Юй Хуа

ЖИТЬ

Предисловие к китайскому изданию

Настоящий писатель всегда пишет для собственного сердца, только сердце может доподлинно сказать ему, насколько возвышенна и примечательна его личность. Сердце позволяет писателю понять себя, а, поняв себя, он понимает мир. Я уверился в этой истине много лет назад, но тот, кто захочет следовать ей, должен знать, что обрекает себя на изнурительный труд и долгое мучение: ведь сердце не всегда раскрыто, намного чаще оно запечатано, и лишь работа, неустанная работа может распахнуть сердце, привести к озарению, подобному лучам восхода во мраке, и только тогда внезапно приходит вдохновение.

Долгое время мои произведения вырастали из напряженных отношений с действительностью. Я погружался в глубины воображения, но в то же время мною неусыпно руководила реальность. Я отчетливо чувствовал, как раздваиваюсь, и не мог обрести цельность. Я желал стать или сказочником, или чистым бытописателем. Если бы мне удалось стать тем или другим, думаю, это сильно облегчило бы мучения моего сердца, но и сил у меня оказалось бы куда меньше.

На деле я лишь сумел стать таким писателем, каков я есть сегодня. Я пишу только для сердца, мое творчество не от рассудка, и именно поэтому я долго был писателем злым и холодным.

С этой трудностью столкнулся не я один: почти все крупные писатели состоят с реальностью в сложных отношениях, и действительность начинает сверкать и искриться под их кистью, лишь когда они посмотрят на нее издалека. Нужно понять, что хотя эта реальность излучает притягательную силу, но она уже успела покрыться краской вымысла и наполниться авторской фантазией. Подлинную реальность, то есть реальность, окружающую писателя, трудно понять, с ней сложно ужиться.

Жизнь писателя, который стремится отобразить действительность, окружающую его с утра до вечера, часто становится невыносимой; реальность, крутящаяся возле нас, словно рой пчел, едва ли не всегда жужжит нам об уродстве и коварстве. То-то и удивительно, что уродство почему-то всегда рядом, а красота где-то на горизонте. Иными словами, человеческие любовь и сочувствие зачастую не более чем движения души, а до обратных им проявлений рукой подать. Поэт сказал: человечеству не вынести слишком много правды. Есть и такие писатели, что всю жизнь разрушают свои напряженные связи с действительностью; лучше всего это удалось Фолкнеру, он нашел гармоничный путь: описывая промежуточные вещи, сочетая красоту и уродство, погрузил действительность американского Юга в контекст истории и культуры и пришел к подлинной литературной реальности, соединяющей прошлое с будущим.

Некоторые писатели-неудачники тоже рисуют действительность, но под их кистью раскрывается лишь какая-то одна ее сторона; это застывшая, мертвая действительность. Им не видно, откуда человек взялся и куда он идет. Когда они говорят о своих персонажах, не забывая ни единой мелочи, мы чувствуем, как они погрязают в этих мелочах. Такие писатели не пишут, а записывают.

Я сказал, что мои отношения с действительностью напряженны; если же серьезнее, я всегда смотрел на нее как на врага. Но со временем гнев мой иссяк, и я начал понимать, что настоящий писатель ищет истины — истины, исключающей нравственную оценку. Миссия писателя не в том, чтобы негодовать, обвинять и разоблачать, а в том, чтобы показывать людям возвышенное. Возвышенное здесь означает не чистую красоту, а остраненность, достигаемую пониманием всех вещей, одинаково человечное отношение к доброму и дурному, сочувственный взгляд на мир.

Именно в таком настроении я услышал американскую народную песню «Старый раб». Раб, о котором поется в песне, прожил горестную жизнь, пережил всех своих родных, но сохранил доброе отношение к миру и ни словом никого не упрекнул. Песня глубоко меня тронула, и я решил написать об этом роман — этот самый роман, — написать о стойкости человека перед невзгодами, о светлом взгляде на мир. И я понял: человек живет, чтобы жить, и ни для чего более. Я знаю, что написал возвышенный роман.

ЖИТЬ

Когда я был на десять лет моложе, я занялся привольным ремеслом собирателя народных песен. Все лето я, словно бездомный воробей, странствовал по деревням среди хижин и просторов, полных пением цикад и солнечным светом. Мне нравился горький крестьянский чай. Ведро с ним ставили под дерево на кромку поля, и я не раздумывая осушал плошку, подернутую чайным налетом, наполнял до краев свой чайник и после чинной беседы с работавшими в поле мужчинами величественно удалялся, сопровождаемый девичьим хихиканьем. Как-то я целый день проболтал на бахче со старым сторожем. Никогда в жизни не ел я столько арбузов. Я стал прощаться, поднялся и вдруг ощутил, что меня, как беременную, не держат ноги. Потом я сидел на пороге с новоиспеченной бабушкой, а она, плетя сандалии из соломы, пела мне «Тяжела десятый месяц». Больше всего я любил в сумерки смотреть со двора, как крестьяне льют колодезную воду, чтобы прибить к земле клубящуюся пыль. В верхушках деревьев сверкало уходящее солнце, я обмахивался чьим-нибудь веером, ел их соленья солонее соли, смотрел на молодых женщин и говорил с мужчинами.

На голове у меня была широкополая соломенная шляпа, на ногах тапки, сзади с ремня свисало полотенце, хлопавшее по заду, точно хвост. Целыми днями, зевая во весь рот, я шлепал по тропинкам меж полей, поднимая пыль столбом, будто проехал грузовик.

Так я шлялся по всей округе и уже не различал, где был, где не был. Войдя в деревню, я часто слышал, как дети орут:

— Опять пришел зевака!

И деревенские понимали, что к ним вернулся человек, который рассказывает охальные сказки и поет тоскливые песни. На самом деле и охальным сказкам, и тоскливым песням научился я у них. Я знал, чтó они любят, и, конечно, любил все то же самое. Однажды я увидел, как старик, весь в синяках, сидит и плачет на краю поля. Горе переполняло его; заметив, что к нему идут, он поднял голову и заплакал еще громче. Я спросил, кто его так разукрасил, и он, соскребая грязь со штанины, пожаловался, что это непочтительный сын. На вопрос, за что его побили, старик ответил лишь невразумительным мычанием, и я сразу понял, что он полез к невестке. В другой раз я ночью шел с фонариком и выхватил из тьмы два голых тела у пруда, одно на другом. Под моим лучом они замерли совершенно неподвижно, только чья-то рука почесала чью-то ногу. Я быстро погасил фонарь и удалился. Во время полдневной страды я заглянул в поисках питья в распахнутую дверь какой-то хижины, и вдруг путь мне преградил беспокойный человек в трусах, который отвел меня к колодцу, заботливо набрал целую бадью, после чего мышью юркнул обратно в дом. Подобное случалось на каждом шагу, почти в таком же изобилии, что и песни, и, глядя на зеленеющую кругом землю, я все более понимал, отчего хлеба так колосятся.

В то лето я чуть не влюбился: повстречал прелестную деревенскую девочку. Ее темное от солнца личико до сих пор стоит у меня перед глазами. Она сидела с завернутыми штанинами на зеленом берегу реки и, вертя в руках бамбуковую палку, пасла упитанных уток. Ей было лет шестнадцать-семнадцать. Когда я подсел к ней в тот жгучий полдень, она робела, улыбалась, низко пригибала голову, и я заметил, что она тайком раскатала штанины и зарыла босые ноги в густую траву. Я разглагольствовал, как возьму ее с собой и она увидит мир. Она то радовалась, то пугалась. Я воспарил духом и верил в каждое свое слово. Просто чувствовал, что мне с ней хорошо, и не думал, что будет дальше. Но тут показались трое ее старших братьев, могучих, как волы, и я понял, что пора сматывать удочки, иначе придется жениться.

Старика по имени Фугуй я повстречал в самом начале лета. День был в разгаре, я остановился в тени дерева с пышной листвой. Хлопок уже собрали, несколько женщин, повязанных платками, рвали хлопковые стебли и, тряся задами, отряхивали с корней комья глины. Я снял соломенную шляпу, достал из-за спины полотенце, вытер с лица пот, лег, подложив под голову заплечный мешок, и закрыл глаза.

Тот, кем я был десять лет назад, проспал между листвой и травой целых два часа. На ноги мне вскарабкалось несколько муравьев, но мои пальцы и сквозь крепкую дрему настигли их и согнали. Потом мне привиделось, что я вышел к реке и услышал гулкие крики старика, толкающего вдалеке плот. Вырвавшись из пределов сна, я и наяву услышал звонкие крики. Я встал и увидел на соседнем поле старика, вразумлявшего вола.

Наверное, старый вол притомился от пахоты: он опустил голову и долго стоял не двигаясь. Идущий за плугом голый по пояс старик был явно недоволен таким отношением к делу. Я услышал, как он громко выговаривает волу:

— Вол должен пахать землю, собака сторожить дом, монах собирать подаяние, петух будить на рассвете, женщина прясть. Ты знаешь вола, который не пашет? Это древний обычай, и не нам с тобой его менять. Пошли, пошли.

Утомленный вол как будто устыдился криков старика и потащил плуг дальше.

Спины у старика и вола были одинаково черные. Оба они уже вступили в осень жизни, но вспаханное ими черствое поле вздымалось волнами, словно река. Затем я услышал хриплый, берущий за душу голос старика. Он запел песню прежних дней. Сначала шло долгое протяжное вступление, а потом слова:

Государь решил взять меня в зятья,

Но в далекий путь не поеду я.

Ехать далеко, поэтому, видите ли, он не хочет породниться с государем. Самодовольство старика рассмешило меня. Наверное, вол замедлил шаг, и хозяин снова крикнул:

— Эрси и Юцин не ленятся. Цзячжэнь и Фэнся работают хорошо. И Кугэнь молодец.

Как может быть у одного вола так много имен? Я подошел поближе и спросил старика:

— Сколько же имен у твоего вола?

Старик встал, оперся на плуг, осмотрел меня с ног до головы и спросил:

— Ты из города?

— Да, — кивнул я.

Старик гордо заметил:

— Я сразу понял!

— Откуда же у вола столько имен?

— Всего одно — Фугуй.

— Но ведь ты только что назвал его несколькими именами!

Старик улыбнулся и с таинственным видом поманил меня к себе, но, когда я подошел, вдруг заколебался. Увидев, что вол поднял голову, он наказал ему:

— Не подслушивай, опусти башку.

И вол опустил голову. Тогда старик прошептал:

— Я боюсь, он поймет, что пашет один. А так он слышит имена, думает, что другие волы тоже пашут, и работает живее.

На его смуглом лице, освещенном ярким солнцем, от хитрой улыбки задвигались морщины, забитые грязью и похожие на дорожки, бегущие средь полей.

Потом старик сел рядом со мной под густую листву и в тот полдень, полный солнечного света, рассказал мне свою историю.

Сорок лет назад здесь часто расхаживал мой отец. Одежда на нем была из черного шелка, руки он всегда закладывал за спину. Выходя из дома, он говорил моей матушке:

— Пойду пройдусь по своей земле.

Работники, завидев его, почтительно складывали руки, не выпуская из них мотыг, и говорили: «Здравствуй, хозяин».

Когда он приходил в город, его называли там «господин». Отец мой был человек с положением, но на горшок ходил как любой голодранец. Вернее, ночного горшка рядом с кроватью он терпеть не мог, ему, как скотине, нравилось облегчаться на приволье. Каждый день под вечер отец, рыгая, почти квакая, от сытости, выходил из дома и неспешно направлялся к отхожему корыту за околицей.

Он брезговал садиться на грязный край корыта, забирался на него с ногами. Дерьмо у него было такое же засохшее, как он сам, выходило тяжело, и всем было слышно, как он там кряхтит и охает.

Так он справлял нужду несколько десятков лет, и даже в шестьдесят с лишком мог подолгу просиживать над корытом на своих жилистых птичьих лапках. Ему нравилось смотреть, как тьма постепенно накрывает его поля. Моя дочка Фэнся[1] в три-четыре года бегала за околицу смотреть, как дедушка тужится; отец был уже все-таки стариком, ноги у него подрагивали, и Фэнся спрашивала:

— Дедушка, ты почему качаешься?

Он отвечал:

— От ветра.

Тогда мы еще не разорились, семья Сюй владела полутораста му земли — отсюда до труб того завода все было наше. Нас с отцом везде называли барчуком и старым барином. В нашей походке слышалось звяканье медяков. Я женился на дочери городского торговца рисом, тоже из богатых. Когда богатый женится на богатой, деньги ссыпаются в кучу, монеты звенят о монеты — я не слышал этого звона уже сорок лет.

Я разорил нашу семью. Отец называл меня щенком, недостойным сыном. Несколько лет я учился в частной школе; больше всего я радовался, когда учитель в длинном халате вызывал меня читать. Тогда я поднимался с «Тысячесловием», прошитым и переплетенным веревкой, и обращался к нему:

— Слушай внимательно, как отец читает!

Дряхлый учитель говорил моему отцу:

— Ваш сынок вырастет большим шалопаем.

Ты уже с детства пропащий — так отец мне говорил. А учитель добавлял: «От гнилого дерева не жди прока»[2]. Сейчас-то понятно, что всё так и было. Но тогда я так не думал, я считал, что у меня есть деньги и я единственный, кто может жечь благовония нашим предкам, без меня род Сюй угас бы.

В школу я никогда не ходил пешком, а ездил на одном нашем батраке. Едва кончалось учение, он уже смирно ждал меня на корточках, подставляя спину. Я седлал его, хлопал по макушке и кричал:

— Чангэнь[3], побежали!

И батрак Чангэнь бежал, а я восседал на нем, как воробей на верхушке дерева. Я кричал:

— Полетели!

И Чангэнь несся огромными прыжками, как будто мы летим.

В юности я полюбил город, пропадал там по полторы-две недели. Одевался в белый шелк, бриолинил волосы, и в зеркале они сверкали как лакированные. Видно было богатого человека.

Мне нравились бордели. Слушать смех и щебет девок было так же приятно, как когда почешут там, куда сам не можешь дотянуться. Если пошел по девкам, обязательно начнешь играть — это как рука и плечо, всегда вместе. А потом я даже больше пристрастился к игре. В бордель ходил только расслабиться — как облегчиться, когда выпил много воды, в общем, как пописать. Игра — совсем другое дело, и радостно и страшно, и страх-то и доставлял мне неописуемую радость. Раньше я целыми днями не знал, куда себя девать, на что потратить силы, каждое утро только и думал, как бы убить время до вечера. Отец часто вздыхал, что я не прославляю имя предков. А я думал, что предков могли бы прославить и без меня: почему я должен отказываться от веселой жизни ради такого утомительного занятия? Вдобавок отец в молодости был такой же, как я — у наших предков было двести с лишним му земли, и сто из них он промотал. Я сказал отцу:

— Не переживай, мой сын прославит предков.

Надо же и на долю потомства оставить добрых дел. Услышав это, мать посмеялась втихомолку, а потом сказала, что отец раньше так же отвечал моему деду. Я подумал: вот именно, чего сам сделать не смог, сваливает на сына. Тогда мой сын Юцин[4] еще не родился, а дочери Фэнся исполнилось четыре года. Цзячжэнь[5] носила сына уже шесть месяцев и, конечно, подурнела: ходила по-утиному, будто ей в штаны насыпали пампушек. Она меня раздражала, я сказал ей:

— Как тебе ветром-то надуло!

Цзячжэнь никогда мне не перечила, и на эти позорные слова только ответила тихо:

— Не ветром.

Став игроком, я начал думать о предках: решил заработать на сто му земли, которые промотал отец. Когда он спросил меня, какого дурака я валяю в городе, я ответил:

— Я не дурака валяю, я веду дела.

Он спросил:

— Какие дела?

Услышав ответ, он разозлился — он в юности так же отвечал деду — и стал лупить меня тапкой. Я уворачивался, думая, что он полютует и успокоится. Но батюшка, которому обычно сил хватало только на то, чтобы кашлять, вдруг вошел во вкус. Я рассудил: я ведь не муха, чтобы бить меня тапкой, схватил его за руку и сказал:

— Отец, кончай, мать твою. Я уж, так и быть, дал тебе покуражиться, а теперь кончай.

Я его схватил за правую руку. Тогда он левой рукой снял тапку с правой ноги и решил продолжать. Я поймал и левую руку. Он туда-сюда — ни в какую. Тогда он задрожал от злости и прохрипел:

— Щенок!

Я ответил:

— Пошел к черту.

Толкнул его, и он свалился в углу.

В молодости я ел, пил, гулял, играл, всякий грех перепробовал. Мой бордель назывался просто: «Зеленый терем». Я там привечал одну толстуху. При ходьбе ее зад мотался, как два фонаря у входа в «Терем». В постели я колыхался на ней, как лодка на речных волнах. Я часто ездил на ней по улицам, как на кобыле.

Мой тесть, торговец рисом господин Чэнь, стоял за прилавком в халате из черного шелка. Всякий раз, проезжая, я осаживал девку за волосы, снимал шапку и приветствовал тестя:

— Как здоровьице?

Лицо тестя принимало цвет тухлого яйца, а я с веселым смехом ехал дальше. Потом отец говорил, что я несколько раз доводил тестя до удара. Я отвечал:

— Не запугивай меня, ты мне отец, а вот не заболел от злости. Он сам заболел, а теперь на меня валит.

Я знаю, тесть меня боялся. Когда я шагом ехал на девке мимо лавки, он как мышка юркал в глубь дома. Трусил выйти ко мне, но зять ведь должен поприветствовать тестя, так что я орал ему в норку: «Мое почтение!»

Красивее всего было в тот день, когда японцы сдались и национальная армия вернулась в город. Было очень весело, по обеим сторонам улицы столпился народ с флажками, со всех магазинов свисали знамена с белым солнцем на синем небе, а перед рисовой лавкой тестя водрузили портрет Чан Кайши во всю дверь. Трое приказчиков стояли под его правым карманом.

Накануне я всю ночь играл в «Зеленом тереме», и голову было так же тяжело таскать на плечах, как мешок риса. Я понял, что уже недели три не являлся домой, вся одежда пропахла. Я спихнул толстуху с кровати и поехал на ней домой. За нами бежали носильщики с паланкином; когда мы приехали, я отправил ее на нем обратно в «Терем».

Толстуха со вздохами и охами побрела к городским воротам, причитая, что даже Дедушка Гром не бьет в спящих, а она только прикорнула, как я ее опять куда-то погнал. Когда она сказала, что у меня черная душа, я опустил ей между грудей серебряный юань, и она заткнулась. Увидев у ворот столько народу, я воспрял духом.

Тесть был председателем городского торгового союза, я издалека увидел, как он стоит посреди улицы и кричит:

— Все встали, встали! Когда пойдет Армия, всем махать флажками, кричать «да здравствует»!

Кто-то увидел меня и радостно воскликнул:

— Смотрите, смотрите!

Тесть, как только понял, что это не Армия, постарался затеряться в толпе. Я пришпорил толстуху:

— Но! Но!

Под насмешки, несущиеся с обеих сторон, толстуха побежала рысцой, приговаривая:

— Ночью спишь на мне, днем ездишь, черная твоя душа, ты меня до смерти загоняешь.

Я, осклабившись, кивал и кланялся хохочущему народу, а увидев тестя, придержал перед ним девку, дернув за волосы:

— Тпру!

Толстуха охнула и встала. Я громко произнес:

— Батюшка-тесть, хорошо ли почивали?

Вот уж когда я опозорил его по-настоящему. Он тупо стоял, не шевелясь, с дрожащими губами, а потом пробормотал через силу:

— Уйди, пожалуйста, уйди.

Он говорил как будто не своим голосом.

Конечно, Цзячжэнь знала, что я гуляю в городе. Должно быть, я в прошлой жизни, когда был собакой, лаял дни и ночи напролет, раз в этой жизни мне было дозволено жениться на такой добродетельной и мудрой женщине, как Цзячжэнь. Она всегда отвечала мне добром на зло. Как бы я ни беспутствовал, она только терзалась про себя и, как и матушка, ничего не говорила.

В своем веселье я сильно перегибал палку. Цзячжэнь отчаянно пыталась что-нибудь придумать. Однажды, только я воротился из города и уселся, она с улыбкой поставила передо мной четыре блюда, налила мне вина, и уселась рядом прислуживать. Я удивился, почему она так улыбается, что же сегодня такого радостного, но так ничего и не придумал. Спросил ее, она не отвечает, только смотрит на меня с веселой улыбкой.

Все четыре кушанья были овощные, все разные, но внизу везде лежало по куску мяса. Сначала я ничего не заметил, но и в последней тарелке внизу лежал кусок мяса. Я замер — и тут же рассмеялся. Понял ее намек: женщины на вид разные, а суть у всех одна. И сказал Цзячжэнь:

— Я это знаю.

Знать-то я знал, но разные на вид женщины и нравились мне по-разному, тут уж я ничего поделать не мог.

Цзячжэнь всегда была такая: в душе мной недовольна, а на лице улыбка. Иногда только выдумает какой-нибудь хитрый намек. Но тогда все мне было — хоть кол на голове теши. Ни тапки отца, ни блюда Цзячжэнь не могли меня удержать. Ноги так и несли меня в город, в бордель. Матушка знала, о чем мы, мужчины, думаем, она сказала Цзячжэнь:

— Все они коты-лакомки.

Она не только оправдывала меня, но и напоминала отцу о его прошлом. Отец сладко сощурился и захихикал в своем глубоком кресле. Он в молодые годы тоже не знал меры, только в старости, когда все равно уже ничего не мог, взялся за ум.

В те времена играл я тоже в «Зеленом тереме» — в мацзян, девять карт или кости. Я вечно проигрывал, и чем больше проигрывал, тем больше думал, как отыграю сто му земли, промотанные в юности отцом. Сначала я уплачивал проигрыш на месте, а если не было денег, воровал украшения матушки или Цзячжэнь, однажды украл даже золотое ожерелье моей дочки Фэнся. Потом я стал просто играть в долг; кредиторы знали состояние моей семьи и не возражали. Начав играть в долг, я потерял счет своим проигрышам, да и кредиторы не напоминали, а только втихую высчитывали, сколько еще осталось от нашей сотни му.

Только после Освобождения я узнал, что выигрывали одни шулера. Они вырыли мне яму и дожидались, пока я сам в нее спрыгну. В те времена в «Зеленый терем» захаживал господин Шэнь. Ему было уже под шестьдесят, но взгляд у него был цепкий, как у кота. Обычно он сидел в углу в своем синем халате, с прямой спиной, прикрыв глаза, словно дремал. Дождавшись, когда ставки за игорным столом возрастут, он откашливался, медленно подходил к столу и смотрел на какое-нибудь место, пока человек не вставал с него со словами: «Садитесь, пожалуйста, господин Шэнь». Приподняв полы халата, господин Шэнь усаживался и говорил остальным трем игрокам: «Покорнейше прошу».

В «Зеленом тереме» никогда не видели, чтобы господин Шэнь проигрывал. Когда он руками в синих венах тасовал колоду, только и слышно было, как она шелестит. То растянется, то сожмется, карты полетают во все стороны, в глазах порябит — и готово.

Однажды, выпив лишнего, господин Шэнь признался:

— В игре вся сила в глазах и руках. Глаза должны хватать, как когти, а руки скользить, как угри.

В год, когда сдались японцы, пришел Лун Эр. Непонятно было, говорит он по-южному или по-северному. Сразу стало ясно, что это человек непростой, везде побывал, всё повидал. Лун Эр был не в халате, а в белом шелковом костюме. За ним следовали двое с огромной ивовой корзиной.

Ту игру между господином Шэнем и Лун Эром помнили долго. В «Терем» набился народ посмотреть, как сыграют троица и господин Шэнь. За спиной Лун Эра половой держал поднос с сухими полотенцами. Время от времени Лун Эр брал полотенце и вытирал руки. Нас очень удивляло, что оно было сухое[6]. Будто он только что отобедал.

Сначала Лун Эр все проигрывал. Его это, казалось, не заботило. А вот двое других злились, один ругался, другой вздыхал. Господин Шэнь забирал все ставки, но почему-то не радовался. Он хмурился, словно деньги от него уходят. Опустив голову, он буравил глазами руки Лун Эра. После полуночи господин Шэнь стал выдыхаться, лоб его заблестел от пота. Он проговорил:

— Последний кон решает всё.

Лун Эр взял с подноса последнее сухое полотенце, протер руки и сказал:

— Идет.

Они выложили на стол все деньги, его стало почти не видно, только в середине осталось пустое место. Все взяли по пять карт; когда раскрыли по четыре, партнеры Лун Эра сразу взгрустнули, отшвырнули карты и сказали:

— Ну всё, опять продули.

Лун Эр быстро произнес:

— Нет, вы выиграли.

С этими словами он повернул последнюю карту — пиковый туз. Его товарищи сразу развеселились. На самом деле у господина Шэня тоже оставался туз пик — у него было три туза и два короля, а у одного из друзей Лун Эра — три дамы с двумя джокерами. Когда Лун Эр выхватил туза пик, господин Шэнь на мгновенье замер, а потом сжал карту в руке и сказал:

— Ваша взяла.

Оба туза вышли из рукавов — не может быть в одной колоде двух одинаковых карт. Но Лун Эр вынул первым, и господину Шэню пришлось признать проигрыш. Мы впервые видели, как он проигрывает. Он навалился на стол, поднялся, сложил руки в прощальном жесте, повернулся и пошел прочь, а у самой двери обернулся и сказал с улыбкой:

— Стар я стал.

С тех пор никто его не видел. Говорили, что в то же утро с рассветом он уехал в паланкине.

После отъезда господина Шэня главным игроком округи сделался Лун Эр. Он был другой: господин Шэнь всегда выигрывал, а Лун Эр по мелочи часто проигрывал, но по-крупному — никогда. Я часто играл в «Тереме» с Лун Эром и компанией, и порой мне везло, так что я думал, что дела мои неплохи. На самом-то деле доставалось мне мало, а утекало много. Но мне будто шоры кто надел на глаза, и я уже ждал, что вот-вот прославлю имя предков.

Когда я играл в последний раз, пришла Цзячжэнь. Уже темнело. Это мне потом рассказала Цзячжэнь, а я тогда не соображал, день на улице или ночь. Она пришла в «Терем» с животом — там уже восьмой месяц сидел наш Юцин. Цзячжэнь разыскала меня и молча встала на колени. Сначала я ее не видел: в тот день кость мне так и шла, из десяти раз девять выпадало именно то, что нужно. Лун Эр усмехнулся через стол:

— Опять я, братец, все просадил.

С тех пор как Лун Эр обыграл господина Шэня в карты, ни один картежник в «Тереме» к нему не приближался. Я с ним садился только за кости. Хотя и в этой игре он был мастак: много брал, мало спускал. Однако в тот день он продулся в пух. Он курил, посмеивался, но тощие руки говорили, с какой неохотой он подвигает в мою сторону деньги. Я думал: «Ну что ж, Лун Эр, подергайся и ты». Все люди радуются, когда можно запустить руку в чужой карман, когда же приходит их очередь отдавать деньги, плачут по ним, как по покойникам. И в этот час редкого везенья я почувствовал, как кто-то тянет меня за одежду. Я посмотрел вниз и заметил свою жену. Увидев ее на коленях, я страшно разозлился и подумал: «Если мой сын, еще не родившись, будет вставать на колени, это дурной знак». И приказал Цзячжэнь:

— Давай, давай, вставай, твою мать.

Цзячжэнь меня послушалась — сразу встала. Я спросил:

— Ты зачем приперлась? А ну иди домой!

Тут я опять о ней позабыл. Я стал смотреть, как Лун Эр трясет в руках кости, словно молится Будде. Он кинул их, помрачнел и произнес:

— Кто погладит б… зад, тот просадит все подряд.

Я увидел, что выигрыш опять за мной, и сказал:

— Лун Эр, тогда помой руки.

Он ответил со смешком:

— Сперва рот оботри, а потом говори.

Цзячжэнь снова потянула меня за полу.

Смотрю — опять она на коленях и тихо просит:

— Пойдем.

Чтобы я потащился за бабой? Вконец решила меня опозорить? Меня обуял гнев. Я посмотрел: Лун Эр с дружками надо мной смеются. Я заорал:

— Пошла вон!

А Цзячжэнь опять:

— Пойдем.

Я дал ей две оплеухи. Ее голова мотнулась туда-сюда, как бубенчики на погремушке. И когда я ее ударил, она продолжала стоять на коленях.

— Пока ты не вернешься, я не встану.

Сейчас вспоминаю, и сердце ноет. Каким же я был уродом! Свою верную жену бил и руками, и даже ногами. Я ее бью, а она на коленях. В конце концов мне надоело, я ее оставил. Она стояла с растрепанными волосами, закрывала руками лицо, мокрое от слёз. Я взял горсть выигранных монет, дал двум парням, что стояли рядом, и велел оттащить ее:

— Чем дальше, тем лучше.

Когда Цзячжэнь тащили, она держалась за живот — с моим сыном. Она не плакала, не кричала. Ее дотащили до двери, выкинули на улицу. Она оперлась о стену, встала и пошла одна, в кромешной тьме. Позже я спросил ее: она тогда ненавидела меня? Она покачала головой:

— Нет.

Моя жена, утирая слезы, добрела до рисовой лавки своего отца. Она долго смотрела, как по стене в свете керосиновой лампы ходит тень его головы; она знала, что отец сверяет счеты. Постояла, порыдала и пошла.

В ту ночь Цзячжэнь прошла до дома по ночной дороге десять с лишним ли[7]. Женщина, одна, с семимесячным Юцином в животе[8]. Заливались лаем собаки. Дорогу развезло от ливня.

За несколько лет до этого Цзячжэнь была ученицей. В городе появилась вечерняя школа. Цзячжэнь в маньчжурском платье из лунного шелка, с маленькой керосинкой в руках шла с подругами на уроки. Я увидел ее на повороте. Она прошла, покачивая бедрами, ее высокие каблуки стучали по камням, как капли дождя. Я не мог оторвать глаз. Цзячжэнь была красавица. Из-под гладких волос выглядывали мочки ушей. На шелке в такт шагам морщились складки. Я решил, что она будет моей женой.

Когда Цзячжэнь прошла, весело болтая с подругами, я спросил сидящего на земле сапожника:

— Чья это барышня?

Он ответил:

— Это драгоценная дочь Чэня, хозяина рисовой лавки.

Воротившись домой, я спешно сказал матушке:

— Иди скорей за свахой, я женюсь на дочери торговца рисом Чэня из города.

В тот вечер, как только Цзячжэнь вытащили на улицу, удачу меня покинула. Я проиграл несколько раз подряд, глядя, как горка монет на столе утекает, словно вода из таза. Лун Эр всё время склабился — еще чуть-чуть, и кожа на лице треснет. Я играл до самого рассвета, голова кружилась, в глазах рябило, живот сводило, изо рта пахло. В последний раз я поставил самый большой куш в жизни, поплевал на руки и подумал: вот плоды тысячи вёсен. Едва я хотел взяться за кости, Лун Эр загородил их рукой:

— Погоди.

Он поманил полового:

— Принеси молодому господину Сюю горячее полотенце.

Те, кто раньше смотрел, как мы играем, уже ушли спать. Остались только мы и Лун Эровы друзья. Я только позже узнал, что Лун Эр купил полового с потрохами. Пока тот давал мне горячее полотенце и я вытирал лицо, Лун Эр подменил кости на свои, с секретом. Я ничего и не заметил. Утер лицо, швырнул полотенце на поднос, взял кости и тряхнул три раза со всей силы, бросил, посмотрел — неплохо.

Настала очередь Лун Эра. Этот хитрован поставил кость на семерку, хлопнул по ней ладонью и произнес:

— Семь!

Кость он выскоблил и налил ртути. От удара ртуть ушла вниз. Брошенная кость повернулась несколько раз и остановилась на тяжелой стороне.

Когда я увидел, что и вправду выпало «семь», голова загудела, как котел. Я спустил всё. Но потом сообразил: ведь можно и в долг — отыграюсь. Я приободрился, встал и сказал Лун Эру:

— Запиши на мой счет.

Он усадил меня движением руки:

— Больше в долг нельзя: ты проиграл все сто му вашей земли. Дальше тебе возвращать нечем.

Я подавился зевком и воскликнул:

— Не может быть!

Лун Эр и два других заимодавца вынули долговые книги и стали строчка за строчкой показывать мне мои долги. Лун Эр потрепал меня по склоненной над листами голове и сказал:

— Видишь, молодой барин? Всюду ты подписал, всюду руку приложил.

Только тогда я понял, что еще полгода назад задолжал им. А теперь проиграл всё состояние, завешанное нам предками. Когда досчитали до середины, я сказал Лун Эру:

— Хватит.

Я опять поднялся на ноги и вышел из «Зеленого терема», ковыляя, как больной петух. Уже совсем рассвело. Я стоял на улице и не знал, куда идти. Знакомый с корзиной соевого творога громко поприветствовал меня:

— Доброе утро, молодой господин Сюй.

Я вздрогнул и уставился на него невидящим взглядом. Он улыбнулся и заметил:

— Ну и вид у вас — будто выварили в кипятке.

Он думал, что меня измотали женщины, не знал, что я разорен, беден как батрак. Я страшно рассмеялся ему вслед и решил, что пора куда-нибудь идти.

Когда я дошел до рисовой лавки тестя, двое приказчиков снимали со входа доску[9]. Увидев меня, они захихикали — решили, что я опять пришел громко засвидетельствовать тестю свое почтение. Разве бы я посмел? Я вжал голову в плечи и проскользнул вдоль стены противоположного заведения. Слышно было, как в комнатах дорогой тесть кашляет и плюет на пол.

Так я тайком выбрался из города; позабыл на время, что проиграл все состояние семьи. Голова гудела, как осиное гнездо. Дойдя до места, где от дороги отходила тропинка, я снова испугался и подумал: что же дальше делать? Я прошел по тропе несколько шагов и остановился. Увидел, что никого нет, и решил повеситься на поясе. С этими мыслями я направился дальше, прошел мимо вяза, взглянул на него искоса и раздумал снимать пояс. На самом деле я не хотел умирать, только искал повод, как бы досадить себе самому. Я понял, что проклятый проигрыш со мной не повесится, и сказал себе:

— Ладно, вешаться не буду.

Проигрыш должен был возвращать мой отец. При мысли об отце на душе становилось погано: неужели и на этот раз он не забьет меня до смерти? Я всё шел и думал — как ни крути, а конец один. Уж лучше домой. Пусть уж лучше отец убьет, чем висеть где-нибудь, как бродячая собака.

За время этой короткой дороги я ужасно исхудал, глаза стали пустыми и бесцветными, но я этого не знал. Увидев меня, матушка испуганно вскрикнула и, всматриваясь мне в лицо, спросила:

— Ты Фугуй?

Я поглядел ей в лицо и с усмешкой кивнул. Не обращая внимания на ее испуганный лепет, я толкнул дверь, вошел в свою комнату. Цзячжэнь расчесывала волосы. Заметив меня, она тоже испугалась и застыла с раскрытым ртом. Я вспомнил, как вчера вечером она просила меня вернуться домой, а я избил ее; бухнулся перед ней на колени и сказал:

— Всё, Цзячжэнь.

И зарыдал. Цзячжэнь спешно стала поднимать меня — но где уж ей было, с Юцином в животе? Она позвала матушку. Вдвоем они взвалили меня на кровать. Я лежал на кровати и пускал белую пену. Казалось, вот-вот умру. Они в ужасе хлопали меня по плечам, трясли голову. Я оттолкнул их обеими руками и прохрипел:

— Я проиграл всё, что у нас есть.

Матушка остолбенела. Потом пристально посмотрела на меня и переспросила:

— Что ты сказал?

Я повторил:

— Я проиграл всё, что у нас есть.

Мой вид убедил ее. Она с размаху села на пол и прошептала сквозь слезы:

— Яблочко от яблони недалеко падает.

Матушка даже в эту минуту была на моей стороне. Она винила не меня, а отца.

Цзячжэнь тоже расплакалась. Похлопывая меня по спине, она сказала:

— Ты только больше не играй, и всё образуется.

Я проигрался до нитки и не мог больше ничего поставить, даже если бы и захотел. В другой комнате забранился отец. Он не знал еще, что пошел по миру; его рассердил женский плач. Услышав его голос, матушка прекратила плакать, встала и вышла, а Цзячжэнь за ней следом. Я понял, что они пошли в комнату отца, и вскоре услышал его вопли:

— Щенок!

Тут в комнату вошла моя дочка Фэнся. Она, покачиваясь, затворила дверь и сказала тоненьким голоском:

— Папа, беги скорей, дедушка идет тебя бить.

Я глядел на нее не шевелясь. Тогда она подошла ко мне и потянула за руку. Не смогла сдвинуть с места и заплакала. От этого плача сердце разрывалось на части. Фэнся было несколько лет от роду, но она уже защищала отца. Я заслуживал, чтобы меня изрезали на тысячу кусков.

Показался разъяренный отец. Он орал:

— Щенок, я тебя убью, я тебе всё отрежу, я тебя в порошок сотру, выродок несчастный!

Давай, отец, убей меня. Но еще в дверях он упал в обморок. Матушка и Цзячжэнь с причитаниями подняли его и положили на кровать. Потом я услышал его плач, похожий на завывание деревянной флейты.

Отец пролежал в кровати три дня. В первый день он громко плакал, потом рыдания перешли во вздохи, каждый из которых долетал до моей комнаты. Я слышал, как он мрачно говорит:

— Воздаяние за грехи, воздаяние за грехи.

На третий день отец принимал гостей. Он надрывно кашлял, а если говорил, то так тихо, что ничего нельзя было разобрать. Вечером матушка передала мне, что отец зовет к себе. Я встал с кровати и пошел, размышляя по дороге, что на этот раз мне точно крышка. За три дня отец достаточно окреп, чтобы меня прикончить, и уж до полусмерти-то он меня наверняка изобьет. Я решил про себя, что, как бы отец меня ни бил, я сдачи не дам. Плелся к нему без сил, с обмякшим телом, на ватных ногах. В его комнате я встал за матушкой и тайком рассматривал отца на постели. Он во все глаза глядел на меня, белые борода и усы подрагивали. Он сказал матушке:

— Выйди.

Когда матушка меня покинула, сердце у меня опустилось — вдруг он спрыгнет с кровати и набросится на меня? Но он лежал без движения. Одеяло с его груди сползло на пол.

— Ох, Фугуй…

Он похлопал по краю постели:

— Садись.

Я сел рядом с ним. Сердце колотилось. Он взял меня за руку. Его ладонь была холодная как лед. Этот холод проник мне в сердце. Отец тихо сказал:

— Фугуй, проигрыш — тоже долг, а долг всегда возвращают. Я заложил сто му земли и наш дом. Завтра принесут медяки. Я старый, не могу носить коромысло, ты сам верни свой проигрыш.

Он протяжно вздохнул. Мне захотелось плакать. Я понял, что он не будет меня бить, но от его слов стало так больно, будто мне отрезают голову тупым ножом, а она не отпадает. Отец потрепал меня по руке:

— Иди спать.

Следующим утром я увидел, как к нам во двор вошли четверо. Богатый человек в шелке махнул трем носильщикам в рогоже:

— Ставьте тут.

Носильщики опустили коромысла и стали утирать одежей лицо. Богач, глядя на меня, обратился к отцу:

— Старший господин Сюй, ваш товар прибыл.

Отец, кашляя, вышел с закладными на землю и дом в руках. Он слегка поклонился этому человеку:

— Побеспокоили мы вас.

Тот показал на три корзины с деньгами:

— Всё здесь, посчитайте.

Отец полностью потерял вид богатого человека, он почтительно ответил, как бедняк:

— Что вы, что вы. Испейте чаю.

Тот возразил:

— Не стоит.

Потом взглянул на меня и спросил отца:

— Это молодой барин?

Отец закивал и посоветовал мне с вежливым смехом:

— Когда будешь носить, покрой товар листьями тыквы, как бы не ограбили.

С того дня я стал за десять с лишним ли таскать деньги в город. Листья для меня рвали матушка и Цзячжэнь. Фэнся увидела и тоже стала рвать, выбрала два самых больших и накрыла корзину. Я поднял коромысло. Фэнся не знала, что я иду возвращать долг, и спросила:

— Папа, ты опять надолго уходишь?

У меня защипало в носу, я чуть не расплакался. Взвалил коромысло на плечо и быстро зашагал в город. Там Лун Эр жарко приветствовал меня:

— Молодой господин Сюй пришел!

Я поставил корзину перед ним. Он приподнял лист тыквы, изогнул бровь и сказал:

— Что это ты сам себя наказал? Принес бы серебряными юанями.

Когда я принес последнюю корзину, он не стал называть меня «молодым господином» — кивнул головой и сказал:

— Фугуй, поставь сюда.

Другой кредитор оказался полюбезнее, он похлопал меня по плечу:

— Пойдем, Фугуй, выпьем чайничек.

Лун Эр тут же сказал:

— Да, да, я приглашаю.

Я покачал головой и решил идти домой. К концу дня моя шелковая одежда истерлась до дыр, плечи до крови. Я один поплелся домой — иду и плачу, плачу и иду. Подумать только, я таскал деньги всего один день и устал как кляча, сколько же моих предков умерли от непосильного труда, чтобы их заработать? Только теперь я понял, почему отец попросил медяки, а не серебро — чтобы я понял, как трудно они достаются. Тут я не смог идти дальше, сел на обочину и зарыдал, пока меня не начало выворачивать на изнанку. В это время ко мне подошел наш старый батрак Чангэнь с рваным тюком на спине, тот самый, что таскал меня на закорках в школу. Он проработал у нас несколько десятков лет, а теперь должен был уйти. Он рано осиротел, попал к нам в дом, и с тех пор он жил у нас, так и не женился. Чангэнь, как и я, был весь в слезах. Он подошел ко мне, шлепая по пыли босыми ободранными ногами, и вздохнул:

— Молодой барин…

Я крикнул:

— Я не барин, я скотина!

Он покачал головою:

— Государь и с сумой государь. Ты хоть и пошел по миру, а всё же барин.

Я только что утер слезы, а услышал эти слова и опять зарыдал. Он тоже сел на корточки рядом со мной, закрыл лицо руками и заголосил. Поплакали мы вместе, и я сказал ему:

— Скоро темно будет, иди домой, Чангэнь.

Чангэнь поднялся и побрел прочь, причитая:

— Разве есть у меня дом…

Я и Чангэня погубил. Я глядел на его одинокую спину, и сердце выло волком. Только когда он исчез из виду, я встал и пошел домой. Доплелся уже в темноте. Все батраки и служанки разбежались. Матушка и Цзячжэнь работали у очага — одна разводила огонь, другая готовила ужин. Отец по-прежнему лежал на кровати. Только Фэнся была радостная, как всегда, она еще не знала, что теперь мы бедные. Она запрыгала мне навстречу и забралась на колени:

— Почему они говорят, что я теперь не барышня?

Я гладил ее личико и не знал, что сказать. Она больше и не спрашивала. Стала отковыривать с моих штанов комья глины и объяснила:

— Я стираю тебе штаны.

Перед ужином матушка подошла к двери отцовой комнаты и спросила:

— Еду подать в постель?

Он ответил:

— Я выйду.

Отец вышел из комнаты, держа в трех пальцах керосиновую лампу. Она мигала, половина его лица была видна, половина — в темноте. Он шел согнувшись и беспрерывно кашлял. Сел и спросил:

— Отдал долг?

Я, понурив голову, ответил:

— Отдал.

— Хорошо, хорошо.

Он посмотрел на мои плечи и добавил:

— Тебе коромысло натерло.

Я ничего не сказал, украдкой посмотрел на матушку и Цзячжэнь: они со слезами в глазах глядели на мои плечи. Отец медленно принялся за еду. Поел немного и положил палочки, отодвинул чашку. Помолчал, а потом заговорил:

— Наши предки сначала завели цыпленка. Когда он вырос, то превратился в гуся. Гусь вырос и превратился в барашка. Вырастили барашка, он превратился в вола. Так разбогатела наша семья.

Голос у него был сиплый. Он передохнул и продолжил:

— В моих руках наш вол превратился в барашка, барашек в гуся. У тебя гусь превратился в цыпленка, а теперь и цыпленка не стало.

На этих словах он тихо засмеялся, смеялся-смеялся и заплакал. Потом поднял два пальца:

— В нашей семье Сюй родилось два мота!

Не прошло и двух дней, как явился Лун Эр. Он изменился. Вставил два золотых зуба и, когда смеялся, широко открывал рот. Он выкупил наши закладные и пришел посмотреть на свое имущество. Постучал ногой по фундаменту, приложил к стене ухо, похлопал по ней ладонью и сказал:

— Крепкая.

Потом пошел прогуляться по полям. Вернувшись, поприветствовал нас, почтительно сложив руки, и поделился:

— Гляжу на зеленые поля, и сердце радуется.

После прихода Лун Эра нам нужно было оставить дом, где жили несколько поколений предков, и переехать в хижину, крытую тростником. В день, когда мы переезжали, отец, заложив руки за спину, ходил из комнаты в комнату, а потом сказал матушке:

— Я-то думал, что умру здесь.

Он отряхнул свой шелковый наряд, вытянул шею и вышел за порог. Как всегда неторопливо, с руками за спиной, он направился к отхожему корыту. Уже темнело, но несколько работников еще возились в поле. Они знали, что отец больше не хозяин, но все равно, обхватив мотыги, сказали:

— Здравствуй, хозяин.

Отец усмехнулся и замахал рукой:

— Не зовите меня так.

Он шел уже не по своей земле. На дрожащих ногах доковылял до отхожего корыта за околицей, посмотрел на все четыре стороны, расстегнул штаны и присел.

В тот вечер отец не кряхтел над корытом. Он, прищурившись, смотрел, как теряется вдали тропа, ведущая в город. Поблизости срезал овощи с грядки работник. Он разогнулся и загородил отцу тропу.

Отец упал с отхожего корыта. Работник, услышав это, спешно повернулся и увидел, что отец полулежит на земле, а голова его неподвижно покоится на краю корыта. Работник, не выпуская из рук серпа, подбежал к отцу и спросил:

— Ты что, хозяин?

Он наклонился и продолжил:

— Хозяин, я Ван Си.

Отец, поразмыслив, ответил:

— Ах, ты Ван Си. Ван Си, мне спину колет камнем.

Ван Си поворочал моего отца, нащупал булыжник и отшвырнул его. Отец, все еще полулежа, тихо проговорил:

— Теперь хорошо.

Ван Си спросил:

— Поднять тебя?

Отец покачал головой и вздохнул:

— Не нужно.

Потом отец задал вопрос:

— Ты раньше видел, чтоб я падал?

Теперь Ван Си покачал головой:

— Нет, хозяин.

Отец вроде обрадовался:

— Так это я первый раз сверзился?

Ван Си отозвался:

— Первый раз, хозяин.

Отец тихо засмеялся. Когда он отсмеялся, его глаза закрылись, шея подогнулась и голова соскользнула с корыта на землю.

В тот день мы как раз переехали в тростниковую хижину. Мы с матушкой наводили порядок внутри, Фэнся весело нам помогала. Она не понимала, что теперь мы будем жить бедно. Цзячжэнь поднималась от пруда с тазом белья. Наперерез ей бросился Ван Си с криком:

— Госпожа, старый барин, видать, отходит!

Мы из хижины услышали, как Цзячжэнь кричит со всей силы:

— Матушка, Фугуй, матушка…

Крикнула несколько раз и завыла. Я тут же понял, что с отцом беда. Выбежал наружу, увидал Цзячжэнь с опрокинутым тазом. Она крикнула:

— Фугуй, батюшка…

У меня в голове застучало. Я со всех ног побежал к околице. Когда я добежал до корыта, отец уже не дышал. Я кричал, толкал его — но он не обращал на меня внимания. Я не знал, как быть. Поднялся и посмотрел назад. Матушка с рыданиями семенила на маленьких ножках, за ней бежала Цзячжэнь с дочкой на руках.

После смерти отца я словно захворал. Целыми днями бессильно сидел перед хижиной и то рыдал, то вздыхал. Фэнся часто сидела со мной вместе. Теребя мою руку, она спрашивала:

— Дедушка упал?

Я кивал.

— От ветра?

Матушка и Цзячжэнь не осмеливались громко плакать: они боялись, что я не вынесу тоски и уйду вслед за отцом. Когда я спотыкался обо что-нибудь, они замирали на мгновенье — и, только убедившись, что я не упал на землю, как отец, спрашивали с волнением:

— Что ты, что ты?

В те дни матушка часто мне говорила:

— Если на сердце весело, то и бедность не страшна.

Она утешала меня, думая, что я стал таким из-за бедности, а на самом деле я думал о покойном отце. Отца убил я, а страдать со мной до самой смерти пришлось и матушке, и Цзячжэнь, и даже Фэнся.

Через десять дней после кончины отца явился мой тесть. Он шел по деревне, придерживая правой рукой полу длинного халата. Лицо его было землистого цвета. За ним несли разукрашенные свадебные носилки. По обе стороны с десяток парней били в гонги и барабаны. Деревенские сбежались посмотреть, думая, что кто-то берет в дом жену, и удивляясь, как это они ничего об этом не слыхали. Один человек спросил тестя:

— В чьей же это семье радость?

Тесть с каменным лицом ответил:

— В моей.

В ту минуту я стоял перед отцовой могилой. Я услышал гонги и барабаны, поднял голову и увидел тестя, движущегося прямо к нашей лачуге. Он махнул назад рукой — и носилки опустились на землю, умолкли гонги и барабаны. Я сразу понял, что он хочет забрать Цзячжэнь. Сердце у меня заколотилось, я стоял как потерянный.

На шум из дома вышли матушка и Цзячжэнь. Цзячжэнь воскликнула:

— Отец!

Тесть окинул свою дочь взглядом и спросил матушку:

— А где скотина?

Матушка спросила с улыбающимся лицом:

— Вы про Фугуя?

— Про кого же еще.

Тесть обернулся и увидел меня. Сделал в мою сторону два шага и крикнул:

— Иди сюда, скотина!

Я стоял и не двигался, боялся подойти. Тесть заорал, размахивая руками:

— Иди сюда, скотина! Что же ты не справляешься о моем здоровье? Слушай, скотина: как ты тогда взял Цзячжэнь в дом, так я ее сегодня и забираю. Смотри, вот свадебные носилки. Вот гонги и барабаны. Еще больше, чем когда ты ее брал.

Проорав это, тесть обернулся и велел Цзячжэнь:

— Иди в дом, собери свои вещи.

Цзячжэнь не двинулась с места, только вздохнула:

— Отец…

Тесть топнул со всей силы ногой:

— Живо!

Цзячжэнь взглянула на меня, стоящего в отдалении, повернулась и вошла в дом. Матушка горько заплакала:

— Пожалуйста, разрешите Цзячжэнь остаться!

Тесть отмахнулся от нее, повернулся в мою сторону и заорал:

— Скотина! С нынешнего дня Цзячжэнь от тебя все равно что ножом отрезали. Наша семья Чэнь и ваша семья Сюй больше не знакомы!

Матушка сказала с низким поклоном:

— Умоляю, ради батюшки Фугуя, оставьте нам Цзячжэнь!

Тесть крикнул ей:

— Он своего отца уморил.

Тут он и сам почувствовал, что перегнул палку, и сказал помягче:

— Вы не думайте, что у меня жалости нет. Во всем эта скотина виновата.

Потом прокричал мне:

— Фэнся пусть у вас остается, а ребенка, что в животе у Цзячжэнь, я забираю.

Матушка стояла в стороне и, утирая слезы, причитала:

— Как же я расскажу об этом нашим предкам?!

Показалась Цзячжэнь со свертком в руках. Тесть приказал ей:

— На носилки.

Она обернулась, посмотрела на меня, дошла до носилок, опять посмотрела на меня, потом на матушку — и забралась за полог. Тут откуда-то прибежала Фэнся, увидела, что мама села на носилки, и решила залезть к ней. Она вскарабкалась наполовину, но Цзячжэнь ее вытолкала.

Тесть махнул носильщикам, и они двинулись прочь. Внутри заплакала Цзячжэнь. Тесть рявкнул:

— Играть веселее!

Музыканты заколотили в гонги и барабаны, и я больше не слышал, как плачет Цзячжэнь. Носилки понесли по дороге. Тесть, придерживая полу халата, шествовал рядом с ними. Матушка, выворачивая ножки, жалко семенила за ними. Она шла до самого конца деревни.

Тут прибежала Фэнся с широко распахнутыми глазами. Она сообщила мне:

— Папа, мама на носилках.

От ее счастливого вида мне стало горько, я позвал ее:

— Фэнся!

Она подошла. Я погладил ее по лицу:

— Фэнся, не забывай, что я твой отец.

Она с хохотом ответила:

— Ты тоже не забывай, что я — твоя Фэнся!

Фугуй поглядел на меня и тихо засмеялся. Бывший повеса и мот сидел с грудью нараспашку на зеленой траве, сощурившись на солнце, проникавшем сквозь листья и ветки; на бритой голове пробивался седой ежик, на морщинистой груди сверкали капли пота. Старый вол погрузился в пожелтелые воды пруда, торчали только башка и длинный черный хребет, вода билась о них, как о берег.

Я повстречал старика в самом начале своих странствий. Я был молод и любопытен: каждое новое лицо, всякая неведомая история неудержимо влекли меня к себе. Никто так не раскрывался передо мной, как Фугуй — он был готов рассказывать и рассказывать свою жизнь без утайки, только слушай.

Я надеялся, что встречу еще таких людей, как Фугуй. И действительно, по этой плодородной земле ходило немало стариков в таких же ниспадающих штанах, таких же беззубых, морщинистых, смуглых от грязи и жаркого солнца, готовых по любому поводу, горестному или радостному, или даже вовсе без повода, лить мутные слезы, которые они смахивали заскорузлыми пальцами, будто приставшую к одежде солому.

Но ни один из них не понимал свою судьбу и не умел рассказать о ней. От трудной жизни им отшибло память, они отгораживались от прошлого растерянной улыбкой и говорили о нем отрывочно, как если бы все это было и не с ними. Дети их ругали: «Пес беспамятный!» А Фугуй ясно помнил свою прежнюю внешность, походку, помнил, как постепенно наступала старость… Его рассказы держали меня так же крепко, как птичьи лапы хватаются за ветку.

После ухода Цзячжэнь матушка часто плакала в сторонке. Я пытался ее утешать, но слова застревали в горле. Она говорила:

— Цзячжэнь — твоя жена, нельзя ее у тебя забрать!

Что я мог ответить? Только вздыхал про себя. Вечерами я ворочался в постели, клял то одного, то другого, а больше всех — самого себя. Если ночью много думать, днем голова болит, нету сил. Хорошо еще, что у меня была моя Фэнся. Раз она меня спросила:

— Если у стола один угол отпилить, сколько останется?

Уж не знаю, где она научилась этой загадке. Я ответил:

— Три.

— Фэнся засмеялась:

— Нет, пять!

Я тоже хотел засмеяться, но вспомнил Цзячжэнь и ребенка у нее в животе и грустно сказал:

— Вот вернется мама, и будет у нас пять углов.

Когда мы продали все, что было ценного в доме, матушка стала брать корзину и ходить с Фэнся копать коренья. На крошечных ножках она еле поспевала за внучкой[10]. Раньше ей не приходилось работать, и теперь она, уже седая, училась, как могла. Я смотрел, как осторожно она ковыляет, и еле сдерживал слезы.

Я понял, что больше так жить нельзя — надо кормить матушку и Фэнся. Хотел занять денег у родни и знакомых и открыть в городе лавочку. Но матушке не хотелось отсюда уезжать — старики не любят трогаться с насиженного места. Я ей говорю:

— Дом и земля теперь Лун Эра, какая разница, здесь жить или в городе?

Она помолчала и ответила:

— Тут батюшкина могила.

Что я мог сказать? Пришлось идти к Лун Эру.

Он стал нашим помещиком. Одевался в шелка, важно прохаживался вдоль полей с чайником и всегда улыбался, даже когда ругал нерадивого батрака. Я сперва думал, что это он от широты души, а потом сообразил: просто показывает два своих золотых зуба.

Он увидал меня, улыбнулся и произнес довольно любезно:

— Фугуй, заходи, выпьем чайку.

А я к нему никогда не заглядывал — боялся затосковать. Я ведь в этом доме родился.

Но в моем положении было не до тонких чувств. Как говорили древние, «у бедняка воля коротка». Лун Эр встретил меня полулежа в моем покойном кресле, а мне велел взять табуретку. В одной руке держал чайник, в другой — веер. Я сразу понял, что мне чаю не предложит. Не успел я сесть, как он спросил:

— Ты за деньгами? Вообще, надо бы тебе что-то дать. Но по пословице: «Пособляй в беде, оставляй в нужде». В беде помогу, а от бедности не избавлю.

Я закивал:

— Хочу подрядиться к тебе пахать.

Лун Эр ласково прищурился:

— Сколько му?

— Пять.

Он поднял бровь:

— А выдержишь?

— Привыкну.

Он подумал и сказал:

— Мы с тобой старые знакомые, так и быть, дам тебе пять му славной землицы.

И не обманул.

Я чуть не уморил себя работой. Все учился делать у крестьян, но получалось очень медленно. Выходил в поле на рассвете, заканчивал ночью при луне. Когда работаешь на земле, упустишь один день — и все труды коту под хвост.

В то время я не то что семью не мог прокормить — не хватало даже зерна, чтобы заплатить хозяину, Лун Эру. Говорят: «Слабая птица раньше вылетает». А я не только вылетал раньше, но и летал дольше.

Матушка меня жалела, рвалась мне помогать. Но много ли она могла наработать? Согнуться не могла, садилась прямо на землю и так полола. Когда я ее гнал с поля, она возражала:

— Четыре руки лучше, чем две.

Как-то я ей ответил:

— Вот заболеешь, и ни одной руки у нас не останется.

Тогда она поковыляла на край поля к Фэнся. Та нарвала диких цветов, перебирала их и спрашивала у меня их имена. Откуда мне было знать? Я ей говорил:

— Спроси у бабушки.

Когда я брал в руки тяпку, матушка кричала мне:

— Не порань ногу!

Когда жал серпом, она напоминала:

— Не порежь руку!

Но все равно, работы было так много, я так торопился, что то и дело попадал себе то по руке, то по ноге. Матушка спешила ко мне, замазывала рану мокрой землей и долго наставляла меня. Я не спорил, лишь бы она не плакала.

Матушка говорила, что земля не только растит урожай, но и лечит сто недугов. Я до сих пор все порезы ей мажу.

Когда человек устает как собака, ему не до дурных мыслей. Я доползал до кровати и тут же засыпал. Чем труднее жилось, тем спокойнее становилось на душе. Я думал: у нашей семьи Сюй уже есть цыпленок, а через несколько лет, если буду работать, он превратится в гуся, и однажды мы опять разбогатеем.

Теперь я носил одежу из холстины, которую ткала матушка. Сначала мне натирало, а потом привык. Недавно умер наш бывший батрак Ван Си — я двумя годами его моложе. Он перед смертью наказал своему сыну подарить мне старую шелковую одежду — не забыл, что я был молодым хозяином, и хотел меня побаловать на старости лет. Надел я ее и сразу снял — такая она гладкая, склизкая.

Через три месяца вернулся наш слуга Чангэнь. Я в тот день работал в поле, матушка и Фэнся сидели поблизости. Чангэнь был в лохмотьях, с узелком и треснутой чашкой, опирался на узловатую палку — он превратился в нищего. Первой его заметила Фэнся. Матушка поспешила ему навстречу. Чангэнь сказал:

— Хозяйка, я соскучился по Фэнся и молодому барину.

Увидев меня в холщовой одежде, перемазанного землей, Чангэнь заголосил:

— Ах, барин, до чего же ты дошел!

Когда я проиграл все семейное добро, хуже всего пришлось Чангэню. Он всю жизнь на нас работал, и кормить его в старости должны были мы. Но когда мы разорились, ему оставалось только пойти по миру.

В детстве он носил меня на спине. Когда я вырос, то и в грош его не ставил. А он пришел нас проведать. Я его спросил:

— Ну как ты?

— Хорошо, — отвечает он, а сам плачет.

— Ни к кому не нанялся?

— Кому я нужен, такой старик?

Мне стало его еще жальче, а он все плакал о моей доле:

— Барин, разве такая жизнь по тебе?

Он переночевал в нашей хижине. Мы с матушкой посоветовались и решили оставить его у нас: будем есть чуть меньше, а его прокормим. На следующее утро я сказал ему:

— Оставайся тут, мне как раз нужен помощник.

Чангэнь посмотрел на меня, усмехнулся и грустно сказал:

— Барин, у меня нет сил тебе помогать. Спасибо тебе за доброту.

Как мы его ни удерживали, он ушел, но обещал еще нас навестить.

С тех пор он приходил еще раз. Где-то на дороге подобрал красную шелковую ленту, выстирал ее и сберег для Фэнся. А больше я его не видел.

Когда я стал батраком Лун Эра, то больше не мог называть его по-прежнему. Теперь я обращался к нему «хозяин Лун». Сначала он возражал:

— Ну, Фугуй, что за церемонии!

А потом привык. Частенько подходил ко мне в поле и заводил беседу. Однажды я жал рис, а Фэнся подбирала за мной колоски. Лун Эр помахал нам рукой, подошел и сообщил:

— Фугуй, я, знаешь, завязал. Игорный дом до добра не доводит. Надо вовремя остановиться, не то разорюсь, как ты.

Я поклонился:

— Да, хозяин.

Лун Эр ткнул пальцем в Фэнся и спросил:

— Твоя девчонка?

— Да, хозяин.

Она стояла с колосками в руках и глядела на Лун Эра во все глаза. Я велел ей:

— А ну-ка поздоровайся с хозяином.

И она вслед за мной поклонилась и сказала:

— Да, хозяин.

Я часто вспоминал Цзячжэнь и ребенка, которого она носила под сердцем. Через два месяца после ухода она прислала с человеком весточку, что родила сына. Тесть назвал его Юцин. Матушка тихонько спросила посыльного:

— А фамилия какая?

— Сюй.

Матушка приковыляла к полю и, утирая слезы, рассказала, что у меня родился сын. Я бросил мотыгу и помчался в город. Но пробежал десять шагов и сообразил, что тесть меня такого и на порог не пустит. Я попросил сходить матушку. Она несколько дней повторяла, что собирается проведать внука, но так и не собралась. Я ее не уговаривал. По здешнему обычаю, раз семья Цзячжэнь забрала ее, то она и должна вернуть.

Матушка объясняла:

— Юцину дали нашу фамилию — значит, скоро Цзячжэнь воротится. А что она пока в городе — это даже хорошо, отдохнет после родов.

И действительно, она вернулась, когда Юцину исполнилось полгода. Носилок не было, она пешком прошагала десять с лишним ли с ребенком за спиной.

Глазки у Юцина были закрыты, головка покачивалась у маминого плеча. Так мы с ним и познакомились. Вдоль дороги, по которой шла Цзячжэнь в маньчжурском темно-красном платье, с синим в белую крапинку узелком в руке, золотились цветы рапса, над ними жужжали пчелы. Цзячжэнь остановилась у порога нашей хижины. Матушка в это время плела сандалии из соломы. Цзячжэнь стояла против света, и матушка не узнала ее.

— Барышня, вы чья? Кого ищете?

Цзячжэнь расхохоталась:

— Это же я!

Мы с Фэнся работали в поле. Вдруг я услыхал голос — и знакомый, и какой-то странный. Фэнся присмотрелась и сказала, что это бабушка. Я разогнулся и увидел матушку, которая зовет меня, а рядом с ней — Цзячжэнь с Юцином на руках.

Фэнся помчалась к маме во весь дух. Цзячжэнь присела и обняла ее вместе с Юцином. А я все смотрел, как матушка, упершись руками в колени, зовет меня что есть мочи. У меня закружилась голова. Наконец я пошел к ним, встал прямо перед Цзячжэнь в своем драном наряде и улыбнулся. Она пристально на меня посмотрела и опустила голову. Ей было меня жалко до слез. Матушка все повторяла:

— Я же говорила, что Цзячжэнь — твоя жена, никто ее у тебя не отнимет.

Так наша семья опять стала жить вместе. У меня в поле появилась помощница. Теперь я ее берёг. Цзячжэнь была барышня городская, к тяжелой работе непривычная. Когда я просил ее отдохнуть, она отвечала: «Я не устала», — а по лицу видно, что радуется. Матушка говаривала: «В радости и бедность не страшна». Цзячжэнь сменила маньчжурское платье на такую же, как у меня, холстину, работала до изнеможения, но всегда улыбалась. Фэнся тоже держалась молодцом: без жалоб переехала из кирпичного дома в крытую камышом хижину, ела грубую пищу. Теперь она не ходила со мной в поле, а нянчила братика. Горше всего пришлось Юцину: он только полгода и пожил хорошо в городе, а потом бедствовал вместе с нами. Больше всего я виноват перед сыном.

Через год заболела матушка. Сначала только кружилась голова и в глазах был туман. Я тогда подумал, что просто она плохо видит от старости. А однажды, когда она варила рис, у нее вдруг подкосились ноги и голова свесилась набок. Она оперлась о стенку и стояла так, пока мы не пришли с поля. Цзячжэнь ее зовет, а матушка не откликается. Тронули ее — она упала. Я к ней подбежал, и тут она очнулась, долго на нас смотрела и ничего не говорила. В конце концов почуяла, что рис переварился и заохала:

— Как же это я задремала?

Но встать не смогла.

Я перетащил ее на кровать. Матушка все повторяла, что просто заснула, боялась, что мы не поверим. Цзячжэнь отвела меня в сторону и сказала, что надо позвать лекаря. Но на лекаря нужны деньги, поэтому я стоял и не двигался. Цзячжэнь вынула из-под матраса чистенький узелок, развязала и дала мне два серебряных юаня — все, что осталось у нас от красивой жизни. Но матушкино здоровье было дороже, поэтому я взял монеты. Цзячжэнь подала мне потрепанную, но чистую одежду, я надел ее и сказал:

— Ну, я пошел.

Она молча проводила меня до порога. Я оглянулся; она убрала с лица волосы и кивнула мне.

Мы впервые расставались с тех пор, как Цзячжэнь вернулась в наш дом. У дверей Фэнся укачивала Юцина. Она увидела меня в чистой одежде и новых, сплетенных матушкой сандалиях, и удивленно спросила:

— Ты куда? Разве не в поле?

Я дошел до города меньше чем за час. Год я там не был и теперь боялся встретить старых знакомых — что они скажут, когда увидят меня в рванье? А еще сильнее боялся встретить тестя, поэтому не пошел через Рисовую улицу, сделал крюк. Я знал, кто из лекарей как пользует, знал, кто дерет деньги, а кто берет в меру. Решил позвать старого Линя — друга моего тестя. Надеялся, что он возьмет с Цзячжэнь поменьше. Он жил рядом с шелковой лавкой.

У дома уездного начальника стоял мальчик в шелковой одежде и пытался дотянуться до бронзового кольца. Лет ему было, как моей Фэнся. Я подумал, что это сын начальника, и предложил:

— Давай помогу.

Мальчик радостно кивнул. Я постучал кольцом в дверь, и через мгновение раздался голос:

— Иду.

Тут мальчик крикнул:

— Побежали!

И испарился. А я замешкался. На пороге появился слуга, увидел мои лохмотья и, не говоря ни слова, столкнул меня с крыльца. От неожиданности я упал. Поначалу я не хотел с ним связываться, но он вдогонку пнул меня и сказал:

— Ты смотри, где побираешься!

Я разозлился и крикнул:

— Да я лучше буду глодать кости твоей бабушки, чем у тебя побираться!

Он дал мне в нос, я ему в глаз, в общем, мы сцепились. Этот гад понял, что сразу меня не побороть, и стал метить мне в пах. Я ему дал несколько раз под зад. Тут сзади кто-то презрительно сказал:

— Некрасиво деретесь!

Мы обернулись и увидели отряд гоминьдановских солдат. За ними лошади тянули с десяток пушек. У человека, который с нами говорил, за поясом был пистолет — значит, офицер. Слуга быстро сообразил, что к чему, поклонился и захихикал:

— Ах, господин офицер, господин офицер!

Офицер назвал нас ослами и велел тащить пушку. Меня прошиб пот — нас забирали в армию.

Слуга тоже испугался, вышел вперед и сказал:

— Господин офицер, я из дома уездного начальника.

Офицер ответил:

— Сын уездного начальника тем более должен послужить партии и отечеству.

— Я не сын, где уж мне! Я слуга, господин лейтенант!

— Я капитан, мать твою!

— Простите, господин капитан!

Ничего слуге не помогло, капитан только разозлился и влепил ему пощечину:

— Меньше болтай, иди к пушке!

Тут он углядел меня:

— И ты тоже!

Пришлось мне взять одну из лошадей за поводья и идти с отрядом. Про себя я решил, что убегу, как только подвернется случай.

А слуга все упрашивал капитана отпустить его. В конце концов тот согласился:

— Ладно, убирайся, надоел.

Слуга хотел было встать перед ним на колени и отбить земной поклон, но от радости так одурел, что только заламывал руки.

— Катись отсюда!

— Качусь, качусь, уже качусь!

Слуга повернулся и пошел восвояси. Капитан вынул из кобуры пистолет, вытянул руку и стал целиться. Слуга оглянулся и от испуга застыл на месте, словно ночной воробушек. Капитан скомандовал ему:

— Шагом марш!

Слуга упал на колени и заплакал:

— Господин капитан, господин капитан!

Офицер выстрелил в него и промазал.

Пуля попала в землю, полетели камешки и порезали слуге руку. Капитан навел пистолет еще раз и приказал:

— Вставай!

Слуга встал.

— Шагом марш!

Слуга пролепетал:

— Господин капитан, я лучше потащу пушку.

Капитан вытянул руку и пробормотал:

— Шагай, шагай!

Тут слуга вдруг понял, что надо делать, понесся как угорелый и, как раз когда прогремел второй выстрел, успел вильнуть в боковой переулок.

Офицер посмотрел на пистолет и выругался:

— Черт, не тот глаз закрыл!

Потом его взгляд упал на меня. Он упер дуло мне в грудь и сказал:

— Ты тоже гуляй отсюда!

У меня задрожали ноги. Меня он мог отправить на тот свет, закрыв оба глаза. Я быстро ответил:

— Я же тащу пушку!

Правой рукой я тянул лошадь за повод, а левой придерживал в кармане два серебряных юаня, которые мне дала Цзячжэнь. Когда мы вышли из города, показались хижины, совсем как наша. Тут я совсем приуныл.

Мы шли на север и через месяц пришли в провинцию Аньхой. Первые дни я надеялся сбежать. И не один я: у нас через день кто-нибудь исчезал. Я спросил у пожилого солдата Цюаня, не сбегают ли они. Он ответил:

— Отсюда не убежишь. Слышал по ночам выстрелы? Это кончают дезертиров. А если кто и сбежит от наших, попадется другим отрядам.

Тогда я и надеяться перестал. Старина Цюань рассказал мне, что его забрали в армию еще во время войны с японцами. В провинции Цзянси он сбежал, но через несколько дней его отловила рота, идущая в Фуцзянь. За шесть лет он ни разу не дрался с японцами, только с коммунистами. Всего он сбегал семь раз, и всегда его загребали другие отряды. В конце концов, когда во время последнего побега ему оставалось дойти до дома какую-то сотню ли, его забрали к нам.

— Хватит с меня беготни, — говорил он.

После переправы через Янцзы мы надели ватники. Теперь я и не мечтал вернуться — слишком далеко было до родных мест. К нам в отряд попадали и подростки пятнадцати-шестнадцати лет. Один такой паренек из Цзянсу, по имени Чуньшэн[11], все спрашивал меня, будем ли мы на севере воевать. Я отвечал, что будем. Я и сам ничего не знал, но думал, что солдату от войны не отвертеться. Чуньшэн ко мне привязался. Он часто брал меня за руку и спрашивал:

— Нас убьют?

После переправы через Янцзы до нас стали долетать звуки выстрелов, сначала издалека, а через два дня совсем близко. Мы пришли в деревню, где не осталось ни людей, ни скотины, одни голые деревья и несколько хижин.

Капитан велел нам ставить пушку — я подумал: вот и война. Когда его спросили, где мы сейчас, он ответил:

— Вот ты меня спрашиваешь, а мне кого спросить?

Через пару дней стали прибывать новые солдаты в нашей форме, все больше и больше. Некоторые занимали позиции прямо рядом с нами. Еще через пару дней капитан сказал:

— Нас окружили.

Не только нас, а больше сотни тысяч солдат Национальной армии окружили на клочке в двадцать ли. Вся земля была желтая от армейской формы, будто народ собрался на храмовую ярмарку. Так мы и не постреляли.

Цюань приободрился. Он сидел на насыпи у окопа, курил, матерился и здоровался с проходящими солдатами. Он прошагал весь Китай с юга на север, послужил в семи отрядах и знал очень многих. Я то и дело слышал: этого видели два дня назад, того убило. Цюань довольно сказал нам с Чуньшэном:

— Вот видите, никто не убежал.

Сначала нас только окружили, коммунисты не стреляли, и мы не очень боялись. Наш капитан говорил, что председатель Чан Кайши пришлет танки и нас освободят. Стрельба приближалась, а мы только бездельничали.

Один старый солдат спросил капитана, не пострелять ли и нам из пушки, не пособить ли товарищам. Капитан сердито спросил:

— Куда стрелять? — и продолжил играть в мацзян.

Он был прав: если бы мы попали в наших солдат на передовой, они бы нас расстреляли. Капитан велел нам заниматься чем угодно в окопах, только не стрелять.

Боеприпасы и кормежку нам скинули с самолетов. Когда они прилетели, все бросились за мешками с рисом, а ящики со снарядами никого не волновали. Двое несли мешок с рисом, остальные с винтовками их охраняли, и так все разошлись по своим окопам. Очень скоро народ вышел за дровами. Рубили последние деревья, разбирали хижины — треск почти заглушал пальбу. К полудню исчезли и дома, деревья. Кругом бегали солдаты — кто с поленом, кто с бревном, кто с доской, кто с табуреткой. Из окопов поднимался дымок.

Потом с дровами стало сложнее, люди косили штыками солому. Было похоже на сбор урожая. Одни выкорчевывали пни. Другие раскапывали могилы, растаскивали гробы на дрова, а кости просто вываливали на землю. Мертвые никого не пугали. Если кто-то просыпался среди ночи в обнимку с трупом, он поворачивался и спокойно спал дальше. Вот только лежать было колко — повсюду валялись пули. Постепенно дров становилось все меньше, а риса все больше. Мы втроем притащили несколько мешков риса и стали спать на них как на матрасах — теперь пули нам не мешали.

Дрова совсем кончились, а председатель Чан Кайши нас так и не спас. С самолетов начали сбрасывать галеты. Солдаты бросались на них как звери, получалась куча мала. Мне это еще напоминало многослойные подошвы для тапок, которые делала матушка. Цюань сказал:

— Будем ходить за галетами порознь.

Так можно было набрать побольше. Мы вылезали из окопов и шли каждый в свою сторону. Иногда до нас долетали шальные снаряды. Однажды рядом со мной упал человек. Я думал, от голода. Пригляделся — а ему полголовы снесло. Я сам чуть не упал со страху.

Собирать галеты было сложнее, чем рис.

Вроде бы каждый день убивало много людей, но как только показывались самолеты, голая земля словно покрывалась травой — желто-зеленые солдаты вылезали из окопов. Галеты высыпались из пачек еще в воздухе. Часто люди сталкивались лбами и падали контуженые. После похода за галетами я чувствовал себя так, будто меня подвесили за подмышки и долго били ремнем. Я добыл всего несколько штук. У старины Цюаня урожай тоже был небогатый, и тоже все лицо в синяках. Он сложил наши галеты в кучу и сказал: съедим вместе с Чуньшэном. Мы высунули головы из траншеи и стали его высматривать. Наконец он явился без единой царапины с целой кучей галош и гордо спросил:

— Ну как?

— Ты их есть собираешься?

— Нет, костер разводить!

Тут мы поняли, что Чуньшэн самый умный. Теперь вместо галет мы ходили за галошами и варили на них рис.

Мы подходили к куче дерущихся за галеты и стягивали с них галоши. Одни не возникали, другие лягались. Таких мы несколько раз ударяли каской по ногам, и они замирали. Варили рис, смотрели, как они скачут босиком по холоду, и потешались.

Теперь стреляли без перерыву и днем, и ночью. Мы привыкли, Чуньшэн со временем тоже перестал бояться. Передовая приближалась, а нам казалось, что она все еще далеко. Пушки наши заржавели, так мы ни разу из них и не стрельнули.

Хуже всего то, что ночи становилось все морознее. Мы то и дело просыпались от холода. Снаряды летали прямо над головами. Чуньшэн как-то высунулся из окопа и заорал на разбудившую его пушку:

— Тише вы там, совсем спать не даете!

Я затащил его обратно, чтобы не подстрелили.

Теперь мы старались вылезать из траншеи, только когда надо было идти на поиски продовольствия. Линия фронта становилась все ближе. Каждый день с передовой приносили тысячи раненых без рук, без ног. Их вываливали с носилок на счет «раз-два-три» прямо на землю. Постепенно тела покрыли весь клочок земли, который еще остался за нашими войсками. Однажды под вечер наступило затишье, и мы услышали стоны: не то плач, не то смех, не то вой. В жизни не слышал таких страшных звуков.

Потом пошел снег. Мы его не видели в темноте. Только чувствовали, как на нас падают холодные снежинки, медленно тают, но сверху падают все новые и новые, и нас покрывает снег. Очень хотелось есть — самолеты почти не прилетали. Было ясно, что председатель Чан Кайши нас не спасет.

Чуньшэн спросил меня:

— Фугуй, ты спишь?

— Нет.

Он толкнул Цюаня, тот не шевельнулся.

— Отвоевался, — всхлипнул Чуньшэн.

У меня тоже защипало в носу.

— Не разводите нюни! — Цюань повернулся на другой бок и потянулся. — Я себе в каждом бою говорил: «Меня пуля не возьмет», — и вот смотрите, живой остался.

Мы замолчали. Каждый стал думать о своем. Я вспомнил дом, Фэнся с Юцином на руках, матушку и Цзячжэнь. И вдруг мне показалось, что сердце перестало качать кровь и мне будто зажали нос и рот.

К полуночи почти все раненые замолчали, только несколько голосов словно перекликались. А потом остался только один голос в тишине, будто не стонет, а песенку поет. Я заплакал, снег на лице растаял и затек за воротник.

На рассвете мы увидали, что все раненые умерли. Они лежали вповалку друг на друге, а сверху их укрыла пороша.

Цюань долго смотрел, потом вылез из траншеи и стал бродить среди них, вертеть, оттирать лица снегом. Мы его окликали, но он не обращал внимания. Наконец подошел к нам, вытянул четыре пальца и объяснил:

— Знаю четверых.

Вдруг он вытаращил глаза и опустился на колени. Я сначала не понял, что к чему, а потом вылез к нему и увидел, что у него из хребта хлещет кровь. Я закричал, затащил его в траншею, заткнул рану рукой, но кровь сочилась между пальцами. Он прикрыл глаза и спросил:

— Где я?

Откуда нам с Чуньшэном было знать? Мы молча переглянулись. Цюань криво улыбнулся и проговорил:

— Даже не знаю, где концы отдаю.

Голова его дернулась, и он умер. Чуньшэн заплакал, за ним и я.

Тут мы увидели нашего капитана в штатском, с подвязанными под поясом бумажными деньгами и с узелком в руках. В таком виде он напоминал толстую неуклюжую старуху. Мы сразу просекли, что он бежит на запад. Один парнишка крикнул ему:

— Ну как, господин капитан, спасет нас председатель Чан Кайши?

— Дурачье, вас теперь и мама родная не спасет, спасайте себя сами!

Какой-то старик выстрелил в него, но не попал. Тогда подняли ружья другие солдаты. С капитана слетела вся важность, он заохал, запрыгал как заяц и затерялся в снежной равнине.

Стреляли уже у нас под самым носом, перед нами в пороховом дыму падали люди. Я решил, что меня убьют к полудню. После месяца боев смерти я не боялся, но обидно было умирать так нелепо, далеко от матушки и Цзячжэнь.

Чуньшэн все держал руку на теле Цюаня и жалобно смотрел на меня. Лицо у него опухло оттого, что мы несколько дней ели сырой рис. Он сказал:

— Пойду поищу галеты. Ты не уходи, я скоро вернусь.

Я его не останавливал: все равно скоро наша очередь умирать, хоть поедим перед смертью.

Еще до полудня все, кто был живой в нашем окопе, попали в плен. Один старый солдат умолял нас поднять руки и не трогать ружья. Он позеленел от страха, что мы не послушаемся и его погубим.

На меня наставил дуло красный солдатик немногим старше Чуньшэна. Я приготовился умереть, но он велел вылезти из окопа и опустить руки, и я понял, что буду жить. Он один погнал всех нас на юг, где собралась уже целая толпа пленных. На изрытой земле валялись искореженные орудия, горели грузовики, от дыма и гари першило в горле.

Вдруг к нам подошло человек двадцать красноармейцев с котлами, полными горячих пампушек. У меня заурчало в животе. Офицер скомандовал:

— Построиться!

Мы выстроились в двадцать шеренг, и каждому выдали по две большие пампушки. Никогда я не слышал такого дружного чавканья, даже в свинарнике. Все очень торопились, давились, одни кашляли до слез, другие стояли задрав голову и ждали, когда еда провалится в живот. Жалко, Чуньшэна не было видно.

На следующее утро нас собрали на пустыре и усадили прямо на землю. Перед нами стояли два стола, а за ними начальник. Сначала он рассказал нам о великом деле освобождения Китая, а потом велел тем, кто хочет воевать в Освободительной армии, сидеть на месте, а тем, кто не хочет остаться — подойти и получить деньги на дорогу.

У меня сердце заколотилось от радости, но потом я увидел, что в кобуре у начальника пистолет, и поостерегся. Многие остались сидеть, но кое-кто встал и подошел к столу. Им выдали деньги и пропуска. Начальник внимательно на них смотрел. Потом они отправились в путь, а я следил, не будет ли начальник по ним стрелять. Но они ушли уже очень далеко, а он так и не вынул пистолет. Тогда я понял, что нас и правда отпускают.

После этой битвы я решил, что война — не мое дело. Я встал, подошел к начальнику, хлопнулся на колени и заплакал. Кроме слова «капитан», ничего выговорить не могу. Офицер рядом говорит:

— Это командир дивизии.

Я испугался, но смотрю — все вокруг смеются, и комдив улыбается. Тогда я успокоился и сказал:

— Я хочу домой.

Красные дали мне денег и отпустили.

Я возвращался домой на всех парах. Проголодаюсь — куплю лепешку, устану — найду уголок потише и посплю. И все мечтаю, как на этом свете еще свижусь с матушкой, Цзячжэнь, сыном и дочкой.

У Янцзы пришлось несколько месяцев перебиваться разными заработками, пока не освободили южный берег. Красным не хватало гребцов, а я еще в старые времена из интереса научился грести. Но очень уж я боялся не дожить до встречи с родными. Решил, что отплачу Красной армии за добро в другой раз.

Поэтому дальше на юг я шел по ее следам. Я не был дома почти два года: ушел поздней осенью, а вернулся ранней. Наша деревня совсем не изменилась. Сначала я увидел бывший наш кирпичный дом, крытый черепицей, а как показалась наша теперешняя камышовая хижина, я понесся к ней со всех ног.

У околицы оборванная девочка лет семи вела за руку трехлетнего малыша. В другой руке она держала серп. Я их позвал:

— Фэнся, Юцин!

Мальчик повернулся, а девочка меня не услышала. Я позвал еще раз:

— Юцин, Фэнся!

Мальчик потянул сестру за руку. Она обернулась и увидела меня. Я подбежал к ним, присел на корточки:

— Фэнся, помнишь меня?

Она широко раскрыла глаза, улыбнулась беззубой улыбкой, но ничего не сказала.

— Фэнся, я твой папа!

Она будто засмеялась, только без звука. Я подивился, но долго думать не стал — главное, она мне радуется. Я погладил ее лицо, она ко мне прижалась. Юцин меня, конечно, не узнал, сторонился. А когда я ему сказал:

— Сынок, я твой папа! — он и вовсе спрятался за сестру и стал тянуть ее за руку:

— Пошли, пошли!

Тут прибежала Цзячжэнь, села у моих ног, сказала «Фугуй» и залилась слезами. Я ее спрашиваю:

— Ну что ты ревешь?

А сам тоже плачу.

Ведь я вернулся живой, и жена с детьми тоже живы.

Когда мы подошли к дому, я закричал:

— Матушка, матушка!

Но никто мне не ответил, и в доме было пусто. Я посмотрел на Цзячжэнь, она ничего не сказала, только из глаз у нее покатились слезы, и я понял, где матушка.

Она умерла через два месяца после моего ухода. Цзячжэнь много раз справлялась обо мне в городе, но без толку. Так матушка и умерла, не зная, где ее сын. Перед смертью она все повторяла:

— Он не играет!

Бедная матушка! И бедная Фэнся: Цзячжэнь рассказала, что за год до того у нее приключилась лихорадка, и она онемела. Фэнся понимала, что мы о ней разговариваем. Она мне тихонько улыбалась, а мне от каждой ее улыбки будто игла вонзалась в сердце. Юцин понемногу ко мне привык, хотя еще слегка побаивался: когда я его обнимал, он во все глаза смотрел на Цзячжэнь и Фэнся. В ту ночь я не спал, сидел с ними, слушал, как ветер шевелит камыш на крыше, смотрел, как свет луны пробивается сквозь дверную щель, и на сердце было так спокойно. То дотронусь до Цзячжэнь, то до детей и говорю себе: «Я дома».

У нас в деревне начали проводить земельную реформу. Мне выделили те пять му, что мне сдавал Лун Эр. Вот кому не повезло: всего-то четыре года и пробыл помещиком. Теперь партия отдала его землю бывшим батракам. А Лун Эр стал им угрожать, не признал своих ошибок. А когда ему не подчинялись, распускал руки. Народная власть объявила его «злостным угнетателем» и отправила в городскую тюрьму. Но он так и не понял, что времена изменились, продолжал выступать. Тогда его приговорили к расстрелу.

Лун Эр только перед смертью пал духом. Говорили, что он рыдал в три ручья и сказал знакомому: «Мне и в дурном сне присниться не могло, что меня расстреляют». Чурбан, он думал, что его пару дней подержат в тюрьме.

Его пустили в расход в соседней деревне, после обеда. Заранее вырыли яму. Сошелся народ из окрестных мест. Я тоже пошел посмотреть. Притащили Лун Эра. Перекинули веревку через шею и связали сзади руки. Он прошел мимо меня, тяжело дыша, и не заметил. Но вдруг через силу повернулся и крикнул сквозь всхлипы:

— Фугуй, я за тебя умираю!

Я испугался, протиснулся между людьми и отбежал подальше. Тут раздался выстрел, потом еще и еще, всего пять раз. По дороге домой я спросил односельчанина:

— Сколько человек расстреляли?

— Только Лун Эра.

Даже если у него было пять жизней, все равно ни одной ни осталось.

Я подумал: а ведь правда, не будь мы с батюшкой мотами, сегодня, чего доброго, расстреляли бы меня вместо Лун Эра. И с войны я вернулся целый. Значит, мы предков в правильном месте хоронили, и они нам помогают.

Когда я вернулся домой, Цзячжэнь шила тапки. Она взглянула на мое лицо и спросила, не заболел ли я. Я рассказал ей, о чем думаю. Она тоже побледнела. А потом я успокоился и говорю ей:

— Все судьба. У нас будет по пословице: «Кого смерть не взяла, тому повезет».

Цзячжэнь перекусила нитку и ответила:

— Мне везения не нужно. Лишь бы я каждый год шила тебе новую обувку.

Вдруг заметно стало, как она постарела. Я понял: она просит, чтобы мы больше не разлучались. И правда, когда семья вместе, можно и без везения обойтись.

Фугуй замолчал. Пока мы говорили, тень передвинулась, и мы оказались на солнцепеке. Фугуй, кряхтя, поднялся, потер свои колени и сказал:

— У меня с каждым годом везде все тверже, только в одном месте все мягче.

Я невольно рассмеялся и посмотрел на его свисающую мотню, к которой прилипло несколько травинок. Он тоже захихикал, довольный, что я понял его шутку. Потом повернул голову к буйволу и позвал:

— Фугуй!

Буйвол уже вышел из воды и щипал травку возле пруда, раздвигая спиной ивовые ветви. Старик позвал опять:

— Фугуй!

Буйвол забрался в воду задом, просунул голову между веток и смотрел на нас оттуда большими добрыми глазами. Хозяин сказал ему:

— Цзячжэнь и остальные давно работают, и тебе хватит прохлаждаться. Я знаю, ты не наелся, но кто ж тебя заставлял так долго сидеть в воде?

Потом повернулся ко мне:

— Нам, старикам, перед едой надо отдохнуть.

Он отвел буйвола в поле и запряг его в плуг. Я лежал под деревом на рюкзаке и лениво обмахивался соломенной шляпой. Отвисшая кожа на животе буйвола болталась бурдюком, совсем как мотня у Фугуя. В тот день я сидел под деревом до самого заката и слушал его рассказ.

Жили мы трудно, но спокойно. Дети росли, я старел. Я этого не замечал, Цзячжэнь тоже, только сил становилось все меньше. Но однажды я понес в город овощи на продажу и у бывшей шелковой лавки встретил знакомого. Он сказал мне:

— Фугуй, а ты поседел!

Мы не виделись всего полгода.

Я пришел домой и уставился на Цзячжэнь. Она смутилась, оглядела себя с ног до головы, посмотрела, нет ли чего у нее за спиной, и спросила:

— Ты что?

Я засмеялся:

— Ты тоже поседела!

Фэнся исполнилось семнадцать лет, она стала совсем барышня. Если бы она не была глухонемой, к нам слали бы сватов. Деревенские говорили, что она красивая, похожа на Цзячжэнь в молодости.

Юцину было двенадцать, он ходил в городскую начальную школу. Мы с Цзячжэнь долго думали, посылать ли его в школу — не было денег; Фэнся тогда было лет двенадцать. Хотя она помогала мне в поле, а матери по дому, все же мы должны были ее кормить. Вот я и предложил Цзячжэнь отдать ее в другую семью, а на скопленные деньги учить Юцина. Фэнся хотя и не слышала, а все понимала, смотрела на нас, когда мы о ней говорили. Мы ее жалели и всё откладывали это дело. Наконец пришло Юцину время учиться. Я попросил соседей узнать, не нужна ли кому девочка двенадцати лет на воспитание. Цзячжэнь я сказал:

— Если найдем хорошую семью, Фэнся там будет лучше, чем у нас.

Цзячжэнь кивает, а сама плачет. Мать есть мать. А ей объясняю:

— Фэнся на роду написано мучиться, тут уж ничего не поделаешь. А Юцину надо учиться, выйти в люди. Пусть хоть один из детей не бедствует.

Вернулись из поездки соседи и сказали, что Фэнся старовата. Если бы ей было раза в два меньше, желающие нашлись бы. Мы и надеяться перестали, но через месяц от двух семей пришло известие, что они хотят взглянуть на девочку. Одни хотели ее удочерить, другие — чтобы она ухаживала за двумя стариками. Мы с Цзячжэнь решили отдать ее бездетной паре — думали, что они будут лучше к ней относиться. Сначала Фэнся им приглянулась, но как только они узнали, что она глухонемая, сразу отказались. Муж сказал:

— Она, конечно, пригожая, но…

Не договорил и чинно удалился.

Пришлось нам отдать ее во вторую семью.

Тех не волновало, умеет она говорить или нет, главное, чтобы была работящая.

В день, когда Фэнся должны были забрать, я взвалил на плечо мотыгу и собрался в поле. Дочка тут же схватила серп и корзину и пошла за мной. Мы так работали уже несколько лет — я пахал, она рядом срезала траву. Когда я увидел, что она увязалась за мной, то толкнул ее, чтобы шла домой. Она на меня вытаращилась. Тогда я положил мотыгу, завел Фэнся в комнату, вынул у нее из рук серп и корзину и швырнул их в угол. Она все еще на меня глазела.

Цзячжэнь надела на нее темно-красную одежду, перешитую из маньчжурского платья, и стала застегивать пуговицы. Фэнся опустила голову и заплакала. Слезы капали ей на ноги.

Я сказал:

— Пойду в поле. Когда за ней придут, ты ее сразу и отдавай, ко мне не ходите.

В поле я принялся махать мотыгой, но никак не работалось. А как подумал, что больше не увижу, как Фэнся рядом со мной режет траву, у меня и вовсе не стало силы.

Тут я увидел, как вдоль поля идет старик лет шестидесяти и ведет за руку Фэнся. Она плачет, прямо вся трясется от рыданий, а звука нет. И все время рукой смахивает слезы — чтобы не мешали меня видеть. Старик улыбнулся и говорит:

— Не волнуйся, я ее не обижу.

И потянул ее прочь. Она идет за ним и все поворачивается так, чтобы меня видеть.

Потом они ушли далеко, и я уже не мог разглядеть ни ее глаз, ни руки, которой она смахивала слезы. Я не выдержал и сам расплакался. Пришла Цзячжэнь, я ее укоряю:

— Я же просил ко мне ее не присылать.

— Я не присылала, она сама захотела с тобой попрощаться.

Когда Фэнся уводили, Юцин смотрел ей вслед как потерянный, потом взглянул на меня, но подойти не решился. Он меня боялся — ведь я его ударил, еще когда он был в животе у Цзячжэнь.

За обедом он только немного поклевал, а потом положил палочки и спрашивает:

— А где сестра?

Цзячжэнь опустила голову и говорит:

— Ешь!

— Когда вернется сестра?

У меня на душе было муторно, я хлопнул по столу и заорал:

— Фэнся не вернется!

Он вздрогнул и притих. Я уткнул голову в плошку. Юцин сказал:

— Хочу сестру!

Цзячжэнь объяснила ему, что Фэнся отдали в другую семью, чтобы скопить денег ему на учебу.

Тогда Юцин закричал:

— Не пойду учиться! Хочу сестру!

Я было пропустил это мимо ушей, но он повторил:

— Не пойду учиться!

Тут уж я решил, что надо его наказать и приказал:

— Становись к стенке!

Он оглянулся на Цзячжэнь. Она промолчала.

— Спускай штаны!

Он опять посмотрел на Цзячжэнь. Она опять ничего не сказала.

Он спустил штаны, а когда я замахнулся веником, попросил:

— Папа, не бей меня!

Тут с меня гнев слетел, я подумал, что он не виноват, ведь Фэнся его вырастила, он по ней скучает. Я потрепал его по голове и велел:

— Ешь!

Прошло два месяца, настала Юцину пора идти в школу. Фэнся уходила от нас в хорошей одежде, а Юцину на учебу нечего было надеть, кроме лохмотьев. Цзячжэнь села перед ним на корточки, тут поправит, там отряхнет — а все равно оборванец оборванцем. Она грустно вздохнула, а Юцин вдруг говорит:

— Не пойду в школу.

Я-то думал, он все давно забыл. На этот раз я не рассердился, а спокойно объяснил ему, что Фэнся отдали в люди, чтобы он мог ходить в школу, и он должен учиться на «отлично», чтобы ее не огорчать. Но он твердил свое:

— А я не пойду в школу!

— Опять задница зачесалась?

Он развернулся, затопал в комнату, а оттуда крикнул:

— Бей сколько хочешь, все равно не пойду!

Он явно напрашивался. Я схватил веник.

Цзячжэнь тихонько сказала мне:

— Ты только припугни его, а по-настоящему не бей.

В комнате Юцин лежал на кровати со спущенными штанами. Как раз из-за этого у меня рука не поднималась его ударить. Я сказал:

— Еще не поздно обещать, что пойдешь в школу.

Он крикнул:

— Хочу сестру!

Я ударил его. Он обхватил голову руками и говорит:

— Не больно!

Я еще раз. Он говорит:

— Ничего не больно, курица довольна!

Тут уж я разозлился и давай лупить его со всей силы. Он плачет, а я не обращаю внимания. Наконец он не выдержал боли и сдался:

— Папа, не бей меня больше, я пойду учиться!

К обеду он вернулся из школы очень напуганный. Я подумал, что он меня боится из-за утренней порки, и ласково спросил, понравилось ли ему в школе. Он опустил голову и что-то невнятно промычал. За обедом он то и дело поднимал голову и затравленно на меня смотрел. Мне стало не по себе, я почувствовал, что утром перегнул палку. После обеда Юцин говорит:

— Папа, учительница велела, чтобы я сам сказал: она мне сделала замечание, потому что я ерзал на стуле и невнимательно ее слушал.

Я стукнул плошкой по столу: сестру отдали в чужой дом, а он плохо учится!

Юцин заплакал:

— Папа, не бей меня, я ерзал, потому что больно было сидеть!

Я стянул с него штаны: действительно, у него там живого места не осталось.

Я чуть не заплакал от жалости.

Фэнся убежала от хозяев через несколько месяцев после того, как мы ее отдали. Как-то поздним вечером к нам тихонько постучали. Когда я увидел ее, то от неожиданности забыл, что она глухая, и воскликнул:

— Фэнся, заходи скорее!

Цзячжэнь вскочила и босая бросилась ей навстречу, обхватила руками и завыла. Мы усадили Фэнся на кровать. Она была вся мокрая от ночной росы. Одной рукой она намертво вцепилась в меня, другой в Цзячжэнь. Цзячжэнь хотела взять полотенце и вытереть ей волосы, но Фэнся ее не отпустила. Я посмотрел ей на руки — не заставляют ли ее там работать как скотину? Но ничего особенного не нашел — мозоли на них были и раньше, когда она жила у нас. На лице тоже шрамов не было. Я понемногу успокоился.

Цзячжэнь сняла с нее одежду и уложила вместе с Юцином. Фэнся смотрела на спящего братика и улыбалась. А он положил руку ей на щеку. Она спала тихо, как кошечка.

Утром он проснулся, увидел сестру, протер глаза, убедился, что она ему не почудилась, спрыгнул с кровати и радостно заорал:

— Сестра! Сестра!

Цзячжэнь велела ему есть побыстрее, чтобы в школу не опоздать. Он искоса взглянул на меня и тихо спросил ее:

— А можно сегодня не ходить?

Я сказал:

— Нельзя.

Он побоялся спорить, только сердито топнул несколько раз на пороге и умчался, пока я не разозлился.

Я велел Цзячжэнь приготовить для Фэнся чистую одежу и собрался вести ее обратно. Смотрю, а дочка уже стоит у двери с серпом и корзиной и жалобно смотрит на меня. И Цзячжэнь тоже будто просит. Я сказал:

— Ладно, пусть останется на один день.

После ужина я повел Фэнся обратно. Она не плакала, только на прощание печально посмотрела на маму и брата, дала мне руку и пошла. Юцин за нашими спинами вопил и топал ногами, но Фэнся его не слышала, а я не обращал внимания.

Я крепился, старался не смотреть на дочку. Когда стемнело и задул ветер, она стала спотыкаться о камни и цепляться обеими руками за мой рукав. Я присел, потер ей ноги. Она положила свои холодные ручки мне на шею. Дальше я до города нес ее на спине. Когда мы почти дошли до дома, где она теперь жила, я опустил ее на землю, посмотрел на нее, погладил лицо. Она тоже погладила меня по щеке. Тогда я понял, что не хочу отводить Фэнся в другую семью. Я взвалил ее на спину и пошел обратно. Она вдруг крепко обняла меня — поняла, что мы идем домой.

Цзячжэнь, когда нас увидела, застыла на месте. Я объяснил:

— Пусть мы все умрем с голоду, но Фэнся останется здесь.

Цзячжэнь тихо улыбнулась и заплакала.

Когда Юцин отучился два года, мы стали жить получше. Фэнся работала с нами в поле и уже кормила сама себя. Мы завели пару овец, за которыми ходил Юцин. Ему тогда было лет десять. Каждое утро Цзячжэнь расталкивала его ни свет ни заря, и он, пошатываясь спросонья, шел срезать для овец траву. В такие годы ребятам трудно просыпаться. Но что делать? Без него овцам нечего было бы есть. Потом он заглатывал завтрак и несся в школу, чтобы не опоздать. В полдень возвращался, срезал траву для овец, сам обедал и убегал в город.

За день он пробегал больше пятидесяти ли. Конечно, обувь на нем горела. Цзячжэнь была из богатой городской семьи. Она считала, что Юцин должен ходить в школу обутый. А я считал, что это не важно, лишь бы хорошо учился.

Однажды я увидел, что Цзячжэнь делает подошвы. Я спросил, для кого, оказалось, для Юцина. Я осмотрел обувь, которую она ему сшила всего два месяца назад. Подошвы были дырявые, а у одной тапки даже верх отвалился. Мне стало жалко Цзячжэнь, она и так весь день надрывалась в поле.

Когда Юцин вернулся домой с полной корзиной травы, я швырнул ему тапки, схватил за ухо и спросил:

— Ты что с ними делаешь? Грызешь?

Юцин потер ухо, скорчился, хотел заплакать, но не осмелился.

— Если протрешь еще одну пару, я тебе отрублю ноги.

Я был неправ: ведь от овец, которых кормил Юцин, был и навоз для поля, и шерсть каждый год. На деньги от ее продажи можно было сшить целую гору тапок для Юцина.

После этого Юцин бегал в школу босиком, а тапки надевал уже в городе. Однажды я увидел, что он бежит босиком по снегу. Я остановил его:

— У тебя что в руках?

Он оторопело уставился на меня.

— Это тапки, а не варежки, надень их на ноги!

Он натянул их, вжал голову в плечи и стал ждать, что я скажу дальше.

Я помахал ему:

— Беги!

Я увидел, что он отбежал подальше и опять разулся. Что с ним было делать?

В пятьдесят восьмом году учредили народные коммуны. Наши пять му земли забрала себе коммуна, оставили только приусадебный участок.

Старосту переименовали в бригадира. Каждое утро он становился под вяз у околицы и дул в свисток. Сбегался народ со всей деревни с лопатами и вилами. Бригадир распределял задания, и все гуськом, как солдаты, шли в поле. Было непривычно и смешно. Наша семья выглядела еще ничего, а у некоторых в одном строю шли и старые, и малые, и тетушки на крошечных ножках. Про одну семью бригадир сказал:

— Ну вы совсем криволапые.

Цзячжэнь очень жалела о нашем поле, ведь оно нас кормило больше десяти лет. Она часто повторяла:

— Если потом будут делить землю, я хочу те же пять му.

Кто же знал, что скоро коммуна заберет у нас и котлы со сковородками — на выплавку стали. К нам заявился староста с подручными и улыбаясь спросил:

— Фугуй, ты сам посуду вынесешь или нам зайти?

Я подумал, что если у всей деревни ее уносят, то и нам этого не миновать, и ответил:

— Сам вынесу.

Я поставил ее на землю, два молодца махнули кувалдами, и наша посуда превратилась в металлолом.

Цзячжэнь заплакала:

— Как же мы будем есть?

— В столовой. Там рыбы и мяса завались. А ты теперь будешь не жарить и не парить, а строить коммунизм.

Всю еду из домов тоже забрали в деревенскую столовую. Обиднее всего, что забрали и наших овец. В тот день мы понесли в столовую рис и соль, а Юцин повел своих упитанных овечек на гумно. Там уже было полно скотины со всех дворов. Никому из хозяев эта затея не нравилась, но они все-таки расстались со своими буйволами и баранами, а Юцин долго не мог оторваться от наших овец и спрашивал скотника Ван Си, можно ли будет их каждый день навещать. Ведь он столько труда в них вложил, столько раз прибегал из города, чтобы их покормить.

В обеденный час перед столовой выстраивалась длиннющая очередь. Каждая семья присылала двух женщин, и они щебетали громче, чем воробьи на гумне. Бригадир не обманул: достаточно было отстоять в этой очереди, чтобы получить еды сколько хочешь. Первые несколько дней он ходил по домам с плошкой в руках и торжествующе спрашивал:

— Ну как, нравится столовая?

Всем очень нравилось. Цзячжэнь тоже радовалась. Когда они с Фэнся возвращались с судками из столовой, она восклицала:

— О, опять мясо!

Юцина к обеду было не дозваться: он бегал кормить своих овечек. В общественном хлеву его окружала голодная скотина. Он выкликал своих питомиц, вываливал перед ними полную корзину травы и, пока они все не съедали, отгонял других овец. Потом заглатывал свой обед и со всех ног мчался в школу.

Меня злило, что он все время туда бегает, но я молчал: боялся, что меня назовут отсталым собственником. Но один раз я не сдержался и спросил:

— Ну что ты чужую задницу подтираешь?

Юцин не понял и захихикал. Меня такое зло взяло, что я его чуть не ударил.

— Ведь эти овцы теперь не наши, а общие, зачем ты за ними ходишь?

Но Юцин все равно три раза в день бегал их кормить, а четвертый раз, уже под вечер, навещал их просто так. Скотник Ван Си предложил ему:

— Хочешь, забери их к себе на ночь, а утром приведешь обратно.

Но Юцин знал, что я ему не позволю, и ответил:

— Лучше я здесь с ними поиграю.

Овец в загоне становилось все меньше: раз в несколько дней их резали для столовой.

Ван Си говорил мне:

— Только твой Юцин вспоминает о них каждый день, а остальные — только когда хотят мяса.

Через два дня после открытия столовой бригадир отправил двух парней с веревками и коромыслами в город за тиглями для плавки стали. Наши искореженные котлы валялись на гумне. Бригадир сказал:

— Пора пустить их в дело.

Из города он привел гадателя в длинном одеянии, чтобы определить, где будет лучше плавиться сталь. Этот сгорбленный старикашка шастал по всей деревне. Все его очень боялись: стоило ему улыбнуться и кивнуть, как твой дом шел под снос. Староста нас познакомил:

— Фугуй, это господин Ван. Он тут у тебя посмотрит.

Господин Ван заложил руки за спину, прошелся туда-сюда и произнес:

— Место в самый раз.

Хана моему дому! Хорошо, тут вышла Цзячжэнь и сказала:

— Здравствуйте, господин Ван!

— А, Цзячжэнь!

— Заходите, выпейте чаю!

— В другой раз, в другой раз.

— Мой батюшка говорит, у вас сейчас много работы?

— Ох много, всем надо плавить сталь. А это кто же будет?

— Мой Фугуй.

— Знаю, знаю! — Господин Ван заулыбался — он явно вспомнил, как я проиграл семейное добро.

Я вежливо хихикнул. Господин Ван поклонился:

— Ну, еще поболтаем.

Он повернулся к старосте:

— Пойдем дальше.

У меня от сердца отлегло. А вот старому Суню не повезло. Господин Ван остановился на его доме. Староста приказал очистить помещение, но Сунь забился в угол и плакал. Староста агитировал:

— Да что ты ревешь? Коммуна построит тебе новое жилье!

Но Сунь не унимался. В конце концов под вечер староста велел парням вытащить его из дома. На улице Сунь вцепился в дерево, и оторвать его не могли. Староста сказал:

— Ладно, пусть тут сидит. Поджигай!

Парни встали на лавку и разбросали по крыше горящие ветки. Но солома подгнила и не занималась. Тем более что накануне прошел дождь.

— Черт подери, не верю, что огонь народной коммуны не возьмет эту крышу!

Староста приготовился сам засучить рукава. Кто-то предложил:

— Надо полить маслом!

— Точно, как я сам не додумался! Тащите масло из столовой!

Оказалось, что староста — такой же мот, как и я. Они притащили масло, которое отняли у нас, и подожгли дом.

Старый Сунь смотрел, как горит крыша, рушатся стены, и только когда от хижины остались одни головешки, пошел прочь, утирая слезы. Люди слышали, как он бормочет:

— Посуду забрали, дом сожгли, видно, и мне помирать пора.

В ту ночь мы с Цзячжэнь не могли уснуть. Она все повторяла, что мы свалили свою беду на старого Суня. Я про себя с ней соглашался, но на словах спорил:

— Это у него судьба такая.

Вернулись из города парни с котлом для варки стали и бочкой бензина. Деревенские спросили:

— Это что такое?

Я объяснил:

— Этим машину кормят, я в армии видал.

Староста постучал ногой по бочке:

— Маловата.

Парни отвечают:

— Больших нет, надо плавить по частям.

Староста любил советоваться с народом — не важно, кто советует, лишь бы говорил дело.

— И правда, в один присест толстяк жиру не наест.

Мимо проходил мой Юцин с травой для овец. Он просочился к старосте сквозь толпу и подал мысль:

— Надо туда налить воды.

— Ты мясо варить собрался?

— Без воды у вас дно расплавится!

Староста почесал репу, поднял бровь и говорит мне:

— А и правда! Твой-то профессором будет!

Я, конечно, загордился. Но, если честно, Юцин городил чепуху. В котел свалили битые кастрюли, залили водой и накрыли деревянной крышкой. Вода закипела, крышка запрыгала, зашипел пар. Староста пролез к котлу, снял крышку и отпрыгнул:

— Чуть не обварился!

Когда вода немного выкипела, он пошуровал в котле коромыслом и говорит:

— Они все еще твердые, мать твою!

Как раз когда мы плавили сталь, Цзячжэнь заболела — обессилела. Вся деревня вышла удобрять поля. Цзячжэнь тоже понесла ведра с овечьим навозом и вдруг села на землю. Деревенские засмеялись:

— Видать, Фугуй ночью хорошо поработал!

Цзячжэнь тоже усмехнулась, попробовала встать, но ноги ее не держали, хотя она и хваталась за палки, которые понатыкали в поле. Раньше на этих палках были красные флажки из бумаги, но от дождя они размокли, остались одни ошметки. Я ей сказал:

— Отдохни чуток.

Цзячжэнь опять плюхнулась на землю, облилась навозной жижей, покраснела и говорит:

— Сама не знаю, что со мной.

Я думал, она ночь поспит, и сила вернется, но она и потом больше не могла носить коромысло, делала только легкую работу. Хорошо, тогда была народная коммуна, иначе нам бы тяжко пришлось.

Цзячжэнь очень кручинилась, что заболела, каждый вечер перед сном спрашивала:

— Я для вас обуза?

Я отвечал:

— Не бери в голову, годы есть годы.

Я не принимал ее болезнь всерьез. С тех пор как мы поженились, она работала не покладая рук, и я думал, что ей просто надо передохнуть.

Но вдруг где-то через месяц, когда мы варили сталь, она рухнула возле печи. Я понял, что нужно нести ее в городскую больницу.

Сталь у нас в деревне варили уже больше двух месяцев, а она все оставалась твердой. Бригадир решил, что нельзя заставлять самых сильных работников день и ночь торчать у бочки, и постановил:

— Теперь будем дежурить по очереди.

Когда пришла очередь нашей семьи, он сказал:

— Фугуй, завтра день основания КНР. Ты уж разведи огонь пожарче, постарайся мне к празднику выплавить сталь!

В тот день я велел Цзячжэнь и Фэнся пораньше сходить в столовую за едой, чтобы сразу после ужина явиться на дежурство. Я боялся, что, если мы опоздаем на смену, пойдут сплетни. Но пропал Юцин. Цзячжэнь охрипла, пока его дозывалась. Я им сказал:

— Ужинайте! — а сам пошел искать его на деревенский скотный двор. У него все было не как у людей — вместо того, чтобы помогать матери по хозяйству, кормил чужих овец. Когда я пришел, Юцин вываливал из корзины траву и спрашивал скотника Ван Си:

— Моих овечек тоже зарежут?

К тому времени осталось только шесть овец.

— Нет. Без овец не будет навоза, а нам в коммуне нужно удобрение.

Когда я услышал, как Юцин волнуется за своих овечек, я перестал злиться, только потрепал его по волосам. Мы пошли домой. Он увидел, что я не сержусь, и радостно сказал:

— Моих овечек не зарежут!

— Лучше бы их зарезали!

После ужина мы отправились варить сталь. Я подливал воду, Фэнся веером раздувала огонь, Цзячжэнь и Юцин собирали хворост.

В полночь вся деревня уснула, я сменил воду в бочке три раза, а сталь всё еще не сварилась. Цзячжэнь, мокрая от пота, притащила охапку хвороста и опустилась на землю. Я ей сказал:

— Как бы ты не заболела…

— Я здорова, только сил нет.

Юцин прислонился к дереву и задремал. Фэнся из последних сил махала веером. Я потряс ее за плечо. Она решила, что я хочу ее сменить, и замотала головой. Но я показал ей на Юцина. Она поняла, что надо отнести его домой. Вдруг из хлева донеслось блеянье. Юцин радостно засмеялся, открыл глаза и сказал:

— Это мои овечки!

Я рассердился:

— Не твои, а народной коммуны!

От испуга с него слетел сон, и он уставился на меня.

Цзячжэнь попросила:

— Не пугай его!

А ему шепнула:

— Спи!

Он кивнул, закрыл глаза и тут же уснул. Я посадил его на спину Фэнся и знаками велел ей возвращаться с ним домой и ложиться спать.

Мы с Цзячжэнь сели у огня. Ночь была холодная. Цзячжэнь так устала, что еле руками ворочала. Я ей сказал:

— Положи голову мне на плечо и спи.

Тут меня и самого сон сморил. Я с ним немного поборолся, бросил в огонь последнюю охапку и уснул.

Вдруг меня разбудил грохот. Я увидел, что бочка опрокинулась и по земле разливается горящий бензин. А я накрыт одежей Цзячжэнь. Я вскочил, обежал два раза вокруг бочки, не нашел жену, испугался и стал ее звать. Она тихо отозвалась со стороны пруда. Оказалось, она не спала, подкидывала ветки в огонь, а потом вода почти вся выкипела, и Цзячжэнь пошла с ведром к пруду. Она и пустые-то ведра еле поднимала. Когда шла обратно, отдыхала каждые пять шагов, а все равно все разлила. Когда второй раз набирала воду, поскользнулась и упала, опять все расплескала и не могла встать. Так и лежала, пока бочка не опрокинулась и я не проснулся.

Я поднял ее, увидел, что она не ушиблась, и слегка успокоился. Мы сели погреться у огня и увидели, что дно бочки расплавилось. Цзячжэнь запричитала:

— Это я виновата!

— Нет, это я проспал!

Я посадил ее под дерево, а сам побежал докладывать бригадиру. Когда-то там жили мы, потом Лун Эр, а теперь вот бригадир. Я позвал его:

— Товарищ бригадир!

— Кто там?

— Это я, Фугуй! У бочки дно расплавилось!

— Сталь сварилась?

— Нет.

— Ну и что ты орешь, дурак?

Я побоялся его второй раз звать, решил, что сначала отнесу Цзячжэнь в больницу, а потом разберемся с бочкой. Побежал домой и растолкал Фэнся: один я уже Цзячжэнь на закорках до города не дотащил бы.

Когда я нес Цзячжэнь, она все время ворчала:

— Я здорова, не хочу в больницу!

Она просто не хотела платить за лечение. Я ей сказал:

— Врач посмотрит и скажет, здорова ты или нет.

Потом я устал, и Фэнся взяла мать на закорки. Она так живо затопала по дороге, что Цзячжэнь успокоилась и сказала:

— А Фэнся наша выросла!

Потом вдруг всплакнула:

— Если бы не та болезнь…

Я ответил:

— Зачем вспоминать, что быльем поросло…

Врач сказал, что у Цзячжэнь размягчение костей, это не лечится. Надо ее отнести домой и кормить получше. Может, ей еще хуже станет, а может, так останется.

Обратно ее тащила тоже Фэнся. Я всю дорогу думал, что жизнь кончается и что Цзячжэнь не прожила со мной ни одного счастливого дня.

А она даже обрадовалась:

— Ну и хорошо, что не лечится — откуда нам взять деньги на лечение!

Возле деревни она сказала:

— Теперь пойду сама, не надо пугать Юцина.

И даже не захотела, чтобы мы вели ее под руки.

Вдруг мы услышали барабаны и гонги и увидели бригадира, за которым шла целая толпа. Он нас заприметил, замахал руками и крикнул:

— Фугуй, ваша семья совершила подвиг!

Я не понял, о чем это он. А потом разглядел, что двое парней тащат груду железа, из которой тут торчит полкотла, там погнутые прутья, а сверху привязана красная лента.

Бригадир сказал:

— Какие вы молодцы, наварили к празднику стали! Мы идем в уезд докладывать!

Я-то думал, как ему сказать про бочку, а тут такое везение.

Бригадир похлопал меня по плечу:

— Из этой стали сделаем три снаряда для Чан Кайши: одним выстрелим ему по кровати, другим по столу, третьим по овчарне.

Он взмахнул рукой, народ опять заколотил в гонги и барабаны и пошел вперед. Бригадир обернулся и крикнул мне вслед:

— Фугуй, сегодня в столовой пирожки. В каждый пирожок запекли по овце — одно мясо!

Про себя я подумал, что, если бы Юцин не насоветовал наливать в бочку воды, сталь сварилась бы давным-давно.

Юцин встретил нас на пороге со слезами на глазах:

— Они зарезали моих овечек!

Он долго горевал. Вставал рано утром и слонялся без дела: до школы было еще много времени, а траву срезать было незачем. Потом завтракал и шел в школу, делая крюк, чтобы поглядеть на скотный двор.

Трех буйволов не зарезали только потому, что на них пахали. Рис в столовой тоже подходил к концу. Бригадир несколько раз брал с собой с десяток парней с коромыслами и ходил в коммуну за едой. Но возвращались они пустые. Наконец он сказал:

— Все идите в город покупать котлы — теперь будете готовить дома.

Столовая раздала оставшийся рис по числу людей в семье. Нам досталось только на три дня. Хорошо еще, нам надо было только месяц перебиться до нового урожая.

Теперь в деревне стали записывать трудодни. Мне в день записывали десять очков, Цзячжэнь, если бы не болела, получала бы восемь, а так только четыре, а Фэнся сказали, что она крепкая, и писали ей семь очков. Цзячжэнь сказала бригадиру:

— Я хоть и больная, а еще могу работать. Вот когда совсем силу потеряю, тогда и будешь мне записывать четыре очка.

Он ответил:

— Ладно, иди жать.

Цзячжэнь первую полосу сжала очень быстро, я уж даже решил, что врач ошибся. Но на второй полосе она сильно сбавила. Я к ней подошел и спросил:

— Как дела?

А она утирает пот и говорит:

— Иди занимайся своими делами, а в мои не лезь.

— Смотри не надорвись!

— Иди, иди!

Она боялась, что люди на нее обратят внимание. Я отошел — и вдруг слышу, как она упала. Я подбежал. Поднялась она сама, но еле стояла. Упала лбом прямо на серп, и теперь все лицо было в крови. Молчала и горько улыбалась. Я тоже ничего не сказал, взвалил ее на спину и потащил домой.

По дороге она расплакалась и спросила:

— Фугуй, я еще смогу сама себя кормить?

Я ответил:

— Сможешь.

Больше она не пыталась делать тяжелую работу. Хоть и горевала о потере четырех очков, но все-таки утешалась, что сама себя кормит.

Теперь Фэнся приходилось работать еще больше — что в поле, что по дому. Хорошо, она была молодая и каждое утро просыпалась с новыми силами. Юцин тоже помогал на нашем огороде. Как-то вечером, когда я возвращался с работы, он оторвался от грядок и сказал мне:

— Папа, я уже знаю много иероглифов!

— Молодец!

— Хватит на всю жизнь!

Я подумал, что он хвастает, но не придал значения:

— Тебе еще надо учиться.

— Я больше не хочу ходить в школу.

Я помрачнел:

— Так не пойдет.

На самом деле я и сам хотел забрать его из школы, но потом оставил эту мысль, чтобы не огорчать Цзячжэнь. Чтобы она не думала, что портит ему жизнь.

— Если не будешь учиться, я тебя зарежу.

Сказал — и тут же пожалел. Он ведь хотел бросить учебу ради семьи. Мне было и грустно и радостно, что он в двенадцать лет все понимает. Я решил, что больше не буду бить и ругать его без надобности.

В тот день я пошел в город продавать дрова, а на обратном пути купил ему пять конфеток. Первый раз купил подарок своему сыну. С пустыми коромыслами я зашел на школьный двор. Там было два здания, изо всех окон было слышно, как дети читают вслух. В последнем окне я увидел, как учительница что-то объясняет у доски, а Юцин бросает бумажку в голову другому мальчику. Я разозлился: Фэнся отдавали на сторону, Цзячжэнь болеет, а он вместо учебы дурью мается! Я бросил коромысло, влетел в класс и влепил ему оплеуху. Юцин только тогда меня заметил и побелел от страха.

Я заорал:

— Ах ты, дрянь! — И влепил ему еще. Он затрясся и бессмысленно уставился на меня.

Тут подошла сердитая учительница:

— Ты кто такой? Тут школа, а не село!

— Я его отец!

От моего крика она сама раскричалась:

— Уходи отсюда! Какой ты отец? Ты фашист, ты гоминьдановец!

Что такое фашист, я не знал, зато очень хорошо знал, что такое гоминьдановец. Откуда Юцину набраться хорошего поведения, если у него учительница такая оторва?

— Сама ты гоминьдановка! Ругаешься, как они! Я-то их видел!

Она открыла рот, чтобы мне ответить, и разревелась.

Из других классов набежали училки, вытащили меня на улицу и стали все вместе на меня кричать. Я ни слова не мог разобрать. Потом явилась еще одна, которую они называли «директор», и спросила, почему я бью Юцина.

Я ей рассказал по порядку и про Фэнся, и про Цзячжэнь. Она велела учительницам отпустить меня. Я взял коромысло и пошел восвояси. Из всех окошек на меня смотрели дети.

Дома я никак не мог успокоиться. Рассказал все Цзячжэнь, а она говорит:

— Что ты наделал! Как он теперь будет учиться?

Я подумал, что и в самом деле перегнул палку. И себя опозорил, и сына. Когда Юцин вернулся домой, я его подозвал, но он сделал вид, что не услышал. А когда Цзячжэнь его позвала, он к ней подошел и разрыдался.

Он месяц со мной не разговаривал, но все делал, как надо, и я не мог к нему придраться. Но он был еще маленький, и потом я увидел, что он хочет помириться, но никогда не сделает первый шаг. Я решил купить ему на последние деньги ягненка. Он и землю удобряет, и шерсть весной продадим, и Юцину радость. Цзячжэнь меня поддержала.

Я засунул деньги за пазуху, пошел в город и у моста Большого счастья купил ягненка. На обратном пути хотел зайти в школу показать Юцину, но вспомнил, что случилось в прошлый раз, и передумал. Когда я уже подходил к деревне, вдруг услышал, как сзади кто-то несется и кричит:

— Папа, папа!

Он от радости забыл, что со мной не разговаривает!

— Папа, этот барашек мне?

— Тебе, тебе, держи веревку!

Он аж зарделся от восторга, схватил ягненка на руки, потом поставил на землю, задрал ему задние ноги и говорит:

— Папа, это овечка!

Я засмеялся, взял его за плечи. Они были такие худые, что мне стало грустно. Я сказал:

— Юцин, ты уже большой. Больше я тебя бить не буду. А если и буду, то не на людях.

Я на него посмотрел, а он отвернулся и опять расстроился.

Теперь ему утром опять приходилось рано вставать и срезать для ягненка траву, да еще прибавилась работа в огороде. И в школу он опять носился бегом. А получилось так, что ему за этот бег вышла награда.

В школе устроили соревнование. Им надо было сделать по городу десять кругов. Юцин тогда учился в четвертом классе начальной школы, но участвовали и дети из средней школы. Я пошел в город продать овощи и заодно посмотреть, как там мой бегает. Пробежали его одноклассники, сначала шустрые, потом с заплетающимися ногами, и только за ними мой Юцин, босиком, с тапками в руках. Я подумал, что он меня позорит, но люди рядом его почему-то хвалили. Потом пробежали мальчики из средней школы. Я совсем запутался и спросил соседа: как же это большие отстают от маленьких? Оказалось, что Юцин опередил одноклассников на несколько кругов, и даже тех, кто был его старше лет на пять, обогнал на один круг. Я прямо весь раздулся от гордости. А Юцин как ни в чем не бывало вытер ноги о штаны, надел тапки и пошел себе. Даже нисколько не запыхался. Мне захотелось, чтобы все знали, что это мой сын. Я громко позвал его:

— Юцин! Сынок!

Он увидел меня и засмущался, выставил руки вперед и стал озираться. Я понял: он не хочет, чтобы его одноклассники меня увидели. Тут его позвал какой-то толстяк. Юцин сразу побежал к нему, потом оглянулся на меня и сказал:

— Меня учитель зовет.

Он боялся, что, когда вернется домой, я с ним рассчитаюсь. Я помахал ему рукой:

— Иди, иди.

Толстяк обнял его. У него были такие большие ладони, что голова Юцина в них потерялась. Потом они подошли к магазину, и толстяк купил ему пригоршню конфет.

Дома я спросил Юцина:

— Кто это был?

— Учитель физкультуры.

— А казалось, будто твой отец.

Он разложил конфеты на кровати в три кучки. Посмотрел на них, потом из двух кучек взял по две конфеты и переложил в свою. Еще посмотрел и две конфеты из своей кучки положил обратно. Я подумал: одна кучка у него для Фэнся, другая для Цзячжэнь, третья для себя. Вот только для меня нет. Но тут он смешал все конфеты и разделил на четыре кучки. А потом все-таки опять на три.

Через несколько дней он привел физкультурника к нам в дом. Тот его нахваливал, говорил, что, когда мой сын вырастет, то станет спортсменом и будет соревноваться в беге с иностранцами. Когда мы остались одни, я подозвал Юцина. Он пришел весь красный от удовольствия, с горящими глазами — думал, я его тоже похвалю. А я ему сказал:

— Ты, конечно, молодец, что первый прибежал. Мы с матерью и сестрой довольны. Но что-то я не слышал, чтобы бегом деньги зарабатывали. Куры тоже бегают. Я тебя в школу отдал, чтобы ты учился, а не бегал.

Он опустил голову, взял в углу корзину, серп.

— Ты меня понял?

Он кивнул, не оборачиваясь, и вышел из дому.

В тот год, едва рис в полях зазеленел, полил дождь и лил почти месяц. Потом два дня вёдро — и опять дождь. Вода в полях становилась все выше, а рис клонился все ниже. Старики плакали:

— Как же теперь жить?

Молодежь не отчаивалась:

— Государство нам поможет. Бригадир сходит в коммуну.

Но бригадир и в коммуну ходил три раза, и в уезд, а вернулся с пустыми руками.

Только сказал:

— Не волнуйтесь, уездный начальник обещал, что если он с голоду не умрет, то и мы будем живы.

После дождя было несколько жарких дней, и весь рис сгнил на корню. Ветер разносил запах, как от трупа. Раньше мы надеялись хоть солому в дело пустить, а теперь и ее не стало.

Бригадир все еще говорил, что в уезде нам дадут зерна, но зерна никто пока не видел, поэтому до конца ему не верили. Но и совсем не верить боялись.

В деревне считали каждую горсть риса, теперь варили только кашу, с каждым днем все жиже. А когда все кончится, что делать будем? Мы с Цзячжэнь решили продать овцу и выручить за нее пятьдесят кило риса, чтобы продержаться до следующего урожая.

Я пошел поговорить с Юцином. Он как раз кормил овцу. Она была толстая, потому что Юцин любил ее так же, как его самого любила Фэнся, и всегда нарезал ей полно травы, как бы у него ни болела голова от недоедания. Овца громко чавкала. Юцин ею любовался.

— Проголодалась, бедная!

— Юцин, поговорить надо.

Он обернулся.

— Мы с мамой решили продать овцу, иначе все будем голодать.

Он молча опустил голову. Я его похлопал по плечу:

— Будут хорошие времена — я тебе опять куплю овцу.

Он кивнул. Он вырос — раньше он бы плакал, спорил, а теперь понимал, что иначе нельзя. Когда мы вышли из хлева, он потянул меня за руку и попросил:

— Только не продавай ее мяснику!

Про себя я подумал: кто же в это время прокормит овцу? Конечно, ее зарежут. Но ему ничего не сказал, только кивнул.

Следующим утром я перекинул через плечо мешок для риса и вывел овечку из хлева. У околицы меня окликнула Цзячжэнь:

— Юцин хочет с тобой.

— В воскресенье школа закрыта, зачем ему в город?

— Возьми его.

Он хотел побыть еще немного со своей овечкой и для верности пришел просить вместе с матерью. Я подумал: хочет, пусть идет, и подозвал его. Он, не поднимая головы, взял у меня веревку, и мы пошли.

Во всю дорогу он не сказал ни слова, а вот овца все время блеяла и тыкалась в него мордой. Она была умная, понимала, кто ее каждый день кормит. Чем больше она ласкалась, тем тяжелее становилось Юцину. Он закусил губу и, чуть не плача, упрямо шел вперед.

Я решил его утешить:

— Лучше ее продать, чем зарезать. Такая уж судьба у скотины.

В городе Юцин остановился у поворота:

— Папа, я тебя здесь подожду.

Не хотел видеть, как ее продадут. Я взял у него веревку.

Чуть я отошел, он крикнул:

— Ты обещал!

— Что я тебе обещал?

— Не продавать ее мяснику!

А я и забыл об этом разговоре.

— Ладно.

Хорошо, что он со мной не пошел, иначе долго плакал бы. Я свернул за угол и повел овцу к мяснику. Раньше у него вся лавка была завешана тушами, а теперь он сидел без дела. Когда мы взвешивали овцу, у него дрожали руки. Он объяснил:

— Мы тут в городе тоже недоедаем. У нас две недели мяса не было. Через час хвост будет отсюда до того столба.

И правда, не успел я отойти, как уже выстроилась очередь человек из десяти.

За рисом тоже пришлось отстоять. Я думал, денег от овцы хватит на пятьдесят кило, а хватило только на двадцать.

Когда я вернулся к Юцину, он играл ногой в камешек. Я вынул два леденца, которые купил ему по дороге. Один он засунул в карман, другой развернул и положил в рот, а бумажку бережно разгладил. Потом спросил:

— Папа, а ты будешь?

— Ешь сам.

Дома Цзячжэнь сразу увидела, что мешок полупустой, и только вздохнула. Как прокормить четыре рта? Она ходила за кореньями. Как доктор и говорил, болезнь от голода обострилась, теперь она ковыляла с палкой. Все копали коренья на корточках, а Цзячжэнь становилась на колени, потом еле подымалась. Я ее пожалел:

— Сиди дома.

Она не послушалась, взяла палку и пошла. Я схватил ее за рукав, она упала. Села на пол и заплакала:

— Я еще не покойница!

Кто этих женщин разберет: ее жалеешь, а она думает, что ты ее в грош не ставишь.

Через три месяца рис съели. Если бы Цзячжэнь не подмешивала тыквенные листья и кору, хватило бы только на две недели. У всех в деревне зерно кончилось. Некоторые ели корни деревьев.

Людей в деревне становилось все меньше, каждый день ходили в город побираться. Бригадир несколько раз отправлялся в уезд, а когда возвращался, едва доползал до околицы и без сил плюхался на землю. Его спрашивали:

— Бригадир, когда пришлют зерно из уезда?

А он отвечал только:

— Я устал.

И добавлял:

— В город не ходите, у них тоже ничего нет.

Цзячжэнь, хотя прекрасно знала, что все коренья уже выкопали, брала палку и ходила вместе с Юцином их искать. Он тогда сильно вытянулся и от голода был худой как щепка. Когда он говорил:

— Мама, я дальше не могу идти, я хочу есть, — она только и могла ответить:

— Залей голод водой.

Он шел к пруду и жадно хлебал воду.

Фэнся ходила со мной искать в поле батат. Земля там была рыта-перерыта, иногда за целый день находилась только гнилая ботва. У Фэнся лицо стало землистым от голода, голова болталась туда-сюда вместе с ударами мотыги. Дочка жаловаться не могла, она умела только работать.

Она всюду ходила за мной. Я знаками велел ей копать в другом месте. И зря.

Рядом с ней искал батат наш деревенский Ван Сы. Вообще, он был мужик неплохой, помогал Цзячжэнь, пока я был в армии. Но голод не тетка. Фэнся наконец откопала клубень. Пока она его вытирала подолом, Ван Сы подкрался и отнял. Фэнся стала вырывать обратно, Ван Сы заголосил. Все посмотрели в их сторону и увидели, что Фэнся отнимает у Ван Сы клубень. Я подбежал и оторвал ее от Ван Сы. Она со слезами на глазах объяснила мне знаками, как было дело. Люди тоже увидели и спросили Ван Сы:

— Так кто у кого отнял?

Тот сделал обиженное лицо.

— Конечно, она у меня! Голод голодом, а совесть иметь надо!

Я ответил:

— У Фэнся есть совесть. Ван Сы, если это твой батат — забирай, а если не твой — он тебе не пойдет впрок.

Ван Сы вконец обнаглел:

— Да пусть она сама скажет!

Он отлично знал, что Фэнся даже мычать не может. Она открыла рот и беззвучно заплакала.

Меня затрясло.

— Ты, видать, и дедушки Грома не боишься — забирай!

— И заберу, мы добром не швыряемся!

Он гордо развернулся, и тут Фэнся зарядила ему мотыгой. Кто-то крикнул, он чудом увернулся и ударил Фэнся. Она рухнула в грязь. Меня как ошпарило. Я дал ему в ухо. Чуть себе кулак не сломал. Он махнул мотыгой, я тоже. Нас растащили.

Прибежал бригадир:

— Вы тут друг друга заломаете, а мне отвечать? Фэнся не ворует. Как Ван Сы выхватил клубень, тоже никто не видел. Поэтому разделим пополам. Давай его сюда.

Ван Сы будто не слышал.

— Давай, давай!

Пришлось отдать. Бригадир положил клубень на кромку поля и криво разрубил надвое. Я сказал:

— Бригадир, разве это пополам?

Он отломил кусок от большей половины и опустил себе в карман.

— Теперь поровну?

Конечно, клубнем батата семью не накормишь. Но тогда мы хватались и за соломинку. Тогда убивали за плошку риса.

На следующий день после драки Цзячжэнь с палкой в руках вышла за околицу. Я окликнул ее из поля. Она сказала, что идет в город проведать отца. Этого я не мог ей запретить. Но она так жалко ковыляла, что я ей посоветовал:

— Возьми Фэнся, она тебе поможет.

Цзячжэнь даже не обернулась:

— Не надо.

От голода она стала сердитой. Так и пошла одна в своих лохмотьях, пошатываясь на ветру. Вернулась она поздно вечером. Фэнся заметила ее на дворе и потянула меня за рукав. Цзячжэнь всем телом навалилась на палку и махала нам рукой. Когда я подбежал, она упала на колени. Я стал поднимать ее, а она шепнула:

— Пощупай, что у меня на груди.

Я просунул руку ей за пазуху и обомлел: там был мешочек риса.

— Дал батюшка.

Это было сокровище. Мы два месяца не пробовали риса. Я велел Фэнся побыстрее отвести Цзячжэнь домой, а сам побежал искать Юцина. Он только что напился из пруда и теперь валялся на берегу без сил. Когда я его окликнул, он еле шевельнулся. Я шепнул:

— Пошли есть рисовую кашу!

Он вскочил на ноги и заорал:

— Рисовую кашу?

Я тут же прикрыл ему рот рукой и огляделся: нельзя было, чтобы прознали односельчане. Дома я заложил дверь на засов. Цзячжэнь бросила в кастрюлю горсть риса, а Фэнся налила воды и развела огонь. Юцина я поставил сторожить под дверью. Через две минуты он не выдержал и прибежал нюхать кашу. Я отослал его обратно. Еще через две минуты в дверь постучали. Мы замерли, только глухая Фэнся продолжала радостно подбрасывать хворост в огонь. Я тронул ее за рукав, чтобы она притихла. Из-за двери позвали:

— Эй, Фугуй!

Мы затаились.

— Странно, дым из трубы, а не отвечают.

Юцин посмотрел в дверную щелку.

— Папа, он ушел.

Каша сварилась. Цзячжэнь подняла крышку, посмотрела на наши лица и рассмеялась:

— Наконец-то я вас накормлю.

Юцин первый съел кашу. Он так торопился, что обжег рот. Волдыри сошли только через несколько дней. Не успели мы доесть кашу, как в дверь опять постучали. На этот раз мы открыли. Ввалилась целая толпа во главе с бригадиром. Он спросил:

— Чем это так вкусно пахнет?

Я промолчал, а ему неудобно было переспрашивать. Цзячжэнь пригласила всех садиться, но некоторые бесстыжие люди бросились осматривать котлы и переворачивать циновки. Бригадир их одернул:

— Вы не у себя дома. И вообще, катитесь отсюда!

Когда все вышли, он попросил:

— Фугуй, Цзячжэнь, если у вас есть съестное, дайте мне немножко.

Мы с Цзячжэнь переглянулись. Бригадир нас не обижал, нельзя было отказать. Цзячжэнь вытащила из-за пазухи мешочек, вынула горстку риса и сказала:

— Вот, бригадир, больше дать не можем. Сделай рисовый отвар.

— Довольно, довольно! — Бригадир радостно подставил карман. Когда дверь за ним закрылась, я увидел, что в глазах у Цзячжэнь стоят слезы. Этот рис она вынула изо рта у своего отца.

Наконец собрали новый урожай. Хотя он был плохой, а всё же рис в доме появился. Только Цзячжэнь совсем расхворалась. Голодный год ее доконал. Теперь она ходила по стенке. Но старалась хотя бы делать работу по дому: тут вытрет, там подметет. А однажды упала и не смогла подняться. Так и пролежала на полу до нашего прихода. Я затащил ее на кровать, Фэнся мокрым полотенцем протерла раскорябанное лицо. Я сказал:

— Больше не слезай с кровати.

Она ответила смущенно:

— Я не думала, что у меня ноги отнимутся.

Цзячжэнь и теперь не сдавалась. Лежа она перечинила и перешила всю рваную одежду, что была у нас в доме. Она повторяла:

— Пока есть работа, я спокойна.

У Фэнся и Юцина появились обновки. Когда я понял, что она перешила свои платья, то отругал ее. А Цзячжэнь ответила:

— Если одежду долго не носить, она портится. Я ее все равно носить не буду!

Она и мне хотела сшить обнову, но не успела. Однажды вечером она заработалась при свете керосиновой лампы. Я ее уговаривал ложиться спать, а она отвечала, что ей чуть-чуть осталось. Вдруг игла выпала у нее из рук, и она не смогла ее поднять. Я подобрал, вложил ей в пальцы. А она опять уронила и заплакала — впервые с тех пор, как заболела:

— Куда я теперь гожусь? Ничего сделать не могу!

Я рукавом утер ей слезы с худых щек и сказал:

— Ты себя совсем извела, такого и здоровая не выдержит. Фэнся уже выросла, она трудодней зарабатывает больше, чем ты в старые времена.

— А Юцин еще маленький.

Потом Цзячжэнь стала мне наказывать:

— Когда я помру, не заворачивай меня в мешковину — на ней много узелков, я на том свете не развяжу. Заверни просто в чистую тряпку. И обмойте меня перед похоронами. Надо Фэнся найти мужа. Тогда я спокойно закрою глаза. Юцин еще маленький. Если будет хулиганить, ты его сильно не бей, только попугай.

Я ответил:

— Я ведь должен был умереть раньше, чем ты, еще на войне. Но я каждый день себе повторял, что к вам вернусь, — и вернулся. А ты нас хочешь бросить?

Наутро она мне сказала:

— Хочу еще с вами побыть.

Несколько дней она ничего не делала, и ей стало лучше. Она хотела слезть с кровати, но я ей не разрешил:

— Тебе еще долго жить, береги силы.

В тот год Юцин пошел в пятый класс. Учился он неважно, и я решил, что после начальной школы он пойдет работать в поле, зарабатывать трудодни. Но беда не ходит одна. Только Цзячжэнь стало получше, как приключилось несчастье с Юцином.

Как-то днем весь их класс собрали на школьном дворе и объявили, что директору срочно нужно переливание крови. Директор была женой начальника уезда. Она потеряла много крови во время родов и была одной ногой в могиле. Все очень обрадовались, что могут ее спасти, многие мальчики сразу засучили рукава. Детей построили парами и повели в больницу, а Юцин по привычке помчался туда босиком. Он занял очередь и встретил учительницу словами:

— А я первый!

Но учительница сказала, что он нарушил дисциплину, и оттащила его в сторону. Юцин печально смотрел, как дети один за другим заходят в кабинет проверять группу крови. Потом подошел к учительнице и сказал:

— Я больше не буду.

Она кивнула не глядя. Тут вышел врач в марлевой повязке и спросил:

— Ну где же кровь?

Ему ответили, что подходящей нет. Он закричал:

— Кровь! Срочно! У больной почти остановилось сердце!

Юцин робко спросил учительницу:

— А теперь мне можно?

Она подтолкнула его к кабинету.

Скоро он вышел оттуда красный от радости:

— Моя подошла! У меня возьмут кровь!

Чтобы спасти жену начальника уезда, они выкачали из моего сына всю кровь. Сначала он побледнел. Потом у него побелели губы и он сказал:

— Кружится голова.

Фельдшер ответил:

— У всех кружится.

Потом губы у него посинели, но прибежал врач из операционной и велел качать еще. Только когда Юцин упал на пол, фельдшер переполошился. Еще раз пришел врач, присел, послушал трубкой и сказал, что сердце не бьется. Отругал фельдшера, что он их отвлекает, и помчался обратно спасать директора.

Под вечер прибежал мальчик из соседней деревни, отдышался и спросил:

— Кто тут отец Сюй Юцина?

Я почуял недоброе.

— А мать Сюй Юцина тут есть?

Я быстро сказал:

— Я отец!

Мальчик внимательно на меня посмотрел.

— Да, точно, вы к нам приходили. Сюй Юцин умирает в больнице.

У меня потемнело в глазах.

— Что ты сказал?

— Сюй Юцин умирает в больнице.

Я бросил мотыгу и побежал в город. После обеда он уходил на учебу живой и здоровый, а теперь умирает? В больнице я остановил первого попавшегося врача и спросил:

— Где мой сын?

Он засмеялся:

— Откуда я знаю, кто твой сын?

Я понадеялся: а вдруг перепутали?

— Мне сказали, мой сын умирает. Велели идти сюда.

— Как зовут сына?

— Юцин.

— Иди в конец коридора.

Там в комнате сидел другой врач и что-то писал. Я спросил:

— Доктор, мой сын жив?

Он уставился на меня, а потом уточнил:

— Сюй Юцин?

— Да!

— А сколько у тебя сыновей?

У меня ноги подкосились:

— Один. Доктор, спасите его!

Он кивнул и спросил:

— Почему только один?

Я не знал, что ответить.

— Он жив?

Врач покачал головой:

— Умер.

Я заплакал и перестал видеть врача. Потом спросил:

— Где он?

Еще не стемнело. Он лежал один в каморке на холодных кирпичах. Глаза были закрыты, рот тоже плотно закрыт. Я позвал его:

— Юцин! Юцин!

Он не откликался. Я обнял его худые плечи. Он уже закоченел. Я не мог поверить — неужели это мой сын? На нем была новая одежа, которую сшила Цзячжэнь. Я опять заплакал. Вдруг вижу — рядом со мной его физкультурник, и тоже плачет. Тут я сообразил, что не знаю даже, отчего Юцин умер. Физкультурник рассказал. Я выбежал из каморки и ударил в лицо какого-то врача. Физкультурник схватил меня в охапку и не отпускал, как я ни пихал его локтями, как ни просил. Он был сильный. Пришел человек в костюме и спросил:

— Вы отец Сюй Юцина?

Я ему не ответил и продолжал рваться на врачей. Человек в костюме велел физкультурнику меня отпустить. Я тут же подлетел к врачу и сбил его с ног. Он вскочил и убежал. Тут я услышал, что все называют человека в костюме «начальником уезда». Я подошел и пнул его в живот. Начальник охнул и сел на пол, а физкультурник опять сгреб меня в охапку и крикнул:

— Это начальник Лю!

— Он-то мне и нужен! Я из него дух вышибу!

Вдруг начальник вгляделся в меня и говорит:

— Ты Фугуй! А я — Чуньшэн.

Я посмотрел — и правда Чуньшэн. И перестал буянить. Я ему сказал:

— Какой ты высокий и толстый.

— А я думал, тебя убило, как Цюаня.

Мы оба вспомнили Цюаня, всплакнули.

— Ну как ты, Чуньшэн, добыл тогда галеты?

— Нет, меня сразу взяли в плен.

— А пампушки вам давали?

— Давали.

Мы оба улыбнулись. Но тут я вспомнил, что Юцина лежит там один, и сказал:

— Чуньшэн, у меня был один сын.

Он вздохнул:

— Как же так совпало?

— Чуньшэн, ты мне теперь должен жизнь. Вернешь в следующем рождении.

И я пошел к Юцину. Я понес его домой на руках. Потом устал и взвалил на спину. Но мне надо было его видеть. Я опять взял его на руки. Чем ближе я подходил к деревне, тем тяжелей мне становилось. Цзячжэнь больная, она не переживет. Я сел на кромку поля.

Я решил пока не говорить Цзячжэнь. Положил Юцина в поле, тайком сходил домой за мотыгой. Потом отнес его на родительскую могилу, вырыл яму. Не хватало духу его туда положить. Я взял его на руки, положил его голову себе на плечо. Она была ледяная. Дул ветер, Юцин был весь мокрый от росы. Светало, надо было хоронить. Я снял с себя одежду, оторвал рукава и завязал ему глаза, завернул в саван и опустил в яму. Чем дольше я смотрел, тем меньше он казался, будто не прожил тринадцати лет, а Цзячжэнь только его родила. Потом засыпал его землей. Камешки я выбрасывал, чтобы ему не кололо. Потом повернулся к могиле родителей и сказал:

— Батюшка, матушка, вот Юцин. Я его не жалел, хоть вы пожалейте.

Когда шел домой, все оглядывался. У ворот вспомнил, как Юцин вчера бежал босиком в школу, сумка болталась на спине. А теперь лежит и не шелохнется. У меня из груди вырвался вой. Но я испугался, что услышит Цзячжэнь, зажал рот руками, сел на корточки и так сидел. Закричали, что пора на работу. Я вошел во двор. На пороге стояла Фэнся и смотрела на меня большими глазами. Она еще не знала, что брат умер.

Когда мальчик рассказывал, что Юцин в больнице, Фэнся была рядом, но она же ничего не слышала. Цзячжэнь подозвала меня к постели. Я сказал:

— Юцин заболел, лежит в больнице. Врач говорит, что надо его там подержать.

— Какая же это болезнь?

— Не знаю. Говорят, на уроке упал в обморок.

Цзячжэнь заплакала:

— Он устал, это все из-за меня!

— Не устал, просто болезнь такая.

Цзячжэнь пригляделась и сказала:

— У тебя глаза опухшие.

— Я ночь не спал.

Больше я не мог с ней говорить и вышел из дома.

Вечерами, вернувшись с поля, я говорил Цзячжэнь, что иду проведать Юцина, а сам в темноте пробирался на кладбище и разговаривал с ним. Первые несколько дней Цзячжэнь спрашивала, как себя чувствует Юцин, и я ей что-нибудь врал. Я понимал, что рано или поздно придется ей сказать правду, но все откладывал. Однажды ночью, когда я вернулся с кладбища, она спала. Я лег рядом. Вдруг она открыла глаза и произнесла:

— Фугуй, мне недолго осталось. Береги Фэнся, у меня за нее сердце болит.

Я обмер. Про Юцина она не сказала.

Назавтра вечером я опять объявил, что иду в город, а она попросила:

— Поноси меня лучше по деревне.

Фэнся посадила ее мне на закорки, и мы пошли. На улице Цзячжэнь велела идти на запад. Там лежал Юцин. Я чуть не упал. Ноги сами понесли меня на восток. Цзячжэнь сказала мне на ухо:

— Я знаю, Юцин умер. Я слышала, как ты каждую ночь приходил с запада. Отнеси меня к нему.

На могиле она долго лежала. Даже не могла обнять холмик, только шевелила пальцами. Я пожалел, что не дал ей попрощаться с Юцином. Чтобы она не простыла, я посадил ее обратно себе на закорки. Она попросила отнести ее за околицу. Увидела дорогу в город и сказала:

— Больше Юцин по ней не побежит.

Мне за шиворот капали ее слезы. Вышел месяц, и показалось, будто дорогу посыпали солью.

Фугуй с волом отдохнули и пошли работать в поле, а я ждал их под деревом, будто часовой. Со всех сторон доносились разговоры и крики крестьян. Особенно шумели на дальнем краю поля. Там два богатыря состязались, кто выпьет больше воды. Вокруг них галдела молодежь, чувствовалось, как им жалко, что они только зрители. На нашем конце было намного спокойнее. Две женщины в платках сажали рис и обсуждали односельчанина. Он был сильнее и богаче всех в деревне, работал в городе грузчиком. Одна из женщин разогнулась, размяла поясницу и сказала, что половину заработка он тратит на свою жену, а половину — на чужих. Фугуй подошел к ним с плугом и произнес:

— В жизни не надо путать четыре вещи: слова, кровать, дом и карман.

Отошел, обернулся и добавил:

— Он перепутал второе.

Женщины рассмеялись. Фугуй с довольным видом прикрикнул на вола.

Когда он опять сел ко мне под дерево, я попросил его дорассказать свою жизнь. Он посмотрел на меня с благодарностью, будто я чем-то ему помог.

Я думал, Цзячжэнь ненадолго переживет Юцина. Несколько дней она лежала неподвижно с полузакрытыми глазами, тяжело дышала и отказывалась от пищи. Мы с Фэнся приподнимали ее и насильно кормили жидкой рисовой кашей. Поднимать ее было легко, словно сноп соломы. Дважды приходил бригадир, смотрел на Цзячжэнь, качал головой, отводил меня в сторону и шептал:

— Не жилица.

Он обещал привести врача из коммуны и действительно как-то вернулся с совещания с низеньким доктором в маленьких очочках. Доктор спросил, что с больной, я сказал — размягчение костей. Он кивнул и стал искать пульс, не нашел и испугался. Заговорил с Цзячжэнь — она не отвечает. Приподнял ей веко, постучал по запястью и наконец нащупал пульс. Вышел со мной на улицу и посоветовал:

— Готовьтесь.

У меня задрожал голос: всего две недели как я похоронил Юцина.

— Доктор, сколько ей жить осталось?

— Не больше месяца. Скоро ее всю парализует.

Ночью, когда Цзячжэнь и Фэнся уснули, я сел во дворе и задумался. Стал вспоминать, как Цзячжэнь со мной мучилась всю жизнь, поплакал. Это я ее погубил.

Пришел бригадир и сказал:

— Слезами горю не поможешь. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Теперь главное, чтобы она не мучилась. Выбери для нее в деревне место, где хочешь.

Я уже знал, что похороню ее рядом с Юцином. Его, бедного, я завернул в свою одежу, а для Цзячжэнь надо было сделать гроб. Я пошел по дворам просить на погребенье. Но у нас все сами еле сводили концы с концами. Хорошо, бригадир наскреб из общественных денег. Позвали плотника из соседней деревни.

После работы я бежал в бывшую деревенскую овчарню смотреть, как работает плотник. Как-то Фэнся зашла туда звать меня к ужину, увидела гроб и удивленно на меня посмотрела. Я объяснил ей, что мать умирает. Она замотала головой и за рукав потянула меня в сторону дома. Когда мы подошли к кровати, Цзячжэнь открыла глаза. Фэнся показала мне, что мама жива, и рубанула рукой. Она хотела, чтобы я разрубил гроб.

Цзячжэнь пролежала так три недели. Как-то вечером, когда я собрался ложиться, она еле слышным голосом попросила меня не тушить свет и повернуть ее на бок. Посмотрела на меня, улыбнулась и несколько раз сказала:

— Фугуй!

Потом спросила:

— Фэнся уснула?

— Спит.

Тогда Цзячжэнь стала мне говорить то одно, то другое. Только глубокой ночью устала и уснула. А я не спал — то радовался, что ей лучше, то думал — не просветление ли это перед концом. Утром я не стал ее будить. В тот день мы с Фэнся вернулись с работы рано и увидели, что Цзячжэнь сидит. Она сама села! Да еще попросила поесть. Я от радости так одурел, что пришлось ей просить еще раз. Я забыл, что Фэнся не слышит, и сказал ей:

— Это ты ее на тот свет не отпустила!

Больному хочется есть — значит, дела идут на поправку. Скоро Цзячжэнь смогла шить, сидя в кровати. Казалось, еще чуть-чуть — и начнет ходить. Тут-то я и заболел. Вообще, я давно хворал, но, пока хоронил Юцина, прощался с Цзячжэнь, я держался. А как беда отпустила — болезнь меня и прихватила. Я упал прямо в поле. Меня притащили домой. Бедной Фэнся пришлось и ухаживать за нами обоими, и зарабатывать трудодни.

Повалялся я так немного, сказал Цзячжэнь, что мне лучше, и потащился в поле. Люди мне закричали:

— Фугуй, ты седой!

— Я и был седой.

— Наполовину, а теперь целиком.

Я состарился за несколько дней. Сила ко мне так и не вернулась. Чуть резко повернусь — вступает в спину, прошибает пот.

Через месяц после смерти Юцина пришел Чуньшэн. Он сменил имя на Цзефан[12], но я звал его по-старому. Когда его взяли в плен, он захотел пойти в Красную армию. Он прошел Китай до самой Фуцзяни, а потом еще дрался в Корее. Ему повезло, его не убило.

Бригадир еще с улицы объявил:

— Фугуй, к тебе приехал начальник уезда Лю!

Я объяснил Цзячжэнь:

— Это Чуньшэн.

Цзячжэнь сразу закричала:

— Уходи!

Бригадир оторопел:

— Это же начальник уезда!

— Пусть вернет мне Юцина!

Чуньшэн сказал:

— Вот. — И протянул ей деньги.

Она даже не взглянула на них и опять крикнула:

— Уходи!

Бригадир сказал:

— Цзячжэнь, не дури! Юцин умер от несчастного случая. Начальник уезда тут ни при чем.

Чуньшэн сунул деньги мне в руку. Цзячжэнь повернулась ко мне:

— Так твой сын стоит двести юаней?

Я сразу отдал деньги обратно. Пришлось Чуньшэну уйти. Он потом еще приезжал дважды, и оба раза Цзячжэнь его выгоняла. Если женщина что решит, ее не переспоришь. Я, когда провожал его до околицы, сказал:

— Чуньшэн, не надо больше приезжать.

Он кивнул и не появлялся несколько лет, до самой культурной революции.

Когда пришла культурная революция, в городе все как свихнулись. Ходили по улицам толпами, каждый день дрались. Доходило и до смертоубийства. Деревенские боялись ходить в город. У нас было гораздо спокойнее, почти как раньше. Только среди ночи приходили «последние верховные указания» председателя Мао. Наш бригадир со всей мочи дул в свисток и кричал:

— Все на гумно слушать радио! Слушаем заветы председателя Мао!

Мы в государственных делах ничего не понимали. Мы слушали бригадира, бригадир — своих начальников. Мы думали и делали, что нам говорили. Больше всего нас с Цзячжэнь волновала судьба Фэнся. Пора было выдавать ее замуж.

Фэнся выросла похожей на Цзячжэнь в молодости. Если бы не та болезнь, от свах было бы не протолкнуться. У меня сил становилось все меньше, Цзячжэнь хворала. Мы на своем веку много повидали. Как груши созревают и падают с ветки, так и мы созрели. И у нас была Фэнся. А кто в старости позаботится о ней? Она хоть и глухонемая, а знала, что девушки выходят замуж.

Каждый год в деревне были свадьбы, били в гонги и барабаны. Фэнся, когда смотрела на них, задумывалась с мотыгой в руках. Деревенские парни показывали на нее пальцами.

Как-то женили третьего сына из семьи Ван. Все говорили, что невеста красавица. В деревню она явилась в красной куртке, и сама она тоже была красная от удовольствия.

Сбежалась вся деревня. Жених раздавал взрослым папиросы «Пегас». Молодые парни закричали:

— А нам?

Жених усмехнулся и засунул пачку поглубже в карман.

— Сам будешь с бабой спать, а нам курева пожалел?

И они набросились на него, разжали пальцы, которыми он держал карман. Один схватил пачку и поднял высоко над головой, а другие побежали за ним по тропинке. Остальные окружили невесту и стали говорить ей непотребные слова. Она только посмеивалась, опустив голову: когда девушка выходит замуж, ей никакие слова не страшны.

Фэнся встала посреди поля, обняла мотыгу и уставилась на свадьбу. Я подумал: пусть хоть посмотрит, раз самой не судьба. И вдруг она засмеялась, как дурочка, и пошла за невестой, продолжая на нее пялиться. Невеста была хорошенькая, нарядная, а моя дочка оборванная и жалкая. И тоже красная, хотя и без румян.

Парни чуть не померли со смеху.

— А Фэнся-то мужика хочет!

Кто-то крикнул невесте:

— Ей твоя постель приглянулась!

На этот раз невеста не засмеялась. Потом крикнули жениху:

— Хорошо устроился: снизу одну положишь, сверху другую!

Он ухмыльнулся, а молодая забыла, что ей положено вести себя тихо, и прошипела:

— Чего ржешь, жеребец?

У меня лопнуло терпение:

— Так нельзя! Если вам надо людей обижать, то обижайте меня, а не Фэнся!

Схватил ее за руку и отвел домой. Она догадалась, что дело неладно, и расплакалась.

После этого мы с Цзячжэнь решили, что обязательно нужно найти ей мужа. Нас Фэнся похоронит, а о ней в старости кто позаботится?

Но кто ее возьмет? Цзячжэнь послала меня к бригадиру: у него много знакомых не из нашей деревни, авось кого-нибудь подыщет. Бригадир нас поддержал:

— А что, Фэнся тоже надо замуж. Только хорошую пару найти сложно.

— Пусть будет без руки, без ноги — мы согласны.

Конечно, горько нам было с Цзячжэнь идти на это, а что поделаешь? Вообще-то наша Фэнся ни в чем людям не уступала — только говорить не умела.

Вскоре бригадир пришел со сватовством. Я тогда раскидывал навоз по участку.

— Фугуй, я нашел тебе зятя. Городской, грузчик, зарплата большая.

Я ушам своим не поверил.

— Бригадир, не смейся надо мной!

— Я и не смеюсь. Зовут Вань Эрси[13]. Он кривошеий, голова скособочена и не выпрямляется.

— Скорей веди его к нам!

Я побежал рассказывать Цзячжэнь:

— Фэнся нашли мужа, руки-ноги целы, городской!

Она сначала перепугалась, подумала, что я не в себе. Но когда поняла, что речь о свадьбе, стала вместе со мной плакать от счастья.

Вечером Цзячжэнь из своих старых нарядов сшила для Фэнся обновку:

— Как-никак, а у нас смотрины!

Через три дня явился Вань Эрси. Чтобы посмотреть на нас, ему приходилось задирать плечо. Фэнся это рассмешило.

Вань Эрси был во френче, очень опрятный. Если бы не кривошея, сошел бы за городского партработника. Цзячжэнь к его приходу тщательно причесалась и почистила свою старую одежду. Но обувку возле кровати я ей поставил новую. Фэнся в ярко-красном наряде сидела у постели, опустив голову.

Цзячжэнь радостно улыбалась будущему зятю. Он разложил на столе подарки — бутылку водки и отрез материи в цветочек, а сам сделал круг по комнате — стены осматривал. Я сказал:

— Бригадир, Эрси — милости просим садиться.

Эрси хмыкнул и сел на скамеечку. Бригадир замахал руками:

— Я пошел. Эрси, это Фэнся, а это ее родители.

Когда он показал на Фэнся, она ему улыбнулась, а когда на Цзячжэнь, она улыбнулась матери. Цзячжэнь тоже попросила бригадира присесть, но тот отказался наотрез:

— Дела, дела!

Я его проводил, вернулся к столу и сказал Эрси:

— Ты сильно потратился. Я несколько десятков лет не пробовал водки.

Эрси опять хмыкнул и только все зыркал по комнате. Мне стало не по себе. Цзячжэнь сказала:

— У нас бедновато. Но есть овца и куры. Мы их продадим, и будет у Фэнся приданое.

Эрси еще раз хмыкнул. Посидел немного и собрался уходить. На Фэнся он почти не посмотрел, все больше на облупленные стены. Цзячжэнь горько усмехнулась и сказала ему:

— Я лежачая, проводить тебя не могу.

Я вышел с ним на двор и спросил:

— Подарки забираешь?

Он опять хмыкнул и посмотрел на нашу крышу.

Я вернулся в дом, сел на табуретку. Меня злость разбирала.

— Больно разборчивый! У самого-то башка кривая…

Цзячжэнь вздохнула:

— Его тоже винить нельзя.

Фэнся поняла, что она не приглянулась, ушла в дальнюю комнату, переоделась в обычное рванье и пошла с мотыгой в поле.

Вечером явился бригадир.

— Ну как?

Я покачал головой:

— Мы для него слишком бедные.

На следующий день я работал в поле, и вдруг меня окликнули:

— Фугуй, кажись, ваш жених вернулся!

По дороге вразвалочку шли человек пять с тачкой, а перед ними на всех парах несся еще один, с перекошенным плечом.

Поравнявшись со мной, Эрси сказал:

— Надо сменить камыш на крыше. И я привез известки побелить стены.

Еще в тачке были кисти, а сверху — маленький столик, а на нем свиная голова. А подмышкой Эрси нес еще две бутылки водки.

Я понял: накануне он все осматривал, чтобы сообразить, что чинить. Даже груду камыша у дома приметил. Я и сам хотел перестелить крышу, ждал, когда пройдет страда и можно будет попросить деревенских помочь. Эрси все продумал — и народ привел, и мяса с водкой принес.

Он зашел к нам, как к себе домой. Свиную голову водрузил на наш стол, а маленький столик поставил у ног Цзячжэнь и сказал:

— Так будет удобнее есть.

Она растрогалась до слез:

— Какой ты, Эрси, заботливый!

Он этот столик сам смастерил тем вечером.

Эрси вынес на двор стол и табуретки, постелил под деревом солому и собрался тащить туда Цзячжэнь, но она засмеялась и замахала руками:

— Фугуй, чего ты ждешь?

Я посадил ее к себе на спину и сказал Эрси:

— Ты будешь носить Фэнся!

Цзячжэнь ударила меня по спине, а Эрси смутился.

Он еще с одним человеком полез на крышу, а остальные снизу на бамбуковых шестах подавали им связки камыша. Я сразу увидел, что они к делу привычные. Кривошея Эрси не мешала: он сначала притаптывал камыш ногой, а потом подбирал руками и стелил по крыше. У нас в деревне так никто не умел.

Они закончили еще до обеда. Я сварил им ведро чая. Фэнся бегала туда-сюда, разливала им чай и прямо вся светилась. Собрались деревенские. Соседка сказала Цзячжэнь:

— Счастливица же ты: зять работает еще до свадьбы.

— Это Фэнся у нас счастливица!

Когда Эрси слез с крыши, я ему сказал:

— Отдохни.

Он утер пот рукавом и ответил:

— Не устал.

Задрал плечо, посмотрел на четыре стороны:

— Это наш огород?

— Да.

Он заглянул в комнату, взял нож, пошел в огород, срезал несколько овощей и отправился на кухню разделывать свиную голову. Я предложил поручить это дело Фэнся, но он и слушать не хотел. Фэнся стояла рядом с матерью. Я подтолкнул ее, чтобы шла в комнату. Она робко взглянула на Цзячжэнь. Та улыбнулась и показала ей рукой на дом. Тогда Фэнся зашла внутрь, а мы остались на дворе, пили с работниками чай. Потом и я зашел на минутку. Они там уже поладили: один кухарит, другая огонь разводит. Прямо как муж с женой. Они переглянулись и рассмеялись.

Когда я рассказал Цзячжэнь, она тоже посмеялась. Через какое-то время я не вытерпел и встал опять их проведать, но Цзячжэнь шепнула:

— Не мешай.

После обеда Эрси с приятелями прошлись по стенам известкой. Наша глинобитная хижина стала чистенькая, беленькая, словно городской кирпичный дом. Было еще рано. Я сказал:

— Оставайтесь ужинать.

— Нет, мы пойдем.

Он повернул плечо в сторону Фэнся и тихо спросил:

— Отец, мать, когда свадьба?

Мы с Цзячжэнь чуть с ума не сошли от радости от того, что он сказал и как нас назвал.

— Когда хочешь, тогда и устраивай!

Я добавил:

— Эрси, это дело, конечно, дорогое. Но у Фэнся жизнь невеселая. Ты уж порадуй ее, позови народ, отпразднуй. И чтобы деревня видела: у нас свадьба не хуже, чем у людей.

— Хорошо, отец.

В тот вечер Фэнся все теребила ситчик, который он ей подарил. Заметила, что мы с Цзячжэнь улыбаемся, и залилась краской. А мы радовались, что Эрси ей понравился. Цзячжэнь сказала:

— Он Фэнся не обидит. Теперь я спокойна.

Мы продали кур и овцу, в городе сшили для Фэнся два наряда, прикупили одеяло и таз — все, как у других невест.

Эрси привел на свадьбу чуть не тридцать человек. Все были во френчах. Хорошо, он приколол на грудь большой красный цветок, а то люди решили бы, что это партработник из города. От гонгов и барабанов в ушах гудело. Вся деревня сошлась поглазеть. А он вынул два блока сигарет «Врата Пекина» и раздал всем мужчинам по пачке, приговаривая:

— Спасибо, что пожаловали!

Они запихивали пачку в карман, пока не отняли, и уже оттуда вынимали сигарету и осторожно закуривали. Они отроду ничего лучше «Пегаса» и не видели.

Товарищи Эрси от него не отставали: колотили в гонги и барабаны, орали во всю глотку, бросали девушкам и детям засахаренные фрукты. Я даже забеспокоился, что мы тратим на свадьбу больше всех в деревне.

Потом они зашли в хижину посмотреть на Фэнся. Гонги и барабаны они передали оставшейся снаружи молодежи.

Фэнся сидела у кровати Цзячжэнь. В новом наряде она стала такой красавицей, что даже я глазам своим не поверил. А товарищи Эрси говорили:

— Ну и повезло же этому кривошеему!

В каждом, кто входил, Фэнся искала глазами жениха, а когда увидела, то потупилась. По улице она так и шла с опущенной головой и красная, как помидор. На нее никогда не смотрело столько народу. Она так растерялась, что даже не поняла, зачем на тележке стул. Эрси, хотя был ниже ее на голову, подхватил ее как пушинку и мигом усадил. Все засмеялись. И Фэнся развеселилась.

Еще много лет, когда у нас в деревне девушки выходили замуж, все вспоминали, что самая роскошная свадьба была у Фэнся.

Эрси сказал:

— Батюшка, матушка, забираю у вас Фэнся.

Как только он покатил тележку, Фэнся завертела головой. Я понял: она ищет нас с Цзячжэнь. А мы стояли рядом. Фэнся нас увидела и заплакала. Я тут же вспомнил, как ее в тринадцать лет забирали от нас в другую семью, и сам заплакал. И почувствовал, как у меня по шее катятся слезы Цзячжэнь. А потом я подумал и сказал ей:

— Ведь свадьба — это радость. Надо смеяться, а не плакать.

Эрси был добрый. Увидел, что Фэнся от нас оторваться не может, и остановил тележку. Но Фэнся плакала все горше, и я попросил его:

— Увози ты скорее свою жену!

После того как дочка вышла замуж в город, мы с Цзячжэнь места себе не находили. Я хоть в поле мог стряхнуть тоску, а Цзячжэнь целый день сидела на кровати. То у нее спина болела, то поясница ныла. Конечно, целый день сидеть одной без движения тяжелее, чем работать. Вечером я сажал ее на спину и носил по деревне. Наши деревенские с ней разговаривали, и ей становилось веселее. Но она шептала меня на ухо:

— А они над нами не смеются?

— Что смешного, когда я собственную жену таскаю на закорках?

Цзячжэнь полюбила вспоминать, где гуляла Фэнся, где играл Юцин…

У околицы она вспоминала, как я вернулся с войны. Когда она в поле услышала, как кто-то зовет Фэнся и Юцина, она сначала не поверила, что это я. На этом месте она начинала плакать и говорила:

— С тех пор как ты вернулся, все пошло на лад.

По обычаю, мы с Фэнся могли увидеться только через месяц. Но не прошло и двух недель со свадьбы, как она вернулась. В ужин к нам прибежал сосед и закричал:

— Фугуй, твой зятек пожаловал!

Я не поверил: уж больно рано. Наверное, деревенские над нами шутят, они же знают, как мы скучаем по дочке. Но Цзячжэнь велела мне побыстрее сбегать и проверить. Оказалось, правда. Они с Фэнся держались за руки. Деревенские над ними смеялись: тогда так не ходили. Я им объяснил:

— Эрси из города, у них там нравы заграничные.

Эрси принес нам целый мешок сластей. Цзячжэнь наглядеться не могла на Фэнся, все приговаривала, что она потолстела. Разве может человек потолстеть за две недели? Я сказал Эрси:

— И не думали, что вы так скоро придете, ничего не приготовили.

Он ухмыльнулся:

— Я сам не думал, что сюда приду.

Оказалось, они пошли гулять, и Фэнся привела его к нам.

После этого я плюнул на все обычаи и стал бегать в город чуть не каждый день, как в молодости. Только теперь ходил там совсем в другое место.

Однажды я возился на огороде — срезал им овощи в подарок — и испачкал новые тапки. Цзячжэнь велела мне почиститься. Я сказал:

— Какая разница, чистые у старика тапки или грязные?

Она ответила:

— Старик — тоже человек. Должен быть опрятным.

За собой она очень следила: хотя и не вставала с постели, но каждый день тщательно расчесывалась.

Деревенские спрашивали меня:

— Опять в город? Зять тебя не прогонит?

— Эрси не такой!

Городские соседи любили Фэнся: и умная она, и работящая. Подметает не только у своего дома, но и у чужих. Однажды чуть не всю улицу подмела. Соседка увидела, что она умаялась, подошла, похлопала по плечу, остановила.

Фэнся не умела вязать: мы были бедные, шерстяных кофт не носили. А тут она увидела, как другие женщины вяжут во дворе, принесла скамеечку, села и засмотрелась. Тогда соседки решили ее учить. И наша Фэнся в несколько дней выучилась вязать не хуже, чем они. А потом стала вязать лучше всех. Управится с уборкой, стряпней, сядет у ворот и вяжет. Ей приносила шерсть вся улица. Фэнся уставала, но, когда отдавала работу и ей показывали большой палец, она радовалась как маленькая. Соседки говорили:

— Эх, если бы она не была глухонемой…

Они ее жалели.

Я думал: в городе люди лучше, чем в деревне. У нас не дождешься, чтобы тебя так хвалили! Эрси, когда увидел, как все любят Фэнся, сам еще крепче полюбил ее.

Цзячжэнь ворчала, что я слишком долго не возвращаюсь. И правда: легко ли ей было лежать одной и меня дожидаться? Я говорил:

— Увидел Фэнся и забыл о времени!

Цзячжэнь обо всем меня расспрашивала: что у них в доме, что на дворе, во что Фэнся одета, не износила ли тапки. Я ей уже по три раза все рассказывал, пока язык не отваливался, а она хотела еще и еще. Деревня уже поужинала и легла спать, а мы, бывало, все о Фэнся беседуем.

Но мне и этого было мало: я и в поле болтал о Фэнся. Лучше всех вяжет, все ее любят. Некоторые люди мне стали говорить:

— Она на всех работает, а они ей что? Или она совсем за бесплатно?

Деревенские только и думают, где бы что отхватить. А я сам два раза слышал, как соседки говорили Эрси:

— Купи Фэнся кило шерсти, пусть и себе что-нибудь свяжет!

Эрси им молча улыбался, а мне наедине сказал:

— Отец, я ей куплю шерсти, когда долги верну.

Он ведь тогда меня послушал, потратился на свадьбу.

В городе тогда совсем с катушек слетели с этой культурной революцией. Все улицы оклеили стенгазетами во много слоев, им было лень обдирать старые, получались некрасивые пузыри. У Эрси и Фэнся лозунги красовались и на двери, и на умывальном тазу. Они даже спали на словах председателя Мао. На наволочке было написано «Ни в коем случае не забывайте о классовой борьбе!», а на простыне — «Вперед сквозь ветер и волны!».

В городе я никогда не ходил туда, где собиралась толпа. Там каждый день кого-нибудь избивали. Несколько раз я видел, как люди не могли подняться на ноги. Бригадир — так вообще сидел в деревне, прогуливал собрания коммуны. Тайком он нам говорил: «Я оттуда живым не вернусь». Через несколько месяцев за ним пришли. Явился отряд хунвейбинов с красным флагом. Мы работали в поле. Бригадир вжал голову в плечи и шепнул мне: «Неужели они за мной?» Девочка лет шестнадцати, которая стояла впереди отряда, спросила:

— Кто тут бригадир?

Бригадир бросил мотыгу и поклонился:

— Я, товарищ командир.

— Ну и где лозунги? Где стенгазеты?

— Есть два лозунга, товарищ командир, вон за тем домом.

Девочка на него и не взглянула, только махнула паре помощников, которые держали ведра с краской. Они бросились малевать лозунги. Девочка крикнула:

— Собери всю деревню!

Бригадир дунул в свисток, и с других полей сбежался народ. Девочка спросила:

— Кто тут у вас помещик?

Все посмотрели на меня. У меня подкосились ноги. Хорошо, бригадир ответил:

— Расстреляли сразу после Освобождения.

— А кулаки?

— Был один, в позапрошлом году помер.

— А идущие по пути капитализма?

— У нас тут деревенька, откуда взяться капиталистам?

— А ты кто?

— Бригадир.

— Ты и есть идущий по капиталистическому пути!

— Нет, я по нему не ходил!

Но девочка пропустила его слова мимо ушей и закричала:

— Товарищи крестьяне! Этот капиталист захватил власть, угнетал вас и осуществлял белый террор! Вы должны восстать против гнета и уничтожить его и его прислужников!

Мы все стояли ошарашенные. Бригадир всегда был такой важный, мы его слушались, а теперь он кланяется и просит пощады. Он попросил нас:

— Скажите, что я вас не угнетал!

Мы пробормотали:

— Бригадир нас не обижал. Он хороший…

Девочка нахмурилась:

— Мы с ним покончим! Увести!

Бригадиру связали руки за спиной и повели прочь из деревни. Он причитал:

— Земляки, спасите! Город для меня что могила!

Но никто не посмел и пикнуть.

Мы думали, его в городе если и не убьют, то покалечат. Но через три дня он вернулся в целости и сохранности, только весь в синяках. Когда его окликнули, он приоткрыл глаза, но ничего не ответил. Пошел к себе в дом и спал там два дня, а на третий вышел с мотыгой в поле. Синяки побледнели. Его наперебой стали спрашивать, как дела, больно ли били. Он сказал:

— Что били больно, не беда, главное — спать не давали.

И заплакал.

— Я вас берег как детей родных, а вы меня не защитили!

Мы опустили головы.

Бригадира били всего три дня, а вот Чуньшэну пришлось хуже. Однажды в городе я увидел, как ведут толпу капиталистов в дурацких колпаках и с табличками на шее. Впереди шел Чуньшэн. Вдруг он крикнул:

— Да здравствует председатель Мао!

К нему подбежали парни с красными повязками:

— Да как ты смеешь, капиталистическое отродье!

Они набросились на него и стали избивать руками и ногами. Он не кричал, только голова колотилась об землю. Я подошел, дернул одного из них за рукав и попросил:

— Не бейте его!

Он так меня толкнул, что я упал.

— Ты знаешь, что это бывший начальник уезда, капиталист?

— Нет, я только знаю, что это Чуньшэн.

Я их отвлек — они перестали бить Чуньшэна и велели ему подняться на ноги. Я ему помог. Он узнал меня и сказал:

— Фугуй, беги отсюда.

Дома я все рассказал Цзячжэнь и добавил:

— Не надо тогда было выгонять его из дома.

Она хотя и промолчала, но я видел, что в душе согласна.

Через месяц он пришел к нам тайком глубокой ночью. Мы проснулись от стука в дверь. При свете луны я увидел его опухшее от побоев лицо. Я позвал его в дом. Он спросил:

— А как сестрица?

Я сказал:

— Цзячжэнь, это Чуньшэн.

Она села в кровати, но промолчала. Чуньшэн не решался войти. Я повторил:

— Цзячжэнь, это Чуньшэн.

Она опять ничего не ответила. Пришлось мне набросить одежду и выйти к нему во двор. Чуньшэн остановился под нашим деревом и сказал:

— Фугуй, я пришел попрощаться.

— Куда едешь?

Он ответил сквозь зубы:

— Я не хочу жить!

— Чуньшэн, не дури! У тебя жена и ребенок!

— Они каждые день подвешивают меня и бьют.

Он поднес мою руку к своей. Она была горячая, будто вареная.

— Больно?

— Я уже не чувствую.

Я положил руку ему на плечо.

— Чуньшэн, садись. Мертвецы хотят ожить, а ты собрался помирать? Жизнь тебе дали родители, сначала спроси разрешения у них!

Он смахнул слезы:

— Их давно нет.

— Тем более ты должен жить! Ты всю войну прошел!

В ту ночь мы много говорили. Под утро Чуньшэн собрался уходить, и вдруг Цзячжэнь крикнула:

— Чуньшэн!

Мы вздрогнули. Она все слышала! Цзячжэнь опять позвала:

— Чуньшэн!

Он вошел в дом. Цзячжэнь сказала:

— Ты должен жить! Ты должен нам жизнь. Ты ее вернешь, если сам останешься жить.

Он кивнул. Я проводил его до околицы. Он захромал в сторону города. Я крикнул:

— Обещай, что будешь жить!

Он ответил:

— Обещаю.

Но не сдержал обещания — через месяц повесился.

Цзячжэнь, когда услышала об этом, целый день печалилась, а вечером сказала:

— Он в смерти Юцина не виноват. Настала страда. Я уже не мог ходить в город к Фэнся. Мне и в поле надо было отработать, и Цзячжэнь накормить. Хорошо, тогда была коммуна: все делили поровну. Был бы я лет на двадцать моложе, я бы за одну ночь высыпался. А у стариков сил мало. В поле я еле шевелился. Но все понимали, как мне трудно. Никто слова не говорил.

На несколько дней пришла погостить Фэнся. Она все делала по дому, ходила за Цзячжэнь. Для меня большое облегчение. Но недаром говорят: «Замужняя дочь — что выплеснутая вода». Мы с матерью решили, что ей пора домой. Я вытолкал ее из дома и пихал до самой околицы. Люди смеялись:

— Никогда, Фугуй, не видели такого отца, как ты!

Я тоже засмеялся:

— Ей надо ходить за мужем!

А про себя подумал: ни у кого нет такой заботливой дочери.

Вскоре она вернулась с Эрси. Я их узнал издалека, потому что они опять держались за руки. Эрси нес бутылку рисового вина и скалился во весь рот. Фэнся держала в руке бамбуковое лукошко и тоже улыбалась. Я сразу понял, что они с радостной вестью.

Дома Эрси прикрыл дверь и сказал:

— Батюшка, матушка! У нас будет ребенок!

Мы от радости забыли про вино. Но потом все-таки вспомнили. Эрси поставил бутылку на маленький столик, Фэнся вынула из лукошка бобы, я принес четыре чашки. Все уселись на кровать: Фэнся с матерью, я с Эрси. Он разлил вино. Фэнся не хотела пить, но он сказал:

— Надо.

Цзячжэнь и Фэнся только пригубили и поморщились, а мы с Эрси с удовольствием опрокинули. Эрси прослезился и сказал:

— Вот уж не думал, что настанет такой день!

Мы с Цзячжэнь тоже всплакнули. Я вздохнул:

— Мы тоже не думали, боялись, что, когда умрем, Фэнся останется одна. А теперь у нее и муж, и ребенок.

Фэнся увидела, что мы плачем, и тоже расплакалась. Цзячжэнь добавила:

— Жалко, Юцин не дожил до этого дня. Его вырастила Фэнся. Как бы он за нее радовался!

Тут и Эрси заплакал:

— И мои родители не дожили. Мать, когда умирала, всё держала меня за руку…

Поплакали мы вчетвером, а потом Эрси улыбнулся и говорит:

— Батюшка, матушка, кушайте бобы — Фэнся делала.

Тут мы вспомнили, что скоро у нас родится внук, и опять развеселились. Так мы дотемна то плакали, то смеялись, пока не пришла пора им уходить.

Эрси заботился о Фэнся. Летним вечером сажал ее во дворе на холодок, а сам ложился в кровать, кормил комаров, и Фэнся они ночью уже не кусали. Раз Фэнся зашла в комнату его проведать, так он ее выставил обратно! Это мне рассказали соседи. Они его спросили:

— Почему не купишь полог от комаров?

Он только ухмыльнулся. А мне при случае сказал:

— Пока долг не верну, тратиться не буду.

Он весь был покусанный. Я его пожалел, а он ответил:

— Ничего страшного. Пусть лучше меня кусают одного, чем их вдвоем.

Фэнся родила зимой, в снегопад. Она всю ночь лежала в родильном отделении. Мы с Эрси уже заволновались, спросили врача — он сказал, что еще рожает. Эрси предложил мне:

— Отец, иди домой, поспи!

— Не засну, сердце не на месте.

— Когда Фэнся родит, надо, чтобы кто-то за ними ухаживал. Пойди отоспись.

— Лучше ты иди!

Так мы препирались до самого утра, и оба остались. Уже выписывали женщин, которые пришли позже Фэнся, а она все рожала. Мы пошли к дверям и услышали, как женщина кричит. Эрси говорит:

— Бедная Фэнся!

Но мы немного успокоились. А потом я сообразил:

— Фэнся не умеет кричать!

Эрси побледнел, побежал в отделение и закричал:

— Фэнся, Фэнся!

Вышел врач:

— Чего орешь?

— Почему моя жена все еще там?

— Одни рожают быстро, другие медленно. Мы опять стали ждать. Потом вышел другой врач и спросил:

— Оставляем мать или ребенка?

Мы обомлели.

— Я кого спрашиваю?

Эрси упал на колени.

— Доктор, спаси мою жену!

И заплакал.

Я его поднял, говорю:

— Не плачь, Фэнся-то жива. Люди говорят: был бы лес, дрова найдутся.

А сам плачу: у меня не будет внука.

В полдень вышел врач.

— Родился мальчик.

— Я хотел жену!

— И жена цела.

Меня затрясло: стар я был для таких страстей. Да и Эрси от радости чуть с ума не сошел: хохочет и остановиться не может. Я говорю:

— Теперь можно и поспать.

Как только я ушел, беда и приключилась. Фэнся потеряла много крови. Доктора дали ей кислороду — не помогло. К вечеру она умерла. У меня сын и дочь умерли от родов. Он от чужих, она от своих. Пошел я к ней в больницу — и вспомнил эту комнатку: там десять лет назад лежал Юцин. Стою на улице и слышу, как Эрси зовет Фэнся. У меня заболело в груди. Я сел на корточки в сугроб. Все заволокло метелью, я дверей не видел. Позвал Эрси наугад. Он вышел ко мне и сказал:

— Я хотел спасти ее, а спасли сына.

— Эрси, у этой больницы счеты с нашими предками. Она погубила мне и сына, и дочь. Пойдем отсюда.

Он взвалил на спину Фэнся, и мы пошли. Было темно, дул ветер, снег бил в лицо.

Эрси плакал молча. Потом говорит:

— Отец, я больше не могу идти.

— Давай я понесу.

— Нет.

Прошли еще несколько шагов, он сел на корточки и говорит:

— Спину ломит.

— Это от слез.

Дома он положил Фэнся на кровать, сам сел на край. Я не мог на них смотреть. Посмотрел на стену. А там их тени — одна лежачая, другая как на коленях. И даже видно, как капают слезы. Я пошел вскипятить чаю, чтобы Эрси согрелся. Вернулся — а он потушил свет и спит вместе с Фэнся.

Я просидел на кухне до рассвета. За окном выл ветер, вместо снега пошел град. Он колотил в окно. Из-под двери дуло. У меня заледенели колени. И сердце заледенело, я даже не мог поплакать о дочке и о сыне. Эрси и Фэнся спали тихо. Я думал, что Цзячжэнь лежит и ждет новостей: кто родился — мальчик или девочка? Как сказать ей, что Фэнся больше нет? Когда умер Юцин, она чуть не ушла за ним.

Утром Эрси отнес Фэнся к нам домой. Снег укутал ее, словно вата.

Цзячжэнь сидела растрепанная, откинувшись на стену. Она почуяла, что с Фэнся беда. Еще бы: меня не было дома два дня и две ночи. Тут мы с Эрси опять заплакали. Он положил Фэнся на кровать. Цзячжэнь опустила голову и стала на нее смотреть во все глаза. Она не плакала, только гладила Фэнся по лицу и волосам.

Эрси сел у кровати на корточки, а я стоял рядом и следил за Цзячжэнь. Она только покачивала головой. Глаза у нее были сухие. А постель намокла — это снег растаял.

Мы похоронили Фэнся рядом с Юцином. Небо прояснилось. Ветер задул еще сильнее, так свистел, что не было слышно, как листья шелестят, чуть не сшибал нас с ног. Снег слепил глаза. Мы с Эрси не могли оторваться от черной могилы. Он сказал:

— Похороните меня тут.

— Ох, что ты, Эрси! Уж я-то умру раньше тебя.

Эрси сходил в город, принес из больницы сына. Мальчик сморщил личико и покосился на нас. Мы с Эрси засмеялись. А Цзячжэнь только смотрела на него в упор, как на Фэнся. Мы перестали смеяться и испугались: что с ней? Эрси попросил меня дать младенцу имя. Цзячжэнь хрипло сказала:

— Он сразу потерял мать. Назовем его Кугэнь[14].

Через три месяца Цзячжэнь померла. Перед смертью она повторяла:

— Фугуй, детей похоронил ты, меня тоже ты похоронишь, я спокойна.

Она совсем ослабла. Когда я приходил с работы, она открывала глаза, и я знал, что она хочет поговорить. Я наклонялся и разбирал ее шепот:

— Ты меня жалел, я тебе родила детей. В следующей жизни опять будем мужем и женой.

У меня от таких слов слезы капали, прямо ей на глаза. Она улыбалась и смахивала их ресницами.

— Дети ушли в тот мир до меня, я за них больше не боюсь. Они меня почитали, чего мне еще хотеть? А ты живи. Эрси тебе как сын, Кугэнь — внук. Вырастет, станет тебя любить, как Юцин.

Цзячжэнь умерла в полдень. Я вернулся с работы. Она открыла глаза. Я к ней наклонился, но ничего не услышал. Пошел, сварил ей чашку риса, сел рядом, и вдруг она как стиснет мою руку. Откуда сила взялась? Я поставил чашку, пощупал ей лоб — он был теплый. Она лежала с закрытыми глазами спокойно, будто спит. Вдруг я почувствовал, что ее рука остывает. Потрогал ноги — тоже холодные. Я прижал руку ей к груди — там еще было тепло, но и оно утекало у меня меж пальцев. Рука, которая сжимала мою руку, расслабилась и упала.

— Хорошая смерть, — сказал Фугуй.

День близился к концу. Люди по двое, по трое возвращались с поля. Солнце догорало в багровых облаках. Лицо старика сияло в его лучах.

— О Цзячжэнь после смерти не судачили, как о других деревенских женщинах.

От его слов мне почему-то стало хорошо, я закрыл глаза и представил себе волнуемую ветром зеленую степь. А когда открыл, то увидел опустевшие поля. Теперь они казались бескрайними и сверкающими, словно море.

Фугуй смотрел на меня прищурившись, положив руки на колени. Я понял, что рассказ не кончен, и спросил:

— Сколько сейчас Кугэню?

Он посмотрел на меня странным взглядом: не то с грустью, не то с радостью. Помолчал и ответил:

— Семнадцать.

После смерти Цзячжэнь остались мы втроем. Эрси купил заплечную корзинку, всюду носил в ней сына и узелок с пеленками. К тачке он приладил бамбуковую перекладину и сушил пеленки прямо на ней. Прохожие смеялись, а его товарищи им кричали: «Как бы вам не заплакать!» Эрси приходилось и тяжести возить, и за ребенком следить; конечно, он из сил выбивался. Но Кугэнь был очень умный, помогал отцу: когда хотел есть, плакал громко, а когда просил сменить пеленку, — тихо. Пеленки Эрси менял сам, а если надо было накормить сына, находил женщину с младенцем и давал ей монетку, чтобы она и Кугэня приложила к груди.

Эрси спиной чувствовал, как Кугэнь растет.

Я предлагал Эрси взять Кугэня к себе в деревню, чтобы ему так не надрываться, но Эрси жалко было с ним расстаться. Скоро мальчик подрос, и Эрси полегчало: пока он грузился, Кугэнь играл рядом, а потом сам забирался в тачку и они ехали дальше.

Я уже говорил, что Кугэнь был очень умный. Он, еще когда ездил в корзинке, научился ругаться: наливался краской и громко лопотал что-то, глядя на прохожих. Правда, только Эрси понимал, что он говорит. А потом Кугэнь научился подзывать детей, у которых в руках было что-нибудь интересное. Улыбался им, а когда они подходили, говорил:

— Дай!

Но они не давали, и тогда он кривился и говорил:

— Уйди!

И меня стал узнавать, кричал Эрси:

— Твой отец пришел!

Эрси все никак не мог забыть Фэнся. Он всегда был молчун, а теперь за весь день мог ни слова не сказать. Только со мной немного разговаривал.

Кугэнь становился все больше похожим на Фэнся. Когда Эрси смотрел на него с грустью, я понимал, что он вспоминает Фэнся.

Как-то я ему сказал:

— Что делать, надо жить дальше. Не думай о ней так часто.

Он ответил:

— Я не могу о ней не думать.

Кугэню было уже три года. Он качался на табуретке и пытался понять, о чем это мы.

Потом мы вместе вышли из дома — они с Кугэнем на работу, а я в деревню. Эрси шагал очень быстро, жался к стенам, словно не хотел, чтобы его узнали. Кугэнь еле за ним поспевал. На перекрестке я попрощался с ними:

— Эрси, Кугэнь, мне пора!

Кугэнь мне помахал рукой:

— Иди, иди!

Несколько раз я все-таки брал его к себе. Ему нравилось бегать по деревне. Он просил меня:

— Дед, поймай мне воробья!

— Как же я его поймаю?

— Залезь на дерево.

— Я упаду. Ты же не хочешь, чтобы я разбился?

— Нет, я хочу воробья!

Кугэню у меня нравилось, но Эрси без него и дня не мог прожить.

Каждый вечер он после работы тащился к нам в деревню, а утром — опять в город на работу. Я решил, что это не дело, и стал вечером сам отводить Кугэня в город. Эрси оставлял меня ночевать. После смерти Цзячжэнь меня не тянуло в деревню. Эрси предлагал мне поселиться у него, но я еще мог работать. Я не мог сесть на шею Эрси и отбирать кусок у них с Кугэнем.

Когда Кугэню исполнилось четыре года, Эрси умер. Его раздавило, когда он грузил бетонные плиты. У них людей часто калечило, но убило его одного — такая у нашей семьи судьба. Крановщик его не видел, другие грузчики тоже. Они только услышали страшный крик:

— Кугэнь!

У Эрси не осталось ни одной целой кости, одно кровавое месиво.

Кугэнь играл у пруда, пускал камешки по воде. Когда отец его позвал, он откликнулся, но Эрси больше ничего не сказал, и Кугэнь решил, что можно играть дальше. Когда ему сказали, что отца убило, он ответил:

— Понятно.

На самом деле он не понимал, что это значит.

Ко мне в деревню прибежали, сказали, что Эрси умирает в больнице. Я испугался:

— Заберите его оттуда!

Они наверняка подумали, что я спятил.

— Иначе он умрет!

Перед мертвецкой я упал в обморок. Не мог зайти туда в третий раз. Меня вынесли из больницы вместе с Эрси.

Кугэня я забрал в деревню. Из пожитков кое-что взял себе, остальное отдал соседям. Они проводили нас до угла, наказывали их навещать. Женщины жалели Кугэня.

Кугэню не понравилось, что они плачут, он меня заторопил. Стемнело, задул холодный ветер. И сердце у меня застыло. Я думал: была семья, а остались мы вдвоем, старый да малый. Но потом решил: раз у меня есть внук, значит, и семья возродится.

Мы проходили мимо лапшечной. Кугэнь закричал:

— Не буду лапшу!

Я сначала не обратил внимания, но он опять крикнул то же самое. Я понял, что он хочет лапши, и купил ему маленькую плошку. Он ее проглотил одним махом, а дальше по дороге все облизывался и спрашивал:

— Завтра сюда придем?

— Придем.

Потом нам попался прилавок со сластями. Кугэнь сказал:

— Я хотел леденец, но после лапши не хочется.

Я догадался, что очень хочется. Сначала нашарил в кармане два фэня, потом подумал и вынул пять. Купил ему пять леденцов.

Дома он пожаловался, что ноги устали. Я пошел вскипятить воды, чтобы попарить ему ноги. Прихожу — а он спит. Сам на кровати, а ноги упер в стенку, чтобы отдохнули. Он и не знал, что больше не увидит отца.

Во сне мне все казалось, что меня что-то душит. Я проснулся и понял, что это Кугэнь улегся попой мне на грудь. Я его спихнул. Только уснул — чувствую: опять на мне. Я пошарил рукой — оказывается, он надул в кровать, а на мне сухо, вот он на меня и лезет. Я подумал: пусть лежит.

На следующий день я взял его с собой в поле. Вдруг он говорит:

— Ты меня отведешь к папе или он сам придет?

Деревенские услышали, завздыхали, а один говорит:

— Ты теперь будешь жить у нас.

— Нет, хочу домой.

Вечером Кугэнь принялся сердито лопотать — наверное, ругался. Потом попросил:

— Я еще маленький, дороги не знаю, отведи меня домой.

Я отвечаю:

— Не отведу я тебя домой, и папа за тобой не придет, потому что он умер.

— Ну и что?

В кровати я объяснил ему, что, когда человек умирает, его закапывают и больше живые его не видят. Он долго плакал у меня на плече, а потом уснул.

Дня через два я повел его на деревенское кладбище, показал могилы бабушки, мамы, дяди. Могилу Эрси он сам угадал и заплакал.

Через полгода в деревне объявили семейный подряд. Мне выделили полтора му земли. Теперь не получалось подхалтуривать, как при коммуне, приходилось вкалывать с утра до вечера. Силы уже были не те: спину ломит, глаза не видят. Раньше я мигом долетал до города, а теперь приходилось выходить за два часа до рассвета, иначе не успевал с овощами к базару. Правду люди говорят: слабая птица раньше вылетает. Бедный Кугэнь тоже вставал ни свет ни заря и шел за мной полусонный, держась за коромысло. Он видел, что мне тяжело, брал из корзины две картошки или три морковки и спрашивал:

— Дедушка, уже легче?

Я радостно отвечал:

— Гораздо!

Он уже в пять лет стал моим помощником, даже научился жать маленьким серпом, который я заказал для него в городе. Обычно, когда мы проходили мимо их старого переулка, он убегал туда играть с друзьями и прятался от меня. А в этот день держал меня за рукав, а потом терпеливо ждал перед кузницей. Всем прохожим он объяснял:

— Это мой серп.

А детям говорил:

— Некогда мне с вами играть!

Потом он с ним не расставался, даже хотел с ним спать, но я не разрешил. Тогда он положил его под кровать, а утром первым делом проверил, на месте ли. Я объяснил ему: чем больше серп работает, тем он острей, чем больше человек работает, тем он сильней. И Кугэнь в поле старался не за страх, а за совесть. Но расстраивался, что все равно у него получается медленнее, чем у меня. Я показал на свой сноп и сказал:

— Это ты столько нажал.

Он утешился, показал на свой снопик и ответил:

— А ты столько!

Потом он устал, сказал, что серп тупой, и прилег отдохнуть. А когда отдышался, стал командовать:

— Фугуй, не ходи по колоскам!

Иногда он звал меня дедом, а иногда Фугуем.

Все засмеялись, а наш старый бригадир говорит:

— Хорошо у него язык подвешен!

Я отвечаю:

— Конечно, он разговаривает за себя и за мать.

Мне с ним было хоть трудно, а весело. И сил от него прибавлялось. Как-то вечером мы сидели на пороге, смотрели на закат и на двух наших кур. Они хорошо неслись, и мы продавали яйца в городе. Я сказал:

— Накопим денег, купим вола, и будешь на нем кататься.

У Кугэня глаза загорелись. Теперь он каждое утро спрашивал меня:

— Сегодня?

Когда мы ходили в город, он велел не покупать больше одного леденца и напоминал:

— Мы копим на вола.

Не успел я оглянуться, как ему стукнуло семь лет. Он сильно вырос и окреп. Однажды по радио объявили, что завтра будет дождь. Я сказал Кугэню, что надо срочно убрать хлопок, чтобы не пропал. А он отвечает:

— У меня голова кружится.

— Вот уберем хлопок, и пойдешь играть.

Он поработал немного, а потом лег у поля и говорит:

— Голова кружится!

Я рассердился:

— Если не уберем хлопок, не купим вола!

Он вернулся в поле. К обеду мы больше половины убрали, и я успокоился. Повел его домой обедать, смотрю — у него жар. А я-то, старый баран, заставлял его работать! Дома сделал отвар из имбиря, а сахара нет. Не соль же класть. Пришлось занимать у соседей. Они сказали:

— Можешь не возвращать.

Еще сварил ему рисовую кашу. Он при мне ее съел, я уложил его спать, а сам пошел в поле. Но по дороге увидел в огороде бобы и решил сварить ему бобов. Поставил перед ним чугунок. Он обрадовался, но спросил:

— А ты?

К вечеру я всё убрал. Так устал, что еле доплелся до дома. Зову его, а он не откликается. Я подумал, он заснул, подошел его укрыть, смотрю, а у него губы синие и во рту бобы. Я его звал-звал, тряс-тряс… Вышел на улицу, схватил за руку одного нашего парня и заплакал:

— Посмотри, живой мой Кугэнь или нет!

Он побежал за мной в дом, прижал ухо ему к груди и говорит:

— Кажись, не бьется!

Я позвал других, и все сказали:

— Помер твой Кугэнь.

Помер от заворота кишок. Это я, старый дурак, перекормил его бобами. Мы жили беднее всех в деревне. Он, как дорвался до бобов, так и не мог остановиться…

С тех пор я живу один. Я тогда думал, мне немного осталось, а вот все никак не помру. Спина болит, вижу плохо, а слышу как молодой. Всех деревенских по голосу узнаю. Конечно, иногда тоскую. А потом думаю: всех своих я сам похоронил, умирать буду спокойно. И обо мне позаботятся. Все знают, что у меня под подушкой десять юаней для того, кто меня похоронит. И что могилу надо вырыть рядом с Цзячжэнь.

Жизнь пролетела, как один день. Батюшка думал, я прославлю наш род. Не на того понадеялся. В молодости я хорошо погулял, но быстро присмирел. Оно и к лучшему — Лун Эр и Чуньшэн были на виду, да померли рано. И старики, мои ровесники, уже отошли, а я все скриплю.

Через два года после смерти Кугэня накопил я на вола. Вол — наполовину человек. Помогает в поле, а потом с ним можно поговорить. И к пруду его водишь, как ребенка.

Взял я все, что накопил, и пошел в Синьфэн на Бычий торг. Проходил через соседнюю деревню, смотрю — на току лежит вол и плачет. Рядом мужик голый по пояс сидит на корточках и точит нож, а народ вокруг обсуждает, куда лучше ударить. Очень мне этого вола стало жалко. Всю жизнь работал на людей, а теперь ослаб — и на мясо.

Я пошел дальше, чтоб не видеть, как его зарежут. И все не могу выкинуть его из головы. Ведь он все понимает, плачет. И решил я его купить. Зашагал скорей назад.

Они уже связали ему ноги. Я говорю мужику с ножом:

— Продай, сделай милость!

Он попробовал пальцем лезвие и спрашивает:

— Чего?

— Я говорю, вола продай!

Тут он засмеялся, и все вокруг загоготали.

Я вынул из-за пазухи деньги, протянул ему:

— Считай!

А сам развязываю вола.

Мужик посмотрел — пачка толстая.

— Так ты не шутишь? И считать не буду — забирай!

Я взял вола за веревку и повел. Слышу, они смеются мне вслед и приговаривают:

— Ну и повезло же нам.

Он у меня умная скотина — понял, что я его спас, сразу успокоился и все норовит ко мне приласкаться — голову на плечо кладет. Я говорю ему:

— Рано радуешься! Ты у меня работать будешь, а не прохлаждаться.

Пришли мы в нашу деревню — и там тоже все надо мной смеются:

— Фугуй, да он старше твоего папаши! Он у тебя больше трех лет не протянет.

Я подумал, что и сам больше не протяну. А вот живем до сих пор. В деревне говорят, что про нас смерть забыла.

Я назвал его Фугуем, потому что мы похожи. Потом и деревенские это поняли.

Вообще-то он работящий, но иногда халтурит. Да что возьмешь с юла, когда я сам такой? Когда устану — мы вместе отдыхаем. Чувствую, что силы вернулись, — и ему пора в поле.

Старик поднялся, отряхнулся и подозвал вола. Тот подошел и наклонил голову, чтобы на него надели ярмо. Два Фугуя медленно зашагали по грязи, покачиваясь на ходу.

Я слышал их разговор:

— Юцин и Эрси сегодня вспахали один му, Цзячжэнь и Фэнся тоже почти целый му, а Кугэнь, хоть и мал, а полму напахал. А сколько ты сегодня наработал, я тебе не скажу, не то тебе будет стыдно. Но со старого какой спрос? Спасибо и на этом.

А потом вечерний ветер донес до меня щемящую хриплую песню:

Молодой — туда, где радость,

Пожилой — туда, где деньги,

А старик — туда, где Будда…

Дымок из труб растворялся в лучах заходящего солнца. Матери звали детей. Человек, поскрипывая коромыслом, пронес ведра с навозом. Бескрайние поля засыпали. Опускалась ночь. Земля открывала ей навстречу свою крепкую грудь, как женщина ребенку.

Примечания

1

Заря феникса. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Из Конфуция.

3

Долгий корень.

4

Праздник.

5

Семейная драгоценность.

6

Китайцы традиционно не умываются, а вытираются влажным полотенцем.

7

5 км.

8

Китайцы считают возраст с зачатия.

9

В китайских лавках дверь могла заменяться входной доской, которую снимали утром и помещали обратно вечером.

10

До начала XX в. в сколько-нибудь состоятельных китайских семьях девочкам в раннем детстве ломали кости стоп, а потом всю жизнь туго их бинтовали, чтобы ножки остались крошечными. Это считалось красивым и говорило о том, что женщине не приходится заниматься физическим трудом. Девушки с «большими» (то есть нормальными) ногами не могли сделать хорошую партию.

11

Рожденный весной.

12

Освободитель.

13

Вторая радость.

14

Горький корень.

Content

Юй Хуа
ЖИТЬ

Предисловие к китайскому изданию

ЖИТЬ

Примечания