О Ленине

УДК 82-121

ББК 84стд1-5

О11

О ЛЕНИНЕ

Сборник произведений, составленный группой «Свободное время» – Стихотворения авторов: В. В. Маяковский, В. И. Лебедев-Кумач, С. А. Есенин и др. Статьи: И. В. Сталин, В. А. Кочетов. Ф. А. Березовский: «Ленин на трибуне». – Санкт-Петербург : Издатель Англинова Л. Н., 2023. – 320 с.

ISBN 978-5-6050772-7-5

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сборник «Стихи о Ленине» — это третья книга серии «Худлит», выпущенная нашей группой «Свободное время». Книга поможет читателям понять величие идей В. И. Ленина через замечательную стихотворную форму.

В сборнике вы найдёте стихи от признанных мэтров поэзии, таких как, Владимир Маяковский, Сергей Есенин, Валерий Брюсов, Демьян Бедный, замечательных поэтов, как Степан Щипачёв, Михаил Светлов, Михаил Исаковский, и множества поэтов союзных республик (Гафура Гуляма, Фёдора Тынэтэгына, Ладо Асатиани, Егише Чаренца и др.). Стихи напомнят читателям не только о том, каким человеком был Ленин, но и какое огромное влияние его идеи оказали на весь мир, как важно бороться за коммунизм. Стихи расскажут даже о том, почему первое сентября — это праздник «День Знаний».

В книгу также включены отрывки речей, интервью и статей И. В. Сталина о В. И. Ленине. Главный ученик Владимира Ильича писал и рассказывал о том, что нового Ленин принёс в марксизм, о том каким он был человеком и революционером.

Статьи Всеволода Кочетов, главного советского писателя-соцреалиста, расскажут о том, как важны ленинские идеи для построения настоящей советской литературы.

Также в этой книге впервые с 1988 г. печатается очерк революционера Феоктиста Березовского «Ленин на трибуне». В интернете этого текста нет. Феоктист Алексеевич лично видел выступление Владимира Ильича на съезде советов и рассказал о том, какое впечатление речи Ленина и его манера выступать производили на слушателей.

СТИХИ О ЛЕНИНЕ

Люди всех наций, народов и рас

Люди простые, он думал о Вас!

(строки с советского плаката)

* * *

И на столе белеют не страницы,

а тот же русский снеговой простор,

где все губернии... Где он в таблицах учёл

и тот однолошадный двор —

с косым плетнём, засыпанным метелью,

где позапрошлую неделю

осталась без отца семья,

где в эту ночь родился я.

* * *

Но всё — и горе — он учёл в таблицах.

Потрескивает на столе свеча.

Пусть ночь темна и непогода длится,

он всю Россию видит в этот час.

* * *

Поймёшь и ты, праправнук, без труда,

задумавшись над ленинской строкой,

что и твоя судьба — ещё тогда —

была намечена его рукой.

(Степан Щипачёв. Отрывки

из поэмы «Домик в Шушенском»)

Владимир Маяковский

ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ!

Я знаю —

не герои

низвергают революций лаву.

Сказка о героях —

интеллигентская чушь!

Но кто ж

удержится,

чтоб славу

нашему не воспеть Ильичу?

Ноги без мозга — вздорны.

Без мозга

рукам нет дела.

Металось

во все стороны

мира безголовое тело.

Нас

продавали на вырез.

Военный вздымался вой.

Когда

над миром вырос

Ленин

огромной головой.

И зе́мли

сели на о́си.

Каждый вопрос — прост.

И выявилось

два

в хао́се

мира

во весь рост. Один —

животище на животище.

Другой —

непреклонно скалистый —

влил в миллионы тыщи.

Встал

горой мускулистой.

Теперь

не промахнёмся мимо.

Мы знаем кого — мети!

Ноги знают,

чьими

трупами

им идти.

Нет места сомненьям и воям.

Долой улитье — «подождём»!

Руки знают,

кого им

крыть смертельным дождём.

Пожарами землю ды́ мя,

везде,

где народ испле́нен,

взрывается

бомбой

имя:

Ленин!

Ленин!

Ленин!

И это —

не стихов вееру

обмахивать юбиляра уют. —

Я

в Ленине

мира веру

славлю

и веру мою.

Поэтом не быть мне бы,

если б

не это пел —

в звёздах пятиконечных небо

безмерного свода РКП.

1920

МЫ НЕ ВЕРИМ!

Тенью истемня весенний день,

выклеен правительственный бюллетень.

Нет!

Не надо!

Разве молнии велишь

не литься?

Нет!

не оковать язык грозы!

Вечно будет

тысячестраницый

грохотать

набатный

ленинский язык.

Разве гром бывает немотою болен?!

Разве сдержишь смерч,

чтоб вихрем не кипел?!

Нет!

не ослабеет ленинская воля

в миллионосильной воле РКП.

Разве жар

такой

термометрами меряется?!

Разве пульс

такой

секундами гудит?!

Вечно будет ленинское сердце

клокотать

у революции в груди.

Нет!

Нет!

Не-е-т…

Не хотим,

не верим в белый бюллетень.

С глаз весенних

сгинь, навязчивая тень!

1923

КОМСОМОЛЬСКАЯ

Смерть — не сметь!

Строит,

рушит,

кроит

и рвёт,

тихнет,

кипит

и пенится,

гудит,

говорит,

молчит

и ревёт —

юная армия:

ленинцы.

Мы

новая кровь

городских жил,

тело нив,

ткацкой идей

нить.

Ленин —

жил,

Ленин —

жив,

Ленин —

будет жить.

Залили горем.

Свезли в мавзолей

частицу Ленина —

тело.

Но тленью не взять —

ни земле,

ни золе —

первейшее в Ленине —

дело.

Смерть,

косу положи!

Приговор лжив.

С таким

небесам

не блажить.

Ленин —

жил,

Ленин —

жив,

Ленин —

будет жить.

Ленин —

жив

шаганьем Кремля —

вождя

капиталовых пленников.

Будет жить,

и будет

земля

гордиться именем:

Ленинка.

Ещё

по миру

пройдут мятежи —

сквозь все межи

коммуне

путь проложить.

Ленин —

жил,

Ленин —

жив,

Ленин —

будет жить.

К сведению смерти,

старой карги,

гонящей в могилу

и старящей:

«Ленин» и «Смерть» —

слова-враги.

«Ленин» и «Жизнь» —

товарищи.

Твёрже

печаль держи.

Грудью

в горе прилив.

Нам —

не ныть.

Ленин —

жил,

Ленин —

жив,

Ленин —

будет жить.

Ленин рядом.

Вот

он.

Идёт

и умрёт с нами.

И снова

в каждом рождённом рождён —

как сила,

как знанье,

как знамя.

Земля,

под ногами дрожи.

За все рубежи

слова —

взвивайтесь кружить.

Ленин —

жил.

Ленин —

жив.

Ленин —

будет жить.

Ленин ведь

тоже

начал с азов, —

жизнь —

мастерская геньина.

С низа лет,

с класса низов —

рвись

разгромадиться в Ленина.

Дрожите, дворцов этажи!

Биржа нажив,

будешь

битая

выть.

Ленин —

жил.

Ленин —

жив.

Ленин —

будет жить.

Ленин

больше

самых больших,

но даже

и это

диво

создали всех времен

малыши —

мы,

малыши коллектива.

Мускул

узлом вяжи.

Зубы-ножи —

в знанье —

вонзай крошить.

Ленин —

жил.

Ленин —

жив.

Ленин —

будет жить.

Строит,

рушит,

кроит

и рвёт,

тихнет,

кипит

и пенится,

гудит,

молчит,

говорит

и ревёт —

юная армия:

ленинцы.

Мы

новая кровь

городских жил,

тело нив,

ткацкой идей

нить.

Ленин —

жил.

Ленин —

жив.

Ленин —

будет жить.

(31 марта 1924)

РАЗГОВОР С ТОВАРИЩЕМ ЛЕНИНЫМ

Грудой дел,

суматохой явлений

день отошёл,

постепенно стемнев.

Двое в комнате.

Я

и Ленин —

фотографией

на белой стене.

Рот открыт

в напряжённой речи,

усов

щетинка

вздёрнулась ввысь,

в складках лба

зажата

человечья,

в огромный лоб

огромная мысль.

Должно быть,

под ним

проходят тысячи…

Лес флагов…

рук трава…

Я встал со стула,

радостью высвечен,

хочется —

идти,

приветствовать,

рапортовать!

«Товарищ Ленин,

я вам докладываю

не по службе,

а по душе.

Товарищ Ленин,

работа адовая

будет

сделана

и делается уже.

Освещаем,

одеваем нищь и о́голь,

ширится

добыча

угля и руды…

А рядом с этим,

конешно,

много,

много

разной

дряни и ерунды.

Устаёшь

отбиваться и отгрызаться.

Многие

без вас

отбились от рук.

Очень

много

разных мерзавцев

ходят

по нашей земле

и вокруг.

Нету

им

ни числа,

ни клички,

целая

лента типов

тянется.

Кулаки

и волокитчики,

подхалимы,

сектанты

и пьяницы, —

ходят,

гордо

выпятив груди,

в ручках сплошь

и в значках нагрудных…

Мы их

всех,

конешно, скрутим,

но всех

скрутить

ужасно трудно.

Товарищ Ленин,

по фабрикам дымным,

по землям,

покрытым

и снегом

и жнивьём,

вашим,

товарищ,

сердцем

и именем

думаем,

дышим,

боремся

и живём!..»

Грудой дел,

суматохой явлений

день отошёл,

постепенно стемнев.

Двое в комнате.

Я

и Ленин —

фотографией

на белой стене.

1929

Михаил Светлов

ЛЕНИН СМОТРИТ НА НАС

Хочется без конца

Думать об Ильиче,

Будто рука отца

Вновь на твоём плече.

Рвался в бою металл,

Бился с врагом солдат,

Подвиг сопровождал

Мудрый отцовский взгляд.

Множится ширь полей,

Голос их слышишь ты:

Нет ничего теплей

Ленинской теплоты!

Ленин! Всё видит он —

Звёзды полярной мглы,

Мчащийся эшелон,

Кедров таёжных стволы…

Не уставай, рука!

Помните каждый час:

Совесть большевика —

Ленин смотрит на нас!

Василий Иванович Лебедев-Кумач

«ВЕЛИКИЙ ОБРАЗ»

Артист Александр Григорьевич Крамов

Рассказывал мне о волненье своём,

Когда он в Харьковском театре драмы

Ведёт роль Ленина в «Человеке с ружьём».

Он в день спектакля с утра весь собран

И проверяет себя весь день,

Чтоб не легла на ленинский образ

Мелкого чувства случайная тень.

Надо быть проще, мудрее и выше,

Все лучшие чувства в узел связать,

Чтоб образ великий кристальным вышел,

Чтоб людям с любовью его показать...

— Вы знаете, что в театре бывает?

Чуть положу я ленинский грим,

Кругом за кулисами шум стихает,

И все мы вполголоса говорим.

Ко мне никто уж не обратится,

Шутя и похлопывая по плечу, —

Мой облик вдруг озаряет частица

Великой народной любви к Ильичу.

И я волнуюсь, боясь движеньем

Пустым и привычным лишь мне одному,

Нарушить свящённое уваженье,

Которое люди несут ему...

Эти слова я проверил на факте:

С Крамовым в образе Ильича

О Ленине мы говорили в антракте

Благоговейно, почти шепча.

Знакомым прищуром он мне улыбался,

Лицо было бледно и пот — как град.

Сильней дебютанта он волновался —

Народный артист и депутат.

И я был взволнован. И ночью этой,

После спектакля домой идя,

Я был под властью живого портрета

И думал о жизни и правде вождя.

Я думал о том, какая сила

Высоких чувств и великих идей

В ленинском образе воплотилась

Для нас, для всех советских людей.

Он озарён немеркнущим светом,

В нём — наша вера, совесть и честь.

И каждый видит в образе этом

Всё лучшее, что в человеке есть.

Малыш-октябрёнок залился смехом,

Сейчас он в Союзе счастливей всех,

И вторит ему, как чудесное эхо,

Лукавый и добрый ленинский смех...

Бои под Москвою... В морозном дыме

Герои дерутся под грохот гранат,

И зорко, любовно следит за ними

Острый и твёрдый ленинский взгляд...

Учёный над книгой склонился низко

В поисках новых, неведомых троп.

Рождается мысль... И близко-близко

Мелькнул знакомый ленинский лоб.

Ленин не умер. Мы замечаем

Повсюду его дорогие черты.

В Сталине Ленина мы встречаем,

Полного мудрости и теплоты...

Жить, как Ленин, работать, как Ленин,

По-сталински верными Ленину быть —

Вот завет для всех поколений,

Вот чем мы Ленина можем почтить.

Бессмертие жизни — его природа.

Он вечен, как вечно сиянье звёзд.

Совесть народа, воля народа,

Он, как никто, человечен и прост.

1939–1945

Хута Берулава

(перевод с грузинского А. Межирова)

ЛЕНИНУ

На камне гробовом от века

Две даты ставились всего:

Одна — рожденье человека,

Другая дата — смерть его.

Одной-единственною датой

Венчает время жизнь твою —

Год восемьсот семидесятый

Я прославляю и пою.

Грохочет горным водопадом

Десятилетий череда,

Но встать с твоим рожденьем рядом

Смерть не посмеет никогда.

1951

Маргарита Алигер

ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

В южном городе был день морозный.

Море поседело в этот день.

Нам прочла учительница грозный,

краткий бюллетень.

Умер Ленин.

Слушали мы стоя,

октябрята, первый класс.

С новым смыслом, с новой теплотою

отовсюду он смотрел на нас.

Он был нарисован на тетради,

он глядел из наших первых книг,

и в его знакомом, остром взгляде

жизнь не угасала ни на миг.

Со стены,

с портрета в хвойной раме,

замкнутого траурной каймой,

он следил внимательно за нами,

провожал по улицам домой

школьников, мальчишек и девчонок,

октябрят своих, внучат своих,

мимо жалких мелочных лавчонок,

мимо магазинов дорогих.

На витринах — фрукты и конфеты,

шубки и шелка...

А ребята кое-как одеты,

кое-как накормлены пока.

Город южный, город многолюдный,

жил и расточительно и скудно.

Кто — кого?! — Суровые года...

Как ему, должно быть, было трудно

оставлять нас именно тогда.

Всей своей душою человечной

он тревожился о нас.

Может, потому-то каждый встречный

в этот смутный час

на гурьбу озябших ребятишек

пристальней глядел, шагая тише,

думая о них.

Это были люди трудовые —

рыбаки, ребята портовы́ е,

железнодорожники седые

из Январских мастерских.

Мы им стали ближе и дороже,

а они для нас —

все как есть на Ленина похожи

были в этот час.

Кто — лица характерною лепкой,

кто — улыбкой,

кто — примятой кепкой,

кто — прищуром глаз.

Ленинской заботою горячей,

доброй думой о судьбе ребячьей

нас они старались окружить.

Не умея, видимо, иначе

горе пережить,

не умея первое волненье

скрыть или сдержать,

первое своё стихотворенье

вечером писала я в тетрадь.

Я писала первыми словами,

первый в жизни раз:

«Он не умер. Он живёт. Он с нами».

Я наутро с первыми стихами

прибежала в класс.

И, робея, с гордостью невольной,

до того как прозвенел звонок,

отдала учительнице школьной

вкривь и вкось исписанный листок.

Поглядела ласково и строго

на меня она из-под очков.

Перед ней уже лежало много

вкривь и вкось исписанных листков,

на которых первыми словами,

так же, как и я, —

«Он не умер. Он живёт. Он с нами», —

написали все мои друзья.

За окном мела и выла вьюга.

Мы сидели, слушая друг друга,

сдержанны, тихи́ .

Друг за другом мы читали стоя.

Детских строк звучание простое, —

Это было больше чем стихи!

Сколько вёсен в море убежало,

прошумело гроз, взошло хлебов!

Но точнее не найти, пожалуй,

первых чувств и слов.

Если оглянуться:

как мы жили?

Как мы нашей родине служили,

чувствам тем верны?

Может быть, помедлить нам с ответом?

Может быть, не нам судить об этом?

Может быть, видней со стороны?

А по-моему,

как в раннем детстве,

в дни трудов, и праздников, и бедствий,

и вперёд на тысячу годин

первыми горячими словами:

«Он не умер. Он живёт. Он с нами», —

вправе мы ответить как один!

1953

Сергей Смирнов

ЛЕНИНУ

Он стоит уверенно и крепко,

Под ногами сталь броневика.

Не винтовку,

а простую кепку

Стиснула горячая рука.

Он везде,

Он постоянно рядом,

Исполин с простёртою рукой.

Под его родным отцовским взглядом

Стал другим,

воспрянул род людской!

Скромный, мудрый, небольшого роста, —

Он таким безмерно дорог мне,

Не в броню закованный,

а просто

Человек, стоящий на броне.

1954

Дмитрий Гулиа

(перевод с абхазского М. Соболя)

О ЛЕНИНЕ

Безмолвно застыли седые вершины,

В ущелии дышит пурга...

Январские ветры пути запушили,

И след на путях отпечатали шины,

И горы одеты в снега.

Под нами — долины в просторах морозных,

Над нами — снежинок летящие звёзды...

Сегодня мой внук обратился с вопросом,

Прочтя календарный листок.

(За школьную парту впервые под осень

Он сел, «мужичок с ноготок».)

Уютно забравшись ко мне на колени,

Внук просит меня: — Расскажи.

Вот здесь, под портретом, написано «Ле-нин»...

Кем был он? Что делал? Где жил?

— Он был человеком. Как все мы, но больше

В глазах у него доброты.

Он был человеком, как все мы, но больше

В нём мудрости и простоты,

Но больше в нём смелости, воли и силы,

Но больше в нём солнечной радости было.

И взором орлиным сквозь годы, сквозь тучи

Он видел всех дальше, он видел всех лучше.

Он с нами трудился, он жил вместе с нами,

И нас научил он мечтать...

И часто с такими, как ты, малышами

Любил в разговоры вступать,

Всегда находя для ребёнка любого

Хорошее, нужное, верное слово.

Сказал он, чтоб строили новые школы

Везде, и у нас среди скал,

Чтоб так же, как город, сияньем весёлым

Посёлок в горах засверкал.

Всем сердцем желал он, чтоб к нам на вершины

Пришли бы помощники наши — машины.

Он множество знал языков и наречий,

Но лучше всего он постиг

Взволнованный голос сердец человечьих —

Чудесный и трудный язык.

Он всех на земле понимал. Оттого

Трудящийся мир понимает его.

Нам партию Ленин оставил родную —

Всё ярче сиянье знамён! —

С народом единую, духом стальную,

Великую сердцем, как он...

И пристально смотрит с недетским волненьем

Мой внук в Ильичёвы глаза.

— Я буду, как Ленин... Я буду, как Ленин... —

Мальчонка негромко сказал.

Безмолвно застыли седые вершины,

В ущелии дышит пурга...

Январские ветры пути запушили,

И след на путях отпечатали шины,

И горы одеты в снега.

Под нами — долины в просторах морозных,

Над нами — снежинок летящие звёзды...

1954

Гафур Гулям

(перевод с узбекского Ю. Левитанского)

ПАМЯТНИК ЛЕНИНУ НА ВОСТОКЕ

Памятник Ленину — вот он, у нас на Востоке...

Библиотека в Ташкенте и надпись у входа.

Надпись на камне — простые и строгие строки —

Светлая память восстания пятого года.

Памятник Ленину — вот он стоит над Востоком;

Памятник Ленину нами воздвигнут навеки.

Нежностью он наполняет сердца и восторгом.

— Ленинцы мы! — говорят мои братья-узбеки.

Каждая строчка его всенародных декретов

Стала садами, и светом, и нашей дорогой.

Эти высокие окна университета,

Полные солнца глаза трудового Востока.

Землю Востока он сделал навек молодою —

Землю, которую зноем века опалили.

Мысли его животворны — живою водою

Землю сухую Востока они напоили.

Памятник Ленину — вот он, у нас на Востоке.

Книги его в переплётах рассветного цвета,

Ленина томики — мудрости вечной истоки.

Взгляд его добрый, бессменно глядящий с портрета.

Памятник Ленину — это река, что с разбега

Рушится вниз и турбины приводит в движенье.

Памятник Ленину — лампочка в доме узбека,

Тёплого-тёплого взгляда его отраженье.

1960

Григорий Санников

ЛЕНИН И УЭЛЛС

Внимателен и откровенен,

в сужденьях неопровержим,

Беседовал с Уэллсом Ленин,

Растерянным, но не чужим.

То замыкался на мгновенье,

То вдруг улыбчив, то суров,

Развеивал недоуменья

У автора «Борьбы миров».

И тот дивился, озарённый,

На собеседника в Кремле,

На то, как он над разорённой

Страной, простёршейся во мгле,

Волнуясь, зажигал светила

высоковольтного огня

И щурился: глаза слепила

Россия завтрашнего дня.

1960

Николай Полетаев

ПОРТРЕТОВ ЛЕНИНА НЕ ВИДНО...

Портретов Ленина не видно;

Похожих не было и нет.

Века уж дорисуют, видно,

Недорисованный портрет.

Перо, резец и кисть не в силах

Весь мир огромный охватить,

Который бьётся в этих жилах

И в этой голове кипит.

Глаза и мысль нерасторжимы,

А кто так мыслию богат,

Чтоб передать непостижимый,

Века пронизывающий взгляд?

1923

Александр Жаров

ЛЕНИН НА ТРЕТЬЕМ СЪЕЗДЕ РКСМ (ВЛКСМ)

Пришедшие

Из всех углов страны,

С фронтов, с заводов,

Из глухих селений,

Мы были

В первый миг ослеплены,

Оглушены,

Когда сказали:

— Ленин!

Не передать

Ни радости такой,

Ни клёкота

Рукоплесканий жгучих…

К эстраде

Сгрудились мы

Тысячной толпой.

Зал грохотал

Овацией могучей.

Товарищ Ленин

Руку поднимал,

Молил пощады!..

Но «пощада» — мимо!

И, осаждённый радостью, стоял

Он перед лагерем

Неумолимым…

— Скажи. Ильич,

Что делать нам с собой,

С сердцами,

Вдребезги готовыми разбиться!

В боях мы были.

Вновь готовы в бой!..—

А он нахмурился

И вдруг сказал:

— Учиться!

— Учиться? Что?

Мы землю на дыбы

Поставим,

Как взбешённую тигрицу!..—

А он:

— Не отрываясь от борьбы,

Учиться,

И учиться!..

И учиться!..

— Учиться!.. Как?

Великий командир,

В стране

Дела найдутся… поважнее.—

А он — своё:

О том, что новый мир

Без знанья мы

Построить не сумеем!..

Ильич спокоен.

Снова и опять

Слова:

мораль,..

Труддисциплина…

Знанья…

О том,

Что надо смену воспитать

В коммунистическом

Соревнованье.

…Мы этих слов

Не слышали вовек.

Они сложны,

Слова простые эти.

Не знали мы,

Что может человек

Так зорко разглядеть

Пути столетья.

Простой… Родной…

Лицо… Часы… Жилет…

В руке листок,

На нём рисунок: школа…

И в этот день

Он на десятки лет

Нам написал

Программу

Комсомола.

1926

Сергей Есенин

КАПИТАН ЗЕМЛИ

Ещё никто

Не управлял планетой,

И никому

Не пелась песнь моя.

Лишь только он,

С рукой своей воздетой,

Сказал, что мир —

Единая семья.

Не обольщён я

Гимнами герою,

Не трепещу

Кровопроводом жил.

Я счастлив тем,

Что сумрачной порою

Одними чувствами

Я с ним дышал

И жил.

Не то что мы,

Которым всё так

Близко,—

Впадают в диво

И слоны,

Как скромный мальчик

Из Симбирска

Стал рулевым

Своей страны.

Средь рёва волн,

В своей расчистке,

Слегка суров

И нежно мил,

Он много мыслил

По-марксистски,

Совсем по-ленински

Творил.

Нет!

Это не разгулье Стеньки!

Не пугачеёвский

Бунт и трон!

Он никого не ставил

К стенке,

Всё делал

Лишь людской закон.

Он в разуме,

Отваги полный,

Лишь только прилегал

К рулю,

Чтобы об мыс

Дробились волны,

Простор давая

Кораблю.

Он — рулевой

И капитан.

Страшны ль с ним

Шквальные откосы?

Ведь, собранная

С разных стран,

Вся партия — его

Матросы.

Не трусь,

Кто к морю не привык:

Они за лучшие

Обеты

Зажгут,

Сойдя на материк,

Путеводительные светы.

Тогда поэт

Другой судьбы,

И уж не я,

А он меж вами

Споёт вам песню

В честь борьбы

Другими,

Новыми словами.

Он скажет:

«Только тот пловец,

Кто, закалив

В бореньях душу,

Открыл для мира наконец

Никем не виданную

Сушу».

1925

ЛЕНИН

Ещё закон не отвердел,

Страна шумит, как непогода.

Хлестнула дерзко за предел

Нас отравившая свобода.

Россия! Сердцу милый край!

Душа сжимается от боли,

Уж сколько лет не слышит поле

Петушье пенье, пёсий лай.

Уж сколько лет наш тихий быт

Утратил мирные глаголы.

Как оспой, ямами копыт

Изрыты пастбища и долы.

Немолчный топот, громкий стон,

Визжат тачанки и телеги.

Ужель я сплю и вижу сон,

Что с копьями со всех сторон

Нас окружают печенеги?

Не сон, не сон, я вижу въявь,

Ничем не усыплённым взглядом,

Как, лошадей пуская вплавь,

Отряды скачут за отрядом.

Куда они? И где война?

Степная водь не внемлет слову.

Не знаю, светит ли луна?

Иль всадник обронил подкову?

Всё спуталось…

Но понял взор:

Страну родную в край из края,

Огнём и саблями сверкая,

Междоусобный рвёт раздор...

Россия —

Страшный, чудный звон.

В деревьях березь, в цветь — подснежник.

Откуда закатился он,

Тебя встревоживший мятежник?

Суровый гений! Он меня

Влечёт не по своей фигуре.

Он не садился на коня

И не летел навстречу буре.

Сплеча голов он не рубил,

Не обращал в побег пехоту.

Одно в убийстве он любил —

Перепелиную охоту.

Для нас условен стал герой,

Мы любим тех, что в чёрных масках,

А он с сопливой детворой

Зимой катался на салазках.

И не носил он тех волос,

Что льют успех на женщин томных,—

Он с лысиною, как поднос,

Глядел скромней из самых скромных.

Застенчивый, простой и милый,

Он вроде сфинкса предо мной.

Я не пойму, какою силой

Сумел потрясть он шар земной?

Но он потряс…

Шуми и вей!

Крути свирепей, непогода.

Смывай с несчастного народа

Позор острогов и церквей...

Была пора жестоких лет,

Нас пестовали злые лапы.

На поприще крестьянских бед

Цвели имперские сатрапы...

Монархия! Зловещий смрад!

Веками шли пиры за пиром.

И продал власть аристократ

Промышленникам и банкирам.

Народ стонал, и в эту жуть

Страна ждала кого-нибудь…

И он пришёл...

Он мощным словом

Повёл нас всех к истокам новым.

Он нам сказал: «Чтоб кончить муки,

Берите всё в рабочьи руки.

Для вас спасенья больше нет —

Как ваша власть и ваш Совет».

И мы пошли под визг метели,

Куда глаза его глядели:

Пошли туда, где видел он

Освобожденье всех племён…

И вот он умер…

Плач досаден.

Не славят музы голос бед.

Из меднолающих громадин

Салют последний даден, даден.

Того, кто спас нас, больше нет.

Его уж нет, а те, кто вживе,

А те, кого оставил он,

Страну в бушующем разливе

Должны заковывать в бетон.

Для них не скажешь:

Ленин умер.

Их смерть к тоске не привела...

Ещё суровей и угрюмей

Они творят его дела… (1924)

Егише Чаренц

(перевод с армянского В. Баласана)

ЛЕНИН

Всем, всем, всем...

Радио.

Москва.

Кремль.

...Скончался Ленин.

И за сообщением вслед —

Что?

Телеграммы?

Скорбь?

Траурное оцепенение?

— Нет, нет!

Траур упёрся в горло —

Окаменелый ком.

Вместо него — наружу

— Только вот этот гром:

— Не подходите!..

— Не верьте!..

Тысячи, тьмы,

Нет, больше —

Нас, презирающих тление,

Славящих ленинское бессмертье:

— Լենին

— Lenin!

— Ленин!

Сколько великих, вышедших

Из человечьих глубин?

Сколько? Не счесть!

Кромвелей сколько и Ганди

Было, есть

И родится на свет?..

Между тем как

Ильич — один.

Другой Ильич — вряд ли...

Другого — нет!

Класс

Из века в век

Творил Ильича.

Класс из века в век

Создавал ткань

Из нитей живших вразброс.

Внёс крупицу свою

В мозг Ильича

Даже тибетский водовоз.

За нервом нерв,

За волокном волокно

Классу в дар приносили

И мы, и вы.

Класс брал:

У меня — нить,

У тебя — волоконце одно,

И отдавал Ильичу:

Творил ткань

Наисложнейшей канвы.

И — что?

Ильич

Скончался?

Или — нем?

Или — в памяти лишь?

Нет, пролетарий!

Ильич в тебе.

В нём. Во мне.

Есть Ильич!

Есть класс!

Класс простёр Ильича как девиз.

Противопоставил старому

Ленинизм!

Эй, вы!

Рокфеллер, Морган и К 0,

Слышите шаг поколений?

Мы придём ещё, слышите!

Придёт ещё Ленин,

Чтоб войти во Всемирный

Совнарком!

1924

ЛЕНИН И АЛИ

1

Москва — это сердце века.

Москва — древнее, чем Мекка.

Живёт в ней великий Ленин —

и город этот бесценен

для каждого человека.

От Москвы до Трапезунда далеко,

далеко от Трапезунда до Москвы,

до неё пешком добраться нелегко.

Если ж в золоте ты

с ног до головы,

то нанять себе сумеешь пароход:

до Батуми доберёшься ты сперва,

дальше поезд до Тифлиса довезёт,

а потом Баку, Ростов,

и вот — Москва.

Там, в Москве, судьбу с народом разделив,

и живёт Ильич...

Россия широка.

Этот Ленин — замечательный халиф,

но такой халиф,

что любит бедняка...

И за это в Трапезунде,

от Москвы вдали,

любит Ленина всем сердцем

лодочник Али.

Он — гребец в хозяйской лодке.

Дали мо́ря хороши...

Долгий труд

и сон короткий,

плата — скудные гроши.

Счастья лодочник не знает,

а хозяйская рука

погоняет,

погоняет

бедняка, как ишака...

А матросов в порту —

не счесть,

и однажды русский матрос

в этот край далёкий принёс

о великом Ленине весть.

— Он хороший? — спросил Али.

— Да! — ответил матрос-урус. —

С плеч трудящихся всей земли

хочет сбросить он

бедствий груз.

Там, где Ленин, нет богачей,

нет эфенди — лютых господ,

что играют связкой ключей,

да чужой пожирают пот,

да у моря, усевшись в тень,

в нарды режутся целый день...

И тогда-то понял Али:

Ленин — это большой халиф,

боль народа ему близка...

Только это такой халиф,

что вникает в жизнь бедняка.

И хотя Москва далека

и добраться туда нет сил, —

всей простой душой бедняка

Ильича Али полюбил.

2

В трауре жгучем стояла Москва,

Чёрные, грозные ночи...

Знал, что любые бессильны слова,

осиротевший рабочий.

Вести летели о страшной беде,

люди скорбели о Красном Вожде.

Очи закрыл он, нахлынула мгла,

он не откроет их снова...

Партия силы свои напрягла,

мускулы вздулись сурово.

В этой ужасной ночи ледяной

встала она

непреклонной стеной.

Слышится Родины сдержанный стон,

сдавленно сердце печалью.

Но одевается воля в бетон,

полнится сердце сталью.

Знает рабочий: не дремлет враг,

рад он

нашей потере...

Выше подымем могучий кулак!

Зорче патруль у двери!

Сердцем скорбящим, родная страна,

ты в эти дни ощущала:

близится

новых свершений волна,

новых сражений начало.

В этих сражениях —

недругам пасть...

И под огнём кумачовым

дальше пойдёшь ты, рабочая власть,

верным путём Ильичевым!

3

Траурная радиоволна

не щадила неба синевы —

словно меч, рубила мир она,

в Трапезунд примчалась из Москвы.

В этот день измучился Али...

Даль уже подёргивалась тьмой,

в гавани белели корабли,

и Али отправился домой.

Он дышал прохладой ветерка,

запахами стынущей земли...

Русского знакомца — моряка

вдруг увидел издали Али.

И Али к матросу подошёл

и хотел сказать ему: «Привет!»

По лицу струился тёплый свет,

и сказал он:

«Ленин — карашо!»

Набегали волны, рокоча.

Был печальным,

пасмурным матрос;

вдруг он вместо «здравствуй!»

произнёс:

«Ленин ёк» — «Не стало Ильича»...

Тени на лицо его легли,

он ушёл. И сразу — тишина...

Эта весть,

как грозная волна,

рухнула внезапно на Али.

4

Ночь.

Трапезунд — это царство мрака,

лист ни один не дрожит...

Лишь полицейский,

словно собака,

улицу сторожит.

Только Али одному не спится:

горе сдавило грудь.

Вот он вдоль стен

крадётся, таится,

знает: опасен путь...

К зданью подходит:

там, вечно молод,

алый пылает флаг.

Там нарисованы

серп и молот,

сразу редеет мрак...

Надпись знакома на здании этом:

«Консульство СССР».

В городе тихо

перед рассветом,

шепчет о чём-то сквер...

Вот уж над морем

восходит зорька,

трогает край земли...

Хоть полицеиский

следил и зорко —

но прошмыгнул Али.

Быстро нажата на двери кнопка,

громкий звонок звучит...

Сердце Али

хоть бьётся робко —

но громче звонка стучит!

Сторож не спит,

открывает двери:

«Кто к нам явился

в рассветный час?

Это Али?»

Он глазам не верит:

плавали вместе с Али не раз...

Консул тоже не спит.

Выходит.

Видно, никак он заснуть не мог...

Слов подходящих

Али не находит,

шепчет он: «Правда ли —

Ленин — ёк?»

И тишина оглушает,

как молот,

бьёт себя в грудь

потрясённый Али...

Даже сюда

добирается холод

с дальней,

с печальной московской земли.

Парень уходит

по улице узкой,

тёмные ноги —

в белой пыли...

«Не карашо»,—

вдруг он шепчет по-русски,

горькие слёзы роняет Али...

Что тут добавить?

По белому свету

всюду любовь к Ильичу горяча...

Другу Али посылаем приветы,

славим бессмертие дел Ильича!

1925

Валерий Брюсов

ЛЕНИН

Кто был он? Вождь, земной Вожатый

Народных воль, кем изменен

Путь человечества, кем сжаты

В один поток волны времён.

Октябрь лёг в жизни новой эрой,

Властней века разгородил,

Чем все эпохи, чем все меры,

Чем Ренессанс и дни Аттил.

Мир прежний сякнет, слаб и тленен;

Мир новый — общий океан —

Растёт из бурь октябрьских: Ленин

На рубеже, как великан.

Земля! Зелёная планета!

Ничтожный шар в семье планет!

Твоё величье — имя это,

Меж слав твоих — прекрасней нет!

Он умер; был одно мгновенье

В веках; но дел его объём

Превысил жизнь, и откровенья

Его — мирам мы понесём!

1924

Акоп Акопян

(перевод с армянского А. Тарковского)

В. И. ЛЕНИН

Перед его портретом я стою.

Я всматриваюсь, глаз не отводя,

В черты лица его — и узнаю

Приметы гения, борца, вождя.

Лоб выпуклый — высокая скала,

Недосягаемое поле битв,

Взор пламенный — разящая стрела —

Врагам свободы гибелью грозит.

На старый мир с усмешкой смотрит он,

И говорит его спокойный взор:

«Не встать тебе с земли, ты обречён.

Уже прочтён твой смертный приговор».

1919

Муса Джалиль

(перевод с татарского В. Торопыгина)

ЛЕНИНЦЫ

Родной язык

Не по строкам Корана —

По Ленину учили мы с тобой.

К нему наш взгляд стремился непрестанно,

Вокруг него шумел сердец прибой.

Не память о великом человеке —

Его дела сейчас у нас в сердцах.

Он дал нам имя ленинцы навеки. —

Мы — ленинцы,

И Ленин жив в веках.

1930

Михаил Исаковский

«ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА»

(деревенская быль)

У нас в районе и сейчас

Живёт и будет жить вовеки

Простой, бесхитростный рассказ

О справедливом человеке.

Его припомнит вам любой,

Расскажет тихими словами,

И Ленин — близкий и родной —

Как будто сядет рядом с вами.

1

В тот боевой и славный год,

За тыщи долгих лет впервые,

И власть, и землю брал народ,

И счастье в руки трудовые.

А здесь, в глухом селе Ключи,

Лишь с кривдой были мы знакомы.

А здесь творили богачи

Свои особые законы.

У них во всём — своя рука,

Они везде найдут основу.

И сельсовет у бедняка

Забрал последнюю корову.

Остался двор совсем пустой, —

Один петух стоит на страже...

Хозяин ходит сам не свой, —

Куда пойдёшь, кому расскажешь?

Его и слушать не хотят:

Мол, хватит нам с тобой возиться...

Да тут в село один солдат

Пришёл с передовых позиций.

«Я, — говорит он, — научу,

Где правду отыскать людскую.

Ты, — говорит он, — Ильичу

Пиши записку докладную.

Пиши подробно: так и так,

Мол, всё пошло бы в лучшем виде,

Да власть у нас забрал кулак,

И мужики — в большой обиде.

Товарищ Ленин разберёт

И в долгий ящик не положит.

Горой стоит он за народ

И мужику всегда поможет.

Он человек такой души,

Какой не сыщешь в целом свете.

Ты только сядь да напиши,

А он уж знает, что ответить.

А если сам ты не горазд,

Пера не брал, быть может, в руки,

Так я тебе составлю враз,

Как полагается в науке.

Недаром я на свете жил,

Понятна мне твоя кручина...»

Солдат писал, мужик светил

Сухой берёзовой лучиной.

Он так и так возился с ней

И повторял всё ту же фразу:

«Ты не мельчи... Пиши крупней,

Чтоб Ленин всё увидел сразу...

2

Заглянет вечером сосед,

Поговорит про то, про это

И спросит вдруг: «Ну, как ответ?

Да и не зря ль ты ждёшь ответа?

Не выйдет, видно, ничего, —

Поторопился ты некстати:

Без нас с тобою у него

Про каждый день заботы хватит...»

А богачи, срывая злость,

Заводят речь при всём народе:

«Смотри, запеть бы не пришлось,

Как солнце всходит и заходит.

Товарищ Ленин — главный вождь,

За всю державу отвечает,

А ты с коровой пристаёшь,

А что корова означает?»

И сердце падает опять,

Опять сомненье душу гложет:

Быть может, лучше б не писать,

Себя напрасно не тревожить?

Но на своём стоит солдат,

Не уступает, не сдаётся:

«Готов я биться об заклад,

Что молоко к тебе вернётся!

Товарищ Ленин — он такой,

Что силы слабому прибавит,

А кто упал — своей рукой

Поднимет, на ноги поставит...»

Но дни идут, проходят зря,

Летят вперёд неудержимо.

Взойдёт заря, зайдёт заря,

А почта проезжает мимо...

3

Это явь или только во сне?

Всё село говорит об этом:

Нарочный в ночь на коне

Прискакал из уезда с пакетом.

Ленин прислал приказ —

Строгий, короткий, точный:

«Корову вернуть тотчас,

И донести мне срочно.

Всех виноватых — под суд,

Раз не по-честному жили,

Пусть,— говорит,— понесут

Всё, что они заслужили».

Ходят весь день мужики,

Словно на праздник, по хатам.

Стали и ноги легки,

Стали и думы крылаты.

Те, что молчали весь век,

Сделались вдруг говорливы:

«Вот он, родной человек,

Вот он какой справедливый!»

4

Так говорят у нас в селе

Про Ильича, про жизнь былую...

В какой стране, на чьей земле

Вы правду сыщете такую?!

1924

ДУМА О ЛЕНИНЕ

В Смоленской губернии, в хате холодной,

Зимою крестьянка меня родила.

И, как это в песне поётся народной,

Ни счастья, ни доли мне дать не могла.

Одна была доля — бесплодное поле,

Бесплодное поле да тощая рожь.

Одно было счастье — по будням ненастье,

По будням ненастье, а в праздники — дождь.

Голодный ли вовсе, не очень ли сытый,

Я всё-таки рос и годов с десяти

Постиг, что одна мне наука открыта —

Как лапти плести да скотину пасти.

И плёл бы я лапти… И, может быть, скоро

Уже обогнал бы отца своего…

Но был на земле человек, о котором

В ту пору я вовсе не знал ничего.

Под красное знамя бойцов собирая,

Все тяготы жизни познавший вполне,

Он видел меня из далёкого края,

Он видел и думал не раз обо мне.

Он думал о том о бесправном народе,

Кто поздно ложился и рано вставал,

Кто в тяжком труде изнывал на заводе,

Кто жалкую нивку слезой поливал;

Чьи в землю вросли захудалые хаты,

Чьи из году в год пустовали дворы;

О том, кто давно на своих супостатов

Точил топоры, но молчал до поры.

Он стал и надеждой и правдой России,

И славой её и счастливой судьбой.

Он вырастил, поднял могучие силы

И сам их повёл на решительный бой.

И мы, что родились в избе при лучине

И что умирали на грудах тряпья,

От Ленина право на жизнь получили —

Все тысячи тысяч таких же, как я.

Он дал моей песне тот голос певучий,

Что вольно плывёт по стране по родной.

Он дал моей ниве тот колос живучий,

Который не вянет ни в стужу, ни в зной.

И где бы я ни был, в какие бы дали

Ни шёл я теперь по пути своему, —

И в дни торжества, и в минуты печали

Я сердцем своим обращаюсь к нему.

И в жизни другого мне счастья не надо, —

Я счастья хотел и хочу одного:

Служить до последнего вздоха и взгляда

Живому, великому делу его.

1941, 1951

101-й ГОД

…В столичном шуме и в тиши селений

Я слышал — люди часто говорят:

«Ах, если б мог он, если встал бы Ленин,

Как был бы он успехам нашим рад!»

Да, был бы рад... Но и в часы раздумий,

В часы труда иль дружеских бесед

Не повторяйте, будто Ленин умер:

Я точно знаю — он не умер, нет!

Мне мой отец рассказывал, бывало,

Что коль пришла такая череда,

Что тот, кто умер, что кого не стало,

Тому идти перестают года.

А Ленин — жив! Душа и ум народа,

Он, как народ, вовеки не умрёт:

Как раз в апреле нынешнего года

Ему пошёл уже сто первый год!

И где б кто ни был — в поле иль в забое,

На Ангаре, на берегу крутом, —

Мы всюду с ним. Но горько мне до боли,

Что сам Ильич не может знать о том.

1970

Эдуард Багрицкий

1924

Кончается. Окончен. Отгудел

Тяжелый год. По взморьям, лукоморьям,

По городам, лесам и плоскогорьям

Последний день туманом пролетел.

Он грузен был — двадцать четвёртый год…

Тяжка его повадка трудовая:

В последний день он весело поёт,

Тяжёлые маховики вращая.

Среди веков проложена межа

Руками и штыками дерзновенных.

Прекрасны годы буйств и мятежа,

Сражений и восстаний вдохновенных.

Но нам прекрасней кажется стократ

Упорный год стремительной работы,

Гул тракторов, размерный стук лопат,

Маховиков крутые повороты.

Был страшный час! Трещал на реках лёд,

Кружился снег, дороги заметая.

Скончался Ленин! Но у нас поёт

Кровь Ильича, по жилам пролетая…

И эта кровь ведёт к работе нас,

Пробег её крылат и неизменен.

И кажется: одним движеньем глаз

Руководит рабочей волей Ленин.

Мы с Лениным заканчиваем год.

Незыблема повадка трудовая:

Ведь в каждом пролетарии поёт

Кровь Ильича, по жилам пролетая!

Мы слышим: сердце плещется в груди.

Мы чувствуем: наш голос чист и ясен.

Грядущий год, машинный год, иди!

Моря распахнуты — и труд прекрасен.

1924

Галактион Табидзе

(перевод с грузинского П. Антокольского)

ЛЕНИН

Город сегодня с утра взволнован.

Сборища в каждом саду и сквере.

Высится Ленин над миром новым,

Смотрит в лицо непогоды.

Вихрь стучится в окна и двери.

Людям открыт кругозор просторный.

Страстно взывают к буре валторны,

Кричат фаготы.

В честь этих дней бокал подымаю

В гулах заводов рождается слава,

Сдвинута с мест природа немая,

Время пирует с нами.

Ленин, явленье мощного сплава

Трёх революций, досель небывалых, —

В грохоте войн, в лавинных обвалах

Он наше знамя.

Тянет к нам руки свои, уповая,

Из далёких снегов избёнка,

И отвечает ей вся боевая

Дружба рабочего класса.

Как по сердцам ударила звонко

Самоотверженность этого часа:

Всем угнетённым земли без изъятья —

Наши объятья!

Выше знамёна и флаги подымем,

Кончилось время разрух и пожарищ.

Провозглашает вождь и товарищ

Новые лозунги жизни.

В пороховом разъедающем дыме

Сгинули беды, блокады и голод.

Встаньте на ленинской вахте, кто молод

В нашей отчизне!

1924

Демьян Бедный

СНЕЖИНКИ

Засыпала звериные тропинки

Вчерашняя разгульная метель,

И падают, и падают снежинки

На тихую, задумчивую ель.

Заковано тоскою ледяною

Безмолвие убогих деревень.

И снова он встаёт передо мною —

Смертельною тоской пронзённый день.

Казалося: земля с пути свернула.

Казалося: весь мир покрыла тьма.

И холодом отчаянья дохнула

Испуганно-суровая зима.

Забуду ли народный плач у Горок,

И проводы вождя, и скорбь, и жуть,

И тысячи лаптишек и опорок,

За Лениным утаптывавших путь!

Шли лентою с пригорка до ложбинки,

Со снежного сугроба на сугроб.

И падали, и падали снежинки

На ленинский — от снега белый — гроб.

1925

Борис Корнилов

ПАМЯТНИК ЛЕНИНУ

Ты меня канатом завязала

Слов и молодых и громовых,

Площадь у Финляндского вокзала,

Где застыл тяжёлый броневик.

Кажется, что злей и бесшабашней

Щёлкает мотор, как соловей,

И стоит у бойницы на башне

Бронзовый, сутулый человек.

Он в тумане северном и белом

Ухватился мыслями за пыл,

Кепку из кармана не успел он

Вытащить,

А может, позабыл.

А кругом станки узнали отдых

И кругом

Литая встарь — она —

В чёрных и замасленных заводах

Выборгская встала сторона.

Перед ним —

Идёт Нева рябая,

Скупо зеленея, как трава,—

Он стоит, рукою вырубая

На граните громкие слова.

Он не будет мягче и степенней

В гуде поседелого Кремля.

Слушает у каменных ступеней

Чёрная, тяжёлая земля.

И когда он позовёт:

— Громите...—

Сам пойдёт среди путей кривых,—

Навсегда окаменев в граните,

Но застыть в граните не привык.

1928

Павел Васильев

ПЕСНЯ О ЛЕНИНЕ

( из цикла «Песни киргиз-казахов»)

Если всё обжорство волков

Соединить,

Если всю хитрость лисиц

Соединить,

Если всю злобу змей

Соединить,—

Всё же не получится

Обжорства,

Хитрости не получится,

Злобы не получится,

Какими обладают

Баи и муллы.

Баи ели жирных овец.

А нам — кости!

Баи пили айрам и кумыс.

Нам — опивки!

Муллы грязными ладонями

Закрывали нам глаза.

Мешали нам увидеть

Правду муллы.

Если всю горечь степей

Соединить,

Если всю озёрную соль

Соединить,

То всё же не получится

Горечи,

Которую испытали

Батраки.

Но пришёл

К казахскому народу

Ленин,

Отец наш и учитель

Ленин.

Он сказал:

«Все работающие — братья,

Их враги — только баи и муллы».

И мы увидели солнце!

Если всю мудрость

Мудрейших соединить

И на число звёзд это умножить,

То и всё же

Не получится мудрости

Великого Ленина!

Он сказал слова

Простые, как солнце,

Сияющее в небе.

Лучше б отняли

У каждого

Правую руку,

Лучше б у каждой

Матери

Умер первый сын,

Лучше б вовсе он не родился,

Чем услышать

Такую страшную весть!

Лучше б все песни

Вдруг замолчали

И больше никогда

Не начинались,

Лучше б чума пришла,

Чем узнать,

Что умер великий Ленин!

Нет, этого быть не может.

Это просто выдумки

Лживых баев и мулл,—

Не может умереть

Наш Ленин.

Разве он решился бы

Уйти и оставить

Одинокими народы?..

Нет, жив Ленин,

И ещё бессчётное

Множество раз — жив!

А если даже

И правда,

Что опустили его

В каменную могилу,

Всё равно

Хорошо нам

Слышно отсюда,

Как бьётся его

Большое сердце.

Мы сплетём

Наши руки тружеников,

Мы сплетём

Наши пастушеские руки

И пронесём

Бессмертного Ленина

Туда, где

Не оскудевает свет...

1932

Савва Голованивский

ЛЕНИН В СМОЛЬНОМ

Под петитом статей, под колонками планов,

Под декретом о мире, о хлебе — везде,

Прожигая бумагу, стояло: Ульянов,

Точно луч путеводный в борьбе и в труде.

Смольный жил. Непрерывно — подобно потоку —

Шёл народ, каждый миг к новым битвам готов.

Торопились курьеры с депешами к сроку,

Шли с заводов бойцы, делегаты с фронтов.

Смольный жил. Он людей уж вмещал через силу.

Он, как улей, гудел, клокотал и бродил,—

То с далёких фронтов, из глубокого тыла

В Смольный завтрашний день, побеждая, входил.

Ещё мрут на фронтах неоглядных солдаты,

Ещё кайзер Вильгельм собирается в Брест,

Ещё внутренний враг и заморские каты

На свободе поставить надеются крест;

Ещё хочет Архангельск зацапать Британия,

Ещё в Липках Петлюра лютует, как зверь...

Но живёт ещё Либкнехт, и он за братание,

Вместе с Розой он наша поддержка теперь!

Ещё — кто мы и что мы — Антанта узнает,

Смех хорош у того, кто смеётся в конце!

Ленин поздно сидит, и на жёлтом лице

Уж не первой усталости тень проступает.

Вся страна, точно карта вот здесь, на столе,

Протянулась она без конца и без края.

Возвратить бы скорей хлебопашцев земле,—

Вот тогда-то дождёмся и мы урожая!

Возвратить бы заводам рабочий народ,

Что томится без дела на линии фронта!

Ведь любая машина и каждый завод,

Как второго рождения, жаждут ремонта.

Он за мир, и немедля! Ведь срок уж настал

От пожара войны отдохнуть и Европе,

И немецкий солдат, тот, что зря умирал,

Кой-какую науку усвоил в окопе.

Совнарком заседает. Уж близок рассвет,

Но Ильич не уходит, про сон забывая,

И усталости нет уж, и новых побед

Перед ним возникает картина живая.

Видит Ленин Россию грядущих годов:

Неразлучное братство племён и народов,

Дружбу тесную сёл и родных городов —

Всё, за что предстоит ещё драться в походах;

Видит он её славной, свободной в веках,

Видит он её всюду меж равными равной,

Видит он её грозной, готовой в боях

Защитить справедливость всей мощью державной.

Воля партии массы на подвиг зовёт,

Крепнет вера в себя, побеждается голод,

Штык затупленный в землю вонзает народ,

И берётся за плуг, и берётся за молот.

Он теперь никому не отдаст своего —

Что добыто в боях, то добыто навечно!..

Для него пишет Ленин и учит его,

Как работать, чтоб цели достигнуть конечной.

И расчётлив, и мудр его каждый совет,

И простые слова дышат силой и страстью.

Мудрый лоб. Пламя глаз, устремлённых в рассвет,

И в усмешке их — искры грядущего счастья.

1932

Кадыр Даян

(перевод с башкирского В. Тушновой)

СКОРБЬ И ЛЮБОВЬ

Когда б всю скорбь о Ленине собрать,

В сердцах таящуюся у людей,

То тяжкий груз не в силах удержать,

Хребет земли согнулся бы под ней.

Когда бы мы в одно собрать могли

Любовь к нему, сиянье и тепло —

От света лучезарного земли

Померкло б солнца древнее чело.

1938

Фёдор Тынэтэгын

(перевод с чукотского В. Наумовой)

РАНЬШЕ И ТЕПЕРЬ

Плохо было луораветланам[1]

В дни, когда страной цари владели,

Мысль о книге далека была нам,

Карандаш держать мы не умели.

Карандаш и книгу дал нам Ленин,

Он свои заветы нам оставил,

Вот когда мы стали жить светлее,

Словно горы к солнцу вырастая!

Раньше жили на болоте пнями,

И подняться было не под силу,

А теперь равняемся с горами,

И за это — Ленину спасибо!

1938

Арсений Тарковский

ЧЕМ БОЛЬШЕ ЛЕТ ЛОЖИТСЯ МНЕ НА ПЛЕЧИ...

Чем больше лет ложится мне на плечи,

Тем очевидней светлый мой удел:

Я — гражданин державы русской речи,

И русской музе я в глаза глядел.

Такая сила есть в моём народе,

Что я устами новой жизни стал

И счастлив тем, что я не в переводе,

А в подлиннике Ленина читал.

1940

Ладо Асатиани

(перевод с грузинского Г. Цагарели)

КНИГА ЛЕНИНА

Я прочитал чудесных книг немало,

Я упоенье испытал не раз.

В одних, признаться, сказка увлекала,

В других рисунки радовали глаз.

Иные — чувства нежные будили,

Но перешли к любимой иль к друзьям.

А многие под слоем старой пыли

Я сохранил, хоть им не верил сам.

Немало книг на полках полиняло

И в мрак ушло, свою судьбу кляня,

Но эта — самой драгоценной стала

И, словно воздух, нужной для меня.

Целитель древней скорби поколений,

Моих напевов гордость и венец,

С её листов ведёт беседу Ленин

Со мною, как заботливый отец.

И эта книга — солнце с ореолом,

Отрада миру, сёстрам и сынам —

Меня шагать учила с комсомолом

И строить мир, несущий счастье нам.

Когда б не свет зари её высокой,

Борьба была бы тяжелей для нас.

Мы каждый день читаем эти строки,

Вникаем в эту книгу каждый час.

Немало книг на полках полиняло

И в мрак ушло, свою судьбу кляня,

А эта — самой драгоценной стала

И, вечной став, зовёт к борьбе меня!

1941

Степан Щипачев

ЛЕНИН

Из бронзы Ленин. Тополя в пыли.

Развалины сожжённого квартала.

Враги в советский городок вошли

И статую низвергли с пьедестала.

Фашист-полковник был заметно рад,

Что с памятником справился так скоро,

И щёлкал долго фотоаппарат

Услужливого фоторепортёра.

Полковник крепко этой ночью спал,

А на рассвете задрожал от страха:

Как прежде памятник в саду стоял,

Незримой силой поднятый из праха.

Засуетились гитлеровцы вдруг.

В развалинах мелькали чьи-то тени:

То партизаны, замыкая круг,

Шли на врага. И вёл их Ленин.

Июль 1941

ДОМИК В ШУШЕНСКОМ

1

Опять погода завернула круто,

над Шушенским ни месяца, ни звёзд.

Из края в край метелями продута,

лежит Сибирь на много тысяч вёрст.

Ещё не в светлых комнатах Истпарта,

где даты в памяти перебирай,

а только обозначенным на картах

найдёшь далёкий Минусинский край.

Ещё пройдут десятилетья горя

до мокрого рассвета в октябре,

и пушки те, что будут на «Авроре»,

железною рудой лежат в горе.

Горит свеча, чуть-чуть колеблет тени.

Село до ставней вьюги замели.

Но здесь, где трудится, где мыслит Ленин,

здесь, в Шушенском, проходит ось Земли.

Уж за полночь, окно бело от снега,

а он всё пишет, строчки торопя.

Сквозь вьюги девятнадцатого века,

двадцатый век, он разглядел тебя.

Он знает, видит, в чём России сила

и чем грядущее озарено.

Пускай ещё не высохли чернила,

словам уже бессмертие дано.

Невзрачный домик затерялся в мире.

Но на стекло морозный лёг узор,

и тут вся география Сибири —

от океана до Уральских гор.

Вот cepe6po равнин её широких,

вот, в иглах весь, тайгу засыпал снег,

и различимы горные отроги

и, как рога оленьи, русла рек.

И на столе белеют не страницы,

а тот же русский снеговой простор,

где все губернии... Где он в таблицах

учёл и тот однолошадный двор —

с косым плетнём, засыпанным метелью,

где позапрошлую неделю

осталась без отца семья,

где в эту ночь родился я.

Мать — хоть от горя ослабела —

гадает о моей судьбе.

Промёрзла дверь, заиндевела,

и ходит ветер по избе.

В сенях, где страх теперь таится,

то скрипнет вдруг, то звякнет тишина,

где вынута пешнёю половица,

земля замёрзшая видна.

На эту половину прадед

ступал наряжённый к венцу,

а в чёрный день она в ограде

постругана на гроб отцу.

Но всё — и горе — он учёл в таблицах.

Потрескивает на столе свеча.

Пусть ночь темна и непогода длится,

он всю Poссию видит в этот час.

Крутые переулочки Казани,

библиотеки старые Mocквы

и Питер, Питер вновь перед глазами —

в граните серая вода Невы.

Звонки условные — и он в квартире.

Висят часы на выцветшей стене,

и ржавой цепью тянут время гири,

секунды отбивая в тишине.

Глухи за Невскою заставой ночи.

Со следу сбив назойливых шпико́в,

он снова на кружке рабочих

глядит в глаза учеников.

Пойдут на смерть — не предадут такие.

На сердце горячо от этих глаз:

в них светится мечта твоя, Россия,

в них молодость твоя, рабочий класс.

2

Какое утро! Белизна какая!

И, этой белизне под стать,

хребты Саянские сверкают;

сегодня их и в Шушенском видать.

Снег на катке волнистый и горбатый.

В глазах рябит от белых снежных гряд.

И, пронеся с хоругвями лопаты,

ребята рядом с Лениным стоят,

одним морозным воздухом с ним дышат,

свои следы в его вплетают след,

хоть, может, имя Ленина услышат

они впервые через много лет.

Кто ж из мальчишек первым быть не хочет,

когда, заиндевелый до бровей,

он с ними сам, как маленький, хохочет,—

и снег с лопат летит ещё живей.

Необозримая лежит Россия,

до края и ветра не долетят.

Будь это шушенские, костромские —

жизнь одинаковая у ребят.

Во всех краях она, ещё слепая,

уводит от отцовского крыльца.

Десятилетний паренёк Чапаев —

на побегушках в чайной у купца.

В Уржуме лёгкая летит пороша,

видны леса, куда ни погляди.

Приютский мальчик Костриков Серёжа,

что может знать он о своём пути?

Ещё в зарницах первых дни глухие.

Будённовские конники лихие,

чапаевцы — ещё в пелёнках спят.

Их как травинок в поле, — на Руси peбят.

Где в чащах заячьи петляют тропы,

где солнце в космах снеговых встаёт,

в избе, уткнувшейся в уральские сугробы,

на свете мальчик первый день живёт.

Мать рядом спит.

Ей сон тревожный снится,

ей не дойти до светлой правды той,

что и в глухую эту ночь родиться

не страшно даже сиротой.

Под окнами черствеет снег вчерашний,

святые скорбно смотрят из угла.

За сына было б матери не страшно,

когда бы знать про Ленина могла.

3

Всё те же

в той, где он бывал, квартире

висят часы...

Позеленели гири.

От времени не отставая,

на циферблате, заспанном на вид,

идёт по кругу стрелка часовая,

и по орбите шар земной летит.

Исхоженные дальние дороги

ведут от детства, от плетней косых.

Годины войн и революций сроки

секундами измерили часы.

И на холодном быстром Енисее,

в ещё не очень обжитом краю,

благоговейно в домике-музее

я у стола рабочего стою.

Тут Ленин жил, за этот стол садился.

Ещё я только что на свет родился,

а он уже решал судьбу мою.

Поймёшь и ты, праправнук, без труда,

задумавшись над ленинской строкой,

что и твоя судьба — ещё тогда —

была намечена его рукой.

Прошло вихрастое, босое детство,

и после, в день великий Октября,

не двор — страну я получил в наследство:

поля и реки, горы и моря.

Я честь и славу своего народа,

как сын, под красным знаменем принял.

Пилотку, полинявшую в походах,

я с головы ещё за дверью снял.

На половицы бережно ступая,

по домику я тихо прохожу.

Стоит в нём тишина святая;

я ею, как бессмертием, дышу.

Но эта тишина не для молитвы,

а для присяги. В этой тишине

ещё слышнее грохот битвы

и поступь времени ещё слышней.

1944

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЛЕНИНА

Над крутизною жёлтых косогоров

тот день овеян половодьем был.

Водою окружённый, волжский город,

сверкая на горе, казалось, плыл.

Над яблонями, над домами ветер

дул от реки, где шёл белёсый лёд.

С симбирских круч широк пространств разлёт.

Был горизонт с водою слит и светел.

Весна брала свои права и власть.

Всё затопила вольная стихия:

как будто, лёд ломая, поднялась

не Волга вешняя, а вся Россия.

Весна брала свои права и власть.

Она в тот день бессмертьем началась.

1945

Саломея Нерис

(перевод с литовского В. Державина)

ЛЕНИНА ЛИЦО — ЛИЦО РОДНОЕ

Ленина лицо — лицо родное...

Он уснул глубоким, вечным сном.

И склонилось знамя боевое

Над отцом, учителем, вождём.

То не с Балтики находят грозы,

Не Литва туманится моя —

Это сёстры скорби, это слёзы,

Тихо, тихо плачу я.

Мне не стыдно этих слёз горячих,

Удержать их у меня нет сил.

Я над ним, родным, сегодня плачу,

Вспоминаю, как великий жил!

Лесной шалаш ему был кровом,

Там рождался громовой раскат.

Ясно вижу Ленина живого,

Подымающего пролетариат.

Сквозь огонь сражений, словно волны,

Шёл народ великий за вождём.

Ленин спит в гробу, но, жизни полный,

Мир, им созданный, цветёт кругом...

Поведём мы наш народ свободный

По пути, указанному им.

Образ Ленина в душе народной

Навсегда останется живым...

1942

Максим Рыльский

ПОРТРЕТ ЛЕНИНА

Его портрет — в колхозной хате скромной,

Его портрет — в землянке у бойца,—

Портрет того, кто волею огромной

Соединил народные сердца.

Его портрет, который наши дети

Цветами любят нежно украшать,—

Портрет того, кто в глубине столетий,

Как солнце, землю будет озарять.

Когда кипит за вольность бой священный,

Мы пронесём сквозь дым и смертный прах

Его портрет: ведь он живёт, нетленный,

На всей земле, во всех живых сердцах.

1943

Якуб Колас

(перевод с белорусского П. Карабана)

ЖИВЁТ СРЕДЬ НАС ГЕНИЙ

Пришёл он, как утро, как зори восхода, —

Из глуби народной живой,

Подслушал он правду и мудрость народа,

Чтоб выполнить волю его.

Увидел он светлые дали, просторы,

Что новью теперь зацвели.

Нам Ленин пути указал, по которым

Идти к новой правде земли.

И в сердце людском, и на солнечных нивах

Лежит его правды печать.

Словам его мудрым, простым и правдивым,

Как песням, вовеки звучать.

Звучать им повсюду, где жизнь молодая

Бурлит во всю гордую мощь.

И в песнях и в думах родимого края

Бессмертен, как солнце, наш вождь.

Живёт он в могучем дыханье заводов,

В кремлёвских пурпурных огнях,

И в нашем единстве, и в дружбе народов,

И в партии зорких очах.

Живёт он в делах нашей Армии Красной,

В отваге и силе бойца.

Ведёт его имя на подвиг опасный

Бесстрашных героев сердца.

Живёт средь нас Ленин, как светоч народов,

Как мудрость великой земли,

И светит лучами, огнями свободы,

Чтоб счастьем народы цвели!

1939-1943

Семён Кирсанов

ЧИТАЯ ЛЕНИНА

Когда за письменным столом

вы бережно

берёте

его живой и вечный том

в багряном переплёте —

и жизнь ясна,

и мысль чиста,

не тронутая тленьем.

С гравюры первого листа

вас будто видит Ленин.

И чудится:

он знает всё,

что было в эти годы, —

и зарева горящих сёл,

и взорванные своды,

и Севастополь,

и Донбасс,

и вьюгу в Сталинграде,

и кажется —

он видел вас

у Ковпака в отряде ...

И хочется сказать ему

о времени суровом,

как побеждали

злую тьму

его могучим словом,

как освящало каждый штык

его родное имя,

как стало званье —

большевик —

ещё непобедимей.

И хочется сказать о том,

как в битве и работе

нам помогал

великий том

в багряном переплёте,

как Ленин

с нами шёл вперёд

к победе шаг за шагом,

как осенял себя народ

его бессмертным стягом!

1947

Георгий Леонидзе

(перевод с грузинского Л. Мартынова)

ЛЕНИН В ГРУЗИИ

Это — сельский учитель, юноша,

И в глазах у него вдохновение.

Книжный шкаф он открывает вечером,

Погружается в размышления.

Книгу Ленина он перелистывает,

Словно с садом цветущим беседуя.

— Вот он — су́дьбы народа видящий!

Вот он — нас одаривший победою!

Сердце отдал он миллионам сердец,

Наш он! Ближе он всякого близкого,

Но обидно мне: не бывал Ильич

Здесь, в гостях у народа грузинского!

Очень грустно, что Ленин не был здесь.

Здесь он, в Грузии, не был ни разу ведь!

Жаль, что в нашем селе очевидца нет,

Чтоб о Ленине мог нам рассказать!

Жаль! Не пробовал он хлеба нашего,

Не был встречен он песнями нашими,

И его за столами нашими

Не встречали заздравными чашами.

Сторож Каха учителя слушает.

— Что такое? Не видели Ленина?

Кто ж поверит в нашем селении,

Что не видела Грузия Ленина?

Я-то видел его! Очевидец я!

Здесь мы голос ленинский слушали!

Разве не был он в каждой хижине

В дни, когда мы былое рушили?

Знал меня он! Клянусь я Лениным,

Наизусть он знал жизнь батрацкую.

Протянул он мне с алого знамени

Руку друга с улыбкою братскою!

Улыбнулся учитель-юноша.

— Это верные рассуждения!

Каха, Каха! Сказал ты правильно! —

И читает он книгу Ленина.

Он читает, как будто не с буквами,

А с цветущим садом беседуя.

— Вот он — судьбы народа видящий!

Вот он — нас одаривший победою!

1949

Аркадий Кулешов

ЖИВОЙ ЛЕНИН

Когда прощальный марш звучал в Колонном зале

И по Москве костры горели в зимней мгле,

Над Ильичом, скорбя, знамёна мы склоняли,

Но не желали мы отдать его земле.

Не веря в смерть его, сошлись мы в час суровый,

Посланцы городов, станиц, аулов, сёл.

Над ним, как над живым, звучало наше слово:

«Спи, дорогой Ильич, спи, горный наш орёл!»

Мы не позволили безжалостной могиле

Забрать его во тьму, туда, где солнца нет.

И мы гранитный дом в Москве ему сложили,

Бесстрашному орлу, на сотни долгих лет.

Любил он высоту — с вершины цель виднее, —

Стоит гранитный дом у вечных стен Кремля,

На Красной площади, храним страною всею, —

Отсюда, как с горы, вся на виду земля.

Любил он моря шум, любил он на просторе

В бушующую даль заглядывать вперёд.

На площади он спит, которая, как море,

Волнуется, шумит в дни празднеств каждый год.

И, в дом к нему идя бескрайней чередою,

Обвили мы его не траурной каймой, —

Мы опоясали его живой рекою,

Навек ему сплели живой венок людской.

Нет! Понапрасну, смерть, зловеще дни и ночи,

Стояла ты над ним, больного стерегла.

Ты в тот январский день ему закрыла очи,

Но ты засыпать их землёю не смогла.

Ты не властна над ним, как не властна над теми,

Кого он посылал на грозные фронты!

Смеялись над тобой бойцы, идя сквозь темень,

Хоть их у Сиваша свинцом косила ты.

Ты не имеешь прав на них, как не имела, —

Имеет только жизнь — одна — права на них.

А что сказать о нём, чьё праведное дело

Мильоны за собой солдат ведёт таких!

Спокойно Ленин спит. На страже — часовые.

Течёт из года в год к нему поток людской...

И счёт ведут годам куранты вековые,

Которые завёл он собственной рукой.

Земля не давит грудь, свет негасимо льётся.

Он не в глуши лежит, ветвями осенён, —

Он на вершине спит, что площадью зовётся,

Он в центре мира спит среди родных знамён.

Всё ярче, что ни год, огни ракет взметённых,

Всё громче, что ни год, над ним гремит салют.

Всё чаще воины к ногам его кладут

Капитализма

чёрные

знамёна.

1949

Гамзат Цадаса

ЛЕНИН

Кто сказал, что Ленина нет?

Слуху ложному вопреки,

Всюду — ленинской мысли свет,

След его рабочей кирки.

Ленин жив, никуда не ушёл,

Он — в размахе больших работ.

Как стремящийся ввысь орёл,

Он в дерзаньях наших живёт.

Большелобая голова

И прищуренный зоркий взгляд.

Огневые его слова

Беспощадно врагов разят.

Весь он — словно в горах река,

Весь — кипение, весь — полёт.

Вдаль протянутая рука

Путь указывает, зовёт.

Славят Ленина все уста

На наречиях всех широт.

А святая его правота

В миллионах сердец живёт.

1949

Расул Рза

(перевод с азербайджанского А. Тарковского)

ЛЕНИН

Полустанки, перегоны,

пестрядь елей и берёз…

Обветшалые вагоны

тащит старый паровоз.

А в вагонах тех солдаты из далёкой стороны,

в тесноте, да не в обиде, возвращаются с войны.

Возвращаются солдаты

из далёкой стороны,

а шинелишки помяты,

щёки впалые бледны.

Те — поют, а эти — спят,

Курят или так сидят.

Едкий дым вагон скрипучий пеленою заволок,

и дрожит, как лист осенний, свечки жёлтый огонёк.

У солдат в руках — винтовки, тускло светятся штыки.

Говор часто заглушают паровозные гудки.

Свет дрожит, и пляшут тени.

На скамье, усевшись в ряд,

три немолодых солдата меж собою говорят.

И стоит перед окошком Ленин.

Вождь народа Ленин

из краёв чужих в Россию возвращается назад.

Говорит один солдат:

— Мы и пашем, мы и сеем,

мы и жнём, и слёзы льём.

Ну, а сами чем владеем?

Что имеем? Как живём?

Воду пьём, едим мякину,

спину гнем пред кулаком,

под помещиком живём.

Чем владеем? А вот этим

закопченным котелком

да винтовкой со штыком.

— Хватит, — говорит другой,—

за буржуя воевать

да помещику на радость

кровь на фронте проливать!

Сколько смертью храбрых пало,

сколько без вести пропало,

сколько бомбами земли на войне перепахало!..

Поглядишь на землю там —

слёзы льются по щекам.

А правительству всё мало…

Я, товарищ дорогой,

до отвала сыт войной.

Третий молвит: — По весне

добрый плуг бы в руки мне!

Мне бы в поле потрудиться.

И прощай, тоска-печаль!

Хороша у нас землица,

да не наша — вот что жаль…—

И солдаты понемножку

приутихли все подряд…

Эти спят, а те сидят —

ничего не говорят.

Закурил тут козью ножку

и запел один солдат.

И звучала в песне этой беспредельная тоска;

словно птица, песня билась,

замирала, нарастала,

затихала, набегала,

трепетала, замирала,

расходилась и катилась,

как широкая река.

А как начал запевала —

хор согласный, полный сил,

эту песню подхватил.

«Вы, зелёные, широкие поля!

Земля-матушка, родная мать-земля!

Ты прощай, мать-земля, воевать иду.

Не ходил бы воевать, да велят идти.

Сила-то моя, да воля не моя.

Руки-то мои, да соха не моя,

а моя соха — земля не моя.

Не родная ты мне мать, а мачеха ты,

а была бы матерью — расступилась бы,

схоронила бы меня, сынка сберегла…

Ты прощай, Россия-мать, родная земля!..

Скоро ли увидимся, дальние поля!»

Не отводит Ленин глаз

от суровых лиц солдат,

песню слушает, а песня,

отзвучав, оборвалась,

позади осталась где-то —

в тех просторах необъятных,

в тех стремглав бегущих пятнах

вечереющего света,—

затерялась, унеслась…

В этой песне Ленин слышал

по земле тоску. Она

в песнях Волги и Сибири

с давних пор заключена.

Он встречал её повсюду,

где бы к трудовому люду

сердцем он ни припадал.

Песня кончилась. Он встал,

подошёл к фронтовикам

и расспрашивать их стал:

каково им воевалось,

каково им было там,

где в сырой земле осталось

столько братьев их — солдат?

Каковы их офицеры?

Что на фронте о Советах,

о свободе говорят?

И тогда солдат один

из нагрудного кармана

вынимает ключ дверной:

— Поглядите, гражданин,

вот уже четыре года

я ношу его с собой;

вы скажите, гражданин,

кто же, кто повинен в том,

что уже четыре года

заперт на замок мой дом? —

И торопятся колеса, и бегут, бегут, стуча,

и одна в углу вагона, трепеща, горит свеча.

Просыпаются солдаты, обступают Ильича,

отвечают на вопросы и вопросы задают —

с незнакомым человеком задушевную беседу,

как с товарищем, ведут.

Ночь прошла, уже светает,

и уже, в вагон смотря,

разгорается, мелькает

за деревьями заря,

и уже на небосводе

ярко-красный луч горит…

О земле и о свободе

незнакомец говорит:

— Ни рабочим, ни крестьянам,

ни солдатам не нужна

эта тяжкая война.

Власть богатых не нужна нам,

воли требует страна.

Жизнь под гнётом — горше смерти,

как поддашься — пропадёшь.

А эсерам вы не верьте:

все их обещанья — ложь.

Вы покончили с царями,

да помещики над вами.

Чем они сильны? Землёй.

Нужно их с земли — долой!

Достоянием народа

скоро станет вся земля,

и богатые подарки

принесёт ему природа,

жажду счастья утоля;

и не может быть иначе,—

поведёт Россию нашу

власть рабочих и крестьян,

и светлей её, и краше,

и сильнее, и богаче

не найдётся в мире стран.

У солдат светлеют лица

и в глазах рассвет лучится,

блещет неба глубина.

Близко русская граница

и родная сторона,

и бегут назад перроны,

перелески, перегоны,

и врывается в вагоны

беспокойная весна.

1950

Самед Вургун

(перевод с азербайджанского П. Антокольского)

ЧИТАЯ ЛЕНИНА

1

Немало разных книг на белом свете:

Есть клеветницы и уродцы есть,

Язвят и жалят, расставляют сети,

Поят отравой, если их прочесть.

Немало книг, вопящих, как кликуши,

Слепящих взор и сеющих раздор.

Так Ницше отравлял живые души,

Так Гитлер бормотал зловещий вздор.

Иная книга благо возвещает,

Иная проповедует добро,

И кажется, весь мир она вмещает,—

Но всё в ней, кроме автора, старо.

Иная в нашу память, словно гвозди,

Вколачивает тщетные слова.

Но не читайте этой книги, бросьте!

Она — как лёд, она мёртвым-мертва.

Но есть на свете книга, от которой

Всё мирозданье звёздами горит.

Она полна весеннего простора.

Она о счастье людям говорит.

2

И эта книга, лучшая на свете,

Здесь предо мной раскрыта на столе.

Она не сказка, чтоб читали дети.

Она прошла в знамёнах по земле.

Она тонка, но праведный удар свой

Обрушила на грузные тома.

Читай на переплёте: «Государство

И Революция». Она сама!

Попробуй, не переводя дыханья,

Прочесть её. Нельзя. Остановись!

Тут ленинского гения сверканье,

Тут откровенья ленинского высь.

Рождённый революцией, он снова

Её рождает в грозной книге той.

Нет отступленья. Нет пути иного.

Расчёт проверен в каждой запятой.

Летят слова, нацеленные метко.

Их звёздная дорога далека.

Такие книги создаются редко.

И жить им не мгновенье, а века.

Любая скобка в тексте — как блокада.

Любая точка — пуля по врагу.

Так нарастает в книге напряженье...

И я налюбоваться не могу

Вот этой книгой, лучшею на свете,

Здесь, на столе, раскрытой предо мной.

Она не сказка, чтоб читали дети.

Она — итог всей мудрости земной.

И прошлых лет возникла непогода.

Без прошлого — и будущего нет.

Встаёт сентябрь семнадцатого года,

Начало всех событий и побед.

3

Нелёгкий час! Десятки лжеучёных

Клевещут, лгут, грозят исподтишка.

Их слишком много, в званья облечённых.

Работа их уныла и тяжка.

Вожди, вчера кричавшие о мести,

Боятся света, избегают битв.

Меж тем с фронтов идут дурные вести,

Россия голодает и скорбит.

И в той ночи, промозглой, неприглядной,

Лежит земля в крови, в огне, в дыму.

И хищничает банда беспощадно

В наследье Маркса, как в своём дому.

Вот Каутский, истолкователь хилый,

Вот Шейдеман, ещё какой-то «ман»...

Что ж! Великан не встанет из могилы,

Не привлечёт к ответу за обман.

И что ни шаг — измена зреет снова.

И стены лжи всё выше и мертвей.

В ходу не смысл, не истина, а слово

У этих буквоедов и червей.

Нет, господа! Маркс не бездетен. Голос

Грядущего не будет заглушён.

Недаром человечество боролось!

Спор о грядущем — Лениным решён.

4

Всё чаще толки, всё упорней,

Что болен старый грешный мир,

Что червь незримый точит корни

Его чертогов и квартир.

Обрюзгший и oбpocший жиром,

Давно не дерзок и не бодр,

Хоть и наскучив грешным миром,

Не хочет лечь на смертный одр.

Он ждёт кончины, еле дышит,

Но тускло теплится тоска,

Но волчья пасть отравой пышет,

Сверкают лютых два клыка.

Уже крыло над ним простёрла

Смерть, и поют «за упокой»,—

А он готов схватить за горло

Костлявой, дряблою рукой.

А он, подобно старой шлюхе,

Ещё румянится слегка,

Пускает всяческие слухи

И подкупает простака.

Иль назовётся братом честным,

Доверчивостью поразит,

И где-то в закоулке тесном

Нам в спину острый нож вонзит.

Набиты тюрьмы до отказа.

Звенят в Сибири кандалы.

И от Камчатки до Кавказа

Законы беспощадно злы.

Законы злы. Сердца — как камень.

Казённых деспотов не счесть.

Во мглу, в зловонье чёрных ямин

Забиты разум, совесть, честь.

Но революция не шутит.

Её работа нелегка.

Она без промедленья судит,

И каждый час её — века!

5

Проснулся пролетариат

Среди громов и молний.

Знамёна красные горят,

Все площади наполнив.

Здесь воля каждого борца

Способна сдвинуть горы,

Пусть в окна Зимнего дворца

Ударит залп «Авроры»!

Но Ленин сквозь огонь и дым

Зовёт борцов свободы.

Дыханьем жарким, молодым

Разбужены заводы.

Он говорит: «Борьба тяжка.

К оружью, к наступленью!

Сегодня каждый час — века!» —

Так призывает Ленин.

6

Так на глазах менялась карта мира.

Так правый гнев трубил во все рога.

Так сила жизни насмерть разгромила,

Загнала насмерть лютого врага.

А в книге не дописана страница,

Не довершён могучий взлёт ума.

Так рукопись для нас и сохранится,—

Допишет революция сама!

Так Ленин подводил итог. Такая

Уверенность наполнила его.

Так встал он, глаз горящих не смыкая,

Над колыбелью дела своего.

7

Огромный мир открылся предо мною.

Здесь правда торжествует и царит.

Здесь творчество реальное, земное

Меня восторгом каждый день дарит.

Здесь каждая минута сто́ит ве́ка.

Мой первенец, любимый мой сынок,

Здесь вырастет в борца и человека,

Который на земле не одинок.

На всей земле, как под отцовским кровом,

Он вольно и счастливо проживёт.

Приветом дружелюбным, добрым словом

Его борец за правду призовёт.

Один закон здесь царствует великий:

Честь человеку, честь его делам!

А старые законы, как мотыги,

Отправлены в музейный пыльный хлам.

Не 6удет завтра крепостей и тюрем.

Свободный, сильный, зоркий человек

Диктует волю молниям и бурям,

Меняет мир, ломает русла рек.

И в час зари, и ночью многозвездной

На страже правды бьются все сердца.

И с дисциплиной, точной и железной,

Слилась отвага каждого борца.

И в первых главах этого рассказа,

Друзья, прочтём мы наши имена!

Сбирает чай иль хлопок дочь Кавказа —

Но борется за коммунизм она.

Нефтяник из Баку, шахтёр Донбасса,

Ведя работу славную свою,

Стоят на вахте завтрашнего часа —

Как коммунисты, как бойцы в строю.

Не из каких-то выдумок чудесных,—

Из кирпичей, из струганных досо́к

Мильоны рук, мозолистых и честных,

Построят дом, и будет он высок.

8

Всё ближе Коммунизм! Он перед нами.

Не за горами где-то вдалеке...

Идёт борьба за правду во Вьетнаме,

На азиатском всём материке!

На улицах Парижа иль Каира

Его дыханием демонстрант согрет.

Дочь Индии, прядильщица Кашмира,

Хранит в лачуге ленинский портрет.

Всё ближе Коммунизм! Подходят сроки.

Что Ленин нам предсказывал — сбылось!

Зачем, зачем пишу я эти строки!

Зачем мне быть бойцом не довелось!

Нет! Неуместно это сожаленье!

Разит, как пуля, быстрая строка.

Нет для неё границ, нет отдаленья.

Она находит цель издалека.

Мой брат Амаду, 6paзильянец смелый!

Чрез океан мне руку протяни,

Чтоб наша песня общая гремела

В торжественные, боевые дни!

Пусть, над стеной тюремной вырастая,

Назым Хикмет возвысит голос свой!

Пусть Эми Сяо, брат мой из Китая,

Сражается в бригаде боевой!

Пусть римский друг, и пражский,

и московский —

Поэты мира — строятся в ряды!

Наш командарм — Владимир Маяковский.

Так будем же отважны и тверды!

Вперёд, друзья, сложить нам песню надо,

Чтоб тяжелее многих тысяч тонн

По всей земле гремела канонадой, —

Пускай её услышит Вашингтон!

Чтобы звучала приговором смертным

Для чёрных поджигателей войны!

Чтоб ритмом вдохновенным и безмерным

Мы были дальним правнукам слышны!

Вперёд, поэты! Сильными руками

Раздвинем шире занавес времён!

В грядущее войдём большевиками

Под славной сенью ленинских знамён!

Март 1950

Дебора Bааранди

(перевод с эстонского Л. Тоома)

В СИБИРИ

Всю ночь мело без передышки,

И утром — до чего ж обидно! —

Сбежались на реку мальчишки,

А льда под снегом и не видно.

Конёк-то весь — косы обрезок

Да планка, а какая сила!

Как лихо острое железо

По голубому льду скользило!

И ветер стлался по Сибири

В тот год, теперь уже далёкий,

И в пику холоду-задире

У бегунов горели щёки.

Но нынче по колено снег,

Хоть уходи назад, ей-богу...

Постой, друзья,— к нам на подмогу

Идёт хороший человек.

Пришельца обступили живо,

Кричат, за полы теребят...

И взрослый в толкотне шумливой

Смеётся громче всех ребят.

«Что против нас метель, ребята!

Что нам сугробы — пустяки!

Ведь есть метла и есть лопата,

Расчистим лёд — и на коньки...»

И быстро снег сгребают в горку,

И мужичонка с ноготок,

Умело выписав восьмёрку,

Уже открыл речной каток.

Другие, вставши на колени,

Дорожку хвоей украшают,

И детям помогает Ленин,

Но дети этого не знают.

Он им — Ильич, он — просто дядя...

В него уже вцепился кто-то,

Никак с коньками не поладит,

Вбок разъезжаются — и всё тут.

Он думает: «Не сплоховать бы!» —

И тут же падает на лёд

И слышит: «Не горюй! До свадьбы

Всё непременно заживёт».

Другой пристал и нипочём

Отстать не хочет: «Дядь, гляди-ка!»

И вензель с важностью великой

Выводит перед Ильичом.

Невелика беда, что палец

Торчит из валенка наружу,

Что все одёжки обтрепались

И плоховато служат в стужу.

Не он один, никто тут не был

И самым нужным оделён:

Холодный квас, горбушка хлеба —

Вот их вечерний рацион.

Но каждый за день уходился

И в миг уснул без задних ног,

И каждому в ту ночь приснился

Один и тот же сон — каток.

Шуршала наверху солома,

Метель над крышею неслась...

Но в окнах ленинского дома

Свет керосиновый не гас.

И этот свет на ветки елей

Всю ночь ложился напролёт

В краю морозов и метелей

В тот ссыльный, в тот тяжёлый год.

А дети спали и не знали,

Что их товарищ по конькам

Не спит всю ночь и к светлой дали

Прокладывает путь векам.

А дети спали и не знали,

Что рядом, в их селе, в Сибири,

Ильич работает, чтоб стали

Счастливыми все дети в мире.

1953

Василий Казин

ВЕЛИКИЙ ПОЧИН

(отрывок из поэмы)

Рванулась в радости земля.

Все города её, поля

Взгляд устремили в Кремль:

Работник,

Хоть он и в древности Кремля,

До новизны большой охотник,

С народом труд всегда деля,

И Ленин вышел на субботник.

Страны главнейшее лицо,

Вождь пролетарской диктатуры,

Он вышел из дому,

Крыльцо,

Весь Кремль, его стены кольцо

Обдав свежей, чем деревцо,

Всей бодростью своей натуры.

Направился он, шагом скор,

В ту сторону, где разговор

И где от «Варшавянки» дико

Успенский съёжился собор,—

Как все, кремлёвцы с ранних пор

Шагали с песнями на сбор.

И все — от мала до велика —

В порядке. Лишь один припёр,

Так праздник встретивший, что в хор

Не рвался,— не вязал он лыка.

И Ленина, из-за него

В досаде, из-за одного.

Вдруг покоробило всего.

Но грянули тут музыканты.

Под гром их труб, под торжество

Пошёл он, скор и без того,

Живее марша самого

Туда, где строились курсанты.

И, к ним спеша, наискосок

Почти весь двор он пересёк.

Пред командиром, невысок,

Великий,

Взял под козырёк:

«Товарищ командир!

К вам в роту,

К вам на субботник, на работу

В условленный я прибыл срок.

В строй разрешите встать».

Но строг

Устав. И в сильное смущенье

Впал командир:

Как в подчиненье

Вождя поставить?

Высший ранг,

Да штатский.

Думал. И мгновенье

Ползло, тяжёлое как танк.

Но счастья вырвалось волненье:

«Товарищ Ленин!

В подкрепленье

Вы встаньте к нам

На левый фланг».

«Что ж!

И при царском строе правым

Не числился я».

И, лукавым

Заискрившийся огоньком,

В строй звёздочек предсовнарком,

В строй гимнастёрок, целиком

Поладив с воинским уставом,

Встал в кепке молодцом-бойцом,

Как врос, родной, рабочим, старым

Своим гражданским пиджаком.

И только встал, как в девять ровно

Команда. И туда, к местам,

Где шпалы с досками, где брёвна

Уродовали Кремль, как шрам,

Строй с песней тронулся, и сам,

Сам командир запел, но словно

Он скоро звонким голосам

Обрезал песню, вскрикнул там:

«Стой! Вольно!»

И, как с немцем в Ковно,

Пошёл в Кремле с разрухой бой.

И Ленин, как мастеровой,

Смешавшись с массою людской,

Бревно вдруг ухватил рукой —

Той самой — ленинской, какой

Писал декреты нам о мире

И о земле. И — ой! —

Все грянули, дивясь, и шире

Царь-колокол разинул рот:

Бревно,

Бревно берёт,

Взял на плечо, взвалил он — тот,

Кто тяжестей-то нёс уж гору,

Кто Землю, двинув, как «Аврору»,

Повёл в иной круговорот,

Кто вот уже не первый год

Груз государства, груз работ

И груз огромнейших забот

Нёс на себе, сплотив в опору

Партию, народ.

Царь ссылкой проморил, кутузкой.

В побоищах с такой нагрузкой

И вовсе б не легко

Весть в коммунизм, так далеко,

Да закалил в них, как никто,

Ту стойкость, что в народ наш русский

Века вковали глубоко.

При сокрушительном разгроме

Врагов, при смертном их конце,

При братском чувстве к чукчам, к коми,

Всем гением, во всём объёме

Россия в Ленине, в борце,

В учителе, в предсовнаркоме,

В характере его, в лице,

Горела на крутом подъёме,

Как вдохновение в творце.

Но, русский с головы до ног,

Он, Ленин, был, как мир, широк.

У Маркса взяв борьбы урок,

Он, как орёл высокогорный,

Провидел то сквозь даль дорог,

Что даже и с трубой подзорной

Наш глаз увидеть бы не мог.

Как солнышка восход высотник

Скорее, чем другой работник,

Увидеть может, так с вершин

Марксистской мысли он один,

Лишь первый прогремел субботник,

Великий усмотрел почин.

Статью, где каждая страница,

Где каждая её крупица

Бьёт высшей мудрости ключом,

Ещё, ещё раз перечтём,—

И нет, нельзя не подивиться

Всей прозорливости провидца,

Кого, счастливы с ним сродниться,

Мы звали нашим Ильичом.

Ну не на диво ль до сих пор нам?

Предвидел, как к моторам, к горнам,

Как двинется народ в забой,

Как установленным всем нормам

Он даст такой

Воистину разгромный бой,

Что в век новатором бесспорным

Он вторгнется.

О век ты мой,

Как видел вождь!

Я ни бельмеса

Не смыслил, полон интереса:

Что на коптилку, злее беса

Мне чадом лезшую в нутро,

Смотрел он с фото так хитро?

Сквозь чад коптилок всех остро

Он видел зори ГОЭЛРО,

Он видел солнце Днепрогэса,

Кремля созвездье, блеск метро.

И сам он свет такого рода

Зажёг в огромности народа,

Которым и теперь народ,

Как прежде, как живой, ведёт

Он в коммунизм,

Где жизнь, свобода

В том совершенстве трудовом

И в том богатстве всенародном,

Что с ним, вождём,

В труде своём

Зачали тем субботним днём,

Тем незабвенным

Днём голодным.

1954

Вадим Шефнер

КОГДА МНЕ БЫЛО ДЕВЯТЬ ЛЕТ...

Когда мне было девять лет,

Он умер смертью ранней.

Я не читал ещё газет,

Не посещал собраний.

Я от столицы вдалеке

Жил — в Знаменском затоне,

В провинциальном городке,

В уездном детском доме.

Но помню день тот.

Как набат

Звучат шаги с рассвета,

И в зале сумрачно стоят

Ребята у портрета.

И всё —

И мир, и дом, и двор,—

Всё глубже, всё иначе…

А в клубе чёрный коленкор

Девчонки режут, плача.

И на душу ложится тень

Невиданной потери.

Как будто снова в этот день

Мы все осиротели.

И чудится — под ветра стон,

Под вьюги голос вдовий,

Не там, не в Горках умер он,

А здесь вот, в нашем доме.

Пусть завтра траурная медь

Взгремит над миром вьюжным,

На цыпочках — чтоб не шуметь —

Ходить сегодня нужно;

Как будто бы исход иной

Ещё возможен всё же,

Как будто доброй тишиной

Его вернуть мы можем...

1954

Андрей Малышко

(перевод с украинского В. Рождественского)

НЕ ОДНОГО ОН ПРИНЯЛ ХОДОКА...

Не одного он принял ходока

В лаптях и армячишке захудалом

Из тех, кто по рязаням, по уралам

Нужду копил не годы, а века,

Из тех, кто знал и цепи, и острог,

И ветер гнева, и мечты живые.

У них в глазах светилась вся Россия

Грядущих сдвигов, вольных всем дорог.

С собой несли они, но не парчу,

А чёрствый хлеб — подарок Ильичу,

С мякиной хлеб и сорняком колючим,

Как знак земли свободам неминучим.

Как плуга знак, проклятие мечу.

Он горький хлеб, рождённый их трудом,

Поцеловал и, взяв не для разлуки,

Как бы свою родную землю, в руки,

Не помрачнел, а просветлел лицом.

1956

Петрусь Бровка

(перевод с белорусского Я. Хелемского)

ДЕКРЕТ ЛЕНИНА

Тот день сквозь годы людям светит.

Все в нашей волости глухой —

И деды, и отцы, и дети —

На сход пришли одной семьёй.

Здесь едкий дух махры и пота

Висел под низким потолком,

Матрос, приехавший с Балтфлота,

В чаду маячил за столом.

Листок, что был в руках матроса,

Все видеть явственно могли.

Толпу окинув, произнёс он:

— Братишки, я — насчёт земли...

Читал моряк могучим басом,

Овеян дымкою легенд,

Весь перевит и опоясан

Скрещеньем пулемётных лент.

Он взбудоражил нашу волость,

В огне испытанный герой.

Но и его гремящий голос

Срывался и дрожал порой...

Не шибко грамотой владел он,

Волнуясь, по складам читал.

Но сходка радостно гудела,

Огонь в коптилке трепетал.

Листок потрогать все старались:

— Матрос, прочти ещё разок! —

И двигался шершавый палец

Вдоль жарко полыхавших строк.

И каждый спрашивал с волненьем:

— Скажи нам, добрый человек,

А кто такой товарищ Ленин?

— Тот, кто вам землю дал навек!

1957

Расул Гамзатов

(перевод с аварского Н. Гребнева)

ГОРЦЫ У ЛЕНИНА

В это время уже в дагестанских горах

Люди песни о нём и слагали и пели,

С этим именем на пересохших губах

Умирали бойцы в Араканском ущелье.

В тесноте наших дымных и бедных лачуг

Узнавали легенды о нём друг от друга.

И когда пел о Ленине песню ашуг,

Снова петь эту песнь заставляли ашуга.

Знали имя его,

Но в горах никогда

Не видали хотя б небольшого портрета...

В Дагестане тяжёлые были года,

Были жаркие битвы и жаркое лето.

Как мечтают морозной зимой о весне

И как в полдень палящий мечтают о тени,

Так уставшим, измученным людям во сне

Снился Ленин.

Им казалось:

Он был выше сосен и гор,

Вынет шашку —

Враги разбегаются в страхе.

Им казалось, что острый, как лезвие, взор

И блестит и горит из-под чёрной папахи.

И когда собрались в путь-дорогу к нему,

Снарядились в столицу послы Дагестана,

Насекли кубачинцы

Огромную шашку ему

И в Анди приготовили

Бурку на великана.

Повезли ему трубку

С алмазами чистой воды,

Повезли ему шитые шёлком кисеты.

А ещё Дагестан —

Весь,

От Каспия до Цумады —

Передал ему тёплое слово привета.

И пошли через горы, поля, города,

На ветру обжигая широкие лица,

Горцы,

Много видавшие,

Но никогда

Не бывавшие в светлой советской столице.

А в Москве дорогой, а в Москве трудовой

От зари и до ночи кипела работа...

У кремлёвской стены молодой часовой

Им салют отдаёт, пропуская в ворота.

Отворились им двери во всю свою ширь.

Всё здесь было приветливо, строго и просто,

И в приёмную вышел к ним

Не богатырь,

А простой человек невысокого роста.

И в кремлёвских палатах,

Средь стен расписных,

Как-то ласково щурясь от яркого света,

Словно старый их друг, он сидел среди них,

Говорил, как с друзьями,

И спрашивал даже совета.

Незаметно и быстро часы пронеслись,

И послы Дагестана так счастливы были,

Что когда уж совсем уходить собрались,

То чуть-чуть про подарки свои не забыли.

И с улыбкой Ильич посмотрел на гостей,

Взял и бурку, и шашку с насечкой горящей,

Взял и трубку

И, чтоб не расстроить друзей,

Им тогда не признался,

Что он некурящий.

И сказали они:

«В нашем горном краю

Никогда твоего не видали портрета.

Ты, Ильич, фотографию дай нам свою, —

Самым лучшим подарком для нас будет это».

И посланцы народа спешили домой,

По пути обсуждая идеи и планы.

И несли они горцам портрет дорогой,

Где написано Лениным:

«Красному Дагестану».

1957

Давид Самойлов

ЕГО CЛOВO

Не легенда, не обожествленье —

Просто жил нужнейший людям

человек.

...Вижу снова — на трибуне Ленин

Смелым жестом осеняет век.

И не смыт тревожным отдаленьем

Этот облик, чёткий, как гранит.

...Вижу снова — на трибуне Ленин

Перед съездом слово говорит.

И молчит расчётливая робость,

И пустая гордость смущена.

В этом слове сила и суровость.

Революции

воплощена.

Он внушает право и законность

Баррикадам — биться до конца.

В этом слове — целеустремлённость

Революции.

И все сердца,

Ощущая времени огромность,

Начинают биться, как одно.

В этом слове — простота и скромность

Революции.

Ему дано

Обнимать coбытья чёткой мыслью,

Несогласных логикой круша.

В этом слове — страсть и бескорыстье

Революции.

Её душа

Здесь встаёт, чтоб до конца бороться,

Зная цель и не жалея сил.

В этом слове честь и благородство

Революции.

Он возносил

Главное. На место ставил частность.

Разделял случайность и закон.

В этом слове — доброта и ясность

Революции.

Ладонью он

Разрубал всех доводов негодность,

Звал вперёд, в иные времена.

В этом слове — воля и народность

Революции...

1958

Петру Заднипру

(перевод с молдавского С. Ботвинника)

ОДНОСЕЛЬЧАНИН

Услышал этот я рассказ

От старика Игната:

«Сынок, а ведь в ceлe у нас

Сам Ленин был когда-то.

Увидел он, как беден я,

Хожу — пустое брюхо...

Нет ни одёжки, ни жилья...

Детишки... Голодуха...

Ведь лошадёнки, видит, нет —

Свою вспахать полоску...

Да и сосед не спит чуть свет:

Где хлеб добыть? Где доску?

Тут Ленин, знаю я, бывал

В те горестные годы,

Иначе — как бы он узнал

О бедствиях народа?»

«А может, то не Ленин, дед?

Ведь память-то хромает?»

Прищурил дед глаза в ответ:

«Кто ж Ленина не знает?

Хоть лет немало утекло

Но доказательств много:

Взгляни, как расцвело село,

Как широка дорога!

Он с нами! Он тебе помог,

Счастливый молдаванин!

Уж если хочешь знать, сынок,

Он наш односельчанин...»

1958

Кайсын Кулиев

(перевод с балкарского М. Дудина)

ГОРСКАЯ ПОЭМА О ЛЕНИНЕ

(отрывок из поэмы)

...И партизаны выгнали врага,

Как гонит буря снежную лавину.

Но, встретив пулю, в мутные снега

Упал мой друг без памяти на спину.

Его под буркой привезли в аул.

Понуро кони разминали слякоть,

Клубился снег, и ветер скалы гнул,

И не решались женщины заплакать...

Они над ним сомкнули тесный круг.

А я, освистан снежной круговертью,

Спал в эту ночь, не зная, что мой друг

В бреду и муке борется со смертью.

К нему под утро привели меня,

Но Бекболат навстречу не поднялся.

Кого-то призывая и кляня,

Он, как огонь, под буркою метался.

Я в бледный лоб его поцеловал,

Просил подняться со своей постели,

Чтоб мы опять пошли за перевал

И наловили удочкой форели...

Я звал его. Я был на всё готов,

Рукою бурку стаскивал с кровати...

Тогда я слышал много разных слов

Неслыханных, не для моих понятий.

Откуда было мне тогда понять,

Как может, на пути подкарауля,

К постели Бекболата приковать

Мизинца меньше маленькая пуля...

А он кричал: «Винтовка... Мой бешмет...

Где мой карман?..» — и падал, как в тумане.

Я слушал молча раненого бред:

Что за бешмет и что в его кармане?..

Но взяли бекболатовский бешмет —

Кровь по нему разводами заволгла...

В его кармане отыскав портрет,

Все в очередь рассматривали долго.

Недоумённый отводили взгляд,

Пожав плечами, становились к краю.

И, посмотрев, сказала Xaлимат:

«Средь родичей такого я не знаю...»

3

А годы шли, как ливни по хребтам

Идут и переваливают горы.

И в новых школах открывались нам

Иного мира солнечные створы.

И в первом клacce, праздником даря,

Мне дал учитель книгу и тетрадки.

Я даже в снах картинки букваря

Рассматривал, листая по порядку.

О, книга книг! Утеха из утех!

В душе моей она жива навечно,

Всех книг открытей и красивей всех.

Я ей навек признателен сердечно.

И пахла, словно яблоки, она,

Как дорогой подарок Бекболата,

И детская душа моя сполна

Открылась ей легко и без возврата.

И в книге той я увидал портрет,

И память озарилась ясным светом:

Я вспомнил бекболатовский бешмет

И дома стал рассказывать об этом.

О, первый день литого сентября,

Парча чинар и холодок ракиты,

Лёт паутинок первых! С букваря

Все книги мира предо мной открыты.

Простор дорог открылся вместе с ним.

По тем путям, как озаренья миги,

Летели в мир из каменных теснин

Мои стихи и собственные книги.

Мне Ленин дал тот праздник сентября.

Кому ж ещё дарить такое впору!

Сын пастуха, его мечтой горя

Весь мир увидеть, поднялся на гору.

Как ленинского флага огонёк,

С которым в сердце породнилась вера,

К груди моей прилип наискосок

И загорелся галстук пионера.

Какую б cлаву без него стяжал

Я на забитом одноухом муле?

В какой обиде дедовский кинжал

Старинной местью обагрил в ауле?

Так я и жил бы, тяжесть скал кляня,

И тлел душой, как уголь у жаровен.

И Лермонтов не встретил бы меня,

И для меня б не ликовал Бетховен...

О знамя правды! Твои спокойный свет

Отводит бури, чист и неизменен.

И в целом мире выше слова нет,

Чем слово жизни, слово света — Ленин.

4

Прошло ещё три года. В третий класс

Я торопился каждый день с друзьями.

И книги завораживали нас,

Теперь уже не расставаясь с нами.

Я, горский мальчик, не умевший «хлеб»

Произносить как следует по-русски,

Вдруг понял сам: без дружбы мир нелеп,

Жизнь — неполна, а все дороги — узки.

Борис Игнатьич, мой учитель! Вы

Мне подарили Лермонтова слово.

Я вижу очерк вашей головы,

Снег седины, спадающей сурово,

Улыбку глаз под чеховским пенсне,

Когда вы так внимательно глядели,

Наверно вспомнив о своей весне,

На дождь в окне и горные метели.

Вы в молодости не видали гор.

Вас Ленин к нам послал с великой новью

Для счастья горцев. Горцам с этих пор

Вы свет души оставили с любовью.

Борис Игнатьич! От души моей,

Открытой миру вашей доброй силой,

Я этот стих, как песню соловей,

Оставлю вам над вашею могилой.

Я свято вспоминаю о поре,

Где счастью сердца не было границы,

Как я читал ребятам на дворе

Заветные о Ленине страницы.

Читал родным, и матери читал,

Гостям, соседям, путникам бывалым,

Taбунщикам, чей зоркий глаз видал

Свет новых звёзд над горным перевалом.

Я понимал, что их глаза смелей

Надеждой окрылялись понемногу,

Как у застрявших на скале людей,

В долинный мир увидевших дорогу.

А наша школа посреди двора

Под новой крышей радовала взоры,

Вставала над горами, как гора,

И наши души поднимала в горы.

И русский мастер с топором в руках

С артелью горцев-каменщиков вместе,

На разных изъясняясь языках,

Нам эту школу строили по чести.

Мы прикрепили Ленина портрет

Над самым входом, на стене весёлой.

И весь аул, как мотыльки на свет,

Спешил сюда полюбоваться школой.

Теперь учительствовал Бекболат,

Свою учёбу кончив раньше срока.

Я этой встрече был не меньше рад,

Чем золотистой рыбке из потока...

Был чист и светел звонкий школьный зал,

Все пионеры в сборе были в зале.

И нам учитель новый рассказал

О тех боях на снежном перевале,

Когда его под буркой привезли

Друзья в ayл, и стали к изголовью,

И на груди простреленной нашли

Портрет, залитый Бекболата кровью.

«Не узнаю», — сказала Халимат

Тогда и наклонилась над портретом.

А он для сына был родней, чем брат.

Откуда знать она могла об этом?..

Нам тот портрет учитель показал.

С него глядел Ильич, глаза прищуря.

И наш учитель видел по глазам,

Какая в душах бушевала буря.

И зависть мы не прятали свою.

Не знали мы, что с Бекболатом вместе

Придётся нам идти в одном строю

Дорогой справедливости и мести.

Не знали мы в то время наперёд,

Какие бури прогремят над нами,

Что наша юность кровью истечёт,

Но не уступит ленинское знамя,

Что мне придётся с песней в поводу

Идти в огонь, поэту и солдату.

...Откуда ж в девятнадцатом году

Попал портрет в ауле к Бекболату?

Жил с нами рядом ссыльный Михаил,

Рабочий русский, мастер на все руки.

Он печи клал, игрушки мастерил,

Столярничал и плотничал в округе.

В горах он прожил долгие года,

Родным для нас, ни бедно, ни богато.

Из рук его и перешёл тогда

Портрет вождя под сердце Бекболата.

...Сам Бекболат теперь сутул и ceд,

Согбен уже трудами и годами,

Но тот давно подаренный портрет

Под ленинскими носит орденами.

Нас на рыбалке видели не раз,

Как двух друзей, у быстрого потока.

Проходит время, как ночной рассказ,

Старинным другом начатый до срока.

Я дружбу нашу свято берегу,

Она горит в душе моей так чисто,

Как первый бой за перевал в снегу

В душе седого друга коммуниста.

1956-1960

Константин Ваншенкин

ЛЕНИНСКИЙ ПОРТРЕТ

Наверно, нет в России дома,

Где б не висел его портрет.

Нам так лицо его знакомо

Ещё с далёких ранних лет.

Живём, его чудесным светом

Всю жизнь свою озарены.

И вновь стоим перед портретом

Среди глубокой тишины.

Так только дети — кровь живая

Давно погибшего отца —

Глядят, всё больше открывая

В чертах родимого лица.

1960

Аркадий Клабуков

(перевод с удмуртского С. Ботвинника)

У ЛЕНИНА

Устав от нелёгкой дороги,

В крестьянских своих зипунах,

Смущённо стоят на пороге,

А в душах — надежда и страх...

Ильич к ним подходит. От взгляда

Становится сердцу тепло...

— Пройдите, стесняться не надо.

Так что вас ко мне привело?

Вас, верно, послала община

По нужным, по важным делам?

Товарищи, в чём же причина,

Что слова не вы молвить вам?

И входят удмурты-крестьяне

В простой кабинет Ильича, —

Глаза их как будто в тумане,

Кровь бьётся в сердцах, горяча...

К стоявшему около двери

Плечистому бородачу

Ильич подошёл — и с доверьем

Тот глянул в глаза Ильичу.

— Как звать вас?

— Лавы́ ром...

— Уж сразу

Скажите и отчество...

— Хм...

Отцовское имя ни разу

Не ставилось рядом с моим...

— Так было. Но разве же схожи

Былые — и новые дни?

Так как же по батюшке всё же?

— Иваныч...

— Не стойте в тени,

Садитесь поближе, о деле

Давайте вести разговор.—

...Сердца у крестьян потеплели,

Слова обретали простор.

А Ленин выслушивал живо,

Пытливо расспрашивал он:

На хлеб какова перспектива,

Как приняли новый закон?

Крестьяне поведали много

О дальнем удмуртском селе...

Спросили: а как же без бога?

Чем кончится спор о земле?

Лавы́ р же промолвил: — Народу,

Мы видим, по сердцу пришлась

Hесущая мир и свободу

Власть новая...

Наша ведь власть...

Но власть ведь считаться с народом

Должна же, Владимир Ильич?

— Конечно!

— Вот мы, всем приходом,

Давно обжигали кирпич:

Церквушка стара, неказиста

В селе —

Время новую класть...

Да взяли кирпич коммунисты —

Комбеды, Советская власть...

— Для церкви кирпич? А вот школа,

Наверно, большая у вас?

— Избёнка... В ней сыро и голо,

И раньше пуста — и сейчас...

— Иваныч! Так как же мы будем

Без школ к коммунизму идти?

Под силу ль неграмотным людям

Прокладывать к счастью пути?

Поверьте, приятнее глазу,

Чтоб в школьную стену кирпич

Был вложен...

Уж мы его сразу

Вернём вам! — промолвил Ильич.

Никто и не думал, что Ленин

Вот так разговор повернёт...

С народом он был откровенен —

Был с ним откровенен народ.

Текла задушевно беседа...

Всё взвесив, продумав, поняв,

Сосед посмотрел на соседа:

— А Ленин-тo всё-таки прав!

...«Лавы́ ром» всю жизнь тебя звaли,

Лаврентий Иваныч... Тeпepь

Увидел ты ясные дали,

Раскрыта в грядущее дверь!

Мальчишкой — не ведал о школе,

Была она в дальнем селе...

Работал без устали в поле,

Вслепую ходил по земле.

Пойми перемену большую,

Себе и народу ответь:

Что лучше — воспрянуть душою

Иль в тёмных церквах плесневеть?

И думали люди упорно

О детях своих, об отцах —

И ленинской мудрости зёрна

Уже прорастали в сердцах.

Лавыр, поразмыслив, ответил:

— Как жизнь изменилась! До дна...

Мир станет прекрасен и светел,

Не церковь нам —

Школа нужна!

...По лестнице сходят крестьяне.

Все мысли — о встрече в Кремле.

Их взоры уже не в тумане,

Прямее идут по земле!

В село ходоки возвратятся —

Его перестроят они.

В домах и в сердцах загорятся

Надежды и счастья огни.

1961

Сильва Капутикян

(перевод с армянского Д. Гоблукова)

ТВОЙ ПАМЯТНИК

Нет — монумента мы не воздвигали,

Холма не выбирали повидней,

Чтоб ты царил на пышном пьедестале,

Далёк от шума, от людей,

Превыше всех, как идол некий,

В своём всевластии уверенный навеки...

Нет, ты иначе в город наш вошёл!

...Был Ереван бескровен, гол.

Улыбчивый, весёлый, деловитый,

Держа строительные чертежи,

Остановился ты — но не в тиши

На звонкой площади, ветрам открытой!

Ты вместе с нами строил город наш,

Как мы, седел от известковой пыли,

И окна новых зданий взор слепили,

И песни, словно птицы, мимо плыли,

И в небо шёл за этажом этаж.

Ты слышал стен старинных стоны —

В прах обращались дряхлые дома.

И день рабочий блёк.

И подступала тьма.

И очи закрывал наш город утомлённый.

И на бульваре пел флейтист слепой,

Бежавший из пылающего Вана,

Глаза мерцали сталью ятагана,

Текла мелодия кровавою рекой...

Всё слышал ты. И видел всё ты,

Знал упованья наши и заботы.

Ты с нами был. Ты жил средь нас,

Ни на мгновенье нас не покидая.

И мы росли,

И жизнь неслась —

Безудержная, молодая.

Но монумента мы не строили тебе.

Ты не царишь над городом, надменен,

Ты среди нас в делах, в сердцах, в судьбе.

О, ты — не памятник,

Ты — наш товарищ Ленин...

1962

Хазрет Ашимов

(перевод с адыгейского В. Луговского)

У КАРТЫ

Монархи с карт стирали Адыгею

столетьями. Когда б они могли,

то стёрли бы её с лица земли,

мгновения о том не сожалея.

Но вот, водимый ленинской рукою,

прошёлся по бумаге карандаш.

Любой район, любой посёлок наш

был обозначен с точностью такою

непостижимой, что, коснувшись взглядом

той карты, ясно верим и сейчас:

он знал, как сына, каждого из нас,

с любым из нас, как с братом, был он рядом!

...Нас обходило счастье. Так обходит

охотника, таясь, лесная лань.

Мы видели врага, куда ни глянь.

И знал нас враг, как дичь свою — охотник.

Но не было ни маленьких селений,

ни маленьких народов для него,

ни маленьких людей! И оттого

так родственны слова «отец» и «Ленин».

Мы старимся. Вершины одевает,

касается висков наш поздний снег.

Мы старимся, как все на свете. Нет!

Любовь народа возраста не знает!

1962

Олжас Сулейменов

В ПАРКЕ КУЛЬТУРЫ И В СКВЕРЕ

В каждом приличном городе,

в каждом глухом селении

есть парки культуры Горького,

площади имени Ленина.

...Я побывал в артели —

передовой по плану,

в системе лёгкой промышленности —

передовой по валу,

завскладом готовой продукции

показывал за фанерой

бетонные репродукции

шахтёров и пионеров.

На длинных дубовых полках,

прибитых рядами, как нары,

прошедшие сквозь опоки,

остывшие, все как надо,

бронзовые и гипсовые,

гранитные, будто скифские,

мраморные, железные,

бетонные бюсты Ленина...

Чтоб помнило население,

что жив он, что он бессмертен,—

стандартные бюсты Ленина

по совнархозовской смете.

Я говорю о величии

насмешливого, живого.

Не заслонят количества

надгробий его, живого,—

его глуховатый голос,

звенящий в дворцовом топоте,

его рыжеватый волос,

лицо в петроградской копоти.

Живой, он бежит по ступеням,

по мраморным, по бетонным,

не в ритме траурных пений

подошвы стучат,— он топчет

полов чугунные плиты,

набережной граниты,

он топчет, он весело топчет

железные перекрытья.

Живёт он не хуже живых,

живёт он и нам завещает

жить светом и словом — в живых

над бронзовыми вещами.

1963

Пимен Панченко

(перевод с белорусского Г. Куренева)

ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ

На просторе, меж огромных городов

и над неприметными посёлками,

иней осыпается с косматых проводов

линий напряжения высокого.

Их опорам, как гиревикам,

груз держать, а отдыхать им — некогда.

Им доверено нести через века

Ленина высокую энергию.

С виду — провода как провода,

а дотронься — и сгоришь без дыма.

Их огнём высоким навсегда

спаяны мы воедино.

Ощущаем мы себя всегда

моряками, даже космонавтами.

Кораблём плывёт земля, и провода

провисают корабельными канатами.

Всё светлей, светлей наш каждый год,

новые плотины над потоками.

И от сердца к сердцу ток идёт

линий напряжения высокого.

1967

Владимир Маяковский

ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН

Российской

коммунистической партии

посвящаю

Время —

начинаю

про Ленина рассказ.

Но не потому,

что горя

нету более,

время

потому,

что резкая тоска

стала ясною

осознанною болью.

Время,

снова

ленинские лозунги развихрь.

Нам ли

растекаться

слёзной лужею, —

Ленин

и теперь

живее всех живых.

Наше знанье —

сила

и оружие.

Люди – лодки.

Хотя и на суше.

Проживёшь

своё

пока,

много всяких

грязных ракушек

налипает

нам

на бока.

А потом,

пробивши

бурю разозлённую,

сядешь,

чтобы солнца близ,

и счищаешь

водорослей

бороду зелёную

и медуз малиновую слизь.

Я

себя

под Лениным чищу,

чтобы плыть

в революцию дальше.

Я боюсь

этих строчек тыщи,

как мальчишкой

боишься фальши.

Рассияют головою венчик,

я тревожусь,

не закрыли чтоб

настоящий,

мудрый,

человечий

ленинский

огромный лоб.

Я боюсь,

чтоб шествия

и мавзолеи,

поклонений

установленный статут

не залили б

приторным елеем

ленинскую

простоту.

За него дрожу,

как за зеницу глаза,

чтоб конфетной

не был

красотой оболган.

Голосует сердце —

я писать обязан

по мандату долга.

Вся Москва.

Промёрзшая земля

дрожит от гуда.

Над кострами

обмороженные с ночи.

Что он сделал?

Кто он

и откуда?

Почему

ему

такая почесть?

Слово за словом

из памяти таская.

не скажу

ни одному —

на место сядь.

Как бедна

у мира

сло́ва мастерская!

Подходящее

откуда взять?

У нас

семь дней,

у нас

часов – двенадцать.

Не прожить

себя длинней.

Смерть

не умеет извиняться.

Если ж

с часами плохо,

мала

календарная мера,

мы говорим —

«эпоха»,

мы говорим —

«эра».

Мы

спим

ночь.

Днём

совершаем поступки.

Любим

свою толочь

воду

в своей ступке.

А если

за всех смог

направлять

потоки явлений,

мы говорим —

«пророк»,

мы говорим —

«гений».

У нас

претензий нет, —

не зовут —

мы и не лезем;

нравимся

своей жене,

и то

довольны доне́льзя.

Если ж,

телом и духом слит,

прёт

на нас непохожий,

шпилим —

«царственный вид»,

удивляемся —

«дар божий».

Скажут так, —

и вышло

ни умно, ни глупо.

Повисят слова

и уплывут, как ды́мы.

Ничего

не выколупишь

из таких скорлупок.

Ни рукам

ни голове не ощутимы.

Как же

Ленина

таким аршином мерить!

Ведь глазами

видел

каждый всяк —

«эра» эта

проходила в двери,

даже

головой

не задевая о косяк.

Неужели

про Ленина тоже:

«вождь

милостью божьей»?

Если б

был он

царствен и божествен,

я б

от ярости

себя не поберёг,

я бы

стал бы

в перекоре шествий,

поклонениям

и толпам поперёк.

Я б

нашёл

слова

проклятья громоустого,

и пока

растоптан

я

и выкрик мой,

я бросал бы

в небо

богохульства,

по Кремлю бы

бомбами

метал:

ДОЛОЙ!

Но твёрды

шаги Дзержинского

у гроба.

Нынче бы

могла

с постов сойти Чека.

Сквозь мильоны глаз,

и у меня

сквозь оба,

лишь сосульки слёз,

примёрзшие

к щекам.

Богу

почести казённые

не новость.

Нет!

Сегодня

настоящей болью

сердце холодей.

Мы

хороним

самого земного

изо всех

прошедших

по земле людей.

Он земной,

но не из тех,

кто глазом

упирается

в своё корыто.

Землю

всю

охватывая разом.

видел

то,

что временем закрыто.

Он, как вы

и я,

совсем такой же,

только,

может быть,

у самых глаз

мысли

больше нашего

морщинят кожей,

да насмешливей

и твёрже губы,

чем у нас.

Не сатрапья твёрдость,

триумфаторской коляской

мнущая

тебя,

подёргивая вожжи.

Он

к товарищу

милел

людскою лаской.

Он

к врагу

вставал

железа твёрже.

Знал он

слабости,

знакомые у нас,

как и мы,

перемогал болезни.

Скажем,

мне бильярд —

отращиваю глаз,

шахматы ему —

они вождям

полезней.

И от шахмат

перейдя

к врагу натурой,

в люди

выведя

вчерашних пешек строй,

становил

рабочей – человечьей диктатурой

над тюремной

капиталовой турой,

И ему

и нам

одно и то же дорого.

Отчего ж,

стоящий

от него поодаль,

я бы

жизнь свою,

глупея от восторга,

за одно б

его дыханье

о́тдал?!

Да не я один!

Да что я

лучше, что ли?!

Даже не позвать,

раскрыть бы только рот —

кто из вас

из сёл,

из кожи вон,

из штолен

не шагнёт вперёд?!

В качке —

будто бы хватил

вина и горя лишку —

инстинктивно

хоронюсь

трамвайной сети.

Кто

сейчас

оплакал бы

мою смертишку

в трауре

вот этой

безграничной смерти!

Со знамёнами идут,

и так.

Похоже —

стала

вновь

Россия кочевой.

И Колонный зал

дрожит,

насквозь прохожен.

Почему?

Зачем

и отчего?

Телеграф

охрип

от траурного гуда.

Слёзы снега

с флажьих

покрасневших век.

Что он сделал,

кто он

и откуда —

этот

самый человечный человек?

Коротка

и до последних мгновений

нам

известна

жизнь Ульянова.

Но долгую жизнь

товарища Ленина

надо писать

и описывать заново.

Далеко давным,

годов за двести,

первые

про Ленина

восходят вести.

Слышите —

железный

и лужёный,

прорезая

древние века, —

голос

прадеда

Бромлея и Гужона —

первого паровика?

Капитал

его величество,

некоронованный,

невенчанный,

объявляет

покорённой

силу деревенщины.

Город грабил,

грёб,

грабастал,

глыбил

пуза касс,

а у станков

худой и горбастый

встал

рабочий класс.

И уже

грозил,

взвивая трубы за́ небо;

– Нами

к золоту

пути мости́те.

Мы родим,

пошлём,

придёт когда-нибудь

человек,

борец,

каратель,

мститель! —

И уже

смешались

облака и ды́мы,

будто

рядовые

одного полка.

Небеса

становятся двойными,

дымы

забивают облака.

Товары

растут,

меж нищими высясь.

Директор,

лысый чёрт,

пощёлкал счётами,

буркнул:

«кризис!»

и вывесил слово

«расчёт».

Кра́пило

сласти

мушиное се́ево,

хлеба́

зерном

в элеваторах портятся,

а под витринами

всех Елисеевых,

живот подведя,

плелась безработица.

И бурчало

у трущоб в утробе,

покрывая

детвориный плачик:

– Под работу,

под винтовку ль,

на́ —

ладони обе!

Приходи,

заступник

и расплатчик! —

Эй,

верблюд,

открыватель колоний! —

Эй,

колонны стальных кораблей!

Марш

в пустыни

огня раскалённей!

Пеньте пену

бумаги белей!

Начинают

чёрным лата́ться

оазисы

пальмовых нег.

Вон

среди

золотистых плантаций

засечённый

вымычал негр:

– У-у-у-у-у,

у-у-у!

Нил мой, Нил!

Приплещи

и выплещи

чёрные дни!

Чтоб чернее были,

чем я во сне,

и пожар чтоб

крови вот этой красней.

Чтоб во всём этом кофе,

враз, вскипелом,

вариться пузатым —

чёрным и белым.

Каждый

добытый

слоновий клык —

тык его в мясо,

в сердце тык.

Хоть для правнуков,

не зря чтоб

кровью литься,

выплыви,

заступник солнцелицый.

Я кончаюсь, —

бог смертей

пришёл и поманил.

Помни

это заклинанье,

Нил,

мой Нил! —

В снегах России,

в бреду Патагонии

расставило

время

станки потогонные.

У Ива́нова уже

у Вознесенска

каменные туши

будоражат

выкрики частушек:

«Эх, завод ты мой, завод,

желтоглазина.

Время нового зовёт

Стеньку Разина».

Внуки

спросят:

– Что такое капиталист? —

Как дети

теперь:

– Что это

г-о-р-о-д-о-в-о-й?.. —

Для внуков

пишу

в один лист

капитализма

портрет родовой.

Капитализм

в молодые года

был ничего,

деловой парнишка:

первый работал —

не боялся тогда,

что у него

от работ

засалится манишка.

Трико феодальное

ему тесно́!

Лез

не хуже,

чем нынче лезут.

Капитализм

революциями

своей весной

расцвёл

и даже

подпевал «Марсельезу».

Машину

он

задумал и выдумал.

Люди,

и те – ей!

Он

по вселенной

видимо-невидимо

рабочих расплодил

детей.

Он враз

и царства

и графства сжевал

с коронами их

и с орлами.

Встучнел,

как библейская корова

или вол,

облизывается.

Язык – парламент.

С годами

ослабла

мускулов сталь,

он раздобрел

и распух,

такой же

с течением времени

стал,

как и его гроссбух.

Дворец возвёл —

не увидишь такого!

Художник

– не один! —

по стенам поёрзал.

Пол ампиристый,

потолок рококо́вый,

стенки —

Людовика XIV,

Каторза.

Вокруг,

с лицом,

что равно годится

быть и лицом

и ягодицей,

задолицая

полиция.

И краске

и песне

душа глуха,

как корове

цветы

среди луга.

Этика, эстетика

и прочая чепуха —

просто —

его

женская прислуга.

Его

и рай

и преисподняя —

распродаёт

старухам

дырки

от гвоздей

креста господня

и перо

хвоста

святого духа.

Наконец,

и он

перерос себя,

за него

работает раб.

Лишь наживая,

жря

и спя,

капитализм разбух

и обдряб.

Обдряб

и лёг

у истории на пути

в мир,

как в свою кровать.

Его не объехать,

не обойти,

единственный выход —

взорвать!

Знаю,

лирик

скривится горько,

критик

ринется

хлыстиком выстегать:

– А где ж душа?!

Да это ж —

риторика!

Поэзия где ж? —

Одна публицистика!! —

Капитализм —

неизящное слово,

куда изящней звучит —

«соловей»,

но я

возвращусь к нему

снова и снова.

Строку

агитаторским лозунгом взвей.

Я буду писать

и про то

и про это,

но нынче

не время

любовных ляс.

Я

всю свою

звонкую силу поэта

тебе отдаю,

атакующий класс.

Пролетариат —

неуклюже и узко

тому,

кому

коммунизм – западня.

Для нас

это слово —

могучая музыка,

могущая

мёртвых

сражаться поднять.

Этажи

уже

заёжились, дрожа,

клич подвалов

подымается по этажам!

– Мы прорвёмся

небесам

в распахнутую синь.

Мы пройдём

сквозь каменный колодец.

Будет.

С этих нар

рабочий сын —

пролетариатоводец. —

Им

уже

земного шара мало.

И рукой,

отяжелевшей

от колец,

тянется

упитанная

туша капитала

ухватить

чужой горле́ц.

Идут,

железом

клацая и лацкая.

– Убивайте!

Двум буржуям тесно! —

Каждое село —

могила братская,

города́ —

завод протезный.

Кончилось —

столы

накрыли чайные.

Пирогом

победа на столе.

– Слушайте

могил чревовещание,

кастаньеты костылей!

Снова

нас

увидите

в военной яви.

Эту

время

не простит вину.

Он расплатится,

придёт он

и объявит

вам

и вашинской войне

войну! —

Вырастают

на земле

слезы́ озёра,

слишком

непролазны

крови топи.

И клонились

одиночки фантазёры

над решением

немыслимых утопий.

Голову

об жизнь

разбили филантропы.

Разве

путь миллионам —

филантропов тропы?

И уже

бессилен

сам капиталист,

так

его

машина размахалась, —

строй его

несёт,

как пожелтелый лист,

кризисов

и забастовок ха́ос.

– В чей карман

стекаем

золотою лавой?

С кем идти

и на кого пенять? —

Класс миллионоглавый

напрягает глаз —

себя понять.

Время

часы

капитала

кра́ло,

побивая

прожекторов яркость.

Время

родило

брата Карла —

старший

ленинский брат

Маркс.

Маркс!

Встаёт глазам

седин портретных рама.

Как же

жизнь его

от представлений далека!

Люди

видят

замурованного в мрамор,

гипсом

холодеющего старика.

Но когда

революционной тропкой

первый

делали

рабочие

шажок,

о, какой

невероятной топкой

сердце Маркс

и мысль свою зажёг!

Будто сам

в заводе каждом

стоя сто́ймя,

будто

каждый труд

размозоливая лично,

грабящих

прибавочную стоимость

за руку

поймал с поличным.

Где дрожали тельцем,

не вздымая глаз свой

даже

до пупа

биржевика-дельца,

Маркс

повёл

разить

войною классовой

золотого

до быка

доросшего тельца́.

Нам казалось —

в коммунизмовы затоны

только

волны случая

закинут

нас

юля́.

Маркс

раскрыл

истории законы,

пролетариат

поставил у руля.

Книги Маркса

не набора гранки,

не сухие

цифр столбцы —

Маркс

рабочего

поставил на́ ноги

и повёл

колоннами

стройнее цифр.

Вёл

и говорил: —

сражаясь лягте,

дело —

корректура

выкладкам ума.

Он придёт,

придёт

великий практик,

поведёт

полями битв,

а не бумаг! —

Жерновами дум

последнее меля́

и рукой

дописывая

восковой,

знаю,

Марксу

виделось

видение Кремля

и коммуны

флаг

над красною Москвой.

Назревали,

зрели дни,

как дыни,

пролетариат

взрослел

и вырос из ребят.

Капиталовы

отвесные твердыни

валом размывают

и дробят.

У каких-нибудь

годов

на расстоянии

сколько гроз

гудит

от нарастаний.

Завершается

восстанием

гнева нарастание,

нарастают

революции

за вспышками восстаний.

Крут

буржуев

озверевший норов.

Тьерами растерзанные,

воя и стеная,

тени прадедов,

парижских коммунаров,

и сейчас

вопят

парижскою стеною:

– Слушайте, товарищи!

Смотрите, братья!

Горе одиночкам —

выучьтесь на нас!

Сообща взрывайте!

Бейте партией!

Кулаком

одним

собрав

рабочий класс. —

Скажут:

«Мы вожди»,

а сами —

шаркунами?

За речами

шкуру

распознать умей!

Будет вождь

такой,

что мелочами с нами —

хлеба проще,

рельс прямей.

Смесью классов,

вер,

сословий

и наречий

на рублях колёс

землища двигалась.

Капитал

ежом противоречий

рос вовсю

и креп,

штыками иглясь.

Коммунизма

призрак

по Европе рыскал,

уходил

и вновь

маячил в отдаленьи…

По всему поэтому

в глуши Симбирска

родился

обыкновенный мальчик

Ленин.

Я знал рабочего.

Он был безграмотный.

Не разжевал

даже азбуки соль.

Но он слышал,

как говорил Ленин,

и он

знал – всё.

Я слышал

рассказ

крестьянина-сибирца.

Отобрали,

отстояли винтовками

и раем

разделали селеньице.

Они не читали

и не слышали Ленина,

но это

были ленинцы.

Я видел горы —

на них

и куст не рос.

Только

тучи

на скалы

упали ничком.

И на сто вёрст

у единственного горца

лохмотья

сияли

ленинским значком.

Скажут —

это

о булавках а́хи.

Барышни их

вкалывают

из кокетливых причуд.

не булавка вколота —

значком

прожгло рубахи

сердце,

полное

любовью к Ильичу.

Этого

не объяснишь

церковными славянскими

крюками,

и не бог

ему

велел —

избранник будь!

Шагом человеческим,

рабочими руками,

собственною головой

прошёл он

этот путь.

Сверху

взгляд

на Россию брось —

рассинелась речками,

словно

разгулялась

тысяча розг,

словно

плетью исполосована.

Но сине́й,

чем вода весной,

синяки

Руси крепостной.

Ты

с боков

на Россию глянь —

и куда

глаза ни кинь,

упираются

небу в склянь

горы,

каторги

и рудники.

Но и каторг

больнее была

у фабричных станков

кабала.

Были страны

богатые более,

красивее видал

и умней.

Но земли

с ещё большей болью

не довиделось

видеть

мне.

Да, не каждый

удар

сотрёшь со щеки.

Крик крепчал:

– Подымайтесь

за землю и волю вы! —

И берутся

бунтовщики-

одиночки

за бомбу

и за рево́львер.

Хорошо

в царя

вогнать обойму!

Ну, а если

только пыль

взметнёшь у колеса?!

Подготовщиком

цареубийства

пойман

брат Ульянова,

народоволец

Александр.

Одного убьёшь —

другой

во весь свой пыл

пытками

ушедших

переплюнуть тужится.

И Ульянов

Александр

повешен был

тысячным из шлиссельбуржцев.

И тогда

сказал

Ильич семнадцатигодовый —

это слово

крепче клятв

солдатом поднятой руки:

– Брат,

мы здесь

тебя сменить готовы,

победим,

но мы

пойдём путём другим! —

Оглядите памятники —

видите

героев род вы?

Станет Гоголем,

а ты

венком его величь.

Не такой —

чернорабочий,

ежедневный подвиг

на плечи себе

взвалил Ильич.

Он вместе,

учит в кузничной пасти,

как быть,

чтоб зарплата

взросла пятаком.

Что делать,

если

дерётся мастер.

Как быть,

чтоб хозяин

поил кипятком,

Но не мелочь

целью в конце:

победив,

не стой так

над одной

сметённой лужею.

Социализм – цель.

Капитализм – враг.

Не веник —

винтовка оружие.

Тысячи раз

одно и то же

он вбивает

в тугой слух,

а назавтра

друг в друга вложит

руки

понявших двух,

Вчера – четыре,

сегодня – четыреста.

Таимся,

а завтра

в открытую встанем,

и эти

четыреста

в тысячи вырастут.

Трудящихся мира

подымем восстанием.

Мы уже

не тише вод,

травинок ниже —

гнев

у трудящихся

густится в туче.

Режет

молниями

Ильичёвых книжек.

Сыпет

градом

прокламаций и летучек,

Бился

об Ленина

тёмный класс,

тёк

от него

в просветленьи,

и, обданный

силой

и мыслями масс,

с классом

рос

Ленин.

И уже

превращается в быль

то,

в чём юношей

Ленин кля́лся:

– Мы

не одиночки,

мы —

союз борьбы

за освобождение

рабочего класса. —

Ленинизм идёт

всё далее

и более

вширь

учениками

Ильичёвой выверки.

Кровью

вписан

героизм подполья

в пыль

и в слякоть

бесконечной Володимирки.

Нынче

нами

шар земной заверчен.

Даже

мы,

в кремлёвских креслах если, —

скольким

вдруг

из-за декретов Нерчинск

кандалами

раззвенится в кресле!

Вам

опять

напомню птичий путь я.

За волчком —

трамваев

электрическая рысь.

Кто

из вас

решётчатые прутья

не царапал

и не грыз?!

Лоб

разбей

о камень стенки тесной —

за тобою

смыли камеру

и замели.

«Служил ты недолго, но честно

на благо родимой земли».

Полюбилась Ленину

в какой из ссылок

этой песни

траурная сила?

Говорили —

мужичок

своей пойдёт дорогой,

заведёт

социализм

бесхитростен и прост.

Нет,

и Русь

от труб

становится сторо́гой.

Город

дымной бородой оброс.

Не попросят в рай —

пожалуйста,

войдите —

через труп буржуазии

коммунизма шаг.

Ста крестьянским миллионам

пролетариат водитель.

Ленин —

пролетариев вожак.

Понаобещает либерал

или эсерик прыткий,

сам охочий до рабочих шей, —

Ленин

фразочки

с него

пооборвёт до нитки,

чтоб из книг

сиял

в дворянском нагише.

И нам

уже

не разговорцы досужие,

что-де свобода,

что люди братья, —

мы

в марксовом всеоружии

одна

на мир

большевистская партия.

Америку

пересекаешь

в экспрессном купе,

идёшь Чухломой —

тебе

в глаза

вонзается теперь

РКП

и в скобках

маленькое «б».

Теперь

на Марсов

охотится Пулково,

перебирая

небесный ларчик.

Но миру

эта

строчная буква

в сто крат красней,

грандиозней

и ярче.

Слова

у нас

до важного самого

в привычку входят,

ветшают, как платье.

Хочу

сиять заставить заново

величественнейшее слово

«ПАРТИЯ».

Единица! —

Кому она нужна?!

Голос единицы

тоньше писка.

Кто её услышит? —

Разве жена!

И то

если не на базаре,

а близко.

Партия —

это

единый ураган,

из голосов спрессованный

тихих и тонких,

от него

лопаются

укрепления врага,

как в канонаду

от пушек

перепонки.

Плохо человеку,

когда он один.

Горе одному,

один не воин —

каждый дюжий

ему господин,

и даже слабые,

если двое.

А если

в партию

сгру́дились малые —

сдайся, враг,

замри

и ляг!

Партия —

рука миллионопалая,

сжатая

в один

громящий кулак.

Единица – вздор,

единица – ноль,

один —

даже если

очень важный —

не подымет

простое

пятивершковое бревно,

тем более

дом пятиэтажный.

Партия —

это

миллионов плечи,

друг к другу

прижатые туго.

Партией

стройки

в небо взмечем,

держа

и вздымая друг друга.

Партия —

спинной хребет рабочего класса.

Партия —

бессмертие нашего дела.

Партия – единственное,

что мне не изменит.

Сегодня приказчик,

а завтра

царства стираю в карте я.

Мозг класса,

дело класса,

сила класса,

слава класса —

вот что такое партия.

Партия и Ленин —

близнецы-братья

кто более

матери-истории ценен?

Мы говорим Ленин,

подразумеваем —

партия,

мы говорим

партия,

подразумеваем —

Ленин.

Ещё

горой

коронованные гла́вы,

и буржуи

чернеют

как вороны в зиме,

но уже

горение

рабочей лавы

по кратеру партии

рвётся из-под земель.

Девятое января.

Конец гапонщины.

Падаем,

царским свинцом косимы.

Бредня

о милости царской

прикончена

с бойней Мукденской,

с треском Цусимы.

Довольно!

Не верим

разговорам посторонним!

Сами

с оружием

встали пресненцы.

Казалось —

сейчас

покончим с троном,

за ним

и буржуево

кресло треснется.

Ильич уже здесь.

Он изо дня на́ день

проводит

с рабочими

пятый год.

Он рядом

на каждой стоит баррикаде,

ведёт

всего восстания ход.

Но скоро

прошла

лукавая вестийка —

«свобода».

Бантики люди надели,

царь

на балкон

выходил с манифестиком.

А после

«свободной»

медовой недели

речи,

банты

и пения плавные

пушечный рёв

покрывает басом:

по крови рабочей

пустился в плавание

царёв адмирал,

каратель Дубасов.

Плюнем в лицо

той белой слякоти,

сюсюкающей

о зверствах Чека!

Смотрите,

как здесь,

связавши за́ локти,

рабочих на́смерть

секли по щекам.

Зверела реакция.

Интеллигентчики

ушли от всего

и всё изгадили.

Заперлись дома,

достали свечки,

ладан курят —

богоискатели.

Сам заскулил

товарищ Плеханов:

– Ваша вина,

запутали, братцы!

Вот и пустили

крови лохани!

Нечего

зря

за оружье браться. —

Ленин

в этот скулёж недужный

врезал голос

бодрый и зычный:

– Нет,

за оружие

браться нужно,

только более

решительно и энергично.

Новых восстаний вижу день я.

Снова подымется

рабочий класс.

Не защита —

нападение

стать должно

лозунгом масс. —

И этот год

в кровавой пене

и эти раны

в рабочем стане

покажутся

школой

первой ступени

в грозе и буре

грядущих восстаний.

И Ленин

снова

в своём изгнании

готовит

нас

перед новой битвой,

Он учит

и сам вбирает знание,

он партию

вновь

собирает разбитую.

Смотри —

забастовки

вздымают год,

ещё —

и к восстанию сумеешь сдвинуться ты.

Но вот

из лет

подымается

страшный четырнадцатый.

Так пишут —

солдат-де

раскурит трубку,

балакать пойдёт

о походах древних,

но эту

всемирнейшую мясорубку

к какой приравнять

к Полтаве,

к Плевне?!

Империализм

во всём оголении —

живот наружу,

с вставными зубами,

и море крови

ему по колени —

сжирает страны,

вздымая штыками.

Вокруг него

его подхалимы —

патриоты —

приспособились Вовы —

пишут,

руки предавшие вымыв:

– Рабочий,

дерись

до последней крови! —

Земля —

горой

железного лома,

а в ней

человечья

рвань и рваль,

Среди

всего сумасшедшего дома

трезвый

встал

один Циммервальд.

Отсюда

Ленин

с горсточкой товарищей

встал над миром

и поднял над

мысли

ярче

всякого пожарища,

голос

громче

всех канонад.

Оттуда —

миллионы

канонадою в уши,

стотысячесабельной

конницы бег,

отсюда,

против

и сабель и пушек, —

скуластый

и лысый

один человек.

– Солдаты!

Буржуи,

предав и продав,

к туркам шлют,

за Верден,

на Двину.

Довольно!

Превратим

войну народов

в гражданскую войну!

Довольно

разгромов,

смертей и ран,

у наций

нет

никакой вины.

Против

буржуазии всех стран

подымем

знамя

гражданской войны! —

Думалось:

сразу

пушка-печка

чихнёт огнём

и сдунет гнилью,

потом поди,

ищи человечка,

поди,

вспоминай его фамилию.

Глоткой орудий,

шипевших и вывших,

друг другу

страны

орут —

на колени!

Додрались,

и вот

никаких победивших —

один победил

товарищ Ленин.

Империализма прорва!

Мы

истощили

терпенье ангельское.

Ты

восставшею

Россией прорвана

от Тавриза

и до Архангельска.

Империя —

это тебе не ку́ра!

Клювастый орёл

с двухглавою властью.

А мы,

как докуренный окурок,

просто

сплюнули

их династью.

Огромный,

покрытый кровавою ржою,

народ,

голодный и голоштанный,

к Советам пойдёт

или будет

буржую

таскать,

как и встарь,

из огня каштаны?

– Народ

разорвал

оковы царьи,

Россия в буре,

Россия в грозе, —

читал

Владимир Ильич

в Швейцарии,

дрожа,

волнуясь

над кипой газет.

Но что

по газетным узнаешь клочьям?

На аэроплане

прорваться б ввысь,

туда,

на помощь

к восставшим рабочим, —

одно желанье,

единая мысль.

Поехал,

покорный партийной воле,

в немецком вагоне,

немецкая пломба.

О, если бы

знал

тогда Гогенцоллерн,

что Ленин

и в их монархию бомба!

Питерцы

всё ещё

всем на радость

лобзались,

скакали детишками малыми,

но в красной ленточке,

слегка припарадясь,

Невский

уже

кишел генералами.

За шагом шаг —

и дойдут до точки,

дойдут

и до полицейского свиста.

Уже

начинают

казать ноготочки

буржуи

из лапок своих пушистых.

Сначала мелочь —

вроде малько́в.

Потом повзрослее —

от шпротов до килечек.

Потом Дарданельский,

в девичестве Милюков,

за ним

с коронацией

прёт Михаильчик,

Премьер

не власть —

вышивание гладью!

Это

тебе

не грубый нарком.

Прямо девушка —

иди и гладь её!

Истерики закатывает,

поёт тенорком.

Ещё

не попало

нам

и росинки

от этих самых

февральских свобод,

а у оборонцев —

уже хворостинки —

«марш, марш на фронт,

рабочий народ».

И в довершение

пейзажа славненького,

нас предававшие

и до

и пото́м,

вокруг

сторожами

эсеры да Савинковы,

меньшевики —

учёным котом.

И в город,

уже

заплывающий салом,

вдруг оттуда,

из-за Невы,

с Финляндского вокзала

по Выборгской

загрохотал броневик.

И снова

ветер

свежий, крепкий

валы

революции

поднял в пене.

Литейный

залили

блузы и кепки.

«Ленин с нами!

Да здравствует Ленин!»

– Товарищи! —

и над головами

первых сотен

вперёд

ведущую

руку выставил. —

– Сбросим

эсдечества

обветшавшие лохмотья.

Долой

власть

соглашателей и капиталистов!

Мы —

голос

воли низа,

рабочего низа

всего света,

да здравствует

партия,

строящая коммунизм,

да здравствует

восстание

за власть Советов! —

Впервые

перед толпой обалделой

здесь же,

перед тобою,

близ,

встало,

как простое

делаемое дело,

недосягаемое слово —

«социализм».

Здесь же,

из-за заводов гудящих,

сияя горизонтом

во весь свод,

встала

завтрашняя

коммуна трудящихся —

без буржуев,

без пролетариев,

без рабов и господ.

На толщь

окрутивших

соглашательских верёвок

слова Ильича

ударами топора.

И речь

прерывало

обвалами рёва:

«Правильно, Ленин!

Верно!

Пора!»

Дом

Кшесинской,

за дрыгоножество

подаренный,

нынче —

рабочая блузница.

Сюда течёт

фабричное множество,

здесь

закаляется

в ленинской кузнице.

«Ешь ананасы,

рябчиков жуй,

день твой последний

приходит, буржуй».

Уж лезет

к сидящим

в хозяйском стуле —

как живёте

да что жуёте?

Примериваясь,

в июле

за горло потрогали

и за животик.

Буржуевы зубья

ощерились разом.

– Раб взбунтовался!

Плетями,

да в кровь его!

И ручку

Керенского

водят приказом —

на мушку Ленина!

В Кресты Зиновьева!

И партия

снова

ушла в подполье.

Ильич на Разливе,

Ильич в Финляндии.

Но ни чердак,

ни шалаш,

ни поле

вождя

не дадут

озверелой банде их.

Ленина не видно,

но он близ.

По тому,

работа движется как,

видна

направляющая

ленинская мысль,

видна

ведущая

ленинская рука.

Словам Ильичёвым —

лучшая почва:

падают,

сейчас же

дело растя,

и рядом

уже

с плечом рабочего —

плечи

миллионов крестьян.

И когда

осталось

на баррикады выйти,

день

наметив

в ряду недель,

Ленин

сам

явился в Питер:

– Товарищи,

довольно тянуть канитель!

Гнёт капитала,

голод-уродина,

войн бандитизм,

интервенция во́рья —

будет! —

покажутся

белее родинок

на теле бабушки,

древней истории. —

И оттуда,

на дни

оглядываясь эти,

голову

Ленина

взвидишь сперва.

Это

от рабства

десяти тысячелетий

к векам

коммуны

сияющий перевал.

Пройдут

года

сегодняшних тягот,

летом коммуны

согреет лета́,

и счастье

сластью

огромных ягод

дозреет

на красных

октябрьских цветах.

И тогда

у читающих

ленинские веления,

пожелтевших

декретов

перебирая листки,

выступят

слёзы,

выведенные из употребления,

и кровь

волнением

ударит в виски.

Когда я

итожу

то, что про́жил,

и роюсь в днях —

ярчайший где.

я вспоминаю

одно и то же —

двадцать пятое,

первый день.

Штыками

тычется

чирканье молний,

матросы

в бомбы

играют, как в мячики.

От гуда

дрожит

взбудораженный Смольный.

В патронных лентах

внизу пулемётчики.

– Вас

вызывает

товарищ Сталин.

Направо

третья,

он

там. —

– Товарищи,

не останавливаться!

Чего стали?

В броневики

и на почтамт! —

– По приказу

товарища Троцкого! —

– Есть! —

повернулся

и скрылся скоро,

и только

на ленте

у флотского

под лампой

блеснуло —

«Аврора».

Кто мчит с приказом,

кто в куче споря

кто щёлкал

затвором

на левом колене.

Сюда

с того конца коридорища

бочком

пошёл

незаметный Ленин.

Уже

Ильичём

поведённые в битвы,

ещё

не зная

его по портретам,

толкались,

орали,

острее бритвы

солдаты друг друга

крыли при этом.

И в этой желанной

железной буре

Ильич,

как будто

даже заспанный,

шагал,

становился

и глаз, сощуря,

вонзал,

заложивши

руки за́ спину.

В какого-то парня

в обмотках,

лохматого,

уставил

без промаха бьющий глаз,

как будто

сердце

с-под слов выматывал,

как будто

душу

тащил из-под фраз.

И знал я,

что всё

раскрыто и понято

и этим

глазом

наверное выловится —

и крик крестьянский,

и вопли фронта,

и воля нобельца,

и воля путиловца.

Он

в черепе

сотней губерний ворочал,

людей

носил

до миллиардов полутора,

Он

взвешивал

мир

в течение ночи,

а утром:

– Всем!

Всем!

Всем это —

фронтам,

кровью пьяным,

рабам

всякого рода,

в рабство

богатым отданным.

Власть Советам!

Земля крестьянам!

Мир народам!

Хлеб голодным!

Буржуи

прочли

– погодите,

выловим. —

животики пятят

доводом веским —

ужо им покажут

Духонин с Корниловым,

покажут ужо им

Гучков с Керенским.

Но фронт

без боя

слова эти взяли —

деревня

и город

декретами залит,

и даже

безграмотным

сердце прожёг.

Мы знаем,

не нам,

а им показали,

какое такое бывает

«ужо».

Переходило

от близких к ближним,

от ближних

дальним взрывало сердца:

«Мир хижинам,

война,

война,

война дворцам!»

Дрались

в любом заводе и цехе,

горохом

из городов вытряхали,

а сзади

шаганье октябрьское

метило вехи

пылающих

дворянских усадеб.

Земля —

подстилка под ихними порками,

и вдруг

её,

как хлебища в узел,

со всеми ручьями её

и пригорками

крестьянин взял

и зажал, закорузел.

В очках

манжетщики,

злобой похаркав,

ползли туда,

где царство да графство.

Дорожка скатертью!

Мы и кухарку

каждую

выучим

управлять государством!

Мы жили

пока

производством ротаций.

С окопов

летело

в немецкие уши:

– Пора кончать!

Выходите брататься! —

И фронт

расползался

в улитки теплушек.

Такую ли

течь

загородите горстью?

Казалось —

наша лодчонка кренится —

Вильгельмов сапог,

Николаева шпористей,

сотрёт

Советской страны границы.

Пошли эсеры

в плащах распашонкой,

ловили бегущих

в своё словоблудьище,

тащили

по-рыцарски

глупой шпажонкой

красиво

сразить

броневые чудища!

Ильич

петушившимся

крикнул:

– Ни с места!

Пусть партия

взвалит

и это бремя.

Возьмём

передышку похабного Бреста.

Потеря – пространство,

выигрыш – время. —

Чтоб не передо́хнуть

нам

в передышку,

чтоб знал —

запомнят уда́ры мои,

себя

не муштровкой —

сознанием вышколи,

стройся

рядами

Красной Армии.

Историки

с гидрой плакаты выдерут

– чи эта гидра была,

чи нет? —

а мы

знавали

вот эту гидру

в её

натуральной величине.

«Мы смело в бой пойдём

за власть Советов

и как один умрём

в борьбе за это!»

Деникин идёт.

Деникина выкинут,

обрушенный пушкой

подымут очаг.

Тут Врангель вам —

на смену Деникину.

Барона уронят —

уже Колчак.

Мы жрали кору,

ночёвка – болотце,

но шли

миллионами красных звёзд,

и в каждом – Ильич,

и о каждом заботится

на фронте

в одиннадцать тысяч вёрст.

Одиннадцать тысяч вёрст

окружность,

а сколько

вдоль да поперёк!

Ведь каждый дом

атаковывать нужно,

каждый

врага

в подворотнях берёг.

Эсер с монархистом

шпионят бессонно —

где жалят змеёй,

где рубят с плеча.

Ты знаешь

путь

на завод Михельсона?

Найдёшь

по крови

из ран Ильича.

Эсеры

целят

не очень верно —

другим концом

да себя же

в бровь.

Но бомб страшнее

и пуль револьве́рных

осада голода,

осада тифо́в.

Смотрите —

кружат

над крошками мушки,

сытней им,

чем нам

в осьмнадцатом году, —

простаивали

из-за осьмушки

сутки

в улице

на холоду.

Хотите сажайте,

хотите травите —

завод за картошку —

кому он не жалок!

И десятикорпусный

судостроитель

пыхтел

и визжал

из-за зажигалок.

А у кулаков

и масло и пышки.

Расчёт кулаков

простой и верненький —

запрячь хлеба́

да зарой в кубышки

николаевки

да ке́ренки.

Мы знаем —

голод

сметает начисто,

тут нужен зажим,

а не ласковость воска,

и Ленин

встаёт

сражаться с кулачеством

и продотрядами

и продразвёрсткой.

Разве

в этакое время

слово «демократ»

набредёт

какой головке дурьей?!

Если бить,

так чтоб под ним

панель была мокра:

ключ побед —

в железной диктатуре.

Мы победили,

но мы

в пробоинах:

машина стала,

обшивка —

лохмотья.

Валы обломков!

Лохмотьев обойных!

Идите залейте!

Возьмите и смойте!

Где порт?

Маяки

поломались в порту,

кренимся,

мачтами

волны крестя!

Нас опрокинет —

на правом борту

в сто миллионов

груз крестьян.

В восторге враги

заливаются воя,

но так

лишь Ильич умел и мог —

он вдруг

повернул

колесо рулевое

сразу

на двадцать румбов вбок.

И сразу тишь,

дивящая даже;

крестьяне

подвозят

к пристани хлеб.

Обычные вывески

– купля —

– продажа —

– нэп.

Прищурился Ленин:

– Чинитесь пока чего,

аршину учись,

не научишься —

плох. —

Команду

усталую

берег покачивал.

Мы к буре привыкли,

что за подвох?

Залив

Ильичём

указан глубокий

и точка

смычки-причала

найдена,

и плавно

в мир,

строительству в доки,

вошла

Советских республик громадина.

И Ленин

сам

где железо,

где дерево

носил

чинить

пробитое место.

Стальными листами

вздымал

и примеривал

кооперативы,

лавки

и тресты.

И снова

становится

Ленин штурман,

огни по бортам,

впереди и сзади.

Теперь

от абордажей и штурма

мы

перейдём

к трудовой осаде.

Мы

отошли,

рассчитавши точно.

Кто разложился —

на берег

за во́рот.

Теперь вперёд!

Отступленье окончено.

РКП,

команду на борт!

Коммуна – столетия,

что десять лет для ней?

Вперёд —

и в прошлом

скроется нэпчик.

Мы двинемся

во сто раз медленней,

зато

в миллион

прочней и крепче.

Вот этой

мелкобуржуазной стихии

ещё

колышется

мёртвая зыбь,

но тихие

тучи

молнией выев,

уже —

нарастанье

всемирной грозы.

Враг

сменяет

врага поределого,

но будет —

над миром

зажжём небеса

– но это

уже

полезней проделывать,

чем

об этом писать. —

Теперь,

если пьёте

и если едите,

на общий завод ли

идём

с обеда,

мы знаем —

пролетариат – победитель,

и Ленин —

организатор победы.

От Коминтерна

до звонких копеек,

серпом и молотом

в новой меди,

одна

неписаная эпопея —

шагов Ильича

от победы к победе.

Революции —

тяжёлые вещи,

один не подымешь —

согнётся нога.

Но Ленин

меж равными

был первейший

по силе воли,

ума рычагам.

Подымаются страны

одна за одной —

рука Ильича

указывала верно:

народы —

чёрный,

белый

и цветной —

становятся

под знамя Коминтерна.

Столпов империализма

непреклонные колонны —

буржуи

пяти частей света,

вежливо

приподымая

цилиндры и короны,

кланяются

Ильичёвой республике советов.

Нам

не страшно

усилие ничьё,

мчим

вперёд

паровозом труда..

и вдруг

стопудовая весть —

с Ильичём

удар.

Если бы

выставить в музее

плачущего большевика,

весь день бы

в музее

торчали ротозеи.

Ещё бы —

такое

не увидишь и в века!

Пятиконечные звёзды

выжигали на наших спинах

панские воеводы.

Живьём,

по голову в землю,

закапывали нас банды

Мамонтова.

В паровозных топках

сжигали нас японцы,

рот заливали свинцом и оловом,

отрекитесь! – ревели,

но из

горящих глоток

лишь три слова:

– Да здравствует коммунизм! —

Кресло за креслом,

ряд в ряд

эта сталь,

железо это

вваливалось

двадцать второго января

в пятиэтажное здание

Съезда советов.

Усаживались,

кидались усмешкою,

решали

по́ходя

мелочь дел.

Пора открывать!

Чего они мешкают?

Чего

президиум,

как вырубленный, поредел?

Отчего

глаза

краснее ложи?

Что с Калининым?

Держится еле.

Несчастье?

Какое?

Быть не может!

А если с ним?

Нет!

Неужели?

Потолок

на нас

пошёл снижаться вороном.

Опустили головы —

ещё нагни!

Задрожали вдруг

и стали чёрными

люстр расплывшихся огни.

Захлебнулся

колокольчика ненужный щёлк.

Превозмог себя

и встал Калинин.

Слёзы не сжуёшь

с усов и щёк.

Выдали.

Блестят у бороды на клине.

Мысли смешались,

голову мнут.

Кровь в виски,

клокочет в вене:

– Вчера

в шесть часов пятьдесят минут

скончался товарищ Ленин! —

Этот год

видал,

чего не взвидят сто.

День

векам

войдёт

в тоскливое преданье.

Ужас

из железа

выжал стон.

По большевикам

прошло рыданье.

Тяжесть страшная!

Самих себя же

выволакивали

волоком.

Разузнать —

когда и как?

Чего таят!

В улицы

и в переулки

катафалком

плыл

Большой театр.

Радость

ползёт улиткой.

У горя

бешеный бег.

Ни солнца,

ни льдины слитка —

всё

сквозь газетное ситко

чёрный

засеял снег.

На рабочего

у станка

весть набросилась.

Пулей в уме.

И как будто

слезы́ стакан

опрокинули на инструмент.

И мужичонко,

видавший виды,

смерти

в глаз

смотревший не раз,

отвернулся от баб,

но выдала

кулаком

растёртая грязь.

Были люди – кремень,

и эти

прикусились,

губу уродуя.

Стариками

рассерьёзничались дети,

и, как дети,

плакали седобородые.

Ветер

всей земле

бессонницею выл,

и никак

восставшей

не додумать до конца,

что вот гроб

в морозной

комнатёночке Москвы

революции

и сына и отца.

Конец,

конец,

конец.

Кого

уверять!

Стекло —

и видите под…

Это

его

несут с Павелецкого

по городу,

взятому им у господ.

Улица,

будто рана сквозная —

так болит

и стонет так.

Здесь

каждый камень

Ленина знает

по топоту

первых

октябрьских атак.

Здесь

всё,

что каждое знамя

вышило,

задумано им

и велено им.

Здесь

каждая башня

Ленина слышала,

за ним

пошла бы

в огонь и в дым.

Здесь

Ленина

знает

каждый рабочий,

сердца́ ему

ветками ёлок стели.

Он в битву вёл,

победу пророчил,

и вот

пролетарий —

всего властелин.

Здесь

каждый крестьянин

Ленина имя

в сердце

вписал

любовней, чем в святцы.

Он зе́мли

велел

назвать своими,

что дедам

в гробах,

засечённым, снятся.

И коммунары

с-под площади Красной,

казалось,

шепчут:

– Любимый и милый!

Живи,

и не надо

судьбы прекрасней —

сто раз сразимся

и ляжем в могилы! —

Сейчас

прозвучали б

слова чудотворца,

чтоб нам умереть

и его разбудят, —

плотина улиц

враспашку раство́рится,

и с песней

на смерть

ринутся люди.

Но нету чудес,

и мечтать о них нечего.

Есть Ленин,

гроб

и согну́тые плечи.

Он был человек

до конца человечьего —

неси

и казнись

тоской человечьей.

Вовек

такого

бесценного груза

ещё

не несли

океаны наши,

как гроб этот красный,

к Дому союзов

плывущий

на спинах рыданий и маршей.

Ещё

в караул

вставала в почётный

суровая гвардия

ленинской выправки,

а люди

уже

прожидают, впечатаны

во всю длину

и Тверской

и Димитровки.

В семнадцатом

было —

в очередь дочери

за хлебом не вышлешь —

завтра съем!

Но в эту

холодную,

страшную очередь

с детьми и с больными

встали все.

Деревни

строились

с городом рядом.

То мужеством горе,

то детскими вызвенит.

Земля труда

проходила парадом —

живым

итогом

ленинской жизни.

Жёлтое солнце,

косое и лаковое,

взойдёт,

лучами к подножью кидается.

Как будто

забитые,

надежду оплакивая,

склоняясь в горе,

проходят китайцы.

Вплывали

ночи

на спинах дней,

часы меняя,

путая даты.

Как будто

не ночь

и не звёзды на ней,

а плачут

над Лениным

негры из Штатов.

Мороз небывалый

жарил подошвы.

А люди

днюют

давкою тесной.

Даже

от холода

бить в ладоши

никто не решается —

нельзя,

неуместно.

Мороз хватает

и тащит,

как будто

пытает,

насколько в любви закалённые.

Врывается в толпы.

В давку запутан,

вступает

вместе с толпой за колонны.

Ступени растут,

разрастаются в риф.

Но вот

затихает

дыханье и пенье,

и страшно ступить —

под ногою обрыв —

бездонный обрыв

в четыре ступени.

Обрыв

от рабства в сто поколений,

где знают

лишь золота звонкий резон.

Обрыв

и край —

это гроб и Ленин,

а дальше —

коммуна

во весь горизонт.

Что увидишь?!

Только лоб его́ лишь,

и Надежда Константиновна

в тумане

за…

Может быть,

в глаза без слёз

увидеть можно больше.

Не в такие

я

смотрел глаза.

Знамён

плывущих

склоняется шёлк

последней

почестью отданной:

«Прощай же, товарищ,

ты честно прошёл

свой доблестный путь, благородный».

Страх.

Закрой глаза

и не гляди —

как будто

идёшь

по проволоке про́вода.

Как будто

минуту

один на один

остался

с огромной

единственной правдой.

Я счастлив.

Звенящего марша вода

относит

тело моё невесомое.

Я знаю —

отныне

и навсегда

во мне

минута

эта вот самая.

Я счастлив,

что я

этой силы частица,

что общие

даже слёзы из глаз.

Сильнее

и чище

нельзя причаститься

великому чувству

по имени —

класс!

Знамённые

снова

склоняются крылья,

чтоб завтра

опять

подняться в бои́ —

«Мы сами, родимый, закрыли

орлиные очи твои».

Только б не упасть,

к плечу плечо,

флаги вычернив

и ве́ками алея,

на последнее

прощанье с Ильичём

шли

и медлили у мавзолея.

Выполняют церемониал.

Говорили речи.

Говорят – и ладно.

Горе вот,

что срок минуты

мал —

разве

весь

охватишь ненаглядный!

Пройдут

и на́верх

смотрят с опаской,

на чёрный,

посыпанный снегом кружок.

Как бешено

скачут

стрелки на Спасской.

В минуту —

к последней четвёрке прыжок.

Замрите

минуту

от этой вести!

Остановись,

движенье и жизнь!

Поднявшие молот,

стыньте на месте.

Земля, замри,

ложись и лежи!

Безмолвие.

Путь величайший окончен.

Стреляли из пушки,

а может, из тыщи.

И эта

пальба

казалась не громче,

чем мелочь,

в кармане бренчащая —

в нищем.

До боли

раскрыв

убогое зрение,

почти заморожен,

стою не дыша.

Встаёт

предо мной

у знамён в озарении

тёмный

земной

неподвижный шар.

Над миром гроб,

неподвижен и нем.

У гроба

мы,

людей представители,

чтоб бурей восстаний,

дел и поэм

размножить то,

что сегодня видели.

Но вот

издалёка,

оттуда,

из алого

в мороз,

в караул умолкнувший наш,

чей-то голос —

как будто Муралова —

«Шагом марш».

Этого приказа

и не нужно даже —

реже,

ровнее,

твёрже дыша,

с трудом

отрывая

тело-тяжесть,

с площади

вниз

вбиваем шаг.

Каждое знамя

твёрдыми руками

вновь

над головою

взвито ввысь.

Топота потоп,

сила кругами,

ширясь,

расходится

миру в мысль.

Общая мысль

воедино созвеньена

рабочих,

крестьян

и солдат-рубак:

– Трудно

будет

республике без Ленина.

Надо заменить его —

кем?

И как?

Довольно

валяться

на перине, клоповой!

Товарищ секретарь!

НА тебе —

вот —

просим приписать

к ячейке еркаповой

сразу,

коллективно,

весь завод… —

Смотрят

буржуи,

глазки раскоряча,

дрожат

от топота крепких ног.

Четыреста тысяч

от станка

горячих —

Ленину

первый

партийный венок.

– Товарищ секретарь,

бери ручку…

Говорят – заменим…

Надо, мол…

Я уже стар —

берите внучика,

не отстаёт —

подай комсомол. —

Подшефный флот,

подымай якоря,

в море

пора

подводным кротам.

«По морям,

по морям,

нынче здесь,

завтра там».

Выше, солнце!

Будешь свидетель —

скорей

разглаживай траур утра.

В ногу

взрослым

вступают дети —

тра́-та-та-та́-та

та́-та-та-та́.

«Раз,

два,

три!

Пионеры мы.

Мы фашистов не боимся,

пойдём на штыки».

Напрасно

кулак Европы задран.

Кроем их грохотом.

Назад!

Не сметь!

Стала

величайшим

коммунистом-организатором

даже

сама

Ильичёва смерть.

Уже

над трубами

чудовищной рощи,

руки

миллионов

сложив в древко,

красным знаменем

Красная площадь

вверх

вздымается

страшным рывком.

С этого знамени,

с каждой складки

снова

живой

взывает Ленин:

– Пролетарии,

стройтесь

к последней схватке!

Рабы,

разгибайте

спины и колени!

Армия пролетариев

встань стройна!

Да здравствует революция,

радостная и скорая!

Это —

единственная

великая война

из всех,

какие знала история.

(1924)

СТАЛИН О ЛЕНИНЕ

Сталин Иосиф

О ЛЕНИНЕ Статья к 50-летию со дня рождения Ленина

Существуют две группы марксистов. Обе они работают под флагом марксизма, считают себя «подлинно» марксистскими. И всё-таки они далеко не тождественны. Более того: между ними целая пропасть, ибо методы их работы диаметрально противоположны.

Первая группа обычно ограничивается внешним признанием марксизма, его торжественным провозглашением. Не умея, или не желая вникнуть в существо марксизма, не умея, или не желая претворить его в жизнь, она живые и революционные положения марксизма превращает в мёртвые, ничего не говорящие формулы. Свою деятельность она основывает не на опыте, не на учёте практической работы, а на цитатах из Маркса. Указания и директивы черпает она не из анализа живой действительности, а из аналогий и исторических параллелей. Расхождение слова с делом — такова основная болезнь этой группы. Отсюда разочарования и вечное недовольство судьбой, которая сплошь и рядом подводит её, оставляет «с носом». Имя этой группы — меньшевизм (в России), оппортунизм (в Европе). Тов. Тышко (Иогихес) на Лондонском съезде довольно метко охарактеризовал эту группу, сказав, что она не стоит, а лежит на точке зрения марксизма.

Вторая группа, наоборот, переносит центр тяжести вопроса от внешнего признания марксизма на его проведение, на его претворение в жизнь. Намечение путей и средств осуществления марксизма, соответствующих обстановке, изменение этих путей и средств, когда обстановка меняется, — вот на что, главным образом, обращает своё внимание эта группа. Директивы и указания черпает эта группа не из исторических аналогий и параллелей, а из изучения окружающих условий. В своей деятельности опирается она не на цитаты и изречения, а на практический опыт, проверяя каждый свой шаг на опыте, учась на своих ошибках и уча других строительству новой жизни. Этим, собственно, и объясняется, что в деятельности этой группы слово не расходится с делом, и учение Маркса сохраняет полностью свою живую революционную силу. К этой группе вполне подходят слова Маркса, в силу которых марксисты не могут останавливаться на том, чтобы объяснить мир, а должны идти дальше с тем, чтобы изменить его. Имя этой группы — большевизм, коммунизм.

Организатором и вождём этой группы является В. И. Ленин.

ЛЕНИН КАК ОРГАНИЗАТОР РОССИЙСКОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ

Образование пролетарской партии в России протекало при особых условиях, отличных от условий на Западе, в момент организации там рабочей партии. В то время как на Западе, во Франции, в Германии, рабочая партия вышла из профессиональных союзов в условиях легального существования союзов и партий, в обстановке после буржуазной революции, при наличии буржуазного парламента, когда пробравшаяся к власти буржуазия стояла лицом к лицу против пролетариата, — в России, наоборот, образование пролетарской партии происходило при жесточайшем абсолютизме, в ожидании буржуазно-демократической революции, когда, с одной стороны, партийные организации переполнялись буржуазными «легально-марксистскими» элементами, жаждущими использования рабочего класса для буржуазной революции. С другой стороны, лучшие партийные работники вырывались царской жандармерией из рядов партии, между тем как нарастание стихийного революционного движения требовало наличия стойкого, сплочённого и достаточно конспиративного боевого ядра революционеров, могущего направить движение на свержение абсолютизма.

Задача состояла в том, чтобы отделить овец от козлищ, отмежеваться от чужаков, организовать кадры опытных революционеров на местах, дать им ясную программу и твёрдую тактику, наконец, собрать эти кадры в единую боевую организацию профессиональных революционеров, достаточно конспиративную для того, чтобы устоять против жандармских набегов, но, вместе с тем, достаточно связанную с массами для того, чтобы повести их в нужную минуту на борьбу.

Меньшевики, те самые, что «лежат» на точке зрения марксизма, решали вопрос просто: так как на Западе рабочая партия вышла из беспартийных профессиональных союзов, борющихся за улучшение экономического положения рабочего класса, то в России следует проделать, по возможности, то же самое, т. е. пока ограничиться «экономической борьбой рабочих с хозяевами и правительством» на местах, не создавая общерусской боевой организации, а потом... потом, если не появятся к тому времени профессиональные союзы, созвать беспартийный рабочий съезд и объявить его партией.

О том, что этот «марксистский» «план» меньшевиков, утопический для русских условий, предполагает, тем не менее, широкую агитационную работу, направленную на принижение идеи партийности, уничтожение партийных кадров, оставление пролетариата без своей партии и отдачу рабочего класса на съедение либералам, — об этом едва ли догадывались тогда меньшевики, да, пожалуй, и многие из большевиков.

Величайшая заслуга Ленина перед русским пролетариатом и его партией состоит в том, что он раскрыл всю опасность меньшевистского организационного «плана» ещё в тот момент, когда «план» был едва зачат, когда сами авторы «плана» с трудом представляли ясно его очертания, и, раскрыв его, открыл бешеную атаку против организационной распущенности меньшевиков, сосредоточив всё внимание практиков на этом вопросе. Ибо речь шла о существовании партии, о жизни и смерти партии.

Поставить общерусскую политическую газету, как центр стягивания партийных сил, организовать стойкие партийные кадры на местах, как «регулярные части» партии, собрать эти кадры воедино через газету и сплотить их в общерусскую боевую партию с резко обозначенными границами, с ясною программой, твёрдой тактикой, единой волей, — вот какой план развил Ленин в своих знаменитых книжках: «Что делать?», «Шаг вперёд, два назад». Достоинство этого плана состояло в том, что он вполне отвечал русской действительности и мастерски обобщал организационный опыт лучших практиков. В борьбе за этот план большинство русских практиков решительно пошло за Лениным, не останавливаясь перед расколом. Победа этого плана заложила фундамент той сплочённой и закалённой коммунистической партии, равной которой не знает мир.

Нередко наши товарищи (не только меньшевики!) обвиняли Ленина в чрезмерной склонности к полемике и расколу, в непримиримой борьбе с примиренцами и пр. Несомненно, и то и другое имело место в своё время. Но нетрудно понять, что наша партия не могла бы избавиться от внутренней слабости и расплывчатости, она не могла бы достичь присущей ей силы и крепости, если бы она не изгнала из своей среды непролетарские, оппортунистические элементы. В эпоху буржуазного господства пролетарская партия может расти и крепнуть лишь в той мере, в какой она ведёт борьбу с оппортунистическими, антиреволюционными и антипартийными элементами в своей среде и в рабочем классе. Лассаль был прав, говоря: «партия укрепляется тем, что очищает себя».

Обвинители обычно ссылались на германскую партию, где процветало тогда «единство». Но, во-первых, не всякое единство является признаком силы, во-вторых, достаточно взглянуть теперь на бывшую германскую партию, разодранную на три партии, чтобы понять всю фальшь и мнимость «единства» Шейдемана и Носке с Либкнехтом и Люксембург. И, как знать, не лучше ли было бы для германского пролетариата, если бы революционные элементы германской партии своевременно раскололись с антиреволюционными её элементами... Нет, Ленин был тысячу раз прав, ведя партию по пути непримиримой борьбы с антипартийными и антиреволюционными элементами. Ибо только в результате такой организационной политики могла создать в себе наша партия то внутреннее единство и поразительную сплочённость, обладая которыми она безболезненно вышла из июльского кризиса при Керенском, вынесла на своих плечах октябрьское восстание, без потрясений пережила кризис брестского периода, организовала победу над Антантой и, наконец, достигла той невиданной гибкости, благодаря которой она в состоянии в любой момент перестроить свои ряды и сосредоточить сотни тысяч своих членов на любой большой работе, не внося замешательства в свою среду.

ЛЕНИН КАК ВОЖДЬ РОССИЙСКОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ

Но организационные достоинства Российской коммунистической партии представляют лишь одну сторону дела. Партия не могла бы вырасти и окрепнуть так быстро, если бы политическое содержание её работы, её программа и тактика не отвечали русской действительности, если бы её лозунги не зажигали рабочие массы и не толкали вперёд революционное движение.

К этой стороне дела перейдём сейчас.

Русская буржуазно-демократическая революция (1905 г.) протекала при условиях, отличных от условий на Западе во время революционных переворотов, например, во Франции и в Германии. В то время как революция на Западе разыгралась в условиях мануфактурного периода и неразвитой классовой борьбы, когда пролетариат был слаб и малочислен, не имел своей собственной партии, могущей формулировать его требования, а буржуазия была достаточно революционна для того, чтобы внушить рабочим и крестьянам доверие к себе и вывести их на борьбу с аристократией, — в России, наоборот, революция началась (1905 г.) в условиях машинного периода и развитой классовой борьбы, когда сравнительно многочисленный и сплочённый капитализмом русский пролетариат имел уже ряд боёв с буржуазией, имел свою партию, более сплочённую, чем буржуазная, имел свои классовые требования, а русская буржуазия, жившая к тому же заказами от правительства, была достаточно напугана революционностью пролетариата для того, чтобы искать союза с правительством и помещиками против рабочих и крестьян. Тот факт, что русская революция вспыхнула в результате военных неудач на полях Манчжурии, — этот факт лишь форсировал события, ничего, однако, не меняя в существе дела.

Обстановка требовала, чтобы пролетариат стал во главе революции, сплотил вокруг себя революционное крестьянство и повёл решительную борьбу против царизма и против буржуазии одновременно, во имя полной демократизации страны и обеспечения своих классовых интересов.

Но меньшевики, те самые, что «лежат» на точке зрения марксизма, решили вопрос по-своему: так как русская революция буржуазна, а в буржуазных революциях руководят представители буржуазии (см. «историю» французской и германской революций), то пролетариат не может быть гегемоном русской революции; руководство должно быть предоставлено русской буржуазии (той самой, которая предаёт революцию), крестьянство также должно быть предоставлено попечению буржуазии, а пролетариату следует оставаться в положении крайней левой оппозиции.

И эти пошлые перепевы плохоньких либералов выставлялись меньшевиками как последнее слово «подлинного» марксизма!

Величайшая заслуга Ленина перед русской революцией состоит в том, что он вскрыл до корней пустоту исторических параллелей меньшевиков и всю опасность меньшевистской «схемы революции», отдающей рабочее дело на съедение буржуазии. Революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства вместо диктатуры буржуазии, бойкот булыгинской думы и вооружённое восстание вместо участия в думе и органической работы в ней, идея «левого блока», после того как дума всё же состоялась, и использование думской трибуны для внедумской борьбы вместо кадетского министерства и реакционного «бережения» думы, борьба с кадетской партией, как контрреволюционной силой, вместо блока с ней, — вот какой тактический план развил Ленин в своих знаменитых брошюрах: «Две тактики», «Победа кадетов».

Достоинство этого плана состояло в том, что он, прямо и решительно формулируя классовые требования пролетариата в эпоху буржуазно-демократической революции в России, облегчал переход к революции социалистической, носил в себе в зародыше идею диктатуры пролетариата. В борьбе за этот тактический план большинство русских практиков пошло за Лениным решительно и бесповоротно. Победа этого плана положила фундамент той революционной тактике, благодаря которой потрясает ныне наша партия основы мирового империализма.

Дальнейшее развитие событий, четырехлетняя империалистическая война и потрясение всего народного хозяйства, февральская революция и знаменитое двоевластие, Временное правительство как очаг буржуазной контрреволюции и Петербургский совет как форма зарождавшейся пролетарской диктатуры, октябрьский переворот и разгон учредилки, упразднение буржуазного парламентаризма и провозглашение Республики советов, превращение войны империалистской в войну гражданскую и выступление мирового империализма, вкупе с «марксистами» на словах, против пролетарской революции, наконец, жалкое положение меньшевиков, уцепившихся за учредилку, выброшенных пролетариатом за борт и прибитых волной революции к берегам капитализма, всё это лишь подтверждало правильность основ революционной тактики, формулированной Лениным в «Двух тактиках». Партия, имеющая в руках такое наследство, могла плыть вперёд смело, не боясь подводных камней.

В наше время пролетарской революции, когда каждый лозунг партии и каждая фраза вождя проверяется на деле, пролетариат предъявляет своим вождям особые требования. История знает пролетарских вождей, вождей бурного времени, вождей-практиков, самоотверженных и смелых, но слабых в теории. Массы не скоро забывают имена таких вождей. Таковы, например, Лассаль в Германии, Бланки во Франции. Но движение в целом не может жить одними лишь воспоминаниями: ему нужны ясная цель (программа), твёрдая линия (тактика),

Есть и другого рода вожди, вожди мирного времени, сильные в теории, но слабые в делах организаций и практической работы. Такие вожди популярны лишь в верхнем слое пролетариата, и то лишь до известного времени; с наступлением революционной эпохи, когда от вождей требуются революционно-практические лозунги, теоретики сходят со сцены, уступая место новым людям.

Таковы, например, Плеханов в России. Каутский в Германии.

Чтобы удержаться на посту вождя пролетарской революции и пролетарской партии, необходимо сочетать в себе теоретическую мощь с практически-организационным опытом пролетарского движения. П. Аксельрод, когда он был марксистом, писал о Ленине, что он «счастливо соединяет в себе опыт хорошего практика с теоретическим образованием и широким политическим кругозором» (см. предисловие П. Аксельрода к брошюре Ленина: «Задачи русских социал-демократов»). Что сказал бы теперь о тов. Ленине идеолог «культурного» капитализма г. Аксельрод, — нетрудно догадаться. Но для нас, знающих Ленина близко и могущих смотреть на дело объективно, несомненно, что это старое качество вполне сохранилось в Ленине. В этом, между прочим, нужно искать объяснение того факта, что Ленин, и именно он, является ныне вождём самой сильной и самой закалённой в мире пролетарской партии.

«Правда» № 86, апрель 1920 г.

ЗАМЕТКИ

Мне кажется, что не следовало бы писать о «т. Ленине на отдыхе» теперь, когда отдых кончается, и т. Ленин скоро вернётся к работе. Кроме того, впечатлений у меня так много, и они так ценны, что писать о них в виде маленькой заметки, как этого требует редакция «Правды», не вполне целесообразно. Тем не менее приходится писать, ибо редакция настаивает.

Мне приходилось встречать на фронте старых бойцов, которые, проведя «напролёт» несколько суток в непрерывных боях, без отдыха и сна, возвращались потом с боя, как тени, падали, как скошенные, и, проспав «все восемнадцать часов подряд», вставали, после отдыха свежие для новых боёв, без которых они «жить не могут». Тов. Ленин во время моего первого свидания с ним в конце июля, после полуторамесячного перерыва, произвёл на меня именно такое впечатление старого бойца, успевшего отдохнуть после изнурительных непрерывных боёв и посвежевшего после отдыха. Свежий и обновлённый, но со следами усталости, переутомления.

— «Мне нельзя читать газеты, — иронически замечает тов. Ленин, — мне нельзя говорить о политике, я старательно обхожу каждый клочок бумаги, валяющийся на столе, боясь, как бы он не оказался газетой и как бы не вышло из этого нарушения дисциплины».

Я хохочу и превозношу до небес дисциплинированность тов. Ленина. Тут же смеёмся над врачами, которые не могут понять, что профессиональным политикам, получившим свидание, нельзя не говорить о политике.

Поражает в тов. Ленине жадность к вопросам и рвение, непреодолимое рвение к работе. Видно, что изголодался. Процесс эсеров, Генуя и Гаага, виды на урожай, промышленность и финансы — все эти вопросы мелькают один за другим. Он не торопится высказать своё мнение, жалуясь, что отстал от событий. Он, главным образом, расспрашивает и мотает на ус. Очень оживляется, узнав, что виды на урожай хорошие.

Совершенно другую картину застал я спустя месяц. На этот раз тов. Ленин окружён грудой книг и газет (ему разрешили читать и говорить о политике без ограничения). Нет больше следов усталости, переутомления. Нет признаков нервного рвения к работе, — прошёл голод. Спокойствие и уверенность вернулись к нему полностью. Наш старый Ленин, хитро глядящий на собеседника, прищурив глаз…

Зато и беседа наша на этот раз носит более оживлённый характер.

Внутреннее положение... Урожай... Состояние промышленности... Курс рубля... Бюджет.

— «Положение тяжёлое. Но самые тяжёлые дни остались позади. Урожай в корне облегчает дело. Улучшение промышленности и финансов должно прийти вслед за урожаем. Дело теперь в том, чтобы освободить государство от ненужных расходов, сократив наши учреждения и предприятия и улучшив их качественно. В этом деле нужна особая твёрдость, и тогда вылезем, наверняка вылезем».

Внешнее положение... Антанта... Поведение Франции... Англия и Германия... Роль Америки...

— «Жадные они и глубоко друг друга ненавидят. Раздерутся. Нам торопиться некуда. Наш путь верен: мы за мир и соглашение, но мы против кабалы и кабальных условий соглашения. Нужно крепко держать руль и идти своим путём, не поддаваясь ни лести, ни запугиванию».

Эсеры и меньшевики, эмиграция, их бешеная агитация против Советской России.

— «Да, они задались целью развенчать Советскую Россию. Они облегчают империалистам борьбу с Советской Россией. Попали в тину капитализма и катятся в пропасть. Пусть барахтаются. Они давно умерли — для рабочего класса».

Белая пресса... Невероятные легенды о смерти Ленина с описанием подробностей...

Тов. Ленин улыбается и замечает: «Пусть их лгут и утешаются, не нужно отнимать у умирающих последнее утешение».

15 сентября 1922 г.

Тов. Ленин на отдыхе

Иллюстрированное приложение

к «Правде» № 215 от 24 сентября 1924 г.

Подпись: И. Сталин

ПО ПОВОДУ СМЕРТИ ЛЕНИНА. ВЫСТУПЛЕНИЕ НА II СЪЕЗДЕ СОВЕТОВ26 января 1924 г.

Товарищи! Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию тов. Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии. Нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является тов. Ленин. Не всякому дано быть членом такой партии. Не всякому дано выдержать невзгоды и бури, связанные с членством в такой партии. Сыны рабочего класса, сыны нужды и борьбы, сыны неимоверных лишений и героических усилий — вот кто, прежде всего, должны быть членами такой партии. Вот почему партия ленинцев, партия коммунистов, называется вместе с тем партией рабочего класса.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянёмся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!

25 лет пестовал товарищ Ленин нашу партию и выпестовал её, как самую крепкую и самую закалённую в мире рабочую партию. Удары царизма и его опричников, бешенство буржуазии и помещиков, вооружённые нападения Колчака и Деникина, вооружённое вмешательство Англии и Франции, ложь и клевета стоустой буржуазной печати, — все эти скорпионы неизменно падали на голову нашей партии на протяжении четверти века. Но наша партия стояла, как утёс, отражая бесчисленные удары врагов и ведя рабочий класс вперёд, к победе. В жестоких боях выковала наша партия единство и сплочённость своих рядов. Единством и сплочённостью добилась она победы над врагами рабочего класса.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии, как зеницу ока. Клянёмся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!

Тяжела и невыносима доля рабочего класса. Мучительны и тягостны страдания трудящихся. Рабы и рабовладельцы, крепостные и крепостники, крестьяне и помещики, рабочие и капиталисты, угнетённые и угнетатели, — так строился мир испокон веков, таким он остаётся и теперь в громадном большинстве стран. Десятки и сотни раз пытались трудящиеся на протяжении веков сбросить с плеч угнетателей и стать господами своего положения. Но каждый раз, разбитые и опозоренные, вынуждены были они отступить, тая в душе обиду и унижение, злобу и отчаяние и устремляя взоры на неведомое небо, где они надеялись найти избавление. Цепи рабства оставались нетронутыми, либо старые цепи сменялись новыми, столь же тягостными и унизительными. Только в нашей стране удалось угнетённым и задавленным массам трудящихся сбросить с плеч господство помещиков и капиталистов и поставить на его место господство рабочих и крестьян. Вы знаете, товарищи, и теперь весь мир признаёт это, что этой гигантской борьбой руководил товарищ Ленин и его партия. Величие Ленина в том, прежде всего, и состоит, что он, создав Республику Советов, тем самым показал на деле угнетённым массам всего мира, что надежда на избавление не потеряна, что господство помещиков и капиталистов недолговечно, что царство труда можно создать усилиями самих трудящихся, что царство труда нужно создать на земле, а не на небе. Этим он зажёг сердца рабочих и крестьян всего мира надеждой на освобождение. Этим и объясняется тот факт, что имя Ленина стало самым любимым именем трудящихся и эксплуатируемых масс.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить и укреплять диктатуру пролетариата. Клянёмся тебе, товарищ Ленин, что мы не пощадим своих сил для того, чтобы выполнить с честью и эту твою заповедь!

Диктатура пролетариата создалась в нашей стране на основе союза рабочих и крестьян. Это первая и коренная основа Республики Советов. Рабочие и крестьяне не могли бы победить капиталистов и помещиков без наличия такого союза. Рабочие не могли бы разбить капиталистов без поддержки крестьян. Крестьяне не могли бы разбить помещиков без руководства со стороны рабочих. Об этом говорит вся история гражданской войны в нашей стране. Но борьба за укрепление Республики Советов далеко ещё не закончена, — она приняла лишь новую форму. Раньше союз рабочих и крестьян имел форму военного союза, ибо он был направлен против Колчака и Деникина. Теперь союз рабочих и крестьян должен принять форму хозяйственного сотрудничества между городом и деревней, между рабочими и крестьянами, ибо он направлен против купца и кулака, ибо он имеет своей целью взаимное снабжение крестьян и рабочих всем необходимым. Вы знаете, что никто так настойчиво не проводил эту задачу, как тов. Ленин.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять всеми силами союз рабочих и крестьян. Клянёмся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!

Второй основой Республики Советов является союз трудящихся национальностей нашей страны. Русские и украинцы, башкиры и белорусы, грузины и азербайджанцы, армяне и дагестанцы, татары и киргизы, узбеки и туркмены, — все они одинаково заинтересованы в укреплении диктатуры пролетариата. Не только диктатура пролетариата избавляет эти народы от цепей и угнетения, но и эти народы избавляют нашу Республику Советов от козней и вылазок врагов рабочего класса своей беззаветной преданностью Республике Советов, своей готовностью жертвовать за неё. Вот почему товарищ Ленин неустанно говорил нам о необходимости добровольного союза народов нашей страны, о необходимости братского их сотрудничества: в рамках Союза Республик.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять и расширять Союз Республик. Клянёмся тебе, товарищ Ленин, что мы выполним с честью и эту твою заповедь!

Третьей основой диктатуры пролетариата является наша Красная армия, наш Красный флот. Ленин не раз говорил нам, что передышка, отвоёванная нами у капиталистических государств, может оказаться кратковременной. Ленин не раз указывал нам, что укрепление Красной армии и улучшение её состояния является одной из важнейших задач нашей партии. События, связанные с ультиматумом Керзона и с кризисом в Германии, лишний раз подтвердили, что Ленин был, как и всегда, прав. Поклянёмся же товарищи, что мы не пощадим сил для того, чтобы укрепить нашу Красную армию, наш Красный флот.

Громадным утёсом стоит наша страна, окружённая океаном буржуазных государств. Волны за волнами катятся на неё, грозя затопить и размыть. А утёс всё держится непоколебимо. В чём её сила? Не только в том, что страна наша держится на союзе рабочих и крестьян, что она олицетворяет союз свободных национальностей, что её защищает могучая рука Красной армии и Красного флота. Сила нашей страны, её крепость, её прочность состоит в том, что она имеет глубокое сочувствие и нерушимую поддержку в сердцах рабочих и крестьян всего мира. Рабочие и крестьяне всего мира хотят сохранить Республику Советов, как стрелу, пущенную верной рукой товарища Ленина в стан врагов, как опору своих надежд на избавление от гнёта и эксплуатации, как верный маяк, указывающий им путь освобождения. Они хотят её сохранить, и они не дадут её разрушить помещикам и капиталистам. В этом наша сила. В этом сила трудящихся всех стран. В этом же слабость буржуазии всего мира.

Ленин никогда не смотрел на Республику Советов, как на самоцель. Он всегда рассматривал её, как необходимое звено для усиления революционного движения в странах Запада и Востока, как необходимое звено для облегчения победы трудящихся всего мира над капиталом. Ленин знал, что только такое понимание является правильным не только с точки зрения международной, но и с точки зрения сохранения самой Республики Советов. Ленин знал, что только таким путём можно воспламенить сердца трудящихся всего мира к решительным боям за освобождение. Вот почему он, гениальнейший из гениальных вождей пролетариата, на другой же день после пролетарской диктатуры заложил фундамент Интернационала рабочих. Вот почему он не уставал расширять и укреплять союз трудящихся всего мира — Коммунистический Интернационал.

Вы видели за эти дни паломничество к гробу товарища Ленина десятков и сотен тысяч трудящихся. Через некоторое время вы увидите паломничество представителей миллионов трудящихся к могиле товарища Ленина. Можете не сомневаться в том, что за представителями миллионов потянутся потом представители десятков и сотен миллионов со всех концов света для того, чтобы засвидетельствовать, что товарищ Ленин был вождём не только русского пролетариата, не только европейских рабочих, не только колониального Востока, но и всего трудящегося мира земного шара.

Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам верность принципам Коммунистического Интернационала. Клянёмся тебе, товарищ Ленин, что мы не пощадим своей жизни для того, чтобы укреплять и расширять союз трудящихся всего мира — Коммунистический Интернационал!

О ЛЕНИНЕРечь на вечере кремлёвских курсантов28 января 1924 г.

Товарищи! Мне сказали, что у вас тут устроен вечер воспоминаний о Ленине, а я приглашён на вечер в качестве одного из докладчиков. Я полагаю, что нет необходимости представить связный доклад о деятельности Ленина. Я думаю, что было бы лучше ограничиться сообщением ряда фактов, отмечающих некоторые особенности Ленина как человека и как деятеля. Между этими фактами, может быть, и не будет внутренней связи, но это не может иметь решающего значения для того, чтобы получить общее представление о Ленине. Во всяком случае, я не имею возможности в данном случае дать вам больше того, что обещал выше.

ГОРНЫЙ ОРЁЛ

Впервые я познакомился с Лениным в 1903 г. Правда, это знакомство было не личное, а заочное, в порядке переписки. Но оно оставило во мне неизгладимое впечатление, которое не покидало меня за всё время моей работы в партии. Я находился тогда в Сибири, в ссылке. Знакомство с революционной деятельностью Ленина с конца 90-х годов и особенно после 1901 года, после издания «Искры», привело меня к убеждению, что мы имеем в лице Ленина человека необыкновенного. Он не был тогда в моих глазах простым руководителем партии, он был её фактическим создателем, ибо он один понимал внутреннюю сущность и неотложные нужды нашей партии. Когда я сравнивал его с остальными руководителями нашей партии, мне всё время казалось, что соратники Ленина — Плеханов, Мартов, Аксельрод и другие — стоят ниже Ленина целой головой, что Ленин в сравнении с ними не просто один из руководителей, а руководитель высшего типа, горный орёл, не знающий страха в борьбе и смело ведущий вперёд партию по неизведанным путям русского революционного движения. Это впечатление так глубоко запало мне в душу, что я почувствовал необходимость написать о нём одному своему близкому другу, находившемуся тогда в эмиграции, требуя от него отзыва. Через несколько времени, будучи уже в ссылке в Сибири, — это было в конце 1903 года, — я получил восторженный ответ от моего друга и простое, но глубоко содержательное письмо Ленина, которого, как оказалось, познакомил мой друг с моим письмом. Письмецо Ленина было сравнительно небольшое, но оно давало смелую, бесстрашную критику практики нашей партии и замечательно ясное и сжатое изложение всего плана работы партии на ближайший период. Только Ленин умел писать о самых запутанных вещах так просто и ясно, сжато и смело — когда каждая фраза не говорит, а стреляет. Это простое и смелое письмецо ещё больше укрепило меня в том, что мы имеем в лице Ленина горного орла нашей партии. Не могу себе простить, что это письмо Ленина, как и многие другие письма, по привычке старого подпольщика, я предал сожжению. С этого времени началось моё знакомство с Лениным.

СКРОМНОСТЬ

Впервые я встретился с Лениным в декабре 1905 г. на конференции большевиков в Таммерфорсе (в Финляндии). Я надеялся увидеть горного орла нашей партии, великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо Ленин рисовался в моём воображении в виде великана, статного и представительного. Каково же было моё разочарование, когда я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных...

Принято, что «великий человек» обычно должен запаздывать на собрания с тем, чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления, причём перед появлением великого человека члены собрания предупреждают: «тсс... тише... он идёт». Эта обрядность казалась мне не лишней, ибо она импонирует, внушает уважение. Каково же было моё разочарование, когда я узнал, что Ленин явился на собрание раньше делегатов и, забившись где-то в углу, по-простецки ведёт беседу, самую обыкновенную беседу с самыми обыкновенными делегатами конференции Не скрою, что это показалось мне тогда некоторым нарушением некоторых необходимых правил.

Только впоследствии я понял, что эта простота и скромность Ленина, это стремление остаться незаметным или, во всяком случае, не бросаться в глаза и не подчёркивать своё высокое положение, — эта черта представляет одну из самых сильных сторон Ленина, как нового вождя новых масс, простых и обыкновенных масс глубочайших «низов» человечества.

СИЛА ЛОГИКИ

Замечательны были две речи Ленина, произнесённые на этой конференции: о текущем моменте и об аграрном вопросе. Они, к сожалению, не сохранились. Это были вдохновенные речи, приведшие в бурный восторг всю конференцию. Необычайная сила убеждения, простота и ясность аргументации, короткие и всем понятные фразы, отсутствие рисовки, отсутствие головокружительных жестов и эффектных фраз, бьющих на впечатление, — всё это выгодно отличало речи Ленина от речей обычных «парламентских» ораторов.

Но меня пленила тогда не эта сторона речей Ленина. Меня пленила та непреодолимая сила логики в речах Ленина, которая несколько сухо, но зато основательно овладевает аудиторией, постепенно электризует её и потом берёт её в плен, как говорят, без остатка. Я помню, как говорили тогда многие из делегатов: «Логика — в речах Ленина — это какие-то всесильные щупальцы, которые охватывают тебя со всех сторон клещами и из объятий, которых нет мочи вырваться: либо сдавайся, либо решайся на полный провал».

Я думаю, что эта особенность в речах Ленина является самой сильной стороной его ораторского искусства.

БЕЗ ХНЫКАНИЯ

Второй раз встретил я Ленина в 1906 году на Стокгольмском съезде 21 нашей партии. Известно, что на этом съезде большевики остались в меньшинстве, потерпели поражение. Я впервые видел тогда Ленина в роли побеждённого. Он ни на йоту не походил на тех вождей, которые хныкают и унывают после поражения. Наоборот, поражение превратило Ленина в сгусток энергии, вдохновляющий своих сторонников к новым боям, к будущей победе. Я говорю о поражении Ленина. Но какое это было поражение? Надо было поглядеть на противников Ленина, повелителей на Стокгольмском съезде — Плеханова, Аксельрода, Мартова и других: они очень мало походили на действительных победителей, ибо Ленин в своей беспощадной критике меньшевизма не оставил на них, как говорится, живого места. Я помню, как мы, делегаты-большевики, сбившись в кучу, глядели на Ленина, спрашивая у него совета. В речах некоторых делегатов сквозили усталость, уныние. Помнится, как Ленин в ответ на такие речи едко процедил сквозь зубы: «Не хныкайте, товарищи, мы наверняка победим, ибо мы правы». Ненависть к хныкающим интеллигентам, вера в свои силы, вера в победу, — вот о чём говорил тогда с нами Ленин. Чувствовалось, что поражение большевиков является временным, что большевики должны победить в ближайшем будущем.

«Не хныкать по случаю поражения» — это та самая особенность в деятельности Ленина, которая помогала ему сплачивать вокруг себя преданную до конца и верящую в свои силы армию.

БЕЗ КИЧЛИВОСТИ

На следующем съезде, в 1907 году, в Лондоне, большевики оказались победителями. Я впервые видел тогда Ленина в роли победителя. Обычно победа кружит голову иным вождям, делает их заносчивыми и кичливыми. Чаще всего в таких случаях начинают торжествовать победу, почивать на лаврах. Но Ленин ни на йоту не походил на таких вождей. Наоборот, именно после победы становился он особенно бдительным и настороженным. Помнится, как Ленин настойчиво внушал тогда делегатам: «первое дело — не увлекаться победой и не кичиться; второе дело — закрепить за собой победу; третье — добить противника, ибо он только побит, но далеко ещё не добит». Он едко высмеивал тех делегатов, которые легкомысленно уверяли, что «отныне с меньшевиками покончено». Ему нетрудно было доказать, что меньшевики всё ещё имеют корни в рабочем движении, что с ними надо бороться умеючи, всячески избегая переоценки своих сил и, особенно, недооценки сил противника.

«Не кичиться победой» — это та самая особенность в характере Ленина, которая помогала ему трезво взвешивать силы противника и страховать партию от возможных неожиданностей.

ПРИНЦИПИАЛЬНОСТЬ

Вожди партии не могут не дорожить мнением большинства своей партии. Большинство — это сила, с которой не может не считаться вождь. Ленин это понимал не хуже, чем всякий другой руководитель партии. Но Ленин никогда не становился пленником большинства, особенно. когда это большинство не имело под собой принципиальной основы. Бывали моменты в истории нашей партии, когда мнение большинства или минутные интересы партии приходили в конфликт с коренными интересами пролетариата. В таких случаях Ленин, не задумываясь, решительно становился на сторону принципиальности против большинства партии. Более того, он не боялся выступать в таких случаях буквально один против всех, рассчитывая на то, — как он часто говорил об этом, — что: «принципиальная политика есть единственно правильная политика».

Особенно характерны в этом отношении два следующих факта.

Первый факт. Период 1909–1911 гг., когда партия, разбитая контрреволюцией, переживала полное разложение. Это был период безверия в партию, период повального бегства из партии не только интеллигентов, но отчасти и рабочих, период отрицания подполья, период ликвидаторства и развала. Не только меньшевики, но и большевики представляли тогда целый ряд фракций и течений, большей частью оторванных от рабочего движения. Известно, что в этот именно период возникла идея полной ликвидации подполья и организации рабочих в легальную, либеральную столыпинскую партию. Ленин был тогда единственным, который не поддался общему поветрию и высоко держал знамя партийности, собирая разрозненные и разбитые силы партии с удивительным терпением и с небывалым упорством, воюя против всех и всяких антипартийных течений внутри рабочего движения, отстаивая партийность с небывалым мужеством и с невиданной настойчивостью.

Известно, что в этом споре за партийность Ленин оказался потом победителем.

Второй факт. Период 1914–1917 гг., период разгара империалистской войны, когда все или почти все социал-демократические и социалистические партии, поддавшись общему патриотическому угару, отдали себя на услужение отечественному империализму. Это был период, когда II Интернационал склонил свои знамёна перед капиталом, когда перед шовинистической волной не устояли даже такие люди, как Плеханов, Каутский, Гэд и другие. Ленин был тогда единственным или почти единственным, который поднял решительную борьбу против социал-шовинизма и социал-пацифизма, разоблачал измену Гэдов и Каутских и клеймил половинчатость межеумочных «революционеров». Ленин понимал, что он имеет за собой незначительное меньшинство, но это не имело для него решающего значения, ибо он знал, что единственно верной политикой, имеющей за собой будущность, является политика последовательного интернационализма, ибо он знал, что принципиальная политика есть единственно правильная политика.

Известно, что и в этом споре за новый Интернационал Ленин оказался победителем.

«Принципиальная политика есть единственно правильная политика» — это та самая формула, при помощи которой Ленин брал приступом новые «неприступные» позиции, завоёвывая на сторону революционного марксизма лучшие элементы пролетариата.

ВЕРА В МАССЫ

Теоретики и вожди партий, знающие историю народов, проштудировавшие историю революций от начала до конца, бывают иногда одержимы одной неприличной болезнью. Болезнь эта называется боязнью масс, неверием в творческие способности масс. На этой почве возникает иногда некий аристократизм вождей в отношении к массам, не искушённым в истории революций, но призванным ломать старое и строить новое. Боязнь, что стихия может разбушеваться, что массы могут «поломать много лишнего», желание разыграть роль мамки, старающейся учить массы по книжкам, но не желающей учиться у масс, — такова основа этого рода аристократизма.

Ленин представлял полную противоположность таким вождям. Я не знаю другого революционера, который так глубоко верил бы в творческие силы пролетариата и в революционную целесообразность его классового инстинкта, как Ленин. Я не знаю другого революционера, который умел бы так беспощадно бичевать самодовольных критиков «хаоса революции» и «вакханалии самочинных действий масс», как Ленин. Помнится, как во время одной беседы, в ответ на замечание одного из товарищей, что «после революции должен установиться нормальный порядок», Ленин саркастически заметил: «Беда, если люди, желающие быть революционерами, забывают, что наиболее нормальным, порядком в истории является порядок революции».

Отсюда пренебрежительное отношение Ленина ко всем тем, которые старались свысока смотреть на массы и учить их по книжкам. Отсюда неустанная проповедь Ленина: учиться у масс, осмыслить их действия, тщательно изучать практический опыт борьбы масс.

Вера в творческие силы масс — это та самая особенность в деятельности Ленина, которая давала ему возможность осмыслить стихию и направлять движение в русло пролетарской революции.

ГЕНИЙ РЕВОЛЮЦИИ

Ленин был рождён для революции. Он был поистине гением революционных взрывов и величайшим мастером революционного руководства. Никогда он не чувствовал себя так свободно и радостно, как в эпоху революционных потрясений. Этим я вовсе не хочу сказать, что Ленин одинаково одобрял всякое революционное потрясение или что он: всегда и при всяких условиях стоял за революционные взрывы. Нисколько. Этим я хочу лишь сказать, что никогда гениальная прозорливость Ленина не проявлялась так полно и отчётливо, как во время революционных взрывов. В дни революционных поворотов он буквально расцветал, становился ясновидцем, предугадывал движение классов и вероятные зигзаги: революции, видя их, как на ладони. Недаром говорится: в наших партийных кругах, что «Ильич умеет плавать в волнах революции, как рыба в воде».

Отсюда «поразительная» ясность тактических лозунгов и «головокружительная» смелость революционных замыслов Ленина.

Вспоминаются два особенно характерных факта, отмечающих эту особенность Ленина.

Первый факт. Период перед Октябрьским переворотом, когда миллионы рабочих, крестьян и солдат, подгоняемые кризисом в тылу и на фронте, требовали мира и свободы; когда генералитет и буржуазия подготовляли военную диктатуру в интересах «войны до конца»; когда всё так называемое «общественное мнение», все так называемые «социалистические партии» стояли против большевиков, третируя их «немецкими шпионами»; когда Керенский пытался загнать в подполье — и отчасти уже успел загнать — партию большевиков; когда всё ещё могучие дисциплинированные армии австро-германской коалиции стояли против наших усталых и разлагавшихся армий, а западно-европейские «социалисты» благополучно пребывали в блоке со своими правительствами в интересах «войны до полной победы»...

Что значило поднять восстание в такой момент? Поднять восстание в такой обстановке — это значит поставить всё на карту. Но Ленин не боялся рискнуть, ибо он знал, видел своим ясновидящим взором, что восстание неизбежно, что восстание победит, что восстание в России подготовит конец империалистской войны, что восстание в России всколыхнёт измученные массы Запада, что восстание в России превратит войну империалистскую в войну гражданскую, что восстание даст Республику советов, что Республика советов послужит оплотом революционного движения во всём мире.

Известно, что это революционное предвидение Ленина сбылось впоследствии с невиданной точностью.

Второй факт. Первые дни после Октябрьской революции, когда Совет Народных Комиссаров пытался заставить мятежного генерала, главнокомандующего Духонина, прекратить военные действия и открыть переговоры с немцами о перемирии. Помнится, как Ленин, Крыленко (будущий главнокомандующий) и я отправились в Главный штаб в Питере к проводу для переговоров с Духониным. Минута была жуткая. Духонин и Ставка категорически отказались выполнить приказ Совнаркома. Командный состав армии находился целиком в руках Ставки. Что касается солдат, то неизвестно было, что скажет 12-миллионная армия, подчинённая так называемым армейским организациям, настроенным против Советской власти. В самом Питере, как известно, назревало тогда восстание юнкеров. Кроме того, Керенский шёл на Питер войной. Помнится, как после некоторой паузы у провода лицо Ленина озарилось каким-то необычайным светом. Видно было, что он уже принял решение. «Пойдём на радиостанцию, — сказал Ленин, — она нам сослужит пользу: мы сместим в специальном приказе генерала Духонина, назначим на его место главнокомандующим тов. Крыленко и обратимся к солдатам через голову командного состава с призывом — окружить генералов, прекратить военные действия, связаться с австро-германскими солдатами и взять дело мира в свои собственные руки».

Это был «скачок в неизвестность». Но Ленин не боялся этого «скачка», наоборот, он шёл ему навстречу, ибо он знал, что армия хочет мира, и она завоюет мир, сметая по пути к миру всё и всякие препятствия, ибо он знал, что такой способ утверждения мира не пройдёт даром для австро-германских солдат, что он развяжет тягу к миру на всех без исключения фронтах.

Известно, что это революционное предвидение Ленина также сбылось впоследствии со всей точностью.

Гениальная прозорливость, способность быстро схватывать и разгадывать внутренний смысл надвигающихся событий — это то самое свойство Ленина, которое помогало ему намечать правильную стратегию и ясную линию поведения на поворотах революционного движения.

ИЗ БЕСЕДЫ С ПЕРВОЙ АМЕРИКАНСКОЙ РАБОЧЕЙ ДЕЛЕГАЦИЕЙ9 сентября 1927 г.

ВОПРОСЫ ДЕЛЕГАЦИИ И ОТВЕТЫ ТОВ. СТАЛИНА

1-й вопрос. Какие новые принципы были практически прибавлены Лениным и компартией к марксизму? Было ли бы правильным сказать, что Ленин верил в «творческую революцию», тогда как Маркс был более склонен ожидать кульминационного развития экономических сил?

Ответ. Я думаю, что никаких «новых принципов» Ленин не «прибавлял» к марксизму, так же как Ленин не отменял ни одного из «старых» принципов марксизма. Ленин был и остаётся самым верным и последовательным учеником Маркса и Энгельса, целиком и полностью опирающимся на принципы марксизма.

Но Ленин не был только лишь исполнителем учения Маркса — Энгельса. Он был вместе с тем продолжателем учения Маркса и Энгельса.

Что это значит?

Это значит, что он развил дальше учение Маркса — Энгельса применительно к новым условиям развития, применительно к новой фазе капитализма, применительно к империализму. Это значит, что, развивая дальше учение Маркса в новых условиях классовой борьбы, Ленин внёс в общую сокровищницу марксизма нечто новое в сравнении с тем, что дано Марксом и Энгельсом, в сравнении с тем, что могло быть дано в период доимпериалистического капитализма, причём это новое, внесённое Лениным в сокровищницу марксизма, базируется целиком и полностью на принципах, данных Марксом и Энгельсом.

В этом смысле и говорится у нас о ленинизме, как марксизме эпохи империализма и пролетарских революций.

Вот несколько вопросов, в области которых Ленин дал нечто новое, развивая дальше учение Маркса.

Во-первых, вопрос о монополистическом капитализме, об империализме, как новой фазе капитализма. Маркс и Энгельс дали в «Капитале» анализ основ капитализма. Но Маркс и Энгельс жили в период господства домонополистического капитализма, в период плавного эволюционирования капитализма и его «мирного» распространения на весь земной шар.

Эта старая фаза кончилась к концу XIX и к началу XX столетия, когда Маркса, и Энгельса не было уже в живых. Понятно, что Маркс и Энгельс могли лишь догадываться о тех новых условиях развития капитализма, которые наступили в связи с новой фазой капитализма, пришедшей на смену старой фазе, в связи с империалистической, монополистической фазой развития, когда плавное эволюционирование капитализма сменилось скачкообразным, катастрофическим развитием капитализма, когда неравномерность развития и противоречия капитализма выступили с особой силой, когда борьба за рынки сбыта и вывоза капитала в условиях крайней неравномерности развития сделала неизбежными периодические империалистические войны на предмет периодических переделов мира и сфер влияния.

Заслуга Ленина и, стало быть, новое у Ленина состоит здесь в том, что он, опираясь на основные положения «Капитала», дал обоснованный марксистский анализ империализма, как последней фазы капитализма, вскрыв его язвы и условия его неизбежной гибели. На базе этого анализа возникло известное положение Ленина о том, что в условиях империализма возможна победа социализма в отдельных, отдельно взятых, капиталистических странах.

Во-вторых, вопрос о диктатуре пролетариата.

Основную идею диктатуры пролетариата, как политического господства пролетариата и как метода свержения власти капитала путём насилия, дали Маркс и Энгельс.

Новое у Ленина состоит в этой области в том, что:

а) он открыл советскую власть, как государственную форму диктатуры пролетариата, использовав для этого опыт Парижской Коммуны и русской революции;

б) он раскрыл скобки в формуле диктатуры пролетариата под углом зрения проблемы о союзниках пролетариата, определив диктатуру пролетариата, как особую форму классового союза пролетариата, являющегося руководителем, с эксплуатируемыми массами непролетарских классов (крестьянства и пр.), являющимися руководимыми;

в) он подчеркнул с особой силой тот факт, что диктатура пролетариата является высшим типом демократии при классовом обществе, формой пролетарской демократии, выражающей интересы большинства (эксплуатируемых), — в противовес демократии капиталистической, выражающей интересы меньшинства (эксплуататоров).

В-третьих, вопрос о формах и способах успешного строительства социализма в период диктатуры пролетариата, в период переходный от капитализма к социализму, в стране, окружённой капиталистическими государствами.

Маркс и Энгельс рассматривали период диктатуры пролетариата, как период более или менее длительный, полный революционных схваток и гражданских войн, в продолжение которого пролетариат, находясь у власти, принимает меры экономического, политического, культурного и организационного характера, необходимые для того, чтобы вместо старого капиталистического общества создать новое социалистическое общество, общество без классов, общество без государства. Ленин стоял целиком и полностью на почве этих основных положений Маркса и Энгельса.

Новое у Ленина в этой области состоит в том, что:

а) он обосновал возможность построения полного социалистического общества в стране диктатуры пролетариата, окружённой империалистическими государствами, при условии, что эта страна не будет задушена военной интервенцией окружающих капиталистических государств;

б) он наметил конкретные пути экономической политики («новая экономическая политика»), при помощи которых пролетариат, имея в руках экономические командные высоты (промышленность, землю, транспорт, банки и т. п.), смыкает социализированную индустрию с сельским хозяйством («смычка индустрии с крестьянским хозяйством») и ведёт, таким образом, всё народное хозяйство к социализму;

в) он наметил конкретные пути постепенного подвода и вовлечения основных масс крестьянства в русло социалистического строительства через кооперацию, представляющую в руках пролетарской диктатуры величайшее средство переделки мелкого крестьянского хозяйства и перевоспитания основных масс крестьянства в духе социализма.

В-четвёртых, вопрос о гегемонии пролетариата в революции, во всякой народной революции, как в революции против царизма, так и в революции против капитализма.

Маркс и Энгельс дали основные наброски идеи гегемонии пролетариата. Новое у Ленина состоит здесь в том, что он развил дальше и развернул эти наброски в стройную систему гегемонии пролетариата, в стройную систему руководства пролетариата трудящимися массами города и деревни не только в деле свержения царизма и капитализма, но и в деле социалистического строительства при диктатуре пролетариата.

Известно, что идея гегемонии пролетариата получила, благодаря Ленину и его партии, мастерское применение в России. Этим, между прочим, объясняется тот факт, что революция в России привела к власти пролетариата.

Раньше обычно дело происходило таким образом, что рабочие дрались во время революции на баррикадах, они проливали кровь, они свергали старое, а власть попадала в руки буржуа, которые угнетали и эксплуатировали потом рабочих. Так было дело в Англии и во Франции. Так было дело в Германии. У нас, в России, дело приняло другой оборот. У нас рабочие представляли не только ударную силу революции. Будучи ударной силой революции, русский пролетариат старался вместе с тем быть гегемоном, политическим руководителем всех эксплуатируемых масс города и деревни, сплачивая их вокруг себя, отрывая их от буржуазии, изолируя политически буржуазию. Будучи же гегемоном эксплуатируемых масс, русский пролетариат всё время боролся за то, чтобы захватить власть в свои руки и использовать её в своих собственных интересах, против буржуазии, против капитализма. Этим собственно и объясняется, что каждое мощное выступление революции в России, как в октябре 1905 г., так и в феврале 1917 г., выдвигало на сцену советы рабочих депутатов, как зародыши нового аппарата власти, призванного подавлять буржуазию, — в противовес буржуазному парламенту, как старому аппарату власти, призванному подавлять пролетариат.

Дважды пыталась у нас буржуазия восстановить буржуазный парламент и положить конец советам: в августе 1917 г., во время «Предпарламента», до взятия власти большевиками, и в январе 1918 г., во время «Учредительного Собрания», после взятия власти пролетариатом, — и каждый раз терпела поражение. Почему? Потому, что буржуазия была уже изолирована политически, миллионные массы трудящихся считали пролетариат единственным вождём революции, а советы были уже проверены, и испытаны массами, как своя рабочая власть, променять которую на буржуазный парламент было бы для пролетариата самоубийством. Не удивительно поэтому, что буржуазный парламентаризм не привился у нас. Вот почему революция привела в России к власти пролетариата.

Таковы результаты проведения в жизнь ленинской системы гегемонии пролетариата в революции.

В-пятых, вопрос национально-колониальный.

Маркс и Энгельс, анализируя в своё время события в Ирландии, в Индии, в Китае, в странах Центральной Европы, в Польше, в Венгрии, — дали основные, отправные идеи по национально-колониальному вопросу. Ленин в своих трудах базировался на этих идеях. Новое у Ленина в этой области состоит в том, что:

а) он собрал воедино эти идеи в стройную систему взглядов о национально-колониальных революциях в эпоху империализма;

б) связал национально-колониальный вопрос с вопросом о свержении империализма;

в) объявил национально-колониальный вопрос составной частью общего вопроса о международной пролетарской революции.

Наконец, вопрос о партии пролетариата.

Маркс и Энгельс дали основные наброски о партии, как передовом отряде пролетариата, без которой (без партии) пролетариат не может добиться своего освобождения ни в смысле взятия власти, ни в смысле переустройства капиталистического общества.

Новое у Ленина в этой области состоит в том, что он развил дальше эти наброски применительно к новым условиям борьбы пролетариата в период империализма, показав, что:

а) партия есть высшая форма классовой организации пролетариата в сравнении с другими формами организации пролетариата (профсоюзы, кооперация, государственная организация), работу которых призвана она обобщать и направлять;

б) диктатура пролетариата может быть осуществлена лишь через партию, как её направляющую силу;

в) диктатура пролетариата может быть полной лишь в том случае, если ею руководит одна партия, партия коммунистов, которая не делит и не должна делить руководство с другими партиями;

г) без железной дисциплины в партии не могут быть осуществлены задачи диктатуры пролетариата по подавлению эксплуататоров и перестройке классового общества в общество социалистическое.

Вот в основном то новое, что дал Ленин в своих трудах, конкретизируя и развивая дальше учение Маркса применительно к новым условиям борьбы пролетариата в период империализма.

Поэтому и говорят у нас, что ленинизм есть марксизм империализма и пролетарских революций.

Из этого видно, что ленинизм нельзя ни отделять от марксизма, ни тем более противопоставлять марксизму.

В вопросе делегации сказано далее: «Было ли бы правильным сказать, что Ленин верил в «творческую революцию», тогда как Маркс был более склонен ожидать кульминационного развития экономических сил?»

Я думаю, что сказать так было бы совершенно неправильно. Я думаю, что всякая народная революция, если она является действительно народной революцией, есть революция творческая, ибо она ломает старый уклад и творит, воздаёт новый.

Конечно, не может быть ничего творческого в таких, с позволения сказать, «революциях», какие бывают иногда, скажем, в Албании в виде игрушечных «восстаний» одних племён против других. Но такие игрушечные «восстания» никогда не считались марксистами революцией. Речь идёт, очевидно, не о таких «восстаниях», а о массовой народной революции, подымающей угнетённые классы против классов-угнетателей. А такая революция не может не быть творческой. Маркс и Ленин стояли именно за такую революцию, — и только за такую. При этом понятно, что такая революция не может возникнуть при любых условиях, что она может разыграться лишь при определённых благоприятных условиях экономического и политического порядка.

ОТРЫВКИ ИЗ БЕСЕДЫ С НЕМЕЦКИМ ПИСАТЕЛЕМ ЭМИЛЕМ ЛЮДВИГОМ13 декабря 1931 г.

Людвиг. Я Вам чрезвычайно признателен за то, что Вы нашли возможным меня принять. В течение более 20 лет я изучаю жизнь и деятельность выдающихся исторических личностей. Мне кажется, что я хорошо разбираюсь в людях, но зато я ничего не понимаю в социально-экономических условиях.

Сталин. Вы скромничаете.

Людвиг. Нет, это действительно так. И именно поэтому я буду задавать вопросы, которые быть может Вам покажутся странными. Сегодня здесь, в Кремле, я видел некоторые реликвии Петра Великого, и первый вопрос, который я хочу Вам задать, следующий: допускаете ли Вы параллель между собой и Петром Великим? Считаете ли Вы себя продолжателем дела Петра Великого?

Сталин. Ни в каком роде. Исторические параллели всегда рискованны. Данная параллель бессмысленна.

Людвиг. Но ведь Пётр Великий очень много сделал для развития своей страны для того, чтобы перенести в Россию западную культуру.

Сталин. Да, конечно, Пётр Великий сделал много для возвышения класса помещиков и развития нарождавшегося купеческого класса. Пётр сделал очень много для создания и укрепления национального государства помещиков и торговцев. Надо сказать также, что возвышение класса помещиков, содействие нарождавшемуся классу торговцев и укрепление национального государства этих классов происходило за счёт крепостного крестьянства, с которого драли три шкуры. Что касается меня, то я только ученик Ленина и моя цель — быть достойным его учеником. Задача, которой я посвящаю свою жизнь, состоит в возвышении другого класса, а именно — рабочего класса. Задачей этой является не укрепление какого-либо национального государства, а укрепление государства социалистического, и значит — интернационального, причём всякое укрепление этого государства содействует укреплению всего международного рабочего класса. Если бы каждый шаг в моей работе по возвышению рабочего класса и укреплению социалистического государства этого класса не был направлен на то, чтобы укреплять и улучшать положение рабочего класса, то я считал бы свою жизнь бесцельной.

Вы видите, что Ваша параллель не подходит.

Что касается Ленина и Петра Великого, то последний был каплей в море, а Ленин — целый океан.

Людвиг. Марксизм отрицает выдающуюся роль личности в истории. Не видите ли Вы противоречия между материалистическим пониманием истории и тем, что Вы всё-таки признаёте выдающуюся роль исторических личностей?

Сталин. Нет, противоречия здесь нет. Марксизм вовсе не отрицает роли выдающихся личностей или того, что люди делают историю. У Маркса, в его «Нищете философии» и других произведениях, Вы можете найти слова о том, что именно люди делают историю. Но, конечно, люди делают историю не так, как им подсказывает какая-нибудь фантазия, не так, как им придёт в голову. Каждое новое поколение встречается с определёнными условиями, уже имевшимися в готовом виде в момент, когда это поколение народилось. И великие люди стоят чего-нибудь только постольку, поскольку они умеют правильно понять эти условия, понять, как их изменить. Если они этих условий не понимают и хотят эти условия изменить так, как им подсказывает их фантазия, то они, эти люди, попадают в положение Дон-Кихота. Таким образом, как раз по Марксу вовсе не следует противопоставлять людей условиям. Именно люди, но лишь поскольку они правильно понимают условия, которые они застали в готовом виде, и лишь поскольку они понимают, как эти условия изменить, — делают историю. Так, по крайней мере, понимаем Маркса мы, русские большевики. А мы изучали Маркса, не один десяток лет.

Людвиг. Лет 30 тому назад, когда я учился в университете, многочисленные немецкие профессора, считавшие себя сторонниками материалистического понимания истории, внушали нам, что марксизм отрицает роль героев, роль героических личностей в истории.

Сталин. Это были вульгаризаторы марксизма. Марксизм никогда не отрицал роли героев. Наоборот, роль эту он признаёт значительной, однако с теми оговорками, о которых я только что говорил.

Людвиг. Ленин провёл долгие годы за границей, в эмиграции. Вам пришлось быть за границей очень недолго. Считаете ли Вы это Вашим недостатком, считаете ли Вы, что больше пользы для революции приносили те, которые, находясь в заграничной эмиграции, имели возможность вплотную изучать Европу, но зато отрывались от непосредственного контакта с народом, или те из революционеров, которые работали здесь, знали настроение народа, но зато мало знали Европу?

Сталин. Ленина из этого сравнения надо исключить. Очень немногие из тех, которые оставались в России, были так тесно связаны с русской действительностью, с рабочим движением внутри страны, как Ленин, хотя он и находился долго за границей. Всегда, когда я к нему приезжал за границу — в 1907, 1908, 1912 гг., я видел у него груды писем от практиков из России, и всегда Ленин знал больше, чем те, которые оставались в России. Он всегда считал своё пребывание за границей бременем для себя.

Тех товарищей, которые оставались в России, которые не уезжали за границу, конечно, гораздо больше в нашей партии и её руководстве, чем бывших эмигрантов, и они, конечно, имели возможность принести больше пользы для революции, чем находившиеся за границей эмигранты. Ведь у нас в партии осталось мало эмигрантов. На 2 миллиона членов партии их наберётся 100–200. Из числа 70 членов ЦК едва ли больше 3–4 жили в эмиграции.

Что касается знакомства с Европой, изучения Европы, то, конечно, те, которые хотели изучать Европу, имели больше возможностей сделать это, находясь в Европе. И в этом смысле те из нас, которые не жили долго за границей, кое-что потеряли. Но пребывание за границей вовсе не имеет решающего значения для изучения европейской экономики, техники, кадров рабочего движения, литературы всякого рода, беллетристический или научной. При прочих равных условиях, конечно, легче изучить Европу, побывав там. Но тот минус, который получается у людей, не бывавших надолго в Европе, не имеет большого значения. Наоборот, я знаю многих товарищей, которые прожили по 20 лет за границей, жили где-нибудь в Шарлоттенбурге или в Латинском квартале и, сидели в кафе годами, пили пиво, и всё же не сумели изучить Европу и не поняли её.

СТАТЬИ КОЧЕТОВА

Кочетов Всеволод

НАШ КОМПАС

Многие из нас, литераторов, раздумывают о Владимире Ильиче Ленине — о его характере, поступках, о всей жизни, никакими общепринятыми мерками не измеримом пламенном труде одного из величайших гениев человечества. Раздумья наши приносят иной раз свои материализованные плоды: выходят в свет романы и повести, в которых так или иначе трактуется жизнь Ильича, появляются на экранах кинофильмы, показывающие Ленина, живописцы и графики демонстрируют на выставках портреты вождя Октябрьской революции, жанровые сценки с его присутствием.

Естественно, что каждый прозаик, поэт, драматург, режиссёр, деятель кисти и карандаша видит и изображает Ленина по-своему. Для одних он — могучее средоточие революционной воли, яркий, взрывчатый интеллект, несокрушимая убеждённость, воспламеняющая сердца и умы тысяч и миллионов, человек неустанного, активного действия. Другие ищут в нём главным образом мыслителя, теоретика, творца идей. Есть и третьи, которым в Ленине хотелось бы видеть добряка и всепрощенца, с полудетской наивной улыбкой в глазах опускающегося на корточки перед каждым встречным парнишкой, дабы отечески вытереть тому нос или при полном серьёзе выслушать чушь, какую парнишка понесёт с экрана, со страниц книги по воле автора сценария, повести, рассказа.

Мне думается, Ленина невозможно ощутить и понять через второстепенное и третьестепенное, через то среднечеловеческое, которое, конечно же, всегда присутствовало и присутствует даже у самых выдающихся представителей рода людского во всю его долгую историю. Из этого общедоступного источника можно брать лишь черты и чёрточки, в какой-то мере дополняющие главное, основное, неповторимое, но ни в коем случае нельзя из них составить правдивый ленинский образ. По-настоящему творчески увидеть и осмыслить Ленина возможно с позиций единственно верного принципа, какой исповедуют великие художники мира: беру глыбу мрамора и отсекаю всё лишнее. У нас часто получается наоборот: для изображения Ильича берут одно лишнее, которым заслоняется главное.

В Ленине, если внимательно читать воспоминания современников и особенно его собственные труды, всё среднечеловеческое, общечеловеческое подчинялось главному, ленинскому и только ленинскому. Ленин прежде всего был страстным борцом, которого ничто не могло остановить на избранном пути. Он шёл через любые трудности — через вопли и клевету врагов, через неверие, трусость, отступничество иных из своих соратников, через непонимание, проявляемое другими, через колебания третьих, нежелание четвёртых. Зная свою правоту, Ленин не боялся остаться во временном меньшинстве и даже чуть ли не в одиночестве, когда дело касалось великих революционных принципов конечно, в видимом одиночестве: большинством для него всегда был народ, а не те единицы или десятки, которые в том или ином случае не умели или не желали его понять и поддержать. Если случалось, обстоятельства вынуждали Ленина отступить в тактике на шаг, то он отступал лишь для того, чтобы с новой силой обрушиться на противника. За революцию, за дело партии Ленин сражался каждый день, каждый час, каждую минуту, каждой речью, статьёй, каждым своим точным, ясным, стреляющим словом.

Уже много лет мы не устаём вчитываться в одну из многих и по сегодня сражающихся статей Ильича, впервые опубликованную газетой «Новая жизнь» в ноябре 1905 года. Статья «Партийная организация и партийная литература» настолько точна по своему прицелу, и так остро на долгие десятилетия вперёд поставлены в ней вопросы партийности литературы, связавшей себя с делом народа, что и сегодня она остаётся для нас тем компасом, следуя стрелке которого никогда не собьёшься с пути.

Незыблемый курс стрелки ленинского компаса в литературе и сегодня раздражает иных, как раздражал он подобных шесть десятков лет назад. С ним, с этим боевым, генеральным курсом, невозможно совместить отклонения литературы и искусства от социалистического пути развития, невозможны при нём вольные шатания в мировом океане всяческих модных и ультрамодных веяний, склонения от одного берега к другому, зигзаги с востока на запад, с юга на север или же хитроумно — наискосок. Ленинский компас, помогая одним идти верной дорогой, мешает другим отходить от курса народности, партийности, социалистического реализма. Поэтому, не решаясь прямо объявить наш компас устаревшим, тянущим литературу и искусство куда-то назад, те, кому он мешает, стремятся давить на его стрелку пальцем, дабы хоть маленько да сдвинуть её куда-либо, скажем, к западу.

Нехитрый приём для того, чтобы не только обойти ленинские требования к литературе, но даже попробовать опереться на Ленина в этом не слишком почтенном намерении, состоит в своеобразном цитировании отдельных мест статьи «Партийная организация и партийная литература». Особенно часто мы сталкивались с этим приёмом в 1956–1957 годах. На третьем пленуме правления Союза писателей СССР в мае 1957 года он получил и должную аттестацию, и должную отповедь, и казалось, что с ним покончено. Но вот прошли девять лет, и в сентябре 1965 года в статье А. Румянцева «О партийности творческого труда советской интеллигенции» изумлённые читатели прочли, что В. И. Ленин говорил: «...Литературное дело всего менее поддаётся механическому равнению, нивелированию, господству большинства над меньшинством. ...В этом деле безусловно необходимо обеспечение большего простора личной инициативе, индивидуальным склонностям, простора мысли и фантазии, форме и содержанию».

Да, как будто бы всё верно. Именно так, помнится, написано в статье у В. И. Ленина. Но что это за отточия в начале первой и второй фраз приведённой цитаты? Заглянем-ка в саму статью. Нет, товарищ Румянцев, оказывается, не так «говорил В. И. Ленин», вы же это прекрасно знаете. В. И. Ленин писал: «Спору нет, литературное дело всего менее поддаётся... Спору нет, в этом деле безусловно необходимо...» Не с прописных букв, как вы решили это представить, начинаются выписанные вами из ленинской статьи фразы. Вы их препарировали как вам было удобнее. Вы же отлично понимаете, что не Ленин говорил о «бесспорных истинах», а те, кто с помощью «бесспорных истин» пытался оспаривать принцип партийности литературы, необходимость партийного руководства литературой. Ленин, напомню, говорил: «Спору нет...» Зачем ломиться в открытую дверь? Никто не собирается вас опровергать. «Всё это бесспорно», — написал Ильич, сражаясь за литературу, служащую революции.

А за этими словами, вы же видели, следует «но»! «...но всё это доказывает лишь то, что литературная часть партийного дела пролетариата не может быть шаблонно отождествляема с другими частями партийного дела пролетариата». Следом за этим что ещё сказано Лениным? «Всё это отнюдь не опровергает того чуждого и странного для буржуазии и буржуазной демократии положения, что литературное дело должно непременно и обязательно стать неразрывно связанной с остальными частями частью социал-демократической партийной работы». Мало того, если уж читать Ленина, так читать, не стараясь доморощенными средствами намекать на то, что одни высказывания создателя нашего государства и нашей партии нам полезны, а другие, видите ли, неполезны. У Ленина в статье сказано ещё и так: «Каждый волен писать и говорить всё, что ему угодно, без малейших ограничений. Но каждый вольный союз (в том числе партия) волен также прогнать таких членов, которые пользуются фирмой партии для проповеди антипартийных взглядов». Вот главным образом во имя каких «бесспорных истин» взялся Ильич за перо, а совсем не для того, чтобы, дескать, внушать современникам и потомкам идею всепрощения, когда дело касается партийности литературы.

Нельзя было отсекать это «Спору нет». Подобная избирательность при цитировании ничего общего с научным исследованием или научным освещением фактов не имеет, и уж по меньшей мере это не интеллигентно. Не интеллигентно, по-моему, и делать намёки подобного типа: «Нечего греха таить, бывало, к сожалению, и так, что больше доверяли тем деятелям науки, равно как и искусства, которые громче других шумели, хотя на деле мало или совсем ничего не давали нашему обществу — не делали научных открытий, не создавали ярких, талантливых произведений, которые получили бы признание народа».

Не знаю, каких деятелей науки вы имеете в виду. Вы сами деятель науки, и тут вам, возможно, виднее. Но, коснувшись «равно как и искусства», не назвать ли имена для прояснения истины? На моём веку о партийности литературы и искусства, помнится, «громче других шумели» М. Горький, Д. Фурманов, Н. Островский, А. Серафимович, А. Фадеев, В. Вишневский, Б. Горбатов, Ф. Гладков... Это они-то, может быть, «не создавали ярких, талантливых произведений, которые получили бы признание народа»? Или вам перечислить ещё сотни имён до конца преданных делу народа и партии талантливых писателей, режиссёров, актёров, для которых в вашем строго ограниченном списке избранных не нашлось места?

На кораблях есть железный закон: не совать посторонние предметы, в том числе и пальцы, в компас, иначе неведомо чем закончится плавание. Нельзя совать пальцы и в наш литераторский компас. Подобные эксперименты не породили ещё ни одного значительного произведения литературы, кино, театра, живописи, музыки. Те, «которые громче других шумели» о партийности литературы и искусства, создали «Мать», «Чапаева», «Разгром», «Молодую гвардию», «Как закалялась сталь», «Цемент», «Железный поток», «Оптимистическую трагедию», «Донбасс»... А до них довольно громко «шумели» о народности — и, в сущности, тоже о партийности литературы и искусства — ещё Чернышевский, Белинский, Добролюбов, Писарев. Именно на этом пути, на ленинском, партийном пути, лежали и лежат драгоценнейшие художественные находки советской литературы и советского искусства.

Иной раз у нас неистово шумят, если уж пользоваться этим «строго научным термином, по поводу ничтожнейших в художественном отношении полумладенческих стихов, потусторонних, удручающе многославных поэмищ, инфантильных романов и повестей, серых, плоских кинофильмов, и шумят только потому, что авторы их не чужды фронды, показывают кукиши в карманах и, тоже цитируя Ленина, отсекают это досадное для них «спору нет», замалчивают то важнейшее, что идёт после ленинского «но», то есть превращают всё в сплошной «простор», отвергают всяческое «большинство над меньшинством», декларируют одни «индивидуальные склонности»; при этом начисто игнорируется некое весьма-таки немаловажное «большинство» — читатель.

Передо мною запись выступлений читателей на недавней читательской конференции в колхозе «Приокский» Шиловского района Рязанской области. Обсуждалось нашумевшее очерковое произведение, опубликованное в одном столичном журнале.

Произведение это хвалили в печати за правду, за мужественность и за другие подобные доблести. Никакое литераторское или партийное «большинство» не оказало ни малейшего давления на явное «меньшинство» в лице автора произведения и редактора журнала. Всё было до предела свободно, просторно, инициативно.

Но вот что говорят читатели:

З. Соломатин (старший зоотехник колхоза). Автор заострил внимание на недостатках в развитии социалистического строя в деревне. Конечно, наново перестроить деревню и ни разу при этом не ошибиться невозможно. Ошибки были. Партия поправляла их: скажем, в организации планирования, в системе землепользования и т. п. Но разве они, ошибки, определяют существо нашей жизни? А в очерке от начала до конца одни недостатки. Всё, что бы ни делалось в деревне, автору не нравится... Автор не видит, как выросли люди села... Неуважительно отзывается о них и называет так, что стыдно цитировать. (Реплика из зала: «Бабёнки да мужичонки!») Бескультурье, несознательность крестьян он подчёркивает на каждом шагу.

А. Лакеева (телятница). Очерк мы читали на ферме коллективно. И надо прямо сказать, диву давались. Скучно и тоскливо стало от того, что там описано. Вроде бы и про нас пишут, и вроде совсем не про нас. Простые люди получились все некультурные, убогие, жалкие, глаз не на ком остановить. А разве в жизни так? Скажу о себе. Я имею среднее образование. В семье нас пять человек, и все мы любим читать, выписываем газеты, журналы, интересуемся литературными новинками, обсуждаем их...

Идёт, идёт конференция сельских читателей, выступают многие, и нет среди них оратора, который бы добром отозвался об очерке. Автор, редактор, публикуя очерк, радели о тёмных, обездоленных людях деревни. А эти люди в радетелях и не нуждаются, потому что давным-давно, десятки лет они уже не такие, какими их все пытаются изображать автор и редактор очерка.

Недавно я услышал по радио о том, что одна треть выходящей у нас литературы — это переводная литература. И подавалось известие сие как неимоверно радостное. Читатели из рязанского колхоза не должны, следовательно, переживать по поводу отсутствия у них хороших книг о жизни сельских тружеников. Зато они... получат прелестнейшие и до крайности им необходимые воспоминания о французской певице Эдит Пиаф, наконец-то при помощи другого издательства встретятся с душераздирающими, заполнившими буржуазный мир произведениями Агаты Кристи и с бесконечным множеством таких же книг, на которые, оказывается, находят столь дефицитную в других случаях типографскую бумагу.

...Хочется напомнить ленинское: «Издательства и склады, магазины и читальни, библиотеки и разные торговли книгами — всё это должно стать партийным, подотчётным».

Не для того, писал Ильич, мы, специалисты, срываем фальшивые вывески с утверждений о свободе творчества в буржуазном её понимании, — «не для того, чтобы получить неклассовую литературу и искусство (это будет возможно лишь в социалистическом внеклассовом обществе), а для того, чтобы лицемерно-свободной, а на деле связанной с буржуазией, литературе противопоставить действительно свободную, открыто связанную с пролетариатом литературу».

Те, кто «громче других шумел» о партийности литературы, подали нам пример подлинного понимания ленинских требований, пример действительно свободного, открытого служения рабочим и крестьянам, всему народу, партии.

Советские литераторы, верные ленинским заветам, будут и дальше идти этой единственно верной дорогой. Народу нужны книги о его жизни, о его героических делах, подвигах на войне и в мирные дни, не в тоску вгоняющие, а растящие крылья у людей; не правденка перепуганных или уставших нужна народу, а великая историческая правда строительства нового, коммунистического, какого ещё не было на земле, к какому люди прошлого могли лишь стремиться в мечтах.

Яростные атаки нашего идеологического противника иной раз тормозят процесс расцвета в литературе и искусстве, осложняют работу советских литераторов. Что ж, борьба всегда остаётся борьбой. С помощью разных испытанных дискуссий, скажем, «о словах великих и не великих», «о картах-двухвёрстках», «о четвёртом поколении» и им подобных, нашу литературу отвлекают, бывает, от главных её задач, пытаются сбить с главного её пути. Одних пишущих оглушают компрометационной критикой лихие носители «многообещающих тенденций», других сбивают с толку явно неверными присуждениями премий, третьих надолго заставляют отложить в сторону перо тенденционным замалчиванием их труда. Но всё это, понятно, временное, это лишь эпизоды и частности борьбы за литературу социалистического реализма, за народную, партийную, ленинскую литературу, за литературу, которая служит не пресыщенной героине, не скучающим снобам, а «миллионам и десяткам миллионов трудящихся, которые составляют цвет страны, её силу, её будущность».

В. И. Ленин вооружил нас острым, боевым оружием идейности. Он снабдил нас и надёжным компасом, который не даст нам сбиться с верного направления в развернувшейся в мире идейной борьбе.

К ИСТОРИИ НЕСКОЛЬКИХ СТРОК В ЛЕНИНСКОЙ СТАТЬЕ

Мы часто говорим о ленинских нормах. И хотя само по себе и сухое это слово, и ограничительное понятие «норма» не с полной точностью приложимы к творческому, революционному учению Ленина, тем не менее то, что мы хотим выразить, называя ленинские нормы, было яркой, органически присущей отличительной чертой жизни, борьбы, пламенного горения вождя пролетарской революции.

Мне думается, что одной из самых важных норм у В. И. Ленина было решительное отметание всяких иллюзий о возможности примирения непримиримого, отметание любых попыток найти некий третий путь в борьбе идеологий. Одно дело — взаимоотношения государств с различными социальными системами, вопросы их сосуществования, их жизни на международной арене, вопросы дипломатии, дипломатической тактики, и совсем другое — чистота, ясность, отчётливая определённость идей, которыми движутся государство, народ, каждый человек в отдельности.

Крупных деятелей общественной революционной мысли в России было немало; многие из них на том или ином этапе даже соратничали с Ильичём. Но, не обладая ленинской идейной убеждённостью и устремлённостью, они один за другим отбрасывались ходом истории; Ленин уходил вперёд и вперёд, а они оставались позади, путаясь в своих заблуждениях, рождённых то недооценкой революционной роли трудящихся масс, то неуверенностью и половинчатостью в тех случаях, когда доходило до практических дел, а у них к тому времени не было ничего, кроме трескучих революционных или вялых правдоискательских фраз.

Ленина никто не превзошёл в мастерстве упорной длительно-кропотливой подготовки, решительного осуществления и бескомпромиссно-твёрдого отстаивания революции. Он был по-орлиному зорок в борьбе. За казавшейся другим мелочью Ленин умел увидеть угрозу для революции и тотчас, не медля, не колеблясь, не надеясь на время, парировал часто ещё только подготавливаемый удар. Ничто Ильич не пускал на самотёк, везде и всюду требовал приложения направляющей большевистской руки. «...Завоевать власть в революционную эпоху гораздо легче, — говорил Ленин, — чем суметь правильно этой властью пользоваться».

Листая недавно страницы издававшегося Гессеном в начале двадцатых годов в берлинской эмиграции «Архива русской революции», которому вернее называться бы «Архивом контрреволюции», я наткнулся на статейку Д. Лутохина. В статейке этот автор «по личным воспоминаниям» рассказывает о том, как в 1919–1922 годах оппозиционные молодой Советской власти группки ещё не подавшихся в эмиграцию буржуазных литераторов и экономистов пытались издавать в красном Петрограде свои изданьица, о том, как они это делали и чем их старания кончились.

В начале лутохинских «воспоминаний» речь идёт о ежемесячном «Вестнике литературы». Литературным «Вестник» был только первое время, затем тихо-тихо превратился и в общественно-политический. Автор статьи, к тому времени ставший редактором «Вестника», объяснил это превращение тем, что «провозглашение нэпа породило в обществе надежды на смену политического курса». Почудился, словом, запах жареного. Задымила литературная кухня, захлопотали повара, приготовляя блюда Политических двусмысленностей. Некий М. Я. Козырев протащил два сатирических очерка. «Особенно интересно было описание им чудесного происшествия в каком-то уездном городке «Большевии», — захлёбывается от восторга бывший редактор, — местами напоминающее по силе и яркости «Историю города Глупова».

(Нам это высказывание, кстати, не местами, а целиком, напоминает антисоветские предисловия к зарубежным изданиям книжонки под названием не «Большевия», правда, а «Любимов», вышедшей из-под пера одного из недавно осуждённых советским судом литературных диверсантов.)

Введённая тогда цензура воспротивилась печатанию антисоветской стряпни. «После моих настойчивых требований разрешить помещение этих очерков, — пишет автор «воспоминаний», — подкреплённых ссылкой на положительный отзыв о литературном даровании автора (литературном! даровании! не знакомо ли и это? — В. К.) на страницах «Московской правды», мне удалось всё же отвоевать второй очерк, «Прыгунки».

Ходя по инстанциям, обманывая одних, пользуясь недостаточной зоркостью других, «отвоёвывали», просовывали в печать внутренние эмигранты и многое другое, направленное против Советской власти, против партии, её политики. Не стесняясь и даже кичась своей ловкостью, поскольку он уже был не в Петрограде, а в Берлине, автор повествует о том, как все они «работали». Вот, например, «моя маленькая рецензия на книгу профессора Опеля «Успехи хирургии», где я рекомендовал эту книгу сторонникам политических операций, не использующим ни наркоза, ни других гуманных приёмов хирургии... и указывал самую бесплодность операций над сложными социальными организмами». Не правда ли, миленько?

Ещё позже автор статьи организовал выпуск и второго журнала — «Экономист», печатного органа так называвшегося Промышленно-экономического отдела «Русского технического общества».

Вот тут-то я и обращусь к одной из статей В. И. Ленина, опубликованной в 1922 году, — к статье «О значении воинствующего материализма». Статья написана для журнала «Под знаменем марксизма», Владимир Ильич определяет ею направление в работе молодой редакции. Он констатирует, между прочим:

«У главных направлений передовой общественной мысли России имеется, к счастью, солидная материалистическая традиция. Не говоря уже о Г. В. Плеханове, достаточно назвать Чернышевского, от которого современные народники (народные социалисты, эсеры и т. п.) отступали назад нередко в погоне за модными реакционными философскими учениями, поддаваясь мишуре якобы «последнего слова» европейской науки и не умея разобрать под этой мишурой той или иной разновидности прислужничества буржуазии, её предрассудкам и буржуазной реакционности».

Автор «воспоминаний» в «Архиве» Гессена пишет: «В № 3 журнала «Под знаменем марксизма» за 22-й год Ленин разразился статьёй против «Экономиста», в которой отметил, что один молодой коммунист с восторженным отзывом принёс ему «Экономист»: коммунист этот-де или плохо читал его, или не понял».

Что же сказано у В. И. Ленина в названной мною статье?

«В заключение приведу пример, не относящийся к области философии, но во всяком случае относящийся к области общественных вопросов, которым также хочет уделить внимание журнал «Под Знаменем Марксизма».

Это один из примеров того, как современная якобы наука на самом деле служит проводником грубейших и гнуснейших реакционных взглядов.

Недавно мне прислали журнал «Экономист» № 1 (1922 г.), издаваемый XI отделом «Русского технического общества». Приславший мне этот журнал молодой коммунист (вероятно, не имевший времени ознакомиться с содержанием журнала) неосторожно отозвался о журнале чрезвычайно сочувственно. На самом деле журнал является, не знаю насколько сознательно, органом современных крепостников, прикрывающихся, конечно, мантией научности, демократизма и т. п.

Некий г. П. А. Сорокин помещает в этом журнале обширные якобы «социологические» исследования «О влиянии войны». Учёная статья пестрит учёными ссылками на «социологические» труды автора и его многочисленных заграничных учителей и сотоварищей. Вот какова его учёность:

На странице 83-й читаю:

«На 10 000 браков в Петрограде теперь приходится 92,2 разводов — цифра фантастическая, причём из 100 расторгнутых браков 51,1 были продолжительностью менее одного года, 11 % — менее одного месяца, 22% — менее двух месяцев. 41% — менее 3–6 месяцев и лишь 26% — свыше 6 месяцев. Эти цифры говорят, что современный легальный брак — форма, скрывающая по существу внебрачные половые отношения и дающая возможность любителям «клубники» «законно» удовлетворять свои аппетиты» («Экономист», № 1, с. 83).

Нет сомнения, что и этот господин, и то русское техническое общество, которое издаёт журнал и помещает в нём подобные рассуждения, причисляют себя к сторонникам демократии и сочтут за величайшее оскорбление, когда их назовут тем, что они есть на самом деле, т. е. крепостниками, реакционерами, «дипломированными лакеями поповщины». Журнальчик «Экономист» выходил тиражом в несколько сотен экземпляров, голос его был писком комара в бушующих ветках строительства нового мира на огромных просторах рабоче-крестьянской России. Но не кто иной, как комар, разносит малярию, способную в жестокой лихорадке свалить с ног миллионы людей. И Ленин, великий стратег и великий строитель, взялся за перо, чтобы без экивоков, без расшаркивания перед «умами» и «талантами», с полной прямотой и ясностью сказать господам разносчикам идейной малярии, а попросту антисоветчикам, что они реакционеры и дипломированные лакеи поповщины. Он не искал, как сказать помягче и порасплывчатей, он искал, как сказать точнее и резче, а следовательно, действенней. Он был обременён огромнейшими заботами, какие до него не испытывал ни один житель земли за всю мировую историю. Он отвечал за новый путь человечества, за гигантскую страну со всей её невообразимо сложной судьбой. И тем не менее (вернее, конечно, и тем более) он заметил, услышал отнюдь не безвредное чириканье замаскированного антисоветского журнальчика и в полный голос сказал о нём читателям, строителям новой России. Это может удивлять, поражать. Но это же и есть подлинная ленинская норма, норма убеждённого, устремлённого революционера, для которого нет мелочей, нет маловажного, незначительного, когда дело касается революции.

Статья Ленина заканчивается так:

«Марксистскому журналу придётся вести войну и против подобных современных «образованных» крепостников. Вероятно, немалая их часть получает у нас даже государственные деньги и состоит на государственной службе для просвещения юношества, хотя для этой цели они годятся не больше, чем заведомые растлители годились бы для роли надзирателей в учебных заведениях для младшего возраста.

Рабочий класс в России сумел завоевать власть, но пользоваться ею ещё не научился, ибо, в противном случае, он бы подобных преподавателей и членов учёных обществ давно бы вежливенько препроводил в страны буржуазной «демократии». Там подобным крепостникам самое настоящее место».

Это небольшой штришок из жизни В. И. Ленина, но мне кажется очень характерным. Через такие штришки с не меньшей силой, чем по его деяниям мирового масштаба, понимаешь, ощущаешь и цельную, сражающуюся, зоркую натуру создателя, первого строителя нашего государства, и те нормы, которые были подлинными нормами его жизни.

ПАРТИЯ ДУМ НАРОДНЫХ

В одну из октябрьских ночей 1941 года вдвоём с моим фронтовым другом, собирая материал для газетной корреспонденции о политруках, мы добрались до блиндажа на ивановском «пятачке» под Ленинградом.

В сорока или в пятидесяти метрах от нас в приневский глинистый грунт врылись такие же блиндажи и траншеи немцев, а мы, по солдатскому долгу презрев малоприятное соседство, вели беседу о партии, о её людях — о коммунистах. Помянулось имя Михаила Виноградова. Кто-то из офицеров сказал: «Был ранен. После госпиталя получил отпуск, но не воспользовался им, вернулся в свою роту, к своим бойцам. Командира у них убили, так политрук Виноградов несколько дней и командира заменял. Пока нового не прислали».

«Душевный человек, — дополнил солдат возле телефонного аппарата. — В бою всегда первый. Только я на него сердце имею». — «Что так?» — поинтересовались мы. «А то. Составляли у нас штурмовую группу, дзот тут один фрицевский ликвидировать. Товарищ политрук и скомандовал: «Коммунисты, два шага вперёд!» Ну, партийцы наши, понятно, шагнули. С ними и я. А он: «Ты куда, — говорит, — Вахромеев! Ты, брат, беспартийный. Вернись-ка в строй». Вот так...»

Мы разговорились. Что потянуло беспартийного двадцатидвухлетнего паренька в общую шеренгу с коммунистами? Он же отлично знал, что не на прогулку в Ленинград их приглашали, а на смертный бой с пулемётной точкой врага, забронированной, надёжно вкопанной в землю.

Он не был златоустом, молодой ленинградский солдат; толком он нам ничего и не объяснил. Он только пожимал плечами в дымном свете соляровой коптилки да улыбался улыбкой, которая как бы говорила: «Ну а как же иначе-то?..»

И мы, может быть впервые, подумали в ту ночь о том, что коммунистом человек становится задолго до получения партийного билета. В партию его ведёт притягательная сила её идей, которые всю жизнь человеческую наполняют новым, волнующим содержанием, превращают человека в творца, в революционера, и получением билета только завершается его дорога в партийные ряды, начатая под могучим воздействием идей марксизма-ленинизма, идей самого справедливого и для всех народов самого желанного переустройства мира на земле.

Как только человек научился думать, он начал мечтать. Мечта о справедливости, о свободе рождала в народах красивые сказания о богатырях, об умнейших из умнейших, об отважнейших из отважнейших, которые непременно побеждают зло, побеждают носителей зла — всех горынычей, угнетателей и людоедов, разрушают их замки с подземными темницами и открывают людям путь к солнцу. И не объясняется ли поражающая мир победоносная мощь нашей Коммунистической партии тем, что её марксистско-ленинское учение вобрало в себя тысячелетние народные думы, научно обосновало их правомерность и указало пути к претворению мечты в реальность.

В конце прошлого и в начале нынешнего столетия семейство последних Романовых вздрагивало при каждом ударе очередной эсеровской бомбы. Оно и понятно. Бомбы рвали губернаторов, полицмейстеров, крупных и средних чиновников. Одна из них поразила насмерть даже родного дядю царя. Державное семейство в панике окружало себя шпиками, казачьими сотнями, заборами, казармами, всё дальше и дальше прячась от бомбистов. Но смекалистые жандармские умы доказывали царю-батюшке, что неизмеримо страшнее бомб те «тихие», никого не бомбящие кружки, которые собираются в рабочих жилищах за Невской заставой, на Выборгской стороне, в переулках вокруг Путиловского и читают — всего только читают! — книжки да спорят о прочитанном. И «батюшка», почувствовавший, где главная опасность для его трона, расправлялся с теми, кто «читал книжки», ещё свирепее, чем с теми, кто швырялся бомбами. Сила вызревающих идей была грознее силы бомб.

Во все века пути мечтателей были тернисты. Мечтатели шли через застенки, через костры инквизиции, через изгнания, под насмешки «здравомыслящих», под злобный лай завистников, под градом камней. Создатель нашей партии, вырастивший её из тех «читающих» кружков, Владимир Ильич Ленин был одним из величайших мечтателей мира. Гибель брата от рук царских палачей, преследования в пору студенчества, тюрьмы, слежки, ссылки, отступничество одних, кого он считал единомышленниками, прямое предательство других, безудержная клевета на него и на верных ему ленинцев-большевиков — через что только не прошёл удивительный человек этот за свою, в сущности, очень короткую жизнь.

И когда член партии — то ли было на фронте, то ли сейчас — по призыву «Коммунисты, вперёд!» решительно делает свой шаг, он научился этому у Ленина.

Было необычайно сложное время с марта до октября 1917 года. Сколько различных партий судорожно хватались в те месяцы за штурвал политической и государственной власти в развалившейся огромной стране. Кадеты, радикал-демократы, правые и левые эсеры, меньшевики, какие-то «беспартийные» социалисты, плехановцы, просто «правые» и просто «левые», просто монархисты... Всё это шумело, гремело, металось меж Мариинским дворцом и Таврическим. А Ленин через непроваримую политическую кашу грозового лета настойчиво и убеждённо вёл свою большевистскую партию, тогда ещё очень немногочисленную, к пролетарскому Октябрю.

Мечта о народном счастье — она грандиозней всех иных мечтаний, фантастичней самых фантастических фантазий. Сам в общем-то безудержный фантаст, Уэллс, при всём добром желании, не смог подняться до уровня гениальной мысли Ильича. «Кремлёвский мечтатель» — это же было написано им с явным снисхождением. Чтобы понять Ленина, английскому писателю не хватало одного: заглянуть в душу народов Советской России.

Мне пришлось как-то читать старую листовку, выпущенную «правительством Северо-Западной области России» в дни наступления Юденича и Родзянко на революционный Петроград. Листовка была обращена к красноармейцам. «Армия Деникина приближается к Москве, — говорилось в ней. — Ею взят Воронеж и ряд других городов. Отдельные части её вступили в Тульскую губернию. Колчак наносит красным поражение за поражением. Поляки взяли Двинск и Полоцк. Псков накануне падения. Пути к Петрограду расчищены».

Очертания белых фронтов, охвативших Республику Советов, набросаны довольно верно. Положение было до крайности тяжёлое. Защитники Питера знали это и без белогвардейских разъяснений. Они сражались голодными и плохо одетыми. Но мог ли тем не менее их поколебать истошный крик белых: «Бросайте оружие, расходитесь по домам! Гибель коммунистов близка!»? Сделать это — значило расстаться с мечтой о свободе, о радости, о счастливой жизни и вновь возвратиться под сапог помещика, в кабалу к фабриканту, к мрачным будням прежнего существования. Дождём сыпались листовки с аэропланов Юденича, но никто в стане революции не бросал оружия и не расходился по домам. По домам, если только чужбину можно было назвать домом, пришлось вскорости разбежаться всей разгромленной армии «северо-западного правительства» господина Лианозова.

Сегодня уже никто не кричит нам: «Бросайте оружие! Гибель коммунистов близка!» Многое, очень многое изменилось почти за полвека. Но, как всегда, неизменной осталась верность партии народной мечте о счастье. Осуществление этой мечты поставлено на широкую государственную ногу, ей подчинены все народнохозяйственные планы; о том, как она осуществляется, регулярно сообщает народу Центральное статистическое управление в полугодовых и годовых сводках.

Выращенный партией гордый советский человек ощутил своё безграничное могущество, и нет сегодня предела его мечтам. Маяковский когда-то схватился за перо, чтобы в стихах выразить радость по поводу вселения одного рабочего в новую квартиру. Обыденностью стали сейчас в городах новые огромные кварталы, в которых тысячи, десятки тысяч новосёлов. Ленин мечтал о сотне тысяч тракторов для деревни. Сквозь бесчисленные миллионы километров космического пространства строгим маршрутом идёт в эти дни ракета к Марсу.

Сегодня мы не штурмуем дзоты, сегодня мы с головою в кипучем мирном труде. Но и сегодня во всех случаях жизни одним из главных условий победы остаётся: «Коммунисты, вперёд!» — и те, что с партбилетом, и те, что ещё на пути к его получению. Разве же случайность, что первым разведчиком космоса, первым человеком, преодолевшим земное тяготение, оказался коммунист? «А как же иначе! — скажет не только любой из бригады наших прославленных космонавтов, но и каждый советский человек. — Это же само собой разумеется».

Ни дзотов, ни надолб, ни цепких колючих спиралей нет уже у нас на дороге. Но есть впереди неизведанное, незнакомое. Живёт ещё косность, обывательская неприязнь к переменам, ко всему новому. И там, где приходится преодолевать старое, отживающее, где надо отстаивать революционные, ленинские позиции, там иной раз и брань послышится из-под обывательской подворотни, и клевета зашуршит змеиным языком, и шельмование пойдёт в ход. Что ж, перед нами незабываемый пример Ильича. На вождя революции выливали ушаты грязи, кричали о золоте кайзера, о запломбированном вагоне, выдумывали всё, что могли, а он шёл и шёл к Октябрю.

Награда коммунисту не шум аплодисментов, а взятое в боях и в труде благо народа, осуществление древней мечты человека о радостной жизни на земле.

Полтора месяца назад в Киргизии гостила группа писателей Российской Федерации. На берегу озера Иссык-Куль нам показали плодовый сад колхоза «Кзыл-Бирлик». Прекрасные молодые яблоньки, отягощённые плодами, красовались среди нагромождений камней, смытых вешними потоками с ближних гор. Яблок так много, и такие они яркие, что в саду от них весь день розово, как на утренней заре. «Этот сад семь лет назад заложил товарищ Джоломанов, — сказали нам. — Прежний председатель. Он умер».

Он умер... Но живой памятник его всё разрастается. При Джо- ломанове сад имел площадь в пятьдесят пять гектаров, а сегодня сто десять. Чтобы породить этот зелёный плодоносящий мир, понадобился величайший и вдохновеннейший труд. Каждая пядь земли отвоевывалась от камней, от горных наносов, от почвенного засоления, от безводья. Коммунист Джоломанов шёл впереди в этой яростной борьбе с природой. И так везде, где мы сегодня видим цветение, расцвет, вчера шла битва за это. В тех битвах первыми были, как всегда, коммунисты. Не все они сегодня среди нас, многие уже сделали своё дело на земле. Но памятью о них — цветение, рост, плодоношение нашей Родины.

Да, многое, многое изменили ленинцы за сорок пять лет. Но неизменной осталась их верность народу, их готовность в любой, в самый трудный час откликнуться на зов: «Коммунисты, вперёд!» Для этого они и вступали в партию — не для спокойной жизни, не для благодушествования, а для битв, для борьбы, для горения. Так было в те далёкие годы, когда только за одну принадлежность к партии большевиков люди шли в ссылку и даже на эшафот. Так было в боях Октября, в дни Великой Отечественной войны. Так есть и сегодня, когда человек с партбилетом в кармане подымается к звёздам, обживает пустыни, садит сады на каменных склонах горных хребтов, перехватывает шальные реки плотинами и оберегает границы социалистического мира.

Никто в мире уже не говорит о нас с кривой ухмылочкой: «Мечтатели!»

Но мы именно мечтатели, по-прежнему мечтатели. И в этом наша сила.

ЛЕНИН НА ТРИБУНЕ

Феоктист Березовский

ЛЕНИН НА ТРИБУНЕ

Это было 29 апреля 1918 года. Заседание ВЦИК в помещении Политехнического музея. На повестке: «Очередные задачи Советской власти». Докладчик — Владимир Ильич Ленин.

Большая и хорошо освещённая аудитория быстро заполнялась делегатами. А балкон давно уже был переполнен публикой, среди которой преобладали серые солдатские гимнастёрки и чёрные рабочие куртки. Но и в гимнастёрках нетрудно угадать рабочих, вернувшихся с фронта. Кое-где мелькали шляпки и белоснежные сорочки.

И внизу и на балконе сплошной гул.

Шляпки на балконе озираются и молчат. Гудят гимнастёрки и куртки:

— Папаша сегодня!.. Слышь... папаша!

— Ильич?

— Ну да... а как же!

— Покажет соглашателям!

В проходах между рядами суетливо бегают делегаты.

Наклоняются к сиденьям, жестикулируют.

Мой сосед, сибиряк, глядя в президиум, перечисляет несколько лиц:

— Вот эта... смуглая... кутается в воротник... Спиридонова... А этот... в расстёгнутой тужурке Свердлов. А тот вон... беленький... юркий...

Сосед не успел окончить фразу: внизу неожиданно раздались аплодисменты, сначала жидко, потом сильней и сильней.

Аплодисменты быстро перекинулись к нам на балкон, а через минуту аудитория снизу доверху дрожала от рукоплесканий.

В первый момент я не понял, в чём дело. Видел, что из боковой двери на кафедру быстро вошёл человек: небольшого роста, в потёртом демисезонном пальто, в приплюснутом картузе, не то с папкой, не то с портфелем в руках.

Аудитория бурно и несмолкаемо гремела аплодисментами. А вошедший, не обращая внимания на эту бурю аплодисментов, быстро снял с себя и бросил куда-то за стол картуз, пальто, портфель, в то же время шутливо о чём-то говоря со Свердловым.

Мой сосед пояснил:

— Ленину аплодируют, любят его...

Сотни восторженных, искрящихся глаз впились в одну точку в президиуме. Аплодировали долго, ожесточённо.

Я тоже впился глазами в фигуру Ленина. Я искал на сцене сказочного героя.

А там, около небольшой группы, стоял внешне самый обыкновенный человек со смеющимся лицом, маленький, коренастый, в поношенной пиджачной паре, в белой мягкой манишке, с тёмным галстучком. Движения головы и рук его были быстрые, часто меняющиеся.

Свердлов подошёл к своему столу в центре президиума, позвонил и громко объяснив об открытии заседания, прочёл повестку.

Потом сказал:

— Слово предоставляется председателю Совета Народных Комиссаров — товарищу Ленину.

Опять бурный взрыв аплодисментов.

Владимир Ильич с бумажкой в руках, быстро обошёл длинный стол президиума и стал сбоку, около кафедры.

Наступила тишина...

Много приходилось мне слышать докладов и многих общепризнанных ораторов. Но тут... все мои понятия о докладах и все представления об ораторских приёмах перевернулись. Поражала необычайная простота оборотов речи Ленина, глубина и меткость определений, которые гвоздями входили в сознание слушателя. Эти мысли долго сверлили мозг, — спустя месяцы и годы.

Поражало, что Владимир Ильич как будто не докладывал, а просто интимно беседовал с одними, журил других и бичевал третьих.

Ни одной партии он как будто не упоминал. Но чувствовалось, что подчёркивания отдельных мест доклада заставляет гореть восторгом глаза большевиков, пришибали анархистов и уничтожающе действовали на меньшевиков и эсеров.

Обращала внимание и ещё одна особенность речи Владимира Ильича, которой я не замечал ни у одного из известных мне ораторов ни до, ни после товарища Ленина: его речь была отточена до мельчайших подробностей, не смотря на всю остроту и непосредственность тех чувств, которые вкладывал Владимир Ильич в доклад и подчёркивал интонацией своего голоса.

Этот голос вызывал напряжённое деловое внимание аудитории.

Вот ленинский голос зазвучал тревогой и ненавистью к тем, кто разрушал и саботировал великое дело освобождения трудящихся.

И ненависть загоралась огнём во взглядах людей, одетых в серые гимнастёрки и чёрные куртки.

Деловое напряжение слушателей сменялось ощущением огромной ответственности, которую взваливал на свои плечи пролетариат и его классовая власть.

Конец доклада был насыщен такой уничтожающей иронией к врагам рабочего класса, что тишина аудитории то и дело прерывалась взрывами заразительного смеха.

Казалось, что Ленин стёр, уничтожил, похоронил своих противников до их выступлений.

Аудитория откликнулась долгими, оглушительными аплодисментами.

Ленин не только говорит и бросает в аудиторию свои пламенные мысли — нужные, государственные. Нет, он ещё и впитывает в себя и переводит на свой раскалённый язык то невидимое и неуловимое, что несётся к нему напряжённым электрическим током от тысячной аудитории, что струится из глаз этой чёрно-серой громады внизу и на балконе.

Годы и перемежающиеся события стёрли в моей памяти многое из того, что говорил Ильич. Но навсегда врезалось в память огненная мысль, пронизывающая доклад:

«Советской России придётся пережить период гражданской войны и строительства социализма, прежде чем она приступит к коммунистическому переустройству общества.»

Ленин знал глубочайшие тайники человеческой души и находил в ней отклик тому, что наболело у него, что копилось в измученных, истерзанных сердцах миллионов простых людей.

В его словах, в его голосе звучала неоспоримая большевистская правда.

Но вот затихла буря аплодисментов. Начались прения.

Крикливо и малоубедительно прозвучало выступление эсера Камкова.

Точно осенний шорох листьев прошуршал шипящий голос меньшевика Мартова.

Что-то прокричал седовласый и костлявый анархист Ге, размахивающий руками.

Владимир Ильич сидел около стола на углу, писал на листке бумаги и часто, поднимая одну бровь, смотрел на оппонентов. Иногда улыбался и крутил головой, как бы говоря: «Ну и городит!» И тотчас же склонялся к листку бумаги и быстро, быстро записывал.

Когда говорил и размахивал длинными руками седовласый старик анархист, Владимир Ильич несколько раз откидывал голову назад и беззвучно смеялся.

Наконец кончились и речи.

Владимир Ильич снова впереди стола с бумажкой в руках.

Казалось, в этой огромной, переполненной людьми аудитории рассыпаются огненные искры, бороздят аудиторию воспламеняющие молнии.

И опять обращало внимание умение Ильича строить речь. Слушатель не утомляется, а громко и добродушно хохотал, когда Ленин жестоко высмеивал левых эсеров и анархистов, а когда Ленин гневно бичевал меньшевиков и правых эсеров, а они отбивались репликами с мест, аудитория отвечала им криками, стуком ног и грозным рёвом голосов. Особенно бушевал балкон. Он бушевал, как море в непогоду.

По временам казалось, что вся эта чёрно-серая громада людей сорвётся с балкона, ухнет через барьер на голову своих врагов и разорвёт их в клочья.

Но звонок и громкий властный голос товарища Свердлова вовремя останавливают гневно бушующую стихию.

А Владимир Ильич по-прежнему спокойно стоит с бумажкой в руках и как-то по-особому добродушно иронически улыбается. Глаза его весело искрятся, точно говорят: «Не сердитесь, товарищи рабочие! Пусть эсеры пошумят! Нам это не страшно...»

Но вот закончилось заключительное слово Владимира Ильича.

Охваченный бурей неповторимых переживаний и ощущений от выступления Ильича, медленно спускался я с балкона и шёл к выходу.

Помню густую тесную толпу, выносившую меня в стихийном потоке на улицу. Вокруг меня горели энтузиазмом глаза.

То там, то здесь звучали короткие фразы:

— Не выдал папаша!..

— Поддержал!

— Долго не забудут меньшевики и эсеры...

— Ещё бы!... Ильич-то?! Он, брат, покажет!

Толпа медленно растекалась по тротуарам.

Мне вспомнился ещё случай.

На VIII съезде Советов, кажется, в заключительном слове по докладу Совета Народных Комиссаров, Владимир Ильич бичевал международный капитал и, обращаясь к ложам иностранных представителей, ядовито его высмеивал.

Делегаты съезда хохотали и шумно аплодировали Ленину.

Взглянув на дипломатическую и журналистскую ложи, я был поражён.

Обнажив золотые зубы до ушей, иностранцы тоже долго и шумно аплодировали Ленину.

И. В. Сталин,

В. А. Кочетов, Ф. А. Березовский

Стихотворения:

В. В. Маяковский, С. А. Есенин,

В. И. Лебедев- Кумач, и др.

РЕДАКТОРСКАЯ ГРУППА:

Екатерина Богатырёва, Виталий Евстигнеев, Марат Удовиченко, Андрей Садовский, Юлия Опарина

Художники: Екатерина Симуни и Дмитрий Баранников Вёрстка: Виталий Евстигнеев

КОНТАКТЫ

Все права на данную книгу серии «СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ» принадлежат ИП УДОВИЧЕНКО М. С. ПИ № ФС77 69804 от 18 мая 2017, а также всем участникам редакторской группы книги.

Подписано в печать 08.02.2024. Формат 60х88 ¹⁄₁₆. Издатель Англинова Л. Н.

194358, Санкт-Петербург, ул. Николая Рубцова, д. 9 Отпечатано в типографии ООО «Литография Принт» 191119, Санкт-Петербург, ул. Днепропетровская, д. 8, оф. 14www.litobook.ru info@litobook.ru +7 (812) 712-02-08

Примечания

1

Луораветлан — настоящий человек. Самоназвание тундровых чукчей

Content

О Ленине

ПРЕДИСЛОВИЕ

СТИХИ О ЛЕНИНЕ

Владимир Маяковский

ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ!

МЫ НЕ ВЕРИМ!

КОМСОМОЛЬСКАЯ

РАЗГОВОР С ТОВАРИЩЕМ ЛЕНИНЫМ

Михаил Светлов

ЛЕНИН СМОТРИТ НА НАС

Василий Иванович Лебедев-Кумач

«ВЕЛИКИЙ ОБРАЗ»

Хута Берулава

ЛЕНИНУ

Маргарита Алигер

ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Сергей Смирнов

ЛЕНИНУ

Дмитрий Гулиа

О ЛЕНИНЕ

Гафур Гулям

ПАМЯТНИК ЛЕНИНУ НА ВОСТОКЕ

Григорий Санников

ЛЕНИН И УЭЛЛС

Николай Полетаев

ПОРТРЕТОВ ЛЕНИНА НЕ ВИДНО...

Александр Жаров

ЛЕНИН НА ТРЕТЬЕМ СЪЕЗДЕ РКСМ (ВЛКСМ)

Сергей Есенин

КАПИТАН ЗЕМЛИ

ЛЕНИН

Егише Чаренц

ЛЕНИН

ЛЕНИН И АЛИ

Валерий Брюсов

ЛЕНИН

Акоп Акопян

В. И. ЛЕНИН

Муса Джалиль

ЛЕНИНЦЫ

Михаил Исаковский

«ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА»

ДУМА О ЛЕНИНЕ

101-й ГОД

Эдуард Багрицкий

1924

Галактион Табидзе

ЛЕНИН

Демьян Бедный

СНЕЖИНКИ

Борис Корнилов

ПАМЯТНИК ЛЕНИНУ

Павел Васильев

ПЕСНЯ О ЛЕНИНЕ

Савва Голованивский

ЛЕНИН В СМОЛЬНОМ

Кадыр Даян

СКОРБЬ И ЛЮБОВЬ

Фёдор Тынэтэгын

РАНЬШЕ И ТЕПЕРЬ

Арсений Тарковский

ЧЕМ БОЛЬШЕ ЛЕТ ЛОЖИТСЯ МНЕ НА ПЛЕЧИ...

Ладо Асатиани

КНИГА ЛЕНИНА

Степан Щипачев

ЛЕНИН

ДОМИК В ШУШЕНСКОМ

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЛЕНИНА

Саломея Нерис

ЛЕНИНА ЛИЦО — ЛИЦО РОДНОЕ

Максим Рыльский

ПОРТРЕТ ЛЕНИНА

Якуб Колас

ЖИВЁТ СРЕДЬ НАС ГЕНИЙ

Семён Кирсанов

ЧИТАЯ ЛЕНИНА

Георгий Леонидзе

ЛЕНИН В ГРУЗИИ

Аркадий Кулешов

ЖИВОЙ ЛЕНИН

Гамзат Цадаса

ЛЕНИН

Расул Рза

ЛЕНИН

Самед Вургун

ЧИТАЯ ЛЕНИНА

Дебора Bааранди

В СИБИРИ

Василий Казин

ВЕЛИКИЙ ПОЧИН

Вадим Шефнер

КОГДА МНЕ БЫЛО ДЕВЯТЬ ЛЕТ...

Андрей Малышко

НЕ ОДНОГО ОН ПРИНЯЛ ХОДОКА...

Петрусь Бровка

ДЕКРЕТ ЛЕНИНА

Расул Гамзатов

ГОРЦЫ У ЛЕНИНА

Давид Самойлов

ЕГО CЛOВO

Петру Заднипру

ОДНОСЕЛЬЧАНИН

Кайсын Кулиев

ГОРСКАЯ ПОЭМА О ЛЕНИНЕ

Константин Ваншенкин

ЛЕНИНСКИЙ ПОРТРЕТ

Аркадий Клабуков

У ЛЕНИНА

Сильва Капутикян

ТВОЙ ПАМЯТНИК

Хазрет Ашимов

У КАРТЫ

Олжас Сулейменов

В ПАРКЕ КУЛЬТУРЫ И В СКВЕРЕ

Пимен Панченко

ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ

Владимир Маяковский

ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН

СТАЛИН О ЛЕНИНЕ

Сталин Иосиф

О ЛЕНИНЕ Статья к 50-летию со дня рождения Ленина

ЗАМЕТКИ

СТАТЬИ КОЧЕТОВА

Кочетов Всеволод

НАШ КОМПАС

К ИСТОРИИ НЕСКОЛЬКИХ СТРОК В ЛЕНИНСКОЙ СТАТЬЕ

ПАРТИЯ ДУМ НАРОДНЫХ

ЛЕНИН НА ТРИБУНЕ

Феоктист Березовский

ЛЕНИН НА ТРИБУНЕ

Примечания