошадей, а затем понеслись вдвоем верхом в сторону Баффало, намереваясь предупредить местных жителей о происходящем и поднять тревогу.

Сейчас около трех часов. Только что мимо проехал человек на повозке и еще один верхом. Они стреляли по ним, когда те проезжали мимо. Не знаю, убили кого-то или нет. Видел, что много людей на другой стороне реки вскочили на лошадей и погнались за ними. Сейчас стрелял по людям в конюшне, не знаю, достал кого-нибудь или нет. Надо пойти и выглянуть еще раз. Не похоже, чтобы у меня было много шансов уйти. Вижу 12 или 15 человек. Один похож на [предположительно имя Фрэнка Кантона здесь было стерто]. Не знаю, так ли это. Надеюсь, они не поймали тех парней, что ехали через мост к Смиту. Сейчас они стреляют по дому. Если бы у меня был бинокль, думаю, я бы узнал, кто они такие. Они возвращаются. Надо быть начеку[436].

Нападавшие пришли в ярость из-за побега Флэгга и его пасынка, и среди них разгорелись споры, что делать — остаться и убить Чемпиона или спешить в Баффало, пока шериф Ангус и его люди не успели сформировать отряд, чтобы отправиться за ними. Уолкотт, снова перехвативший командование, с характерной для него недальновидность настаивал на том, что нужно все делать по порядку — сначала устранить Чемпиона, а только потом отправляться на север в Баффало.

Несколько человек притащили к ранчо брошенную повозку Джека Флэгга, спрятали за конюшней и доверху нагрузили ее здесь же наколотыми смолистыми сосновыми поленьями[437], перекладывая их слоями сухого сена, собранного в загоне. Затем Уолкотт построил в ряд шестерых людей с винтовками. Пока те по очереди стреляли в окно, он и еще четверо ухватились за дышло и подкатили повозку задом к хижине. Как только повозка уперлась в стену, Уолкотт поджег сено.

Сначала Чемпион не понял, что происходит:

Что ж, они только что обрушили на дом град пуль. Я слышал, как они кололи дрова. Думаю, они собираются поджечь дом сегодня ночью. Если останусь жив, то попытаюсь сбежать, когда стемнеет. Снова стреляют. Похоже, они сейчас поджигают дом. Еще не ночь. Весь дом в огне. Прощайте, ребята, если я вас больше никогда не увижу.

Нейт Чемпион[438]

Вынужденный покинуть пылающую хижину, Чемпион выпрыгнул без обуви из заднего окна и побежал по снегу на юг, держа винтовку и револьвер и стараясь укрыться в густом дыму от пожара. Он успел добежать до оврага, расположенного в 50 ярдах от дома, но столкнулся с двумя находившимися там стрелками. Они открыли огонь, ранив его в руку и грудь. Он пытался бежать дальше, спотыкаясь, но преследователи продолжали стрелять. В конце концов Чемпион упал и больше не поднялся.

Вигиланты собрались вокруг мертвого тела, потрясенные тем, что один человек сумел так долго отражать нападение множества противников. Он в одиночку удерживал своих врагов большую часть дня, разбив все их надежды на то, что вторжение в Баффало окажется неожиданным. Один из нападавших позже вспоминал, как майор Уолкотт с уважением посмотрел на труп и пробормотал: «Клянусь Богом, если бы у меня было пятьдесят таких парней, как ты, я бы мог навалять всему Вайомингу!»[439]

Сэм Кловер, корреспондент газеты Chicago Herald, написал на листке бумаги предупреждение «ВОРЫ, БЕРЕГИТЕСЬ» и прикрепил его к груди Чемпиона, чтобы немного приукрасить рассказ об этих событиях для газеты. Прикалывая бумагу к трупу, он заметил, что из нагрудного кармана мертвеца торчит дневник. В нем содержался рассказ из первых рук о том, что только что происходило. Кловер передал дневник Уолкотту, который прочитал записи вслух. Через неделю в Chicago Herald был опубликован вышеприведенный вариант текста этого дневника[440]. Вполне возможно, что Кловер несколько приукрасил записи для читателей газеты, хотя само содержание и хладнокровный тон его автора кажутся настоящими.

Несмотря на то что Кловер обладал умением находить сюжеты для громких историй, он был таким же сомнительным газетчиком, как и Эд Тоуз из Cheyenne Daily Sun, работавший на скотоводческих магнатов. Чарльз Пенроуз так описывал Кловера: «Дерзкий молодой человек со склонностью прибирать к рукам чужие вещи. На следующий день он взял мою уздечку — необычайно красивую — и не вернул ее»[441].

У Эда Тоуза были другие проблемы. Он не привык к верховой езде и страдал от геморроя. По словам доктора Пенроуза, дававшего журналисту обезболивающее средство, «во время поездки на ранчо его пришлось несколько раз поднимать на лошадь и снимать с нее».

Покончив наконец с Нейтом Чемпионом, захватчики наскоро перекусили, сели на лошадей и снова двинулись на север. До Баффало оставалось еще около 60 миль (около 96 км). Они ехали до поздней ночи, обогнав свои фургоны, и, преодолев примерно половину расстояния, остановились на ранчо, принадлежавшем бывшему губернатору Территории Вайоминг Чарльзу Бакстеру, чтобы сменить лошадей.

Именно здесь тучный техасец Джим Дадли попытался взобраться на свежую лошадь. Он перебросил через луку седла чехол с винтовкой, а затем попытался взгромоздить свою огромную тушу на спину животного. Лошадь протестующе взбрыкнула, винтовка выпала из чехла, ударилась прикладом о землю и выстрелила. Пуля попала техасцу в колено. Дадли отправили в форт Маккинни, где из-за распространившейся инфекции ногу пришлось ампутировать. Операция не помогла: началось заражение крови, он стал бредить. Согласно заметке в газете Cheyenne Leader, смаковавшей эту драму, перед смертью он резко сел в постели и стал звать жену, которая находилась в Техасе. «Джипси! Джипси!» — выкрикнул он, как утверждала газета, а потом «замертво упал на подушку»[442].

Группа вигилантов продолжила двигаться на север, остановившись на ранчо TA, чтобы передохнуть и напоить лошадей. На ранчо, которое находилось недалеко от основной дороги в 14 милях (около 22 км) к югу от Баффало, прискакал всадник из города с известием, что Джек Флэгг и его пасынок действительно предупредили жителей города о надвигающейся опасности. Чтобы отбить атаку, шериф Ангус собрал вооруженный отряд из 250 человек.

Лошади были измотаны, запасы на исходе, и захватчики поняли, что от их планов придется отказаться. Они были голодны, а фургоны Studebaker с провизией остались далеко позади. Теперь надо было думать о том, как предотвратить полную катастрофу. Ответ нашелся быстро: перейти к обороне. Захватчики решили окопаться на ранчо TA и подготовиться к осаде. Они нашли бревна, предназначенные для строительства новой хижины, и использовали их для укрепления дома и сооружения брустверов. Для защиты амбара и конюшни они соорудили небольшой форт на возвышенности. Эта работа заняла почти всю ночь. Кто-то нашел немного картофеля и говядины, их отнесли в главный дом на ранчо; там же поставили три бочки с водой. Они также отправили своим союзникам в Шайенне, в том числе сенаторам от Вайоминга Уоррену и Кэри, сообщение, что им срочно требуется помощь. Регуляторы надеялись, что сенаторы, в свою очередь, оповестят местные войска в форте Маккинни, и тогда на помощь придет кавалерия — забыв, конечно, что губернатор Барбер специально приказал войскам не реагировать ни на какие кризисные ситуации, если нет на то его особого приказа. Дело осложнялось еще и тем, что захватчики сами перерезали телеграфные линии возле Дугласа (штат Вайоминг).

На следующий день рано утром начали массово прибывать люди из Баффало. Вскоре они полностью окружили ранчо TA, держась на безопасном расстоянии. Назначенный их предводителем владелец лесопилки Арапахо Браун продемонстрировал отличное понимание военной стратегии и тактики. Осознавая свое позиционное преимущество, он действовал терпеливо и осторожно, расставив своих людей через определенные промежутки и начав строительство собственных окопов и брустверов. Ему помогали другие опытные люди, среди которых был ветеран длительной осады Виксберга{136}. Осаждающие быстро наладили снабжение из Баффало.

Первые выстрелы прозвучали в то же утро, но единственными жертвами оказались пять лошадей захватчиков и пара телок, которые забрели на ранчо в поисках корма. Периодическая стрельба из винтовок продолжалась в светлое время суток в течение двух последующих дней.

В первый же день боевых действий к ранчо подкатили три отставшие от основных сил фургоны Studebaker, которыми правили ничего не понимавшие возницы. Их легко удалось захватить, и содержимое фургонов стало настоящим откровением для жителей Баффоло: под брезентом лежало 3000 патронов, два ящика с динамитом, а в сумке, принадлежавшей Фрэнку Кантону, обнаружилась копия официального списка тех людей, которых предполагалось уничтожить. Все это делало смехотворными заявления, что захватчики собирались преследовать лишь скотокрадов.

В Баффало седобородый владелец крупнейшего магазина Роберт Фут распахнул двери перед горожанами и разрешил им бесплатно брать оружие, боеприпасы и другое снаряжение. Усевшись на своего белого коня, он проехал по главной улице города, призывая жителей выступить против захватчиков. К концу второго дня вокруг ранчо TA, на котором засели примерно 50 человек, собралось уже около 300 жителей Баффало, занявших построенные временные укрепления. Они также отправили сообщение о сложившейся ситуации на север, в Шеридан, откуда вскоре также прибыло пополнение.

Когда помощь захватчикам не пришла, они поняли, что телеграфная линия все еще не работает. Им позарез требовалось доставить сообщение губернатору, иначе надежд на спасение оставалось мало. Хьюберт Тешмахер составил новую телеграмму губернатору Барберу, которую подписал Уолкотт. Один из их соратников добровольно вызвался доставить сообщение и сумел ночью проскользнуть через линию окружения, выдав себя за одного из осаждавших. Он украл лошадь и поскакал в Баффало к телеграфу. Обнаружив, что тот не работает, беглец на той же измученной лошади проехал почти сто миль на юг, в Дуглас (штат Вайоминг). Здесь он сумел найти телеграфиста, который отправил сообщение.

Положение осажденных стремительно ухудшалось. И все же, несмотря на стрельбу, ни с той ни с другой стороны убитых не было. В какой-то момент Билли Ирвин предупредил Тешмахера, чтобы тот не стоял напротив окна. Теши послушался и отошел — за миг до того, как рядом прожужжала пуля. У другого вигиланта пуля выбила трубку изо рта, третий обзавелся пулевым отверстием в шляпе. Несколько человек попробовало оседлать лошадей в загоне, чтобы прорваться мимо осаждавших, но те их обстреляли, и они были вынуждены вернуться в укрытие. Захватчики разработали план ночного бегства, однако против них вновь сыграла погода. В ту ночь небо оказалось ясным[443], и яркий свет полной луны отражался от снега. Попытка прорваться стала бы самоубийством.

На третий день у полусотни осажденных закончились и боеприпасы, и продовольствие. Когда были съедены последние порции картофеля, остались только одна буханка кукурузного хлеба и задняя часть туши теленка. «Каким бы хорошим бойцом ни был человек, он просто не сможет выложиться на полную при таком рационе»[444], — вспоминал Джордж Такер.

Что касается осаждавших, то их численность продолжала расти и в итоге превысила 400 человек. У многих из них было устаревшее оружие, в том числе старые винтовки Шарпса, предназначенные для охоты на бизонов. Их крупные пули летели медленно и, пробив деревянную стену, могли лишь наносить болезненные удары, заканчивающиеся синяками. Так, Билли Ирвин, сидевший на улице в карауле, вспоминал, как почувствовал резкий удар по ступне. «Когда я снял калошу и сапог, то обнаружил внутри пулю, которая прошла через обе подошвы, но не пробила кожу ноги. Однако ушиб был такой сильный, что через полчаса стопа сильно распухла, а на следующий день нога спереди была черной, как моя шляпа»[445]. Владелец ранчо Джон Тисдейл стоял в доме, когда пуля, пролетевшая сквозь пару деревянных дверей, попала ему в спину. Он упал на пол, думая, что смертельно ранен, но обнаружил, что пуля даже не проникла сквозь кожу[446].

Первое серьезное ранение в этом противостоянии произошло, когда ковбой из Техаса Александр Лоутер, выползая из дома, чтобы занять позицию на одном из укреплений, не принял меры предосторожности и не вынул шестую пулю, оставив «пять бобов в колесе»{137} своего шестизарядника[447]. Когда он полз, полностью заряженный револьвер случайно вылетел из кобуры. Оружие сработало, и пуля угодила владельцу в живот. Через несколько дней он скончается от этой случайно полученной раны.

Примерно в то же время Арапахо Браун придумал, как использовать захваченные фургоны. Он связал два из них вместе и закрыл переднюю сторону горизонтальными сосновыми бревнами, создав своеобразную осадную машину, получившую название «безопасного ковчега». Идея заключалась в том, чтобы подкатить это сооружение достаточно близко к главному дому и зашвырнуть туда динамит.

Вигиланты, сидевшие в здании, могли видеть, как строится этот передвижной щит, и слышали отдаленные крики радости, когда конструкция была готова к концу второго дня осады. Эдвард Дэвид, управляющий ранчо CY сенатора Кэри, вспоминал: «В тот день мы все в душе потеряли надежду. Каждый понимал, что спастись невозможно, и осознавал, насколько безжалостны и мстительны некоторые наиболее активные осаждающие. Не было абсолютно никакой надежды дожить до конца следующего дня»[448].

Когда телеграмма Тешмахера наконец попала в офис губернатора Барбера и стала ясна вся серьезность ситуации, началась лихорадочная борьба за спасение богатых скотоводов. Губернатор отправил пару телеграмм от своего имени президенту Бенджамину Гаррисону в Белый дом с просьбой о немедленной военной поддержке. Формулировка была намеренно двусмысленной. В телеграмме говорилось, что «в округе Джонсон (штат Вайоминг) в непосредственной близости от форта Маккинни вспыхнул мятеж против правительства указанного штата». Естественно, в телеграмме Барбер не указал, что мятеж возглавляют его личные друзья, а власти округа просто пытаются его подавить. Он просил прислать войска из форта Маккинни для «подавления мятежа, восстановления порядка, защиты жизни и собственности». Когда стало ясно, что эти телеграммы не дошли до президента, он отправил такие же телеграммы двум сенаторам от Вайоминга — Кэри и Уоррену.

К позднему вечеру эти телеграммы все-таки дошли до адресатов, и два сенатора от Вайоминга в сопровождении Льюиса Гранта, помощника министра обороны, поспешили в Белый дом и подняли президента с постели. Президент Гаррисон, либо сбитый с толку, либо не разобравшийся в обстоятельствах дела, а может быть просто желая подыграть своим людям из солидарности, отправил приказ о военном вмешательстве «для защиты штата Вайоминг от внутренних беспорядков». Разумеется, все было как раз наоборот: в данный момент штат не нуждался в защите от внутренних беспорядков — на него напала группа шайенских скотоводов. Некоторые утверждают, что вмешательство Гаррисона являлось злоупотреблением президентской властью. Если и так, это вполне объяснимо, учитывая ночную неразбериху вокруг происходивших событий.

Мортон Фрюэн писал в своих воспоминаниях, что получил телеграмму от Тешмахера, когда обедал в Вашингтоне в доме бывшего сенатора от штата Мэн Джеймса Блейна, занимавшего в то время пост государственного секретаря. Она гласила: «Нас удерживают скотокрады. Возможно, мы продержимся три-четыре дня, но без вашей помощи нас всех непременно повесят. Здесь двадцать ваших старых друзей. Можете помочь нам с президентом?» Фрюэн показал телеграмму Блейну, тот прочитал ее и сказал: «Мы сделаем все, что в наших силах. Где стоят ближайшие войска?» Фрюэн ответил, что солдаты находятся в форте Маккинни на Клир-Крик. «Мистер Блейн получил сообщение вовремя, иначе, полагаю, их повесили бы на тополях у переправы возле ранчо KC»[449].

Рано утром 12 апреля в предрассветной темноте 11 офицеров Шестого кавалерийского полка и 96 рядовых из отрядов C, D и H под командованием полковника Дж. Дж. Ван Хорна покинули форт верхом и направились к ранчо TA, находившемуся примерно в 15 милях (24 км) от них. Кавалеристов сопровождали шериф Ред Ангус, чикагский журналист Сэм Кловер (который после убийства Нейта Чемпиона покинул отряд регуляторов и отправился в Баффало, чтобы написать репортаж) и личный представитель губернатора Барбера — мировой судья Кэрролл Пармели. Губернатор особо просил, чтобы осажденных на ранчо TA взяли под стражу и обеспечили им защиту в форте Маккинни.

На рассвете следующего дня осаждавшие начали медленно катить «ковчег» в сторону здания ранчо, намереваясь взорвать захватчиков. Передвижную «осадную машину» толкали 14 человек, вооруженных винтовками. Они прихватили также один из двух ящиков с динамитом.

И тут, что примечательно, мы видим пример того самого эффектного «спасения в последний момент», которое стало неотъемлемой частью голливудских вестернов: вдалеке звучит горн — и кавалерия успевает вмешаться и спасти шайенских скотоводов и их наемных стрелков от почти верной гибели.

Полковник Хорн подъехал к зданию ранчо, чтобы договориться с майором Уолкоттом о сдаче. Однако Уолкотт потребовал больше информации. Он крикнул из здания: «Полковник Ван Хорн, кому мы сдаемся — армии Соединенных Штатов или нас передадут гражданским властям этого округа? Если первое, то мы сдадимся, если второе, то мы не сдадимся». Ван Хорн заверил его, что их не отдадут ни гражданским властям, ни шерифу Реду Ангусу. После этого Уолкотт и его люди с готовностью сдались.

Вскоре солдаты забрали 45 человек и 46 лошадей. Скотоводы отдали все свои винтовки и револьверы. Не хватало только одного человека. Наемник из Айдахо Джордж Даннинг спрятался под сеном на чердаке и тем самым избежал ареста. Впоследствии он дал осаждавшим изобличительные показания, в которых указывал на причастность в нападении на округ губернатора Барбера, двух сенаторов США, местного судьи и других людей. Он также рассказал, сколько предполагалось заплатить наемникам и какое дополнительное вознаграждение они должны были получить за каждого убитого в Баффало: пять долларов в день и премия 50 долларов за каждого человека, чье имя значилось в списке смертников.

Верхом, но уже под охраной пехоты, вигиланты отправились в форт Маккинни, куда добирались три часа. В форте пленников временно разместили в кирпичной бане, где для них были приготовлены койки. Там они в волнении ожидали своей участи, прекрасно понимая, что их могут подвергнуть тому же самому суду Линча, который рассчитывали устроить сами.

Уиллис Ван Девантер, ловкий шайенский юрист, который был главным поверенным богатых скотоводов, а также лидером Республиканской партии в штате, взял на себя защиту захватчиков, создавая юридические препятствия для судебного преследования. Умело удерживая всю группу вместе и не допуская прокуроров к обвиняемым, его команда смогла уговорить техасцев не давать показания против скотоводов из Шайенна в обмен на иммунитет от судебного преследования. И поскольку техасцы были введены в заблуждение относительно характера вторжения, то вполне могли пойти на это; они полагали, что у шайенских скотоводов есть ордера на арест так называемых «скотокрадов», в то время как их, разумеется, не имелось. Ван Девантер, проявив дальновидность, также настоял на том, чтобы все захватчики предстали перед судом одновременно, что стало большой нагрузкой для суда.

Потом заставили исчезнуть свидетелей. Двух свидетелей убийств Рэя и Чемпиона — трапперов Бена Джонса и Билли Уокера, которые провели ночь на ранчо KC и были схвачены утром перед началом перестрелки, — друзья регуляторов поспешно вывезли из штата. Стараясь избежать ареста, они отправили трапперов окружным путем на поезде в Вестерли (штат Род-Айленд). Здесь их поселили в гостинице, оплатив все расходы за два года вперед. Каждому из них обещали выплатить 2700 долларов, если они будут держать язык за зубами и не появляться властям на глаза. Примечательно, что, когда через два года пришло время обналичить чеки, они оказались недействительными.

Борьба в прессе продолжалась в течение нескольких месяцев после этих событий. Газеты Шайенна намеренно искажали информацию о произошедшем и его причинах, всегда оказываясь на стороне тех, кого в одной из статей назвали «многострадальными владельцами ранчо»[450]. 2 июня 1892 г. в популярном на Восточном побережье периодическом издании Frank Leslie’s Weekly появилась анонимная статья, автором которой, по словам Джона Дэвиса, вполне мог быть Эд Тоуз или Эд Слэк. В ней грубо искажались факты о том, как происходило вторжение, восхвалялись безупречные качества таких людей, как Уолкотт и Ирвин, и превозносился губернатор Барбер, «мужественно» выполнивший свой долг. По словам Дэвиса, «хотя эта статья вводила читателей в глубокое заблуждение, она точно отражала все то, во что крупные скотоводы хотели заставить поверить жителей Вайоминга и всех Соединенных Штатов»[451].

По другую сторону баррикад находилась крошечная газета Northwestern Livestock Journal, которой руководил педагог, писатель и редактор Аса Мерсер, бывший сторонник скотоводов, изменивший свои взгляды в результате всех этих событий. В октябре 1892 г. Мерсер опубликовал признание единственного наемного стрелка из числа регуляторов, который избежал ареста, спрятавшись на сеновале в ранчо TA. Рассказ Джорджа Даннинга из первых рук отражал события гораздо точнее. Мерсер использовал его как повод, чтобы разразиться критикой в адрес председателя WSGA Джона Клея: редактор обвинил его в трусости, поскольку тот отправил в этот поход вместо себя одного из своих работников — Чарльза Кэмпбелла. В ответ на это Кэмпбелл, бывший президент Шайенского клуба, ворвался в кабинет Мерсера и ударил редактора по лицу, разбив очки, так что тот едва не потерял сознание.

Ван Девантер попытался опровергнуть опубликованное признание Даннинга. Когда Эда Слэка не было в городе, юрист получил контроль над газетой Cheyenne Daily Sun и напечатал там опровержения губернатора Барбера и других лиц, а также написал редакционную статью, в которой обвинил Northwestern Livestock Journal в клевете. По некоторым сообщениям, он подал на Мерсера в суд, который вынес постановление о закрытии типографии журнала; он даже заставил почтмейстера Шайенна прекратить рассылку номера с оскорбительным для него материалом, мотивируя это тем, что в нем содержатся непристойности. Наконец, когда Мерсер приехал в Чикаго в качестве уполномоченного на Всемирную выставку 1893 г., Ван Девантер и Клей дважды арестовывали его. Во второй раз его посадили на ночь в тюрьму за диффамацию. Через год Мерсер продолжил разжигать огонь, написав книгу «Бандиты равнин, или Вторжение скотоводов в Вайоминг в 1892 году» (The Banditti of the Plains, or The Cattleman’s Invasion of Wyoming in 1892), позднее получившую название «Вторжение в долину реки Паудер» (The Powder River Invasion), в которой изложил историю с точки зрения осаждавших ранчо, не избежав некоторой необъективности.

У вторжения имелись и другие, более серьезные последствия — прежде всего череда убийств, совершенных в округе Джонсон в качестве своеобразной мести.

К июлю 1892 г. арестованных регуляторов, обвиняемых в убийстве первой степени, дважды перевозили; теперь их разместили в танцевальном зале в городе Ларами. В этот момент по закону они оказались под ответственностью округа Джонсон, и поэтому округ должен был взять на себя расходы, связанные с их содержанием и питанием. Джон Клей и Уиллис Ван Девантер разработали эту стратегию, чтобы разорить округ Джонсон судебными издержками до начала суда. В конце концов судья, в ведении которого находился округ Джонсон, распорядился провести суд в Шайенне — единственном городе штата, где предположительно имелось достаточно присяжных для проведения судебного разбирательства, — и назначил официальное предъявление обвинения на август. Обвиняемых — 44 человека — снова перевезли в Шайенн, в Киф-Холл — просторное помещение через дорогу от старого здания с мансардной крышей, где располагался суд округа Ларами. Здесь им разрешили приходить и уходить по своему усмотрению, и большинство шайенских скотоводов начали возвращаться к своей обычной жизни. Когда настал день предъявления обвинения, они явились в мрачный зал суда, обставленный тяжелой дубовой мебелью, и заявили о своей невиновности. Скотоводы и наемники внесли залоги в размере 40 000 долларов каждый и были отпущены под подписку о невыезде. Суд назначили на 2 января 1893 г. Однако на этом юридические проблемы регуляторов фактически закончились.

С начала вторжения прошло четыре месяца. Техасские наемные стрелки, наконец-то освобожденные под залог, готовились к отъезду домой. Перед этим шайенские скотоводы устроили для них вечеринку в Шайенском клубе, где каждому из техасцев вручали памятные кольца и подавали шампанское. Большинство этих людей никогда раньше не пробовали шампанского, поэтому быстро опьянели. «Они пили его как воду, и вы можете представить себе результат»[452], — вспоминал Билли Ирвин. Джордж Такер рассказывал: «Я начал пить шампанское залпом. Я ожидал, что чары развеются, но каждый раз, когда опустошал бокал, какой-нибудь официант наполнял его снова. Очень скоро голова закружилась»[453]. По словам Чарльза Пенроуза, техасцы начали буянить: «Вскоре им или по крайней мере многим из них захотелось подраться, и, поскольку никто, кроме них самих, не имел такого намерения, они начали драться между собой; и все, что когда-либо случалось в мужской компании, произошло и у нас. Одна группа была в буфете, другая в читальном зале, третья наверху; утихомирить их было нелегко, на это ушло несколько часов»[454]. В какой-то момент на свет были извлечены стволы, и потребовалось время и немало усилий, чтобы изъять все оружие. Майор Эгберт, прибывший в качестве почетного гостя наряду с губернатором Барбером, так напился, что рухнул со стула.

Затем скотоводы вручили гравированные кубки своим друзьям-магнатам, видимо внесшим наибольшие средства для оплаты вторжения и последующих судебных издержек. Один кубок достался Фреду Хессу, бывшему управляющему на ранчо Мортона Фрюэна. Надпись гласила: «Фреду Хессу в знак благодарности за неустанную преданность нашему делу в тяжелое время вторжения в Вайоминг в 1892 г.»

На следующее утро техасцы, страдая от похмелья, уехали из Шайенна по железной дороге и больше никогда не возвращались. Когда поезд достиг границы Оклахомы, с ними честно рассчитались, выплатив каждому по 750 долларов: по 150 долларов за четыре месяца заключения, 100 долларов за убийство Чемпиона и Рэя (по 50 за каждого) плюс 50 долларов на мелкие расходы. Никто из них даже и не подумал вернуться на суд.

Когда наступила дата судебного разбирательства, попытки собрать присяжных превратились в фарс; 7 января 1893 г. газета Cheyenne Daily Leader радостно сообщала: «Вызвали мистера Бакстера, но он уже был присяжным в мае, и поэтому не подходил, у Дж. Джонсона, как и у мистера Ринера, уже сложилось мнение по этому поводу, и ему объявили отвод. Фред Бёнштедт не умел писать по-английски; мистер Гири имел свою точку зрения, а Дж. Слоун был отстранен на общих основаниях, как и двое предыдущих. Колин Хантер заболел, А. Г. Рил получил отвод из-за физического состояния, а Ш. Г. Кутант попал под влияние общественного мнения… Эта игра продолжится сегодня утром в десять часов»[455].

Всего рассмотрели 1064 кандидата в присяжные. После нескольких недель предварительной проверки выбрали 11 присяжных из 12, однако у шерифа исчерпались списки граждан округа, имевших право участвовать в процессе. Из-за затянувшихся судебных разбирательств у округа Джонсон накопились солидные счета: приходилось оплачивать проживание обвиняемых в течение большей части предыдущего года. Только на оплату услуг юристов, протоколы заседаний, судебные решения и проценты было потрачено 10 482,46 доллара. За размещение подсудимых в Ларами и других местах округ оставался должен 17 295,92 доллара. Как и предполагали Джон Клей и Уиллис Ван Девантер, этих сумм было достаточно, чтобы обанкротить северный округ. Осознав свое поражение — казна исчерпана, лучшие свидетели увезены, — прокурор Элвин Беннетт, выступавший в качестве обвинителя, наконец подал ходатайство о прекращении дела. Ван Девантер выступил против, прекрасно понимая, что прекращение дела в таком виде оставляет возможность для нового судебного преследования. Оба юриста встретились с судьей, чтобы разработать какой-нибудь план действий. Вскоре после этого одного из зрителей в зале суда попросили занять место в жюри присяжных, завершив тем самым затянувшийся процесс их выбора. Когда Беннетт обратился с ходатайством о прекращении дела, Ван Девантер чисто символически заявил возражение, которое судья отклонил — прекратив тем самым дело и устранив угрозу повторного судебного разбирательства.

Таким образом, скотоводы Шайенна избежали судебного преследования — все убийства сошли им с рук.

Хотя большинство богатых скотоводов города присутствовали в суде, двое из наиболее известных их представителей туда не явились: это были выпускники Гарварда Хьюберт Тешмахер и Фредерик Дебилльер. Находясь в июле под домашним арестом в Ларами, Дебилльер, по всей видимости, пережил серьезное нервное расстройство. Измученный бесконечными разбирательствами, расстроенный произошедшим в округе Джонсон и своей ролью в нем и опасавшийся за свою безопасность, он однажды, как говорится, сорвался[456]. Как-то утром он вскочил с постели и закричал, что кто-то хочет до него добраться. «Слышите этот шум? Там наверху кто-то собирается нас отравить», — воскликнул он, указывая на потолок. Когда стало ясно, что у Дебилльера начались галлюцинации, Тешмахер послал срочную телеграмму банкиру и казначею WSGA Генри Хэю в Шайенн: «Немедленно приезжай, привези [губернатора] Барбера, Фред очень болен»[457]. Барбер, который был врачом, осмотрел Дебилльера и пришел к выводу, что «его разум неуравновешен». С разрешения судьи Генри Хэй сопроводил невменяемого скотовода на поезде к его семье в Нью-Йорк, где пациенту оказали необходимую медицинскую помощь[458]. После выздоровления Дебилльер уже не пробовал вернуться в Вайоминг: следующие три года он путешествовал по Европе, а затем начал работать в брокерской фирме своего отца на Уолл-стрит. Впоследствии он трудился во внешнеполитическом ведомстве Соединенных Штатов.

На суде не было и Хьюберта Тешмахера. Как сообщалось, он покинул Шайенн, чтобы присутствовать в Париже на похоронах своего брата Артура, который тринадцатью годами ранее провел на Западе лишь одну долгую зиму, после чего бросил скотоводческий бизнес. Артур покончил с собой в декабре, за месяц до суда, — после неудачного романа с русской княжной. Теши тоже никогда больше не возвращался в Вайоминг. Оставшиеся 4113 голов скота компании Teschemacher & DeBillier поспешно продали сенатору Фрэнсису Уоррену. Территории ранчо со всеми постройками передали управляющему.

Никакие рациональные доводы и искаженное освещение событий в прессе не могли умерить того стыда, который, должно быть, испытывали эти два человека. Они опозорили себя и, несомненно, понимали это. Фредерику Дебилльеру удалось хотя бы частично спасти свою карьеру: перейдя на дипломатическую службу, он занимал различные посты в Иране, Греции, Боливии, Риме и Перу. Дебилльер умер в 1935 г. в Ницце (Франция). А вот Хьюберт Тешмахер, подававший блестящие надежды выпускник Гарварда, наделенный личным магнетизмом, привлекательной внешностью, эрудицией, обладавший деньгами и пользовавшийся огромной популярностью, проведет следующие 12 лет — годы жизненного расцвета — на берегах Женевского озера в Швейцарии, заботясь о своих родителях и живя за счет их богатства, лишь раз в год приезжал в США, чтобы посетить церемонию вручения дипломов в Гарвардском университете. Только после смерти родителей Тешмахер вернулся на свою родину в Бостон. С тех пор своим почтовым адресом он называл Сомерсетский клуб в районе Бикон-Хилл. Спустя три года, в 1907 г., он умер в Бостоне от пневмонии в возрасте 51 года. По словам его доброго друга шотландца Джона Клея, который теперь оставался последним человеком в Шайенне, частично сохранившим достоинство, Теши «умер одиноким и холостым, вечным мечтателем»[459].

Республиканская партия Вайоминга, обвиненная в произошедшем во время войны в округе Джонсон, потерпела невероятное поражение на выборах в ноябре 1892 г. Ее перспективы никак не улучшила недавняя паника на финансовых рынках, во время которой разорились многие горнодобывающие предприятия Запада. К счастью для республиканцев, в штате проходили выборы всего на три должности — губернатора, конгрессмена и судьи Верховного суда штата. Демократы получили все три и разгромили республиканцев по всему штату на местном уровне, практически целиком забрав под свое влияние округ Джонсон. Новым губернатором-демократом стал не кто иной, как Джон Осборн — тот самый коронер, что заказал туфли из кожи Джорджа Большого Носа Пэрротта. Согласно многочисленным свидетельствам, он надел эти туфли на свою инаугурацию.

Через несколько лет сенатор Фрэнсис Уоррен, ставший влиятельным председателем сенатского комитета по бюджетным ассигнованиям, позаботился о том, чтобы вознаградить Уиллиса Ван Девантера за преданность и юридическую деятельность, сделав его помощником генерального прокурора в Министерстве внутренних дел в Вашингтоне. Затем президент Теодор Рузвельт выдвинул его в Апелляционный суд восьмого округа США, а президент Говард Тафт, в свою очередь, — в Верховный суд США. Работая в Верховном суде, Ван Девантер придерживался глубоко консервативных взглядов. Когда ему было уже далеко за 80, вместо комфортной жизни в отставке он предпочел остаться на своей должности в суде только для того, чтобы препятствовать принятию законов «Нового курса» президента Франклина Делано Рузвельта. Он выступал против всех мер Рузвельта по регулированию бизнеса. Будучи одним из так называемых «четырех всадников»{138}, Ван Девантер настолько разозлил президента, что тот пошел на неосмотрительный и безуспешный шаг — попытался расширить Верховный суд, добавив по одному новому судье на каждого члена старше семидесяти лет. Грязные трюки Ван Девантера в интересах скотоводческих магнатов в начале его карьеры (в частности, его роль в сокрытии их преступлений во время войны в округе Джонсон) были давно забыты. Позже Ван Девантер уничтожил многие документы[460], связанные с его деятельностью в Вайоминге.

Жизнь многих техасских наемников после их участия во вторжении сложилась трагически. Например, Д. Брук, Техасский Малыш, который по команде майора Уолкотта первым подстрелил Ника Рэя, убил свою жену во время ссоры, когда та ругала его за участие в войне в округе Джонсон. На виселице в Форт-Смите (штат Арканзас) он выразил раскаяние, сожалея о своей роли в тех событиях и утверждая, что если бы знал, что жители Баффало не являются скотокрадами, то никогда бы не ввязался в это дело. Том Смит, детектив, нанимавший стрелков у здания суда в Париже (штат Техас), погиб в ноябре 1892 г., получив пулю в лоб при попытке обеспечить соблюдение ограничений на продажу спиртного в купе для цветных в поезде, следовавшем из Техаса в Оклахому. Самый старший из вигилантов — Элиас Уиткомб по прозвищу Папс — погиб от удара молнии во время поездки верхом по берегам реки Белл-Фурш.

Фрэнк Кантон, бывший заключенный и детектив на пастбищах, на котором лежит, возможно, наибольшая вина за случившееся, в дальнейшем работал наемником и золотоискателем, а после получения Оклахомой статуса штата в течение десяти лет фактически возглавлял Национальную гвардию Оклахомы. В конце жизни он написал мемуары «Тропы фронтира», опубликованные посмертно; в них он превозносил себя как героического служителя закона. Естественно, он не признавал за собой вины ни за какие правонарушения, совершенные в Вайоминге.

Ассоциация скотоводов Вайоминга постепенно восстановилась после сокращения числа своих членов. Она продолжала нанимать для охраны порядка на пастбищах сомнительных личностей, подобных Кантону. Почти сразу после ухода Кантона на сцене появилась еще более опасная фигура — бывший детектив агентства Пинкертона и стрелок Том Хорн. В январе 1902 г. Хорн отпустил замечание, которое помогло добиться его осуждения и последующей казни через повешение в Шайенне за убийство 14-летнего мальчика: «Убивать людей — моя специальность. Я смотрю на это занятие как на бизнес и думаю, что у меня есть свое местечко на рынке».

О войне в округе Джонсон написаны целые тома[461], в которых истина искажается в пользу той или иной стороны. Многие отчеты о тех событиях носят субъективный характер или содержат бездоказательные обвинения, в результате чего история так и осталась окутанной пресловутым туманом войны. Это еще больше усугублялось, причем намеренно, тем, что Джордж Хафсмит назвал «столетием умышленного искажения»[462] в пользу нападавших (ассоциации скотоводов).

Наиболее правдиво о тех событиях рассказал годы спустя бывший служитель закона Джордж Такер, который был одним из техасских наемников: «Мы находились в Вайоминге в качестве платных убийц, нанятых богатыми скотоводами. Нас привезли туда, чтобы мы убивали людей, нарушая закон. Пусть никто не вводит вас в заблуждение, утверждая, что закон был на нашей стороне — у нас были политическая мощь и деньги, но не закон. Нас не осудили за преступления только потому, что за нами стояли политики и деньги»[463].

Одна из причин, по которым столь амбициозные устремления регуляторов и их надуманный план вытеснения мелких владельцев ранчо и гомстедеров из долины реки Паудер озадачивали современников, а потом и американских историков, заключается в том, что эти события не рассматривались в достаточно широком историческом контексте — в частности, в контексте ситуации на Британских островах. В Шотландии и Ирландии уже более ста лет реализовывалась идея насильственного выселения мелких фермеров для использования земли в других целях — для разведения овец в Шотландии («чистки в Хайленде») или для создания охотничьих угодий в Ирландии (как это сделал Джон Адэр). Герцог Сазерленд, крупнейший британский землевладелец того времени, в период с 1811 по 1820 г. без всякой жалости выселил 90 семей, чтобы заняться в своих поместьях овцеводством и другой более прибыльной деятельностью. Аналогичным образом в Ирландии в период с 1847 по 1856 г. вполне просвещенная семья Фицвильямов выселила 5995 «лишних» арендаторов; но тем хотя бы предложили бесплатный или частично оплаченный (обычно в размере десяти шиллингов) проезд на кораблях, отправлявшихся в Канаду; таким образом, это семейство аристократов успешно сократило население своих владений с 20 000 до 14 000 человек. Хотя подобная практика вызывала споры и являлась губительной для выселяемых крестьян, многие из которых умерли от голода, она была выгодна землевладельцам. Предводители кланов, которые инициировали «очистку земель от крестьян», считали свои действия необходимыми для экономического выживания — и благодаря этому часто пользовались поддержкой шотландской церкви. Те же землевладельцы, которые пытались вести себя как просвещенные хозяева, с пониманием относившиеся к проблемам своих арендаторов, часто расплачивались за это банкротством. В Шотландии подобные «чистки» закончилась только с принятием Закона об арендаторах в 1886 г.

Стоит ли удивляться, что всего несколько лет спустя богатые скотоводы Шайенна применили подобную стратегию? Многие из них, например Джон Клей, А. Д. Адамсон и Чарльз Кэмпбелл, являлись шотландцами по рождению или происхождению; Фред Хесс и Ричард Аллен были англичанами, а другие, в том числе майор Фрэнк Уолкотт, работали на шотландских лендлордов, многие из которых как раз и применяли подобную практику. Как и шотландские и ирландские землевладельцы, скотоводческие магнаты считали, что их жестокие действия могут сойти им с рук. Мортон Фрюэн, семья которого владела крупными поместьями в Ирландии, за несколько лет до этого именно с таких позиций советовал Фреду Хессу схватить Роберта Тисдейла, ковбоя-поселенца, и «разделать его под орех». Легко представить, как высокомерные аристократы, руководители шотландских и английских скотоводческих компаний, живущие в Эдинбурге, Данди или Лондоне, приказывают управляющим своих далеких американских ранчо устранять гомстедеров так же, как они сами избавлялись от ненужных им арендаторов.

Некоторые историки возлагают вину за войну в округе Джонсон на человеческую природу и развращающее влияние капитализма. Шотландский философ и экономист Адам Смит, которого вряд ли можно назвать марксистом, справедливо заметил: «Представители одного и того же вида торговли или ремесла редко собираются вместе даже для развлечений и веселья без того, чтобы их разговор не кончился заговором против публики или каким-либо соглашением о повышении цен»[464]. Факты свидетельствуют о том, что скотоводы Шайенна, которые собирались для веселья и развлечений в Шайенском клубе, в точности следовали этой сентенции Адама Смита. Ида Тарбелл, журналистка, расследовавшая антиобщественные нарушения той эпохи, высказала аналогичное соображение: «Человеческий опыт давно научил нас, что если мы даем человеку или группе людей авторитарную власть в правительстве или церкви, то они используют эту власть для угнетения и обмана общества»[465].

Если подойти с другой точки зрения, то война в округе Джонсон выглядит как пример популярной в последнее время идеи социального дарвинизма, вышедшего из-под контроля. Если выживают наиболее сильные и приспособленные, то это, несомненно, богатые скотоводы — во всяком случае, так они считали.

Наконец, беспорядки в округе Джонсон показывают, как легко борьба за истощающиеся природные ресурсы может перерасти в насилие — даже на американской почве.

В истории войны в округе Джонсон есть и эпилог. Давайте на миг остановимся и вспомним, что у скотоводов имелась одна законная претензия: они реально теряли телят. И если в округе Джонсон не существовало проблемы воровства скота, то встает вопрос: кто же крал животных? Оказалось, что одного вероятного виновника никогда не упоминали в качестве предполагаемого злодея, хотя существует немало доказательств его вины. Это волк.

Когда-то волчьи стаи на американском Западе сопровождали гигантские стада бизонов, питаясь мясом их телят. Когда охотники уничтожили бизонов, это имело, по-видимому, катастрофические последствия для популяции волков в этом регионе. Однако, когда вместо бизонов появились стада крупного рогатого скота, они стали новым обильным источником пищи, и, судя по имеющимся данным, популяция волков начала восстанавливаться.

При наличии достаточного количества пищи волчица приносит до девяти детенышей, что обеспечивает быстрый рост популяции, хотя обычно детенышей вынашивает только одна волчица в стае. Однако волки постбизоньей эпохи стали другими, и дело не только в выборе добычи. В конце 1880-х гг. те, кто внимательно наблюдал за поведением этих животных, заметили серьезные изменения. Волки не боялись бизонов, но начали опасаться людей и поэтому перешли к ночному образу жизни[466]. Ночью волка можно услышать, но его редко увидишь; а тех, кого не видно, нетрудно недооценить как фактор убыли стада.

Роль волков в истреблении крупного рогатого скота усиливалась еще по одной причине. К 1890 г. WSGA и многие крупные скотоводы, испытывавшие трудности после Большого падежа, уже не могли позволить себе, как раньше, платить ковбоям за отстрел или отлов волков, изъятие щенков из нор и их уничтожение. Хозяева стад также не могли нанять специального охотника на волков; на это просто не было денег.

Отдельные сообщения заставляют предположить, что волки были повсюду. Теодор Рузвельт в год вторжения в округ Джонсон в книге «Охотник в дикой природе» писал: «Нынешней зимой 1892/93 в окрестностях моего ранчо крупных волков больше, чем в последние десять лет, и они губят какое-то количество скота и молодых лошадей»[467]. Бен Джонс и Билли Уокер — трапперы, ставшие свидетелями гибели Ника Рэя и Нейта Чемпиона, — сообщили, что за день до вторжения поймали двух волков; поскольку волков трудно заманить в ловушку, это говорит о том, что лобо{139} в этом районе хватало. В 1886 г. в северной части Монтаны члены клуба Sun River Round с помощью охотничьей своры грейхаундов и дирхаундов{140} за одно лето убили 146 волков[468]. Не будем забывать и о том, что всего несколькими годами ранее во время зимы Большого падежа хозяин ранчо Линкольн Лэнг сумел отравить стрихнином рекордное количество волков — пятнадцать трупов на одну тушу бычка.

Более того, 19 сентября 1890 г. в округе Ларами (штат Вайоминг), расположенном примерно в 200 милях (320 км) к югу от округа Джонсон, местные скотоводы, объединенные в Ассоциацию защиты округа Ларами, сочли необходимым создать Волчий фонд — «с целью разработки путей и средств предотвращения постоянного и угрожающего роста числа случаев уничтожения волками скота, пасущегося в этом округе». Они решили установить сбор в размере одного цента с головы крупного рогатого скота или лошади и полцента с головы овцы в округе, чтобы добавить еще пять долларов к тем трем, которые уже выплачивал округ за каждого уничтоженного волка. Очевидно, что серьезная проблема с волками существовала на открытых пастбищах повсеместно и к 1892 г. ситуация вышла из-под контроля.

Пищевые привычки волков также могут объяснить, почему их не рассматривали в качестве виновников убыли скота в округе Джонсон. Волк жадно насыщается, а затем прячет остатки добычи в кустарнике, где стервятники (и тем более ковбои) вряд ли смогут их заметить. К тому же волк, подобно собаке, закапывает кости. Таким образом, этот хищник практически не оставляет следов своей деятельности — исключая ситуацию, когда его добычей становится теленок: в этом случае люди увидят страдающую корову с набухшим выменем, то есть именно то, что оставил бы после себя человек, похитивший теленка. Неслучайно именно на наличие большого числа брошенных коров с набухшим выменем и жаловались крупные скотоводы Вайоминга.

Сколько животных могут истребить волки? Оказывается, много. Сегодня они ежегодно уничтожают до 10 % популяции вапити в Йеллоустонском национальном парке. Нечто подобное происходило и в долине реки Паудер. Неудивительно, что количество телят у Мортона Фрюэна никогда не совпадало с его прогнозами.

Подобная проблема возникала уже не раз. В округе Диккенс (штат Техас), на ранчо Spurs, волки стали таким бедствием[469], что был учрежден специальный фонд, который предлагал вознаграждение в размере 5 долларов тому, кто принесет скальп лобо. С аналогичной напастью, борьба с которой обходилась довольно дорого, столкнулось гигантское ранчо XIT в Техасском выступе — там даже предоставляли каждому охотнику на волков повозку, верховых лошадей, снаряжение для лагеря и вознаграждение в размере от 5 до 50 долларов за каждого уничтоженного лобо. В 1896 г., через несколько лет после войны в округе Джонсон, один из охотников XIT, Аллен Стэгг, действуя в одиночку, за одну зиму убил 84 волка.

Как минимум некоторые шайенские скотоводы, вероятно, подозревали правду, понимая, что настоящей проблемой в округе Джонсон являются не скотокрады, а волки; но можно предположить, что они держали свои подозрения при себе. Среди них были не кто иные, как Джон Клей и Хьюберт Тешмахер, занимавшие соответственно посты президента и вице-президента Ассоциации защиты округа Ларами — организации, за год до вторжения в округ Джонсон предложившей значительно увеличить вознаграждение за уничтожение волков. Но даже если бы реальная ситуация с волками была более известна, это вряд ли бы изменило ход событий. Скотокрадство давало повод для «очистки» пастбищ от поселенцев, а ущерб от волков нет.

Хотя волки и избежали наказания за «убийства» скота в округе Джонсон — подобно тому как убийства людей сошли с рук вигилантам, — это продолжалось недолго. При активном содействии федерального правительства во всех западных штатах стали предлагать вознаграждение в размере 50 долларов за каждую волчью шкуру. В 1906 г. Лесная служба Соединенных Штатов поручила Бюро биологического надзора очистить пастбища от этих хищников, фактически превратив его в государственное учреждение по истреблению волков. К 1960 г. этот хищник — ключевой вид, необходимый для существования здоровой экосистемы, — подобно бизону, оказался на грани исчезновения на территории 48 штатов.

19. Президент-ковбой

Война в округе Джонсон, возможно, и запятнала репутацию крупных скотоводов в конце эпохи открытых пастбищ, но репутация ковбоев не пострадала — более того, их стали почитать еще больше. И Теодор Рузвельт, ветеран скотоводческого бума, стал первым, кто воспользовался этим идеализированным образом в политических целях.

Героический образ ковбоя привлекал Рузвельта с самого начала, и он был достаточно умен, чтобы понять, что этот образ глубоко импонирует многим американцам. Вернувшись в Нью-Йорк, он позировал в одежде из оленьих шкур для дорогих черно-белых кабинетных фотопортретов и даже воссоздавал перед камерой некоторые события на Западе, запечатленные им в своих книгах. Он понимал, что культивирование имиджа ковбоя смягчит впечатление о нем как об аристократе родом из Нью-Йорка, выпускнике Гарварда и богатом наследнике. С этого момента Рузвельт не позволял никому фотографировать его во время игры в теннис, хотя и любил его — это могли счесть признаком элитарности.

Несмотря на понесенные финансовые потери, во время пребывания на Западе Рузвельт воспрял духом и оправился после потери жены. Он был готов предать тяжелое прошлое забвению. Однажды, за год до Большого падежа, в нью-йоркском доме Анны, своей сестры, Рузвельт увидел, как по парадной лестнице к нему спускается грациозная молодая женщина исключительной сексуальной привлекательности. Это была Эдит Кермит Кэроу, его детская любовь, а сейчас — близкая подруга его другой сестры Коринны. В детстве Тедди и Эдит вместе наблюдали за похоронной процессией президента Авраама Линкольна из окна особняка Рузвельтов на Юнион-сквер. Теперь между ними вновь вспыхнуло влечение.

Пара сохраняла помолвку в тайне почти целый год, а затем отправилась в Лондон, где в декабре 1886 г. — в ту зиму, когда произошел Большой падёж, — обвенчалась в церкви на Ганновер-сквер. Впоследствии у них родится пятеро детей. Но этот счастливый второй брак ни на миг не умерил авантюрного духа Рузвельта. Вскоре после своей первый женитьбы он совершил восхождение на Маттерхорн (в 1881 г.), а после второй (в 1885 г.) возглавил экспедицию на вершину Монблана, высочайшей горы Альп, что позволило ему стать членом Лондонского королевского общества.

Хотя Рузвельт время от времени ненадолго возвращался в Бедлендс, теперь он уделял основное внимание охране дикой природы и политике, а не скотоводству. Тем не менее он чувствовал себя в неоплатном долгу перед людьми, с которыми познакомился на Западе, и перед представителями профессий скотовода и ковбоя в целом. Во время предвыборной поездки по Бедлендсу в 1900 г. — тогда он был кандидатом в вице-президенты, а позже, вместе с Уильямом Мак-Кинли, принес выигрышный билет для республиканцев — Рузвельт в своей речи перед местными жителями заявил: «Я много узнал о людях и вещах, прежде чем увидел вас, парни. Но только приехав сюда, я начал что-то понимать в людях и правильно их оценивать»[470].

Рузвельт — когда-то богатый городской юноша с дипломом университета Лиги плюща{141} — стал президентом-ковбоем. И он был не последним политиком, который культивировал этот образ сурового независимого человека, чтобы улучшить свою репутацию в глазах американского общества. Подобным же образом меняли свой публичный имидж президенты Линдон Джонсон, Рональд Рейган и Джордж Буш — младший. Линдон Джонсон, долговязый парень из холмистой глубинки Техаса, обзаведясь ковбойскими сапогами, десятигаллонной шляпой и небольшим стадом техасских лонгхорнов, стал походить на респектабельного скотовода с Запада. Рональд Рейган, бывший спасатель из маленького городка в Иллинойсе, снимавшийся в малобюджетных вестернах категории B, купил ранчо в Санта-Барбаре и начал именовать себя ковбоем XX века. Джордж Буш — младший, отпрыск аристократической семьи из Гринвича (штат Коннектикут), глубоко пустившей корни на Уолл-стрит, примерял на себя ковбойские сапоги, ковбойскую шляпу и ковбойскую манеру держаться, чтобы избавиться от имиджа избалованного богача, учившегося в Андовере{142}, Йельском университете и Гарвардской школе бизнеса. Неудивительно, что публичный образ ковбоя оказался для этих людей более приемлемым с политической точки зрения — и более востребованным на рынке, — чем тот, который был для них более естественным.

На момент выступления в Медоре политическая карьера Рузвельта находилась на подъеме. Несмотря на то что осенью, еще до вступления во второй брак, он проиграл в борьбе за пост мэра Нью-Йорка, ему была предоставлена должность в Комиссии по гражданской службе в Вашингтоне, а затем он стал президентом Совета полицейских уполномоченных Нью-Йорка. В 1898 г. он ушел с поста заместителя министра военно-морских сил, чтобы сформировать свой кавалерийский полк — легендарными «Лихими всадниками» стали друзья Рузвельта и другие ковбои, жители фронтира, выпускники университетов Лиги плюща, спортсмены, торговцы и шерифы, многие из которых были родом с Юго-Запада, где климат походил на кубинский. Во время испано-американской войны Рузвельт повел свой отряд в знаменитую атаку на холм Сан-Хуан (другое название — Кеттл-Хилл) — событие, которое он назовет «великим днем в своей жизни». Верхом на коне он приблизился к испанцам на расстояние ружейного выстрела, приказал своим пехотинцам следовать за ним и бросился вперед. «Никто из тех, кто видел ту атаку Рузвельта, не думал, что он останется жив»[471], — писал журналист Ричард Хардинг Дэвис, который во время того сражения отбросил всякую журналистскую объективность и взял в руки винтовку, чтобы присоединиться к «Лихим всадникам». «Рузвельт… вызывал у вас желание кричать от радости», — добавил он. Сам Рузвельт вспоминал: «Все вели себя достойно; никто не дрогнул. В одном или двух местах огонь был очень сильным, и люди вокруг меня падали как кегли»[472]. В какой-то момент два испанца выстрелили в него с близкого расстояния, но оба промахнулись. Рузвельт сохранил хладнокровие, открыл ответный огонь и убил одного из противников, попав ему в грудь. Победа в сражении принесла Рузвельту уважение и восхищение всей страны, что позволило ему после всего лишь двухлетнего пребывания на посту губернатора Нью-Йорка стать кандидатом в вице-президенты и принять участие в успешной выборной кампании будущего президента Мак-Кинли.

Уже через год после выступления Рузвельта в Медоре Мак-Кинли погиб от пули анархиста, и Рузвельт, которому было всего 42 года, был приведен к присяге, став самым молодым президентом в истории Соединенных Штатов. Его прогрессивная программа, направленная на обеспечение «честного курса» для всех американцев, предусматривала сокрушение трестов и усиление регулирования бизнеса (в настоящее время такая цель никоим образом не ассоциируется с республиканцами). В общей сложности он подал в суд на 45 компаний-монополистов и успешно способствовал роспуску крупнейшей железнодорожной монополии Northern Securities Company и нефтяной компании Standard Oil, что потребовало огромного политического мужества. Это означало конфронтацию с корпоративными кругами того времени, членами собственной партии, представителями Уолл-стрит и железнодорожными магнатами вроде Джона Пирпонта Моргана и Эдварда Генри Гарримана, что вскоре вызвало неприязнь с их стороны[473]. Однако, как отмечают историки, Рузвельт совершенно не возражал против того, чтобы прослыть предателем своего класса — богатой бизнес-элиты, из-за независимости мышления, репутации ковбоя и прогрессивной политики. Рузвельт выделялся на фоне других политиков как бунтарь, не принадлежавший явно к какой-либо определенной партии, а возможно, и к определенному социальному классу.

Писатель и редактор эры прогрессивизма{143} Уильям Аллен Уайт, познакомившийся с Рузвельтом, когда тот был заместителем министра военно-морских сил, ярко описывал его как «довольно высокого, плотно сложенного мужчину, физически крепкого и закаленного, постоянно сражающегося с полукружьем своего натянутого жилета; быстро говорящего, прямолинейного, полного энергии, склонного жестикулировать и гримасничать человека, который мог демонстрировать диапазон голоса от баса до фальцета». Как и многие журналисты, с которыми Рузвельт состоял в приятельских отношениях, Уайт поддался его обаянию: «Рузвельт укусил меня, и я сошел с ума»[474].

После переизбрания с огромным отрывом от соперника в 1903 г. Рузвельт выступил с целым рядом законодательных инициатив, оказавших влияние на развитие скотоводства на открытых пастбищах. Он упорядочил железнодорожные тарифы, принял Федеральный закон об инспекции мяса и Закон о доброкачественности пищевых продуктов и лекарственных препаратов (два эпохальных закона, касающихся защиты прав потребителей), а также Закон о древностях, который давал президенту право присваивать статус национального памятника объектам природного, исторического или культурного значения, находящимся на любой федеральной территории. Рузвельт присвоил такой статус 18 объектам, и первым стала Башня Дьявола в Вайоминге{144}. Тем не менее, оглядываясь назад, можно сказать, что эти достижения, какими бы значительными они ни были, меркнут по сравнению с его деяниями в области охраны природы.

Оказавшись в Белом доме, Рузвельт вступил в альянс с Гиффордом Пинчо, возглавлявшим Лесной департамент, что напоминало отношения Рузвельта с редактором журнала Forest and Stream Джорджем Бердом Гриннеллом несколькими годами ранее. Член основанного Рузвельтом «Клуба Буна и Крокетта» и создатель Лесной школы при Йельском университете, Пинчо был убежденным защитником природы, возможно даже превосходя в этом самого Рузвельта. Оуэн Уистер подметил его рвение, сказав о Пинчо следующее: «Кажется, что эти глаза не просто читают книги, они смотрят на Дело»[475]. Пинчо хотел, чтобы федеральное правительство сохраняло контроль над государственными землями — не ради красивых пейзажей или романтики дикой природы, а по той причине, что частный сектор может эксплуатировать и разрушать такие земли и нельзя рассчитывать, что его представители обеспечат надежное управление. «Сохранение природы означает величайшее благо для наибольшего числа людей в течение самого длительного времени, — напишет Пинчо в 1910 г. в своей книге „Борьба за сохранение природы“. — Это требует полного и планомерного развития всех наших ресурсов на благо всех людей, а не частичной эксплуатации их в интересах немногих»[476]. Надлежащее государственное управление общественными территориями должно означать сохранение контроля над землей и сдачу ее в аренду за плату, а не просто быструю распродажу в частные руки, как предусматривал Закон о гомстедах.

В период своего президентства Рузвельт организовал две национальные конференции по охране природы — в 1905 и 1907 гг., что придало новому движению бóльшую известность. Он также создал Национальную комиссию по охране природы во главе с Пинчо для инвентаризации природных ресурсов страны: воды, земли, лесов и полезных ископаемых. Затем в 1905 г. Рузвельт и Пинчо с помощью еще одного федерального закона незаметным образом передали контроль за управлением национальными лесными ресурсами из Главного земельного управления Министерства внутренних дел в Министерство сельского хозяйства, где за ними должен был осуществлять надзор Лесной департамент, одновременно преобразованный в новую Лесную службу США. Под руководством Пинчо специалисты по лесному хозяйству могли управлять национальными лесными ресурсами на основе научных методов в интересах всеобщего блага.

Эти два человека превратили 150 млн акров (более 600 000 км^2) федеральных земель в лесные заповедники. Со временем лесозаготовительные и железнодорожные компании Запада начали оказывать противодействие тому, что они считали посягательством на принципы свободного рынка. Они нанесли ответный удар: в феврале 1907 г. конгресс принял законопроект о выделении сельскохозяйственных территорий, который содержал поправку, внесенную сенатором от штата Орегон Чарльзом Фултоном; она выводила из-под контроля исполнительной власти 16 млн акров леса, возвращая их под контроль конгресса, и Рузвельт опасался, что эти территории будут «эксплуатироваться захватчиками земель и представителями влиятельных кругов»[477]. Одобренный законопроект отправили на подпись Рузвельту в Белый дом. Понимая, что у них есть всего десять дней, чтобы принять соответствующие меры, Рузвельт и Пинчо разложили карты на полу Белого дома и с помощью сотрудников администрации[478], работавших посменно по 48 часов, наметили 21 новый лесной заповедник (8 из них в Орегоне) и расширили площади еще одиннадцати. После оформления всех необходимых документов президент подписал указ о создании этих заповедников и только потом — закон о выделении сельскохозяйственных территорий. Поправка Фултона оказалась фактически нейтрализована. Новые национальные заповедники стали называть «Полуночные леса». Сенатор Фултон, разумеется, был вне себя от гнева: последовали судебные разбирательства, дошедшие в конечном итоге до Верховного суда, который вынес решение в пользу Рузвельта.

Несмотря на то что эпоха открытых пастбищ усугубила экологическую катастрофу, начавшуюся с истребления бизонов, у нее имелось достоинство, перевешивающее все недостатки: благодаря ей Рузвельт познакомился с природой Запада. Это помогло ему осознать важность природоохранной этики. И как только он осознал опасность, грозящую диким животным, лесам и лугам открытых пастбищ, он принялся неустанно доносить это до других. Пожалуй, главное из его достижений состоит в том, что ему удалось убедить американскую общественность в необходимости охраны природы. Для этого ему понадобились многочисленные речи, статьи и интервью, например выступление перед членами Ассоциации животноводов Колорадо в Денвере в 1910 г., в котором он заявил: «Бессмысленно уничтожать или допускать уничтожение прекрасного в природе, будь то скала, лес, вид млекопитающих или птиц — это тоже вандализм. Сейчас мы в Соединенных Штатах превращаем наши реки и ручьи в сточные канавы и свалки, загрязняем воздух, уничтожаем леса, истребляем рыб, птиц и зверей, не говоря уже о том, что опошляем очаровательные пейзажи отвратительными рекламными плакатами. Но наконец-то, похоже, наш народ просыпается»[479].

В новом столетии природоохранное движение развивалось в двух направлениях: существовал подход, предполагавший «разумное и комплексное использование природных ресурсов», который поддерживал Рузвельт, и более традиционный экологический подход, которому отдавали предпочтение такие писатели, как Джон Мьюр, Альдо Леопольд и Боб Маршалл, выступавшие за защиту районов, где сохранилась нетронутая природа, как ради их эстетической ценности и рекреационных возможностей, так и ради менее осязаемого вклада, который они вносят в повышение качества жизни людей. Если бы Рузвельт прожил достаточно долго, он, скорее всего, охватил бы оба направления. Будучи членом Национальной стрелковой ассоциации и любителем дорогих ружей, он наверняка никогда не отказался бы ни от оружия, ни от своей любви к охоте. С другой стороны, он бы осознал концепцию «защиты дикой природы ради самой дикой природы» и выступил бы за реинтродукцию{145} в Йеллоустон такого важного вида, как волк, когда бы понял, как все мы, его роль в этой экосистеме. Любитель птиц и животных, он бы приветствовал также и экологическую науку с самого момента ее зарождения.

Благодаря деятельности Теодора Рузвельта и его последователей, в Соединенных Штатах Америки сегодня существует такое огромное количество национальных парков, охраняемых лесных территорий, заповедников для диких животных и птиц, что им завидует весь остальной мир. Историк Стивен Амброуз точно охарактеризовал вклад Рузвельта: «Он был одним из первых защитников природы в Америке и до сих пор остается величайшим из них — благодаря тому, что ему удалось сделать через „Клуб Буна и Крокетта“ и в качестве президента Соединенных Штатов»[480].

После ухода из Белого дома Рузвельт на целый год отправился в путешествие по Африке, которое финансировали Смитсоновский институт и Американский музей естественной истории, — с целью сбора образцов для их коллекций и развития научных знаний. Вполне возможно, что именно так и было, однако для Рузвельта и его окружения эта поездка означала еще и возможность первоклассной охоты. Для транспортировки по территории Британской Восточной Африки и Бельгийского Конго всего необходимого снаряжения, включавшего четыре тонны соли для консервации образцов, экспедиции потребовалось двести носильщиков. В общей сложности охотники убили или поймали 11 397 животных (включая насекомых). Они застрелили 512 крупных зверей, в том числе 11 слонов, 17 львов, 3 леопарда, 7 гепардов, 20 носорогов (в том числе, как ни печально, 6 редких белых носорогов), 8 гиппопотамов и 10 буйволов. Хотя Рузвельт упорно утверждал, что на охоте он «ни в коем случае не мясник»[481], выстрелами из его винтовки было убито 296 крупных животных. Общие затраты на экспедицию составили 75 000 долларов, частично предоставленных сталелитейным магнатом Эндрю Карнеги с целью благотворительной поддержки науки. Недостающую сумму — 50 000 долларов — Рузвельт покрыл за счет аванса, полученного от журнала Scribner’s Magazine за эксклюзивный отчет о путешествии.

В 1912 г. Рузвельт попытался вновь попасть в Белый дом, на сей раз от Прогрессивной, или «Лосиной», партии, отделившейся от республиканцев, однако в редкой ситуации, когда за президентское кресло боролись сразу четыре участника, очень сильно отстал от Вудро Вильсона. Впрочем, как отмечает историк Дорис Кернс Гудвин, «хотя Прогрессивная партия быстро потерпела поражение, прогрессистские идеи продолжали оказывать влияние на американскую политику еще долгие годы»[482]. Наследием этого движения она считает три прогрессистские поправки к Конституции: Шестнадцатую, которая позволила ввести федеральный прогрессивный подоходный налог, что, в свою очередь, помогло финансировать социальные программы «Нового курса»; Семнадцатую, которая учредила прямые выборы сенаторов США путем всенародного голосования; Девятнадцатую, которая предоставила право голоса женщинам.

Вскоре после поражения на выборах Рузвельт в последний раз оказался в опасной ситуации. Вместе с сыном Кермитом он отправился на Амазонку, чтобы исследовать ее приток, известный как Рио-да-Дувида («Река сомнения»){146}. При преодолении порогов он порезал бедро, и в тропической жаре рана загноилась. Рузвельт лежал, страдая от малярии, не в силах о себе позаботиться; мучимый лихорадкой, он то терял сознание, то приходил в себя и в итоге едва не умер. К тому времени, когда экс-президент выбрался из джунглей, он потерял около 23 кг веса, а его здоровье было необратимо подорвано[483].

Последний удар судьба нанесла Рузвельту 17 июля 1918 г., когда в поместье Сагамор-Хилл на Лонг-Айленде пришла депеша с известием, что его обожаемый младший сын Квентин, участвовавший в боевых действиях во время Первой мировой войны в качестве летчика-истребителя, был сбит во Франции над вражеской территорией. Репортеры наблюдали, как Рузвельт расхаживал по крыльцу, размышляя о том, как сообщить новость Эдит. Наконец он собрался с силами и вошел в дом, осторожно прикрыв за собой дверь. Через полчаса он вышел, чтобы сделать заявление для прессы: «Мать Квентина и я очень рады, что он отправился на фронт и получил возможность послужить своей стране и показать все, на что способен, прежде чем его постигла такая судьба»[484]. Затем Рузвельт удалился в свой кабинет. Когда он диктовал письма личному секретарю Джозефине Страйкер, по его лицу текли слезы, а голос прерывался от эмоций[485]. Позже видели, как Рузвельт, рыдая, стоял в одиночестве в конюшне в Сагамор-Хилл, обняв шею любимой лошади[486].

Считалось, что он станет основным кандидатом в президенты от республиканцев в 1919 г., но этот шанс ему не представился. 6 января 1919 г. он лег спать, пожаловавшись на затрудненное дыхание, и умер во сне от тромбоэмболии — закупорки легочной артерии. Ему было 60 лет.

Незадолго до кончины в беседе с сенатором Альбертом Фоллом Рузвельт заметил, что если бы его попросили назвать любимую главу или событие в жизни, то он знал бы, что выбрать: время, которое он провел в Бедлендсе. «Я бы сказал, что это жизнь на ранчо с ее ощущениями близости к Природе, среди людей, которые были ближе всего к ней»[487].

Мало кому из американских президентов удавалось достичь той огромной популярности, которой пользовался Рузвельт в годы своего пребывания в Белом доме. Отчасти это можно объяснить его яркой и харизматичной личностью, способной на решительные действия. Но не менее важно и то, что Рузвельт воспринял идеалы американского Запада — независимость, непоколебимое мужество и нравственную справедливость. Несмотря на то что он был родом из аристократической семьи и получил образование в университете Лиги плюща, он сумел превратить себя в поистине универсального человека. Проникшись тем, чему он научился в Бедлендсе, он стал воплощением идеального американского ковбоя.

20. Закрытие пастбищ

Война в округе Джонсон провела разделительную черту между эпохой открытых пастбищ Старого Запада с перегонами скота, ковбоями и гигантскими скотоводческими ранчо, и миром Нового Запада, где жили фермеры, гомстедеры и хозяева небольших ранчо. К этому моменту способы ведения бизнеса, которые использовали скотоводческие магнаты, включая тактику жесткого давления, оказались полностью дискредитированными. Экономическая модель хозяйствования на открытых пастбищах оказалась попросту отброшенной. Отныне ни один опытный скотовод не стал бы рисковать, полагаясь на наличие бескрайних государственных земель или переменчивую погоду Запада. Скотоводческая отрасль, обреченная на неудачи из-за неверных прогнозов, появления колючей проволоки, плохо продуманного земельного законодательства и неумелого управления, сократилась, а затем начала медленно перестраиваться и восстанавливаться.

Выпас скота на государственных землях продолжается и по сей день, но на смену гигантским ранчо, некогда господствовавшим на северных равнинах, пришли небольшие хозяйства. Они используют более эффективный подход: сами заготавливают сено, выращивают люцерну, огораживают территорию и возводят укрытия для скота на своей земле. Многие фермеры, испытывающие трудности, предпочли превратить свои хозяйства в гостевые ранчо-пансионаты, так называемые «ранчо для пижонов», чтобы обслуживать приезжих с Востока, желающих познакомиться с ковбойским образом жизни и воочию увидеть западные пейзажи. Первыми, кто преуспел в этом новом деле, были трое братьев Итон, друзья и соседи Рузвельта по Медоре. Их хозяйство все еще принадлежит роду Итонов и по сей день продолжает функционировать как гостевое ранчо, хотя в 1905 г. семья переехала в сообщество Вулф (штат Вайоминг) на восточном склоне Бигхорнских гор. Наиболее успешные гостевые ранчо располагались в местах с особенно красивой природой, таких как долина Джексон-Хоул у подножия хребта Титон.

Эта война также ознаменовала уход в прошлое таких форм «правосудия», как суд Линча, и начало формирования более дисциплинированного и законопослушного общества на Западе. Звезда культуры первопроходцев фронтира закатилась, ей на смену пришла современная городская эпоха.

Первым «концепцию фронтира» сформулировал 32-летний историк Фредерик Джексон Тёрнер; услышав подобные идеи в изложении Теодора Рузвельта, он написал и произнес в 1893 г. речь, опубликованную впоследствии под названием «Значение фронтира в американской истории». Тёрнер утверждал, что эпоха фронтира закончилась, а вместе с ней закрыта и первая глава американской истории. Более того, именно дух фронтира, а не европейское происхождение лучше всего характеризует Соединенные Штаты — их национальный характер и приверженность демократии. Таким образом, наша страна должна искать свои истинные корни и историческую идентичность на американском Западе, а не за Атлантическим океаном. В последующие десятилетия другие историки защищали, критиковали и оспаривали эту концепцию, но никто не отрицал, что Тёрнер выбрал правильный момент для ее изложения. Историк Морис Фринк в книге «Когда трава была королем» отмечал: «Несомненно, что, когда над временами открытых пастбищ опустился занавес, из вида исчезла сцена, не похожая ни на одну другую в экономической истории. Будут и другие акты, драматические и захватывающие; но никогда не будет ничего подобного этому»[488]. Уолтер Прескотт Уэбб поддержал это мнение, назвав эпоху открытых пастбищ «одним из выдающихся явлений в истории Америки»[489].

Однако с другой точки зрения, разделяемой автором этой книги, события, предшествовавшие 1893 г., говорят не столько о «закрытии фронтира», сколько об экономическом развитии страны и ее рыночной экономики. Благодаря огромным финансовым вложениям и появлению многочисленных «коровьих городков» великий скотоводческий бум стимулировал и ускорил заселение, застройку и индустриализацию огромной открытой территории, положив начало ее крупнейшей отрасли — мясоперерабатывающей. Этот процесс, хотя и разрушительный для окружающей среды, внес огромный вклад в формирование современной Америки. События эры скотоводства знаменуют собой ключевой момент в становлении нации — «приручение» Дикого Запада. Появление трапперов и золотоискателей на диких, нетронутых землях имело незначительные последствия по сравнению с преобразованиями, вызванными строительством железных дорог и скотоводческих ранчо; эти перемены, в свою очередь, привлекали переселенцев. Бывшую Великую американскую пустыню сначала перегородили колючей проволокой, а затем хлынувшие сюда фермеры раздробили на небольшие участки, подобные клеткам шахматной доски. Бумтауны типа Шайенна превращались в настоящие города — тенденция, свойственная большей части страны, которая становилась более заселенной, индустриализированной и городской.

С тех пор одновременно с крупными городами, разбросанными по самым отдаленным территориям страны, росли и небольшие городки. Одни населенные пункты процветали; другие терпели крах; все они играли определенную роль в непрерывном процессе инвестирования, экономического развития, строительства, возведения жилья и экономической экспансии — и в сопутствующей всему этому череде успехов, неудач, банкротств и возрождений. В последующие десятилетия экономическое развитие, в значительной степени обусловленное методами ведения бизнеса, сложившимися во время скотоводческого бума, шло с периодическими подъемами и спадами. Но самое главное значение царства скотоводов заключается в том, что оно сформировало ландшафт нашей страны, который мы видим сегодня, — безумное лоскутное одеяло из участков нетронутой природы, ранчо, ферм, лесных вырубок, земельных участков, пригородов, поселков и городов.

На это указал историк Уильям Кронин: «Единая система „город — деревня“, в которой все мы сейчас живем, настолько широко рассеяна по ландшафту, что мы уже не отождествляем ее с каким-либо отдельным местом… Огромный регион между Аппалачами и Тихим океаном в двадцатом веке оказался разделенным на субрегиональные районы с многочисленными городами и физико-географическими провинциями внутренних областей континента»[490]. К концу эпохи скотоводства Сент-Луис и Чикаго утратили статус «городов-ворот», поскольку граница с так называемым фронтиром исчезла. Никто, как отмечает Кронин, больше не говорит о Великом Западе или, если уж на то пошло, о Великой американской пустыне.

Война в округе Джонсон не просто поставила восклицательный знак в конце эпохи открытых пастбищ. Она также стала предвестником ожесточенных споров, связанных с методами землепользования, которые надолго останутся характерной чертой жизни американского Запада.

Скотоводы отстаивали идею, что земля существует исключительно для эксплуатации, что это неиссякаемый ресурс, который можно использовать вечно, без существенных последствий; однако Большой падёж и невосполнимый ущерб, нанесенный окружающей среде, ее опровергли. Дикие животные исчезали, здоровье пастбищ оказалось под угрозой. Даже если оставить вытравленные пастбища в покое, они уже никогда не восстановятся должным образом; видовое разнообразие растений уменьшается, открывая дорогу таким инвазивным видам[491], как костёр и солянка сорная, более известная как перекати-поле.

Наконец, после многолетних споров под давлением аргументов, выдвинутых такими защитниками природы, как Рузвельт, американцы начали осознавать, что земля, животные, леса — фактически все природные ресурсы американского континента — конечны и разграбление, творимое различными коммерческими организациями, должно быть прекращено. Появилось глубокое понимание того, что можно навсегда потерять первозданную дикую природу — уникальную особенность Америки.

Первой победой только что возникшего природоохранного движения стал принятый в 1891 г. Закон о лесных заповедниках, который ввел новые ограничения на использование природных территорий, имеющих важное значение: шахтеры, скотоводы и фермеры больше не могли их эксплуатировать. Вслед за этим последовало множество сражений: демократы против республиканцев, защитники природы против участников «полынного бунта»{147}, Восток против Запада, идущая с переменным успехом политическая борьба по поводу эффективности и справедливости новых подходов к регулированию и управлению земельными ресурсами. Предприниматели и губернаторы западных штатов регулярно оспаривали односторонние действия федерального правительства, ссылаясь на права штатов и права граждан. Сегодня на Западе США по-прежнему широко распространены подозрительность и недоверие к федеральному правительству и его земельной политике.

Члены «Клуба Буна и Крокетта» много сделали для поддержки зарождающейся природоохранной деятельности. Они боролись за сохранение диких территорий и лесных заповедников; пропагандировали сезонную охоту, которая позволяла животным оставить потомство до своей возможной гибели, и защищали самок и молодняк; выступали за введение охотничьих лицензий[492] и квот на добычу. И все же природоохранная этика клуба была далека от совершенства. Клуб вел учет самых крупных трофеев, тем самым побуждая охотников сосредоточиться на добыче больших животных, а значит, если использовать определение Дарвина, осуществлять «естественный отбор», изымая из дикой природы самых крупных зверей. В результате размах рогов оленей, лосей и толсторогов со временем уменьшился — так же как и размеры самих этих копытных. Трофеями становились самые большие животные, — вместе со своими геномами. Выбивая крупных самцов оленей, охотники оказывали влияние на популяцию: постепенно им стали встречаться в основном более мелкие звери с меньшими рогами[493]. Подобный процесс происходил и с водными видами, в частности с крупной рыбой. Увы, такой подход не отражает существующих в природе взаимоотношений между хищниками и жертвами. Он отбрасывает правила естественного отбора, отсеивающего слабых и больных, и заменяет выживание самых приспособленных выживанием самых мелких[494].

Не стоит и говорить, что многие природоохранные (экологические) инициативы могут оказаться спорными и непопулярными на местном уровне. Какое право имело федеральное правительство и правящие круги с Восточного побережья навязывать свою волю западным штатам — особенно когда эти природоохранные инициативы могли ограничить экономические возможности, заведомо лишая жителей Запада средств к существованию?

Ситуацию осложняло то, что природоохранное движение зародилось в экономически сложный для Запада период. Как пишет Майкл Маккарти, «на рубеже веков, когда фронтир „закрылся“, а пионеров-поселенцев со всех сторон накрыла депрессия, они восприняли сокращение доступа к земле как ограничение их возможностей, а значит, как путь к неизбежному экономическому краху. Полные отчаяния, они были настроены „держать оборону до последнего“, что исключало всякую свободу действий, и как никогда тяжело переживали утрату своих прав»[495]. Поселенцы на Западе поверили, что природоохранное движение нанесло им экономический ущерб и поставило в невыгодное положение. Хуже того, новая политика казалась им вопиюще несправедливой: ведь восточные штаты никогда не сталкивались с такими препятствиями в своем экономическом развитии! Однако эти аргументы не учитывали того факта, что действия федерального правительства были абсолютно законными. Ничто в Конституции не давало жителям западных штатов священного права на землю. Напротив, конгресс всегда обладал правом владеть, управлять и распоряжаться государственными землями по своему усмотрению.

У защитников природы имелось несколько убедительных аргументов. Они заявляли, что была развязана и проиграна война, гораздо более масштабная, нежели стычки в округе Джонсон, — война с природной средой открытых пастбищ. «Вторжение [на Запад] миллионов голов чужеродных видов — лошадей, крупного рогатого скота, овец и коз — в течение нескольких десятилетий должно было вызвать взрывной, сокрушительный эффект тотальной войны»[496], — считает специалист по экологической истории Дональд Уорстер. Уже в 1940-е гг. историк и защитник природы Запада Бернард Девото язвительно писал о высокомерии скотоводческих магнатов: «Скотоводы пришли на пустующий Запад из других мест или даже стран. Они всегда были заносчивы и всегда ошибались. Они считали себя свободными людьми, самыми свободными из когда-либо живших, однако являлись пешками своих восточных банкиров и железнодорожных компаний в большей степени, нежели другие обитатели Запада… Они считали себя жителями Запада и действительно жили на Западе, однако были врагами всех остальных, кто там жил… Ничто в истории не указывает на то, что скотоводы и овцеводы способны регулировать свою деятельность даже в собственных интересах, не говоря уже об интересах общества… Повторяю, скотоводы и овцеводы хотят, чтобы большую часть западных земель смыло в реки»[497].

Одной из самых тяжелых потерь в этой войне против окружающей среды стал волк. Федеральное правительство санкционировало его истребление, которое в основном оплачивалось из федеральных фондов. Даже Теодор Рузвельт неверно понимал роль волка в экосистеме: он видел в нем «зверя, приносящего потери и разорения»[498] и призывал к его уничтожению. Лишь в 1995 г. в качестве эксперимента волк был реинтродуцирован, да и то в ограниченном количестве, на территории Йеллоустонского национального парка (31 особь) и заповедника Фрэнка Черча в штате Айдахо (23 особи). Владельцы соседних ранчо не обрадовались возвращению хищников и по сей день выступают против реинтродукции волков, несмотря на то что она привела лишь к незначительной убыли в их стадах.

Возвращение волка позволило сделать замечательное открытие, имеющее определенные последствия для скотоводства. Используя Йеллоустон в качестве экологической «лаборатории», ученые получили возможность наблюдать, как волки влияют на местную пищевую цепочку, и это влияние было гораздо более значительным и масштабным, чем ожидалось. Выяснилось, что волк — ключевой вид, оказывающий воздействие на всю остальную природу по принципу цепной реакции.

Волки оказывали экосистеме пастбищ важную услугу: они вынуждали стада вапити сбиваться ради защиты в плотные группы, страх заставлял оленей избегать открытых пространств и побуждал постоянно двигаться, чтобы не стать жертвой хищников. В результате территории вокруг рек и ручьев получили возможность восстановиться после чрезмерного стравливания. Там снова выросли ивы, которые укрепили берега и защитили почву от эрозии. В свою очередь, ивы стали кормом для бобров (до возвращения волков в Йеллоустонском парке оставалась единственная колония бобров). Благодаря бобровым плотинам образовались пруды для форели, что, в свою очередь, способствовало возрождению популяций скопы и белоголового орлана. Волки помогли сократить численность койотов, которая, как и численность вапити, вышла за границы разумного. Уменьшение числа койотов позволило восстановить популяции различных мелких грызунов, которые являются пищей для хищников, например сов, численность которых возросла. От возвращения волка выиграли даже гризли, поскольку они снова смогли красть у волков добычу, чтобы кормить свое потомство. Кроме того, уничтожение волками больных и ослабевших вапити привело к тому, что стада этих оленей стали сильнее и здоровее. Такие новые стада, вынужденные держаться вместе ради собственной безопасности, лучше разрыхляли почву своими копытами и удобряли ее навозом, возвращая здоровье земле. Внешний вид ландшафтов начал улучшаться, поскольку волки обратили вспять процесс, постепенно превращавший территорию Йеллоустонского парка в пустыню. Теперь уже было невозможно оспаривать ценность более полной, сбалансированной экосистемы, в которой присутствуют хищники.

К настоящему времени популяция обыкновенного волка в Соединенных Штатах увеличилась с 300 до более чем 4000 особей[499]. В северной части Скалистых гор хищника даже исключили из программы охраны в соответствии с Законом об исчезающих видах, и в некоторых районах страны можно получить охотничью лицензию на его добычу. Реинтродукцию можно считать успешной, несмотря на еще не решенные проблемы, связанные с нахождением баланса между конфликтующими интересами защитников природы, охотников и скотоводов. Интересно, что волки принесли неожиданную экономическую пользу: наблюдение за этими хищниками в дикой природе с познавательной целью обеспечивает доход некоторым сельским районам.

Идея, что волки фактически пасут вапити на благо окружающей среды, вскоре приобрела более широкое значение и неожиданные последствия. Можно предположить, что так же волки поступали с огромными стадами бизонов, сгоняя их в более плотные группы и заставляя постоянно передвигаться. Возможно, такое поведение способствовало формированию хорошо удобренных пастбищ Великих равнин.

Подтверждение этой гипотезы пришло ни много ни мало с юга Африки, из Зимбабве. Там бывший егерь, эколог Аллан Сэйвори проводил многолетние эксперименты с африканскими слонами: его интересовала возможность обратить вспять процессы обезлесения и опустынивания. Сэйвори сделал поразительное открытие: он обнаружил, что решение заключается не в уменьшении размера стада слонов, а как раз наоборот — в увеличении. Далее он пришел к выводу, что для борьбы с опустыниванием лучше всего подходит метод выпаса других копытных, применяемый племенами масаи, которые пасли свой скот вдоль Восточно-Африканской рифтовой долины еще с XIV или XV в. Согласно небесспорной теории Сэйвори, для восстановления пастбищ нужно больше стад крупного рогатого скота, причем с большей численностью, более плотных и часто перемещающихся, — именно это происходит при наличии хищников. Сэйвори убедительно продемонстрировал, что его комплексный, противоречащий здравому смыслу подход хорошо работает на ранчо Димбангомбе в Зимбабве. Теперь его методы перенимают и другие скотоводы.

Один из них — Брайан Ульринг, совладелец ранчо J Bar L в Сентениэлл-Вэлли (штат Монтана), который считает себя ковбоем, действующим подобно волку: он заставляет свое стадо держаться плотной группой и постоянно переходить с одного пастбища на другое. «Видите, как они передвигаются? Словно мобильные компостные установки, которые непрерывно перерабатывают траву в почву[500], — объяснял он доктору М. Санджаяну в одном из эпизодов сериала PBS „Земля: Новая дикая природа“. — Я думаю, что это самое совершенное в мире сельскохозяйственное оборудование — своеобразный многофункциональный сельскохозяйственный агрегат, соединяющий в себе жатку, сеялку и удобрения».

Эта новая теория переворачивает представления экологов, считающих крупный рогатый скот угрозой для окружающей среды. Доктор Санджаян в программе PBS отметил: «Как защитник природы, я ненавижу коров. Но Брайану удалось заставить своих коров выполнять ту роль, которую когда-то выполняли бизоны. Брайан взял на себя роль волка. Вместе они возвращают этой земле здоровье. И это суровая правда, которую я не очень хочу принимать, потому что это похоже на предательство с моей стороны, но Брайан каким-то образом заставил своих коров вписаться в экологию этого места».

Подход Сэйвори подразумевает не только чередование пастбищ[501]. Он использует в качестве экологического инструмента сам загон для скота, постоянно перемещая его до того, как трава на данном участке деградирует. Хитрость заключается в том, чтобы копыта скота не уплотняли почву настолько, чтобы вода не могла в нее проникать, но чтобы при этом они обеспечивали аэрацию почвы и втаптывали в нее семена трав вместе с навозом. Для грамотного управления таким комплексным скотоводческим хозяйством требуется тщательное планирование и мониторинг. Пока неясно, можно ли распространить подобные методы по всему Западу и в других частях мира. Скорее всего, они не будут работать на более засушливых пастбищах, где экосистема просто слишком хрупка, чтобы в принципе выдержать выпас скота. Однако недавно проведенный опрос владельцев скотоводческих хозяйств, в которых используется подобный комплексный подход, показал на удивление позитивные результаты: «95 % сообщают об увеличении биоразнообразия, 80 % — о повышении прибыли, 91 % — об улучшении качества жизни. Все опрошенные указывают, что теперь считают биоразнообразие важным фактором при ведении хозяйства на их землях, в то время как до применения комплексного подхода так считали только 9 %»[502]. Так, на ранчо Circle, расположенном в пустынных горах округа Хадспет (штат Техас), в три раза увеличили количество «дней выпаса животных» на пастбище площадью 32 000 акров (примерно 130 км^2) без его деградации.

У метода, применяемого Сэйвори, есть еще одно преимущество: способствуя росту травы и увеличению здорового биоразнообразия, он тем самым помогает преобразовать углерод в растительную биомассу — иначе говоря, эта практика, возможно, поможет остановить глобальное потепление.

Идея, что крупный рогатый скот можно использовать, чтобы улучшать почву, связывать углерод и таким образом заниматься спасением планеты, ошеломила многих защитников природы. Не все с этим согласны. «Не существует такого понятия, как эколог, употребляющий говядину в пищу»[503], — заметил Джеймс Макуильямс, литератор и профессор Техасского университета, критиковавший подход Аллана Сэйвори в своем выступлении на конференции TED{148}. Прежде всего, крупный рогатый скот ведет себя иначе, чем бизоны. Предоставленные самим себе, коровы и быки собираются у водоемов и вытаптывают растительность и землю так, как не свойственно бизонам.

Другие специалисты, не разделяющие представления Сэйвори о биологии пастбищ, высказывают сомнения в том, что вытаптывание дерна копытами действительно способствует прорастанию семян травы. А как насчет большого количества метана, выбрасываемого скотом в атмосферу? По некоторым оценкам, домашние животные выделяют примерно столько же углекислого газа[504], сколько содержится в выхлопных газах, производимых всей транспортной отраслью, причем самым главным виновником является именно крупный рогатый скот. Совпадение интересов скотоводов и защитников природы звучит слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Однако в рецензированных научных статьях всегда подвергают сомнению доводы сомневающихся и ругают хулителей. Последние полученные данные, похоже, указывают на возможное продолжение эры открытых пастбищ в духе бесконечных сиквелов голливудских фильмов.

Институт Сэйвори активно работает над созданием 100 так называемых центров Сэйвори, которые к 2025 г. позволят сохранить миллиард гектаров пастбищ по всему миру; планируется также организовать площадки для обучения и поддержки других сторонников комплексного подхода.

Несмотря на достигнутый прогресс, мы, люди, остаемся прискорбно невежественными в том, что касается тонкой работы экосистем и биосферы, в частности экосистем наших пастбищ. Мы не можем остановить разрушение этих и других природных экосистем и вымирание свойственных им видов. Как пишут Рид Носс и Аллен Куперрайдер в своей классической работе «Сохранение наследия природы», «прогресс в области знаний и технологий просто не поспевает за силами, разрушающими окружающую среду. Эти факторы — в основном рост численности населения, потребление ресурсов, антропоцентрическое высокомерие, жадность, эгоизм, невежество и неуважение к другим живым существам — способствуют все более быстрому разрушению нашей среды обитания, несмотря на развитие науки, ужесточение законов и появление все более совершенных технологий»[505].

21. Неудачные вторые акты

Многие из разорившихся скотоводов в годы, последовавшие за войной в округе Джонсон, так и не осознали, что, хотя их краху способствовали перевыпас скота, погодные условия и нерациональное управление, их главным врагом были мясоперерабатывающие компании[506].

Мортон Фрюэн, предсказывавший рост цен на говядину из-за неудовлетворенного и растущего спроса, не смог понять, что высокие цены и прибыли будут привлекать на рынок все новых и новых участников и в конце концов избыток предложения неизбежно приведет к их снижению. Фрюэн также не осознал ключевой роли мясоперерабатывающих предприятий в Чикаго.

«Говяжий трест» утвердился в критической точке цепочки поставок — там, где создавалась значительная добавленная стоимость, иными словами, непосредственно в области переработки мяса. Современные методы управления, такие как вертикально интегрированная бизнес-модель, позволили ему держать отрасль мертвой хваткой, контролируя поставки, дистрибуцию и ценообразование. Мясоперерабатывающие компании, особенно «Большая пятерка», делали то, что делают все грамотные монополисты, чтобы сохранить свою долю на рынке, — намеренно снижали цены. Подобно компании Amazon с ее стратегией снижения прибыли, трест рассчитывал компенсировать краткосрочные убытки за счет увеличения объема и доли рынка и в конечном счете большей независимости в отношении цен в будущем. Дополнительной выгодой стало вытеснение из бизнеса многих конкурентов. Вскоре под контролем мясоперерабатывающих предприятий оказалась вся отрасль. По словам историка Ричарда Уайта, «крупные мясоперерабатывающие компании ссужали деньги агентам, которые предоставляли их фермерам, желающим купить животных с западных пастбищ на откорм. Агенты получали закладные и на кукурузу, и на бычков. Мясоперерабатывающие компании распоряжались бычками задолго до того, как они попадали в Чикаго, Канзас-Сити или Форт-Уэрт». Колоссальная мощь мясоперерабатывающей отрасли — крупнейшей в стране, пока позже ее не превзошла автомобильная промышленность, — в конечном итоге подмяла под себя даже железные дороги, еще одну величайшую промышленную силу той эпохи.

Подобным образом вели себя монополии и тресты во всех отраслях американской промышленности — от сахарной до сталелитейной, и это в итоге подвигло президента Теодора Рузвельта и Министерство юстиции начать тяжелую работу по их ликвидации. Вначале Рузвельт нацелился на железнодорожный трест Northern Securities Corporation Джона Пирпонта Моргана, а позже и на самый крупный картель — Standard Oil. К сожалению, антитрестовские меры против мясоперерабатывающих компаний стали приниматься слишком поздно, чтобы можно было спасти карьеру и состояние крупных скотоводов.

Двое из них — Мортон Фрюэн и маркиз де Морес — так и не смогли оправиться от неудач на американском Западе. Провалившиеся попытки заняться скотоводством во многих отношениях стали кульминацией их деловой карьеры и в то же время омрачили их перспективы на будущее. Однако оба вернулись, чтобы сыграть выдающиеся вторые акты, — как это сделал Рузвельт после того, как покинул Запад.

Трудно не восхищаться упорством Мортона Фрюэна. Несмотря на постоянные и сокрушительные неудачи в бизнесе, он упорно шел вперед. До конца жизни он отличался почти беспримерной уверенностью в себе, а также типично американским подходом к предпринимательству и навязчивой манерой торговли, которые перенял на американском Западе. Отчаянно нуждаясь в деньгах после того, как его вынудили покинуть совет директоров компании Powder River Cattle, он сначала пытался продвигать новую смазку для локомотивов и колес железнодорожных вагонов, получая 10-процентную комиссию с каждой продажи. Смазка была более густой по консистенции и более долговечной, чем конкурирующие продукты, однако ее продажа не приносила прибыли. Вскоре он переключился на продвижение прототипа устройства для изготовления льда. Но и эта затея не увенчалась успехом.

К этому времени несколько разгневанных кредиторов, включая графа Уорнклиффа, бывшего председателя совета директоров его скотоводческой компании, выразили намерение подать на него иск в суд. Фрюэн придумал новый метод решения своих финансовых проблем: он отправился в Монте-Карло в надежде на крупный выигрыш за игорным столом с помощью системы ставок, позаимствованной, по всей видимости, у одного из друзей. В первый же день он проиграл 200 фунтов стерлингов. Полный разочарования, он жаловался на то, что система «ненадежна и опасна», и написал жене письмо, в котором, в частности, говорилось: «Милая, я не должен был приходить сюда с таким намерением. Я виню себя, но это казалось единственным шансом, а теперь он ничтожен. Как ты можешь догадаться, проигрыш был не самым худшим событием этого дня; хуже то, что мне приходится телеграфировать эту новость тебе, милая»[507]. И все же он продолжал играть в Монте-Карло еще четыре или пять дней, неоднократно и безрезультатно пытаясь изменить свою судьбу.

Вернувшись в Лондон, он развлекал приятелей в клубах рассказами о своих приключениях на Западе, пока, наконец, с помощью своего родственника{149} Рэндольфа Черчилля не получил назначение: он должен был сопровождать Салара Джанга II[508], невероятно богатого 24-летнего потомственного (но недавно снятого с поста) премьер-министра индийского княжества Хайдарабад в его турне по Европе. Эта должность предполагала также выполнение функций личного секретаря и советника бывшего премьер-министра. Однако Джанг, весивший более 130 кг и употреблявший по три бутылки виски в день, через два года умер от алкоголизма, и Мортон снова остался без работы.

К 1887 г. Мортон и Клара состояли в браке уже шесть лет и воспитывали троих детей. Но Мортон так часто уезжал по делам, что за все эти годы супруги провели вместе всего несколько недель. Чтобы не сталкиваться с назойливыми кредиторами, он вообще перестал появляться в Лондоне. «Что за проклятие — бедность, — писал он жене из Индии. — Она убивает все удовольствие от жизни». Мортон боялся обанкротиться, потому что в этом случае его попросили бы уйти из его любимых светских клубов, а к этому времени он уже был членом клубов Carleton и White’s.

Он стал сторонником биметаллизма — весьма спорного денежного стандарта, при котором в денежной системе страны в качестве всеобщего эквивалента используются как золото, так и серебро и курс обмена между этими двумя металлами фиксирован. Теоретически биметаллизм может помочь стабилизировать цены на товары и облегчить обмен валют. Интерес Мортона к этой теме вряд ли был случайным. По его мнению, падение цен и проблемы с обменом валют нанесли тяжелый удар по его скотоводческому бизнесу и в целом по состоянию его семьи, а также по представителям британской «сквайрархии» — того социального класса крупных землевладельцев, к которому он себя причислял. Он полагал, что золото обеспечивало банкирам преимущество перед простыми людьми, в то время как серебро могло увеличить денежную массу и, если не учитывать инфляцию, сделать всех богаче — и он был всецело за это! Фрюэн много писал на эту тему, считая себя экспертом, и даже консультировал своего друга Уильяма Дженнингса Брайана по вопросам «свободной чеканки серебряных монет» во время трех неудачных кампаний этого знаменитого оратора в качестве кандидата на пост президента США.

Затем Мортон, что вполне предсказуемо, попытался заняться спекуляцией на рынке серебра. Когда ему не удалось привлечь значительные суммы денег, необходимые для этой затеи, он решил создать синдикат с целью повышения курса акций алмазной корпорации De Beers. К этой авантюре подключились его друзья, включая бухгалтера и брата Стивена, который вложил 18 290 фунтов стерлингов, причем частично за счет кредита. Это были практически все средства, которыми располагал Стивен. Какое-то время казалось, что план работает, и акции выросли с 15 3/4 до 23 1/2 фунта стерлингов, но затем их цена неожиданно и необъяснимо рухнула до однозначных цифр. Стивен известил Мортона о своем банкротстве: «Нет нужды говорить тебе, что это большой удар для меня, и я не понимаю, что теперь ждет меня впереди». Он попросил Мортона присмотреть для него работу. Ухудшившееся материальное положение Стивена в конце концов заставило его отказаться от военной карьеры в погоне за более высокой зарплатой.

К тому моменту — во многом из-за неудачных инвестиций Мортона — в тяжелом финансовом положении оказались все братья Фрюэн, включая старшего Эдварда, наследника двух больших семейных поместий в Сассексе. Оба поместья заложили еще в начале века, когда зарабатывать деньги сельским хозяйством было вполне реально, а получение ссуд под залог имений и постоянная задолженность стали своего рода образом жизни для поместного дворянства. Но когда в страну хлынул поток импортного зерна и импортной говядины (как живого скота, так и мороженого мяса), доходы от земель Фрюэнов, получаемые в основном от крестьян-арендаторов, сократились вдвое, с 12 000 до 6000 фунтов. Эдвард был вынужден переехать в небольшой коттедж, сдавая роскошные дома в аренду ради получения дополнительного дохода. К началу 1880-х гг. закладные были просрочены. Компания Law Life Insurance, которой принадлежали эти закладные, а также другие права на недвижимость, вместо взыскания имущества приступила к вырубке лесов в поместьях. Были уничтожены бесчисленные старые дубы и декоративные деревья, а также, что не менее трагично, прекрасное гнездовье цапель в Грейт-Соуден, где когда-то строили гнезда сотни птиц. Фрюэн писал редактору одной газеты, что он убит горем, потеряв «то, что связано с самым дорогим воспоминанием… детства — лес, в котором находилось самое большое гнездовье цапель на Британских островах, бесценную красоту лесных пейзажей, великое национальное достояние — не больше и не меньше».

Подобные бедствия постигли в те годы владельцев и многих других крупных британских поместий, поскольку начавшийся в 1870 г. масштабный кризис сельского хозяйства продолжал сокращать старинные семейные состояния. Британия начала постепенно утрачивать свои лидирующие позиции в мире. Финансовые проблемы аристократии и поместного дворянства сохранятся и в XX в., когда рост налогов на наследство и повышение затрат на оплату труда усугубят давление на такие земельные владения. Безвозвратно ушло в прошлое бесчисленное множество особняков, которые пришлось снести, поскольку старые семьи теряли свое состояние из-за глобализации, военных расходов, а также собственной некомпетентности в обращении с финансами. В 17-м издании справочника Burke’s Landed Gentry, вышедшем в 1952 г., сообщалось, что добрая половина перечисленных семейств[509] избавилась от всех своих земельных владений или потеряла их.

К чести Мортона Фрюэна, он, по крайней мере, был полон решимости что-то делать, чтобы не дать угаснуть былой славе своей семьи, а также других семей, готовых присоединиться к нему. Одна из причин, по которой ему так часто удавалось собрать деньги у своих друзей-землевладельцев, заключалась в том, что они отчаянно нуждались в его помощи. Многие считали его усилия по восстановлению их семейных финансов своей последней надеждой и самым многообещающим шансом.

Следующей серьезной затеей Фрюэна стала дробилка Кроуфорда — устройство, предназначенное для извлечения золота из отвалов на заброшенных золотых приисках американского Запада. Опытный образец устройства — миниатюрная модель, прекрасно работавшая на его обеденном столе, — убедила его друзей рискнуть деньгами. Фрюэн уговорил вложить деньги в этот проект даже свою тещу, которая продала великолепное бриллиантовое ожерелье, подаренное ей мужем Леонардом для ношения во время светских мероприятий при дворе Наполеона III. «Мяч снова у моих ног, и на сей раз я его не упущу — вот увидишь»[510], — писал Мортон Кларе, полный надежд и неоправданной уверенности.

Некоторое время казалось, что этот проект оправдает себя. Удалось продать десятки дробилок. Фрюэн писал своей жене: «Я никогда не чувствовал себя лучше, сильнее и увереннее. Это благословение — обладать разумом. Мне кажется, что все несчастья на свете не могут теперь надолго сломить меня»[511]. Однако, когда эти устройства установили на шахтах Запада, при масштабировании технология оказалась неэффективной по сравнению с опытной моделью, или, как выразился один из его друзей, «ни изобретателя, ни изобретение нельзя было привести в рабочее состояние». Надежды Мортона рухнули: «Я в полном недоумении, и не понимаю, куда обратиться и что сделать, чтобы раздобыть те небольшие деньги, которые тебе нужны — на твои бриллианты [сейчас заложенные], дорогая, на самые неотложные счета и на оплату аренды для герцога. У меня теперь нет ни пенни, и я не имею никаких возможностей найти деньги. Я на последнем издыхании»[512].

Мортон попытался затеять следующий проект. Как насчет доставки сибирской древесины через Северо-Западный проход? Желающих не нашлось. Как насчет британского «Электрозона» — вонючего дезинфицирующего средства на основе электризованной морской воды, которое можно было продавать в разных вариантах: как масло для ванн, соус для мяса, лекарство от фурункулов и чумы крупного рогатого скота, «корректор» для несвежей рыбы или вещество для защиты зубов от кариеса, по свойствам схожее с фтором? Но аптекари не спешили закупать его. Жена одного из друзей, вложившего деньги в этот продукт, рассказала, как безуспешно пыталась избавиться от препарата: «Я вылила средство в раковину, и оно воняло две недели. Другие леди, которые думали, что приобрели туалетную воду, были просто в ярости»[513]. В дальнейшем этот продукт — уже без Мортона Фрюэна — стал невероятно популярен в качестве средства для уничтожения запаха.

Как насчет сульфидов, которые при правильном применении могут отделять олово от цинка? На их продаже можно было сколотить целое состояние. Так бы и было, однако права Фрюэна на этот продукт оказались «не совсем обоснованными с юридической точки зрения». Его компания разорилась, унеся еще 4000 фунтов и два года напряженной работы. «Он подкидывал детей в чужие дома»[514], — говорил Линдер Джеймсон, врач по профессии, известный британский политический деятель и колониальный чиновник.

К этому времени долги Мортона сильно выросли. Письма к жене были наполнены горячими просьбами наподобие такой: «Пожалуйста, раздобудь хоть немного денег. Я, как обычно, обеспокоен до смерти»[515]. Примерно в это время у него преждевременно поседели волосы. «Он избегал банкротства с ловкостью, которая была выше всяких похвал»[516], — отмечал его племянник Шейн Лесли, описывая Фрюэна в своей в книге «Исследования великолепного провала».

Хотя Мортон никогда не забывал об уплате взносов в клуб, он некоторое время не платил слугам, в частности своему верному ирландскому слуге Маку. Он подвел под это упущение рациональное объяснение: чем дольше он не платит своим помощникам, тем больше они будут вынуждены оставаться рядом — и тем скорее они начнут считать себя членами семьи! Мак, как всегда преданный хозяину, решил остаться. В какой-то момент Фрюэн позаимствовал значительные средства из трастовых фондов, созданных его отцом для детей Мортона, и вследствие этого после его смерти долги перешли на детей.

В каком-то смысле скотоводческая лихорадка, которой Мортон Фрюэн заразился в юности, никогда не покидала его. Каждая его затея была новым шансом реабилитироваться за ту первую масштабную, дорогостоящую, непростительную глупость, совершенную на американском Западе. Расплачивался ли кто-нибудь когда-нибудь столь жестоко за тщеславие и самоуверенность, проявленные в юности?

Как ни странно, наибольшую пользу Мортон принес на литературной ниве. Здесь он оказал огромную услугу англоязычным читателям, открыв для них творчество начинающего автора, с которым познакомился в Калькутте. Этот молодой британец писал очерки для местной газеты в Аллахабаде. «Я сделаю все возможное, чтобы его работы были опубликованы в Англии, — писал Мортон Кларе. — Это настоящий талант. Его зовут Редьярд Киплинг». Фрюэн действительно отправил несколько рассказов и баллад Киплинга двум редакторам лондонских газет; с обоими он был знаком благодаря своим статьям о биметаллизме.

Редактор The Daily Telegraph ответил пренебрежительно: «Дорогой Мортон, я думаю, что работа вашего друга имеет определенные достоинства, но вряд ли отвечает стандартам, необходимым для того, чтобы занять должность в штате The Daily Telegraph». Вторым редактором, однако, оказался Уильям Эрнст Хенли из National Observer и автор вдохновенного стихотворения Invictus («Непобедимый»). Рыжебородый Хенли, страдавший от туберкулеза костей, потерял ногу ниже колена и ходил на протезе, опираясь на костыль; этот человек послужил источником вдохновения для своего близкого друга Роберта Луиса Стивенсона, став одним из прообразов пирата Джона Сильвера из романа «Остров сокровищ». Кроме того, больная дочь Хенли (умершая в возрасте пяти лет) навеяла Джеймсу Мэтью Барри образ девочки Венди из его повести «Питер Пэн», что еще больше укрепило литературную славу семьи Хенли. По легенде, Хенли танцевал от восторга на протезе, когда получил от Киплинга прекрасное стихотворение «Денни Дивер», вошедшее в сборник «Казарменные баллады». Редактор опубликовал стихотворение 22 февраля 1890 г. и тем самым положил начало карьере Киплинга в Великобритании. Киплинг стал первым англоязычным автором, получившим Нобелевскую премию по литературе, — и, возможно, ему стоило бы поблагодарить за это Мортона Фрюэна.

Мортон внес еще один вклад в мир литературы, когда предложил свои услуги в качестве литературного агента Уинстону Черчиллю — чтобы помочь племяннику издать первую книгу. Все началось с того, что Уинстон, зная, что дядя пишет редакционные статьи и брошюры о биметаллизме, обратился к нему за cоветом как к литератору. Во время одного примечательного обмена мнениями, когда Уинстону был всего 21 год, будущий премьер-министр и знаменитый оратор написал «дорогому дяде Мортону» письмо по поводу стиля в прозе: «Я очень благодарен Вам за Ваше письмо и за обнадеживающие критические замечания в нем. Единственный великий прозаик, которого я до сих пор читал, — это Гиббон, которого определенно нельзя обвинить в сухости изложения. Мне показалось — насколько я могу судить, — что композиция, в сущности, является искусственной наукой. Чтобы короткое предложение — или последовательность коротких предложений — могло быть выразительным, его следует помещать между длинными и звучными пассажами. Эффективность в контрасте»[517]. Чтобы поощрить начинающего писателя, Мортон купил Уинстону первую пишущую машинку.

Однако, когда дело дошло до корректуры первой книги Уинстона, Фрюэн не справился с работой. Книга под названием «История Малакандской действующей армии. Эпизод пограничной войны» (The Story of the Malakand Field Force: An Episode of Frontier War) была рассказом из уст свидетеля о карательной кампании британских войск против пуштунских племен на территории нынешнего Пакистана — кампании, в которой Черчилль участвовал добровольцем. Фрюэн не только плохо вычитал текст, но и изменил пунктуацию, что вызвало недовольство рецензента литературного журнала для интеллектуалов The Athenaeum: «Предложение за предложением испорчено идиотской пунктуацией». Удрученный Уинстон написал письмо своей тете Леони, в котором жаловался: «Мортон очень огорчил меня небрежной корректурой в гранках и ужасно безграмотной пунктуацией. Я телеграфировал, чтобы остановили продажу, но было уже слишком поздно»[518].

Черчилль оправился от этой первой литературной неудачи и, как и Киплинг, стал лауреатом Нобелевской премии по литературе. Он был награжден за «мастерство в исторических и биографических описаниях, а также за блестящее ораторское искусство, с помощью которого отстаивались высшие человеческие ценности». Следует отдать должное и Мортону Фрюэну — за то, что снабдил его пишущей машинкой[519].

Маркизу де Моресу, последнему из аристократов-ковбоев, после возвращения в реальный мир жилось немногим лучше, чем Мортону Фрюэну. После неудачной попытки профинансировать и построить железную дорогу через джунгли Вьетнама от китайской границы в провинции Юньнань до Тонкинского залива он вернулся в Париж, где организовал политическое движение, в котором причудливо сочетались социализм и оголтелый антисемитизм. Члены его партии стали носить ковбойские костюмы[520] и десятигаллонные шляпы, чтобы привлечь к себе внимание на улицах столицы. В своих выступлениях и газетных статьях де Морес нападал, в частности, на Ротшильдов (ведущих банкиров того времени), осуждая их монополию. Он быстро приобрел и других влиятельных врагов во французской элите. Безусловно, антисемитизм был распространен во Франции уже на протяжении поколения и особенно сильно проявлялся в среде аристократии, представители которой были ревностными католиками; однако во многих отношениях в то время гораздо более неприемлемым оказался социализм. После заявления о сочувствии социалистическим идеям к де Моресу стали относиться с пренебрежением в Жокей-клубе, где громким шепотом осуждали его как предателя своего класса. Отец маркиза — герцог — пошел еще дальше и публично отрекся от сына.

Как отмечал впоследствии Мортон Фрюэн, «куда бы Морес ни отправлялся, он был громоотводом для всех местных волнений»[521]. Действительно, в течение последующих пяти лет де Морес участвовал по меньшей мере в трех получивших широкую огласку дуэлях с оскорбленными противниками-евреями из числа французской элиты. Больше всего писали о его поединке с капитаном Арманом Майером, преподавателем Политехнической школы и мастером шпаги. Дуэль состоялась в salle d’armes{150} на острове Гранд-Жатт на Сене утром 23 июня 1892 г. Предполагалось, что это будет дуэль «до первой крови», а не до смерти. При таком поединке дуэль должна заканчиваться при ранении кого-либо из участников. Однако поединок оказался смертельным.

По команде секундантов дуэлянты начали характерный для поединков на шпагах неторопливый обмен ударами, перемежаемыми резкими атаками и контратаками. Наконец Майер пошел в наступление. Маркиз, отличавшийся исключительной силой запястья, парировал выпад противника и сразу же контратаковал. В результате шпага де Мореса вонзилась Майеру в тело ниже подмышки, прошло через легкое и задело позвоночник. «Я ранен!» — воскликнул Майер, качнувшись назад. Де Морес, возможно не осознавая тяжести нанесенного противнику удара, стремительно шагнул вперед и протянул ему руку: «Капитан Майер, разрешите пожать вам руку?» Они обменялись рукопожатием, и Майер, спотыкаясь, направился к врачу. Хотя рана почти не кровоточила, он умер вечером того же дня.

Жизнь де Мореса оборвалась в 1896 г. — как и подобает такому человеку, в перестрелке в стиле вестерн, причем произошло это в совершенно невероятном месте — в тунисской пустыне. В июне того года де Морес, вынашивавший фантастический план изгнать англичан (и евреев) из Египта, отправился в Северную Африку, надеясь объединить исламские группировки и привлечь их к участию в своей нелепой кампании. В 1882 г. британцы с помощью французов захватили Египет — в частности, для того, чтобы получить контроль над стратегически важным Суэцким каналом. Но теперь французы и англичане оказались политическими противниками. Де Морес был убежден, что его кампания помешает англичанам продвинуться дальше в Сахару, и если он после этого сумеет помочь Франции в дальнейшей колонизации и освоении ресурсов этого региона, то восстановит свою репутацию и заработает целое состояние. Он поставил перед собой задачу: «Дать арабам землю, справедливость и Коран и вместе с ними, используя Алжир в качестве базы, отправиться на мирное покорение Африки»[522]. Маркиз приступил к организации экспедиции, чтобы привлечь на свою сторону различные племена пустыни. В порту в Тунисе он попрощался со своей американской женой Медорой. Последними словами, обращенными к ней, был его девиз «Travaillez et priez!», то есть «Работайте и молитесь!».

Французские власти предупредили маркиза, что не смогут обеспечить его безопасность, но де Морес отправился с караваном в тунисскую пустыню. Его сопровождала пара дюжин туарегов, нанятых в качестве проводников и охранников. Через месяц пути у него возникли подозрения, что к каравану присоединились лишние люди, а ночью кто-то украл часть имущества. Когда глава проводников попытался отклониться от намеченного маршрута, де Морес запротестовал. В этот момент туареги набросились на него. Один попытался выхватить винтовку де Мореса из чехла на седле лошади. Другие ухватились за кобуру револьвера и стащили маркиза с седла. Еще один замахнулся на него саблей. Де Морес успел увернуться, хотя лезвие рассекло ленту на шляпе и задело лоб, что вызвало обильное кровотечение. Выхватив револьвер, француз прикончил туарега с саблей, а затем вступил в перестрелку с другими предателями. Как обычно хладнокровный в минуту опасности, он убил второго и ранил еще двоих.

В этот момент туареги отступили. Оставшись один, де Морес прислонился спиной к дереву и перезарядил пистолет, несмотря на кровь, заливавшую лицо. Арабы послали одного из своих предводителей с предложением сдаться, но де Морес захватил его в качестве заложника. Когда тот попытался сбежать, маркиз застрелил и его. Пальба возобновилась; француз получил две пули — в бок и в шею. Смертельно раненный, он опустился на колени и попытался перезарядить оружие еще раз. В этот момент сзади к маркизу подбежал вождь племени и нанес смертельный удар ножом в спину.

Чтобы убедиться, что де Морес мертв, туареги сделали несколько выстрелов по трупу. Затем они сорвали с жертвы пояс с деньгами и одежду. Оскопив убитого, они поволокли обнаженное тело, привязав за одну лодыжку к лошади, и в конце концов бросили в кустах у колодца в Эль-Уатиа. В этой стычке погибло также двое тунисских слуг маркиза, однако одному удалось ускользнуть. Через пару дней этот тунисец добрался до поста французской армии, где сообщил о случившемся. Через 18 суток французские власти обнаружили тело де Мореса и привезли его в портовый город Габес. Туда, чтобы опознать останки, приехал Уильям ван Дриш, его homme de confidence{151}.

Некоторые высказывания де Мореса в письмах к жене убедили ее в том, что французское правительство устроило заговор с целью убийства маркиза. Она предложила большую награду за поимку убийц, и в конце концов трое из них были схвачены. Один умер в тюрьме[523]; двух судили и приговорили к «пожизненным каторжным работам». Однако маркизе так и не удалось доказать причастность французского правительства к убийству мужа.

Может ли последующая катастрофическая карьера Мортона Фрюэна и маркиза де Мореса быть прямым следствием событий, произошедших с ними во время скотоводческого бума? Не приходится сомневаться, что финансовые неудачи, которые они потерпели в качестве скотоводов, подорвали их юношескую самоуверенность. Можно предположить, что к моменту возвращения с Запада Мортон Фрюэн уже осознавал правоту брата Ричарда: Мортон оказался не способен воплотить свои замыслы, и каждое последующее предприятие словно нарочно подтверждало этот тезис. Возможно, он чувствовал, что обречен на неудачи, — и это может объяснить, почему он так и не вернулся к инвестированию в скотоводство, единственную область, в которой он, пожалуй, хоть как-то разбирался и мог учиться на своих ошибках.

Что касается де Мореса, то он вернулся к изначальным карьерным и семейным корням, став военным. Финансовый арбитраж ему не подходил — как, видимо, скотоводство и мясопереработка; тщеславный аристократ преследовал более высокие цели и стремился стать еще одним Наполеоном, завоевав новые территории во славу Франции. При этом он действовал безрассудно — как в интеллектуальном, так и в политическом смысле.

Что можно сказать о Мортоне Фрюэне и маркизе де Моресе, если сравнивать их с другими молодыми состоятельными владельцами ранчо из царства скотоводов? В каком-то смысле они превзошли Хьюберта Тешмахера, поскольку хотя бы попытались предпринять что-то новое. Но они не смогли оправиться от своих потерь, как это удалось Теодору Рузвельту. На американском Западе тот нашел себя, в то время как его сверстники во многом себя потеряли. Опыт, приобретенный там, дал ему цель и направление в жизни.

22. Мифы Старого Запада

Большой друг Теодора Рузвельта Оуэн Уистер, раздосадованный тем, что не смог поставить оперу о Монтесуме, и разочаровавшийся в скучной профессии юриста, решил в 1891 г. обратиться к литературному творчеству. Уистер происходил из известной пенсильванской семьи; его предки занимались производством стекла. Один из них был среди тех, кто подписал Декларацию независимости и, что довольно сомнительно, стал автором статьи о беглых рабах в Конституции США. Кроме того, Уистер был внуком Фанни Кембл, ведущей британской актрисы того времени, игравшей в шекспировских пьесах. В детстве он учился в швейцарской школе-пансионате, затем в школе Сент-Пол в Конкорде (штат Нью-Гэмпшир), после чего поступил в Гарвардский университет, который окончил summa cum laude (с наивысшим отличием). Избрав в качестве основной специальности музыку, Уистер написал для клуба Hasty Pudding театральную постановку «Дидона и Эней», которая имела такой успех на гастролях, что в значительной степени окупила строительство нового театра для клуба.

После окончания университета мать Уистера, женщина выдающегося ума, увезла его за границу и в Лондоне познакомила со своим старым другом, писателем Генри Джеймсом. Бабушка Фанни Кембл организовала для внука прослушивание у ее друга — великого венгерского виртуоза Ференца Листа; Уистер сыграл фортепианный концерт собственного сочинения, и композитор заявил, что Уистер обладает un talent prononcé{152}. Однако отец Оуэна отказался подержать его музыкальную карьеру, и молодой человек занялся банковским делом, а затем юриспруденцией, хотя ненавидел и то и другое. Он впал в депрессию, и в конце концов у него случился нервный срыв.

В этот момент своей жизни — в 1885 г. — он по предложению Рузвельта впервые приехал отдохнуть в Вайоминг. В Шайенне его пригласили на обед в Шайенский клуб, а вскоре после этого он отправился на ранчо VR, расположенное в необыкновенно живописном месте на речке Дир-Крик в округе Конверс. Это ранчо, испытывавшее в то время финансовые трудности, принадлежало майору Фрэнку Уолкотту, который впоследствии возглавит вторжение в округ Джонсон. Здесь Уистер провел лето. Именно во время этой поездки (первой из пятнадцати поездок на американский Запад) он вместе с Хьюбертом Тешмахером и Ричардом Тримблом, собратьями по Порселлианскому клубу, участвовал в том памятном сборе скота при свете луны. Во время каждого последующего путешествия Уистер делал подробные записи, интуитивно понимая, что и культура Запада, и фольклор, и великолепные ландшафты — все это истинно американское явление и оно пока еще мало знакомо широкой публике Восточного побережья и Европы и воспринимается ею с большим интересом; возможно даже, что это материал послужит ему для будущей оперы.

Однажды осенью 1891 г. в Филадельфии, в беседе со своим другом Уолтером Фернессом за ужином в Филадельфийском клубе, Уистер выразил удивление по поводу того, почему до сих пор никто не изобразил американский Запад так, как Редьярд Киплинг Индию, — в качестве места действия литературных произведений. Рузвельт писал о природе Запада, а художник и скульптор Фредерик Ремингтон создавал иллюстрации и зарисовки для книг и журналов, но где же рассказы и романы? В конце концов, тема была заведомо увлекательной и могла бы хорошо продаваться — более того, на ней можно было бы построить литературную карьеру. Как только Уистер произнес эти слова, он осознал, что сам должен стать таким автором. Он вспоминал, как воскликнул, обращаясь к другу: «Уолтер, я сам собираюсь попробовать свои силы в этом… Начну прямо сейчас». Он встал из-за стола, поспешил наверх в библиотеку клуба и к полуночи завершил черновой вариант «Женщины Хэнка», первого из двух коротких рассказов, которые в ближайшие месяцы появятся на страницах журнала Harper’s Monthly Magazine и сразу же получат признание. В одном из ранних рассказов (написанном в июне 1892 г.) фигурирует безымянный персонаж, известный только как «виргинец». В какой-то момент Уистер понял, что этот загадочный человек может стать главным героем его будущего романа.

Рузвельт читал первые рассказы друга, восхищался ими и настоятельно советовал продолжать писать на ту же тему Запада. Будущий президент возражал лишь против некоторых сцен насилия, посчитав их садистскими. Он посоветовал Уистеру сделать сцены менее кровавыми, сославшись на эпизод, в котором злобный хозяин ранчо издевается над своей лошадью. В его основу лег случай, свидетелем которого Уистер стал во время поездки с Дэвидом Робертом Тисдейлом — одним из двух братьев Тисдейл, участвовавших во вторжении в округ Джонсон. Однажды Тисдейл так избил хлыстом свою измученную лошадь, что она уже ни на что не реагировала, а затем большим пальцем выколол ей один глаз.

Однако, что еще более важно, Рузвельт хотел, чтобы виргинец стал образцом мужской добродетели — «аристократом от природы», превосходство которого определялось его близостью к природе и ковбойским образом жизни. В конце концов, почему бы ковбою с Запада, освободившемуся от испорченного коррупцией городского общества на индустриальном Востоке, не оказаться тем самым возрожденным архетипическим мужчиной, олицетворяющим рузвельтовский «энергичный образ жизни», более мужественным, благородным и героическим, нежели его восточные или южные собратья? К его чести, Уистер согласился с этой новой, более положительной концепцией главного героя. Он принял предложения Рузвельта и посвятил ему свою книгу[524].

Историк Дуглас Бринкли писал: «Рузвельт считал, что Уистер вовсе не изменил себе, а оказал Америке услугу, сделав свой архетип мужчин человеком добродетели, а не порока»[525]. Общественность была с ним согласна. Опубликованный в 1902 г. роман «Виргинец. Всадник равнин» произвел сенсацию. В первый же год книга разошлась тиражом 200 000 экземпляров, выдержав 15 изданий. Как уже упоминалось, ее пять раз экранизировали, а также создали одноименный телевизионный сериал, который девять лет шел на канале NBC. Кит Уилер в книге «Старый Запад: Летописцы» утверждал: «„Виргинец“ стал больше, чем просто бестселлером. Это был тот самый архетип, который сформировал миф о Западе»[526].

До этого момента ковбоя, как правило, изображали ганфайтером, диким, необузданным человеком, который только и делал, что шлялся по борделям и выпутывался из разных передряг с помощью стрельбы. Но этот образ менялся[527] по мере того, как ковбой-злодей из дешевых романов (таких, как «Дик из Дедвуда») превращался в героя развлекательной литературы. Уистер, получив одобрение Рузвельта, стал тем, кто окончательно придал этому мифическому образу положительный облик. Главным в этом мифе было то, что виргинец так и остался безымянным. Он стал тем самым средним американцем — фигурой, с которой мог отождествить себя любой мальчишка или поклонник ковбоев. Это был джентльмен, учтивый с женщинами, добрый к животным, законопослушный и честный, — полная противоположность преступнику. Когда он не работал ковбоем, его главным делом было бороться со злом во имя добра. Этот персонаж практически неотличим от Шейна, которого сыграл Алан Лэдд в экранизации романа Джека Уорнера Шефера (1949), от Уилла Кейна в исполнении Гэри Купера из фильма «Ровно в полдень» или от многих персонажей, сыгранных Джоном Уэйном в вестернах Джона Форда. Также и в художественной литературе герой Уистера проложил путь многим писателям, вдохновив их на творчество, — от Зейна Грея до Луиса Ламура.

В то же время, как ни странно, в романе «Виргинец» по сути также защищается идея самосуда. Когда героиня книги Молли Вуд негативно высказывается о суде Линча и спрашивает судью Генри (который явно представляет в романе нравственное начало): «Вы пришли сказать мне, что хорошо относитесь к линчеванию?» Судья отвечает: «Если речь идет о публичном сожжении негров на Юге — нет. Если о том, чтобы тайно вешать скотокрадов в Вайоминге, — да. Вы же понимаете разницу, не так ли?» Когда героиня говорит, что не понимает, судья объясняет, что, поскольку Конституцию создавали обычные граждане, принятые законы являются их законами и если возникает ситуация, когда их не соблюдают, то для граждан вполне нормально самим обеспечивать исполнение этих законов: «При линчевании у них забирали только то, что некогда дали»[528]. Рассказчик, от лица которого ведется повествование, утверждает, что проблема демократии заключается в том, что, требуя подчинения мнению других в интересах «равенства», демократия часто служит интересам слабых и испорченных людей. Или, выражаясь более откровенно, наряду с равенством требуется еще и качество. Таким образом, Уистер оправдывает существование своего рода самопровозглашенной американской элиты, которая может взять дело в свои руки и действовать в интересах высшего блага, при необходимости, — выходя за рамки закона, чтобы защитить или восстановить цивилизацию. Для XIX в. такое представление не было чем-то необычным. Историк той эпохи, Натаниэль Питт Лэнгфорд, опубликовал в 1890 г. книгу под названием «Дни и пути вигилантов», содержавшую апологию самосуда; в ней он писал: «Монтана обязана своим нынешним отсутствием преступности… давним достижениям этих самоотверженных людей, которые… установили закон там, где закона не существовало»[529].

В романе Уистера пропагандируются и другие сомнительные идеи. Во-первых, это предполагаемое превосходство мужчин и их власть над женщинами: женщины в книге либо шлюхи, либо святые, чье спасение заключается в подчинении наиболее сильным мужчинам. Во-вторых, это идея, что американский Запад — вотчина молодых белых мужчин-англосаксов. Сексизм в книге Уистера — предрассудок, который был обычным явлением в то время, — вызывает удивление, если учесть достоинства и властный характер женщин в его семье. Возможно, автор выражал какие-то свои потаенные желания. Хотя война в округе Джонсон в книге не упоминается, в ней затрагивается политика округа и косвенно выражена поддержка действий регуляторов, что не удивительно: Уистер был близким другом десятка шайенских скотоводов, включая Уолкотта и Тешмахера. Он сам находился в Вайоминге во время вторжения. Лишь в 1940 г., после публикации романа Уолтера ван Тилбурга Кларка «Случай в Окс-Боу», вигилантство получило то освещение в литературе, которое заслуживает. Книга Кларка искусно опровергает стереотипы вестернов и изображает самосуд тем, чем он и является, — осуждаемым с моральной точки зрения насилием толпы и вопиющим нарушением законности.

У Уистера были и другие идеи, занимающие высокие места на шкале сомнительных моральных ценностей, и они все очевиднее проявлялись в его дальнейшей жизни и деятельности. Например, будучи куратором (попечителем) Гарвардского университета, он призывал поддержать предложение президента Лоуэлла о введении системы квот, которая позволила бы сократить число студентов-евреев в университете. Он аргументировал это так: «Евреи вполне могут создавать собственные колледжи»[530]. В более позднем романе «Леди Балтимор» (Lady Baltimore, 1906) писатель яростно защищал расистский довоенный Юг. К чести Рузвельта, он с отвращением воспринял эту книгу и сразу же осудил ее[531].

Конечно, читателей в книге Уистера волновали вовсе не сексизм, теории элиты, антисемитизм или доводы в защиту линчевания — они покупали роман по другим причинам. Им нравилась атмосфера Запада, романтика и привлекательный мужественный образ виргинца. Они обращались к книге в поисках героя, за которого можно переживать, особенно в кульминационной сцене перестрелки с плохим парнем Трампасом. В этот момент два врага, вооруженные револьверами, встречаются в сумерках на главной улице Медисин-Боу. Уистер описывает смертельный выстрел, сделанный виргинцем, неявно, с восхитительной лаконичностью и изрядной долей мелодраматизма: «Наконец виргинец остановился в таком месте, где к нему могли подойти только спереди, и, подняв голову, увидал Трампаса. Еще мгновение, и Трампас лежал на земле, поднял одну руку и снова уронил ее. От пистолета, зажатого в этой руке, поднимался легкий дымок. Виргинец взглянул на свой пистолет и увидел, что и он тоже дымится»[532].

Миф о благородном и честном ковбое, который помог создать Уистер, оказался долговечным. Действительно, со временем он только укреплялся. Как писал историк Роберт Этерн, особенно отличился Голливуд, пытаясь придать вестернам еще более «западный» дух: «Невероятное следовало за невообразимым, а неправдоподобное уступало место невозможному»[533]. Независимо от жанра, в вестерне всегда есть нечто связанное с американской идентичностью. «Конечно, это обман, своего рода змеиное масло, но мы до сих пор намазываем его на себя, — отмечает Мишель Латиоле, профессор английского языка в Калифорнийском университете в Ирвайне. — Вестерн — одно из главных направлений [в американской литературе и кино], отражающее самую суть нашего знаменитого патриотизма. Клич „Bring ’em on!“ звучал из Овального кабинета в адрес иракских боевиков{153}. Он звучал во время перегонов скота, сопровождал обоз фургонов, выезжавший из Сент-Джо, когда впереди в расщелинах скал его поджидали затаившиеся бандиты, а на равнине — свирепые индейцы. Этот клич — жажда встречи с врагом, вызов, который вновь и вновь подтверждает наш национальный характер»[534].

Возможно, именно вдохновляющий характер этого культового образа ковбоя, скачущего верхом по открытой равнине, и позволяет этому мифу так долго сохраняться. «Отбросив в сторону реальность, мы мысленно представляем, как эти рыцари вольных просторов странствуют по прериям, свободные от ограничений, накладываемых городом, семейной жизнью, капитализмом и множеством других оков и фетишей, отравляющих нашу жизнь»[535], — писал Лоуренс Клейтон в книге «Путь ковбоя». Не стоит удивляться, что в то время, когда молодые люди из сельской местности начинали покидать фермы и переезжать в города в поисках более высокооплачиваемой работы на фабриках, все тут же начали с воодушевлением идеализировать жизнь на открытом воздухе и воображаемую свободу ковбоев. В сегодняшнем еще более урбанизированном мире ковбой по-прежнему сохраняет свое антиурбанистическое обаяние.

Благодаря огромной популярности ковбоя в нашем обществе этот миф эксплуатируется политиками, актерами, бизнесменами, музыкантами, которые стремятся примерить на себя образ ковбоя, олицетворяющий независимость и неподкупность. Остается только надеяться, что они не воспринимают этот миф слишком серьезно. Как написал историк из Вайоминга Тафт Альфред Ларсон, «представление о том, что государственный секретарь может справиться с крайней неоднозначностью международной политики, представляя себя одиноким ковбоем, рушится даже при поверхностном анализе»[536]. То же самое, по его словам, можно сказать и о генеральном директоре какой-нибудь корпорации, который видит себя «ковбоем Мальборо». Возможно, этот миф усилил безрассудную империалистическую тенденцию в нашей внешней политике. Культуролог и историк Ричард Слоткин утверждает, что миф о ковбое непосредственно повлиял на внешнюю политику США, пропитав ее «менталитетом фронтира» и в конечном счете — опасными представлениями об американской исключительности. В качестве примера можно привести тот факт, что Теодор Рузвельт бурно приветствовал[537] завоевание Соединенными Штатами Филиппин в 1899 г., назвав американцев «воинственным народом», а островитян — «апачами». Защищая свое решение о расширении американского присутствия во Вьетнаме в 1965 г., президент Линдон Джонсон процитировал капитана техасских рейнджеров Линдера Харви Макнелли, сказав, что «смелый человек тот, который продолжает наступать»[538]. Теодор Рузвельт пошел еще дальше, предложив в обращении к конгрессу в 1904 г. поправку к доктрине Монро; он заявил, что Соединенные Штаты впредь будут вмешиваться в дела стран Латинской Америки, исправляя ошибки или восстанавливая справедливость по своему усмотрению. Изначально эта политика была направлена на то, чтобы противостоять активности европейских стран в этом регионе, но затем послужила оправданием для целого ряда интервенций: на Кубу (1906–1909), в Никарагуа (1909‒1910), на Гаити (1915–1934), в Доминиканскую Республику (1916–1924), и этот список можно продолжить. Во многом в духе комитета бдительности страна начала преследовать собственные империалистические цели, добиваясь на международной арене того, что она считала высшим благом (при этом разглагольствуя о международном праве), — то есть следуя принципу «веди себя мягко, но держи в руках большую дубинку», по выражению Рузвельта[539], — слишком часто в ущерб себе самой.

Таким образом, можно утверждать, что существует прямая связь между судами Линча, которые совершались на открытых пастбищах, и появлением США во Вьетнаме, в Ираке, совсем недавно в Пакистане (где наносились удары дронами совсем в духе вигилантов), а также в других странах. Неудивительно, что в журнале The Economist однажды написали, что внешняя политика президента Джорджа Буша страдает «односторонним ковбойским подходом»[540]. С этой точки зрения влияние американского мифа о ковбоях не всегда было невинным и безобидным. Но оно не было и предопределенным, о чем говорил и сам Слоткин: «История фронтира не „задавала“ Рузвельту, Кеннеди или Рейгану те политические сценарии, которым они следовали. Они сами сделали то, что делает любой политик, использующий культурную мифологию, — выборочно прочитали и переписали этот миф в соответствии со своими потребностями, желаниями и политическими проектами»[541].

В формировании ковбойского мифа следует выделить еще один аспект — вклад, который в него внесли европейские аристократы, такие как Мортон Фрюэн и маркиз де Морес. Лоуренс Вудс в своей книге «Британские джентльмены на Диком Западе: эра истинно английского ковбоя» выдвигает поразительную гипотезу: Оуэн Уистер вполне мог позаимствовать некоторые наиболее яркие черты своего героя-виргинца у представителей английской и шотландской знати, которые основали многие скотоводческие компании на Западе. Он утверждает, что скотоводческая компания являлась по сути микрокосмом Британской империи и в ней действовали основные принципы империи: «Право на управление территорией было закреплено договором единомышленников, и их присутствия и согласия было достаточно, чтобы гарантировать функционирование хозяйства. Однако следует помнить, что причина, по которой они смогли прийти к такому договору, заключалась в их общей приверженности принципам джентльменского поведения»[542].

Таким образом, и сам Шайенн, и Шайенский клуб предстают в совершенно новом свете — как своего рода форпост Британской империи поздневикторианской эпохи. Хотя большинство скотоводческих магнатов по происхождению не были европейцами, многие из них (включая самого Уистера) приехали с Восточного побережья, зачастую являясь убежденными англофилами и стремясь подражать английской аристократии в своих манерах и нравах, не говоря уже о джентльменских клубах, охотничьих традициях и различных светских мероприятиях. Рузвельт ездил охотиться с гончими на Лонг-Айленд; Фредерик Дебилльер играл в поло в Шайенне. Уистер играл в крикет в школе Сент-Пол. Не будет преувеличением сказать, что манеры виргинца, «аристократа от природы» по словам Рузвельта, являются узнаваемо европейскими: учтивость по отношению к женщинам и приверженность принципам чести. Как отметил Вудс, «основой этих отношений является представление о благородстве и чести; и эти ценности продолжают жить в нашем обществе, хотя они уже не выражаются в виде долга перед сувереном и страной или даже в более простых формах, которые Уистер выбрал для своего виргинца».

Возможно, мы так восхищаемся культовым образом отважного ковбоя, героя книг, телепередач и кинофильмов, потому что — осознаем мы это или нет — он представляет собой любопытную смесь обычного американского парня и благородного аристократа Викторианской эпохи: в нем сочетаются веселый нрав, любовь к приключениям (а также мастерское владение лассо) Тедди Блю, самообладание и стойкость Рузвельта, понятия о чести и благородстве (а также умение владеть оружием) маркиза де Мореса, гордость, смелость и безграничная уверенность в себе Мортона Фрюэна. Соедините все это, и вы получите персонажа в ковбойской шляпе, которого могут сыграть Алан Лэдд или Гэри Купер, Пол Ньюман или Роберт Редфорд. Возможно, этот мощный сплав достоинств объясняет, почему мифический ковбой сохраняет популярность во всем мире. Поразительно, как много стран, где дети растут, играя в ковбоев и индейцев. Ковбойской одеждой и ковбойским образом жизни восхищаются в самых разных странах обоих полушарий, например в Германии и Японии. Во всем мире по-прежнему остаются популярными выпивка и танцы в стиле кантри в барах и салунах, стилизованных под ковбойские.

И Уистер, и Рузвельт знали, что к моменту публикации романа «Виргинец» в 1902 г. эпоха ковбоев уже закончилась, и оба испытывали ностальгию по ней. Как писал Уистер в предисловии к роману, ковбой «скачет по равнинам своего исторического прошлого. Вам больше не суждено увидеть, как он внезапно появляется из тишины прерий на своем быстром коне, так же как вы не увидите каравеллы Колумба, устремляющиеся из порта Палос на извечные просторы морей»[543]. Рузвельт в автобиографии утверждал: «Той земли Запада уж нет, она ушла, „ушла вместе с потерянной навек Атлантидой“{154}, ушла на остров призраков и странных бесплодных воспоминаний. Это была страна бескрайних безмолвных пространств, пустынных рек и безлюдных равнин, где дикие животные провожали пристальным взглядом проезжающего мимо путника. Это была страна разбросанных по равнинам ранчо, стад длиннорогого скота, а также безрассудных всадников, которые невозмутимо смотрели в глаза жизни или смерти»[544].

Первые историки эры скотоводства изощрялись в красноречии, пытаясь убедить в важной роли скотоводческого царства. Однако их доводы не выдержали испытания временем, и к тому эпизоду истории стали относиться просто как к непродолжительному странному периоду в развитии страны, известному прежде всего тем, что он объединил Север и Юг с помощью торговли и тем самым способствовал оздоровлению нации после Гражданской войны. Ковбой продолжал прекрасно существовать в своем фольклорном и мифическом воплощении, но не как реальная фигура в национальной истории, которая уже изрядно поблекла. Оглядываясь назад, все больше понимаешь, что предприимчивые скотоводы с их крупными ранчо оказали гораздо большее историческое влияние на жизнь своих потомков, чем простые ковбои, работавшие на них. Усилия скотоводческих магнатов, направленные на завоевание и индустриализацию Запада, превратили эти огромные пространства в продуктивные сельскохозяйственные угодья и помогли преобразовать бизнес по производству говядины в гигантскую по своим масштабам отрасль. И все же, как и в случае с ковбоями, имена скотоводческих магнатов по большей части забыты, и это, возможно, вполне справедливо, если вспомнить, сколько из них потерпело финансовый крах. Других американских предпринимателей, таких как бароны-разбойники позолоченного века или современные деятели в сфере высоких технологий, чей успех измеряется гигантскими состояниями, мы знаем гораздо лучше, нежели хозяев крупных ранчо, чьи устремления так часто приводили их к разорению.

Любое исследование эры открытых пастбищ преподносит множество уроков. Прежде всего подтверждается идея о том, что великие мужчины (а также женщины, хотя в этой книге о них сказано не так много) могут оказывать непропорционально большое влияние[545] на ход исторических событий — тезис, впервые выдвинутый Томасом Карлейлем в 1840-е гг. В качестве доказательства можно привести блестящее наследие Рузвельта в области охраны природы и медицинские открытия Теобальда Смита. Также становится ясно, что экономика может восторжествовать над личностью, характером, индивидуальной инициативой, но при этом также не стоит забывать об удаче. Чтобы преуспеть в торговле скотом, как и в большинстве других видов бизнеса, необходимо было иметь неоспоримые конкурентные преимущества, и наиболее очевидным из них является контроль монополий, или обладать уникальными навыками и технологиями. Но даже при наличии таких преимуществ надо было быть достаточно обеспеченным, чтобы пережить неизбежные спады, и достаточно осмотрительным, чтобы не связаться с аферистами и мошенниками. Как и в случае любого другого вида инвестирования, если вы вовремя вписались в бум, удачно выбрали время или воспользовались преимуществом первопроходца, вы вполне могли стать таким же богатым, как скотоводы Илифф и Вибо, владелец мясоперерабатывающих предприятий Свифт или титаны производства колючей проволоки Глидден и Поспорь-на-Миллион Гейтс. Но если вы упустите возможность, погонитесь за толпой на Уолл-стрит, инвестируете слишком поздно, столкнетесь с нехваткой финансирования или просто потеряете бдительность, то рискуете оказаться на свалке в результате экономического кризиса — то, с чем сегодня сталкиваются многие талантливые, трудолюбивые люди.

Марк Твен в своих мемуарах «Налегке» передал это ощущение рухнувших ожиданий, когда размышлял о собственных приключениях в те годы на американском Западе. Его словами можно описать опыт почти каждого 25-летнего жителя царства скотоводов: «Так развеялись мои мечты. Так растаяло мое богатство. Так рухнул мой воздушный замок, повергнув меня в бездну отчаяния и скорби»[546]. Подобно многим скотоводам и ковбоям, Твен в 25 лет уехал из дома на Запад в поисках приключений, успеха и возможности разбогатеть. Вместо этого он нашел, по словам историка Хэмлина Хилла, «хладнокровных убийц, нечестных присяжных, бумажные спекуляции акциями и обманутые надежды, включая его собственные»[547].

Это был «естественный отбор» по Дарвину на открытых пастбищах, как это часто происходит в капиталистическом обществе, — борьба за выживание, стремление победить в конкуренции, адаптироваться на лету к меняющимся условиям, которые были связаны с появлением новых технологий, зарождением монополий, изменением законодательства, колебаниями рынков и нестабильностью погоды. С одной стороны, история «говяжьего бума» — это летопись поразительной человеческой изобретательности и технологического прогресса. С другой стороны, это типичная история бедствий, которые выпадают на долю тех, кто игнорирует экономические или экологические реалии в безоглядной погоне за американской мечтой. Эра скотоводства на открытых пастбищах и ее роль в формировании Америки заслуживают более широкой известности — хотя бы для того, чтобы послужить поучительным предостережением всем нам.

Послесловие

«Навеки выбитый из седла»

В 1903 г., через год после выхода в свет романа «Виргинец», Мортон Фрюэн повел своих детей на шоу Буффало Билла «Дикий Запад» в лондонском районе Эрлс-Корт. Старый разведчик и охотник на бизонов Билл Коди, который когда-то помогал русскому князю Алексею Романову убить своего первого бизона, уже давно прославился на весь мир как владелец странствующего цирка, который давал иностранцам возможность почувствовать атмосферу американского Старого Запада — с настоящими индейцами, инсценированными перестрелками, галопирующими лошадьми и выступлениями женщины-стрелка Энни Оукли. В период с 1887 по 1906 г. шоу восемь раз объехало Европу с гастролями, что способствовало популяризации мифа о ковбое во всем мире. Несколько участников шоу из Вайоминга опознали в толпе высокого Мортона Фрюэна, поскольку помнили его по ранчо на реке Паудер. Они пригласили его забраться на желтый дедвудский дилижанс[548], который теперь был частью шоу. Вместе с сидевшим рядом свояком — сэром Джоном Лесли — Фрюэн под бурные аплодисменты правил дилижансом на арене Эрлс-Корта, преодолев две «индейские засады».

Это было последнее появление Мортона Фрюэна в качестве ковбоя. И он выглядел счастливым, помогая в карикатурном виде представить миф, в создании которого принимал участие.

Его последним крупным предприятием стала сделка, которую он заключил в 1906 г. от имени канадской компании Grand Trunk Railroad, — развитие порта Принс-Руперт в провинции Британская Колумбия за опцион на приобретение тысячи акров земли. Но, как и Джозеф Маккой 39 лет назад при переговорах с другой железнодорожной компанией, Фрюэн не позаботился о том, чтобы оформить соглашение в письменном виде. Руководство компании, разумеется, пошло на попятный, начались многолетние судебные тяжбы, и Фрюэн не получил за свои усилия ни цента.

Как-то на одном из званых ужинов в Ирландии Фрюэн столкнулся со своим старым врагом и соседом по скотоводческой ферме Хорасом Планкеттом, который руководил ликвидацией фрюэновской компании Powder River Cattle. Этот субтильный на вид ирландец вернулся из Вайоминга на родину и добился большой известности (и рыцарского звания), развивая молочные кооперативы по всей Ирландии в условиях затяжного кризиса сельского хозяйства. Мужчины бросали друг на друга грозные взгляды, не вставая со своих мест, и отказались общаться. Помириться им удалось лишь в конце жизни, когда Планкетт великодушно простил давний долг Фрюэна.

Ирландский слуга Мортона Мак, который преданно служил ему с тех пор, как Мортон учился в Кембриджском университете, умер от рака горла за два года до смерти самого Фрюэна. Мак сопровождал Фрюэна в более чем сотне трансатлантических путешествий, зачастую работая без оплаты. В конце жизни он отрастил длинную белую бороду и, как говорили, был очень похож на Льва Толстого. «Мне бесконечно не хватает его появления по утрам», — писал Фрюэн в своих мемуарах.

Весной 1922 г. Фрюэн перенес инсульт. Осознав — возможно, впервые в жизни, — что ему суждено умереть, он сидел в кресле в тени одного из огромных суковатых дубов на территории своей обветшавшей усадьбы Брид-Плэйс и периодически кричал: «Я УМИРАЮ!» — всем, кто мог его слышать[549]. Он писал письма друзьям, сообщая, что находится на краю пропасти, но обращался уже не за деньгами, а за сочувствием[550]. У него развилась навязчивая идея по поводу кишечника[551], и в зимние месяцы он настаивал, что для того, чтобы «обеспечить дефекацию», его нужно отвозить за пять миль в более теплый ватерклозет в Брикволле — родовой усадьбе, где он появился на свет. Семья добивалась, чтобы его сделали рыцарем-командором ордена Британской империи, но такой чести ему так и не оказали — возможно, по той очевидной причине, что он ее не заслужил.

В конце концов у него отказала память, а затем и разум. Его перевезли в ближайший частный дом престарелых — «с мигающими глазами и расстегнутой ширинкой»[552]. Там, по словам одного из друзей, «он лежал, как умирающий бык в болотах Сассекса»[553]. Когда в сентябре 1924 г. Фрюэн скончался в возрасте 71 года, клерк отдела регистраций завещаний составил список его личных вещей, оценив их стоимость всего в 50 фунтов.

Его кончина дала богатый материал авторам некрологов. «Мортон Фрюэн, о смерти которого мы сообщали в другой колонке, был колоритной и в каком-то смысле трагической личностью, — писал один из авторов. — Он постоянно пытался достичь чего-то, но никогда не достигал»[554]. Другой назвал его обладателем «первоклассного ума, никогда не затруднявшего себя тщательным обдумыванием»[555]. Зато его друг Редьярд Киплинг видел в стремлениях Мортона мечтательную, романтическую сторону: «Он жил ярко и широко во всех смыслах, кроме того, который называется здравым смыслом, в свое полное удовольствие. Если бы он когда-нибудь добрался до „горшочка с золотом“ из своей мечты, он бы погиб»[556]. Мортона Фрюэна похоронили на семейном кладбище в Нортиаме, где он, «навеки выбитый из седла»[557], как выразился его племянник, «ожидает прощения долгов и возрождения серебра».

Автобиография Мортона Фрюэна «Мелтон-Моубрей и другие воспоминания», которую он начал писать за столом, поставленным в старой часовне в Брид-Плэйс, к моменту его смерти была написана лишь наполовину; тем не менее ее издали посмертно ограниченным тиражом.

В своих мемуарах Фрюэн с грустью вспоминал портрет леди Гилфорд[558] кисти Ганса Гольбейна, который видел в детстве висевшим на почетном месте на парадной лестнице главного зала в тюдоровском особняке Брикволл. Его отец купил портрет за 16 фунтов на аукционе Christie’s в 1848 г., когда с молотка распродавали предметы из крупного сельского поместья Стоу-Хаус[559]. Он помнил, как его старший брат Эдвард, отчаянно нуждаясь в деньгах в 1880-е гг., расстался с картиной за скромную сумму — несмотря на наставления отца никогда ее не продавать. Мортон размышлял, что если бы он выкупил портрет у брата, то одно это решение могло бы полностью изменить его судьбу. Несколько лет спустя он зашел в заставленный книгами кабинет Уильяма Вандербильта в его похожем на замок особняке на Пятой авеню на Манхэттене и обнаружил над камином портрет леди Гилфорд, «хорошо освещенный, удачно повешенный, выглядевший чрезвычайно достойно». Единственная на тот момент картина Гольбейна в Северной Америке стоила целое состояние.

Кажется весьма символичным, что сейчас эта картина, подаренная в итоге Уильямом Вандербильтом Метрополитен-музею, считается уже не работой Гольбейна, а ее копией. Мечты Мортона Фрюэна продолжали рушиться даже после его смерти.

Мортон Фрюэн, человек, основавший первую английскую акционерную скотоводческую компанию и руководивший созданием округа Джонсон, когда тот был еще девственной землей в составе Территории Вайоминг, с горечью вспоминал о том периоде: «Состояние, которое я намеревался сколотить, лежит грудами белеющих костей вдоль ручьев у подножия Бигхорнских гор»[560]. В мемуарах он называл свои приключения на Западе «Великой скотоводческой катастрофой»; именно так и было — как для него, так и для многих из его соотечественников. В общей сложности британцы потеряли около 20 из 45 вложенных миллионов, или 478 млн долларов в пересчете на современные деньги. Может показаться, что это не так уж и много, но в те времена вся экономика страны составляла около 33 млрд долларов[561]. Англичане быстро списали в убытки около 10 млн долларов[562], а шотландцы — около 8 млн. Конечно, значительная часть этих денег в благоприятные годы приносила дивиденды, однако шотландец Джон Клей весьма сомневался в том, что удастся обнаружить прибыль хотя бы в один цент, если суммировать все прибыли[563] и убытки в области скотоводства на открытых пастбищах за период с 1870 по 1888 г.

Не все эти деньги просто испарились во время Большого падежа и последовавшей за ним затяжной рецессии. Более того, можно утверждать, что инвестиции, осуществленные такими людьми, как Фрюэн и де Морес, хотя и не окупились, тем не менее сыграли важную роль в финансировании развития американского Запада. Они помогли создать новые прибыльные отрасли (например, производство колючей проволоки и шляп-стетсонов), а также множество мелких предприятий в скотоводческих городках. Кроме того, британцам принадлежат заслуги по улучшению пород скота и внедрению некоторых лучших — и худших — методов хозяйствования на ранчо.

Несколько шотландских скотоводческих компаний выстояли в период длительного спада и сумели добиться неплохих результатов, когда отрасль восстановилась. В отличие от своих английских коллег, которые в основном фиксировали убытки и уходили из бизнеса, шотландские инвесторы рассматривали ситуацию в долгосрочной перспективе и во многих случаях предпочитали провести реструктуризацию и сократить расходы. Будучи опытными инвесторами в недвижимость, многие из них осмотрительно выкупили часть земель на территории своих ранчо. Несколько таких ранчо — Matador, Swan, Prairie и Western — не только выжили в годы депрессии, но и принесли скромные дивиденды своим акционерам. Другие заработали достаточно денег благодаря постепенному удорожанию земли, продав ее с солидной прибылью в начале XX в.[564] Сегодня такие ранчо продаются за десятки миллионов долларов — чаще всего в качестве статусных активов для сверхбогатых людей.

Одним из немногих скотоводов, переживших ту эпоху и сохранивших свое состояние, был Джон Клей. К 1913 г. он возглавлял чрезвычайно успешное чикагское комиссионное агентство по продаже скота Clay, Robinson and Company с годовым оборотом 120 млн долларов; этой организации принадлежало 15 региональных банков. В 1922 г. он отправился в путь, чтобы выступать с ностальгической речью «Возвращение к фургону». В ней он ратовал за возрождение старых идеалов системы открытых пастбищ: «Это возвращение к фургону, к работе, к старой кобыле с колокольчиком и недовольному крику повара по утрам: „Подъем, парни“»[565]. Он утверждал, что только благодаря упорному труду, продуманному управлению и недопущению вмешательства государства крупные скотоводы смогут восстановить свои состояния. Подход, основанный на открытом выпасе, все еще мог быть эффективным и оставался наилучшим вариантом использования незанятых государственных земель, составлявших огромную часть засушливой территории американского Запада. Поскольку репутация Клея была испорчена участием в войне в округе Джонсон, его призыв в основном игнорировали. Но если идеи Аллана Сэйвори об использовании стад крупного рогатого скота для борьбы с опустыниванием подтвердятся, последнее слово может остаться за проницательным шотландцем — возможно, он опередил свое время на столетие.

Скотовод из Монтаны Грэнвилл Стюарт всегда испытывал волнение, когда видел и слышал приближающийся гурт на перегоне. Впереди обычно катился кухонный фургон, а рядом шли рысью лошади из запасного табуна — ремуды. Дальше длинной, извивающейся лентой тянулось стадо толкающихся, мычащих лонгхорнов — масса покачивающихся голов и острых блестящих рогов; грохот их копыт нарастал по мере приближения животных. Солнце, как всегда, играло на кончо{155} седел, уздечках, шпорах и перламутровых рукоятях шестизарядных револьверов погонщиков. Яркий штрих к картине добавляли красные платки, повязанные на шеях ковбоев.

Когда дни великих перегонов закончились, поскольку им мешали обосновавшиеся на тех землях переселенцы, карантины и изгороди из колючей проволоки, это незабываемое зрелище исчезло, как исчезли гигантские стада бизонов, закрывавшие небо стаи странствующих голубей и полчища саранчи Скалистых гор; все они вымерли в эпоху открытых пастбищ. Миф о благородном, мужественном и независимом ковбое остался под слоем пыли, осевшей после перегонов.

Что касается Тедди Блю Эбботта, то он испытывал горькую радость от того, что стал фермером, как когда-то его отец. «Я всегда работал на крупных ранчо и свысока смотрел на поселенцев, а теперь оказался по другую сторону забора и узнал, как чертовски трудно начать, будучи бедным, и чего-то добиться». К своему удивлению, он обнаружил, что фермерская работа требует гораздо больше усилий — больше физического труда, а зачастую и езды верхом, — нежели выпадало на его долю в те годы, когда он зарабатывал 40 долларов в месяц в качестве ковбоя. Для начала он арендовал свой первый дом — небольшую, плохо утепленную каркасную постройку без мебели и отопления. В первую ночь в новом доме они с Мэри спали на его ковбойской скатке, расстеленной на голом полу. Позже они никогда не забывали, как крысы перебегали через них, пока они пытались заснуть, прижимаясь друг к другу.

Он посадил небольшой сад, нарубил деревьев, чтобы построить бревенчатую хижину, и приобрел свой первый скот. Каждый день доил двух коров, копал оросительные канавы и ухаживал за садом. В первую осень раскладывал на брезенте свежескошенный овес и молотил его, отделяя зерна от мякины. Продавал шахтерам в соседних горах пшеницу, картофель и масло. За год Эбботт получил 680 долларов прибыли, которые вложил в свою ферму. Прикупил еще десять дойных коров и стал ежедневно продавать молоко в расположенный в семи милях пансион в Мейдене (штат Монтана). К 1900 г. у него было скромное стадо и право выпаса на 2000 акрах земли (около 810 га). К 1919 г. у Тедди Блю в банке лежало 50 000 долларов. Затем в скотоводстве наступил очередной кризис, и удача отвернулась от него: «Я потерял почти все. Такова жизнь на Западе».

Он начал все заново.

Тедди Блю и Мэри вырастили восьмерых детей — пятерых мальчиков и трех девочек. К концу жизни у бывшего ковбоя было четырнадцать внуков и одна правнучка. Он мог наблюдать, как эволюционировали методы разведения скота: теперь преобладали небольшие ранчо, огороженные колючей проволокой, где зимой скот кормили сеном, которое заготавливали в течение лета. Эббот прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как большинство ковбоев и скотоводов отказались от оружия, хотя не соглашался расстаться со своим. «Шестизарядный револьвер — это чертовски полезная компания, — писал он в своих мемуарах. — Если ты сломаешь ногу, можешь подать сигнал. Если идешь пешком, можешь подстрелить зайца. Если на тебя напали, можешь защитить себя»[566].

Эпоха открытых пастбищ давно прошла, и лихой ковбой стал, по словам Тедди Блю, «доисторической расой»[567]. Хотя Эбботт восхищался наездниками на бронко на местных родео, к новому поколению ковбоев он относился пренебрежительно, считая, что езда вдоль изгородей в поисках провисшей или оборванной колючей проволоки, сгон скота на пастбищах или прессование сена в тюки в летние месяцы не могут сравниться с той работой, которую в прежние времена выполняли ковбои на открытых пастбищах. «Чтобы считаться настоящим пастухом старой закалки, человеку должно быть не меньше семидесяти пяти. Я начинал молодым, и мне уже семьдесят восемь. Сейчас нас осталось всего несколько человек, и мы разбросаны от Техаса до Канады. Остальные навсегда покинули этот фургон. Я надеюсь, что они нашли хорошую воду и много травы. И где бы они ни были, я хочу туда попасть»[568].

7 апреля 1939 г., всего через несколько дней после выхода в свет его мемуаров «Мы гнали их на север: воспоминания гуртовщика», ковбой Эдвард Чарльз Тедди Блю Эбботт мирно скончался во сне.

Благодарности

Когда мне было девять лет, моя семья побывала в отпуске на ранчо 7D в окрестностях Коди (штат Вайоминг), и поход в горы Абсарока познакомил меня с американским Западом. В 16 лет я приехал на ранчо Strang Hereford Ranch в Карбондейле (штат Колорадо), где пас скот, прессовал тюки сена, чинил изгороди и ездил на бронко во время родео. Однако то, что мы с женой в 2006 г. решили переехать в Джексон (штат Вайоминг), в большей степени связано с моей мамой Бетси Уаймен, которая познакомила нас с этим городком. Она влюбилась в эти края (и в ковбоя), когда впервые побывала здесь со своим отцом в 1946 г., и они остановились в качестве гостей на знаменитом ранчо White Grass Ranch. Мама, как никто другой, ценила то, что может предложить Запад. Жаль, что она не успела прочитать эту книгу.

Летом 2014 г. мы с женой и нашей бельгийской овчаркой Шэдоу на переднем сиденье объехали северные открытые пастбища американского Запада, посетив многие места, упомянутые в этой книге, — Шайенн (штат Вайоминг); Бедлендс в Северной Дакоте; Национальный парк Теодора Рузвельта; Майлс-Сити (штат Монтана); ранчо TA под Баффало (штат Вайоминг) — место войны в округе Джонсон. Мы также осмотрели многие музеи и достопримечательности, посвященные истории Запада; все они перечислены ниже. Посещение лондонских библиотек в поездках 2014 и 2015 гг. позволило написать фрагменты книги, посвященные роли английских и шотландских инвесторов в зарождающейся американской торговле скотом. Несколько раз я наведывался в Центр американского наследия при Университете Вайоминга в Ларами, который располагает, пожалуй, лучшей коллекцией документов, относящихся к скотоводческим ранчо открытых пастбищ.

За помощь в моих исследованиях и подготовке рукописи я выражаю признательность и благодарность всем работникам следующих библиотек, музеев и исторических коллекций — как физических, так и цифровых:

Вайоминг

Центр американского наследия при Университете Вайоминга, Ларами; прекрасный сайт Г. Б. Добсона «Истории и тропы Вайоминга»; Ассоциация скотоводов Вайоминга, Шайенн; Историческое общество штата Вайоминг и его прекрасный сайт WyoHistory.org; Центр Буффало Билла, Коди; Рэй Хаммонд и музей Old Trail Town, Коди; исторический район Рейнсфорд, Шайенн; Национальный музей искусства дикой природы, Джексон; Библиотека округа Титон, Джексон; Киэнн Лэнгфорд и Музей округа Карбон, Ролинс; Историческое общество и музей Джексон-Хоул, Джексон; ранчо TA, Баффало; Джон Гэвин и Сильвия Брунер и Мемориальный музей Джима Гэтчелла, Баффало; библиотека округа Джонсон, Баффало; Центр охраны хищных птиц Teton Raptor Center, Уилсон; музей в Дубойсе и Исторический центр Уинд-Ривер, Дубойс.

Монтана

Музей Range Riders, Майлс-Сити; Национальный памятник «Поле битвы при Литл-Бигхорне», Кроу-Эйдженси; Историческое общество Монтаны, Хелена; музейный комплекс имени Чарльза Мариона Рассела, Грейт-Фолс; Зал славы ковбоев Монтаны и Центр западного наследия, Биг-Тимбер; легендарные Вирджиния-Сити и Невада-Сити.

Северная Дакота

Национальный парк Теодора Рузвельта, Медора; Государственный исторический памятник «Шато» де Мореса, Медора; Чимни-парк, Медора; Центр им. Теодора Рузвельта при университете Дикинсона, Дикинсон; Центр наследия Северной Дакоты, Бисмарк; Историческое общество Северной Дакоты, Бисмарк.

Другие штаты и государства

Библиотека Конгресса США, Вашингтон (округ Колумбия); Служба национальных парков США; Министерство внутренних дел США, Вашингтон (округ Колумбия); Библиотека редких книг и рукописей Бейнеке, Йельский университет, Нью-Хейвен (штат Коннектикут); Коллекция Теодора Рузвельта в Библиотеке Хоутона, Гарвардский университет, Кембридж (штат Массачусетс); Питер Тромбетта и Порселлианский клуб, Кембридж (штат Массачусетс); Твид Рузвельт и Ассоциация Теодора Рузвельта; национальная историческая достопримечательность Сагамор-Хилл, Ойстер-Бей (штат Нью-Йорк); национальная историческая достопримечательность «Место рождения Теодора Рузвельта»{156}, Нью-Йорк (штат Нью-Йорк); Нью-Йоркская публичная библиотека, Нью-Йорк (штат Нью-Йорк); Библиотека и музей Моргана, Нью-Йорк (штат Нью-Йорк); Национальная ассоциация скотоводов, Сентенниал (штат Колорадо); Марва Фелчин и Музей американского Запада Отри, Лос-Анджелес (штат Калифорния); Национальный музей ковбоев и западного наследия, Оклахома (штат Оклахома); Публичная библиотека Айдахо-Фолс, Айдахо-Фолс (штат Айдахо); Музей естественной истории Санта-Барбары, Санта-Барбара (штат Калифорния); Публичная библиотека Санта-Барбары, Санта-Барбара (штат Калифорния); Честлтон-Хаус и сад Честлтон-Гарден, Мортон-ин-Марш, Оксфордшир (Англия); Лондонская библиотека, Лондон (Англия); Коллекция редких книг и рукописей Британской библиотеки, Лондон (Англия).

За помощь с фотоиллюстрациями выражаю благодарность Стейси Байерс из Captured Spirit Photography, Санта-Барбара (штат Калифорния), и Крису Оуэну из Samy’s Camera, Санта-Барбара (штат Калифорния).

Я хотел бы также выразить признательность следующим друзьям и коллегам за их теплые слова поддержки: Дику Уину, Джо Даунингу, Барбаре Доран, Джону Ферритеру, Рэнди Стоуну, Люку Свитланду, Прайору Паркеру и Марии Канале, Уильяму и Сьюзане Шилин, Стивену и Джо-Энн Колвилл-Ривз, Роджеру Тулчину, Энн Смит, Норману Перлману, Деннису Бейкеру, Неду Бейкону, Данкану Коппеку, Роджеру Смиту, Эми Маккарти, Бротону Кобурну, Маартье де Вольф, Скотту Спектору и Сэнди Мазуру, Роберту и Каролине Пизано, Стиву и Терри Френкель.

Я особенно благодарен своей семье, прежде всего отцу, Уинтропу Ноултону, который, к счастью, воспитал своих детей в любви к книгам и идеям. Также я благодарен вам, Уин Ноултон, Оливер и Лиза Ноултон, Элиза и Марк Оуслер, Саманта Ноултон, Стэнли Ноултон, Том Уаймен — младший и Лиза Уаймен-Стоуэлл, Питер и Алиса Уаймен, Майкл и Джанет Уаймен. Сердечно благодарю также Максин Гроффски за советы, которые она давала мне на протяжении многих лет, и за то, что помогла мне начать заниматься писательским ремеслом. Особенно поддерживали меня мои тесть и теща, Питер и Анджела Хеймс. И я в огромном долгу перед своей мачехой, Грейс Ноултон, которая в детстве познакомила меня с миром природы, пристрастив к орнитологии.

Я не мог желать более умного и талантливого редактора, нежели Имон Долан из издательства Houghton Mifflin Harcourt. Его превосходная репутация вполне заслужена. Также я глубоко признателен за помощь моему агенту Джеффу Оурвану из литературного агентства Jennifer Lyons, чьи мудрые советы оказались столь же бесценными, как и его безупречные литературные суждения.

И наконец, ни одно слово из этой книги не появилось бы без любви, поддержки и терпения моей жены Пиппы, моей английской розы.

Библиография

Abbott, E. C. «Teddy Blue», and Helena Huntington Smith, We Pointed Them North: Recollections of a Cowpuncher, rev. ed., University of Oklahoma Press, 1955. Впервые опубликовано в 1939 г. издательством Farrar & Rinehart.

Adams, Andy, The Log of a Cowboy, Houghton Mifflin, 1903.

Adams, Ramon F., The Old-Time Cowhand, Bison Books, 1989. Впервые опубликовано в 1961 г. издательством Macmillan Company.

—. The Rampaging Herd: A Bibliography of Books and Pamphlets on Men and Events in the Cattle Industry, University of Oklahoma Press, 1959.

Agnew, Jeremy, Medicine in the Old West: A History, 1850–1900, McFarland & Company, 2010.

Allen, Frederick, A Decent Orderly Lynching: The Montana Vigilantes, University of Oklahoma Press, 2004.

Allen, Richard M., «Harvard Men in the Range Cattle Industry», Harvard Graduates Magazine, vol. 2, 1894, 183–92.

Anderson, Terry L., and Peter J. Hill, The Not So Wild, Wild West: Property Rights on the Frontier, Stanford Economics and Finance, 2004.

Andrews, Allen, The Splendid Pauper, George G. Harrap & Company, 1968.

Aron, Stephen, The American West: Very Short Introduction, Oxford University Press, 2014.

—. «A History of the American West in the Twilight Zone», YouTube, August 21, 2013.

Athearn, Robert G., High Country Empire: The High Plains and Rockies, McGraw-Hill Book Company, 1960.

—. Westward the Briton, Bison Books, 1962. Впервые опубликовано в 1953 г. издательством Charles Scribner’s Sons.

Atherton, Lewis, The Cattle Kings, Bison Books, 1972. Впервые опубликовано в 1961 г. издательством Indiana University Press.

Baber, D. F., The Longest Rope: The Truth About the Johnson County Cattle War, Caxton Printers, 1940.

Barbour, Michael G., and William Dwight Billings, North American Terrestrial Vegetation, 2nd ed., Cambridge University Press, 1999.

Bird, Isabella Lucy, A Lady’s Life in the Rocky Mountains, G. P. Putnam’s Sons, 1886. Впервые опубликовано в 1879 г. в Лондоне.

Bollinger, Gil, and the Jim Gatchell Memorial Museum, Buffalo: Images of America, Arcadia Publishing, 2009.

Brands, H. W., American Colossus: The Triumph of Capitalism, 1865–1900, Doubleday, 2010.

Bratt, John, Trails of Yesterday, Bison Books, 1980. Впервые опубликовано в 1921 г. издательством University Publishing Company.

Bray, Charles I., and James Brisbin, Bankers and Beef: American Farmers and the Rise of Agribusiness, Arno Press, 1975 (репринты изданий 1928 и 1881 гг. Financing the Western Cattleman и The Beef Bonanza соответственно).

Brinkley, Douglas, The Wilderness Warrior: Theodore Roosevelt and the Crusade for America, HarperCollins, 2009.

Britt, Albert, Turn of the Century, Barre Publishers, 1966.

Brooks, Chester L., and Ray H. Mattison, Theodore Roosevelt and the Dakota Badlands, National Park Service, 1958.

Brooks, John, Business Adventures: Twelve Classic Tales from the World of Wall Street, Open Road Integrated Media, 2014.

Brown, Dee, The American West, Charles Scribner’s Sons, 1994.

—. Bury My Heart at Wounded Knee: An Indian History of the American West, Open Road Integrated Media, 2000.

Brown, Mark H., and W. R. Felton, Before Barbed Wire: L. A. Huffman, Photographer on Horseback, Bramhall House, 1961.

Brown, Robert L., Saloons of the American West, Sundance Publications, 1978.

Bueher, Walter, Meat from Ranch to Table, Morrow, 1956.

Burns, Ken, New Perspectives on the West: Episode Seven, The Geography of Hope, PBS.org., 2001.

Burroughs, John Rolfe, Guardian of the Grasslands: The First Hundred Years of the Wyoming Stock Growers Association, Wyoming Stock Growers Association, 1971.

Burt, Nathaniel, Wyoming, Fodor’s Travel Publications, 1995.

Cannadine, David, The Decline and Fall of the British Aristocracy, Random House, 1990.

Canton, Frank M., Frontier Trails: The Autobiography of Frank M. Canton, University of Oklahoma Press, 1966. Впервые опубликовано в 1930 г. издательством Houghton Mifflin.

Carlson, Laurie Winn, Cattle: An Informal Social History, Ivan R. Dee, 2001.

Carlson, Paul H., The Cowboy Way: An Exploration of History and Culture, Texas Tech University Press, 2000.

Carson, Rachel, The Sea Around Us, Oxford University Press, 1951.

—. Silent Spring, Houghton Mifflin, 1962.

Clark, Walter Van Tilburg, The Ox-Bow Incident, Modern Library, 2001. Впервые опубликовано в 1940 г. издательством Random House.

Clay, John, «The Cheyenne Club: Recollections of an Organization Once Famous in Connection with the Development of the Western Cattle Trade», The Breeder’s Gazette, 1916, vol. 70.

—. My Life on the Range, University of Oklahoma Press, 1962 (репринт собственного издания 1924 г.).

—. «Royal Agriculture Commission: Report of Mr. Clare Sewell Read and Mr. Albert Pell, MP, Clare Read», September 1, 1880, The British Trade Journal and Export World, vol. 18.

Coburn, Walt, Pioneer Cattlemen in Montana: The Story of the Circle C Ranch, University of Oklahoma Press, 1968.

Cook, James, Longhorn Cowboy, Putnam, 1942.

Craighead, Franck C., For Everything There Is a Season: The Sequence of Natural Events in the Grand Teton — Yellowstone Area, Falcon Press Publishing Company, 1994.

Cronon, William, Nature’s Metropolis: Chicago and the Great West, W. W. Norton & Company, 1991.

Current, Karen, Photography and the Old West, Harry N. Abrams, 1986.

Dale, Edward Everett, Cow Country, 2nd ed., University of Oklahoma Press, 1965. Впервые опубликовано в 1942 г.

—. The Range Cattle Industry, University of Oklahoma Press, 1930.

Danz, Harold P., Of Bison and Man, University Press of Colorado, 1997.

Darimont, Chris T., Caroline H. Fox, Heather M. Bryan, and Thomas E. Reimchen, «The Unique Ecology of Human Predators», Science, August 21, 2015.

Darwin, Charles, The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex, 2nd ed., D. Appleton & Company, 1927. Впервые опубликовано в 1871 г. издательством John Murray.

Davis, John W., Wyoming Range War: The Infamous Invasion of Johnson County, University of Oklahoma Press, 2010.

Davis, Richard Harding, The West from a Car-Window, Harper & Brothers, 1892.

DeArment, Robert K., Alias Frank Canton, University of Oklahoma Press, 1996.

Di Silvestro, Roger L., Theodore Roosevelt in the Badlands: A Young Politician’s Quest for Recovery in the American West, Walker & Company, 2011.

Dobie, J. Frank, The Longhorns, University of Texas Press, 1982. Впервые опубликовано в 1941 г. издательством Little Brown and Company.

Dobson, G. B., Wyoming Tales and Trails, http://www.wyomingtalesand trails.com/cheyenne4a.html.

Dodge, Richard Irving, The Hunting Grounds of the Great West: A Description of the Plains, Game, and Indians of the Great North American Desert, 2nd ed., Chatto & Windus, 1878.

Dolman, Claude E., and Richard J. Wolfe, Theobald Smith, Microbiologist: Suppressing the Diseases of Animals and Man, Boston Medical Library, 2003.

Donahue, Debra L., The Western Range Revisited: Removing Livestock from Public Lands to Conserve Native Biodiversity, University of Oklahoma Press, 1999.

Dresden, Donald, The Marquis de Morès: Emperor of the Bad Lands, University of Oklahoma Press, 1970.

Duffield, George, «Driving Cattle from Texas to Iowa, 1866», Annals of Iowa, vol. 14, no. 4, April 1924.

Dunlop, Thomas R., Saving America’s Wildlife: Ecology and the American Mind, 1850–1990, Princeton University Press, 1988.

Dykstra, Robert R., The Cattle Towns, Alfred A. Knopf, 1968.

Eckhardt, C. F., «Texas Fever: The Winchester Quarantine», July 5, 2009, Texasscapes.com, http://www.texasescapes.com/CFEckhardt/Charley-Eckhardt-Texas.htm.

Erdoes, Richard, Saloons of the Old West, Alfred A. Knopf, 1979.

Etulain, Richard W., Writing Western History: Essays on Major Western Historians, University of New Mexico Press, 1991.

EyeWitness to History, «The Hanging of Tom Horn, 1903», www.eye.witnesstohistory.com, 2012.

Flag, O. H., A Big Horn Tale: Volume 8, A Review of the Cattle Business in Johnson County Wyoming Since 1882 and the Causes That Led to the Recent Invasion, the Jim Gatchell Memorial Museum Press, 2008 (репринт с серии статей 1892 г. в Buffalo Bulletin).

Forbis, William H., The Old West: The Cowboys, Time-Life Books, 1973.

Frantz, Joe B., and Julian Ernest Choate Jr., The American Cowboy, Thames and Hudson, 1956.

Frewen, Moreton, Free Grazing: A Report to the Shareholders of the Powder River Cattle Co. Limited, Steel & Jones, 1883.

—. Frewen Papers 1823–1934, Library of Congress.

—. Melton Mowbray and Other Memories, Herbert Jenkins, 1924.

Frink, Maurice, Cow Country Cavalcade, Wyoming Stock Growers Association, 1954.

Frink, Maurice, W. Turrentine Jackson, and Agnes Wright Spring, When Grass Was King: Contributions to the Western Cattle Industry Study, University of Colorado Press, 1956.

Gage, Jack R., The Johnson County War Is/Ain’t a Pack of Lies, Flintlock Publishing, 1967.

Galbraith, John Kenneth, A Short History of Financial Euphoria, Penguin Books, 1990.

Gallogly, Elmore E., «Letter to Mary A. Gallogly», February 10, 1887, Gallogly Family History, Montana Historical Society.

Gard, Wayne, The Chisholm Trail, University of Oklahoma Press, 1954. Goodspeed, Thomas W., «Gustavus Franklin Swift, 1839–1903», The University Record, vol. 7, no. 2, April 1921.

Goodwin, Doris Kearns, The Bully Pulpit: Theodore Roosevelt and the Golden Age of Journalism, Simon & Schuster, 2013.

Goplen, Arnold O., «The Career of the Marquis de Morès in the Bad Lands of North Dakota», North Dakota History, vol. 13, nos. 1 and 2, January — April 1946.

Gressley, Gene M., Bankers and Cattlemen, University of Nebraska Press, 1971. Впервые опубликовано в 1966 г. издательством Alfred A. Knopf.

—. «Teschemacher and DeBillier Cattle Company», The Business History Review, vol. 33, no. 2, Summer 1959, 121–37.

Gutherie, A. B., Jr., The Big Sky, Houghton Mifflin, 1952.

Gwynne, S. C., Empire of the Summer Moon: Quanah Parker and the Rise of the Comanches, Scribner, 2010.

Hagedorn, Hermann, Roosevelt in the Bad Lands, Houghton Mifflin, 1921.

—. Memorial Edition: Works of Theodore Roosevelt, 24 volumes, Charles Scribner’s Sons, 1923–26.

Haight, Gordon S., The Portable Victorian Reader, Viking Press, 1972.

Hayes, A. A., Jr., «The Cattle Ranches of Colorado.» Harper’s New Monthly Magazine, November 1879, 891.

Hayter, Earl W., «Barbed Wire Fencing: A Prairie Invention, Its Rise and Influence in the Western States», http://xroads.virginia.edu/~drbr/b_arb1.html.

Haywood, C. Robert, Cowtown Lawyers: Dodge City and Its Attorneys, 1876–1886, University of Oklahoma Press, 1988.

Heidenreich-Barber, Virginia, Aristocracy on the Western Frontier: The Legacy of the Marquis de Morès, State Historical Society of North Dakota, 1994.

Holt, R. D., «The Proposed National Cattle Trail», The Cattleman, 1943.

Horn, Tom, Life of Tom Horn: Government Scout & Interpreter, University of Oklahoma Press, 1964. Впервые опубликовано в 1904 г. издательством John C. Coble.

Hornaday, William T., The Extermination of the American Bison, U. S. Government Printing Office, 1889.

Hufsmith, George W., The Wyoming Lynching of Cattle Kate, 1889, High Plains Press, 1993.

Hunter, J. Marvin, and George W. Saunders, editors, The Trail Drivers of Texas, University of Texas Press, 1985 (репринт издания 1924 г.).

Hyatt, Norman H., An Uncommon Journey: Book One of the History of Old Dawson County, Montana Territory, the Biography of Stephen Norton Van Blaricom, Sweetgrass Books, 2010.

Igler, David, Industrial Cowboys: Miller and Lux and the Transformation of the Far West, 1850–1920, University of California Press, 2001.

Jackson, W. Turrentine, The Enterprising Scot: Investors in the American West After 1873, Edinburgh University Press, 1968.

—. «The Wyoming Stock Growers’ Association: Its Years of Temporary Decline, 1886–1890.» Agricultural History, vol. 22, no. 4 (October 1948), 260–70.

Jamieson, Dale, Reason in a Dark Time: Why the Struggle Against Climate Change Failed — and What It Means for Our Future, Oxford University Press, 2014.

Jones, Stephen R., and Ruth Carol Cushman, A Field Guide to the North American Prairie, Houghton Mifflin, 2004.

Kehoe, Elisabeth, The Titled Americans: Three American Sisters and the British Aristocratic World into Which They Married, Grove Press, 2004.

Kennon, Bob, From the Pecos to the Powder: A Cowboy’s Autobiography, University of Oklahoma Press, 1965.

Kludt, Amanda, «Remembering Delmonico’s, New York’s Original Restaurant», June 29, 2011. http://ny.eater.com/2011/6/29/6673317/remembering-delmonicos-new-yorks-original-restaurant#4289408.

Knight, Dennis H., Mountains and Plains: The Ecology of Wyoming Landscapes, Yale University Press, 1994.

Kramer, Jane, The Last Cowboy, Harper & Row, 1978.

Krell, Alan, The Devil’s Rope: A Cultural History of Barbed Wire, Reaktion Books Ltd., 2002.

Lamar, Howard R., The New Encyclopedia of the American West, Yale University Press, 1998.

Lang, Lincoln A., Ranching with Roosevelt, J. B. Lippincott Company, 1926.

Langford, Nathaniel Pitt, Vigilante Days and Ways, Volumes 2 and 3, D. D. Merrill Company, 1893. Впервые опубликовано в 1890 г. издательством J. G. Cupples Company.

Larson, T. A., History of Wyoming, University of Nebraska Press, 1965.

—. Wyoming: A History, W. W. Norton & Company, 1977.

Lubow, Arthur, The Reporter Who Would Be King: A Biography of Richard Harding Davis, Scribner, 1992.

Leppart, Gary, Medora and Theodore Roosevelt National Park, Arcadia Publishing, 2007.

Leslie, Anita, Mr. Frewen of England: A Victorian Adventurer, Hutchinson & Company, 1966.

Leslie, Shane, Studies in Sublime Failure, Ernest Benn, 1932.

Lewis, Theodore B., «The National Cattle Trail, 1883–1886», Nebraska History, vol. 52 (1971), 204–20.

Limerick, Patricia Nelson, The Legacy of Conquest: The Unbroken Past of the American West, W. W. Norton & Company, 1987.

Macdonald, James, Food from the Far West; or, American Agriculture, William P. Nimmo, 1878.

Mann, Charles C., 1491: New Revelations of the Americas Before Columbus, Alfred A. Knopf, 2005.

Martin, Cy, Whiskey and Wild Women, Hart Publishing Company, 1974.

May, Michele, «Aviators: Quentin Roosevelt — He Died Fighting», Aviation History, January 2008.

McCallum, Henry D., and Frances T. McCallum, The Wire That Fenced the West, University of Oklahoma Press, 1965.

McCarthy, Michael, «The First Sagebrush Rebellion: Forest Reserves and States Rights in Colorado and the West, 1891–1907», http://www.foresthistory.org/Publications/Books/Origins_National_Forests/sec 13.htm.

McCoy, Joseph G., Historic Sketches of the Cattle Trade of the West and Southwest, Ramsey, Millett & Hudson, 1874.

McCullough, David, Mornings on Horseback: The Story of an Extraordinary Family, a Vanished Way of Life, and the Unique Child Who Became Theodore Roosevelt, Simon & Schuster, 1981.

McCutcheon, Marc, Everyday Life in the 1800s: A Guide for Writers, Students, and Historians, Writer’s Digest Books, 2001.

McPhee, John, Rising from the Plains, Farrar, Straus and Giroux, 1986.

McWilliams, James E., «All Sizzle and No Steak: Why Allan Savory’s TED Talk About How Cattle Can Reverse Global Warming Is Dead Wrong», http://www.slate.com/articles/life/food/2013/04/allan_savory_s_ted_talk_is_wrong_and_the_benefits_of_holistic_grazing_have.html.

Mechau, Vaughn, «John Bull in the Cattle Country», Rocky Mountain Empire Magazine, March 28, 1948.

Mercer, A. S., The Banditti of the Plains, University of Oklahoma Press, 1975 (репринт издания 1894 г.).

Metz, Leon Claire, The Encyclopedia of Lawmen, Outlaws, and Gunfighters, Facts on File, 2003.

Millard, Candice, The River of Doubt: Theodore Roosevelt’s Darkest Journey, Doubleday, 2005.

Milner, Clyde A., II, Anne M. Butler, and David Rich Lewis, Major Problems in the History of the American West, 2nd ed., Houghton Mifflin, 1997.

Milner, Clyde A., II, Carol A. O’Connor, and Martha A. Sandweiss, The Oxford History of the American West, Oxford University Press, 1994.

Morris, Edmund, The Rise of Theodore Roosevelt, Modern Library, 2001. Впервые опубликовано в 1979 г. издательством Coward, McCann & Geoghegan.

—. Theodore Rex, Random House, 2001.

Morris, Roy Jr., Sheridan: The Life and Wars of General Phil Sheridan. Crown Publishing, 1992.

Mothershead, Harmon Ross, The Swan Land and Cattle Company, Ltd., University of Oklahoma Press, 1971.

Mullins, Reuben B., Pulling Leather: Being the Early Recollections of a Cowboy on the Wyoming Range, 1884–1889, High Plains Press, 1988.

Muttulingam, Sanjayan, Earth: A New Wild, Episode 2: «Plains», National Geographic Studios in association with Passion Planet, www.pbs.org/earth-a-new-wild/home/.

Nash, Roderick Frazier, The Rights of Nature: A History of Environmental Ethics, University of Wisconsin Press, 1989.

—. Wilderness and the American Mind, 4th ed., Yale University Press, 1982. Впервые опубликовано в 1967 г. издательством Yale University Press.

Niemi, Steven M., «Theobald Smith: Brief Life of a Pioneering Comparative Pathologist, 1859–1934», Harvard Magazine, July — August 2009.

Nimmo, Joseph, Report in Regard to the Range and Ranch Cattle Business of the United States, Government Printing Office, 1885.

Noel, Thomas J., The City and the Saloon: Denver, 1858–1916, University of Nebraska Press, 1992.

Noss, Reed F., and Allen Y. Cooperrider, Saving Nature’s Legacy: Protecting and Restoring Biodiversity, Island Press, 1994.

O’Connor, T. P., «The Late Mr. Moreton Frewen: A Personal Memoir», The Daily Telegraph, September 1924. Frewen Papers, American Heritage Center, University of Wyoming.

Officer, Lawrence H., and Samuel H. Williamson, «Measures of Worth», MeasuringWorth, 2012. www.measuringworth.com/worthmeasures.php.

O’Neal, Bill, Cattlemen vs. Sheepherders: Five Decades of Violence in the West, 1880–1920, Eakin Press, 1989.

—. Historic Ranches of the Old West, Eakin Press, 1997.

—. The Johnson County War, Eakin Press, 2004.

Osgood, Ernest Staples, The Day of the Cattlemen, University of Chicago Press, 1957. Впервые опубликовано в 1929 г. Миннесотским университетом.

Pagnamenta, Peter, Prairie Fever: British Aristocrats in the American West, 1830–1890, W. W. Norton & Company, 2012.

Parkman, Francis, Jr., The Oregon Trail, Caxton House, 1944.

Parsons, Cynthia, George Bird Grinnell: A Biographical Sketch, Grinnell and Lawton Publishing, 1993.

Payne, Darwin, Owen Wister: Chronicler of the West, Gentleman of the East, University of Nebraska Press, 1985.

Pelzer, Louis, The Cattlemen’s Frontier, Arthur H. Clark Company, 1936.

Pender, Rose, A Lady’s Experience in the Wild West in 1883, University of Nebraska Press, 1985. Впервые опубликовано в 1888 г. в Лондоне.

Pennell-Elmhirst, Captain «Brooksby», The Cream of Leicestershire: Eleven Seasons’ Skimmings, Notable Runs and Incidents of the Chase (Selected and Republished from «The Field»), George Routledge, 1883.

Penrose, Charles B., A Big Horn Tale: Volume 4, The Rustler Business, the Jim Gatchell Memorial Museum Press, 2008 (репринт отчета 1914 г.).

Pinchot, Gifford, The Fight for Conservation, Doubleday, Page & Company, 1910.

Punke, Michael, Last Stand: George Bird Grinnell, the Battle to Save the Buffalo, and the Birth of the New West, University of Nebraska Press, 2009. Впервые опубликовано в 2007 г. издательством Smithsonian Books.

Rabkin, Richard, and Jacob Rabkin, Nature in the West: A Handbook of Habitats, Holt, Rinehart and Winston, 1982.

Raine, William MacLeod, and Will C. Barnes, Cattle, Cowboys, and Rangers, Grosset & Dunlap, 1930.

Reiger, John F., The Passing of the Great West: Selected Papers of George Bird Grinnell, University of Oklahoma Press, 1972.

Renehan, Edward J., Jr., «Theodore Roosevelt’s Family in the Great War», http://www.worldwar1.com/dbc/roosev.htm.

Richter, Robert W., Crucible for Conservation: The Struggle for Grand Teton National Park, Grand Teton Natural History Association, 1982.

Rico, Monica, Nature’s Noblemen: Transatlantic Masculinities and the Nineteenth-Century American West, Yale University Press, 2013.

Roberts, Phil, David L. Roberts, and Stephen L. Roberts, Wyoming Almanac, 7th ed., Wyoming Almanac/Skyline West Press, 2013.

—. Wyoming Almanac and History: History and Opinion, http://www.wyomingalmanac.com.

Robinson, John Martin, Felling the Ancient Oaks: How England Lost Its Great Country Estates, Aurum, 2012.

Robinson, Philip Steward, Sinners and Saints: A Tour across the States and around them; with three months among the Mormons, Roberts Brothers, 1883.

Rollinson, John K., Wyoming Cattle Trails, Caxton Printers, 1948.

Roosevelt, Theodore, An Autobiography, Volume 20 of Works, Charles Scribner’s Sons, 1921.

—. Hunting Trips of a Ranchman & The Wilderness Hunter, Modern Library, 2004. Книга Hunting Trips of a Ranchman впервые опубликована в 1885 г. издательством G. P. Putnam’s Sons; книга The Wilderness Hunter впервые опубликована в 1893 г. издательством G. P. Putnam’s Sons.

—. Letters and Speeches, Library of America, 2004.

—. The Letters of Theodore Roosevelt, Elting E. Morison and John Blum, eds., Harvard University Press, 1951–54.

—. Ranch Life and the Hunting Trail, Bonanza Books, 1978. Впервые опубликовано в 1888 г. издательством Century Company.

—. «Roosevelt Quotes», Theodore Roosevelt National Park, U. S. National Park Service, http://www.nps.gov/thro/historyculture/theodore-roosevelt-quotes.htm.

—. The Rough Riders and An Autobiography, Library of America, 2004. Книга The Rough Riders впервые опубликована издательством Charles Scribner’s Sons в 1899 г.; книга An Autobiography впервые опубликована издательством Macmillan, 1913.

Rosa, Joseph G., The Taming of the West: Age of the Gunfighter; Men and Weapons on the Frontier, 1840–1900, Salamander Books, 1993.

—. The West of Wild Bill Hickok, University of Oklahoma Press, 1982.

Rutter, Michael, Upstairs Girls: Prostitution in the American West, Farcountry Press, 2005.

Sandoz, Mari, The Cattlemen: From the Rio Grande Across the Far Marias, 2nd ed., University of Nebraska Press, 1978.

Savage, William W., Cowboy Life: Reconstructing an American Myth, University Press of Colorado, 1993.

Schultz, Myron, «Theobald Smith», Emerging Infectious Diseases, December 2008, http://www.cdc.gov/EID/content/14/12/1939.htm.

Scott, Douglas D., Peter Bleed, and Stephen Damm, Custer, Cody, and Grand Duke Alexis: Historical Archaeology of the Royal Buffalo Hunt, University of Oklahoma Press, 2013.

Shillingberg, William B., Dodge City: The Early Years, 1872–1886, Arthur H. Clark Company, 2009.

Shirk, David L., and George T. Miller, The Cattle Drives of David Shirk: From Texas and the Idaho Mines, 1871–1873, Champoeg Press, 1956.

Silvestro, Roger, «Teddy Roosevelt’s Ride to Recovery» Wild West, October 2009.

Simpson, Peter K., The Community of Cattlemen: A Social History of the Cattle Industry in Southeastern Oregon, 1869–1912, University of Idaho Press, 1987.

Skaggs, Jimmy M., Gunfighter Nation: The Myth of the Frontier in Twentieth-Century America, University of Oklahoma Press, 1998. Впервые опубликовано в 1992 г. издательством Atheneum.

—. «National Trail», Handbook of Texas Online, Texas State Historical Association, June 15, 2010, http://www.tshaonline.org/handbook/online/articles/ayn01.

—. Prime Cut: Livestock Raising and Meatpacking in the United States, 1607–1983, Texas A&M University Press, 1986.

Slotkin, Richard, The Fatal Environment: The Myth of the Frontier in the Age of Industrialization, 1800–1890, University of Oklahoma Press, 1998. Впервые опубликовано в 1985 г. издательством Atheneum.

Smith, Adam, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, T. Nelson and Sons, 1852.

Smith, Douglas W., and Gary Ferguson, Decade of the Wolf: Returning the Wild to Yellowstone, Lyons Press, 2005.

Smith, Helena Huntington, The War on Powder River: The History of an Insurrection, University of Nebraska Press, 1966.

Smith, Henry Nash, Virgin Land: The American West as Symbol and Myth, Harvard University Press, 1950.

Sonnichsen, C. L., Cowboys and Cattle Kings: Life on the Range Today, University of Oklahoma Press, 1950.

Soule, Gardner, The Long Trail: How Cowboys and Longhorns Opened Up the West, McGraw-Hill Book Company, 1976.

Southworth, Dave, Gunfighters of the Old West, Wild Horse Publishing, 1997.

Spring, Agnes Wright, «Old Cheyenne Club», American Cattle Producer, July 1947.

—. Seventy Years: A Panoramic History of the Wyoming Stock Growers Association, Wyoming Stock Growers Association, 1942.

Stegner, Wallace, Marking the Sparrow’s Fall: The Making of the American West, Henry Holt and Company, 1998.

—. «Who Are Westerners?» American Heritage, vol. 38, December 1987.

Stein, Victor, and Paul Rubino, The Billiard Encyclopedia: An Illustrated History of the Sport, 2nd ed., Blue Book Publications, 1996.

Streeter, Floyd Benjamin, Prairie Towns and Cow Towns, Chapman & Grimes, 1936.

Stuart, Granville, Forty Years on the Frontier, Bison Books, 2004. Впервые опубликовано в 1925 г. издательством Arthur H. Clark Company.

Swan, Claire E., Scottish Cowboys and Dundee Investors, Abertay Historical Society, 2004.

Swift, Louis F., The Yankee of the Yards: The Biography of Gustavus Franklin Swift, A. W. Shaw Company, 1927.

Tanner, Ogden, The Old West: The Ranchers, Time-Life Books, 1977.

Taylor, J. Golden, and Thomas J. Lyon, A Literary History of the American West, Texas Christian University Press, 1987.

Thayer, William M., Marvels of the New West: A Vivid Portrayal of the Stupendous Marvels in the Vast Wonderland West of the Missouri River, University Press of the Pacific, 2004. Впервые опубликовано в 1880 г. издательством Henry Hill.

Thomas, Lately, Delmonico’s: A Century of Splendor, Houghton Mifflin, 1967.

Tirrell, Norma, Montana, Fodor’s Travel Publications, 1995.

Towne, Charles Wayland, and Edward Norris Wentworth, Cattle and Men, University of Oklahoma Press, 1955.

Trachtman, Paul, The Old West: The Gunfighters, Time-Life Books, 1974.

Train, John, Famous Financial Fiascos, Fraser Publishing Company, 1995.

Trimble, William, «The Historical Aspects of the Surplus Food Production of the United States, 1862–1902», Annual Report of the American Historical Association, vol. 1, 1918.

Truettner, William H., The West as America: Reinterpreting Images of the Frontier, 1820–1920, Smithsonian Institution Press, 1991.

Twain, Mark, Roughing It, Penguin American Library, 1982.

Van Camp, Renee, «The Eradication of the Wolf», Alliance for the Wild Rockies, Wildrockiesalliance.org.

Van Orman, Richard A., A Room for the Night: Hotels of the Old West, Indiana University Press, 1966.

Van Pelt, Lori, «Willis Van Devanter, Cheyenne Lawyer and U. S. Supreme Court Justice», WyoHistory.org.

Vestal, Stanley, Dodge City: Queen of the Cowtowns, Harper & Brothers, 1952.

Von Richthofen, Walter, Cattle-raising on the Plains of America, D. Appleton and Company, 1885.

Wallace, Robert, The Old West: The Miners, Time-Life Books, 1976.

Ward, Geoffrey C., The West: An Illustrated History, Little, Brown and Company, 1996.

Washburn, Charles G., Industrial Worcester, Davis Press, 1917.

Webb, Walter Prescott, The Great Plains, Bison Books, 1981. Впервые опубликовано в 1931 г. издательством Ginn and Company.

Wellman, Paul I., The Trampling Herd: The Story of the Cattle Range in America, University of Nebraska Press, 1988 (репринт издания 1961 г.). Впервые опубликовано в 1939 г. издательством J. B. Lippincott.

Western, Samuel, «The Wyoming Cattle Boom, 1868–1886», WyoHistory.org.

Wheeler, Keith, The Old West: The Chroniclers, Time-Life Books, 1976.

—. The Old West: The Railroaders, Time-Life Books, 1973.

—. The Old West: The Townsmen, Time-Life Books, 1975.

White, G. Edward, The Eastern Establishment and the Western Experience, Yale University Press, 1968.

Whitman, Walt, Specimen Days and Collect, David McKay, 1883.

Whitmore, Eugene, John Jacob Meyers and the Early Cattle Drives, Western Brand, 1947.

Williams, J. W., The Big Ranch Country, Texas Tech University Press, 1954.

Williams, John, Butcher’s Crossing, New York Review of Books, 2007. Впервые опубликовано в 1960 г. издательством Macmillan Press.

Willingham, John, «The Cowboy Strike of 1883 and the Demise of Old Tascosa», The Edge of Freedom, April 15, 2013, http://edgeoffreedom.net/the-cowboy-strike-of-1883-and-the-demise-of-old-tascosa/.

Wilson, R. L., Theodore Roosevelt: Hunter-Conservationist, Boone and Crockett Club, 2009.

Wilson, R. Michael, Frontier Justice in the Wild West: Bungled, Bizarre, and Fascinating Executions, Twodot, 2007.

Wister, Owen, «The Evolution of a Cowpuncher», Harper’s Monthly, September 1895.

—. The Virginian: A Horseman of the Plains, Oxford University Press, 1998. Впервые опубликовано в 1902 г. издательством Macmillan Press.

Wood, Frederick S., Roosevelt as We Knew Him: The Personal Recollections of One Hundred and Fifty of His Friends and Associates, John C. Winston, 1927.

Woods, Lawrence Milton, British Gentlemen in the Wild West: The Era of the Intensely English Cowboy, Free Press, 1989.

—. Moreton Frewen’s Western Adventures, Roberts Rinehart, 1986.

Worsley, Giles, England’s Lost Houses: From the Archives of Country Life, Arum Press, 2002.

Worster, Donald, Under Western Skies: Nature and History in the American West, Oxford University Press, 1992.

Yeager, Mary, Competition and Regulation: The Development of Oligopoly in the Meat Industry, Elsevier, 1981.

Zinsser, Hans, Biographical Memoir of Theobald Smith, 1859–1934, National Academy of Sciences, 1936.

Примечания редакции

1

Уолтер Прескотт Уэбб — историк американского Запада. — Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

2

«Пони-экспресс» — американская компания, доставлявшая конную почту от Сент-Джозефа (штат Миссури) до Сакраменто на Западном побережье в 1860–1861 гг.

3

Бе́длендс (от англ. badland — «гиблая земля») — регион к востоку от Скалистых гор.

4

Сте́льная корова — беременная. Не́тель — молодая телка, еще не телившаяся.

5

Примерно от –45 до –51 °C.

6

Толь — гидроизоляционный материал: картон, пропитанный дегтярными продуктами.

7

Позолоченный век — эпоха быстрого развития американской экономики после Гражданской войны и Реконструкции Юга. Термин придуман Марком Твеном.

8

Дотком (англ. dotcom) — высокотехнологичная компания, которая работает в основном в интернете. Пузырь доткомов — завышение цены акций таких компаний во второй половине 1990-х гг. Обвальное падение индекса этих компаний произошло в марте 2000 г.

9

Лонгхорн (англ. longhorn — «длинный рог») — порода крупного рогатого скота с длинными рогами.

10

Акр — около 0,4 га.

11

Тропа Санта-Фе — маршрут длиной около 1400 км, соединявший в XIX в. города Франклин (штат Миссури) и Санта-Фе (штат Нью-Мексико).

12

Орегонская тропа (около 3200 км) соединяла штат Миссури с территорией современного штата Орегон на северо-западном побережье Соединенных Штатов. Мормонская тропа (около 2100 км) шла от штата Иллинойс до основанного мормонами города Солт-Лейк-Сити в штате Юта.

13

Калифорнийская тропа — маршрут (2600 км), по которому переселенцы двигались из Миссури в Калифорнию. В первой части совпадала с Орегонской тропой.

14

Петролатум — смесь углеводородов, используемая в косметических и гигиенических средствах. Одна из разновидностей — вазелин.

15

Карманное вето — абсолютное вето президента США на какой-либо законопроект (билль), которое он может применить в конце сессии действующего конгресса. Поскольку работы по биллю запрещено переносить на следующую сессию, то такое решение президента (как бы кладущего законопроект «себе в карман») фактически вынуждает запускать работу по биллю заново на следующей сессии конгресса.

16

Каттинг — ковбойская дисциплина, где всадник должен отрезать бычка от стада и не дать ему вернуться.

17

Вакеро (исп. vaquero — «пастух», от vaca — «корова») — мексиканский конный пастух. Стиль жизни вакеро стал основой жизни ковбоев.

18

Название prairie schooner («шхуна прерий») дано за сходство с парусами: фургон покрывали полукруглой крышей из парусины или холста.

19

От drag — «медленно тянуться» и rider — «всадник».

20

Около 18 центов за килограмм.

21

Ти́пи — конусообразное жилище индейцев Великих равнин, имевшее покрытие из шкур. Часто его ошибочно называют вигвамом, хотя вигвам (имевший куполообразную или конусообразную) форму — жилище лесных индейцев севера и северо-востока и покрывался чаще корой и циновками.

22

В 1888 г. было установлено, что болезнь (ее официальное название — бабезиоз или пироплазмоз крупного рогатого скота) вызывается бабезиями — внутриклеточными паразитами, поражающими эритроциты крови.

23

Партизанские группировки, выступавшие за отмену рабства в Канзасе, где в 1854–1858 гг. шла гражданская война, предшествовавшая войне Севера и Юга. Названы так по имени одного из отцов-основателей Соединенных Штатов Джона Джея, который выступал против рабства.

24

Существовала с 1864 по 1889 г., после чего стала современным штатом Монтана.

25

Техасский выступ (Texas Panhandle) — область на севере Техаса прямоугольной формы. Английское слово panhandle буквально означает «ручка сковороды» и используется для именования любых выступов территории.

26

Речь идет о битве при Литл-Бигхорне — сражении 25–26 июня 1876 г. между индейцами (лакота, шайеннами, арапахо) и Седьмым кавалерийским полком армии США. Командир полка — упомянутый в начале книги Джордж Кастер — атаковал противника, не дожидаясь подхода основных сил. Индейцы наголову разгромили белых, а Кастер погиб.

27

Экспедиция под руководством капитана Мериуэзера Льюиса (личного секретаря президента США Томаса Джефферсона) и лейтенанта Уильяма Кларка (1804–1806) впервые пересекла территорию Соединенных Штатов от Сент-Луиса до Тихого океана и обратно.

28

Осейджи — индейское племя из группы народов сиу.

29

Этот злак даже стал символом сразу двух штатов — Колорадо и Нью-Мексико.

30

Названа в честь упоминавшихся выше Чарльза Гуднайта и Оливера Лавинга.

31

Фальшфасады широко использовались в архитектуре Запада для улучшения внешнего вида здания. В частности, такой фальшивый фасад мог изображать второй этаж на одноэтажном здании.

32

Твен Марк. Путешествие налегке. Честный рассказ о себе, людях и приключениях / Пер. В. Топер и Т. Максимовой. — М.: АСТ, 2014. Исав и Самсон — персонажи Библии, которые, помимо прочего, были известны благодаря своим волосам.

33

Традиционная ковбойская шляпа (соломенная, фетровая или кожаная), названная по имени изобретателя — Джона Стетсона.

34

При обозначении калибра патрона обычно опускают 0 перед точкой (подразумевается 0,44 дюйма). Впрочем, несмотря на обозначение.44, пули патрона такого калибра имели диаметр 0,429 дюйма, то есть около 10,9 мм.

35

От португальского глагола cuspir — «плевать».

36

Род — единица длины, равная 5,5 ярда, то есть примерно 5 м. Название подразумевает, что напиток такой крепкий, что убивает через сорок родов, то есть 200 м.

37

Таос — город в штате Нью-Мексико.

38

Американский галлон — около 3,8 л.

39

Две разновидности карамбольного бильярда, когда нужно на столе без луз попадать битком в прицельный шар с различными дополнительными условиями.

40

Монте (испанское монте, мексиканское монте) — карточная игра; кено — разновидность лотереи; дартс — метание дротиков в мишень.

41

От hurdy-gurdy («хёди-гёди») — английского названия колесной лиры, струнного музыкального инструмента с колесиком вместо смычка.

42

Обычно в группу входили четыре танцовщицы, а сопровождающими была семейная пара, нередко с детьми. Также имелось несколько музыкантов. Такая группа приезжала в город на один-два месяца, а потом двигалась дальше.

43

Маршал — должность в системе правоохранительных органов США. Маршалы совершали аресты, вручали судебные документы, охраняли свидетелей и так далее.

44

Изначально метод использовался в кавалерии, когда в правой руке всадник держал карабин или саблю, а револьвер справа было удобнее выхватывать левой рукой, если он подвешивался рукоятью вперед.

45

Вероятно, самая знаменитая перестрелка на Западе, произошедшая 26 октября 1881 г. между представителями закона и бандитами. Сцена перестрелки многократно использовалась в разных фильмах, а на месте действия для туристов каждый день показывают представление с реконструкцией этих событий.

46

4 июля — День независимости, национальный праздник Соединенных Штатов.

47

Существовала с 1868 по 1890 г., после чего стала современным штатом Вайоминг.

48

Прозвище Yellow Boy (англ. «желтый парень») дано за цвет ствольной коробки из латуни.

49

При этом название города не имеет к ней никакого отношения; он назван в честь инженера Джорджа Лэнгтри, строившего тут железную дорогу.

50

Название закона о свободе личности, принятого английским парламентом в 1679 г. (по первым словам текста). По закону habeas corpus никто без решения суда не мог подвергнуть кого-либо задержанию или аресту. — Прим. ред.

51

Хонки-тонк (honky tonk) — дешевый бар с музыкой в южных и юго-западных штатах.

52

В 1862 г. в США приняли так называемый Гомстед-акт — закон о выделении незанятых земель на западе страны за небольшую плату: можно было получить не более 160 акров (около 65 га) за 10 долларов. Каждый такой участок назывался «гомстед», а переселенец, получивший его, — «гомстедер».

53

Джонатан Чепмен (1774–1845) по прозвищу Джонни Эпплсид — реальный человек, который стал фольклорным персонажем и народным героем. Сажал яблони на Западе, за что и получил прозвище (Appleseed — «яблочное семечко»). Пол Баньян — персонаж американского фольклора, лесоруб гигантского роста.

54

Из-за невысокой надежности паровой машины на протяжении большей части XIX в. паровые суда сохраняли и парусное вооружение.

55

Спарде́к — верхняя легкая палуба, располагавшаяся выше основной.

56

Сarry trade — получение прибыли за счет разницы в процентных ставках в разных государствах. Судя по описанию, Адэр брал британские деньги под низкий процент, а затем, переведя в доллары, ссужал их под более высокий процент.

57

Национальный фонд объектов исторического интереса либо природной красоты — некоммерческая организация, занимающаяся охраной памятников в Англии, Уэльсе и Северной Ирландии. В частности, фонд приобретает загородные поместья титулованных семей, которые не могут их содержать.

58

Берти Вустер — герой серии романов Пелама Вудхауса, молодой бездельник-аристократ.

59

Подразумевалось, что деньги дают с условием, что человек не возвращается. Как правило, отправляли младших сыновей либо нежелательных людей, то есть «паршивых овец»: бездельников, лиц, совершивших бесчестный поступок, и так далее.

60

Примерно 1 м 88 см.

61

Его отец, священник Джон Фрюэн, дал своим сыновьям необычные пуританские имена. Эксептид (Accepted) означает «принятый», «признанный». Его брата звали Фэнкфул (Thankful), то есть «благодарный».

62

При этом развлечении всадники следуют за сворой собак, но те бегут не за зверем, а по следу, оставленному предварительно протащенной тряпкой, которую смочили пахучим веществом. Такая охота (drug hunting) существует в Англии до сих пор, поскольку не затрагивает живую дичь и поэтому не подпадает под запреты.

63

Трензель — вид удила.

64

Бурбон — (устар.) грубый и невежественный человек, солдафон. Первоначально так говорили об офицере, выслужившемся из солдат. (От имени французской королевской династии Bourbon.) — Прим. ред.

65

Убийство-самоубийство — ситуация, когда человек убивает одного или нескольких людей, после чего кончает с собой. До сих пор неизвестно, что произошло в Майерлинге в январе 1889 г., — возможно, двойное самоубийство.

66

Хозяин гончих — глава охотничьего общества, который владеет сворой собак, содержит питомники, является распорядителем на охотах.

67

Примерно 4,2 км. Фурлонг (фарлонг) = 1/8 мили.

68

Иногда при заездах по различным причинам используется дополнительный груз на седло — например, чтобы жокеи весили одинаково или чтобы компенсировать разницу в возрасте лошадей.

69

Гунтер (hunter) — английская полукровная порода лошадей, выведенная для конной охоты.

70

Обычно лошади обучены трем аллюрам: шагу, рыси, галопу. Однако животных некоторых пород обучают еще двум аллюрам, хотя эти наборы аллюров и различаются.

71

Непереводимая игра слов: Mortal Ruin («смертельный крах») — созвучно с его именем Morton Frewen.

72

Жена Фрюэна Клара Джером была сестрой Дженни Джером, которая вышла замуж за Рэндольфа Черчилля и стала матерью Уинстона.

73

Примерно 152 см.

74

Новый Амстердам — первоначальное название Нью-Йорка, поскольку город был основан нидерландскими колонистами.

75

«Безмолвная весна» (Silent Spring, 1962) — известная книга американского биолога Рейчел Карсон о загрязнении окружающей среды.

76

Свое название (final club) такие клубы получили, поскольку вступить в них было можно только ближе к концу учебы, то есть такой клуб оказывался последним, где мог оказаться студент до окончания университета.

77

Стерлинговое серебро — сплав, содержащий 92,5 % серебра и 7,5 % других металлов, как правило меди.

78

Около 61 кг при росте 1 м 72 см.

79

Рузвельт Т. Война на море 1812 года. — М.: Центрполиграф, 2024.

80

Уолденский пруд расположен в штате Массачусетс. На его берегу в уединении от общества несколько лет прожил выдающийся поэт и мыслитель Генри Дэвид Торо, автор книги размышлений о природе «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854).

81

Debrett’s Peerage & Baronetage — выходивший раз в несколько лет справочник компании Debrett, содержавший краткую историю титулованных семей. Burke’s Peerage, Baronetage and Knightage — генеалогический справочник, издаваемый компанией Burke’s Peerage Limited.

82

Полуостров на востоке штата Массачусетс.

83

Портерхаус — крупный отруб из поясничной части.

84

Кетгу́т — шовный материал из серозного слоя кишечника, применяемый в хирургии или для изготовления струн музыкальных инструментов. Термин catgut происходит от cattle gut — кишка крупного рогатого скота.

85

Впервые конвейер в автомобильной промышленности ввел Рэнсом Олдс в 1901 г. — за несколько лет до Форда. Форд лишь усовершенствовал идею.

86

При табльдоте (фр. table d’hôte — «хозяйский стол») предполагается использование комплексного набора блюд. При системе а-ля карт (фр. à la carte — «по карте», «согласно меню») клиент заказывает отдельные блюда из меню.

87

Яйца бенедикт — блюдо из двух половинок английского маффина, на которые кладут бекон и яйца пашот под голландским соусом.

88

Омар «Ньюбург» — омар под соусом из хереса, сливок, желтков и кайенского перца. Клэм-чаудер — американский крем-суп из моллюсков. Устрицы «Рокфеллер» запекаются в раковинах под сложным соусом. «Запеченная Аляска» — мороженое на бисквитной подложке, покрытое взбитыми яичными белками, зарумяненными в духовке.

89

Бароны-разбойники — собирательное название американских предпринимателей 1870–1890 гг., использовавших для обогащения сомнительные методы.

90

От англ. rep (сокращение от representative) — «представитель».

91

Чапы — кожаные ноговицы, которые ковбои надевали при работе поверх штанов, чтобы защитить ноги во время езды по зарослям, от укусов лошади и тому подобное. Слово является сокращением соответствующего мексиканского chaparajos, которое образовано от chaparro — «заросли кустарникового дуба». Отсюда же название «чапараль» — заросли жестколистных колючих кустарников, характерных для тех мест.

92

Нейзи́льбер — сплав меди, никеля и цинка.

93

Винтовка конструкции Джона Марлина и Чарльза Балларда; нарезка Гарри Поупа — популярный вид мелкой нарезки ствола.

94

Schuetzen (нем.) — стрелок, отсюда и название клубов — Schuetzen club.

95

Сарсапари́лла — популярный в XIX в. безалкогольный напиток из растений рода Smilax, также называемого «сарсапариль».

96

Модель стетсона с высокой тульей. Впрочем, название значительно преувеличивает объем шляпы, который не достигает и одного галлона.

97

Примерно в паре десятков метров (род = 5 м). — Прим. ред.

98

«Пенни-фартинг» — велосипед с большим передним и маленьким задним колесом (за что и получил название, поскольку монета-пенни больше, чем монета-фартинг).

99

В региональных классификациях французских вин Grand Cru обозначает высший уровень.

100

Горные станции — поселения в горах (Индия, Пакистан и так далее), где британцы отдыхали от летней жары.

101

В США используются разные системы для перевода калибра в диаметр. Проволока 14-го калибра имеет около 2 мм в диаметре.

102

Змеиное масло продавалось как лекарство от многих болезней. Впоследствии под этим названием мошенники продавали минеральные масла с разными добавками, и в результате в английском языке выражение «змеиное масло» стало означать «бесполезные снадобья».

103

Название XIT — аббревиатура для 10 in Texas («десять в Техасе»), где X означала 10 в римской системе счисления.

104

Шангри-Ла — вымышленная счастливая страна в Гималаях из романа Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт» (1933).

105

Командная или личная игра, где игроки стараются набросить подковы на невысокие колышки.

106

Отсутствующий землевладелец — владелец земли, который получает с нее доход, но не живет на ней.

107

Неделя гражданских беспорядков в Нью-Йорке после принятия закона о призыве на военную службу (впервые в истории Соединенных Штатов). В это время шла Гражданская война между Севером и Югом.

108

«Четыреста» — название аристократической верхушки Нью-Йорка времен позолоченного века. Всем там заправляла светская львица Кэролайн Астор; считается (хотя это и не так), что столько людей вмещал ее бальный зал.

109

Аукцион выиграл паша Видина (тогда город входил в Османскую империю), однако оказавшийся там Бейкер влюбился в девушку и выкрал ее, подкупив сопровождающих.

110

Каламбур: в английском языке guinea pig — это «морская свинка» (буквально — «гвинейская свинка»). В то же время guinea (гинея) — британская денежная единица, получившая свое название по стране Гвинее (Guinea).

111

Благородное происхождение обязывает (фр.).

112

Около 2,7 м и 450 кг.

113

Прочный сплав, в котором золото составляет треть, остальное — медь и олово.

114

Фраза самого Меррифилда, в которой используются разные глаголы (tree и bay) со значением «загнать». Барибал, или черный медведь, — североамериканский вид медведя.

115

Сейчас все перечисленные животные уже вымерли.

116

Дэниэл Бун — американский первопроходец и охотник. Дэви Кро́кетт — охотник, путешественник и политик. Оба стали персонажами американского фольклора.

117

В битве при Литл-Бигхорне участвовал 7-й кавалерийский полк (7 Cavalry Regiment) армии США под командованием Джорджа Кастера.

118

Разновидность рагу, обычно из остатков мяса и овощей.

119

Вигиланты — люди, которые осуществляют наказания в обход правовых процедур, занимаясь самосудом.

120

Вечеринка с галстуками (necktie social или necktie party) — эвфемизм для линчевания посредством повешения.

121

Тогда Лилиан Хит было 16 лет; впоследствии она стала первой женщиной-врачом в Вайоминге.

122

Рядом с туфлями в музее лежит нижняя часть черепа Пэрротта и его посмертная маска без ушей. А вот срезанная когда-то верхушка черепа демонстрируется в музее Тихоокеанской железной дороги в Омахе. Упомянутую медицинскую сумку из кожи бандита так и не нашли.

123

В английском языке глагол execute имеет как значение «исполнять», так и значение «казнить».

124

Район на территории современного штата Монтаны, где в 1880 г. был построен Форт Магиннис, за год да этого, в 1879 г., в нескольких милях от будущего форта Грэнвилл Стюарт основал скотоводческую компанию The Davis, Hauser and Stuart.

125

Идиома, означающая не приносящее пользы имущество, которое дорого содержать. Выражение пришло из Юго-Восточной Азии, где монарх дарил подданным в знак расположения белого слона; несмотря на то что это было почетно, содержать животное было трудно, а избавиться невозможно.

126

Граф намекает на каламбур, возникший из-за опечаток: слово buy («покупайте») превратилось в bury («хороните»), а horned («рогатые») — в horrid («отвратительные»).

127

Для снятия напряженности Дизраэли уговорил старого герцога Мальборо отправиться в качестве вице-короля в Ирландию — фактически в почетную ссылку. Вместе с ним уехало все семейство Черчиллей.

128

То есть примерно 1,9 л виски и еще 0,75 л джина.

129

Бостонские брамины — прозвище высшей прослойки бостонского общества.

130

Potbelly stove — американское обиходное название металлической печи выпуклой формы. На верхней плоской части можно было готовить еду.

131

Имеется в виду британская компания Южных морей (XVIII в.), спекуляция акциями которой привела к появлению финансового пузыря. Считается одной из первых финансовых пирамид в мире. — Прим. ред.

132

Дайм — монета в 10 центов.

133

«Лорна Дун: Эксмурский роман» — исторический роман Ричарда Додриджа Блэкмора (1869).

134

Позже компания «Студебекер» стала выпускать автомобили, но начинала она с производства телег и фургонов для шахтеров и фермеров.

135

Так в тексте Чемпиона. На самом деле траппера, как сказано выше, звали Бен Джонс.

136

Эпизод Гражданской войны в США. Армия северян под командованием генерала Улисса Гранта (будущего президента США), не сумев взять хорошо укрепленный город Виксберг в мае 1863 г., перешла к осаде, и 4 июля генерал Джон Пембертон, командующий силами конфедератов в Виксберге, узнав, что не получит помощи извне, сдал город из-за нехватки продовольствия.

137

Ковбойское выражение, означавшее «пять пуль в барабане». Шестую пулю вынимали по соображениям безопасности, чтобы боек находился против пустого гнезда.

138

Четыре консервативных члена Верховного суда, противившиеся курсу Рузвельта в 1930-е гг., — Уиллис Ван Девантер, Пирс Батлер, Джордж Сазерленд и Джеймс Кларк Макрейнольдс. Пресса прозвала их так по аналогии со всадниками Апокалипсиса.

139

Лобо — название мексиканского волка (подвида обыкновенного волка), распространенного на Западе.

140

Грейхаунд — английская борзая, дирхаунд — шотландская борзая.

141

Лига плюща — ассоциация восьми частных университетов на северо-востоке США, к которым относится и Гарвардский университет.

142

Подразумевается Академия Филлипса — элитарная частная школа в городе Андовере.

143

Эра прогрессивизма — период в американской истории (1890‒1920-е гг.). В частности, в то время американская пресса обрела черты четвертой власти.

144

Башня Дьявола (Девилс-Тауэр) — памятник природы, огромный вулканический монолит в долине реки Белл-Фурш. При высоте 386 м — одна из самых неприступных скал в мире.

145

Реинтродукция — возврат растений или животных на территорию, где они некогда росли или обитали, но позже исчезли по каким-либо причинам.

146

Сейчас эта бразильская река носит название Рузвельт.

147

«Полынный бунт» — движение 1970-х и 1980-х гг. за усиление контроля штатов и местных властей над землями. Название дано в связи с тем, что большая часть этих территорий — полынные степи.

148

TED (Technology, Entertainment, Design — «технологии, развлечения, дизайн») — американская организация, проводящая ежегодные конференции под слоганом «Идеи, стоящие распространения».

149

Фрюэн и Черчилль были свояками, то есть их жены — родные сестры.

150

Фехтовальный зал (фр.).

151

Доверенное лицо (фр.).

152

Ярко выраженным талантом (фр.).

153

Призыв к действию. Смысл выражения зависит от контекста, например: «Вперед!», «Ну, давай!», «Только попробуй!». Джордж Буш использовал его, бросая вызов врагам Америки в связи с ситуацией в Ираке (2003): «…есть некоторые, которые считают, что… они могут напасть на нас там. Мой ответ — вперед, пусть нападают! У нас есть силы, необходимые для обеспечения безопасности». — Прим. ред.

154

Цитата из стихотворения Киплинга «Филадельфия».

155

Кончо (от исп. concha — «раковина») — металлическая круглая накладка (серебряная или кожаная) для крепления седельных кожаных шнурков, позволявших привязывать что-либо к седлу. Кончо могли также играть чисто декоративную роль.

156

Восстановленный дом, где в 1858 г. родился Рузвельт. Оригинал снесли в 1916 г.

Примечания

1

Walter Prescott Webb, The Great Plains, 233.

2

Этот вид прямокрылых (Melanoplus spretus) был крайне распространен: по оценкам (1875), одна крупная туча насчитывала 12,5 трлн особей, занимала площадь свыше 500 000 км^2 и имела массу 27,5 млн т (согласно Книге рекордов Гиннесса, это самое масштабное скопление насекомых в истории). Несмотря на это, саранча Скалистых гор вымерла уже в начале XX в. — вероятно, в результате деятельности людей. — Прим. пер.

3

John Clay, My Life on the Range, 170.

4

Lincoln Lang, Ranching with Roosevelt, 239.

5

Granville Stuart, Forty Years on the Frontier, 234.

6

На пике бума на пастбищах американского Запада паслось около 20 млн голов крупного рогатого скота стоимостью примерно 600 млн долларов. По состоянию на конец 1886 г. 2875 крупнейших банков страны располагали оплаченным или внесенным капиталом в размере 550 млн долларов. Данные взяты из 1887 Report of the Office of the Comptroller of the Currency и The Oxford History of the American West, Clyde A. Milner et al., eds., 265. Согласно другим сведениям, в 1882–1886 гг. в четырех штатах и территориях — Колорадо, Вайоминге, Монтане и Нью-Мексико — появилось 349 скотоводческих компаний с капитализацией около 170 млн долларов (Gene Gressley, Bankers and Cattlemen, 109). Добавьте к ним скотоводческие компании, созданные в Техасе, Канзасе, Небраске, Оклахоме и Дакотах, а также все ранее существовавшие стада, и итоговый показатель, вероятно, опять будет приближаться к 550 млн долларов.

7

Agnes Wright Spring, «Old Cheyenne Club», American Cattle Producer, July 1947.

8

Theodore Roosevelt, Ranch Life and the Hunting Trail, 22.

9

E. C. «Teddy Blue» Abbott, We Pointed Them North, 176.

10

Ibid., 183.

11

Lang, Ranching with Roosevelt, 247.

12

Ibid., 251.

13

Stuart, Forty Years on the Frontier, 236–37.

14

Теодор Рузвельт — Анне Рузвельт, 16 апреля 1887 г., The Letters of Theodore Roosevelt, vol. 1, edited by Elting E. Morison.

15

Лучше всего это сделали Гарнер Соул в The Long Trail (1976), Мэри Сандоз в The Cattlemen (1958), Уэйн Гард в The Chisholm Trail (1954), Эдвард Эверетт Дейл в Cow Country (1942), Пол Уэллман в The Trampling Herd: The Story of the Cattle Range in American History (1939), Уолтер Прескотт Уэбб в The Great Plains (1931) и Эрнест Стейплс Осгуд в The Day of the Cattleman (1929).

16

Некоторые историки, например Уильям Террентин Джексон, оспаривают эти цифры и утверждают, что реальные потери были гораздо меньше. Однако к весне большинство выживших животных были настолько истощены, что многие скотоводы, несомненно, отнесли их к потерям, а другие использовали падёж как предлог для исправления завышенных подсчетов «по бумагам» поголовья на своих пастбищах.

17

Donald Worster, Under Western Skies, 41.

18

Douglas D. Scott, Peter Bleed, and Stephen Damm, Custer, Cody, and Grand Duke Alexis, 38.

19

В 1820 г. исследователь майор Стивен Лонг впервые описал эту территорию как Великую пустыню и счел ее «негодной для возделывания и, конечно, непригодной для жизни людей, зависящих от сельского хозяйства».

20

Charles C. Mann, 1491: New Revelations of the Americas Before Columbus.

21

William T. Hornaday, The Extermination of the American Bison, 390–91.

22

Там же, 393.

23

Ричард Уайт в работе Oxford History of the American West, Milner et al., eds., 257.

24

Nathaniel Burt, Wyoming, 44.

25

E. C. «Teddy Blue» Abbott, We Pointed Them North, 102.

26

Переход от дульнозарядных мушкетов к казнозарядным винтовкам стал одним из величайших прорывов в развитии огнестрельного оружия и позволил значительно ускорить процесс заряжания и стрельбы, особенно с появлением игольчатых или шпилечных конструкций, впервые запатентованных Жаном Самуэлем Паули в Париже в 1808 г.

27

Francis Parkman Jr., The Oregon Trail, 244.

28

Hornaday, The Extermination of the American Bison, 474.

29

Stanley Vestal, Dodge City, 47.

30

Geoffrey C. Ward, The West, 263.

31

Там же, 263.

32

Abbott, We Pointed Them North, 101–2.

33

Dee Brown, Bury My Heart at Wounded Knee, 241.

34

Там же, 242.

35

В долине Шенандоа располагался лагерь войск южан. После нескольких поражений Шеридан в сентябре 1864 г. приказал своим войскам сжечь в долине все, чем могли воспользоваться войска Конфедерации, — фермы, мельницы, посевы и так далее. — Прим. пер.

36

Roy Morris Jr., Sheridan, 342–43.

37

Hornaday, The Extermination of the American Bison, 465.

38

Там же, 520–21.

39

George Duffield, «Driving Cattle from Texas to Iowa, 1866», Annals of Iowa.

40

Walt Whitman, Specimen Days and Collect, 48.

41

J. Frank Dobie, The Longhorns, 206.

42

Wayne Gard, The Chisholm Trail, 17.

43

Dobie, The Longhorns, 147.

44

E. C. «Teddy Blue» Abbott, We Pointed Them North, 6.

45

Полный рецепт: «Забейте бычка. Говядину, печень и сердце нарежьте 1-дюймовыми кубиками, нарежьте небольшими кольцами сычуг. [Существуют разные мнения, что подразумевалось под ключевым ингредиентом marrow gut, придававшим стью нежный вкус. Согласно книге Рамона Адамса Come An’ Get It: The Story of the Old Cowboy Cook, это трубка между частями желудка теленка, наполненная веществом, напоминающим костный мозг, съедобная, если теленок еще маленький. Таким образом, это, вероятно, проток, ведущий к сычугу, или сам сычуг. Однако существует также предположение, что подразумевается поджелудочная железа. — Прим. пер.] Положите в голландскую печь или в глубокую кастрюлю. Залейте мясо водой и тушите 2–3 часа. Добавьте по вкусу соль, перец и [луизианский] острый соус. Возьмите сладкое мясо [кулинарное название желез внутренней секреции, чаще всего зобная железа или поджелудочная железа, но также, например, яички или околоушная железа. — Прим. пер.], мозги и нарежьте небольшими кусочками. Добавьте к остальному. Варите на медленном огне еще час, не допуская кипения». William H. Forbis, The Old West: The Cowboys, 87.

46

Abbott, We Pointed Them North, 199.

47

Там же, 37.

48

Там же, 200

49

Там же, 67.

50

Duffield, «Driving Cattle from Texas to Iowa, 1866.»

51

Именно здесь пятнадцать лет спустя в одном из ветхих зданий заброшенного форта в ночной перестрелке местный шериф Пэт Гарретт застрелит бандита Билли Кида.

52

Лучшее изложение истории команчей см.: S. C. Gwynne, Empire of the Summer Moon: Quanah Parker and the Rise of the Comanches.

53

W. J. Wilson, «W. J. Wilson’s Narrative», in The Trail Drivers of Texas, edited by J. Marvin Hunter and George W. Saunders, 913.

54

Gard, The Chisholm Trail, 29.

55

Paul I. Wellman, The Trampling Herd, 98.

56

John Clay, My Life on the Range, vi.

57

Theodore Roosevelt, Roosevelt Quotes, http://www.nps.gov/thro/learn/historyculture/theodore-roosevelt-quotes.htm.

58

Forbis, The Old West: The Cowboy, 88.

59

Duffield, «Driving Cattle from Texas to Iowa, 1866.»

60

В американской правовой системе существовала доктрина «преимущественного распределения», которую можно свести к формуле «первый по времени — первый по праву». Человек, первым взявший какое-то количество воды из водного источника (для сельскохозяйственных или промышленных целей), имел право использовать это количество воды и далее; другие люди могли брать оставшуюся воду, если это не ущемляло прав предыдущих пользователей. Однако это не означало полноценных прав на источник. — Прим. пер.

61

Joseph Nimmo, Report in Regard to the Range and Ranch Cattle Business of the United States, 28.

62

R. D. Holt, «The Proposed National Cattle Trail», The Cattleman, 57.

63

Abbott, We Pointed Them North, 6.

64

E. C. «Teddy Blue» Abbott, We Pointed Them North, 23.

65

Joseph G. McCoy, Historic Sketches of the Cattle Trade of the West and Southwest, 31.

66

Paul I. Wellman, The Trampling Herd, 131.

67

McCoy, Historic Sketches, 32.

68

Там же, 33.

69

Wellman, The Trampling Herd, 132.

70

McCoy, Historic Sketches, 75.

71

Там же, 40.

72

Owen Wister, The Virginian, 18. Чтобы написать эту книгу, Уистер совершил 13 поездок на Запад, тщательно записывая все увиденное в крошечные блокноты. Они хранятся среди его бумаг в Центре американского наследия при Университете Вайоминга.

73

Isabella Lucy Bird, A Lady’s Life in the Rocky Mountains, 28–30.

74

E. C. «Teddy Blue» Abbott, We Pointed Them North, 40.

75

Frank M. Canton, Frontier Trails, 11.

76

Ramon F. Adams, The Old-Time Cowhand, 325.

77

Robert L. Brown, Saloons of the American West, 128.

78

Victor Stein and Paul Rubino, The Billiard Encyclopedia, 183.

79

Michael Rutter, Upstairs Girls, 92.

80

Keith Wheeler, The Old West: The Townsmen, 172.

81

Abbott, We Pointed Them North, 107.

82

Rutter, Upstairs Girls, 1.

83

Мэгги Бернс — вымышленное имя мадам в книге Тедди Блю. Abbott, We Pointed Them North, 103.

84

Вот как колоритно выглядит эта история в оригинальном изложении Тедди Блю. «Мы втроем сидели в салоне у Мэгги Бернс и исполняли песню „Техасский рейнджер“. Джон Боуэн играл на пианино (а он не умел играть на пианино), Джонни Стрингфеллоу пиликал на скрипке (а он не умел играть на скрипке), а я пел, и мы втроем шумели так, что просто стены содрогались. А Мэгги — эта рыжая боевая негодница — в бешенстве говорит: „Если вы, сукины дети в кожаных штанах, хотите дать концерт, почему бы вам не арендовать зал? Вы гробите мое пианино“. Тогда я тоже разозлился и отвечаю: „Если бы у меня здесь был мой малыш Билли“, — ну, и я сказал ей, что бы я сделал с ее пианино. А Джон Боуэн говорит: „Пойди и приведи его, Тедди, пойди и приведи“. Мне этого было достаточно. Я пошел через улицу, взял из конюшни Билли, вернулся и верхом проехал через холл в салон, а там спешился. И как только я оказался в салоне, Мэгги захлопнула дверь, заперла ее и вызвала шерифа. Но в комнате было большое окно, низко от земли, и мы с Билли пробрались через него и удрали. На полном скаку помчались к парому, и именно отсюда берется та история, которую рассказывает Чарли Рассел в своей книге „Райд Ролинс“ (Rawhide Rawlins) — о том, как я сказал тому самому зайцу: „Убирайся с дороги, брат, и дай удрать парню, который может удрать“. Я добрался до парома как раз в тот момент, когда тот отчалил, но я заставил Билли перепрыгнуть через узкую полосу воды на платформу. Сразу за мной примчался шериф и приказал паромщику остановиться. А тот орет ему в ответ: „Этот парень упер мне в ребра пистолет размером с печную трубу, и я не собираюсь останавливаться“. На этом все утихло, и на следующий день я вернулся в Майлс-Сити». — Прим. пер.

85

Paul I. Wellman, The Trampling Herd, 166.

86

Местные женщины пожаловались на вывеску Хикоку, который приказал совладельцам «Бычьей головы» Коу и Бену Томпсону убрать изображение. После отказа Дикий Билл купил краску и лично замазал вывеску, чем сильно разозлил Коу и Томпсона. Есть свидетельства, что Томпсон пытался подговорить жившего тогда в Абилине известного стрелка Джона Хардина убить Дикого Билла. — Прим. пер.

87

Richard A. Van Orman, A Room for the Night, 50.

88

Wellman, The Trampling Herd, 195.

89

Там же, 199.

90

Robert R. Dykstra, The Cattle Towns, 165.

91

Там же, 175.

92

Lewis Atherton, The Cattle Kings, 51.

93

Там же, 42.

94

Leon Claire Metz, The Encyclopedia of Lawmen, Outlaws, and Gunfighters, 53.

95

Joseph G. Rosa, The Taming of the West, 138.

96

Atherton, The Cattle Kings, 42.

97

Mark Twain, Roughing It, 349. (Твен М. Налегке. Пер. Веры Топер и Татьяны Максимовой. — Прим. пер.)

98

Paul Trachtman, The Old West: The Gunfighters, 142.

99

Metz, The Encyclopedia, xi.

100

Wellman, The Trampling Herd, 159.

101

Dykstra, The Cattle Towns, 144.

102

Marc McCutcheon, Everyday Life in the 1800s, 266.

103

Edward L. Wheeler, Deadwood Dick, the Prince of the Road; or, the Black Rider of the Black Hills, 1877. Цит. по: G. B. Dobson, Wyoming Tales and Trails, http://www.wyomingtalesandtrails.com/cheyenne4a.html.

104

Abbott, We Pointed Them North, 81.

105

Там же, 82.

106

Jeremy Agnew, Medicine in the Old West, 71.

107

Joseph G. McCoy, Historic Sketches of the Cattle Trade of the West and Southwest, 43.

108

Atherton, The Cattle Kings, 2. См. также: Maurice Frink et al., When Grass Was King, 20.

109

Atherton, The Cattle Kings, 249.

110

Wayne Gard, The Chisholm Trail, 66, 11n.

111

James Macdonald, Food from the Far West, xv.

112

Ibid., 3.

113

Mary Yeager, Competition and Regulation: The Development of Oligopoly in the Meat Industry, 54.

114

Суэцкий канал разрушил надежды на то, что Northern Pacific Railroad станет основным путем для перевозки товаров между Востоком и Европой. Владельцам железнодорожной компании пришлось искать другие грузы, и вскоре на первый план вышел крупный рогатый скот.

115

Macdonald, Food from the Far West, 306.

116

Там же, 50.

117

John Clay, My Life on the Range, 128.

118

Claire E. Swan, Scottish Cowboys and Dundee Investors, 13.

119

W. Turrentine Jackson, The Enterprising Scot, 73.

120

Swan, Scottish Cowboys and Dundee Investors, 21.

121

Harmon Ross Mothershead, The Swan Land and Cattle Company, Ltd., 34, n34.

122

John Clay, «Royal Agriculture Commission: Report of Mr. Clare Sewell Read and Mr. Albert Pell, MP, Clare Read», September 1, 1880, The British Trade Journal and Export World, 482.

123

Edward Everett Dale, Cow Country, 96.

124

John Martin Robinson, Felling the Ancient Oaks, 26.

125

Это был тот самый Честлтон-Хаус, где 7 апреля 1866 г. Уолтер Джонс Уитмор впервые установил, а затем и опубликовал правила игры в крокет.

126

По данным Уильяма Тримбла (William Trimble, «The Historical Aspects of the Surplus Food Production of the United States, 1862–1902», Annual Report of the American Historical Association, 231), с 1878 по 1902 г. площадь британских сельскохозяйственных угодий, занятых под пшеницу, сократилась вдвое — с 3 млн до 1,5 млн акров.

127

Monica Rico, Nature’s Noblemen, 51.

128

В том же издании в июле 1883 г. — продолжение: «Куда отправить сына?».

129

Anita Leslie, Mr. Frewen of England, 35.

130

John K. Rollinson and E. A. Brininstool, Wyoming Cattle Trails, 318.

131

Gene M. Gressley, Bankers and Cattlemen, 40.

132

Ramon F. Adams, The Rampaging Herd, xvii.

133

Gressley, Bankers and Cattlemen, 49.

134

A. A. Hayes Jr., «The Cattle Ranches of Colorado», Harper’s New Monthly Magazine, 891.

135

William Thayer, Marvels of the New West, 553.

136

Charles I. Bray and James S. Brisbin, Bankers and Beef: The Beef Bonanza, 51.

137

Charles Wayland Towne and Edward Norris Wentworth, Cattle and Men, 262.

138

David W. Sherwood, «Cattle-Raising in Colorado», в работе: Charles I. Bray and James Brisbin, Bankers and Beef: The Beef Bonanza, appendix, 198.

139

Thayer, Marvels of the New West, 554.

140

Jackson, The Enterprising Scot, 100.

141

Lewis Atherton, The Cattle Kings, 22.

142

Moreton Frewen, Melton Mowbray and Other Memories, 253.

143

Anita Leslie, Mr. Frewen of England, 23.

144

Frewen, Melton Mowbray, 79.

145

Captain «Brooksby» Pennell-Elmhirst, The Cream of Leicestershire, 192–94.

146

Там же.

147

Allen Andrews, The Splendid Pauper, 250.

148

Leslie, Mr. Frewen of England, 24.

149

Frewen, Melton Mowbray, 147.

150

Там же, 148.

151

Там же.

152

Там же, 103.

153

Лэнгтри — одна из «предполагаемых» 55 любовниц Берти. После трехлетнего романа принц бесцеремонно бросил ее ради французской актрисы Сары Бернар.

154

Leslie, Mr. Frewen of England, 89.

155

Frewen, Melton Mowbray, 21.

156

Там же, 195.

157

Donald Dresden, The Marquis de Morès, 19.

158

Edmund Morris, The Rise of Theodore Roosevelt, 193.

159

Theodore Roosevelt, Theodore Roosevelt: An Autobiography, 260.

160

Albert Britt, Turn of the Century, 57.

161

Теодор Рузвельт — Теодору Рузвельту — старшему, 22 октября 1878 г., The Letters of Theodore Roosevelt, vol. 1, edited by Elting Morison, 18.

162

Douglas Brinkley, The Wilderness Warrior, 84.

163

Theodore Roosevelt, «Theodore Roosevelt’s diary the day his wife and mother died, 1884», Rare Historical Photographs, rarehistoricalphotos.com.

164

Roger L. Di Silvestro, Theodore Roosevelt in the Badlands, 67.

165

Это не так странно, как может показаться: королевские (стандартные) пудели были популярными охотничьими собаками до конца XIX в.

166

Ранее не сообщалось о непропорционально большой роли, которую играли члены гарвардского Порселлианского клуба в эпоху скотоводства на открытых пастбищах. Тешмахер, Уистер и Рузвельт оставались верными членами клуба на протяжении всей жизни, приезжая на обеды по случаю окончания учебы и на встречи выпускников. Еще существеннее их вклад в развитие гарвардского сообщества. Хьюберт Тешмахер оставил три четверти своего состояния Гарварду, а остальное — Академии Филлипса в Эксетере на учреждение стипендий для обучения в Гарвардском университете. Уистер и Рузвельт входили в попечительский совет университета. Рузвельт также занимал пост президента Ассоциации выпускников Гарварда.

167

Режиссером первой немой киноверсии с Дастином Фарнумом в 1914 г. был Сесил Блаунт Демилль. В последующих экранизациях снимались Кеннет Харлан (1923), Гэри Купер (1929) и Джоэл Маккри (1946). Версия 2013 г. с Трейси Эдкинсом не появилась на широком экране, а вышла на DVD. Были также успешные сценические постановки и телевизионный сериал, выходивший на канале NBC в течение девяти лет, с 1962 по 1971 г. Как пишет Дарвин Пейн в своей биографии Оуэна Уистера «Оуэн Уистер: летописец Запада, джентльмен с Востока», «невозможно определить тот эффект, который произвели на американскую публику эти многочисленные представления».

168

H. W. Brands, American Colossus, 221.

169

R. L. Wilson, Theodore Roosevelt: Hunter-Conservationist, xvi.

170

Там же, 46. Эти револьверы сегодня выставлены в Музее Отри в Лос-Анджелесе.

171

Wilson, Theodore Roosevelt, 264.

172

E. C. «Teddy Blue» Abbott, We Pointed Them North, 191.

173

William Cronon, Nature’s Metropolis, 207.

174

Там же, 210.

175

Jimmy M. Skaggs, Prime Cut, 90.

176

Walter Bueher, Meat from Ranch to Table, 74.

177

Skaggs, Prime Cut, 77.

178

Cronon, Nature’s Metropolis, 254–55.

179

Louis F. Swift, The Yankee of the Yards, 28.

180

Lately Thomas, Delmonico’s, 148.

181

Joe O’Connell, «Delmonico Steak: A Mystery Solved», August 25, 2001, http://www.steakperfection.com/delmonico/Steak.html.

182

Cronon, Nature’s Metropolis, 25.

183

Andy Adams, The Log of a Cowboy, 12.

184

Первыми, кто привез герефордов для улучшения качества своих стад, были Александр Сван, Конрад Корс, Джон Клей и Мортон Фрюэн. Считается, что в Техас первым завез герефордов У. С. Икдард, однако они умерли от техасской лихорадки. Edward Everett Dale, Cow Country, 81.

185

Samuel Western, «The Cattle Boom», WyoHistory.org.

186

G. B. Dobson, Wyoming Tales and Trails, http://www.wyomingtalesandtrails.com/cheyenne4a.html.

187

Susan Karina Dickey, «Work Clothes of American Cowboys: The Pictorial Record», in: The Cowboy Way, edited by Paul H. Carlson, 103.

188

Знаменитая афера, когда старатели Филип Арнольд и Джон Слэк продали бизнесменам из Нью-Йорка и Сан-Франциско фальшивое месторождение алмазов (что вызвало кратковременную алмазную лихорадку на Западе Соединенных Штатов). Позже оказалось, что мошенники купили в Лондоне отходы после огранки и рассыпали их на участке. Однако группа Кларенса Кинга недавно проводила геодезические работы в этих местах, и геолог был уверен, что такого месторождения они не могли пропустить. Оказавшись на участке, специалист быстро понял, что алмазы не могли образоваться в этом месте, а были подброшены. — Прим. пер.

189

Ричард Тримбл — Мерритту Тримблу, 27 августа, 1882 г., Richard Trimble Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

190

Там же.

191

Там же.

192

Там же, February 22, 1883.

193

Agnes Wright Spring, «Old Cheyenne Club», American Cattle Producer.

194

Там же.

195

Miles City Daily Press, August 2, 1882.

196

Gene M. Gressley, Bankers and Cattlemen, 187.

197

Spring, «Old Cheyenne Club.»

198

Cheyenne Daily Sun, April 19, 1884.

199

Bill O’Neal, Historic Ranches of the Old West, 194.

200

Уильям Стёрджис — компании Park & Tilford, 19 октября 1882 г., документы Шайенского клуба, American Heritage Center, University of Wyoming.

201

Там же, August 10, 1882.

202

Джон Клей — Роберту Хейнсворту, 4 апреля 1930 г., документы Шайенского клуба, American Heritage Center, University of Wyoming.

203

Документы Шайенского клуба, American Heritage Center, University of Wyoming.

204

John Clay, My Life on the Range, 53.

205

John Clay, «The Cheyenne Club: Recollections of an Organization Once Famous in Connection with the Development of the Western Cattle Trade», The Breeder’s Gazette, 1182.

206

Clay, My Life on the Range, 77.

207

Howard R. Lamar, The New Encyclopedia of the American West, 117.

208

Испанцы на Кубе в 1896 г. в рамках Reconcentración (политики заключения кубинцев в лагеря реконцентрации) первыми применили колючую проволоку против людей. Британцы быстро подхватили идею и использовали ее в англо-бурских войнах в Южной Африке начиная с 1899 г. В Первой мировой войне это изобретение сыграло еще более смертоносную роль: на полях, расчерченных колючей проволокой, появлялись зоны, которые солдаты не могли безопасно пересечь; поэтому, вместо того чтобы продвигаться вперед, были вынуждены оставаться в окопах. При этом проволока не защищала от пулеметного огня, делая его более смертоносным. Первоочередной задачей стало решение проблем, связанных с таким заграждением. Первый танк, созданный британцами в 1916 г., дал возможность преодолевать насыпи (и окопы), опутанные проволокой, вновь позволив двигаться по полю боя.

209

На самом деле они не были первыми. Это достижение приписывается Люсьену Смиту из города Кента (штат Огайо), получившему патент в 1867 г. Однако ему не удалось извлечь коммерческую пользу из своего изобретения.

210

Earl W. Hayter, «Barbed-Wire Fencing: A Prairie Invention, Its Rise and Influence in the Western States», http://xroads.virginia.edu/~drbr/b_arb1.html.

211

Henry D. and Frances T. McCallum, The Wire That Fenced the West, 71.

212

Рассказ о миллионе, поставленном на каплю воды, является, скорее всего, легендой. Метрдотель Оскар Чирски из отеля «Уолдорф», где произошел этот случай, писал, что ставки начались с сотен и закончились тысячами (согласно Оскару, Гейтс выиграл). Из-за любви к игре Гейтс получил прозвище Bet-A-Million (Поспорь-на-Миллион); некоторые источники уточняют, что причиной был вышеуказанный крупный выигрыш на скачках, который слухи сильно раздули. — Прим. пер.

213

Там же, 72–73.

214

Hayter, «Barbed-Wire Fencing.»

215

Moreton Frewen, Melton Mowbray and Other Memories, 160.

216

John W. Davis, Wyoming Range War, 287, n4.

217

Frewen, Melton Mowbray, 167.

218

Мортон Фрюэн — Кларе Джером, 25 июля 1880 г., 1880, Frewen Records, American Heritage Center, University of Wyoming.

219

Игра возникла по крайней мере за 600 лет до нашей эры; в нее играли кочевники в Центральной Азии. Считается, что современное поло появилось в 1859 г., когда в Манипуре (Индия) был основан клуб «Сичар Поло».

220

Мортон Фрюэн — Кларе Джером, 7 июля 1880 г., Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming. Цит. по: Peter Pagnamenta, Prairie Fever, 255.

221

Frewen, Melton Mowbray, 185.

222

Там же, 174.

223

L. Milton Woods, Moreton Frewen’s Western Adventures, 44.

224

Frewen, Melton Mowbray, 179.

225

Во время ухода с церемонии бракосочетания молодой герцог якобы сказал жене-американке, что любит другую женщину и не намерен больше приезжать в Соединенные Штаты, которые ненавидит.

226

Мортон Фрюэн — Кларе Джером, 2 апреля 1881 г., Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming. Цит. по: Woods, Moreton Frewen’s Western Adventures, 29.

227

Клара Фрюэн — Леони Джером, 23 августа 1881 г., см.: Anita Leslie, Mr. Frewen of England, 66–67.

228

Linda Stratmann, «Oscar Wilde and the Marquess of Queensberry», June 18, 2013, http://www.huffingtonpost.com/linda-stratmann/oscar-wilde-and-the-marqu_b_3459456.html.

229

Frewen, Melton Mowbray, 205.

230

Woods, Moreton Frewen’s Western Adventures, 25.

231

David Cannadine, The Decline and Fall of the British Aristocracy, 407.

232

Ричард Фрюэн — Мортону Фрюэну, 18 мая 1882 г., Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

233

Мортон Фрюэн — Кларе Джером Фрюэн, 4 мая 1883 г., Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

234

Moreton Frewen, Free Grazing, 8.

235

Howard R. Lamar, The New Encyclopedia of the American West, 1075.

236

Marc McCutcheon, Everyday Life in the 1800s, 69.

237

Там же, 1075.

238

Hermann Hagedorn, Roosevelt in the Badlands, 213.

239

Обычно упряжку составляли четыре или шесть лошадей, которых запрягали попарно. Первая от повозки пара — коренные или дышловые лошади, которых припрягали к дышлу (одиночной оглобле, проходившей между ними). Перед коренниками ставили пары лошадей, которые припрягались не к дышлу, а постромками к вальку; эти лошади назывались выносными. В четверке имелись коренники (wheel horses) и выносные, они же передние лошади (lead horses). В описываемой Хагедорном шестерке — коренники (wheel horses), первые выносные (swing horses) и вторые выносные, они же передние лошади (lead horses). В переводе цитаты для ясности описания они именуются соответственно коренной, выносной и передней парой (хотя передние лошади тоже являются выносными). — Прим. пер.

240

Там же, 61.

241

Donald Dresden, The Marquis de Morès, 135.

242

Hagedorn, Roosevelt in the Badlands, 333.

243

H. W. Brands, American Colossus, 221.

244

Теодор Рузвельт — Анне Рузвельт, 20 сентября 1884 г., Theodore Roosevelt: Letters and Speeches, 15.

245

Теодор Рузвельт — Бэми Рузвельт [Бэми — детское прозвище Анны Рузвельт, от ит. bambina — «девочка». — Прим. пер.], 23 июня 1884 г., Memorial Edition: Works of Theodore Roosevelt, vol. 1, edited by Hermann Hagedorn.

246

R. L. Wilson, Theodore Roosevelt: Hunter-Conservationist, 43.

247

Там же, 59–60.

248

Theodore Roosevelt, An Autobiography, 377.

249

Wilson, Theodore Roosevelt, 66.

250

Там же.

251

Там же.

252

Пуля прошла через стальной футляр для очков и бумажный экземпляр 50-страничной речи, оказавшиеся в кармане, поэтому вошла в грудь неглубоко. Будучи опытным охотником, Рузвельт понял, что раз он не кашляет кровью, то легкие не задеты, поэтому отказался ехать в больницу и выступил с запланированной речью, начав ее словами: «Друзья, я прошу вас вести себя как можно тише. Не знаю, осознаете ли вы, что в меня только что стреляли; но Лося просто так не убьешь». (Лось был символом Прогрессивной партии.) Позже оказалось, что доставать эту пулю опаснее, чем оставить на месте, и Рузвельт носил ее в груди до конца жизни. — Прим. пер.

253

Там же, 64.

254

Edmund Morris, The Rise of Theodore Roosevelt, 327.

255

Там же, 301.

256

Там же, 303.

257

Теодор Рузвельт — Анне Рузвельт, 15 мая 1886 г., The Letters of Theodore Roosevelt, vol. 1, edited by Elting Morison.

258

Hermann Hagedorn, Roosevelt in the Badlands, 43.

259

Wilson, Theodore Roosevelt, 51.

260

Там же, 45.

261

Теодор Рузвельт — Теодору Рузвельту — младшему, 14 января 1901 г., Theodore Roosevelt: Letters and Speeches, 223.

262

Charles Darwin, The Descent of Man, 66. (Рус. пер. цит. по: Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор / Пер. И. Сеченова. — М.: Изд. АН СССР, 1953. — Прим. ред.)

263

Douglas Brinkley, The Wilderness Warrior, 189.

264

Ibid., 205.

265

Wilson, Theodore Roosevelt, 83.

266

В США национальный памятник — это природоохранная территория с каким-либо историческим объектом. Сейчас в США 63 национальных парка и 133 национальных памятника. — Прим. пер.

267

Edward Everett Dale, Cow Country, 85.

268

Там же, 85.

269

E. C. «Teddy Blue» Abbott, We Pointed Them North, 158.

270

Там же, 150.

271

Там же, 167. Тедди Блю был также близким другом художника Чарльза Мариона Рассела.

272

Mark H. Brown and W. R. Felton, Before Barbed Wire, 31.

273

Abbott, We Pointed Them North, 89.

274

Там же, 96.

275

Там же.

276

Там же, 97.

277

R. Michael Wilson, Frontier Justice in the Wild West, xvii.

278

Стенд, посвященный Джорджу Пэрротту, музей округа Карбон, Ролинс (штат Вайоминг).

279

Abbott, We Pointed Them North, 119.

280

Granville Stuart, Forty Years on the Frontier, 195.

281

Abbott, We Pointed Them North, 135.

282

Там же, 91.

283

Stuart, Forty Years on the Frontier, 196.

284

Wallace Stegner, «Who Are Westerners?» American Heritage, 36.

285

Lewis Atherton, The Cattle Kings, xi.

286

Согласно Полу Карлсону, заработная плата ковбоев была сопоставима со средней зарплатой промышленного рабочего в Техасе того времени, получавшего 23 доллара в месяц при рабочей неделе в 60–72 часа. Paul H. Carlson, The Cowboy Way, 80.

287

Там же, 77–87.

288

Abbott, We Pointed Them North, 149.

289

Там же, 129–136.

290

Там же, 141.

291

Там же, 142.

292

Там же, 187.

293

Там же, 202n.

294

Там же, 187.

295

Hans Zinsser, Biographical Memoir of Theobald Smith, 1859–1934.

296

Отчет совета директоров и отчет о состоянии счетов на 30 ноября 1884 г., Frewen Collection American Heritage Center, University of Wyoming.

297

William H. Forbis, The Old West: The Cowboy, 65.

298

Robert G. Athearn, Westward the Briton, 107.

299

Maurice Frink et al., When Grass Was King, 241.

300

Allen Andrews, The Splendid Pauper, 87.

301

T. P. O’Connor, «The Late Mr. Moreton Frewen: A Personal Memoir», The Daily Telegraph, September 1924, Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

302

L. Milton Woods, Moreton Frewen’s Western Adventures, 92.

303

Мортон Фрюэн — Кларе Джером Фрюэн, около 1884 г., Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

304

Helena Huntington Smith, The War on Powder River, 96.

305

Мортон Фрюэн — мистеру Томкинсу, Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

306

Smith, The War on Powder River, 96.

307

Moreton Frewen, Melton Mowbray and Other Memories, 222.

308

Woods, British Gentlemen in the Wild West, 77.

309

Дневники Планкетта, 6 ноября 1887 г.

310

В это время у жены герцога Луизы Монтегю был бурный роман с лордом Хартингтоном по прозвищу Харти-Тарти, будущим герцогом Девонширским. Герцог Манчестер умер в 1890 г., Хартингтон женился на Луизе в 1892 г., и она вошла в историю как «двойная герцогиня».

311

Woods, Moreton Frewen’s Western Adventures, 90.

312

Frewen, Melton Mowbray, 234.

313

К 1950 г. после череды непродуманных инвестиций, включавших в себя покупку ферм в Кении, семье Манчестеров пришлось продавать собственность, включая великолепный замок Кимболтон (последнюю резиденцию Екатерины Арагонской), 47 000 акров земли, библиотеку в 13 000 томов и бесценную коллекцию картин Гольбейна, Рубенса, Тициана и Ван Дейка — нередкая участь для британских аристократов XX в.

314

Woods, Moreton Frewen’s Western Adventures, 121.

315

Там же, 148.

316

Там же, 128.

317

Frewen, Melton Mowbray, 233.

318

Woods, Moreton Frewen’s Western Adventures, 139.

319

Уильям Маккензи — Ричарду Фрюэну, 23 декабря 1886 г., Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

320

Ф. Р. Линхэм — К. У. М. Кемпу, секретарю Powder River Company, 24 ноября 1886 г., Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

321

Frewen, Melton Mowbray, 235.

322

Woods, Moreton Frewen’s Western Adventures, 179.

323

Там же, 134.

324

Мортон Фрюэн — Кларе Джером Фрюэн, 26 сентября 1886 г., Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

325

Мортон Фрюэн — Кларе Джером Фрюэн, 15 ноября 1886 г., Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

326

В те годы в Болгарии было крайне неспокойно. Восстание 1885 г.; сербско-болгарская война; переворот 1886 г., в результате которого князь Александр Баттенберг подписал отречение, затем вернулся в страну, но только для того, чтобы вторично отказаться от звания князя. — Прим. пер.

327

Horace C. Plunkett, «Report to the Shareholders of the Powder River Cattle Company», Limited, by the Manager, December 18, 1886, Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

328

Хорас Планкетт — Мортону Фрюэну, 15 ноября 1886 г., Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

329

Woods, Moreton Frewen’s Western Adventures, 158.

330

Frewen, Melton Mowbray, 234.

331

Gene M. Gressley, Bankers and Cattlemen, 251.

332

Charles Wayland Towne and Edward Norris Wentworth, Cattle and Men, 264.

333

Jim Fenton, «English Cowboy: The Earl of Aylesford in the American West», in The Cowboy Way, edited by Paul H. Carlson, 67.

334

Gressley, Bankers and Cattlemen, 255.

335

William H. Forbis, The Cowboys, 64.

336

Richard White, «Animals and Enterprise», in The Oxford History of the American West, edited by Clyde A. Milner et al., 265.

337

J. W. Williams, The Big Ranch Country, 255.

338

Monica Rico, Nature’s Noblemen, 51.

339

W. Turrentine Jackson, «British Interests in the Range Cattle Industry», in Maurice Frink et al., When Grass Was King, 222.

340

Там же, 223.

341

Cheyenne Sun, August 31, 1889.

342

Железнодорожная компания Union Pacific позволила выплачивать деньги в течение 10 лет под 6 % годовых, что позволило снизить затраты скотоводов до 5 центов за акр в год. См.: Ernest Staples Osgood, The Day of the Cattleman, 212.

343

Там же.

344

Thomas Sturgis, «Minutes of the Wyoming Stock Growers Association Annual Meeting at the Opera House in Cheyenne, April 6–8, 1885», WSGA records, American Heritage Center, University of Wyoming.

345

Moreton Frewen, Melton Mowbray and Other Memories, 196.

346

Bill O’Neal, Historic Ranches of the Old West, 191.

347

Lady Rose Pender, A Lady’s Experience in the Wild West in 1883, 46.

348

Cheyenne Daily Sun, November 3, 1887.

349

Peter Pagnamenta, Prairie Fever, 285.

350

Там же, 268.

351

Donald J. MacLeod to The Independent, перепечатано в The Week, January 24, 2015, 27.

352

San Francisco Chronicle, June 8, 1881. Цит. по: Pagnamenta, Prairie Fever, 267.

353

Chicago Daily Tribune, March 23, 1885. Цит. по: Pagnamenta, Prairie Fever, 271.

354

Joseph Nimmo, Report in Regard to the Range and Ranch Cattle Business of the United States, 55.

355

Pagnamenta, Prairie Fever, 278.

356

Там же, 278.

357

Congressman Lewis Payson, Congressional Record, 49th Congress, July 31, 1886, 7830–31.

358

В 1897 г. закон пересмотрели, исключив из него земли, предназначенные для добычи полезных ископаемых. Когда территории стали штатами, они перестали подпадать под действие этого закона.

359

Edinburgh Courant, January 28, 1884. Цит. по: Maurice Frink et al., When Grass Was King, 157.

360

Harmon Ross Mothershead, The Swan Land and Cattle Company, 30.

361

От инвестиций в скотоводческие ранчо англичане перешли к инвестициям в американский пивной бизнес. Они скупили более 80 американских пивоваренных заводов, что привело к франчайзингу баров. К 1900 г. четыре из пяти баров были связаны с какой-либо определенной пивоварней; в Соединенном Королевстве такая модель сохраняется до сих пор. См.: Richard Erdoes, Saloons of the Old West, 239.

362

William H. Forbis, The Old West: The Cowboys, 92.

363

E. C. «Teddy Blue» Abbott, We Pointed Them North, 125.

364

Там же, 125.

365

Forbis: The Old West: The Cowboys, 82.

366

Abbott, We Pointed Them North, 125.

367

Reuben B. Mullins, Pulling Leather, 111.

368

Там же, 112.

369

Там же, 81.

370

Там же, xii.

371

L. Milton Woods, Moreton Frewen’s Western Adventures, 176.

372

Norman Hyatt, An Uncommon Journey, 285.

373

John Clay, My Life on the Range, 174.

374

The Yellowstone Journal, Illustrated and Historical Edition, September 27, 1900, 4.

375

Д-р Рэнди Макферрин и д-р Дуглас Уиллс из Университета штата Нью-Мексико и Университета Вашингтона в Такоме пишут (см.: Searching for the Big Die-Off: An Event Study of the 19th Century Cattle Markets), что статистический анализ поступлений на скотобойни Union Stock Yards показывает отсутствие перебоев в поставках скота с западных пастбищ в период после Большого падежа, что ставит под сомнение все, что обычно рассказывается об этом событии. Они утверждают, что представление о чрезмерном выпасе и перегрузке пастбищных земель было сильно преувеличено прессой того времени и, вероятно, дало магнатам-скотоводам повод скорректировать «бумажную отчетность», уменьшив раздутые данные. Несмотря на то что работа этих авторов является примером искусного статистического анализа, мало кто сомневается, что перед началом падежа существовало избыточное предложение и что излишнее количество бычков в Чикаго вполне могло сохраняться и после катастрофы, поскольку владельцы ранчо ликвидировали свои стада. Кроме того, у местных газет имелись все основания преуменьшать, а не преувеличивать сообщения об ущербе, поскольку правда могла лишь еще сильнее снизить стоимость акций скотоводческих компаний.

376

W. Turrentine Jackson, «The Wyoming Stock Growers Association: Its Years of Temporary Decline, 1886–1890», Agricultural History.

377

Там же.

378

Clay, My Life on the Range, 50.

379

Douglas Brinkley, The Wilderness Warrior, 198.

380

Lawrence M. Woods, British Gentlemen in the Wild West, 170.

381

Woods, Moreton Frewen’s Western Adventures, 172, 187.

382

Там же, 196.

383

Там же, 97.

384

Edward Everett Dale, Cow Country, 104.

385

Moreton Frewen, Melton Mowbray and Other Memories, 235.

386

Мерритт Тримбл — Ричарду Тримблу, 21 мая 1887 г., Richard Trimble Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

387

Donald Dresden, The Marquis de Morès, 184.

388

Там же, 814.

389

Там же, 211.

390

Virginia Heidenreich-Barber, Aristocracy on the Western Frontier, 11.

391

Dresden, The Marquis de Morès, 189.

392

Walter Prescott Webb, The Great Plains, 236, n1.

393

Rocky Mountain Husbandman, March 17, 1887.

394

John Clay, My Life on the Range, 173.

395

Bill O’Neal, Cattlemen vs. Sheepherders, 90.

396

Э. П. Брекенридж — Томасу Стёрджису, 23 августа 1887 г., in W. Turrentine Jackson, «Wyoming Stock Growers’ Association: Its Years of Temporary Decline», 1886–1890, Agricultural History.

397

John Rolfe Burroughs, Guardians of the Grasslands, 144.

398

Webb, The Great Plains, 393.

399

Reuben B. Mullins, Pulling Leather, 191.

400

F. M. Polk, «My Experiences on the Cow Trail», in The Trail Drivers of Texas, edited by J. Marvin Hunter and George W. Saunders, 146.

401

E. C. «Teddy Blue» Abbott, We Pointed Them North, 205.

402

Там же, 207.

403

Claude E. Dolman and Richard J. Wolfe, Theobald Smith, Microbiologist, 113.

404

Там же.

405

C. F. Eckhardt, «Texas Fever, the Winchester Quarantine», July 5, 2009, TexasEscapes.com, http://www.texasescapes.com/CFEckhardt/Charley-Eckhardt-Texas.htm.

406

Hans Zinsser, Biographical Memoir of Theobald Smith, 265.

407

John Willingham, «The Cowboy Strike of 1883 and the Demise of Old Tascosa», The Edge of Freedom, April 15, 2013, http://edgeoffreedom.net/the-cowboy-strike-of-1883-and-the-demise-of-old-tascosa/.

408

Joseph G. McCoy, Historic Sketches of the Cattle Trade of the West and Southwest, 168.

409

Когда он пришел в салун, других мест за столом не было. Он дважды просил игрока Чарльза Рича поменяться местами, но тот отказал. Впрочем, убийца все равно подошел от стойки. — Прим. пер.

410

В игре 1 августа столь же пьяный Маккол проигрался. Хикок предложил ему деньги, чтобы купить завтрак, и посоветовал больше не играть. Маккол деньги взял, но, как говорят, почувствовал себя обиженным. На первом разбирательстве импровизированный суд из местных шахтеров и предпринимателей оправдал Маккола, поверив в рассказ о брате (некий Лью Маккол действительно был застрелен в Абилине неизвестным представителем закона, но до сих пор неизвестно, состоял ли он в родстве с Джеком). Маккол уехал на Территорию Вайоминг, где многократно хвастался, что убил Хикока в честном поединке. Власти арестовали убийцу и признали, что суд в Дедвуде был незаконным (город находился на Индейской территории и не входил в официальную судебную систему). В результате второго судебного разбирательства в декабре 1876 г. в Янктоне (столице Территории Дакота) Маккола приговорили к повешению. — Прим. пер.

411

Дневники Хораса Планкетта, 3 декабря 1889 г.

412

Philip Stewart Robinson, Sinners and Saints, 61.

413

Charles B. Penrose, The Rustler Business, 7.

414

Clay, My Life on the Range, 78.

415

В 1841 г. губернатор Нью-Мексико выделил огромный участок земли (почти 7000 км^2) гражданам Мексики Карлосу Бобьену и Гуадалупе Миранде. В 1870 г. зять Бобьена Люсьен Максвелл, получивший права на территорию, продал ее европейским инвесторам. В результате начались многолетние споры и вооруженные стычки между местными жителями и новоприбывшими поселенцами. — Прим. пер.

416

John Clay, My Life on the Range, 14.

417

Джим Аверелл написал в местную газету Casper Weekly Mail, его письмо опубликовано 7 апреля 1889 г. В нем он критиковал скотоводческих магнатов и косвенно Ботвелла: «Они — захватчики, которые обосновались здесь только как спекулянты землей в соответствии с законом о пустынных землях. Они выступают против всего, что могло бы помочь заселить и улучшить страну, а не превращать ее в коровье пастбище для спекулянтов с Востока. Удивительно, как много земли принадлежит некоторым из этих акул — по их убеждению — и как мощно они организованы, чтобы не допускать поселений в Вайоминге. Они продвигают идею, что бедный человек не может участвовать в делах этих земель, и в этом они не правы, поскольку будущими владельцами земли в Вайоминге будут люди, которые придут сюда, так как большинство этих крупных участков в настоящее время были взяты настолько мошенническим образом, что в конечном итоге должны оказаться в других руках, и тогда общественное достояние перейдет честному переселенцу».

418

Bill O’Neal, The Johnson County War, 25.

419

Wyoming Stock Growers Association Records: Johnson County War 1892, American Heritage Center, University of Wyoming.

420

John W. Davis, Wyoming Range War, 105.

421

«Shot in the Back», Cheyenne Leader, December 4, 1891.

422

Clay, My Life on the Range, 138.

423

Robert K. DeArment, Alias Frank Canton, 122.

424

Clay, My Life on the Range, 268–69.

425

Первые линчевания (суды Линча) — это публичные расправы, которые проводились комитетом бдительности под руководством полковника Линча в штате Виргиния в конце XVIII в.

426

John Rolfe Burroughs, Guardian of the Grasslands, 75.

427

O’Neal, The Johnson County War, 105.

428

Там же, 35.

429

Burroughs, Guardians of the Grasslands, 37.

430

John W. Davis, Wyoming Range War, 139.

431

John Rolfe Burroughs, Guardian of the Grasslands, 130.

432

Davis, Wyoming Range War, 138.

433

Charles B. Penrose, The Rustler Business, 33.

434

Там же.

435

Там же.

436

Там же.

437

Там же, 18.

438

Там же, 34.

439

Davis, Wyoming Range War, 154.

440

Он появился в Chicago Herald 16 апреля 1892 г.

441

Penrose, The Rustler Business, 24.

442

April 16, 1892.

443

12 апреля 1892 г. было полнолуние.

444

Bill O’Neal, The Johnson County War, 42.

445

Penrose, The Rustler Business, 21.

446

Davis, Wyoming Range War, 170.

447

O’Neal, The Johnson County War, 143.

448

Davis, Wyoming Range War, 173.

449

Allen Andrews, The Splendid Pauper, 169.

450

«Wiping Out Rustlers», Chicago Herald, April 13, 1892.

451

Davis, Wyoming Range War, 241

452

Penrose, The Rustler Business, 36.

453

O’Neal, The Johnson County War, 214.

454

Penrose, The Rustler Business, 36.

455

Maurice Frink, in Maurice Frink et al., When Grass Was King, 114.

456

Mari Sandoz, The Cattlemen, 399.

457

O’Neal, The Johnson County War, 209.

458

Согласно распространенному медицинскому заблуждению той эпохи, пребывание на большой высоте над уровнем моря считалось одной из причин нервных срывов.

459

John Clay, My Life on the Range, 78.

460

Lori Van Pelt, «Willis Van Devanter, Cheyenne Lawyer and U. S. Supreme Court Justice», WyoHistory.org.

461

В 1914 г. хирург из отряда вигилантов доктор Чарльз Пенроуз, участвовавший в тех событиях, написал свое изложение случившегося с помощью Билли Ирвина, который тоже участвовал в походе и отнюдь не был беспристрастен. История, рассказанная Пенроузом, ясно показывает, что губернатор Амос Барбер был причастен к делу с самого начала. Многое в рассказе Пенроуза и Ирвина соответствует действительности, однако в нем повторяется миф о проблеме скотокрадства в округе Джонсон и утверждается, что это оправдывает вторжение. Со слов Билли Уокера, одного из двух трапперов, ставших свидетелем убийства Ника Рэя и Нейта Чемпиона, спустя почти 50 лет после этих событий были написаны мемуары под названием The Longest Rope («Самая длинная веревка»); существуют и воспоминания, оставленные сыном Малкольма Кэмпбелла, еще одного участника вторжения. В своих мемуарах об этих событиях рассказывали Фрэнк Кантон, Джон Клей и другие — искажая детали в соответствии со своими собственными интересами.

462

George W. Hufsmith, The Wyoming Lynching of Cattle Kate, 1889, vi.

463

O’Neal, The Johnson County War, 220.

464

Adam Smith, An Inquiry into the Causes of the Wealth of Nations, 54. (Рус. текст цит. по: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Пер. П. Н. Клюкина. — Прим. пер.)

465

Ida M. Tarbell, «The Price of Oil», McClure’s (September 1904), in Ida M. Tarbell and David Mark Chalmers, History of Standard Oil Company: Briefer Version, 194. Цит. в: Doris Kearns Goodwin, The Bully Pulpit, 338.

466

Theodore Roosevelt, Hunting Trips of a Ranchman, 28–29.

467

Theodore Roosevelt, The Wilderness Hunter, 701.

468

Theodore Roosevelt, «Wolves and Wolf-Hounds», The Wilderness Hunter. См.: Hunting Trips of a Ranchman & The Wilderness Hunter, 721.

469

Bill O’Neal, Historic Ranches of the Old West, 55.

470

Ogden Tanner, The Old West: The Ranchers, 177. Это напоминает слова Германа Мелвилла полувековой давности: «Китобойное судно было моим Йелем и моим Гарвардом».

471

Arthur Lubow, The Reporter Who Would Be King, 195.

472

Теодор Рузвельт — Коринне Рузвельт Робинсон, 25 июня 1898 г., Theodore Roosevelt: Letters and Speeches, 150.

473

Doris Kearns Goodwin, The Bully Pulpit, 527.

474

William Allen White, «Remarks at the Theodore Roosevelt Memorial Association, New York, N. Y.», October 27, 1934.

475

Edmund Morris, Theodore Rex, 486.

476

Gifford Pinchot, The Fight for Conservation, 48.

477

Theodore Roosevelt, An Autobiography, 404.

478

Morris, Theodore Rex, 487.

479

Theodore Roosevelt, «Roosevelt Quotes», Theodore Roosevelt National Park, U. S. National Park Service, http://www.nps.gov/thro/historyculture/theodore-roosevelt-quotes.htm.

480

Стивен Амброуз, предисловие к книге Theodore Roosevelt, Hunting Trips of a Ranchman & The Wilderness Hunter, xix.

481

R. L. Wilson, Theodore Roosevelt: Hunter-Conservationist, 173.

482

Goodwin, The Bully Pulpit, 741.

483

Несомненно, лучшим рассказом об этой экспедиции является книга Candice Millard, The River of Doubt: Theodore Roosevelt’s Darkest Journey.

484

Michele May, «Aviators: Quentin Roosevelt — He Died Fighting», Aviation History.

485

Edward J. Renehan Jr., «Theodore Roosevelt’s Family in the Great War», http://www.worldwar1.com/dbc/roosev.htm.

486

Millard, The River of Doubt, 343.

487

Frederick S. Wood, Roosevelt as We Knew Him, 12.

488

Maurice Frink, in Maurice Frink et al., When Grass Was King, 122.

489

Walter Prescott Webb, The Great Plains, 225.

490

William Cronon, Nature’s Metropolis, 379.

491

Richard White, «Animals and Enterprise, The Oxford History of the American West», edited by Clyde A. Milner et al., 269.

492

Там же, 705.

493

Douglas Brinkley, The Wilderness Warrior, 704.

494

Chris T. Darimont, Caroline H. Fox, Heather M. Bryan, and Thomas E. Reimchen, «The Unique Ecology of Human Predators», Science.

495

Michael McCarthy, «The First Sagebrush Rebellion: Forest Reserves and States Rights in Colorado and the West, 1891–1907», http://www.foresthistory.org/Publications/Books/Origins_National_Forests/sec13.htm.

496

Debra Donahue, The Western Range Revisited, 114.

497

C. L. Sonnichsen, Cowboys and Cattle Kings, xv.

498

Theodore Roosevelt, The Wilderness Hunter, 699.

499

Mission: Wolf, http://www.missionwolf.org/menu/wild-wolves/.

500

Episode 2: «Plains», in Earth: A New Wild, www.pbs.org/earth-a-new-wild/home/.

501

В 1960-х гг. Бюро по управлению земельными ресурсами разработало планы управления выделенными участками. В настоящее время это позволяет делать больший акцент на рациональном использовании пастбищ и чередовании при выпасе скота на государственных землях.

502

«Talking Points Regarding Savory», Savory Institute, http://savory.global/institute and Planet Tech Associates, http://planet-tech.com/blog/talking-points-regarding-savory.

503

James E. McWilliams, «All Sizzle and No Steak: Why Allan Savory’s TED Talk About How Cattle Can Reverse Global Warming Is Dead Wrong», http://www.slate.com/articles/life/food/2013/04/allan_savory_s_ted_talk_is_wrong_and_the_benefits_of_holistic_grazing_have.html.

504

В целом животноводство дает 14,5 % всех выбросов. См.: «Racing Extinction», Discovery Channel, 2015 Oceanic Preservation Society, Vulcan Productions Inc.

505

Reed F. Noss and Allen Y. Cooperrider, Saving Nature’s Legacy, 326.

506

Richard White, «Animals and Enterprise», in The Oxford History of the American West, edited by Clyde A. Milner et al., 269.

507

Мортон Фрюэн — Кларе Джером Фрюэн, 3 марта 1887 г., American Heritage Center, University of Wyoming.

508

Салар Джанг — наследственный титул одной из крупнейших семей хайдарабадских феодалов. Здесь упоминается Мир Лаик Али Хан, он же Салар Джанг II. — Прим. пер.

509

Giles Worsley, England’s Lost Houses, 18.

510

Allen Andrews, The Splendid Pauper, 158.

511

Anita Leslie, Mr. Frewen of England, 126.

512

Andrews, The Splendid Pauper, 171.

513

Leslie, Mr. Frewen of England, 129.

514

Shane Leslie, Studies in Sublime Failure, 279.

515

Мортон Фрюэн — Кларе Джером Фрюэн, 1883 г., American Heritage Center, University of Wyoming.

516

Там же.

517

Andrews, The Splendid Pauper, 191.

518

Там же, 192.

519

Фрюэн оказал еще одну услугу литературе, сдав в аренду ветхое загородное поместье Брид-Плэйс больному туберкулезом американскому писателю Стивену Крейну, автору великого романа о Гражданской войне «Алый знак доблести», и его гражданской жене Коре Тейлор. В то время она была замужем за капитаном Дональдом Стюартом, сыном сэра Дональда Стюарта, главнокомандующего британскими силами в Индии; уехав с Крейном на первую греко-турецкую войну, она стала одной из первых женщин — военных корреспондентов; Кора также была владелицей отеля (по совместительству борделя) Hotel de Dream во Флориде. В Брид-Плэйс Крейн написал два первых и лучших рассказа о Западе — «Приезд невесты в Йеллоу-Скай» (1898) и «Голубой отель» (1898). Все чаще болея и не имея возможности оплачивать аренду, Крейн жил в Брид-Плэйс почти до самой смерти; затем Кора перевезла его в санаторий в Шварцвальде, где он умер в возрасте 28 лет от легочного кровотечения. Мортон и Клара Фрюэны создали посмертный фонд, чтобы помочь погасить долги писателя.

520

Donald Dresden, The Marquis de Morès, 230.

521

Moreton Frewen, Melton Mowbray and Other Memories, 193.

522

Dresden, The Marquis de Morès, 234.

523

Там же, 256.

524

Это посвящение гласило: «Теодору Рузвельту. Некоторые из этих страниц Вы уже видели, некоторые Вы хвалили, одна написана заново, потому что Вы ее раскритиковали; и все они, мой дорогой критик, просят напомнить Вам о неизменном восхищении Вами со стороны их автора».

525

Douglas Brinkley, The Wilderness Warrior, 467.

526

Keith Wheeler, The Old West: The Chroniclers, 206.

527

Richard W. Etulain, «The Rise of Western Historiography», Writing Western History, 6.

528

Owen Wister, The Virginian, 282–84.

529

N. P. Langford, Vigilante Days and Ways, vol. 2, 448.

530

Robert Shulman, introduction, in Wister, The Virginian, xiv, n13.

531

Теодор Рузвельт — Оуэну Уистеру, 27 апреля 1906 г., Theodore Roosevelt: Letters and Speeches, 459.

532

Wister, The Virginian, 313. (Рус. текст цит. по: Уистер О. Уроженец Вирджинии. Пер. П. Соловьевой, 1902. — Прим. ред.)

533

Robert G. Athearn, Westward the Briton, 3.

534

Michelle Latoilais, introduction to John Williams, Butcher’s Crossing, xiv.

535

Lawrence Clayton, «Today’s Cowboy: Coping with a Myth», in The Cowboy Way, edited by Paul H. Carlson, 206.

536

T. A. Larson, Wyoming: A History, 142.

537

Frederick Allen, A Decent Orderly Lynching, 358.

538

Richard Maxwell Brown, «Violence», in The Oxford History of the American West, edited by Clyde A. Milner et al., 422.

539

Будучи губернатором Нью-Йорка, Рузвельт в 1900 г. в письме другу Генри Спрэгу выражал радость, что ему удалось продавить решение по увольнению коррумпированного чиновника: «Мне всегда нравилась африканская пословица „Говори мягко, но держи в руках большую дубинку, и ты далеко пойдешь“». Впрочем, никаких подтверждений существования такой африканской пословицы нет, по-видимому, фразу придумал он сам. Через год Рузвельт повторил фразу на ярмарке штата Миннесота, после чего она стала популярной. Автор приводит распространенный искаженный вариант (walk softly вместо speak softly). — Прим. пер.

540

The Economist, November 1, 2014, 53.

541

Richard Slotkin, Gunfighter Nation, 658.

542

Lawrence M. Woods, British Gentlemen in the Wild West, 192.

543

Wister, The Virginian, 6.

544

Theodore Roosevelt, The Rough Riders and An Autobiography, 346.

545

Томас Карлейль утверждал, что «история мира — это биография великих людей».

546

Mark Twain, Roughing It, 224. (Рус. текст дан в пер. Веры Топер и Татьяны Максимовой. — Прим. пер.).

547

Hamlin Hill, introduction to Mark Twain’s Roughing It, 20.

548

Сегодня этот дилижанс находится в Историческом центре Буффало Билла в Коди (штат Вайоминг).

549

Allen Andrews, The Splendid Pauper, 248.

550

Многие из них откликнулись, в том числе бывший сенатор Генри Кэбот Лодж, который написал в ответ: «Не могу примириться с мыслью, что лишусь вашей привязанности и симпатии». Дж. Гарвин, редактор газеты The Observer, написал: «Никто не мог сравниться с вами в чудесной силе надежды. Вы дарили ее всем нам. Вы не должны позволить ей угаснуть сейчас». Цит. по: Andrews, The Splendid Pauper, 247.

551

Там же, 248.

552

Там же.

553

Shane Leslie, Studies in Sublime Failure, 294.

554

Томас Пауэр О’Коннор, член парламента, «Некролог Мортону Фрюэну», дата неразборчива, Frewen Collection, American Heritage Center, University of Wyoming.

555

Anita Leslie, Mr. Frewen of England, 88.

556

Leslie, Studies in Sublime Failure, 295.

557

Там же.

558

Она была женой Генри Гилфорда, контролера финансов при Генрихе VIII.

559

Это была первая из двух крупных распродаж имущества. Вторая состоялась в 1921 г. и включала само здание.

560

Leslie, Mr. Frewen of England, 86.

561

Превосходное обсуждение того, как определять историческую ценность с точки зрения различных показателей относительной стоимости, см. в работе: Samuel H. Williamson, «Seven Ways to Compute the Relative Value of a U. S. Dollar Amount, 1774 to present», Measuring Worth, April 2016. Величины, используемые в тексте для современного денежного эквивалента, отражают рост индекса потребительских цен (CPI) с 1880 по 2015 г.

562

W. Turrentine Jackson, «British Interests in the Range Cattle Industry», in Maurice Frink et al., When Grass Was King, 315.

563

John Clay, My Life on the Range, 174.

564

W. Turrentine Jackson, The Enterprising Scot, 308.

565

John Clay, «Coming Back to the Wagon», Cheyenne, 1922. Цит. по: Gene M. Gressley, Bankers and Cattlemen, 277.

566

E. C. «Teddy Blue» Abbott, We Pointed Them North, 210.

567

Там же.

568

Там же, 230.

Content

Кристофер Ноултон
Земля ковбоев. Настоящая история Дикого Запада

Предисловие

Часть I. Начало бума

1. Гибель бизонов

2. Скот за деньги

3. Рождение города скотоводов

4. Развлечения в городе скотоводов

5. Поджигание фитиля

6. Аристократы-ковбои

Часть II. Ковбои и короли скота

7. От скотопригонного двора до ресторана

8. Возвышение Шайенна

9. Колючая проволока: дьявольская веревка

10. Замок Фрюэна

11. Борец за природу

Часть III. Бум идет на спад

12. Тедди Блю и вечеринки в галстуках

13. Мортал Руин

14. Покер на акционерных принципах

15. Большой падёж

16. Падение Шайенна

Часть IV. Гвозди в крышку гроба

17. Проблема скотокрадства

18. Убийство Нейта Чемпиона и война в округе Джонсон

19. Президент-ковбой

20. Закрытие пастбищ

21. Неудачные вторые акты

22. Мифы Старого Запада

Послесловие

«Навеки выбитый из седла»

Благодарности

Библиография

Примечания редакции

Примечания