Дуна Лу

ОКНО

Посвящаю Жану Леонару,

выбирающему одиночество

1

Чаща густая, темная, пульсирующая, живая и животворящая. Она похожа на женщину, жаждущую мужчины, но не способную сказать ему об этом. Нечто, украдкой шепчущее «да», которое тает на губах, впитывается в почву и царапает вам лицо колючками. Такая уж здесь растительность, ничего не поделаешь. По-настоящему дикая. Она словно приглашает исследовать себя, притягивает своей могучей жизненной силой, струится под землей, а потом благоуханием поднимается вверх и неожиданно обволакивает вас целиком. Чаща меняет даже небо над головой. Мокрая после дождя, она подобна женщине, предпочитающей сначала принять душ, а когда плавится на солнце, напоминает женщину, которая сгорает от страсти, едва переступив порог. Здешняя чаща никого не отпускает таким, каким он был прежде. Похитив частицу нас, она прячет ее в глубокой реке. Берет на себя бремя обучить нас азарту.

Мне нравится здесь охотиться. Здесь лучше всего пахнет. Мне нравится рыскать по зарослям, пробираться по лесной тропе и выгонять зверя из логова. Это гораздо лучше, чем торчать в баре. Лучше, чем флирт. Лучше, чем потное женское тело. В лесу я трачу свою позитивную энергию. Обратно приношу кровь и килограммы только что убитой свободы. Это гораздо лучше, чем можно себе представить. Когда я стреляю, косуля не ощущает, что ей пришел конец. У нее нет ничего общего с теми животными, что стоят в ожидании, а затем идут умирать на бойню. Ничего общего с теми дурочками в баре, которые все еще верят в прекрасного принца, хотя все знают, что им нечего ему предложить. Их ожидание похоже на ожидание теснящейся в стойлах скотины, которую кормят для того, чтобы потом разом прикончить, скотины, у которой в жилах уже не осталось крови, ибо ей суждено расстаться с жизнью на конвейере, получив разряд тока, скотины, что, словно кочанный салат, растет в денниках на искусственной соломе. Я ничего против не имею, ведь если мужчина дома не съест хороший кусок мяса, он не сможет охотиться. Просто я не сравниваю. Есть животные, а есть звери. Есть кровь загнанного зверя, пульсирующая под кожей, и легкий шум, с которым он всем своим весом наступает на сучок, а есть витаминный сироп, вводимый внутривенно, и порошки, которые проталкивают в глотку. Косуля, в которую я стреляю, пережила и страсть, и голод под свободным небом, она не похожа на тех животных, что ждут своего конца на ферме.

Поэтому по субботам я отправляюсь в лес на охоту. И по вечерам прекрасно себя чувствую. А когда на обратному пути мы валимся от усталости на сиденье пропахшего дичью автомобиля, мы хохочем и горланим песни, кто во что горазд.

Потом парни тянут меня с собой. Субботний стаканчик — это святое, привычка, развлекуха, ублажающая тело. Я часто соглашаюсь пойти с ними, но никогда не чувствую себя одним из них.

Это не значит, что я не люблю развлечься, мне всегда есть что сказать, я готов и выпить, и пострелять. Только надо признаться, что иногда, еще до выхода из дома, меня охватывает жуткая тоска. Мне хотелось бы услышать не их голоса, а что-нибудь другое, поэтому, вспоминая о лесе, я стараюсь как можно дольше не смывать его запах. Надо ценить время, которое тебе по душе.

Иной раз, не снимая охотничьей куртки, я сижу на кухне. Руки исцарапаны, и я дышу в сложенные ладони. Они пахнут ружьем и землей, за которую я схватился, пахнут запекшейся кровью и придавленной дикой мятой. Я пью холодный чай. Целых два стакана. Зайдя в ванную комнату, раздеваюсь и бросаю одежду в кучу, только теперь я окончательно расстаюсь с лесом, и вода смывает с меня его запах. Встав под душ, с силой тру себя мылом. Сегодня вечером я сказал приятелям, что не пойду с ними, но чувствую, что они все равно заявятся и попытаются вытащить меня из дома. Я уже слышу, как они молотят в дверь тяжелыми кулаками, а поскольку я не хочу, чтобы они потревожили соседей, то, разумеется, впускаю их. И вот они здесь, все трое, завсегдатаи, желающие знать, что я предложу им выпить, пока они будут терпеливо меня ждать. Разумеется, недолго, только чтобы дать мне возможность одеться. Я упираюсь, говорю, что сегодня вечером не пойду с ними: потому что так устал, что буквально не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Мой диван невелик, но они готовы потесниться, чтобы пропустить стаканчик дедовой настойки из слив. Я старательно делаю вид, что не с ними, втягиваю щеки и опускаю глаза. Убедившись, что им не удастся меня вытащить, парни, обозрев мою гостиную, уходят. Я слышу, как, спускаясь по лестнице, они галдят так, как привыкли по вечерам в субботу, когда тянет к свету, к барной стойке, когда ты готов потратиться и даже снять девочку. А мне и одному хорошо. Охота была неудачной, мы бродили шесть часов, но никого не выследили, хотя, конечно, чаща щедро оделила меня холодом и запахами подлеска. Я чувствую себя разбитым и весь горю от проделанных усилий. Завтра пойду в тир и хорошенько потренируюсь.

2

В девять утра в тире никого, кроме работающей там молодой женщины. Синяки у нее под глазами говорят о хроническом недосыпе, а ее розовое платье, как всегда, слишком короткое. Оно меня смущает и поэтому не нравится. Эта женщина не создана для таких платьев. Впрочем, я пришел не ради нее; однако я ей улыбаюсь, а потом иду отстреливать взятые мною пули.

Ткань, на которой нарисованы мишени, не в лучшем состоянии, стена, где они висят, вся потрескалась; упершись локтями в стойку, я прилаживаю приклад. Наслаждаюсь окружающей меня тишиной, представляю, как шелестят листья, как скачет, петляя, заяц и взлетает куропатка, и нажимаю на курок. Приятно, когда видишь, что попал в яблочко. Пуля летит быстрее мысли. Время, требующееся пальцу, чтобы нажать на спусковой крючок, — время медленное, а время после нажатия сродни звуковой волне. Меня пробирает дрожь. Нужно выпить еще одну чашку кофе. К счастью, молодая женщина это знает, я часто здесь бываю, и она привыкла, что я плачу ей несколько франков за кофе, который она наливает мне из своего термоса. Я пью быстро и без сахара; она снова дает мне пули, нарочито не поправляя лямку платья, соскользнувшую с ее бледного плеча. Когда я отхожу, она поддергивает лямку. Совершенно не хочется разглядывать ее кожу, она слишком часто выставляет ее напоказ, а моя цель — упершись локтями в прилавок и напрягая зрение, поразить мишень. Утренние тренировки волнуют кровь. Особенно мне нравится, что в тире, кроме меня, никого нет. Я слышу шум только своих выстрелов, никаких посторонних звуков, способных заглушить свист моей пули, чистый звук попадания в цель — моего попадания. В чаще, разумеется, со звуками дело обстоит лучше, там слышишь, как падает подстреленный зверь и стихает грохот выстрела. Но надо тренироваться. В лесу, если промахнешься, другого шанса не будет.

Отстреляв второй комплект, я выхожу из тира; сквозь серое небо слабенько просвечивает солнце. Я направляюсь в сторону булочной: по крайней мере, куплю домой хлеба.

Миновав улицу, ведущую в парк, я чувствую, что мне хочется пройтись вдоль берега, и спускаюсь к реке. Сегодня вода темная от взбаламученной ночными ливнями грязи, но течение сильное, и это придает мне бодрости. Забыв о голодном урчании желудка, я размышляю о мускулах, о кровообращении, о кислороде, поступающем в кровь, которая разносит его по всему телу. О рыбе, скользящей в воде и движущейся к своей цели вопреки течению. Плывет ли она по течению или же против него, ее гладкие мышцы, скрытые под чешуйками, совершают максимум усилий, чтобы перемещаться в водной толще. Я трижды ходил на рыбалку с Марком, который считает это занятие самым увлекательным, но я не столь терпелив, как он, чтобы ждать, пока рыба клюнет, к тому же мне не нравится торчать на одном месте. Рыбы все время где-то прячутся, да, собственно, их жизнь и смерть меня не особенно волнуют. Охота не идет ни в какое сравнение с рыбалкой. На охоте все чувства обострены, особенно когда идешь по следу. Зверь, которого ты преследуешь, может рассвирепеть, да и лес надо знать, а для этого — исходить его вдоль и поперек. Надо уметь растворяться в безлюдных долинах и урочищах, становиться частью их самих. Марк сказал мне, что во время рыбалки чувствуешь то же самое. Сливаешься с прибрежной скалой, с течением, что гонит барашки волн, ищешь, где плещется рыба, пытаешься понять, как она поведет себя, где она обитает, а где просто стоит. И ощущаешь себя водой, окружающей рыбу.

Но я не имею ничего общего с водой, я гораздо лучше чувствую себя в зарослях, чувствую, как пульсирует кровь зверей, как они бегут. Мне легче представить себя сломанной веткой или неподвижно лежащим камнем. В лесу я могу раствориться. А вода… Мне нравится смотреть, как она течет, и только. Вот и сейчас я смотрю, как бежит вода, и мне становится легко. На углу улицы я покупаю хлеб и вскоре уже поднимаюсь к себе на четвертый этаж; надеюсь, в это воскресенье ко мне никто не придет и я проведу его в одиночестве.

3

Завод работает, я стою на своем месте, слежу, чтобы не сбиться с ритма: рука хватает, глаза находят, одна рука заполняет клеточки, другая ставит печать, и упаковка спокойно движется дальше по заданному пути. К счастью, на заводских этажах есть окна, без них я бы ни за что не согласился работать там, где часы сливаются воедино. Впрочем, зарплату выдают регулярно в конце месяца, чин чином, так что пока я не рыпаюсь, хотя, конечно, не прочь найти работу, где мог бы круглый год оставаться на свежем воздухе. Однако без соответствующего аттестата устроиться садовником можно, только если очень подфартит. Но не буду распространяться на эту тему, не следует давать волю языку, когда речь заходит о несбыточных желаниях, постоянно мелькающих у тебя в голове. Если о них рассказывать, все иллюзии поблекнут, словно полинявшее белье или женщина, слишком быстро скинувшая с себя одежду; мне не нравится, когда женщина раздевается впопыхах, мужчина должен приподнять платье и постепенно, неторопливо обнажать участки кожи, растягивая удовольствие от впечатлений и ощущений. Откровенная нагота не дает пищи воображению. Свои мечты я предпочитаю придержать и запрещаю им покидать голову. Когда приятели спрашивают меня, что я стану делать, если по утрам перестану ходить на завод и торчать там целый день, я ухожу от ответа и предлагаю отправиться в бар и выпить за наши великие планы на будущее, которые, может, когда-нибудь да осуществятся. Марк хочет открыть свою небольшую торговлю, но родители вбили ему в голову, что у него ничего не выйдет. Двое других, как и я, молчат в тряпочку, ни слова не говоря о своих мечтах. Потом Нелло рассказывает нам о какой-то красавице, а Янник пересказывает фильм, который показывали ночью; так завершается субботний день.

Сегодня понедельник, часы бьют полдень, я хватаю рюкзак и иду в парк неподалеку от завода. Разминаю ноги, которые меня уже не держат, и снимаю напряжение, размахивая руками в холодном осеннем воздухе. Люблю пройтись бодрым шагом, а потом сесть на скамейку, откуда хорошо видно озеро, и спокойно просмотреть газету. Сначала читаю заголовки. Не то чтобы меня очень интересуют светская хроника или сообщения о тающих айсбергах, но они меня развлекают. После четырех часов, наполненных цифрами и шумом конвейера, как раз такое чтиво и нужно. Заголовки зазывают, я читаю наугад несколько строк, переворачиваю страницы и наслаждаюсь созерцанием шикарных женщин. Спортивные страницы дают простор для воображения, с них на меня смотрят лица звезд, которых люди узнают в трамваях; в утренней толпе все, как один, читают бесплатную газету, я же присоединяюсь к таким читателям в полдень. Я привык проглядывать страницу новостей, которые перед работой создают нам разное настроение: кто-то смеется над шуточками, а кто-то переживает за никому не известного клерка. Затем достаю пакет с едой и вознаграждаю себя вкусной пищей и необходимыми калориями. Потом приходит Лиза и садится вплотную ко мне. Выйдя с завода, она пошла в булочную, чтобы купить сэндвич, и теперь приступает к еде, успевая одновременно болтать о чудесной погоде в нынешнем октябре и о здешнем прекрасном пейзаже. Я соглашаюсь, потому что мне нравится, когда вокруг красиво. Она говорит, что вечером возвращается совсем без сил, и спрашивает, устаю ли я на работе так же, как она; отвечаю, что привычка закаляет тело, делая его невосприимчивым к усталости, и помогает сохранить трезвый ум. Она улыбается, жует, я откладываю газету, и мы вместе смотрим на воды озера, теряющиеся в синеве и далеких отблесках. Нам слышно, как пролетает сорока, а так как дорога проходит довольно далеко, мне кажется, что я даже слышу, как дышит Лиза, когда, откинув за спину волосы, пьет из горлышка свою минералку. Я могу расшифровать, из чего состоит ее запах: это смесь парфюма, пота, ментоловой жвачки и вымытых абрикосовым шампунем волос. Не скажу, чтобы Лиза мне очень нравилась, но мне доставляет удовольствие смотреть на нее за работой, а работает она через одну линию от меня, и я вижу, как, согнувшись, она сидит на своем месте, и понимаю, что к концу дня у нее наверняка болит спина. Она пришла к нам всего три недели назад, но уверен, она здесь ненадолго — только чтобы подзаработать на учебу. Мне кажется, она рада, что нашла себе ровесника, такого, как я, ведь вокруг трудятся в основном пожилые дамы, которые пьют кофе в заводской столовой, обсуждая проблемы домашнего хозяйства и успехи своих взрослых детей. А мне с появлением Лизы стало с кем поговорить во время обеденного перерыва. Она изучает филологию, и я считаю, что эта наука очень идет к цвету ее лица. Она хочет затащить меня в библиотеку, чтобы я попробовал взять какую-нибудь книгу, а может, даже и заинтересовался ею, очень этого хочет, потому что уверена: книги помогают жить и правильно мыслить. Я никогда не был в библиотеке, и никто никогда не предлагал мне пойти туда вместе, так что, думаю, я отправлюсь с Лизой, и надеюсь, для нашего похода она оденется понаряднее.

4

Дед Лу только что встал после ночи.

Это видно по его взлохмаченным волосам. Густые брови разлохматились, а глаза устало смотрят из-под век. Но вокруг уже светло. Свет пришел раньше меня через окна, которые он распахнул, чтобы всем телом ощутить осень. Я знаю Лу, он очень любит осень. Но с тех пор, как он живет один, без жены, он слишком много спит. Он уже не может вставать до зари, от этой привычки ничего не осталось, и он больше ни на что не способен. Собственно, когда рядом не стало жены, Лу перестал понимать, как пойти пописать, как встать, как есть. Я надеялся, что осень приведет его в чувство, но теперь он даже не хочет ходить со мной на охоту. «Пойми, для меня все кончено».

А ведь это дед Лу научил меня понимать лес и не терять уверенности в своих силах, это его слова засели у меня в голове. Он предлагает мне кофе, и я не отказываюсь, хотя кофе чуть теплый, а к нему есть только засохший вчерашний хлеб. Еще у него осталась банка варенья из абрикосов, сваренного бабушкой Одеттой в прошлом году. Спрашиваю, умеет ли он варить варенье, а он отвечает, что никогда даже не пытался, потому что на кухне священнодействовала Одетта. Она умерла семь месяцев назад в двухместной палате университетской клиники, скончалась от пневмонии, которая оказалась чревата осложнением. Все произошло слишком быстро, и я не смог утешить Лу. Он до сих пор не пришел в себя. Во время отпевания я тоже плакал, особенно когда начали кадить ладаном. Я не слышал, что говорил священник, но, глядя на расползавшийся по часовне белый дым и на гроб, который, как мне внезапно показалось, начал двигаться, я почувствовал, как из глаз моих потекли слезы. А когда на следующий день я подстрелил косулю и потом тащил ее на спине, я тоже плакал. Плакал и когда снимал с нее шкуру, когда разделывал в подвале тушу, когда смывал с себя ее запах. Большую часть туши я отдал Лу. Он до сих пор ее не приготовил. Мясо так и лежит у него в морозилке. Он теперь делает только салаты, сэндвичи и варит рис. Мне кажется, он плохо выглядит, ему не хватает солнца. Однако сегодня утром он смеется вместе со мной, и мне приятно видеть, что у него везде прибрано, а в холодильнике есть еда.

Потом он вытаскивает сумку, ту, с которой в лучшие дни ходил в лес. Она тяжелая, но я не могу ничего возразить, не могу отказаться, не могу благодарить, могу только положить ее на колени, чувствуя, как она своим весом давит мне на ноги.

Усевшись, Лу велит мне взять сумку и уходить. Он больше не хочет все это видеть; под носом у него болтается старческая капля; теперь я являюсь олицетворением юности.

Я ухожу. За спиной у меня двадцать с лишним кило. Сейчас Лу, понятное дело, снова уляжется в постель, а в оставшихся нараспашку окнах холод прорвет девственную завесу тепла. Возможно, Лу еще надеется на возвращение прежней прыти. Осень — его единственная настоящая возлюбленная. Остальные просто тараканы в голове.

Ему очень не хватает Одетты. Мне бы не хотелось оказаться зависимым от женщины. И не хотелось бы полностью обходиться без женщины. Но если вдруг какая-нибудь особа начнет вытягивать из меня энергию, чтобы потом подчинить себе, я от нее свалю. Никакого желания шептать нежные слова по утрам и составлять совместные планы на день. Это удел тех горемык, которые не знают, как распорядиться жизнью, тех, кому нравится копаться в собственных недостатках и совокупляться ради придания живости уходящим часам, но они забывают, что мужчина не только животное и ему есть, чем заняться. Секс — только один из возможных вариантов времяпрепровождения, мне нравится трахать женщин, но я не хочу, чтобы мне передалось уныние деда Лу, который больше не ездит на охоту, а на заре его охватывает печаль.

5

Уставившись на сумку, нарезаю вокруг нее круги. Не хочу открывать ее, но и выбрасывать не хочу. Не хочу освобождать ее, но и не хочу оставлять посреди комнаты. В конце концов, я достаю сливовую настойку деда Лу и выпиваю стаканчик за его здоровье.

Вечер, уже поздно, за окном зажигаются городские огни; чем быстрее сгущается тьма, тем больше загорается огней. Фонари, витрины магазинов, окна жилых домов, фары автомобилей, всюду полно огней. Включаю телевизор — только для того, чтобы слышать человеческую речь. Не глядя на экран, слушать, как слово цепляется за слово, и смотреть в окно, где сквозь рассекающие сумрак огоньки виден тротуар и вдалеке торопливо движутся фигурки людей, подгоняемых поздним часом; огоньки также высвечивают мелкий хлам, гонимый ветром по тротуару, мусорные контейнеры, пивные бутылки, машины, замирающие внизу на светофоре, открытые окна и внутренности теплых квартир, окрашенные в нежные тона, слегка покачивающиеся занавески на окнах и зеркала. Одновременно слышу голоса, доносящиеся из телевизора, и с удовольствием ощущаю себя частью размытых картин за окном и тех слов, что гоняются друг за дружкой у меня в голове. Я не даю себе времени на раздумья и избегаю смотреть в сторону брошенной на пол сумки.

Сумка здесь, и я прекрасно знаю, что завтра мне захочется взять ее с собой в лес, но для этого надо освободить ее, разобрать то, что в ней лежит, словом, потратить время. Но, похоже, я еще не готов воспользоваться ею, и решаю потихоньку запихнуть ее в шкаф: вытащу, когда приспичит. Так оно лучше.

Впечатление такое, что мне по наследству достались вещи покойника, который еще не умер. Я закрываю шкаф и иду спать.

Не знаю, что снится Лу, я же готовлюсь к походу в лес всем своим телом, каждой его клеточкой. Понимаю, что иду туда, где случайно могу встретить смерть. В три часа, на пустой желудок, я надену камуфляж, сапоги, шапку и закину за спину рюкзак, уже собранный и ждущий меня у двери. Парни зайдут за мной в три тридцать, и не стоит заставлять их ждать. Я погружаюсь в дрему, мне снится сон, я ворочаюсь, комкаю простыни, исхожу потом, вижу лесную чащу и искореженную землю, тропы, покрытые невидимым мхом, и стадо косуль, внезапно помчавшееся вниз. Не следует забывать о висках, равно как и о кровяном давлении, и о перерыве на традиционный горячий чай. Подушка падает, я скольжу по камням, хватаю косулю за рога, и та, побежденная силой моих рук, опускается на землю. Ее рога — словно выточенные из дуба, прочные, разветвленные и корявые. Я бреду без руля и ветрил, оставляя за собой глубокую борозду, стреляю в цель, и вторая косуля падает в мои замерзшие, скрюченные руки. Я засыпаю, вижу сон, ворочаюсь с боку на бок, у меня за спиной тяжелый, словно набитый свинцом, рюкзак; но когда я оборачиваюсь, пытаясь понять, почему рюкзак такой неподъемный, то вижу, что несу на спине деда Лу. Я тотчас просыпаюсь. И отправляюсь под душ смывать с себя бредовые ночные видения. Три часа. В городе еще властвует полумрак, я зеваю, вытираюсь, одеваюсь, и вот уже Нелло звонит в дверь.

6

Лесная глушь сегодня ласковая. Она не хочет царапать мою плоть. И расступается при моем приближении, словно раскрывает свои объятья. Я чувствую, как сосны пригибаются, чуть колебля воздух. Гибкие ветви проскальзывают между пальцев. Под ногами шелестит ковер из опавших листьев. Из-за частых дождей исчезли запахи можжевельника и душицы, сапоги заляпаны грязью, а сырость проникает в горло. Сегодня мне очень хочется быть особенно внимательным, хочется, чтобы ум управлял движениями рук, ногами, шлепающими по грязи, ноздрями, раздувающимися от вдыхаемого воздуха, сердцем, гоняющим по телу кровь. Благодаря чаю, который я пью всякий раз, когда выпадает возможность присесть на поваленный ствол, в желудке тепло. Раннее утро, и, чтобы ориентироваться в предрассветной мгле, приходится щуриться. К шести часам мы доберемся до небольшого ущелья. Я пойду по левую сторону каменной россыпи. Хочу пройти туда, где еще не был. Обшарить глухие уголки, где таится опасность.

Нелло следует за мной: в здешних местах в одиночку лучше не охотиться; мы идем тихо, не разговариваем. Все, что нужно, передаст воздух, легкий ветерок, дыхание которого я ощущаю у себя на лице; Нелло тоже умеет различать запахи. Достаточно подать знак, лицо его выразит согласие, и мы спокойно пойдем навстречу пасмурному утру. С Нелло у нас все путем, все согласованно. Марк и Янник ушли вперед, они заходят с другого конца, чтобы окружить добычу. Я рад, что сегодня выходной. Сквозь верхушки сосен слабо просвечивает солнце, наши глаза отдохнули и теперь с радостью впитывают каждую крупицу света. Нелло идет за мной след в след, в заданном мною темпе и останавливается по моей команде; я дышу носом, глубоко втягивая воздух, чтобы, ощутив запах свежей мочи, сообразить, куда побежала дичь, и отыскать следы. Продукты жизнедеятельности могут многое рассказать о звере, раскрыть мельчайшие подробности его жизни. Остается только осмыслить увиденное и очень тихо продолжать свой путь. В ушах звучит настоящая музыка: поскрипывают листья под ногами, трепещут крылышками насекомые, пищат и выводят трели птицы. Мне нравятся лесные звуки, доступные человечьему уху. Они говорят о том, что мы находимся на переднем крае жизни. Упавшие капли и сломанные ветки, мельтешение насекомых, стая птиц в вышине. Звуки природы сменяют один другой, и надо уметь внимать им. Их хаотичное смешение у нас в голове порой позволяет выявить совпадения, дающие нам нужное направление и уверенность в собственном чутье. Мне нравится такая мобилизация чувств, когда все мое тело находится при деле. Не то что в городе, где целую неделю торчишь на работе, оставляющей после себя пустоту в желудке, усталость в ногах и неприятные ощущения в носу. Здесь я уверенно ступаю по мху, смело иду по камням и твердо шагаю по земле. Мне так нравится, хотя в это трудно поверить. Работа остается где-то далеко позади, в тумане, под покровом ночи, свинцовой тяжестью накрывшей долину.

Я в своей стихии, дышу воздухом, от которого кровь пульсирует в висках, и никто не смеет сказать мне, что я бездельничаю, впустую трачу время, и что надо ускоряться и повышать производительность. Здесь я проживаю каждую секунду, не упускаю ни мгновенья из отведенного мне времени. Иду, прокладываю путь, от напряжения меня прошибает холодный пот, а глаза видят зорче. Чувствуя, как все мое тело напряглось, налилось силой, мне становится хорошо. Нелло сухо кашляет. Он что-то видит и останавливается; я иду к нему, потому что он смотрит на меня сердито. Среди листьев что-то лежит, но чтобы разглядеть, надо подойти поближе. Внезапно ветер меняется, начинает дуть в нашу сторону, и мы ощущаем неприятный запах. Хотя Нелло сам подал сигнал тревоги, пойти и посмотреть, что там, он не хочет. Я безропотно направляюсь к куче, Нелло тащится за мной след в след; что бы там ни было, листья не шевелятся; если там и находился кто-то живой, то давно, не сейчас.

Приблизившись примерно на метр, я различаю скрытую травой куртку, наклоняюсь, и к горлу тотчас подступает ком. Это человек. Сомнений нет, я ясно вижу его очертания, вон его голова и руки, скрытые порослью тимьяна. Склонившись над незнакомцем, я пытаюсь перевернуть его; Нелло смотрит на меня с ужасом. Я все делаю молча, однако крик упорно рвется из горла. Бедняга, он так давно лежит здесь, что весь почернел, успел прорасти травой, а в его пустых глазницах и на теле кишат насекомые. Никогда не видел мертвецов, упокоившихся в объятиях нетронутой земли. Он жутко пахнет, и я, сорвав поодаль несколько головок мяты, засовываю парочку в ноздри. А остальные протягиваю Нелло, чтобы его не вырвало. «Надо решить, что делать», — произношу я первые за время нашего сегодняшнего похода слова. Нелло же словно язык проглотил, пятится и, упершись спиной в ствол дуба, замирает. Нагнувшись, я аккуратно поднимаю куртку, опасаясь, чтобы она не расползлась у меня в руках, и вижу торчащий из ее кармана листок, исписанный фломастером. Вытаскиваю листок и понимаю, почему он сохранился: он лежит в пластиковом файле, куда сырость не смогла проникнуть. Иду к Нелло, чтобы попытаться прочитать записку.

«Те, кто найдет меня, не бойтесь; я умер за тебя, Иисус, по собственной воле, ибо возжаждал одиночества. Не переживайте за меня, страдания — это козни дьявола, и не достойны нашего внимания. Спасибо».

Нелло, весь бледный, стоит и молчит. Я ему говорю, что с косулями на сегодня придется завязать, потому что теперь нам надо в полицию. Нелло по-прежнему молчит. Понятно, что подобные вещи не забываются. Парни поймут: что-то случилось, и поступят, как сочтут нужным. Здесь телефон не ловит, и нам с Нелло придется идти к машине, чтобы сообщить всем, кому следует, о нашей находке. Забравшись на самый высокий дуб, я прицепляю к его верхушке свою красную футболку, чтобы потом отыскать это место.

Черт, вот уж, точно, незадача! Нелло пытается сказать, что, конечно, придется вернуться, а я еще раз перечитываю записку и убеждаюсь, что не понимаю в ней ничего. Вытаскивая листок, я обнаружил за ним блокнот, исписанный тем же фломастером и таким же аккуратным круглым почерком. И запихиваю все к себе в рюкзак: нельзя позволить времени опередить нас.

7

На заводе я не воспринимаю никаких запахов, а цифры как никогда быстро следуют друг за другом. Настоящий ливень цифр. Тьма цифр. Заполняю клеточки, пытаясь сосредоточиться, но каждый раз взгляд мой обращается к окну. Погода прекрасная. Светит солнце, все небо в голубых прогалинах. Я предпочел бы прогуляться вдоль озера, пройтись вдоль течения крохотного ручейка, но пока я пашу всего час, так что впереди у меня длинный день. Я не выспался, хотя и лег, но заснуть не смог. Даром что лег один, в собственную кровать, после того как у меня побывала Люси, которую я взял сзади прямо на кухне; но заснуть все равно не удалось. Тем не менее, после того как я выплеснул сексуальную энергию, стало лучше, ведь перед этим мне пришлось побывать в полиции, показать, где лежит тело и поучаствовать в установлении личности умершего. Это попортило мне много крови, и я разрядился в ее утробу, чтобы почувствовать себя живым после смерти, с которой столкнулся в воскресенье. Люси также осталась довольна, что не поленилась подняться ко мне, соскучившись по моим рукам и поцелуям; она приходит, когда ей невмоготу. Она ушла, я почистил зубы, глядя на себя в зеркало, добрался до постели, но заснуть не смог. Имя покойного не выходило у меня из головы. Леандро Мартен, Леандро Мартен, Леандро Мартен. Прилипло ко мне, и никак от него не отделаешься. Я снова вспомнил о блокноте, оставшемся у меня в рюкзаке, ведь отдал я только записку в пластиковом файле. Блокнот упал на дно рюкзака, и я решил не говорить о нем полицейским. Хватит с них того, что я подробного описал находку, проводил их на место происшествия, снова нюхал тамошнюю вонь, назвал свое имя, сдал отпечатки пальцев и вообще потратил собственное время. Я достал блокнот и на первой странице прочел: «Принципы, по которым я живу перед Господом».

Дальше я не продвинулся. Утомительное занятие, к тому же мне плевать на этого типа. Я бросил блокнот на пол, снова погасил свет, однако безрезультатно. Так всю ночь и проворочался. Встал без будильника: под глазами круги, плечи ноют. Сейчас небольшой перерыв, и я чувствую, что больше не выдержу; хорошо бы пойти поспать на скамейке, на самом солнцепеке, подальше от всяких привидений. Лиза пытается завязать разговор, но, когда я рассказываю ей, что вчера нашел в лесу труп какого-то несчастного, пролежавший там несколько недель, она смотрит на меня с недоверием. Но вид у меня очень серьезный, и она в конце концов верит, что я ее не обманываю, а я смеюсь, чтобы дать себе разрядку. Когда напротив тебя сидит девушка, которая восхищается твоей смелостью, а ты хохочешь вволю, кофе бодрит гораздо сильнее. Кровь снова резво бежит по жилам, а кофеин приходит к ней на подмогу. Небо за окном по-прежнему голубое, и я знаю, что через два часа съем сэндвич, конвейер продолжит свой ход, мои руки задвигаются увереннее, а цифры умерят бег. Время от времени, бросая взгляд на Лизу, я вижу, как в глубоком вырезе платья в ритме дыхания поднимается и опускается грудь. Моя соседка по конвейеру постоянно издает какие-то звуки: то часто дышит, то кашляет, то икает так, что дергается живот, или зевает, хотя зевки она пытается скрыть; но даже когда она старается зевнуть беззвучно, все равно слышно только ее. Я пытаюсь отвлечься на жужжание ленты конвейера, на лязг, что на протяжении дня доносится отовсюду, а потом перевожу внимание на рабочих, толкающих перед собой тележки, груженные картонными коробками, на станки, что общаются друг с другом посредством звуковых сигналов, на тумблеры, переключение которых звоном отдается на выложенном плиткой полу. Все эти реальные звуки образуют в моей голове своего рода страховочную сетку, удерживающую меня на работе, даже когда становится скучно, и я начинаю мечтать о лесе и свежем воздухе, а мои сговорчивые ноги готовы нести меня вперед.

Здесь мне лучше, когда я не сижу, а топчусь на месте. Я предпочитаю стоять и никогда не сажусь на табурет. Но от отсутствия движения устают колени, и сводит ноги в ботинках. Однако я изображаю из себя стоика, работаю с полной отдачей, вписываю, куда нужно, все необходимые цифры, рисую галочки и аккуратно ставлю печати на таблицы.

Полдень, я выхожу вместе с Лизой, взявшей в привычку сидеть в перерыве со мной на скамейке. Когда мы садимся, я напоминаю ей о походе в библиотеку. Она отвечает, что мы можем пойти туда завтра после работы или в субботу, чтобы было побольше времени. Я выбираю завтрашний день, ведь в субботу меня ждут лесные заросли, и я предвкушаю, как они станут обнимать меня, заманивая к себе на тропинки.

8

Я снова побывал в полиции. Меня расспрашивали о том типе, но я мог сказать только то, что нашел его гниющее тело на охотничьей тропе. Теперь этот Леандро Мартен не выходит у меня из головы, и я открываю его блокнот, что лежит возле кровати. Страница целиком исписана черным фломастером, почерк понятный, всегда с наклоном:

«Вот мои принципы, по которым я живу перед Господом, вот мои правила благонравия, кои я соблюдаю по отношению к мужчинам и женщинам, вот мои решения, от которых я не отступлюсь.

Принципы перед Господом: преданность и служение высшей цели. Правила благонравия: дар священен, даже если сделан в несчастии, а соблазны зла сильная душа отвергает. Решение бесповоротное: отыскать свое место подле Иисуса Христа посредством высшего дара. Я здесь, чтобы исполнить свой замысел, в этот раз я достигну цели, умру, не делая ничего, отдам себя в руки смерти, каковая есть кратчайший путь между мной и вечным покоем».

А потом он отмечал дни: раз день, два день, три день до двенадцатого дня. И под каждой отметкой цитата из Библии.

Леандро Мартен.

Полицейский сказал мне, что они вызвали его мать, и в четверг она приедет на опознание в морг, где сейчас лежат его замороженные останки, мать должна подтвердить, что это именно он. Скорее всего, она едет издалека. Я все еще не могу понять, почему он решил умереть в моем лесу, умереть от голода и жажды, как подтвердили судмедэксперты: на его теле отсутствовали следы физического насилия, а внутри никаких остатков яда; если я захочу покончить с собой, то пущу себе пулю в голову. Леандро Мартен умер от голода в моем лесу вместе со своим блокнотом. Полицейский сказал мне, что он уже пытался покончить с собой в том округе, где жил, но его нашли раньше, чем он успел умереть, и силой доставили в больницу.

Завтра я отдам блокнот полицейским, скажу, что он выскользнул из пластикового файла и упал на дно моего рюкзака, где я его и нашел. Не хочу оставлять у себя ничего из вещей этого типа. Но его записи в блокноте я прочел. Ознакомился с его принципами, его правилами и решениями. Глядя на его наклонный почерк и старательно выведенные буквы, вижу, как с каждым днем ему становилось все труднее писать. И убеждаю себя, что я его не знаю. Если бы кто-нибудь из приятелей поступил так же, как этот Мартен, я счел бы его решение странным и из ряда вон; впрочем, наша жизнь и смерть принадлежат только нам. Не знаю, что мне не дает покоя и заставляет постоянно думать о Леандро Мартене. Мне почему-то хочется увидеть его мать, услышать ее голос и, быть может, понять причины его поступка. Напрасно я листаю блокнот, отыскивая в нем иные слова и иные указания, я не вижу ничего, кроме преследующих меня фраз, написанных Леандро Мартеном, тех самых невразумительных фраз, что аккуратно выведены в самом начале: «Вот мои принципы, по которым я живу перед Господом, вот мои правила благонравия, кои я соблюдаю по отношению к мужчинам и женщинам, вот мои решения, от которых я не отступлюсь».

Я спрашиваю себя, от каких решений я не готов отступиться и каковы мои принципы и правила. Что недрогнувшей рукой мог бы я написать черным фломастером?

Шум в доме стих, не слышно ни звука, но сон по-прежнему не идет ко мне, в кровати лежать тоскливо, но ни есть, ни пить я не хочу; подхожу к окну и смотрю вниз, на серую пустынную улицу. Окна квартиры подо мной освещены. Легкий ветерок слегка покачивает ветки деревьев в соседнем парке; мой дед Лу наверняка спит сном младенца в своей осиротевшей постели, в то время как я, безуспешно борясь с бессонницей, брожу по квартире.

Я беру ручку, листок и записываю: «Вот мои жизненные принципы, мои правила хорошего поведения и мое окончательное решение. Жизненные принципы: азарт, чтобы идти вперед, охота, чтобы избыть страх; правила хорошего поведения: не привязываться к женщинам, оставаться холостяком; окончательное решение: исполнить последнюю волю деда Лу, какой бы она ни была». Поставив точку, я ложусь.

9

Библиотека — настоящий лес книг. Подобно сказочной фее, Лиза ведет меня, она знает тут все закоулки. Я ничего не запоминаю: ни разделов, ни полок. Я улавливаю слова, цвета, но теряюсь среди разбегающихся во все стороны букв. Этот лес не похож на мои заросли, где я ориентируюсь на основании природного чутья, где мир внутренний и внешний образуют гармоничное единство. Моя лесная глушь приноравливается к людям, пускает их к себе, отдает себя целиком. Библиотека принимает Лизу, как свою, меня же отвергает словами, тоннами кишащих в ней слов, грозит заморочить мне голову, чтобы я окончательно сбился с пути. Лиза меня не отпускает, ведет дальше, хочет, чтобы я наугад взял любую книгу, доверился своей руке и, возможно, по воле случая наткнулся бы на сочинение по своему вкусу. Но моя рука тянется только к плечу Лизы с накинутой на него тонкой бретелькой. Я дотрагиваюсь до него, она поворачивается, я ласково провожу рукой по ее плечу, она молчит, я спускаюсь по ее руке до самой кисти, она, не смущаясь, смотрит на меня. «Уже можно уходить», — говорю я, но она отвечает, что мечтает увидеть, как я возьму какую-нибудь книгу; тогда я вытаскиваю наугад — это оказывается «“Предательство” и другие очерки» Джеймса Хиллмана. Лиза смотрит с интересом. Протягиваю ей книгу, чтобы она взяла ее для меня, и мы выходим. После полумрака царства книг на нас обрушивается поток света; тогда я снова подношу руку к неприкрытому плечу Лизы, однако она, отстранившись, произносит: «Я не уверена, что нравлюсь тебе». Я отвечаю, что не знаю, но для моей руки это ничего не меняет, поскольку ей очень нравится плечо Лизы. Она улыбается, а я думаю, что губы ее нравятся мне гораздо меньше, тогда как волосы, наоборот, возбуждают, а запах и вовсе дурманит мои мысли. Еще она говорит, что, если я хочу посмотреть, где она живет, мы можем подняться к ней и пропустить по стаканчику. Я следую за ней, день движется к концу, но я не тороплюсь в одиночестве шагать к себе, когда солнце еще не собирается покидать небо.

Квартира на пятом этаже: гладкий деревянный пол, неброская мебель, кухня, где пахнет чистой посудой, словом, куда ни глянь, порядок и чистота. Лиза садится на стул, я в кресло, она спрашивает, действительно ли я намерен прочитать книгу, которую попросил взять, я отвечаю, что попробую и даже сделаю для Лизы резюме. Она приносит и ставит на стол бутылочки с фруктовым соком и включает музыку в глубине комнаты. Я медленно выпиваю яблочный сок, потом встаю и иду смотреть в окно. Когда она становится рядом, я интересуюсь, нравлюсь ли я ей, на что она отвечает, что не знает, но ее плечо положительно отнеслось к моим прикосновениям. Я ласкаю ей ноги; внезапно мною овладевает торопливость, возможно, потому, что я поднялся сюда, выпил сок, не сводя с нее глаз, а музыка звучит громче, готовая скрыть наши крики от соседей. Лиза согласна отдаться, она запускает руки мне под рубашку, а когда я задираю ей платье, произносит: «Послушай, у меня есть друг, и я не хочу, чтобы он узнал об этом; когда я с тобой, я не знаю, что со мной происходит». Мне на это наплевать, Лиза, сейчас я пойму, как ты отдаешься, и, быть может, почувствую запах твоих простынь, погружу в твои волосы руки, которыми ты любуешься уже целый месяц, а потом, возможно, на этом все и кончится. Она не сводит с меня глаз, прижимается ко мне и ждет продолжения; я моложе ее и кажусь ей пылким и безудержным, отчего кровь ее пульсирует быстрее; я стягиваю с нее платье, она почти раздета, и я убеждаюсь, что в своем белом хлопковом белье она совершенно очаровательна. Я увлекаю ее на маленькое кресло, рывком сдергиваю трусики, чтобы исследовать то, что скрывается под ними, ее голова откидывается назад, руки вцепляются в меня, а потом обнимают крепко-крепко. Я целую ее в шею; в квартиру оранжевой волной льется заходящее солнце, я приглушаю музыку, а потом Лиза увлекает меня к себе в спальню, где мы подробно исследуем ее постель.

Возле кровати брошена ее сумка; удобно устроившись, я вытаскиваю оттуда книгу «“Предательство” и другие очерки». Открываю наугад и читаю вслух: «Брак между Puer и Психеей смиряет безудержное возбуждение благодаря поваренной соли души. Эта соль продлевает плотское наслаждение и раскрывает его настоящий аромат. Горящая сера молодости должна соединиться с летучими парами ртути психической реальности, дабы обрести силу и устойчивость». Я снова соединяюсь с Лизой, и она говорит мне, что резюме этой книги ее очень радует.

Я ухожу от нее поздним вечером, когда холод сковывает город. На мне лишь рубашка, я выхожу из пламени, ветерок приятно овевает разгоряченную кожу. Я иду к себе вдоль железнодорожных путей, смотрю на собак, тянущих вперед своих хозяев под предлогом, что им надо пописать, и на одиноких прохожих, которые в такой час стараются не смотреть друг другу в глаза; впрочем, мне все равно, я направляюсь в тир, мне хочется пострелять, хотя час и неурочный, но тир открыт допоздна, и часто именно в такое время там больше всего народу, потому что среди недели мужчины по вечерам с удовольствием приходят пострелять, чтобы выпустить пар. Я хочу сделать всего несколько выстрелов, почувствовать точность прицела и поразить самую дальнюю мишень прямо в яблочко.

10

Вот он, дед Лу. Здесь, передо мной; точно, он. Стоит возле моей двери, аккуратно одет, причесан и даже не запыхался.

Я устал как собака, как поле после грозы, как дорога в овраге, как опустевшее небо. На этот раз мы все же добыли нашу косулю и завтра у Янника собираемся ее разделывать. У него большой погреб и никого, кто стал бы в ужасе глазеть на мясо и прислушиваться к хрусту костей. Для меня появление деда Лу — настоящий праздник, после похорон бабушки он еще ни разу не приходил ко мне. Надо думать, он собрал всю свою волю, чтобы вечером дотащиться до меня. Здорово сидеть вместе с ним и поднимать стакан за прекрасный день; он докладывает, что сегодня читал и где гулял, а я рассказываю ему об охоте. Все отлично. Ветер какой надо, как раз, чтобы остаться незамеченным и подобраться к животному почти вплотную. Маленькое стадо великолепных косуль, пасущихся на склоне. Прячась за деревьями, мы разработали план. Пришлось нарушить тишину, направив выстрел в самый центр мирно жующего стада. Удалось уложить большущую косулю, упитанную, никак не меньше сорока килограмм. Подойдя, мы поняли, что поднять такую тушу — дело нешуточное. Остальные косули мчались уже далеко в зарослях на другом склоне, убегали от эха выстрела, сразившего одну из них. Я вижу ностальгическое выражение лица деда Лу, он неторопливо воскрешает в памяти все, что пережил в лесу и в горах, когда охотился со мной или до меня.

Не смею нарушить тишину, не смею спугнуть воспоминания, взбирающиеся по склонам его не слишком надежной памяти. Мне было шесть лет, когда я впервые отправился вместе с дедом Лу на перевал, где он подстрелил косулю. Мы пьем остывший чай. Нас окружает умиротворенное непроницаемое молчание, и я совершенно не хочу нарушать его. На улице мигают городские огни, но я смотрю в покрасневшие глаза Лу, где давно поселилась усталость. Вздыхая, он говорит, что ему нравится слушать мои рассказы об охоте, но для него все уже позади. Я наполняю тарелки, и мы едим, потому что голодны, а голод объединяет все живое, затем мы пьем его сливовую настойку, потому что хотим выпить, а еще потому, что его настойка пробуждает улыбки и гонит прочь застарелую усталость. Лу с удовольствием ест и пьет, я вижу, что его организм работает отлично и никакой он не старик, которому надо во всем сдерживать и ограничивать себя. Он должен жить столько, сколько сможет, он еще крепок, кровь ощутимо струится в его жилах, и за него можно не волноваться: Лу выглядит моложе своих лет.

Я ничего не знаю о старости, мне всего двадцать пять, так что я молчу, наливаю ему еще стаканчик настойки и вижу, как глаза его загораются, словно два огонька.

11

Я не поехал на похороны Леандро Мартена. Я не был с ним знаком, его мать увезла тело домой, так что я не знаю, ни где он похоронен, ни на какой улице живет его мать; в тот день, возможно, она была единственной, кто пришел на мессу в черном.

Не люблю похороны. В принципе, я знаю, как они проходят: священник в часовне произносит подобающие слова и воскуряет ладан. Но когда речь идет о Леандро Мартене, я в затруднении. Не знаю, что за наваждение на меня нашло и почему не проходит; почему я не могу отделаться от него, зачем оно здесь постоянно гнездится среди моих мыслей, к месту и не к месту напоминая о себе, словно за мной остался какой-то долг или по его вине я должен разгадать какую-то загадку — и только когда все прояснится, в душе наступит мир. Я отдал тот блокнот полицейским, у меня его больше нет, я больше не чувствую его запаха, от которого предпочел избавиться, но, несмотря на это, черный фломастер и написанные Леандро Мартеном фразы не выходят у меня из головы. Вечерами я их обдумываю. Сегодня ночью я просыпаюсь оттого, что мне приснилось, как я брожу по заросшему тимьяном лугу, где среди душистых кустиков всюду лежат мертвецы и травинки прорастают у них через нос. А еще сегодня воскресенье, когда утром можно встать, не спеша, наслаждаясь тишиной, но в голову лезут мысли о его матери, я хочу знать, что она думает о нем, грустит ли она.

Оглядевшись, вижу, какой бардак я устроил в квартире, и начинаю наводить порядок; это занятие меня успокаивает. Сваливаю в кучу грязную одежду, намереваясь потом постирать ее, заталкиваю охотничьи журналы под стол в гостиной, сгребаю с кресла и выбрасываю в мусорное ведро старые потрепанные телепрограммы, отношу на кухню немытые стаканы, запихиваю в шкаф охотничий рюкзак и даже взмахиваю пару раз веником, пытаясь разогнать пыль, благополучно оседающую в углах.

Тело преисполняется приятных ощущений, теперь я могу отослать Леандро Мартена в выбранный им самим мир мертвых и по зрелому размышлению пожелать ему вечного процветания подле Иисуса; я смотрю на город, который, щадя свои силы, старается не перетрудиться, соблюдает перерывы, часы отдыха, сокращенные графики в праздники и по воскресеньям, и, глядя на него, настраиваю себя в унисон, понимая, как здорово провести тихое октябрьское воскресенье в собственной двушке.

Я пользуюсь выходным, чтобы ничего не делать. Ни о чем не думать, дать возможность телу насладиться ничегонеделанием. Желая почувствовать себя дома, я не делаю ничего, только любуюсь проведенной мной уборкой, после которой гостиная выглядит уютной и опрятной. Сижу на синем диване в совершеннейшем бездействии, и в это воскресенье мне ничего не нужно, никого и ничего, ни телевизора, ни газет, ни развлечений, ни напитков, ни женщин, ни мыслей, вьющихся, словно мухи.

Когда я прокручиваю в памяти вчерашнюю сцену в горах, меня переполняют впечатления. Кровь, стучащая в висках, неожиданное падение и последующее озарение, бег через колючие заросли к рухнувшей на землю добыче, из которой вместе с кровью вытекают жизненные силы. Затем я снова вижу деда Лу, каким он вчера сидел у меня за столом, и отчетливо ощущаю во рту вкус выпитой с ним сливянки.

Поздним вечером я пошел провожать Лу; он не узнавал улиц, словно темнота отняла у него способность ориентироваться — впрочем, причиной подобного состояния вполне мог стать второй стаканчик настойки; тем не менее он был полностью счастлив, совершая этот путь со мной и заново открывая для себя проходы и закоулки, о которых он, без сомнения, позабыл, хотя знал их с самого рождения. Надо сказать, за всю свою жизнь он только раз покидал пределы кантона. Когда я прощался с ним на пороге его квартиры, он с удивлением обнаружил, что пришел к себе. Я спокойно и безбоязненно отправился обратно; город меня не пугает, я никогда не мог представить себе, что именно сейчас из-за угла выскочит кто-то ужасный и, угрожая моей жизни, набросится на меня. Я, как дикая косуля, гуляю, где хочу, пока не встречу свой конец.

12

Лиза сверху, на мне, подрагивает, истекает потом, егозит. Ей стала нравиться моя кожа, потому что, когда я прихожу к ней, в ее квартирке становится тепло. Ее чувак уехал на месяц, и я понимаю, что я ей нужен. Лично меня нисколько не напрягает провожать ее по вечерам. Она же, чувствуя себя виноватой, тянется ко мне еще сильнее.

Мы оба задаемся вопросом, что нас бросает в объятия друг другу и продолжаем прижиматься, тискать друг друга, обниматься — и в постели, и в чистенькой кухне, целуемся под душем и пьем из одного стакана на диване в гостиной на закате солнца; мне начинает нравиться ее запах, но я стараюсь не свыкаться с ним, поскольку знаю, что привычки ни к чему хорошему не приводят, ибо, когда они в тебе укоренятся, расстаться с ними очень трудно. Завтра я навещу Нелло и не зайду к Лизе, даже если она станет меня уговаривать. А еще я хочу ходить в тир и один возвращаться обратно, а также время от времени навещать Лу. Я не намерен превращаться в завсегдатая Лизиной квартирки, подниматься к ней каждый вечер. Напрасно Лиза старается подчеркнуть, что она старше меня на несколько лет — нежный цвет ее лица и изучение литературы заставляют меня усомниться, что она успела многое повидать за свою жизнь; впрочем, не знаю, мы не говорим ни о семье, ни о детстве.

Я, действительно, никогда не путешествовал, не покидал пределов страны, но меня совершенно не тянет куда-то ехать, чтобы посмотреть то, что не менее красиво и здесь, а именно — небо и природу, которых мне всегда не хватает. Не знаю, чем горы и леса за границей отличаются от тех, что у нас. Выезжая по субботам в лес, я все время встречаю неизвестные мне растения, а вечером ищу их названия в справочнике местной флоры. У Лизы на левом бедре шрам величиной с мой большой палец. Мне нравится ласкать его, эта отметина оставлена жизнью, причиняющей боль; когда она смотрит, как я веду пальцем по кожистым бугоркам, она говорит: «Быть может, когда-нибудь я тебе расскажу», — и мы возвращаемся к прежним занятиям.

Все комнаты в ее квартире видели, как сливались наши тела. Особенно мне нравится гостиная, где кресла словно предлагают принять особенно волнующие позы, равно как и ванная комната, где ванна значительно длиннее, чем у меня. Приходя к Лизе, я разглядываю из окна улицу. Эта улица мне не знакома, и сейчас я понимаю, что пора возвращаться домой, проверить, как поживает моя улица, полупустынная, со своими тенями, прохожими и фонарями.

Я люблю смотреть в окно своей квартиры; у Лизы я чувствую, что мне это ни к чему. Она предлагает мне остаться на ужин, но я ухожу, сбегаю по лестнице и выскакиваю в сумрак, окутавший город. Быстро шагаю по асфальту, от которого исходит впитанное за день тепло, пересекаю железнодорожное полотно, платформы, прохожу через парк, иду по улицам, ведущим к моему дому, и наконец вижу свою улицу, совершенно обычную улицу, тихую, погруженную в полумрак.

Поднимаюсь к себе, чтобы лучше рассмотреть улицу сверху из моего наблюдательного пункта, разглядеть до мелочей, как я это делаю уже несколько лет. И сразу понимаю, что ничего не случилось, что все как обычно и никто на моей улице не набедокурил. Однажды на ней произошел несчастный случай: машина, выскочив на полной скорости на тротуар, сбила человека. Временами мою улицу засыпает пухом, летящим из парка, и тогда она становится совершенно белой, даже ночью, и нужен очень сильный ветер или продолжительный проливной дождь, чтобы она снова обрела привычный серый цвет. Обычный цвет асфальта.

13

Не придумав ничего лучшего, я сообщаю Нелло последнюю новость, которую узнал в перерыве на заводе: через десять дней весь коллектив отправляют в принудительный двухнедельный отпуск без права взять эти недели в другое время — будут проводить модернизацию. Нелло наплевать на мой отпуск, на завод и на то, что я там делаю, но мое сообщение вполне сойдет за повод завязать разговор. После обнаружения тела Леандро Мартена мы практически не говорим об охоте. Я прекрасно понимаю, что он все еще не может забыть тот случай и помнит, что объясняться с полицией пришлось мне, потому что сам он был не в состоянии связать двух слов. Мне кажется, это первая смерть, с которой он столкнулся, и, понятное дело, не самая лучшая и не самая красивая, и вдобавок случившаяся несколько недель назад, а с той поры, как кровь в жилах Леандро Мартена перестала течь, лесная растительность успела пробиться сквозь его тело. В общем, что тут говорить, мы же люди и вынуждены смиряться с тем, что каждому придется умереть, поскольку смерть является одним из условий существования нашего вида. Я молчу, ожидая, когда Нелло переварит услышанное, и говорю себе, что ему надо свыкнуться со смертью, чтобы потом он мог обсуждать ее спокойно, не кипятясь.

В доме у Нелло шумно. Он живет на четвертом этаже, его соседи по лестничной клетке постоянно ругаются, внизу проживает многодетная семья, а на улице под окнами оживленное движение. Я предлагаю пойти прогуляться, Нелло соглашается, и мы выходим. Смеркается, пока мы идем по шоссе, загораются фонари; ходьба помогает беседе, можно смотреть перед собой, а не пялиться друг на друга. Нелло говорит, что если у меня выдались две свободные недели, можно съездить в Испанию, он как раз собирался повидать свою семью, живущую в Барселоне, где светит солнце и каждую ночь праздник.

Я не путешественник. Для меня “Испания” звучит как внезапный побег. Я отвечаю, что мне надо хорошенько подумать, прежде чем решиться сесть на поезд или — что еще хуже — в самолет. Я передвигаюсь только на машине или пешком и не уверен, смогу ли поехать на поезде, который на бешеной скорости вырвет меня из моего города и моей страны. Не то что бы меня пугало незнание испанского, просто совершенно не тянет менять обстановку и куда-то ехать. Хотя у меня нет постоянной женщины, к лесу и к своей квартире я привязан и даже очень, ибо они дают мне ориентиры в жизни. Мне нравится, когда вокруг знакомые вещи, они доставляют мне удовольствие. Моя улица, особый запах моей спальни, гостиной и кухни, шум моих шагов на лестнице, когда я поднимаюсь к себе на четвертый этаж, слабый шелест на лестничной клетке, шуршание чего-то трущегося о стены — все эти звуки создают ту атмосферу, в которой дома я чувствую себя живым, отлично себя чувствую. Но я быстро начинаю скучать по лесной чаще, а когда охотничий сезон окончен и наступают долгие месяцы ожидания, я все равно хожу бродить по лесу, мои ноги радуются и с нетерпением ждут, когда ступят на его почву. Каждое время года дарит мне всевозможные запахи и краски, способные уравновесить метаморфозы ландшафта. А Испании, говорю я Нелло, Испании я не знаю.

Нелло отвечает, что предоставляется удобный случай познакомиться со страной, особенно когда тебя сопровождает тамошний уроженец, такой, как он, который все знает, как свои пять пальцев: и песчаные пляжи, и ночные бары, и семью, и девочек из casas, и язык, звучащий подобно песне. Я обещаю Нелло прикинуть свои планы на две недели отпуска, точные даты которого нам вскоре сообщат. Не думаю, что я поеду в Барселону, заберусь так далеко на юг от своей квартиры, от своей маленькой улицы. Я не верю поезду, который ноябрьской ночью несется с такой скоростью, что содрогаются столбы вдоль полотна. Я мечтаю о тишине и покое, когда я часами веду наблюдения, или, лежа в постели Лизы, пытаюсь читать нудные книги, или планомерно исследую ее обнаженное тело. Размышляю об охоте, ведь сезон непременно откроется, о прогулках среди скал, о том, как придется делать всего один шаг в минуту, чтобы не спугнуть дичь. Вспоминаю о необходимости тренировать зрение, чтобы лучше видеть в тени и среди колышущейся травы, и прихожу к выводу, что надо метко стрелять, чтобы в миг, когда удача улыбнется, попасть в жизненно важный орган зверя. Я предпочитаю провести отпуск так, как замыслил сам, а не Нелло, но молчу.

Нелло любит свою Испанию, и это прекрасно, он там родился, в Барселоне сделал свой первых вдох. Не знаю, где впервые задышал я, но там, где я сейчас дышу, мне хорошо, и я не хочу менять этот воздух.

Мы продолжаем шагать по тротуару и скоро придем в бар, где нас ждут привычная обстановка и парни из нашего квартала.

14

Еще неделя хождения на завод, полноценные рабочие дни: конвейерная линия движется, совершаются равномерные движения, повторяются одни и те же операции, и в производственном помещении стоит людской и машинный гул. Убежден, две недели навязанного отпуска придутся очень кстати. Во мне появилось какое-то непонятное отвращение к заводу, довольно сильное, отчего работать становится трудно. Я не привык делать что-либо наполовину и сейчас чувствую себя не в своей тарелке. Обычно, даже если работа и не доставляет радости, я выполняю ее на совесть, делаю все, что от меня зависит, совершаю необходимые манипуляции и поддерживаю заданный ритм. В голове мельтешат путаные картины леса, звуки, помогающие соблюдать темп, словом, я пашу. И получаю за это денежку, она нужна, чтобы есть, платить за жилье, спокойно жить в своих двух комнатах, пить, что захочу, и стрелять, сколько захочу. Работа меня не угнетает, потому что я знаю ее смысл, знаю, что она необходима, чтобы жизнь протекала в нормальных условиях. Но с тех пор, как замаячил этот отпуск, прерывающий привычное течение дней, у меня словно под ложечкой засосало. Сортирую упаковку, а под ложечкой сосет, ставлю печать, а под ложечкой сосет, беру, а под ложечкой сосет, укладываю, а под ложечкой сосет, и выхожу я с завода таким, словно это не я, а кто-то другой. Лиза наверняка бросит здешнюю работу. Еще недельку попашет и вернется к учебе.

Знаю, что после двух недель на вольном воздухе я вернусь на то же самое место, и, быть может, именно из-за этого ощущаю внутри пустоту.

Глядя на Лизу, пытаюсь понять, исчезает ли пустота, когда появляется она. Ее волосы собраны в узел, руки скрыты голубым хлопком рукавов. Я разглядываю ее затылок, и моя уверенность в том, что скоро меня ждут щедрые ласки, крепнет; когда же она поворачивается ко мне в профиль, я вспоминаю слова, приходящие мне на ум всякий раз, когда мы у нее дома, играет музыка и становится так жарко, что воздух раскаляется добела. Но навеянные воображением картины быстро рассыпаются: моя соседка кашляет, у меня мерзнут ноги выше колен, а конвейерная лента движется слишком быстро, чтобы я успевал еще и помечтать. Опять ощущаю внутри пустоту, мне тяжело дышать. Боюсь, завод сделает из меня страстотерпца, но я не вижу альтернативы конвейеру, где у меня есть свое место и благодаря которому я в конце месяца получаю необходимые деньги. В обозримом пространстве я не вижу ничего, что сильно бы от этого отличалось. Впрочем, вижу Лизу, которая снова обретет свою нишу, и ее обожателя, который вернется в согретое гнездышко.

Единственное новшество — библиотека, где я смогу бродить в одиночестве, иногда… чтобы мысленным взором снова увидеть соскользнувшую с плеча лямку или наугад полистать книги, от многословия которых у меня кружится голова. Я люблю слова — во всяком случае, совместное с Лизой чтение привило мне эту любовь. Я люблю слова даже те, которых не понимаю, от них в голове поднимается ветер и выгоняет копошащиеся там мысли. Я словно попадаю в могучую стихию природы. Поэтому я снова пойду в библиотеку даже без Лизы, если она не сможет больше встречаться со мной. Найду укромный уголок, тихий, словно окутанный ватой, чтобы приручить ту массу слов, от которых голова идет кругом.

Уверен, слова также являются причиной моих скверных ощущений. Я чувствую, что для меня закрыт доступ к другому пласту жизни, пласту, расположенному высоко, там, где люди не знают, что такое ежедневно стоять у конвейера, совершая одни и те же дурацкие операции, а используют свой потенциал, физический и умственный, для того, чтобы сделать работу нужной и содержательной.

Я спрашиваю себя, чем занимался Леандро Мартен в жизни, прежде чем решился покончить с ней. Он прекрасно писал черным фломастером, но, кроме этого, да еще чтения Библии, я ничего о нем не знаю.

В сущности, я даже не знаю, для какой жизни создан я, мне кажется, я по-настоящему живу только в чистом воздухе, вместе со зверем, которого преследую и, гордясь собой, выгоняю из логовища. Когда мое тело справляется со своей задачей, а мои сладострастные объятия побуждают женщину отдаться, я тоже прекрасно себя чувствую; в то же время я не останусь ни с одной из тех, кто захочет быть со мной, во мне нет места для той, от которой зависело бы мое хорошее самочувствие, да и потом, я люблю слова, люблю стрелять в тире и ненавижу небрежно одетых женщин, уверенных, что желание у мужчин вызывают только их формы. Я не ем мяса из супермаркетов: там продают мясо животных, изначально обреченных на убой; и все же я функционирую, как машина, вместо того чтобы целиком, с головой уйти в работу. Иногда в субботу мне хочется надраться вместе с парнями, что зажигают в ночных клубах, а иногда лучше побыть одному, не чувствовать себя человеком толпы. Я никогда не хожу проторенным путем, только в своей лесной чащобе.

15

Нелло садится в поезд, а я про себя высчитываю. Через два дня я проснусь и смогу делать все, что угодно, а не стоять целый день у конвейера. Я проводил приятеля на платформу, у него столько вещей, словно он собрался на охоту. По лицу Нелло видно, что он рад предстоящим увеселениям, но разочарован, что приходится ехать одному; однако я все ему объяснил и, видя, как его поезд удаляется, нисколько не сожалею, что не поехал с ним. Скоро Нелло вдохнет знакомые ароматы юга и станет танцевать по ночам в Барселоне. Я не намерен делать никаких открытий, а всего лишь хочу вернуть своему лицу привычное выражение спокойствия, которое вижу в зеркале, когда чищу зубы; так что ничего экстраординарного, повседневная жизнь; роскошество в том, что не надо идти на работу. На платформе ветер хлещет меня со всех сторон, я чувствую, что город где-то далеко, а я пребываю в каком-то нереальном, переходном мире.

Какие-то люди ждут на перроне, глядя в ту сторону, откуда прибывает поезд, размер их сумок подсказывает, что они собрались уехать надолго. Тороплюсь покинуть вокзал, желая убедиться, что мой город по-прежнему на месте, а поезда приходят вовсе не затем, чтобы забрать меня с собой. Застегиваю свою спортивную куртку, сбегаю по лестнице, торопливо прохожу через зал ожидания, полный суматошных людей, и выхожу навстречу холодному солнцу, снова напомнившему мне, что на улице ноябрь, а белесое небо намекает на приближение зимы. Мимо проносятся машины; на площади сажусь в трамвай, по дороге разглядываю собор, где никогда не был, и решаю зайти в магазин и купить поесть что-нибудь готовое. Мне не хочется ни стоять у плиты, ни сразу идти домой. Я хочу слиться с городом, с его улицами, с их названиями, протяженностью и многочисленными прохожими, хочу прекрасно себя чувствовать в любом его конце. Я знаю, куда пойти поесть, где найти парки, приятелей, бары или воду, что струится под мостами. Я всеми фибрами чувствую этот город, я постоянный его обитатель. Сойдя на следующей остановке, иду, ведомый своим порывом. В результате выбираю окольный путь, чтобы пройти мимо дома Лу, я слишком долго не видел его, а разговаривать по телефону он не любит. Когда я звоню к нему в дверь, наступает напряженная тишина, какое-то движение в квартире прекращается, затем начинается снова, потом я слышу, как в глубине комнат что-то снова задвигалось, и наконец в коридоре раздаются шаги. Лу не запирает дверь на ключ, но я предпочитаю, чтобы он открыл сам, ведь я не знаю, предложит он мне войти или захочет оставаться в одиночестве.

Сегодня вечером он выглядит усталым, но все же приглашает меня зайти ненадолго; окна его зашторены, сам он ест сэндвич. Я рассказываю об Испании, куда я не поехал, и о Нелло, который сейчас мчится сквозь ночь. Лу тотчас вспоминает о своем путешествии в Барселону, которое он совершил, когда ему было двадцать лет и в чемодане у него лежал единственный льняной костюм на смену. Из его рассказа следует, что этот город потрясающе красив, а тамошние женщины пахнут мандаринами. Он описал мне сиесты в квартире его приятеля Эдуардо, центральную улицу и крытые рынки. Убеждаю его, что меня Барселона не привлекает, лет через пятьдесят там все равно будет пахнуть бензином и бетоном, как везде. Вместе с Лу ем салат, закусывая его сладкой булочкой. Мой желудок принимает все, что пережевано, я слушаю старика Лу, а он уговаривает меня посмотреть альбом с фотографиями. Тот детский альбом, где на фотографиях только я: я размером с кролика, завернутый в одеяла, я спящий, я засыпающий, я улыбающийся, я гримасничающий, я чуть постарше, я сидящий, я за игрой, я за едой. Лу рассказывает, каким забавным я был в младенчестве и как жадно высасывал содержимое бутылочки, которую давала мне бабушка Одетта. Я пью чай и одним глазом смотрю на фотографии, которые знаю наизусть, как если бы они существовали всегда. Внезапно взгляд Лу становится серьезным. «Сейчас я должен тебе кое-что показать», — говорит он и идет в спальню. Возвращается с синим конвертом из плотной бумаги и спрашивает, открывал ли я уже сумку; я отвечаю, что нет.

Положив конверт на стол, он достает из него фотографию молодоженов, стоящих перед незнакомой мне церковью. «Это ты и Одетта?» Покраснев, мой дед кашляет, словно не решается выпустить наружу слова, набившиеся ему в рот, но желание говорить пересиливает, и он произносит: «Жанна и Люсьен», — а потом щурится так, словно хочет разглядеть не только лица молодоженов, но и то, что на заднем плане.

Понимаю, в старости человек гораздо быстрее заводится, но я-то смотрю спокойно, равнодушно, я этих людей не знал, и для меня это всего лишь пожелтевшее фото. Даже если на нем запечатлены мои родители, совсем молодые, в день свадьбы — меня в то время еще не было на свете, — и Лу, скорее всего, сохранил об этом событии прекрасные воспоминания. Теперь, когда я вырос, а его жена умерла, он не стесняется плакать при мне, слезы капают ему в тарелку, но для меня это ничего не меняет. Люсьен и Жанна, он несколько раз называл мне их имена, и, когда сегодня вечером я рассматриваю их фото, во мне не пробуждается никаких эмоций, ведь смерть бесповоротно забрала их сразу после моего появления на свет, и я наизусть знаю припев этой старой песни. Лу снова рассказывает о той осени, о свадьбе, о моей двадцатилетней матери, которая лицом походила на цветок, о молодом вине, о парнях, вернувшихся со сбора винограда, чтобы выпить вместе с ними, о кюре и об Одетте, о том, как они танцевали, и о маленьких кузинах в юбочках. Я ничего такого не могу представить, его слова будто кино, посмотреть которое мне не удается. Напротив, Лу, когда рассказывает, весь там, на него прошлое действует подобно живительному ветру, и у меня складывается впечатление, что за сменяющими друг друга картинами он перестает меня видеть и, когда он наливает себе стакан красного вина, он пьет не со мной, а с Люсьеном. Это ему он говорит: «Ты должен заботиться о моей дочке, будь к ней внимателен, она настоящий цветок!» Я пью вместе с Лу, пытаясь присоединиться к празднику, где меня не было и куда он упорно меня зовет. Но его призыв не трогает меня, я просто вижу, как сгущаются сумерки, как ноябрь на дворе делает свое осеннее дело, просто вижу Лу, который что-то говорит мне, но я его уже не слышу, хотя замечаю, что белки его глаз покраснели и, чтобы удержаться в дне сегодняшнем, его руки вцепились в край стола.

Я уже ничего не вижу, я устал, у меня нет даже чувства легкого опьянения, которое мне так нравится, и я заявляю, что мне пора идти, час поздний, а ему пора ложиться. После моих слов он сразу умолкает и жмет мне руку. Для меня это странно и в то же время важно. Собравшись уходить, я молча направляюсь к двери, а Лу молвит мне вслед: «Пришла пора открыть сумку», — но я лишь киваю в ответ.

16

Полдень, выхожу подышать воздухом. Лиза молча идет рядом. Она никак не решится сказать то, что сказать придется. Мужчина, что живет с ней, возвращается сегодня вечером, и я уже не могу строить планы на совместное с ней будущее; я возвращаю Лизе книгу, в которой так и не сумел разобраться, хотя содержавшиеся в ней слова пробудили мое воображение, и напоминаю, что при случае она может заходить ко мне. Надеюсь, она почувствовала, что я от этого не в восторге, поскольку для занятий любовью предпочитаю встречаться у нее. Но ничего не поделаешь, сегодня вечером квартира Лизы закроется для адюльтера, она больше не сможет совершать святотатство. Тем лучше, мне не придется самому делать первый шаг, который рано или поздно придется сделать, а именно, прекратить роман, чтобы женщина не успела излишне ко мне привязаться. Мы идем по парку, наконец Лиза произносит: «Я задаю себе вопрос: неужели я все еще люблю его…» — но я ухожу от ответа, ибо для меня ее слова не значат ничего, это ее дело, мне совершенно не интересно, как она встретит его сегодня вечером, распахнет ли навстречу объятия или, скрестив на груди руки, будет думать о другом. Не знаю, о какой любви между ними идет речь, меня это не касается.

Я говорю Лизе, что она может делать все, что вздумается, она не отвечает, злосчастную тишину нарушают только свист ветра и рычание автомобилей. Мне тоскливо, я не голоден, и я решаю поинтересоваться, о чем Лиза намерена писать диплом, но она снова заводит разговор о своем любовнике и спрашивает, хочу ли я продолжать встречаться с ней или мне все равно. Отвечаю, что можно было бы назначать свидания в библиотеке, но это заставит меня изменить своим привычкам. Ей этого мало, она хочет докопаться до моих сокровенных желаний. Приходится объяснить ей все, как есть. В моей жизни нет места женщине, я против долговременных отношений, это не для меня. Я, в сущности, одиночка и не хочу обременять себя привязанностями. Лиза опускается на скамью, я сажусь рядом; она хорошо пахнет, и иногда мне жаль, что мы не животные, способные совокупляться, не задумываясь о верности и создании семьи. Олень, покрывающий завоеванную в борьбе олениху. Я говорю, что в горах завершился период спаривания. Она берет мою руку, я отвечаю ей тем же, целую ее, и тело мое наливается соком желания, хотя я знаю, что сегодня вечером не получу Лизу… похоже, это меня и раззадоривает. Я бы с удовольствием вошел в нее, отметив таким образом начало отпуска. Ладно, пусть будет другая, думаю я, продолжая обнимать ее. Она говорит мне: «Знаешь, шрам на левом бедре у меня появился в семнадцать лет: я порезалась осколком стакана». Через ткань брюк я ласково поглаживаю ее шрам.

Внизу волнуется и шумит озеро. Марк считает, что нет ничего хуже, чем шторм на озере; я смотрю, как волны набегают на берег: ни одной лодки. Когда мы возвращаемся, чтобы отработать свои последние часы, чувствую, что руки у меня в карманах заледенели, и думаю о том, что после окончания отпуска уже не смогу в перерыв перекусывать на улице. К счастью, теперь эта скамейка пропитана запахом Лизы и требуется много времени, чтобы он весь выветрился.

17

Бар переполнен. Мы с Марком разговариваем через стол, поэтому приходится повышать голос; неделя закончилась, и теперь можно пошутить и повалять дурака. Пиво течет ко мне в желудок, и я наполняюсь хорошим настроением, которого мне так не хватало, но теперь все наладится. Внезапно осчастливленный двухнедельным отпуском, я пребываю в предвкушении. Чувствую себя совершенно свободным, могу делать все, что захочу, — словно до сих пор что-то мешало мне так поступать.

В баре шумно, не протолкнуться, мужчины общаются друг с другом, с женщинами, смеются и беспрестанно пьют. Затем, когда все потихоньку придвигаются к танцполу, я подцепляю симпатичную брюнетку по имени Ева, не отвергающую моих обходительных ухаживаний. Я не люблю танцевать; поэтому сажусь и смотрю. Марк танцует. Тех, кто желает покрасоваться в полумраке, — пропасть, а громкая музыка пробуждает вожделение у всех. Я продолжаю пить, предлагаю стаканчик Еве; она пытается поговорить со мной, но из-за музыки, что становится оглушительной, мы едва слышим друг друга. Я все плотнее прижимаю губы к ее ушку, и наконец, помахав рукой остающимся, мы уходим. В свете фонаря я вижу, что Ева готова перейти границы пристойности, и своими речами продолжаю возбуждать ее. В ее глазах явно читается влечение, и я, взяв ее за руку, веду в темноту, ощущая в ней заинтересованность и одновременно настороженность; она спрашивает, чем я занимаюсь, чем по-настоящему увлечен; мои ответы краткие, ведь я умею формулировать мысли, и ей это нравится, она считает, что я искренен, и, хотя возле дверей она поначалу колеблется, но, отбросив сомнения, отважно входит в дом и идет за мной по лестнице. Мы молча поднимаемся по ступеням, прислушиваясь к шороху собственных шагов, который эхом отдается на пустых пролетах. У двери я достаю ключ, пропускаю мадемуазель вперед, и та, улыбнувшись, остается стоять в проеме гостиной, разглядывая комнаты, где я зажег свет. Спрашиваю, что я могу ей предложить, и она отвечает, что с удовольствием выпьет чаю. Иду на кухню ставить чайник. Скрестив ноги, она устраивается на диване, мне это знакомо, я уже не раз видел подобную сцену. И безошибочно предвижу ее развязку у себя в спальне или даже на этом диване. Я пока не знаю, как пахнет кожа Евы, но уже чувствую ее тело, которое вот-вот станет доступным. Она смотрит в окно, я смотрю на нее. Внезапно она оборачивается и спрашивает, нельзя ли ей здесь переночевать. Я немного удивлен такой просьбой, Ева же повторяет, что сегодня ей некуда податься, но объяснять что-либо не хочет. Я обнимаю ее, мои руки проскальзывают под ее белую футболку, она не сопротивляется, но и не отвечает на ласки. «Так я могу сегодня остаться у тебя на ночь?» — снова спрашивает она, останавливая мои руки на подступах к лифчику. «О’кей», — соглашаюсь я. Глядя на меня, она говорит, что полагается на мое слово, и я киваю, хотя никогда ничего не обещаю. Ей удается отбиться от меня, она проходит ко мне в спальню и заявляет: «Я буду спать на твоей кровати». А у себя на кровати я ни с одной девицей ни разу не провел всю ночь до утра; но тело Евы ускользает от меня, и я вынужден согласиться. Мне хочется подойти к ней, почувствовать, что она мне уступает, положить руку ей на плечо, но Ева внезапно выхватывает ствол и целится мне прямо в лицо. «Не смей дотрагиваться до меня, дай мне выспаться, иди отсюда», — произносит она. Ее ствол и суровый тон неприятно поразили меня, не представляю, откуда такое сильное желание спать одной, хотя, конечно, понимаю, что она решила не подпускать меня к себе. «Ты просто хочешь спать?» — миролюбиво спрашиваю я. Она кивает. Не понимаю, зачем грозить пушкой, когда просто хочешь спать; ее взгляд, направленный на меня, словно раскаленные угольки в тлеющем костре, и я чувствую, что она вот-вот взорвется. Поскольку я не знаю, что на нее нашло, то я молча смотрю и киваю. «Говорю же тебе, уступи мне до завтра спальню, я всего лишь хочу выспаться, а не спать с тобой», — повторяет она. Я по-прежнему хочу ее, желание смешивается с адреналином, а направленный на меня ствол искушает. Растрепавшиеся во время борьбы волосы и напряженное лицо придают ей диковатый вид. Секунды тянутся, словно минуты, я чувствую, как по спине струится пот, и понимаю, что не могу сойти с места, стою и смотрю на нее в упор. Наконец Ева садится на кровать, а я ухожу из комнаты, чтобы она поверила, что я оставил ее обустраиваться. Вытащив из шкафа рюкзак, я достаю из него ружье, заряжаю тремя пулями и иду в спальню, где, по-прежнему не выпуская из рук револьвер, сидит Ева.

Я приставляю карабин к ее голове: «Видишь, у меня тоже есть пушка!» Она молчит, не шелохнется. Кажется, даже воздух прекратил свое движение, а между нашими направленными друг на друга стволами снуют атомы. Словно на уроках физики и химии, я уже ничего не понимаю, отрицательный и положительный полюса сталкиваются, происходит короткое замыкание, направление меняется на противоположное, а время зависает в ожидании. В жилах пульсирует кровь, по телу разливается жар, но мне это нравится, словно я попал на небывалую охоту, где спасти может только интуиция. Ева по-прежнему молчит, тем не менее я предлагаю ей пойти выпить чаю, пока он не остыл. Так как она не реагирует, я, опустив карабин, осторожно подхожу к ней и уверенно беру за руку. Не выпуская оружия, мы, держась за руки, идем на кухню. Ева садится, положив револьвер на колени, я откладываю в сторону карабин и разливаю чай по чашкам, что в ожидании стоят на столе. В воздухе растекается аромат мяты, над чашками спиралью поднимается пар, Ева дует и пьет, а я обхватываю горячую чашку и грею руки. Чувствую, что весь продрог, но в то же время весь в поту. Как ни странно, Ева мне нравится. Она воплощает собой красоту, не имеющую ничего общего с нашим оружием, направленным друг на друга.

Мы по-прежнему молчим, только издалека доносится шум машин и слышно, как в наши желудки с бульканьем льется чай; внезапно Ева встает, кладет свой револьвер на плиту, строго на меня смотрит, словно понимая, что происходит, и медленно идет в спальню.

Когда я прихожу, она, обнаженная, лежит на кровати. Волосы закрывают изгиб спины, ягодицы выглядывают из-под простыни, небрежно накинутой на ноги. Приблизившись, вижу, что глаза ее закрыты, мне хочется коснуться ее, но не могу, от дыхания лопатки ее вздымаются, словно надуваемые ветром. Я уже не хочу ее, даже обнять не хочу, смотрю на нее, и на меня нисходит небывалое умиротворение: я понимаю, что еще никогда не видел, как кто-нибудь спит. Я видел женщин сразу после занятий любовью, видел мертвецов, младенцев в колясках, но никогда не видел, как женщина спит. Вдобавок в моей постели. Я долго смотрю на нее, а потом иду в душ. Натянув трусы, ложусь рядом с Евой, стараясь ненароком не коснуться ее; спящая, она меня пугает.

18

Проснувшись, слышу, как она моется в душе. Сейчас мне хочется пойти и открыть сумку Лу, сегодня суббота, у меня больше нет повода откладывать ее разборку на потом, тянуть дальше некуда.

Сумка тяжелая, я волоку ее в спальню. Снимаю с кровати одеяло и простыню, открываю зеленую клеенчатую сумку. И тотчас вижу футляр из орехового дерева, где лежит «пюрдей». Я давно его не видел. Лу редко доставал его. Все остальное вытряхиваю прямо на матрас. Откладываю в сторону старое ружье, три пачки картечи и несколько пар ботинок. Еще камуфляжную куртку, которую Лу относил лет двадцать, а она все еще как новая. Охотничью куртку я скатываю и кладу в кучу возле кровати. Остается сверток, обернутый в синюю бумагу. Беру его и разворачиваю. Там белое платье, немного помятое, пара мужских черных лаковых туфель сорок третьего размера и маленькая деревянная свистулька. Собирая сумку, Лу явно готовил мне сюрприз, хотел, чтобы я ее открыл и восхитился этими вещицами из прошлого. Конечно, они принадлежали моим родителям. Беру платье: оно и впрямь симпатичное, только пахнет затхло, я кладу его на кровать и расправляю. Мне искренне хочется представить в нем свою мать вместе со мной, растущим у нее в животе, но я вижу только пыль, клубящуюся в солнечном свете, и свои руки, что разглаживают платье. Провожу пальцами по накрахмаленному хлопку: платье очень старое, и одевали его явно нечасто.

Перевожу взгляд на футляр, надо же проверить, действительно ли там «пюрдей». Открываю, это именно он, с подернутой патиной гравировкой. Даже не решаюсь предположить, сколько такое оружие может стоить, его в незапамятные времена купил отец Лу.

Тут я слышу, как Ева выходит из ванной, и начинаю убирать вещи. Все, что относится к охоте, запихиваю в сумку, закрываю футляр с ружьем, а остальное складываю возле кровати; остановившись на пороге, Ева интересуется, откуда это белое платье, и я отвечаю, что издалека, из прошлого. Так как на ней нет ничего, кроме моего синего полотенца, она хочет померить платье, я не возражаю, лучшего применения ему и быть не может. Взяв платье, Ева уходит в ванную и возвращается уже одетой, волосы снова собраны в узел, и теперь я вижу, какая она хорошенькая этим утром; неожиданно, добавляя очарования, в воздухе разносится звон колоколов ближайшей церкви. Сев на кровать, Ева спрашивает, часто ли я хожу на охоту, я отвечаю, что постоянно. Она говорит, что никогда не охотилась на животных, но револьвером, который сейчас лежит на кухне, пользоваться доводилось. Я молчу. Снова вижу ее вчерашние глаза, ищу в них пламя, вспыхнувшее между нами и нашим оружием; а когда Ева придвигается ко мне, с удивлением ощущаю, что от нее веет двумя ароматами, которые ей не принадлежат. Это запах старой хлопковой ткани и благоухание мужского геля для душа, которое я привык чувствовать на себе. Я спрашиваю, хорошо ли она спала, она отвечает, что да, и, чтобы оторвать взгляд от ее лица, я вытягиваюсь на кровати. Не знаю, что происходит, не знаю, кто она такая, но чувствую, что она настолько близка мне, что с уверенностью могу сказать: она знает, что у меня на душе, знает то, что неведомо мне самому и находится в самых глубинах. Я спрашиваю, когда она думает уходить, а Ева отвечает, что еще не думала об этом. В комнате наступает тишина, мне хотелось бы, чтобы что-нибудь произошло, но лично у меня нет сил что-либо предпринять. Лежу и смотрю в потолок, она сидит где-то в метре от меня, сидит тихо и, возможно, смотрит на меня; вдруг раздается стук в дверь, и я с облегчением встаю. Однако стук меня не спасает, это всего лишь сосед, явившийся попросить яйцо, чтобы его матушка смогла завершить приготовление десерта. Я даю ему яйцо, и он тут же уходит. Ева все еще в спальне. Я включаю радио, создав в квартире завесу из звуков, которая помогает мне взять себя в руки. Начался выпуск новостей, его транслируют в половине двенадцатого, и я соображаю, что Ева наверняка хочет есть, хотя сам я голода не чувствую, только непонятный гул в ушах, глухой, мощный, нарастающий. Но, когда я собираюсь пойти на кухню и приготовить что-нибудь из того, что завалялось в холодильнике, в гостиную, глядя на меня поверх радиоголосов, объясняющих, сколько лет потребуется атомным отходам, чтобы стать безопасными, входит Ева. И я тотчас забываю о том, что хотел сделать. Ева принимается крутить ручку моего приемника, пока не находит музыкальную радиостанцию. Увеличивает громкость, оркестр выдает крещендо, и от музыки начинают дрожать окна. Судя по выражению ее лица, это гениально, она что-то говорит мне, я ничего не слышу, она приглушает звук, и ее негромкий голос наконец долетает до меня: «Позавтракаем вместе?» Слово «вместе» оказывает ударное воздействие на позвоночник. Я мгновенно киваю и иду на кухню. Там мы вдвоем начинаем варганить завтрак из яиц, листьев салата и картофеля. Револьвер Евы лежит на столе; поставив тарелки, я беру его в руки и осторожно поглаживаю кончиками пальцев; глядя на мои движения, Ева спрашивает, как я его нахожу. «Легкий», — отвечаю я и направляю на нее дуло, желая проверить, изменится ли у нее выражение лица или цвет глаз. Но Ева по-прежнему невозмутима. Она спрашивает, есть ли у меня вино, я отвечаю, что оно стоит в шкафу. Пока Ева достает вино, я взвешиваю оружие в руках и ощущаю его тяжесть, словно оно является частью ее тела, которую я мог бы приручить. Когда Ева приносит вино, я кладу револьвер на стол со словами, что это очень хорошее оружие. Оставив мое замечание без ответа, Ева открывает бутылку и наполняет стаканы. Мы чокаемся, и она произносит: «За нас обоих!» Не удержавшись, я смеюсь так, словно волна смеха, выплеснутая из глубины наружу, повлекла меня за собой. Ева смотрит и молчит. Наконец, успокоившись, спрашиваю, почему она произнесла: «За нас обоих!», хотя между нами ничего нет. Залпом осушив свой стакан, Ева смотрит на меня так, как смотрела совсем недавно, в упор, взгляд ее глаз с темной радужкой проникает ко мне в сердце, завладевает моими кровеносными сосудами.

Я чувствую, как между нашими телами происходит обмен чем-то невидимым, чему я не способен дать название. Дыхание Евы спокойно, можно подумать, что для ответа ей не надо произносить слова.

Кончиком указательного пальца она касается револьвера, потом тыльной стороны моей руки, потом встает, берет револьвер, прицеливается в кресло, стоящее в гостиной, и через дверной проем стреляет прямо в него. Звук выстрела взрывается и гаснет столь же быстро, как выдох, так что у меня даже не хватило времени удивиться или пресечь ее действия. Бросив оружие на пол, Ева садится и говорит: «Теперь надо освободиться от твоего оружия».

19

Течение очень быстрое, река напористым потоком мчится между берегов. Вода, уносящая последние сухие листья, темная, Ева пытается смотреться в нее, как в зеркало. Световые блики мгновенно тают в ней, разбухшие тучи и крошечные облачка теряются в ее зелени. Я тоже люблю смотреть, как бежит река, в это время я отдыхаю, не думаю ни о чем, и ощущаю, как сила, накопившаяся во мне, собирается воедино. Ева замерзла, и мы снова идем по узкой тропинке, утоптанной и каменистой, что бежит вдоль берега, ниже жилых домов. Нас огибают любители воскресных прогулок, те, кто бегает трусцой или выводит собак на поводке. Они наверняка принимают нас за заблудившихся путешественников, но никто к нам не цепляется, и мы спокойно следуем своей дорогой. За плечами у меня рюкзак, где позвякивает железо; в мужской куртке, надетой поверх маленького белого платья, и в белых шерстяных лосинах Ева выглядит так, словно только что сошла с поезда, прибывшего издалека. Холодное небо сулит промочить нас до нитки; мы ускоряем шаг, я сообщаю ей, что идти осталось недолго и скоро мы со всем разберемся.

Она хотела, чтобы я все выбросил в реку, не считаясь с убытками. Похоже, она не только не разбирается в оружии, но и не понимает, почему после того, что произошло сегодня ночью, я по-прежнему намерен пользоваться своим ружьем. Словно я в одночасье смогу перестать ходить на охоту из-за того, что ее зовут Ева и она один раз переночевала на моей кровати. Я согласен убрать из квартиры патроны, она первая подала пример, для наших с ней отношений это важно, но я не могу просто так выкинуть из своей жизни ружье и пули. Отнести их к Лу — отличное решение, я всегда могу зайти к нему и взять все, что нужно для охоты, и вдобавок у меня в доме место освободится. Ева сунула свой револьвер мне в рюкзак, и сейчас я тащу на спине всю эту тяжесть. Надеюсь, Лу не составит труда стать хранителем моих охотничьих принадлежностей. Обычно он входит в положение, к тому же у меня есть вторые ключи и я могу заскочить в любое время, не беспокоя его.

Волосы Евы собраны в узел, из которого выбиваются густые темные пряди. Она идет быстро, не глядя под ноги, словно заранее знает, где выступают корни и камни, и безошибочно их перешагивает. Я не считаю ее красивой, как шикарных бесцеремонных женщин, что пленяют меня в глянцевых журналах и на улице; а глядя на нее, плакать хочется.

Я не из тех, кто часто плачет, не думаю, чтобы какая-нибудь женщина могла заставить меня проливать слезы, кроме Одетты, когда ее отпевали в часовне. Но, говоря о Еве, я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, словно готовые разорваться бомбы, — возможно, потому, что от Евы исходит что-то вроде соленых брызг, покалывающих лицо, а может, потому, что она заставляет меня совершить непривычное путешествие в места, знакомые мне лучше всего на свете. Когда я иду рядом с ней, у меня складывается впечатление, что я открываю новый ландшафт. Меня пленил обрывистый берег и расположенный напротив город, тянущийся вдоль реки; мне кажется, что, несмотря на тяжелый рюкзак за спиной, я мог бы идти долго и далеко, не чувствуя усталости.

Она начинает что-то напевать, и я понимаю, что никогда ничего подобного не слышал, она поет вдохновенно, вкладывая в пение невероятную силу, и я спрашиваю себя, откуда такая сила берется в ее маленьком теле. Вчера я прекрасно разглядел, какая она хрупкая и как нежна у нее кожа, напоминающая шелковую бумагу, в которую при транспортировке заворачивают тонкое стекло. Но самым невероятным является тепло, исходящее от нее в постели, настоящий радиатор, но, глядя, как она кутается в одежки, надетые одна поверх другой, ни за что в это не поверишь.

Допев, она объяснила, что эту песню на незнакомом языке пела ей мать. Возможно, Ева тоже сирота, как и я… Сейчас я не хочу ее расспрашивать, ни к чему, это всего лишь мысль, промелькнувшая в голове и спокойно вернувшаяся в небытие. Сам я тоже не люблю говорить о родителях. Впереди нависает дом Лу, мы быстро взбираемся по тропинке, затем идем по асфальту, а потом поднимаемся по лестнице. Лу нет дома, это странно, поскольку вот уже несколько месяцев, как я всегда застаю его на месте. Я с лязгом сбрасываю рюкзак и прохожу на кухню. Ева в гостиной смотрит в окно, выходящее на реку. Я хотел бы услышать Лу, расспросить о содержимом сумки, которую открыл сегодня утром, хотел бы показать ему Еву в белом платье, с тяжелым узлом волос и, возможно, прочесть в его взгляде разрешение поплакать. Но нет, я не смогу плакать даже под взглядом его покрасневших глаз, в присутствии Евы я не смогу плакать без объяснений. Взяв себя в руки, начинаю варить кофе, его горячий аромат распространится по комнате и развеет мои черные мысли. Ева говорит, что с удовольствием выпьет чашечку, и меня неожиданно охватывает радость, что она без всякого жеманства принимает то, что ей предлагают. Она сидит в кресле, уважительно оглядывая комнату и обстановку, не говорит лишнего и не проявляет любопытства. Я признателен ей за то, что она здесь, что ее присутствие никого не стесняет, за ее манеру сидеть и за ее мягкий взгляд, скользящий с одного предмета на другой. Я пытаюсь поймать этот взгляд, желая понять, отвечает ли она на призыв, содержащийся в глубине моих зрачков, но ее профиль сливается с темнеющим за окном небом.

«Давай переждем дождь, а потом пойдем», — предлагаю я. Она кивает. Потягивая кофе, сообщаю, что ровно месяц назад на охоте в густой чаще я нашел труп. Едва заметно побледнев, она просит рассказывать дальше, словно маленькая девочка, требующая прочитать страшную сказку про волка. Я рассказываю о том, как приехала полиция и установила имя несчастного, как экспертиза показала, что смерть произошла от истощения и об очевидно добровольном выборе этого типа соединиться со своим Господом в раю. Излагаю то, что помню, о его блокноте, о записях черным фломастером, и понимаю, что, когда рассказываю все это ей, мне становится легче. А так как Еве хочется, чтобы я продолжил расследование и поехал в город, где он похоронен и где по-прежнему живет его мать, я решаю не сообщать ей координаты незнакомца. Однако Ева говорит, что хорошо бы их узнать, так как ей кажется, что он произвел на меня глубокое впечатление и, возможно, для меня эта история еще не закончилась, ведь именно я случайно обнаружил его у себя на пути. Я повторяю, что со мной был Нелло, но, припоминая, как все происходило, понимаю, что он лишь всполошил меня, указав на неясные очертания какого-то непонятного предмета, скрытого опавшей листвой. Я признаю, что часто думал о могиле Леандро Мартена и о его матери, проживающей на севере страны в городе, название которого выскочило у меня из головы, но не чувствую себя обязанным копаться в его прошлом. Глубоко вздохнув, Ева допивает свой кофе без сахара, а потом говорит мне: «Я поеду с тобой». И тут как раз вернулся Лу. Увидев нас, он так удивился, что, похоже, даже не узнал меня. Впервые я пришел к нему с женщиной, и для него это настоящее потрясение.

20

Мари Мартен, улица Анемонов, 5, Эсси. Записываю адрес на рисунках к прогнозу погоды, напечатанному в газете, которую я подобрал в трамвае. Полицейский объяснил, что не имеет права давать координаты Мари Мартен, но, раз она сама интересовалась, как у меня дела, и оставила свой адрес, значит, нам можно связаться с ней, тем более что мы наверняка желаем ей добра. Похоже, полицейскому хочется поговорить, сегодня суббота, и ему, конечно, одиноко дежурить в комиссариате; некоторое время мы слушаем его, киваем, но, когда он начинает зачитывать параграф о профессиональном риске, просим нас извинить: время идет, и нам пора в путь. Газета с адресом у меня, Ева идет слева, сияя так, словно мы только что совершили подвиг. Приглашаю ее пропустить стаканчик в баре на улице Гренад и вижу, как она краснеет, когда я придвигаю ей стул. Протянув ладонь через стол, она крепко жмет мне руку; «Браво!» — восклицает она.

Подошедший официант с удивлением слушает, как Ева заказывает водку, и, хотя изначально я собирался взять стакан сока, в такой ситуации чувствую себя обязанным заказать хотя бы крафтовое пиво, но Ева, не дав мне времени даже рта раскрыть, стремительно добавляет: «И водку для моего друга». У меня нет охоты возражать; в старом платье, сотканном из несуществующих воспоминаний, она сидит напротив меня, и я вдруг замечаю, что она просто прелесть.

Неожиданно передо мной встает лицо Лизы, я отлично его помню, всего пару дней назад Лиза владела моим телом, но сейчас ее лицо растворяется в розовом воздухе, белых скатертях и неоновых огнях, и я четко осознаю, что прекрасно без нее обхожусь. Потому что здесь Ева, живая, румяная, с загнутыми над загадочными глазами ресницами. Не могу сказать, какого цвета у нее глаза, нечто среднее между серым, зеленым и карим. Своего рода дружеское соглашение между всеми тремя. Все три цвета создают новый оттенок, которому нет названия. Я доволен, что не питаю иллюзий относительно предназначения женщин, в урочное время препятствия устраняются и все становится на свои места.

Для меня Ева по-прежнему дикая и темная лошадка, настоящие заросли секретов, медленно прокладывающих дорогу между ее словами и через ее тело, до которого я так и не сумел дотронуться.

Только что Лу радовался за меня так, словно я сообщил ему о своей женитьбе. Мне не хватило мужества опровергнуть его надежды, и я изобразил улыбку и настроение влюбленного.

Нам принесли водку, мы пьем ее со льдом, кусочки которого медленно тают в прозрачном алкоголе, и, хотя я счастлив оттого, что на клочке газеты записан нужный адрес, мне становится страшновато, когда Ева произносит: «За наш отъезд в Эсси!» Но в последнюю минуту я уже не могу пойти на попятную и с удвоенной энергией изображаю радость, хотя по спине бегают мурашки. В баре тихо играет напевная музыка, от запахов кухни во мне просыпается голод. Так как я знаю, что здесь можно поесть в любое время, то предлагаю Еве воспользоваться передышкой и перекусить, прежде чем мы тронемся в путь, к тому же еда позволит мне влить в себя водку. Ева говорит, что она не голодна, но попробует то, что я закажу себе, и я прошу принести салат.

21

Когда мы с Евой после долгой ходьбы возвращаемся домой, в квартире уже темно. Я иду в душ, чтобы немного побыть одному. Жизнь больше не предоставляет мне избытка времени. Закрыв дверь, я с удовольствием остаюсь в полном одиночестве. Включив очень горячую воду, чувствую, как она струится по коже, как из мышц уходит напряжение, а ванная наполняется паром до самого белого потолка. Голый и чистый, я сижу у себя в ванной. И плачу. Но мне хорошо. На душе легко, кожа дышит, хочется разделить мир с одной-единственной женщиной и быстро собрать сумку для дальней поездки.

В голове колышется что-то расплывчатое, не имеющее четких контуров. Я не могу его разглядеть. Глубоко дыша, я даю волю инстинкту, как обычно делаю в критические моменты охоты. Вытираюсь полотенцем. Сажусь на бортик ванны. Запускаю руки в мокрые волосы и внезапно ощущаю страх, повелевающий мне скорее выйти из ванной. Обернувшись полотенцем, выхожу: в гостиной Евы нет, на кухне тоже; нет и в спальне; но тут я слышу шепот. Подойдя к кровати, вижу, что она сидит на полу, сложив руки и закрыв глаза. Словно молится. Я осторожно беру свою одежду и иду в гостиную переодеться. Включаю музыку, сажусь в кресло и чувствую, что страх холодным комом все еще гнездится где-то внизу живота; но от музыки мне становится легче, она атакует ком, который по-прежнему находится у меня внутри, пронзает его нотами, делает податливым, укачивает и согревает. Когда Ева садится напротив меня, я уже успел вернуть себе прекрасное чувство одинокости; смотрю на свою улицу, где ничего не изменилось, и меня это обнадеживает. Ева говорит, что она молится раз в день, как учил ее отец. Я не спрашиваю, какому богу и на каком языке она молится, меня это не интересует, молитва не для меня. Ева выключает музыку и, глядя на меня, благодарит за позволение остаться, а потом спрашивает, уверен ли я, что хочу, чтобы она сопровождала меня в путешествии на север. Какое-то время я чувствую себя чистым листом, бессловесной пустотой, но в результате меня охватывает желание заорать, продемонстрировать свое бессердечие и, кажется даже, потребовать, чтобы она ушла. И я громогласно приказываю ей сказать, кто она такая и что делает в моем доме. «Как тебя зовут, как твое настоящее имя? Откуда ты приехала? На скольких языках говоришь? Где твои родители? Что ты делала в этом городе со своим револьвером? Сколько тебе лет? Зачем ты пришла ко мне?» — ору я.

Ева начинает петь и поет до тех пор, пока я не прекращаю орать, перестав понимать, что я несу. Тогда я иду к окну: мне необходимо выглянуть на улицу, где уже стемнело, и увидеть свое отражение в холодном стекле. Минут пять она молчит, а потом говорит, что ее зовут Зора и ей двадцать лет.

«Если тебя зовут Зора, значит, я не могу называть тебя Евой», — отвечаю я. Она возражает: это раньше ее звали Зорой, но давно уже так не зовут, теперь она Ева. Поворачиваюсь, подхожу к ней совсем близко и, пристально глядя ей в глаза, отвожу руки, чтобы не коснуться ее. «Мне казалось, что после этой ночи, после того, как мы провели вместе целый день, у нас все хорошо. Почему ты хочешь все разрушить, когда мы избавились от оружия и стали доверять друг другу?» — спрашивает она. Я отвечаю, что не знаю. И добавляю, что не коснусь ее даже пальцем. Она спрашивает, почему, я отвечаю, что не знаю, не хочется. «В таком случае, я буду твоей сестрой», — говорит она. Смотрю на нее и отвечаю, что брат и сестра — это прекрасно, потому что их двое. Не знаю, что значит иметь сестру, но чувствую, как внутри меня разливается тепло и одновременно пробуждается ярость. Я уже смирился с внезапным вторжением Евы в мою жизнь и с тем, какое важное место она в ней заняла. Хорошо, что нашлось слово, объясняющее смысл этого вторжения. Сестра. Мне подходит. Успокаивает.

Ева садится. Я приношу два стакана воды, ставлю на маленький столик и сажусь напротив. Мы пьем. Затем она просит меня больше никогда так не делать, не нервничать и решить, хочу ли я, чтобы она осталась, или хочу попросить ее уйти сегодня же вечером. Знаю, надо расставить точки над «i», но внутри у меня все еще сидит страх, способный в любую минуту вырваться наружу, а я могу не совладать с ним; и все же я не отважусь выпроводить ее. Я хочу понять, что изменилось после ее странного появления. Хочу, чтобы она пробудила во мне желание сесть на поезд, спать рядом с ней, ни разу ее не коснувшись, оставаться самим собой, но не слишком в себе копаться. Я говорю Еве, что не могу так просто с ней расстаться. Она спрашивает, страшно ли мне, я отвечаю, что нет, а она говорит: «Мне тоже страшно».

За окном сирена разрывает ночную тишину, фонари светят по-прежнему, мое кресло кажется огромным, глаза Евы тоже, я выпиваю еще один стакан воды и говорю ей, что, видимо, отсутствие в доме охотничьих ружей выводит меня из равновесия.

— Итак, как мы спим сегодня ночью?

— Можно спать рядом, я не против.

22

Я сказал Еве, что перед отъездом мне надо провести день в одиночестве. Она уходит гулять. И тут звонит Люси, чтобы узнать, можно ли ей зайти. Я говорю, что она позвонила очень кстати, поскольку я хотел сказать, что в ближайшее время мы не увидимся и заходить ко мне не нужно, так как я уезжаю. Она не настаивает.

Я сижу в собственной квартире, свободно дышу, слушая бесплодное движение времени, пью чай, ем свежий хлеб, ничем его не намазав, и убеждаю себя, что я в отпуске и мне хорошо. Это правда, с вечера пятницы я был занят только Евой, встреча с которой приняла неожиданный оборот; как следствие, я перестал думать об отпуске, а мысли устремились в непривычную для меня сторону. Мне становится легче. Я не отказываюсь от поездки на поезде, я спокойно, в одиночку готовлюсь к тому, чтобы ничего не делать.

Я прекрасно выспался рядом с Евой. Я чувствую ее, не прикасаясь к ней. У меня нет желания овладеть ею, это не та женщина, к которой вожделеют, это призрачное отражение. Частичка меня. Иначе я не могу это объяснить. Я не хочу ехать в лес; чтобы снова обрести свой стержень, лучше оставаться здесь. Лес — это когда все на своем месте, поэтому я пойду на охоту, когда мы вернемся. Пойду с приятелями, обрету спокойствие на природе; сильные и сосредоточенные, мы станем тайком пробираться по тропам, известным нам одним. Я рад, что меня вновь охватывает охотничий азарт, и мне кажется, что по углам затаились звери. Сейчас я сижу у себя в кресле, а через некоторое время мне придется попрощаться с домом, и произойдет это впервые. Впервые я уезжаю далеко. Мне придется покинуть свою улицу и свою квартиру, несколько ночей будет пустовать моя кровать. И все это из-за какого-то покойника с севера. Есть вещи, которые не имеют правдоподобных объяснений. Мне это нравится. Это как Ева, хотя мой разум все еще отказывается верить в ее существование.

Я готов к отъезду, Ева, поезд, север, в кои-то веки хочу увидеть собственными глазами, хочу, чтобы события шли своим чередом.

Сейчас я, видимо, сделаю над собой усилие и пойду в тир, сегодня это мой единственный выход. Чувствуя, что готов идти, надеваю спортивную куртку. Медленно спускаюсь по лестнице, наслаждаюсь моментом. На улице за шиворот немедленно пробирается холод. Чтобы не замерзнуть, приходится идти быстро, скукожившись спасая лицо от порывистого ветра, чтобы на глазах не выступали слезы. Задаюсь вопросом, по прежним ли тротуарам я иду. И прежние ли вокруг деревья. Липа на углу улицы уже сбросила все листья. Я быстро добрался до тира; интересно, что сейчас делает Ева? Я даже не спросил, знает ли она город. Она выглядит так, словно ей всюду все знакомо, и в то же время она всюду иностранка. В ее словах и поведении чувствуется нечто похожее на провал в памяти.

В тире все как всегда, за стойкой все та же женщина. С вечными синяками под глазами, словно жизнь постоянно имеет на нее зуб. Она молода. Но даже бабушка Одетта, пока не заболела, казалось, выглядела менее уставшей, чем она. «Добрый день, как дела?» — приветствую я ее. «Ммм», — мычит в ответ она. Я иду стрелять. Они сменили мишени. Женщина за стойкой садится; возле стенда, кроме меня, еще один парень, он стреляет плохо, я приветственно машу ему рукой. Стреляю. Вижу, как в глубине рвутся мишени, изрешеченные пулями белые куски ткани на бетонной стене. Надо лучше сосредоточиться, все мои мысли сконцентрировались на руках, взгляд направлен точно на мишень, и я дерзко целюсь в яблочко. Спустя мгновение пуля уже там, в самом центре мишени. Я глубоко вздыхаю. В воздухе разлит запах старого дерева и пластика. А также табака, потому что несколько парней курят в помещении, впрочем, женщина тоже только что прикурила сигарету. Над ее руками поднимаются ниточки дыма. Иду к другой мишени, чтобы продолжить стрельбу. Сегодня женщина не включала музыку, и это хорошо, поскольку ее старый приемник потрескивает, и музыку так или иначе слышно плохо. Мне нравится затишье между выстрелами, плотное, словно перьевая подушка под головой, оно заново собирает настоящее, разбитое выстрелом на кусочки. Мне нравится стрелять, я всегда смотрел, как это делает Лу, для хорошего охотника метко стрелять — первейшее дело. Я начал учиться стрелять, как только смог держать в руках карабин. Стрельба — часть меня, она меня развивает, без нее моя жизнь кажется неполноценной. Ее влияние на меня очень глубоко.

Не помню, когда мы испытали радость первого выстрела, не понимаю, как можно без нее обходиться, но с тех пор, как Одетты больше нет, Лу стал похож на потерянного ребенка и больше не охотится. Во всяком случае, его глаза, действительно, начали сдавать, но он мог бы просто гулять или приходить пострелять в тир. Не знаю, что и сказать. Возможно, старость одним махом лишает человека всех желаний. Зайдя в туалет, я пью воду и ухожу. Женщина за стойкой очень выразительно говорит мне «до свидания», словно предчувствует мой отъезд. От ее «до свидания» внутри все холодеет. Внезапно в голове мелькает мысль, что я больше сюда не вернусь. Я еще не уехал на север, но уже сомневаюсь, стоит ли мне вообще ехать. Хотя, в сущности, опасаться нечего. Поеду и быстро вернусь обратно в свой город, в свою квартиру, поближе к лесу, к друзьям. Короткий бросок на север не имеет ничего общего с переездом. По дороге домой я ускоряю шаг, но теперь меня подгоняет не ветер, а желание успеть посидеть у себя в кресле и подавить страх перед отъездом. Потом буду собирать вещи.

23

В поезде, идущем в ближайший к Эсси город, я отказался сесть у окна. Ева все время смотрит в окно, а я не могу, от мелькания пейзажей у меня начинают болеть глаза. Я пытаюсь читать глянцевый журнал, подобранный с пола, но не нахожу в нем ничего интересного, ем яблоко, пью воду, иду в туалет и, вернувшись, вижу, что Ева сидит на том же месте и по-прежнему пристально смотрит в окно. Не знаю, как ей так удается. Спрашиваю, часто ли ей приходилось ездить в поездах. Она отвечает, что провела в поезде несколько недель. Я интересуюсь, как далеко то место, где ее звали Зорой. «В другой жизни, — говорит она. — Очень далеко отсюда».

И начинает описывать мне свое тогдашнее путешествие, пеший переход по холмам через границу, город, где пахло гарью, холодный провонявший поезд, где люди теснились, как сардины в банке. Несколько дней, несколько границ, разноязыкая речь в ночи, несколько паспортов в рюкзаке. Только она и отец. Несмотря ни на что, ей нравилось ехать в поезде, поезд оторвал ее от Зоры, ускорил время и дал возможность увидеть многообразие мира. После пересечения четвертой границы они сошли на перрон в большом городе; было солнечно, вдали виднелся центр по приему беженцев. В ту ночь они спали на настоящих кроватях. Появилась надежда, что все образуется, и родилась Ева. Ей десять лет, она спит почти три дня кряду, ежедневно просыпаясь часа на два-три, и отец караулит ее сон, словно это храм. В центре они живут долго. Она учит французский. Через три года они получают ответ: до поступления нового распоряжения страна готова их принять.

Ева не хочет говорить, как называется страна Зоры, утверждает, что забыла, но, думаю, врет. Она раскрывается, когда начинает рассказывать о себе, я хотел бы, чтобы она продолжала, но она жаждет поговорить о Леандро Мартене. Мечтает выработать план. Я молчу, не знаю, что еще сказать. Для того чтобы понять, чего я жду от Мари Мартен, говорит Ева, нужно вспомнить фразы из блокнота, воскресить их в памяти. Эти фразы закостенели у меня в голове, им трудно обрести равновесие и выстроиться по порядку, но выведенные черным фломастером буквы со мной, в блокноте.

Я достаю ручку, брошенную Евой перед отъездом в рюкзак, вырываю страницу из журнала и пишу:

«Дорогой Леандро Мартен, что тебя занесло умирать в мою лесную глушь? Она красивая, буйная, она — как женщина, она любит жизнь и не хочет смерти мужчины, самоубийство не в ее вкусе. Смерть в лесной чаще — для зверей, для охотников, это или несчастный, или просто тяжелый случай, а твоя смерть совсем другая. Ты подарил свою смерть моей чудесной чаще, и она баюкала тебя в своих колючих зарослях, пока я тебя не нашел. Пока ты не прилип ко мне со своими мыслями, своими записями в маленьком блокноте, со своей матерью, которой я сочувствую, со словами, выведенными фломастером. Я не знаю, что мне с тобой делать, Леандро Мартен, я хочу послать тебя к черту, хотя ты сам стремился к вечному покою подле Господа Бога. Я ни во что не верю. Я еду на север повидать тебя, потому что ты камнем лег мне на душу. Взглянув на твою могилу, я пойму, как освободиться от этой тяжести, окончательно похороню тебя и поставлю крест на твоих словах. Я еду встретиться с твоей матерью, это позволит мне создать живое впечатление о семье Мартен. Я пишу тебе, чтобы окончательно все прояснить. А потом перевернуть страницу, все забыть и спокойно вернуться домой. Ева, моя сестра со вчерашнего дня, сделает так, чтобы все было хорошо». Скомкав листок, я бросаю его в контейнер для мусора.

Поезд на полном ходу продолжает рассекать почерневшие поля, осень, грязь, туман. Небо тяжелое, словно бык, наверняка скоро пойдет дождь; Ева спит, ее дыхание едва слышно. Воспользовавшись ее сном, я разглядываю ее, любуюсь тонкой, как лепесток, кожей. Размышляю о поездке, о которой она мне рассказала, и о трудностях, с которыми она встретилась как иностранка. Думаю об оставшейся в прошлом Зоре; теперь я лучше понимаю, откуда у нее горькое пятнышко в глазах. Потом обращаюсь к собственным воспоминаниям. Снова вижу Лу незадолго до смерти Одетты, он в больнице, целует ей руку; бледное лицо Одетты сливается с белизной простынь, словно кровь больше не в состоянии циркулировать нормально. Лу рассказывает ей, что я нашел работу. Одетта слабо улыбается, я не решаюсь ее коснуться, она выглядит такой хрупкой, словно в любом месте может сломаться; и никто нам не говорит, что на следующий день ее не станет. Когда после похорон я разделываю косулю, я, скорее всего, плачу, однако разделываю лучше, чем когда-либо. Все движения четкие, как в танце, рука не дрогнет ни разу, я режу аккуратно. Потом осторожно кладу нож на разделанную тушу: куски получились отменные.

Подъезжая к центру города, поезд замедляет ход. Ева просыпается, протирает глаза, а я уже на ногах, спешу выскочить из вагона.

24

Доехав на автобусе до Эсси, мы выходим и идем по главной улице. Мне зябко; я никогда не был мерзлявым и хорошо переношу холод, но сейчас я весь дрожу, несмотря на теплую куртку. Вокруг тротуары, деревья с ободранной о парковую решетку корой, редкие прохожие, которые не обращают на нас внимания, и дома, похожие на дом родителей Марка.

После нескольких часов сидения в мчащемся на полном ходу поезде мне хочется погулять, употребить ноги по назначению. Прежде чем основательно приступить к делу, надо разведать обстановку. Вещи мы оставили в маленькой гостинице, где я заказал номер. Дежурный за стойкой регистрации объяснил, как добраться до кладбища. Эсси, похоже, очень маленький городок, скоро нам придется повернуть и идти до конца по улице Фердинанд. Издалека вижу решетчатую ограду, любое кладбище обычно огорожено со всех сторон, а на входе черные ворота. Надеюсь, мы найдем его могилу, и это станет нашим достижением.

Ева распахивает ворота и, свернув налево, идет по поросшей мхом дорожке, а я иду направо, ибо не собираюсь все время следовать за ней по пятам. Всюду пластиковые цветы в чашах, надгробные плиты из серого, черного и реже из белого камня; а вот и совсем маленькая могила без всякого надгробия, только надпись на мраморной табличке: «Нашей сестре». И ни имени, ни дат рождения и смерти. Мне кажется, могила Леандро Мартена должна быть самой свежей и усыпанной цветами. Хотя, конечно, хризантемы стоят повсюду, ведь сегодня только 5 ноября. Совсем недавно был День Всех Святых. Кладбище вроде небольшое, однако довольно вытянутое, с тесно расположенными могилами. Я потерял Еву из виду. В надежде встретить ее сворачиваю на боковую аллею. Вспоминаю, что в детстве мне всегда хотелось сопровождать Одетту, когда она шла «класть цветы», она так и говорила: «Иду класть цветы». Мне нравилось раскладывать цветы на могильном холмике, а она повторяла: «Там, наверху, они очень довольны, что ты о них заботишься». Я не понимал, почему она говорила «там, наверху», когда сама же мне объяснила, что они лежат именно здесь, под землей. Но, кажется, я никогда не спрашивал ее об этом; когда мне исполнилось десять лет, я решил больше на кладбище не ходить. Лу и Одетту мое заявление огорчило, но я считал, что увидел достаточно и положил достаточно цветов.

Наконец я замечаю Еву и подхожу к ней. Она сидит, уставившись на какую-то надпись. «Смотри, вот тоже Ева, умерла в год моего рождения», — произносит она. На заинтересовавшей ее могиле несколько табличек: «“Нашей мамочке”, “Нашей подруге”, “Моей любимой”», — читаю я, глядя на два еще не увядших цветочка. «Прекрасно, спустя двадцать лет еще остались те, кто помнит о Еве», — говорю я, а Ева со смехом отвечает, что это она положила сюда цветы, взяв их с соседней могилы. По-моему, так нечестно, но, в конце концов, это касается только ее, а мертвецам, как мне кажется, наплевать, это живым важно приносить им цветы. Однако Леандро Мартена нигде нет, придется продолжать поиски. Ева следует за мной по кладбищенскому лабиринту, мы ускоряем шаг, поскольку хотим быть уверены, что выберемся отсюда до наступления темноты. Когда мы доходим до последних захоронений, мне кажется, что наконец я нашел; подхожу и читаю: «Лоран Мартен». Не Леандро. Но наверняка из той же семьи, умер недавно, в 1998-м. Начинается дождь, я устал. Могилы Леандро Мартена на этом кладбище нет, мы спешим к воротам, выходим и отправляемся в свое временное пристанище, в гостиницу, где нас ждет крошечная комната с двумя кроватями и видом на главную улицу.

Шагая под проливным дождем, промочившим нас насквозь, я думаю о том, как часто жизнь ставит нас в дурацкое положение. Я нашел мертвого, полусгнившего Леандро Мартена у себя в лесу, хотя не искал его, а теперь, когда я ищу его там, где он должен быть, а именно — мирно покоиться под могильной плитой, — его нигде нет. «Быть может, он завещал сжечь свое тело», — предполагает Ева. Я тотчас вспоминаю о его матери. Портье в гостинице спрашивает нас, нашли ли мы то, что искали, мне хочется ответить: «И да, и нет», — но я отвечаю «да».

Номер маленький, и я задаюсь вопросом, смогу ли здесь заснуть. Вспоминаю свою кровать, свою гостиную, свою улицу и соседей, которых никогда не вижу. Интересно, заметят они, что меня нет дома?

Только сейчас, сидя на краю кровати, застеленной белыми простынями, я чувствую, как много километров мы преодолели за сегодняшний день. Мы заехали далеко. Куда? С трудом представляю себе карту и границы страны: я не знаток географии, Ева тоже никогда не забиралась так далеко на север. Растянувшись на кровати, чувствую, что готов действовать и стать таким, каким еще никогда не был. Словно отныне мироздание изменилось и кто-то другой получил возможность вернуться. Словно кто-то новый вселился в мое тело. Мне хочется пригласить Еву в ресторан; насколько я себя помню, я никогда не водил женщин в настоящий ресторан.

«Ева», — обращаюсь я к ней, ощущая готовность разогнать любые тучи, способные испортить сегодняшний вечер. Чтобы глаза ее засияли особенным блеском, все должно быть красиво.

Она идет за мной, тихая и недоступная, словно невидимый воздух, который я постоянно вдыхаю. Следуя за мной, она спрашивает, знаю ли я, куда иду, и я отвечаю, что, разумеется, знаю, хотя иду наугад, повинуясь лишь собственным чувствам, которые меня еще никогда не предавали. Миновав убегавшую вправо узкую улочку, мы вышли на квадратную площадь с тремя ресторанами. «Белая лошадь». «Тюльпан». «Порт». Выбрав «Тюльпан», я щупаю бумажник в кармане джинсов исключительно из соображений безопасности: он тугой, и я намерен сделать заказ, не считаясь с затратами.

25

В гостиничном номере Ева садится на свою кровать, а я на свою. Мы включили отопление на максимум, комфортная температура способствует беседе, ноги спрятаны под одеялом, теплая одежда снята. Я никогда не видел ее такой разговорчивой. Мы выпили немного красного вина, а помня, что водка на нее совершенно не подействовала, не думаю, что ее заставили разговориться два небольших бокала красного. Наверняка причина в ином. Она говорит обо всем — о своем прошлом, о настоящем, о будущем, обо мне, утверждает, что в тот вечер в баре сразу выделила меня из толпы, обсуждает нашу поездку, обещающую быть просто потрясающей. Я не стал ей сообщать, что уже потратил почти половину своих сбережений, я тоже очень рад, что приехал сюда. Ева разговаривает в присущей ей манере, впиваясь в произносимые слова и превращая их в колдовскую музыку.

На меня наваливается усталость, но мне приятно слушать Еву. Неожиданно она произносит: «Ты должен упокоить мертвецов, которых еще не похоронил».

Спрашиваю, откуда у нее такие мысли. Она отвечает, что в случае с Леандро Мартеном это очевидно. Затем добавляет, что она тоже надеется поставить наконец скорбный заслон между собой и теми, кто ушел у нее на глазах. Я говорю ей, что у меня на глазах никто не уходил, кроме бабушки. Очевидно, ответ порождает вопрос, и после продолжительного молчания она задает его: «А где же тогда твои родители?»

Прежде чем ответить, я в молчании медленно обхожу комнату, наслаждаясь теплом. Затем начинаю рассказывать.

Собственно, ничего особенного. Они оба похоронены, как положено, лежат в могиле, куда на протяжении десяти лет я приносил цветы. Я знал их всего два месяца. Лу было тяжело предавать их земле, говорю я, Лу с этим так и не смирился. Ему до сих пор очень горько сознавать, что их больше нет, и он никогда не ходит к ним на могилу. Меня же они не слишком интересуют, мертвые больше ни на что не годятся, я их сын, я жив, у меня были Одетта и Лу, и они меня любили. Зачем мне знать больше?

Ева молчит, потом встает с кровати. Подойдя к окну, распахивает его и взбирается на подоконник. Я вскакиваю и хватаю ее, когда она уже готова отпустить руки. «Ты с ума сошла!» — ору я, стаскивая ее на пол.

Она смотрит на меня. Я ненавижу ее за то, что она напугала меня, заставила поверить, что может умереть. Она же, глядя на меня, произносит: «Ты знаешь меня всего несколько дней, и если я умру, то перестану существовать для тебя; ты только что сказал, что мертвые тебя не интересуют».

Отвечаю, что она живая и не может умереть просто так. Ева утверждает, что я должен понять. Обязан понять. «Послушай, — говорит она, — с рождения и до двух месяцев ты жил с родителями, с отцом и матерью, а для младенца каждое мгновение — целая вечность, бесконечность, и ты не можешь этого забыть, пойми же, никак не можешь!» И бьет меня ладонью по животу. Стукнув легонько, снова повторяет: «Никак не можешь!», — а затем бьет сильнее. Я перехватываю ее руку и говорю, что у меня другая память, не такая, как у нее. А если она умрет, разумеется, я буду о ней вспоминать, ведь я уже взрослый и не смогу забыть ее, но младенец — совсем другое дело. Она настаивает, что во мне должен быть уголок, где сохранилась память о родителях. Рама все еще хлопает, и я закрываю окно. Крепко сжимаю руку Евы. Мне кажется, что она сошла с ума, однако я жажду обнять ее. Хочу понять, в чем она пытается меня убедить, но понять не получается. Я знаю, что потерял родителей, когда мне было два месяца, но не нахожу в памяти того уголка, о котором она говорит, не вижу его и предпочитаю замолчать. Она признается, что, действительно, могла бы прыгнуть, и я это знаю. Но лучше об этом не думать. Она повторяет, что надо заботиться о своих мертвецах. Я предлагаю ей пойти и посмотреть, что мы можем сделать с Леандро Мартеном, а потом жду, когда она снова ляжет в кровать.

Иду в ванную и, глядя в зеркало, чищу зубы, как привык делать дома. Пристально смотрю на себя и не узнаю. Опухшие глаза, отстраненный взгляд и перекошенная челюсть.

Улегшись в постель, никак не могу успокоиться. Снова вижу роскошный ужин, который мы вместе уничтожили, губы Евы, явно получающей удовольствие от еды, мое блюдо с капустой, мой десерт с горой крема, слышу ее звенящий над столом смех, вспоминаю ее фигуру в платье на подоконнике и слова, пульсирующие у меня в голове: «Ты не можешь, не должен забывать»; я не могу, не знаю, могу ли я.

26

В комнате совсем светло. Белый день. На деревянный паркет падает слабый лучик солнца, и тени от занавесок играют на попавших в струю света теплых одеялах. Я встаю, Ева еще спит. Она свернулась калачиком, темные пряди рассыпались по белизне подушки. Я прекрасно выспался, в голове сплошное умиротворение. Не помню, чтобы мне что-то снилось или чтобы я просыпался среди ночи. В окно я вижу узкую улочку, проезжающий мимо автомобиль, уборщика, сметающего с проезжей части сухие листья, которые затем крутятся рыжим вихрем. За спиной слышится дыхание Евы, я оборачиваюсь и вижу, как проникший в комнату лучик бьет ей прямо в лицо, розовое, хранящее следы недавнего сна. Она потягивается, затем резким движением сбрасывает с себя одеяло. Глядя на меня в упор, поскольку я только что сказал ей: «Здравствуй», — она скидывает надетое на ночь короткое платьице. Одним рывком. И остается полностью обнаженной. Я напоминаю ей, что, когда мы наедине, нам лучше бы вести себя скромнее, но она не отвечает. И продолжает смотреть на меня. Она смотрит на меня, и в солнечном свете, которого становится все больше, я вижу, что из глаз ее текут слезы. На щеках блестят слезные дорожки. Две дорожки слез. Не зная, что мне делать, я, словно по обязанности, разглядываю ее тело, ее маленькие торчащие груди с острыми сосками, ее округлые бедра, золотящиеся на солнце. Она плачет молча, и я не могу угадать, что она сейчас скажет или сделает, но так как ничего не происходит, я подхожу к кровати, нагибаюсь, поднимаю одеяло и набрасываю на нее. Она пытается притянуть меня к себе вместе с одеялом. «Да что с тобой?» — останавливаю я ее.

Она говорит, что только я, только я могу это сделать, потому что, находясь со мной, она впервые стала доверять мужчине.

«Сделать что? — спрашиваю я. — О чем ты? Брат и сестра этим не занимаются!» Ева повторяет, что нет никого, кроме меня, что она просит меня сделать это всего один раз, просит проникнуть в глубину, один раз открыть путь, всего один раз — потому что она мне доверяет.

«Ева, — шепчу я, — Ева». И, как заведенный, повторяю ее имя.

Держа меня за руку, она ложится на кровать. Я не хочу ее касаться, если я ее коснусь, между нами все рухнет, все бастионы, защищающие нас от чувств; если я с ее дозволения проникну к ней в тело, я потеряю мою Еву, сразу натолкнусь на обычную женщину. Я не хочу женщину по имени Ева. Я говорю это ей, кричу прямо в ухо, снова накрываю ее одеялом, она раскрывается, я опять накрываю, уговариваю не настаивать, она же вместо ответа плачет.

Схватив ее за руку, я сдергиваю ее с кровати и, требуя одеться, тащу в ванную. Она волочится за мной. Понимает. Если она хочет, чтобы я кое-что сделал, я должен сам раздеть ее. Нам надо вернуться к началу. Повторить подход к сближению, как тогда, когда она от него отказалась, вернуться к былому вожделению.

Когда она закрывает дверь ванной, меня внезапно охватывает раскаяние, я боюсь потерять именно ее, Еву. Сейчас она откроет дверь, и передо мной предстанет уже другая женщина — женщина, которую придется открывать заново, снизу; а когда все завершится, мне уже не захочется видеть ее рядом с собой, ей не будет места в моей жизни, в моей повседневности, в моих привычках. Я потеряю сестру. Получу женщину, каких тысячи, всегда одинаковых, с вожделеющим телом, которое легко удовлетворить.

Пытаюсь убедить себя, что еще не все потеряно. Ева выйдет из ванной, мы тупо посмотрим друг на друга, не сможем ничего сделать, и она забудет свою странную идею. Не представляю, возникнет ли у нас желание, закипит ли кровь в жилах. Ей кажется, что она может попросить меня об этом как о любезности, из хорошего к ней отношения, но не все так просто. Она моется, я слышу, как бежит вода, и сажусь на кровать. Сейчас я все узнаю. Увижу и сразу пойму, что за женщина вышла мне навстречу. Я точно знаю, что если овладею ей, если познаю ее плотски, то не смогу вновь вернуться к нашим целомудренным отношениям.

Ева выходит в джинсах, белом свитере и с мокрыми волосами. Она пристально смотрит на меня, но я уже привык к ее глазам, заглядывающим в самую глубь, и могу долго выдерживать этот взгляд, главное — понять, кто она теперь. Кто эта женщина, что стоит передо мной и пристально на меня смотрит. Существо женского пола, которое могло разделить со мной и дни, и ночи.

Мысленно возвращаюсь к своему лесу, к тамошним диким зарослям, что шипами своими царапают людей и животных и под высоким ноябрьским небом вбирают в себя запахи и краски. Ева — это дикая глушь, та, что ускользает от меня по неведомым тропинкам, скала, при виде которой у меня кружится голова.

Я говорю ей, что не могу.

Она тоже не может. Разделенные холодным упругим пространством, мы отдалены друг от друга.

Мы спускаемся к завтраку. Нашему молчанию становится тесно, оно напоминает мрачный коридор, куда вот-вот ринутся разнокалиберные тени.

Я беру себе две чашки кофе, Ева заказывает чай: зеленый, черный, китайский и с пряностями, пьет так, словно ее мучит жажда, и рассказывает мне про отца, который был охотником. Каждую осень он привозил мясо оленей, косуль, кабанов и других зверей и закладывал его на зимнее хранение. А однажды осенью, говорит Ева, внезапно объявили войну, и отец не смог отправиться на охоту. Ему пришлось сражаться на других фронтах. Тогда он и подарил ей револьвер. Ей было девять с половиной, и он учил ее им пользоваться, вешая мишень в саду на грушевое дерево. Целый месяц он тренировал ее, пока она сама не стала справляться с оружием. Тут Ева умолкает, и о том, что случилось дальше, обещает рассказать позже. Пожав плечами, я говорю, что мне, собственно, особенно не о чем рассказывать. Я научился стрелять, как только смог держать ружье, моим наставником был Лу, и лес всегда был рядом со мной. С семи лет я ходил с Лу на охоту. Однажды Одетта пришла в тир посмотреть, как я стреляю; она тогда перепугалась, а Лу рассмеялся. Когда мне исполнилось тринадцать, он подарил мне мое первое ружье. Я ухаживал за ружьем, готовился к тому дню, когда смогу открыто достать его из чехла.

Ева ест второй круассан; крошки наших жизней разметаны по столу ветром, задувающим с улицы; невесомые воспоминания, к которым мы возвращаемся во время завтрака, действуют на нас благотворно.

27

В маленьком доме Мари Мартен очень тесно, всюду громоздятся пирамиды коробок, мебель заставлена безделушками, фарфоровыми зверушками, стаканчиками с видами, памятными медалями, стены завешаны картинами и фотографиями в тонких рамках, думаю, на них изображен Леандро, живой, улыбающийся, в молодости и в детстве. На кресле лежат стопки газет, она смахивает их на пол и приглашает меня сесть. Работает телевизор. Мари Мартен смотрит на меня и улыбается. «Хотите что-нибудь выпить?» — спрашивает она, опускаясь на стул. Я выбираю фруктовый сок.

Сделав несколько глотков, ставлю стакан на стол. Она говорит, что рада меня видеть, что с моей стороны очень мило приехать сюда. И, указывая пальцем на дверь слева от меня, сообщает, что именно там была его комната. Я прошу разрешения осмотреть ее, она согласна.

По сравнению с гостиной, комната маленькая, хотя кажется, что места в ней много, потому что она практически пуста. Только кровать, шкаф и стол. На столе стакан, Библия и радиоприемник. Кровать застелена, словно сегодня вечером кто-то будет на ней спать. На столе лежит блокнот, точно такой же, как я нашел в лесу. В комнату входит Мари Мартен. Видя, как я раскрыл блокнот, она сообщает, что нашла в шкафу еще десяток таких же, но не в силах их прочесть. И достает их. Приходится повторить, что я не был знаком с Леандро, что не знаю, зачем сюда приехал, что всего лишь просмотрел записи в его блокноте… и не понимаю, что мне с этими блокнотами делать.

Мари Мартен садится на кровать, и та со скрипом прогибается; робко касаясь пальцами одеяла, женщина говорит: «Больше никого не было, вы единственный, кто смог приехать. Я не могу оставить все это у себя. Скоро придется освобождать комнату, и у меня не получится сохранить блокноты. Я храню фотографии, храню воспоминания, но эти записи сохранить не могу». Молча взяв блокнот, открываю его. И тотчас вижу круглые буквы, тщательно выведенные черным фломастером. На странице надпись: «Я в начале пути, медленно двигаюсь по эту сторону ото лжи». Мари Мартен просит меня вернуться в гостиную, блокноты она берет с собой и, когда мы снова садимся, кладет их на стол рядом с бутылочкой яблочного сока.

Она рассказывает, что «болезнь» Леандро началась после путешествия в страну его детства. Он стал всего бояться, начал видеть дьявола, появилась мания преследования. Его прибежищем стала Библия, он читал ее целыми днями, запоминал наизусть. Говорил, что так он избавляется от страха, встает на путь спасения. Он потерял работу, бросил свою квартиру и вернулся жить к ней. До этого он много и активно общался, но быстро растерял всех друзей.

Однажды он заявил, что призван умереть за Иисуса. Больше Мари Мартен поговорить с ним не удалось, он перестал ее слышать. Она рассказывает мне, как он уехал в первый раз и десять дней о нем не было ни слуху ни духу; потом ей позвонили из больницы и сообщили, что он находится у них. Слишком слабый, чтобы сопротивляться и негодовать, высохший, как скелет, с четырьмя отмороженными пальцами. Леандро говорил, что в тот раз у него не получилось. Господь, видимо, почувствовал, что он еще не совсем готов, но в следующий раз у него непременно получится. Мари Мартен перепробовала все средства, психиатры из лечебницы предлагали только нейролептики, Леандро же твердил, что он не сумасшедший, он все знает, и она должна ему верить ради его счастья. Так продолжалось еще пять лет. Пять лет чтения Библии. Поначалу один из друзей упорно приходил к нему, он не понимал Леандро и говорил: «Если ты действительно хотел умереть, ты был бы уже мертв», — а Леандро отвечал, что умереть не так-то просто. Ибо он может умереть только определенным способом. Ему, что называется, надо заслужить свою смерть.

Леандро смотрел телевизор, обсуждал новости и читал газеты, которые покупала ему мать. В мировых новостях он видел врагов, на каждой странице заговоры, однако, по словам Мари Мартен, ум его по-прежнему оставался острым, просто его собственная логика встала с ног на голову. Имел значение только его план, успех его плана.

Однажды он снова ушел, но вернулся через три дня: очевидно, выбранное место ему не подошло. Тогда он начал изучать карты и книги по географии. Он просмотрел все, что смог найти в библиотеке; Мари Мартен прекрасно понимала, что он ищет место, где встретит смерть. Потом, после долгой физической подготовки, во время которой он почти перестал есть, он уехал и больше не вернулся. Мари ждала звонка, который положит конец ее ожиданиям. И однажды ее вызвали в полицию и сказали, что я нашел его, она села в поезд и приготовилась увидеть мертвое тело сына. «Несколько лет я пыталась к этому подготовиться, но к этому нельзя быть готовой», — говорит она.

И добавляет: «Знаете, в конце концов я смирилась, ведь это его выбор, он делал все, чтобы достичь своей цели». Я спрашиваю, где он похоронен. Она объясняет, что Леандро не хотел быть погребенным, он хотел, чтобы его смерть обошлась как можно дешевле, поэтому от него остался только пепел в маленькой урне, вон она, стоит на этажерке.

Я рассматриваю урну. Разглядываю фотографии. Спрашиваю, чем он занимался раньше, она отвечает, что преподавал в автошколе. «Он был прекрасным преподавателем».

Я допиваю яблочный сок. Мари Мартен с улыбкой смотрит в окно, где над жилыми домами теснятся тучи. «Не знаю, почему именно вы нашли его, но мне повезло, вы очень добрый, и, если хотите, я отдам вам его блокноты, да, заберите их, пожалуйста, делайте с ними все, что угодно», — предлагает она мне.

Я беру стопку блокнотов. Перешагивая через груды одежды и старых газет, прокладываю дорогу среди картонных коробок. Квартира забита коробками, словно хозяйка только что переехала или же собирается переезжать. Когда я добираюсь до двери, она говорит: «Я живу здесь больше двадцати лет и никуда отсюда не двинусь; теперь вы знаете, где меня найти».

Выйдя из дома, я какое-то время просто иду по улице. Вокруг, словно выстроившись по линейке, стоят небольшие, в четыре этажа жилые дома грязного белого цвета, с редкими балконами наверху. Я иду и выхожу на узкую дорожку, ведущую куда-то под деревья; наверное, там парк. Иду дальше и, подойдя к опушке, вижу детскую площадку; сейчас она пуста. Сажусь на скамью напротив качелей и смотрю, как они покачиваются на ветру вместе с тополиными листьями: рвутся вверх и возвращаются обратно. В карманах моей куртки лежат одиннадцать блокнотов. Я проиграл всухую, даже не нашел могилы, куда плюнуть, прийти поговорить, помолиться или пролить вина в память усопшего. Проиграл всухую, как после охоты, во время которой не сумели поднять даже рябчика.

28

Зора — красивое имя. Но и Ева тоже, они почти близнецы. Зора и Ева. Мне кажется, что здесь они обе передо мной, слились в одной женщине. ЕваЗора.

Я спрашиваю, правда ли, что ее отец тоже стал называть ее Евой. Она отвечает, что нет. Понятное дело, когда даешь имя собственной дочери, даешь его лишь один раз. Уехав из своей страны, Ева сама себя так назвала, а отец не стал укорять ее; вряд ли из-за банального пересечения границы он смог в одночасье переименовать дочь.

Он продолжал называть ее Зорой, его самого звали Лука, и разговаривал он на своем языке. Она сообщает мне, что называла его «папа Лука». Рассказывает, что, когда отец был болен и весь побелел от разъедавшего изнутри рака желудка, отчего тело его буквально превратилось в скелет, она, по ее словам, массировала ему ноги, напевая песню их родной страны. Перед кончиной он то и дело повторял имя ее матери. «Сабина, Сабина», — твердил он. Он плакал тихо, совсем тихо, и лицо его оставалось спокойным. Ева сказала мне, что в то утро, когда он умер, стоял туман. Когда санитарка принесла завтрак, Ева, просидевшая всю ночь на стуле, с трудом очнулась от сна и тотчас увидела, что все кончено. Санитарка же, поставив поднос на стол, сказала, что надо впустить немного свежего воздуха, и открыла окно; только когда Ева произнесла: «Мне кажется, завтрак сегодня не понадобится», — санитарка обнаружила, что разговаривала с мертвым.

Ева рассказывает и одновременно грызет яблоко. Я не голоден, не знаю, что я делаю в Эсси. Я рассказал Еве о своем утреннем визите, о том, что остались блокноты, но нет могилы, куда можно прийти. Леандро — странный тип, не выдержавший путешествия в страну своего детства. Ева предлагает прочитать его записи, чтобы составить представление о нем. Сама она гуляла в парке, где и увидела меня, сидевшего на скамейке. Она говорит, что молилась и что там, подальше, есть чудесный уголок, где она нашла дерево своего детства. «Как будто и в самом деле то самое дерево, что росло прямо перед нашим домом». Мне хочется немного пройтись, и я прошу ее показать мне это дерево. Мы идем по узенькой тропинке, по обеим сторонам которой тянутся заросли крапивы и, слегка задевая друг друга, покачиваются деревья, роняя желтые, коричневые и красные листья, медленно кружащиеся вокруг нас. Вскоре перед нами открывается ложбинка, за ней высится холм, а на нем дерево, на которое Ева мне и указывает. Дерево старое, с искривленным стволом. Ева любуется им, вспоминает, как она залезала на него когда-то в детстве. Я не советую ей забираться на это дерево, так как его ветви, похоже, основательно прогнили. «Пожалуй, я, действительно, не буду этого делать, ведь меня зовут уже не Зора», — говорит она. Я спрашиваю, зачем она все время повторяет, что ее уже зовут не Зора. Я, к примеру, все еще вижу перед собой Зору, здесь, даже в облике Евы, даже сквозь толщу прошедшего времени и бесконечных километров. Зора, Зора, это имя то и дело слетает у нее с уст.

Ева молча садится на землю у подножия дерева. Кладет руку на толстый и мокрый ствол. И начинает говорить. Обещает все мне рассказать. Начало истории, продолжение истории, про Зору, про ее мать; возможно, рассказ поможет положить конец снам, преследующим ее в ночной тишине.

Она говорит, что я прав, ей, действительно, не удается освободиться от Зоры. И просит внимательно выслушать ее, молчать и только слушать.

Продолжая держаться за дерево, она начинает с самого начала, описывает все подробно, все, что знает. Ее рождение, о котором ей рассказывала мать… в феврале там так холодно, что отец всю ночь поддерживает огонь, пока мать корчится на постели, потом ходит, поет, ругается и наконец погружается в лохань с горячей водой. Ребенок появляется на свет с зарей, занимающейся на востоке, поэтому родители дают малютке имя Зора. Они заворачивают ее в три одеяла. Младенец и мать спят почти весь день. Поздней ночью при свете очага Зора сосет материнскую грудь, отец спит, Зора спит. Через три года она, естественно, начинает говорить, ходить и в голове у нее откладываются первые воспоминания. Бутерброды с черным хлебом. Купание в ванночке. Дерево. Зеленое мамино платье. Когда Зоре исполнилось шесть, ее мать умирает. Зора кормит зерном синиц в саду, потом бежит на кухню и видит лежащую на полу мать; когда минуты через три прибегает отец, Зора спрашивает: «Что с мамой случилось?»

Зора начинает петь, чаще всего она поет песню на незнакомом языке, ту, которую пела ей мать: она ее не забывает.

Через три года осенью в городах и деревнях начинается война. В сентябре Лука дарит дочери револьвер, чтобы научить ее метко стрелять. Иногда по вечерам у них в доме собираются мужчины и допоздна разговаривают с отцом. В октябре, взяв с дочери обещание стрелять в любого незнакомца, что приблизится к дому, Лука прощается с ней: «Я скоро вернусь».

В доме всего вдоволь, дров достаточно, из крана бежит вода, запасены овощи, картошка и зерно, нет только мяса, если не считать нескольких кур в саду. Зора убеждает себя, что до возвращения отца никто к ней не придет. Деревня находится очень далеко от города, а война погнала всех в города. Зора старательно выполняет работу по дому, каждый день, каждый час. Все должно быть в порядке, чтобы отец, когда вернется, мог гордиться ею. Если она не готовит, не ест, не стирает или не подметает, то садится шить. Однажды утром она видит, как по саду бредет какой-то человек, смотрит под ноги и подбирает сливы. Вспомнив советы отца, Зора берет револьвер и, когда незнакомец подходит к дому, открывает окно и целится ему прямо в грудь.

Тяжелее всего дотащить его до места, где отец вырыл яму на крайний случай. Вымыв руки горячей водой, она разглядывает лежащий на деревянном столе револьвер. Затем собирает последние сливы, сгребает листья и прочесывает граблями землю под сливовым деревом. Говорит, что в тот вечер она ничего не ела. Зора. Она не может заснуть. Волнуется, сколько пуль осталось у нее в револьвере. Наконец наступает утро. Она считает дни, уже насчитала десять, когда вечером пришел еще один человек. Заслышав шаги, она надеется, что идет отец, но это не он; с револьвером в руке она подходит к окну и стреляет, как и в первого пришельца. На следующий день появляется еще один, а на шестнадцатый день приходит отец. Седой, почерневший, обветренный, исцарапанный, но счастливый, потому что нашел ее целой и невредимой. В тот вечер он дает ей попробовать вина, ведь скоро ей исполнится десять. Зоре вино не нравится, она спрашивает отца, что они сделают с людьми в яме, он отвечает, что завтра он ими займется, и что он очень гордится ею. Зора быстро растет, и от этого у нее болит спина. За два месяца она вытягивается на пять сантиметров. Отец достает старые платья ее матери, и она их перешивает. Кроит и перешивает. Смотрится в зеркало и, посчитав себя уродиной, разбивает единственное в доме зеркало, а вечером убеждает отца, что сделала это случайно; побледнев, Лука заявляет, что им пора уезжать, потому что скоро в стране ничего не останется. И собирает самые необходимые вещи. Хотя Зора предпочла бы все бросить. Но Лука велит ей взять небольшую сумку с одеждой и флягу. Зора берет куклу, которую мать сделала для нее, когда ей исполнилось четыре года, и утром до отъезда закапывает ее в саду под деревом вместе со своим именем. Она решает, что больше не хочет быть Зорой. С утренней зарей покончено, не в этой жизни.

В поезде, на который они садятся после трехдневного перехода по лесу, какая-то женщина спрашивает, как ее зовут, и она впервые называет свое новое имя: «Ева». Отец молчит.

В купе отец и дочь жмутся друг к другу. «Знаешь, когда я оставалась одна дома, я боялась, что ты не вернешься», — говорит она Луке. Он отвечает, что у него такого и в мыслях не было. «Согласна, но что, если бы твой путь лежал мимо дома, где девушка стреляет во всех проходящих мимо мужчин?» — спрашивает она. «Ты должна была стрелять, Зора. А мой путь лежал далеко от жилых домов», — отвечает он. На этом их разговор заканчивается. Они смотрят на города, проплывающие за окном, на деревья, посаженные вдоль железной дороги, и на маленькие домики, окруженные садами и огородами. Слушают разноязыкий говор на платформах, куда Лука спускается выкурить сигарету; Зора всем представляется как Ева. Жизнь. Ева. Жизнь.

Город, где они сходят с поезда, запомнился как город новой жизни, смещения дней и ночей, приютских спален и ожидания. Лука угрюм, а Ева чувствует себя лучше, ей больше не нужны платья Сабины, она носит одежду, полученную в центре, но еще долго избегает зеркал.

Ева умолкает. Я тоже молчу. Разглядываю ее лицо. Вокруг тишина, дарующая нам заслуженный отдых. Кружась, падают листья. «Идем, Ева, мы уходим», — говорю я ровным голосом.

29

Первые девять блокнотов заполнены исключительно цитатами из Библии. Мне нравится его почерк, а в Библии, оказывается, есть красивые высказывания. Слова, вызывающие у меня головокружение, хотя они ничего не говорят мне о Леандро. Блокнот, который нашел я в лесу, — десятый, но мне не хочется его перечитывать. Одиннадцатый блокнот совершенно иной. Он немного больше остальных, и на страницах множество загнутых уголков. Заголовок на первой странице гласит: «Возвращение». Дальше идет дневник, который Леандро, похоже, вел во время своего пресловутого путешествия. Я предлагаю Еве почитать его вместе вслух.

Она начинает. Это настоящий лабиринт находок. Находки в городе его детства, улицы, которые он узнает, краски, дома, запахи. Затем день за днем к нему приходят все новые и новые воспоминания, которые он записывает и которые с удивлением обнаруживает в себе. Школа, мать, бредущая по полю, вечерняя трапеза. Несколько страниц вырваны. Дальше Леандро пишет только о своем отце, которого он, похоже, не видел с тех пор, как тот уехал из страны. «Мой отец. Он был высок, всегда чисто выбрит и никогда не носил бороду. Помню, как по утрам он брился над тазиком, а мать приносила ему горячую воду. Когда я ходил в школу, он всегда выходил вместе со мной. Мы шли вместе до перекрестка, что возле маленькой часовни, там я сворачивал в сторону школы, а он продолжал идти прямо. Он говорил мне: «Будь послушен Господу Богу», — что для меня означало: «Старайся изо всех сил». Я смотрел, как отец невозмутимо шествовал по дороге. По вечерам я не виделся с ним, он возвращался поздно. Ночью я видел его только тогда, когда просыпался, чтобы пойти пописать. Он сидел за столом, и его трудно было узнать, лицо казалось разбухшим, а глаза наливались кровью. Я не осмеливался с ним заговорить, бежал в туалет, а потом возвращался к себе в комнату». Леандро пишет, что заносит все свои воспоминания в блокнот, чтобы не забыть, ему кажется, что он вновь обрел память, но не знает, надолго ли.

Далее он упоминает о своей встрече с девушкой по имени Фабия, но ничего не уточняет. Есть только краткие пометки о днях и местах свиданий с этой девушкой.

Я говорю Еве, что готов читать дальше. Она идет попить воды, возвращается, и мы продолжаем. Мы наткнулись на тот отрывок, с которым я ознакомился у Мари Мартен. «Я в начале пути, медленно двигаюсь по эту сторону ото лжи. До сих пор я лгал, сам того не зная, принуждаемый неведомой силой. Пришлось вернуться сюда, осознанно погрузиться в собственное прошлое, пробившееся сквозь стены с облупившейся штукатуркой, сквозь цветы бугенвиллии и запахи рыбы. Пришлось вспомнить лицо отца, чей образ явился преследовать меня, а Фабия показала мне настоящее лицо наших здешних отцов. Лицо чародейства, взращенного в темных кельях. Я склеиваю кусочки своей памяти, бутылки с ромом, запах горящих свечей и высохших пятен крови. Только сегодня я понимаю исчезновение кур, взгляд моего отца и теперешний отъезд матери. Пока еще не поздно, Фабия хочет уехать вместе со мной, она чувствует, в какие игры потихоньку втягивают ее душу. Она считает, что, если она покинет эту землю, полнящуюся мрачными историями о порчах и коварных колдунах, земля тоже ее отпустит. Здесь множество людей предаются колдовству, неистовая злоба грызет их изнутри. Продав душу дьяволу не меньше сотни раз, мой отец наверняка умер, как собака. Я сейчас занимаюсь тем, что пытаюсь увезти с собой Фабию, на визу подали, но ответа пока нет. Фабия спасает меня, я не могу ее оставить. В ней я наконец увидел самого себя, я ни во что больше не верил, мне было наплевать на жизнь. Все эти годы в моей новой стране я, сам того не сознавая, делал вид, что все забыл и мне хорошо. Теперь все по-другому». Леандро продолжал добиваться визы. Но демарши, предпринятые для выезда Фабии, очевидно, ни к чему не привели. Леандро пишет, что вынужден уехать без нее, но рассчитывает пригласить ее или самому за ней вернутся. Потом следуют несколько невнятных обрывков фраз. Затем он пишет: «Я в самолете, она на земле, но мы связаны поверх границ. Она положила мне в сумку Библию, я читаю отрывки, которые она аккуратно пометила крошечными закладками, и вновь вижу ее глаза, провожающие мой отъезд». На этом блокнот не кончается, далее на нескольких страницах наклеены письма Фабии, потом идут отрывки из Библии. А затем Леандро пишет: «С этим трудно примириться, я обязан сразиться с демоном и одержу победу. Мне надо непременно вызволить Фабию. Надо больше молиться. Я призван на борьбу с Врагом».

Мы с Евой устали. Я предлагаю ей пойти куда-нибудь пропустить стаканчик и взять с собой блокнот, ведь нам осталось дочитать совсем немного. Мы бегом спускаемся по лестнице; приятно ощущать вокруг себя жизнь, улавливать отголоски звуков в тишине, чувствовать зарождающееся в тебе от бега тепло. На улице, где уже загораются фонари, подморозило. Я говорю Еве, что, как только мы покончим с этим блокнотом и с историей Леандро, надо сразу выйти из прошлого и вернуться в настоящее. Сейчас между ее собственным детством и записями Леандро стоит минувшая жизнь и не пускает нас дальше. Но Ева считает, что у времени нет границ. И с уверенностью добавляет, что, когда истории рассказаны и стали общим достоянием, настоящее может сбросить груз прошлого и стать лучше, проще. «Но еще осталась твоя история», — напоминает она. Я говорю, что хочу пойти выпить пива, а не рассказывать ей свою жизнь, в которой нет ничего необычного. Ева берет меня за руку, и мы пускаемся бежать по пустой улице, где нет ни звука, ни тени.

30

Я поражен. Он приклеил подписанный черными чернилами белый конверт с адресом Фабии. Вклеил его себе в блокнот, потому что тот вернулся к нему со штампом «Скончалась».

На оставшихся страницах переписан «Отче Наш», на этом все. Мы с Евой выпили, посмеялись, погрызли орешков, а потом я захотел раскрыть блокнот, чтобы наконец покончить с надоевшей историей. Это мне удалось. И я сказал Еве: «Наверное, я выброшу все блокноты. Надо отпустить его с миром».

В баре народу мало. Мы заказываем по второму стакану. Теперь я знаю Леандро немного лучше. И думаю о своем лесе, видевшем, как он умирал, и о горстке праха в урне на этажерке. Мой лес. Осознаю, что сейчас вполне без него обхожусь. Но торчать в Эсси во время собственного отпуска мне совершенно не хочется, пусть даже я и не тороплюсь с возвращением. Ева говорит, что мы могли бы просто пойти гулять куда глаза глядят, ведь ее нигде никто не ждет. Я предлагаю ей для начала отпраздновать наше возвращение в настоящее, и поесть здесь, дополнив еду бутылочкой хорошего красного вина. Леандро высказался, Зору выслушали, отпуск может катиться по новой колее.

Ева задумывается, глаза ее превращаются в щелочки, она смеется, читая меню. Мы заказываем все, что есть, в баре не предлагают блюд высокой кухни, но это не мешает нам как следует согреться здешней стряпней. Я вижу, как краснеет и пышет ее лицо, а жесты во время еды напоминают движения танцовщицы. Словно завороженный, смотрю на ее руки. И наслаждаюсь простой горячей пищей у себя в тарелке. Подливаю нам обоим вина, и каждый раз мы пьем за зимний ветер, за номер в гостинице, за отпуск, за наше настоящее. Мне хочется, чтобы наши тосты никогда не кончались. С удивлением обнаруживаю, что общество Евы открыло для меня число два. Второй равный. Это открытие меня пугает, но я не хочу с этим бороться, а от легкого опьянения голова еще больше идет кругом. Самые счастливые моменты моей жизни всегда были связаны с охотой. Концентрация внимания, слаженность движений, сила и ум вместе взятые. В присутствии Евы я тоже концентрируюсь. Но ощущаю иной импульс, отличный от того, что поступает ко мне на охоте.

Призом на охоте являются зверь и полученные ощущения. Здесь совсем иное дело. Здесь в игру вступают слова, обмен взглядами, тело наслаждается тем, что просто живет. Здесь отражается мое существование: когда я говорю, ее лицо озаряется изнутри, и в кои-то веки для меня это очень важно. Я хочу видеть, откуда это берется, как это получается. Хочу видеть женщину без женского начала, щедро вкладывающую частичку души в наш общий смех. Хочу произнести «моя сестра» и почувствовать, как Ева становится частью моего внутреннего мира. Хочу узнать, что она любит, хочу дышать одним с ней воздухом, тем самым, каким она дышит на этом свете.

Допив бутылку вина, берем один десерт на двоих. Оплачиваем счет, выходим на холод и направляемся в сторону гостиницы.

Вечер, действительно, был прекрасен, даже плохая новость обернулась нимбом над головой Леандро Мартена, и я решил прекратить попытки раскрыть его тайну.

Завтра мы пойдем хоронить его блокноты и оставим Леандро в покое. Нам больше не нужно выяснять, кто тот Лоран Мартен, что погребен на кладбище, он явно не имеет отношения к нашей истории. Я покидаю Мари Мартен с ее трауром и картонками, сохраняя в кармане ее улыбку, и забираю с собой Еву. Мы поедем еще куда-нибудь, чтобы провести отпуск по-новому, как никто даже представить себе не может. Я подумываю написать открытку Лу, хотя тот никогда не получает писем.

Мы пришли. Ева поднимается по гостиничным лестницам, опережает меня, я вижу только складки ее широкой куртки и руки, которыми она размахивает при ходьбе. Она, и правда, красива. Восхитительна.

С ней я могу жить в любом пространстве, и мне не будет тесно, я способен ценить то, что дарит мне ее присутствие, но могу сказать ей, что нуждаюсь в одиночестве, и она поймет, потому что она сильная. Сильная духом. Я равнодушен к жеманным женщинам, претендующим на влюбленность. Ева будет моей женщиной-сестрой, которая меня понимает и ободряет, не пытаясь загнать в какие-либо рамки. Отношения между нами будут лучше некуда.

31

Ева составляет композицию из сухих листьев, собранных в аллее. Ее букет напоминает разноцветный панаш. До отъезда из Эсси она хочет попрощаться с той Евой, что похоронена на кладбище. Мы медленно идем по тротуару, блокноты у меня в рюкзаке, я все же решил закопать их в лесу, где умер Леандро.

На кладбище мы сразу идем к могиле Евы, умершей в тот самый день, когда далеко отсюда родилась Зора. Ева опускает листья на плиту и выкладывает их кругом. Надеюсь, на этом мы покончим с похоронными и кладбищенскими историями. Ева поет песню, что пела ей мать; мы пускаемся в обратный путь, небо над нами голубое-голубое, я любуюсь его цветом, лучистым, словно жемчуг, слепящим нас своим блеском. Но если мы не хотим пропустить единственный утренний автобус, надо поторопиться. К счастью, остановка в двух шагах, на главной улице; увидев, что автобус подъезжает, мы совершаем небольшую пробежку и запрыгиваем в него. Едем в большой город, туда, где мы сошли с поезда. В просторном автобусе, кроме нас, никого. За окном картины сменяют одна другую. Топкие поля, редкие дубовые рощицы, полосы мелколесья, холмы. Все неровное и скособоченное. Но мне нравится, здешние пейзажи отличаются от тех, к которым я привык. Ева спрашивает, бывал ли я уже в каком-нибудь незнакомом городе, и я отвечаю: нет. Она рада, что это случится впервые. Похоже, сама она часто ездила в незнакомые города и потому говорит, что каждый раз все происходит по-иному. Я назначаю ее своим гидом, ведь у нее есть навыки путешественницы. Последний незнакомый город, который она посетила, — это мой город, где мы познакомились в баре. Ева приехала накануне, не зная ничего и никого, и всю ночь бродила по улицам.

После смерти отца она вела хозяйство. За два дня до того, как произошла наша встреча, она решила все бросить и уехать. Решила, не зная, где будет жить и что есть. Оставила свою комнату, взяла все свои сбережения и села на поезд. А потом действовала по обстоятельствам, поэтому, когда она поднялась ко мне, ей хотелось только спать.

Я спрашиваю, для чего она вытащила свой револьвер. Она отвечает, что в тот вечер не могла поступить иначе. Теперь ей без него лучше. После смерти отца она носила револьвер с собой как средство защиты. Конечно, он внушал ей страх, но она не могла с ним расстаться.

Она принимается рассказывать. В центре, куда ее распределили вместе с отцом, находилась девушка из той же страны, что и она, девушке было пятнадцать, и она была беременна. Однажды Ева услышала, как Лука сказал: «Она не сумела защитить себя». Тогда Ева поняла смысл ношения револьвера. Девушки рассказали друг другу про мужчин, приходивших к ним. Одна позволила проложить дорогу жизни, а другая — смерти. Широко раскрыв свои большие черные глаза, пятнадцатилетняя девочка мяла свой живот. Ева боялась собственных рук.

«С тобой я больше не боюсь своих рук, — говорит Ева и добавляет: — Но боюсь пустоты. Пустоты, которая наступит, если ты меня бросишь, когда я тебе наскучу». Я говорю ей, что мне с ней хорошо. «Ты не знаешь, — заявляет она. — Впрочем, не исключено, что я тоже могу тебя бросить. Такая мысль вполне может прийти мне в голову, хотя, конечно, она меня напугает».

Ева спрашивает, огорчусь ли я, если она уедет, я отвечаю, что мое чувство будет сродни печали, но я вернусь домой и постараюсь ее забыть. Она считает, что у меня хватит сил забыть ее.

Автобус останавливается. Приехали, выходим и попадаем в маленький городок.

Оставив рюкзаки в камере хранения на вокзале, начинаем наше путешествие. Незнакомый город ждет; мы пробудем в нем целый день. Я хочу чувствовать рядом с собой Еву и следовать за городом по лабиринту его улиц. Хочу обойти его, осмотреть. Хочу помечтать о нем, нафантазировать мельчайшие его детали и к концу дня осознать, понимаю ли я его, или он от меня ускользает.

32

Поезд пуст. Странно садиться в пустой поезд, особенно когда ночь превращает окна в зеркала. Мы забираемся в заказанное нами спальное купе; завтра мы окажемся на другом конце страны. Поезд трогается. Я пока не хочу спать; глядя в окно, вижу, как мимо пролетают пятна света, а сквозь мое отражение мелькают темные силуэты. Сегодня утром, перед отъездом из Эсси, я побрился, моя кожа бархатистая, суховатая и разгладившаяся на холоде, а взявшись рукой за подбородок, я чувствую, как от него исходит тепло. Ева гуляет по вагону. Не знаю, откуда у нее берутся силы после того, как мы весь день провели на ногах. Город оказался настоящим лабиринтом улиц и перекрестков. В нем можно было затеряться, и я рад, что мы из него уезжаем, мне бы не хотелось завтра обходить его снова. Завтра мы подъедем к горам, проедем мой город и достигнем белых заснеженных вершин. Если все пойдет, как задумано, мы проснемся у подножия ледника.

Возвращается Ева и предлагает мне разделить с ней остатки нашего пикника. Я готов. Все вкусно. Греет тело и снимает усталость. Мне нравится смотреть, как она ест. Смотреть, как она пьет. Свежий хлеб буквально тает во рту, сыр тоже, а яблоко, которое я грызу, является наилучшим десертом. Когда в неоновом свете купе от еды остаются одни лишь крошки, мы с Евой переглядываемся. Словно впервые видим друг друга. Я рассматриваю ставшее близким ее лицо, пытаясь взглянуть на него по-новому. Ее глаза неопределенного цвета пронизывают насквозь, проникают в самое нутро моей плоти, они кроткие и суровые одновременно, словно глаза застигнутой врасплох лани. У нее тонкие губы глубокого розового цвета; всегда готовые выдать колкость, они еще влажны от воды, которую она выпила прямо из горлышка бутылки.

У нее широкие и высокие скулы с темными пятнами, скорее всего, от солнца, возможно, проникшего к ней в организм. Ее темно-каштановые волосы постоянно стремятся выбиться из косы или узла. Ее большие руки мягкие и теплые. Она протягивает их ко мне, касается моей щеки, подбородка, шеи. «Ты напоминаешь статую, это меня будоражит, твое тело настоящее изваяние, и я бы хотела провести руками по всем его изгибам», — говорит она. Я отвечаю, что, если она ко мне прикоснется, я ее потеряю. Ева убирает руки. У меня под кожей разгорается пламя. «А ты не хочешь дотронуться до меня?» — спрашивает она. Я приближаюсь к ее губам. К ее приоткрытым губам, к ее теплым губам, которые встречают мой рот и которые мой рот засасывает, чтобы их вкус остался на языке. Почувствовать аромат ее лица. Я теряю ее. Теряю Еву. Ведь я все же мужчина. Возможно, конечно, и брат, но прежде всего — мужчина, у которого под кожей прячется вполне определенный инстинкт. «Я больше не хочу бояться, я хочу узнать», — говорит мне Ева.

Не знаю, что хочет узнать она, но я-то знаю, что сейчас потеряю ее.

Чтобы обладать ее телом, придется рубить сплеча, бросаться в погибель. Ночь прижимает нас к окнам, я выключаю свет, чтобы настал мрак. Я хочу ощупывать, искать, ощущать, не видя ее. Возможно, благодаря темноте сохранить иллюзию. Разрушать грезу постепенно. Неужели передо мной другая женщина? Неужели это двойник, заключенный в плоть Евы, пробуждающуюся под действием чувств? Под пологом ночи можно выпустить полыхающее пожаром вожделение. Внезапно мне становится страшно. Включив свет, я смотрю на Еву. Ее глаза открываются, зрачок сужается от враждебного света неона. «Ничего страшного, сначала попробуй обнять меня», — говорит она. Я не могу. Застыл, словно от ужаса.

Тогда Ева берет инициативу на себя и, запустив руки мне под футболку, кончиками пальцев проводит по моим губам и прикрывает мне глаза, чтобы привести в действие свои чары. Для меня исчезает свет, веки мои закрыты, есть только ее руки. Руки, по-своему вылепливающие мое тело. Руки, опускающие меня на скамью и раздевающие донага. Страх уходит. Внутри все темно, свет снаружи окутывает меня, словно кокон безопасности. Я плыву по течению, Ева на мне, ее тело обтекает меня, словно вода, вода, что бежит мне навстречу и низвергает в свое русло жизни. Мое желание сродни благодеянию, противоестественному заболеванию, мой член вздымается под натиском ее тела, возбуждающего меня. Струятся ее волосы, над моим животом раздвигаются ее бедра, и я ощущаю в себе новое, вибрирующее тело. Тело, повинующееся ее словам, ведущим меня, сулящим мне блаженство, она рассказывает мне обо всем, что чувствует. «Я знаю тебя, ты красивый, я хочу, чтобы ты вошел снова», — говорит она. Она узкая, открытая, миниатюрная, тесная, мои глаза по-прежнему закрыты, а ее губы прижаты к моему лицу. Я в ее теле, в Еве. Мне кажется, что после всего этого я готов умереть, поскольку жизнь уже не сможет дать мне ничего большего. Открыв наконец глаза, я чувствую себя совершенно обессилевшим и целую ее, целую ее обнаженное тело. Она смотрит на меня с трепетом. Я целую ее снова и снова. Вся моя раскованность куда-то делась, я хочу спать, просто хочу уснуть рядом с ней.

33

Нас, совершенно одурманенных сном, будит солнце. Голос в громкоговорителе объявляет конечную станцию. Мы вдвоем втиснулись в один спальный мешок, уплотнившись, подобно почкам в весенней одежке. Я слышу, как урчит мой живот, напоминая о том, что он голоден. За окном заиндевевшую бахрому елей сменяет белоснежный покров, деревянные домики, узкие улочки. При подходе к станции поезд замедляет ход. Я одеваюсь, Ева уже готова, вижу, как она стоит у окна, погруженная в собственные мысли. Это все еще она. Все та же Ева. Только я больше не знаю, как пожелать ей доброго утра, как спросить, хорошо ли ей, с ее тонкой кожей, спалось рядом со мной. Какими теперь, при свете дня, кажутся ей наши ласки. Что она станет делать, перестав быть моей сестрой. Не знаю, с какого бока подойти, поэтому молча жду, когда поезд остановится у платформы и мы пойдем туда, где мороз и яркое солнце. «Я никогда такого не видела», — говорит Ева. Поезд стоит. Над маленьким зданием вокзала, выкрашенным в розовый цвет, высятся горы, пронзая небо своими абсолютно белыми, почти бесцветными вершинами. Взяв наши сумки, я выхожу первым, ветер врывается ко мне в легкие, от холодного сухого воздуха начинает покалывать в горле: высота дает о себе знать. Следом выходит Ева с удивленным лицом, и мы идем через город. Я замечаю чайную и предлагаю ей зайти туда позавтракать.

Мы садимся на диванчик, ставим на пол сумки, официантка принимает заказ. Пейзаж за окном поражает своим величием, мы сидим у подножия огромного мира напротив заснеженных горных пиков, ясно свидетельствующих о немалой высоте.

Пока зрелище гор насыщает нас силой, мы сидим рядом за маленьким столиком и молчим. Звучащая в ресторанчике музыка заставляет тишину у меня в голове свернуться в клубок. Меня радуют еда и питье. Прошедшая ночь явила непредвиденный результат: она превратила меня в целостную личность. Настоящий монолит. Именно поэтому, прежде чем всем скопом вылететь наружу, мои слова стараются держаться вместе, чтобы не растерять содержащийся в них смысл. Ева не боится моего молчания. Она видит, как мои глаза щурятся на свету. Мне хотелось бы дотронуться до нее, но я сдерживаю свои чувства, упиваясь возвышенным желанием. Желанием ощутить жар крови под кожей своей руки, что греется, обняв чашку с черным чаем; желанием своих мускулов устремиться к ее затылку, ее губам. Взять верх над своим желанием дело нелегкое. Напоминает приручение сидящего в тебе зверя, чтобы он беззвучным шагом шел за хозяином. Ева красивая, теперь я готов согласиться с этим безрассудным утверждением. Проводить свои дни и ночи рядом с красивой женщиной… не знаю, где у этой истории будет конец.

Начало свое она берет у подножия ледника, под солнцем, убеждающим меня, что я не спал, что колдовство на самом деле существует. Ева пьет горячий шоколад, и история начинает свой отсчет в этой странной отправной точке, больше напоминающей прибытие. Я иду к прилавку, где есть стойка с почтовыми открытками, и выбираю одну для Лу. Пишу: «Дорогой Лу, я здесь, прекрасно провожу отпуск. А ты как поживаешь, как себя чувствуешь? Я скоро вернусь, я тебя не забыл, надеюсь, мы с тобой вместе пообедаем, идет? Спасибо за «пюрдей», я не успел поблагодарить тебя, но я очень ценю такой потрясающий подарок». До возвращения на завод у меня еще целая неделя отпуска. Я об этом помню, и, хотя это всего неделя, мне она кажется вечностью. У меня не получается вспомнить свою повседневную жизнь до встречи с Евой. Не знаю, что мы будем делать здесь, но я боюсь возвращаться, боюсь сравнивать свой прежний мир со своим новым лицом, чистить зубы в своей ванной, спать в своей постели и с нетерпением ждать очередного выезда на охоту. Ева смотрит на меня поверх нашего початого завтрака, а я смотрю на нее. «Говори…» — произносит она, усаживаясь ровно напротив меня. «Не унывай», — ободряет она; я чувствую запах, присущий только ее коже, прижимаюсь губами к ее шее, ощущаю, как меня затопляет радость. Я снова ныряю в ее глаза, чтобы еще раз проверить, каково это, и окончательно утонуть в них. «Скоро мне придется с тобой расстаться», — говорю я ей, словно выдираю застрявшую в ее ладони занозу. Я чувствую, как горько звучат мои слова. Они оставляют рану открытой, но я не могу позволить, чтобы инфекция проникла внутрь. «Не бросай меня», — произносит Ева. Я отвечаю, что не бросаю ее, что мне всего лишь нужно время. Она спрашивает, не хочу ли я уехать прямо сейчас. Я отвечаю, что это, безусловно, прекрасная идея — провести весь день поодиночке и встретиться вечером, а там видно будет. Я заметил, что над чайной есть комнаты, которые наверняка сдаются, и пошел заказать номер на ночь. Мы идем положить свои сумки, и, когда Ева садится на кровать, я не могу удержаться, чтобы не коснуться ее волос. Прикосновение завершается страстной сценой в постели, но это не то, чего я хотел. Подобно лесной глуши, Ева отбирает у меня желание. Я натягиваю брюки и сообщаю ей, что ухожу до вечера: мне надо поразмыслить о будущем.

34

Я взял бутылку воды, купил хлеба и кусок местного твердого сыра. И направляю свои стопы по прогулочной тропе, берущей начало в центре деревни. Тут как раз звонят церковные колокола, звон эхом разносится над моей головой, музыкой звучит в морозном воздухе. Чуть дальше передо мной открывается хвойный лес из елей и лиственниц. Замерзшая земля, устланная потемневшим терновником, камни, втоптанные в землю ногами гуляющих, что вышагивают по ним годами; я давно не уходил просто так, только чтобы прогуляться. Мне нравится ощущать свое тело как собственность, ощущать, как повинуются тебе мускулы. Я не люблю, когда тело не подчиняется мне, когда оно своевольничает вопреки моим мыслям, восстающим против такого поведения, не нравится сила, не подвластная сознанию. Я должен прийти в себя, мои нервы хорошо реагируют на ходьбу. Ева всего лишь женщина. Ее существование является ярким только для меня, сама она существует достаточно незаметно. Она нужна мне, рядом с ней моя жизнь становится лучше, но теперь, когда в игру вступило тело, есть условия, которые необходимо оговорить. Я прекрасно понимаю, что бегущая в жилах кровь уже вздыбила неконтролируемые инстинкты. И знаю, отчего так происходит. Обычно мне это никогда не мешало, но сейчас речь идет о Еве. О Еве, при общении с которой необходимо контролировать и тело, и голову; это единственная возможность достичь согласия. Мне нравится, что в ее присутствии мне приходится думать. Все мое существо неистово стремится к цельности. Ощущения сильнее, чем на охоте, от них у меня мороз по коже. Женщина, способная конкурировать с охотой, очень опасна. Однако, если Ева не та женщина, которую я хотел, но та, которая намеревается стать моей постоянной спутницей, она должна знать свое место. У меня нет определенных планов на жизнь, я просто остаюсь самим собой, остаюсь одиноким, как и прежде, и твердо помню, что на этой земле я сначала стал ее братом. Мне хочется верить, что понимание между нами возникло совершенно естественно. Что вопреки нам природа предусмотрительно соединила нас в одно целое. Но вырисовывается совершенно иная картина.

Мне бы очень хотелось увидеть какую-нибудь зверушку, просто посмотреть на нее, застать врасплох, а потом продолжить свою дальнюю прогулку по горным тропам. К легкому опьянению от избытка чувств прибавился хмель от снижения уровня кислорода, обусловленного высотой. Запыхавшись при подъеме, я замедлил шаг; без тяжелого рюкзака за спиной я автоматически ускоряю темп.

Сажусь на камень передохнуть и сделать пару глотков воды. Сквозь деревья разглядываю открывшийся передо мной вид. Где-то там, в нижнем мире, пестреют какие-то точки, я сижу высоко — над облаками, над небом и ветром, на солнце, струящемся сквозь ветки деревьев. Ощущаю благотворное действие воды на свое тело. Дыхание становится ровным и глубоким, воздух наполняет чрево и питает его до тех пор, пока я не начинаю чувствовать себя бодрым, свежим и согревшимся одновременно. Молча и бесшумно иду дальше по тропинке, затем сворачиваю и, наступая на разгрызенные белками шишки и продираясь сквозь переплетение ветвей, выбираюсь на край леса, откуда открывается пик, угрожающе нависший над долиной; я замедляю шаг. Последние деревья остаются позади, передо мной луг с пощипанной травой. Здесь летом, похоже, паслись коровы. Красиво. Мне нравится, когда вокруг никого. Трава жмется к земле, камни изъязвлены горными катаклизмами, воздух разреженный и забористый. Закрыв глаза, я растягиваюсь на поросшем травкой склоне.

Закрыть глаза, дышать, заплакать, если надо, потому что я чувствую, как слезы подкатывают к горлу, стоит мне только вспомнить, как вчера ночью дышала Ева, вдох-выдох, один за другим. Не могу поверить, что эта метаморфоза пересилила наши чувства. Трудно поверить, что продолжением станет обыкновенная любовь, как у всех, с планами на будущее, с совместной повседневной жизнью и ежевечерним сидением в гостиной друг напротив друга. Как мне вытащить нас из той неразберихи, что поселилась в наших сбившихся с пути сердцах? Я не умею «поддерживать человеческие отношения», как, с досадой глядя на меня, говорит Лу, когда я ему заявляю, что женитьба не для меня. Я не создан для брака. Открыв глаза, вижу небо, которое внимательно на меня смотрит. Я и в самом деле смешная, крошечная песчинка. Леандро так и умер, вжавшись всем телом в холодную землю. Напомнив себе об этом, я провожу сравнение с собственным телом, где совершается кровообращение, где в процессе кровообращения моя кровь насыщается красными кровяными тельцами, а клетки возобновляются, бесперебойно замещая клетки отмирающие. Сравниваю и понимаю, что не хочу менять свой статус живущего на его статус мертвеца. Не хочу жить, как он, постоянно страдая, хочу по-настоящему наслаждаться счастьем, для этого нужно всего лишь постараться — изо всех сил. На меня смотрит огромное небо, и я счастлив оттого, что я маленький и у меня ничтожные проблемы. В конце концов, я прекрасно могу сойтись с Евой и посмотреть, как у нас это получится, у обоих. Могу склеить жизнь до появления Евы и теперешнюю жизнь и посмотреть, как все сложится. Быть может, когда я буду чистить зубы, новое лицо в зеркале станет моим. Моя квартира останется прежней. Ева займет свое место, а я сохраню свое. Я не боюсь сменить одиночество на существование вдвоем, надо только уберечь суверенитет, самостоятельность, а для этого необходимо тренироваться, чтобы не угодить в ловушку собственных чувств.

Встаю, иду дальше, я должен тренироваться, стать цельным, нераздельным, и пусть это совершается сверху вниз. Голова должна вести за собой все остальное, тогда тело станет ее совершенным инструментом.

Хочу чувствовать себя свободным, знать, что я свободен всегда, ежедневно, каждый раз, когда солнце встает над горизонтом. Пусть жизнь идет, как мы того хотим, Ева и я, пусть строится на искренней любви, запас которой хранится в нашем общем времени. Я скажу об этом Еве. Поговорю с ней о нашей истории, об истории нас обоих, о той, которая еще будет и которая не должна ускользнуть от нас, растворившись в воздухе. Это очень тонкая работа, ее нельзя испортить, поддавшись велению тела.

35

В комнате сумеречно; куча одежды, сваленной рядом с подушками на аккуратно заправленную кровать, выглядит странновато. Я зажигаю маленькую лампочку на прикроватной тумбочке и разглядываю наши вещи. Ясно, что Евы нет, и это чувствуется. На вершине мне было хорошо. Комната — это то место, где я должен видеть Еву, находиться радом с ней, смотреть на нее, пусть даже молча. Я голоден и иду вниз разведать, что у них есть съедобного, и надеюсь, что Ева скоро придет.

Сажусь на диванчик, за тот же самый столик, за которым мы сидели сегодня утром. Те минуты, когда Ева пила свой шоколад, жмурясь от светившего в окна солнца, кажутся мне очень далекими. Теперь всюду темно, за окном, словно язычки пламени, мелькают рассеянные огоньки. Ева пропала во мраке. От такой опасной мысли мне становится не по себе. Прогнав эту мысль, перечитываю сегодняшнее меню, предложение шефа, названия местных вин и домашних десертов. Без нее не решаюсь сделать заказ. Предпочитаю ждать и маленькими глотками пью яблочный сок. Подробно изучаю состав различных супов, салатов, пирогов. На кухне шумно, однако зал практически пуст. Только мужчина лет пятидесяти потягивает бокал красного и читает газету. Внезапно осознав, что давно не читал ничего о том, что творится в мире, иду к стопке прессы, выложенной возле стойки, и беру сегодняшнюю газету. Чтение заголовков и страничек, посвященных спорту, на некоторое время поднимает настроение. Затем я принимаюсь за какую-то статью, но, не сумев сосредоточиться, отказываюсь от этой затеи. Переворачиваю страницы, разглядывая картинки и вспоминаю свои детские книжки, откуда Одетта читала мне разные истории. Нередко, устроившись на полу, я самостоятельно рассматривал книги. Картинки наполняли мою голову звуками, движением, запахами. Девочка возле печки просила отца сыграть мелодию на скрипке, волк рыскал по лесу, а маленький жираф жаловался, что у него болит шея.

Девочка возле плиты была темноволосая, как Ева; странно, что моя память сохранила подобные детали. Распахнувшаяся настежь дверь обрывает воспоминания, я поднимаю голову. Ева. Здесь, в дверях, все та же, темноволосая, закутанная. Ей непременно надо согреться. Она направляется ко мне, но я вижу, что она колеблется; тогда я громко зову ее и подаю ей стул. Ева садится, и я обхватываю ладонями ее ледяные щеки. «Я замерзла», — произносит она. Я отвечаю, что сейчас мы быстро сделаем заказ и вместе согреемся горячей едой. Заказав большое блюдо пасты, мы просим, чтобы ее принесли непременно горячей, с большим количеством сыра. Ева предлагает обсудить, что делать с нашей общей историей, а я отвечаю, что думал об этом и считаю — надо всего лишь найти равновесие. Мы разговариваем. Пьем. Едим. Я чувствую, что мы оба немного боимся собственных слов и сначала проворачиваем их у себя во рту, в вине, в пасте и произносим только тогда, когда они основательно нагрелись внутри. Ева успокаивается. Атмосфера становится теплой, а у меня на душе становится легче. Волшебство, на которое я надеялся, случилось, мы не поссорились и нашли путь к согласию.

То, о чем я размышлял в лесу, Ева проговаривала про себя, и в этом у нас наблюдается полное единомыслие. Ева заявляет, что всегда будет считать себя свободной и хочет, чтобы мы шли радом в этом направлении. Преодолевали препятствия. Свободно следовали к цели.

Мне нравится игра, в которую мы собираемся играть в нашей общей жизни, она благотворно влияет на мое нутро. Осталось проверить на практике, сумеем ли мы выдержать испытание.

Я ем десерт, Ева уже пошла в душ, я смотрю в темноту за окном, мужчина ушел, теперь в зале только я и официантка за стойкой. Кругом ночь, притупляющая мое желание начать тренироваться. Я доедаю пирожное, допиваю стакан и поднимаюсь наверх в наш номер с большой кроватью.

Ева уже в ночной рубашке.

Я подхожу, говорю с ней, смотрю на нее.

Это стремительно вздымается между нами.

Слова.

Мы с Евой торгуемся с будущим. Сидя на нашей двуспальной кровати, в плену призрачных идей, выкладываем на стол все карты. Мы далеки от заводского шума, от утомительной домашней работы, далеки от денег, нахватанных в мучительных трудах. Нас окружает светлый редкоствольный лес, сады наших несбыточных грез, сияние огней, мерцающих над нашими одеялами. Ева хочет заниматься живописью, я — читать книги, она хочет печь хлеб, который пекла когда-то в детстве, я мечтаю заняться землей, она станет брать уроки пения, я возьмусь отремонтировать старый амбар.

Стены колышутся. Мягкий свет у изголовья отступает под нашими взглядами. Я вижу пламенеющие краски нашей жизни. Вижу, как спокойствие овладевает нашими сердцами, окутывает наши пожелания, оберегает их, чтобы не потерять. Я прижимаюсь губами к губам Евы, руками прикрываю ее глаза, прекращаю спор с ее именем, нашептанным в простыни: Ева, Ева…

Мы спим вместе. Рядом. Спина к спине. Бедро к бедру. Я не могу долго спать рядом с ней. Я просыпаюсь посреди ночи, мне хочется пить, я иду пить в ванную, а когда возвращаюсь, наощупь нахожу кровать и проскальзываю под одеяло, стараясь не побеспокоить Еву. Я вижу сон о Лу. Резко состарившийся, он сидит в своем кресле, у него за спиной хлопают открытые окна, он больше не чувствует холода, ворвавшегося вместе с осенним воздухом, его руки движутся, словно пара легких крыльев, взметнувшихся от вечернего ветра. Я прошу его закрыть окна и включить свет в доме, но он меня не слышит, я ничего не могу сделать. У меня перехватывает дыхание, я дрожу, не в силах проснуться; наконец тепло, исходящее от Евы, будит меня, но в этот раз за окном уже занимается день.

Я смотрю, как она спит, смотрю так, словно больше не позволю себе этого удовольствия. Расслабленное тело пребывает в состоянии равновесия, кудри разметались по бледно-розовой подушке. Глядя на Еву, я говорю себе, что пора бы официально представить ее Лу, пока он не покинул нас окончательно. Сон остается у меня в голове, отложенный в сторону, — как то письмо, которое я мог бы получить от него сегодня ночью. Думаю, открытка уже должна дойти. Напоминаю себе, что из всей семьи у меня остался только Лу.

36

Лу у меня дома. Сидит в гостиной, у его ног открытая сумка. Он принес оружие. Я так удивлен, что даже забыл поздороваться. В результате он первым встает и снова спрашивает, как зовут красавицу, что рядом со мной. «Ева». В его устах это имя звучит полновесно и долго катается в тишине. Переступив порог, я крепко сжимаю его в объятиях; как бы там ни было, я очень рад видеть Лу, ведь именно из-за него время постоянно напоминало мне, что пора возвращаться.

Лу объясняет, что с оружием он покончил, по крайней мере, в этой жизни. Так что я волен брать все, что захочу, и хранить это дома, ему же остаются лишь забвение и привкус прошлого. Я понимаю. Он приехал на такси, кто-то из соседей помог ему поднять сумку. Открыв окна, он выпустил затхлый воздух, впустил свежий и приготовился уходить. Я говорю Лу, что мы с Евой как раз хотели предложить ему остаться на ужин, он улыбается, снова садится на диванчик рядом с Евой, и та принимается рассказывать ему о том, как мы провели отпуск. Я иду на кухню.

Сажусь, чтобы прийти в себя от потрясения. Мое тело не находит себе места. Обычно именно на кухне я чувствую себя по-житейски буднично, это мои угодья, они в симбиозе с тем, что меня окружает, и с тем, что во мне. Сегодня моя кухня напоминает иностранку, занявшую выгодное положение. Я суечусь, желая понять, смягчится ли нахлынувшее впечатление, если начать двигаться. Раскладываю по местам покупки, оставляя на столе то, что мне понадобится сегодня вечером.

Ко мне подходит Ева. Она намерена отнести вниз, ко мне в машину, сумку с оружием, потому что не хочет хранить его в квартире. Я заверяю ее, что сделаю это сам, но сначала заряжу ружье дробью для завтрашней охоты. Она отвечает, что и сама может отнести; тогда я достаю ружейный припас, проверяю и предоставляю ей полную свободу действий. Иду готовить трапезу, а Лу ложится отдохнуть на мою кровать. Мне хочется приготовить что-нибудь, приличествующее случаю, свое коронное блюдо, и я вытаскиваю из морозилки кусок косули; мясо дикого зверя наверняка особенно полезно Лу. Возможно, оно вернет румянец его щекам. Я стараюсь. Бдительно присматриваю за блюдами, томящимися на медленном огне, за овощами, щедро сдобренными специями и сухими листьями шалфея, тмина и розмарина. Открываю бутылку вина, накрываю стол в гостиной.

Ева уже закрыла сумки, и они, готовые, стоят возле двери. «Ты доволен, что наконец-то дома?» — спрашивает она меня. Я отвечаю, что для возвращения в обычную колею жизни требуется время. Я все еще ощущаю себя в недавнем прошлом, явно нуждающемся в сильном пинке от настоящего.

Ева говорит, что у нее есть маленький сюрприз. Она просит меня уйти на кухню, закрывает дверь и включает радио на полную громкость.

Я оглядываю кухню и всюду вижу несоответствие между своими привычками и вещами. Несоответствие между сознанием и желаниями. Я знаю кухонное пространство как свои пять пальцев, но произошедшие во мне перемены вызывают короткое замыкание в хорошо устоявшихся схемах. Я заблудился, оказался где-то рядом со своей нехитрой жизнью. А потому даже соль, воду и огонь, похоже, придется изобретать заново. Думаю, что Ева вполне может оказаться настоящей колдуньей. Я на себе ощущаю мощь ее искусной магии. Но, поскольку на своей территории я позволяю переменам идти на опережение, я уже завершил приготовление десерта, и, похоже, все удалось. Сажусь, и меня охватывает приятная усталость. В кухне пахнет теплом; я отдыхаю. Несмотря на небольшое теснение в груди, мне приятно сидеть здесь. Выключаю духовку, все готово, я мою руки и спрашиваю Еву, могу ли я войти; она не слышит, приходится кричать. Она выключает радио, а я открываю дверь. Темнота. На ощупь чувствую, что все передвинуто; постепенно глаза мои свыкаются, и я вижу, что стулья и стол перекочевали к окну, диванчик сдвинут вправо, а кресла совершили полный поворот. Зажигаю свет и в окне вижу Еву. Но не ту, которую несколько дней назад увидел на этом месте, неуверенную и похожую на остальных девушек. Сегодняшняя женщина органично вписалась в обстановку квартиры, эта женщина красивая и пугающая. Я оглядываю свою гостиную, и от ее непривычного вида мне становится хорошо.

К нам присоединяется Лу. «Ну и шум вы подняли!» — говорит он. Ева объясняет, что после почти недельного молчания неплохо добавить немного движения и музыки. «Так сегодня вечером мы едим с видом на улицу?» — интересуется Лу.

Дальше все идет как по маслу, глаза поблескивают от хорошего вина, еда округляет животы, и мы болтаем обо всем и ни о чем. Забавно есть у окна, у нас под ногами моя улица, наши лица повернуты к окну, и цифра «три» за столом звучит для меня праздничной музыкой, а сердце радуется отличному вечеру.

Когда я смотрю на Еву и на свое отражение в окне, сливающееся с уличной темнотой, я вижу, что мы оба совершенно новые.

После еды я отвожу Лу на машине домой. Быстро проскакиваю город. Проезжая мимо вокзала, вспоминаю о Нелло, еще не вернувшемся из Испании, и о двух других приятелях, без которых прекрасно обхожусь.

Лу спрашивает, какие у меня планы. Я отвечаю, что нам с Евой жизнь подарит много нового. Он улыбается. Я спрашиваю, получил ли он мою открытку, он отвечает, что нет, тогда я благодарю его за сумку и унаследованный «пюрдей». «Делай с ним, что хочешь. В любом случае, Люсьен продал бы его», — говорит Лу.

Мы подъехали к его дому. Лу медленно поднимается по ступеням, по его лицу я вижу, как ему трудно, и боюсь, как бы он не упал прямо у меня на глазах. Подойдя к двери, он просит меня немного подождать. Я жду, взгляд скользит по привычной обстановке его квартиры: мебель, теснящаяся на своих местах, поддерживает баланс усталости и пыли.

Он возвращается с небольшим синим конвертом, где лежат оставшиеся подписанные фотографии. «Это твое», — произносит он.

Пока я еду обратно к Еве, синий конверт лежит рядом со мной на пассажирском сиденье. Как новый лес, призывающий меня исследовать его.

37

Лес расступается, молчание командует парадом, тело — само напряжение, лес становится гуще; весь покрытый инеем, он хранит величественное спокойствие. Но я знаю, что под его зелено-коричневым телом притаились мускулы и кровь. Знаю зверей, что шныряют и бегают по его коврам из листьев.

Я иду по лесу наугад, ноги двигаются сами, ружье наготове. В одиночестве прохожу через овраги, из глухомани выбираюсь к свету. На поросших мхом прогалинах лежит густой туман. Словно большой ленивец, он нехотя поднимается над землей, не желая отпускать утро. Стало быть, иду крадучись, солнца нет и в помине, приходится щуриться, чтобы лучше видеть. Чувствую, как кровь закипает в жилах. Иду, не сворачивая, навстречу ледяному ветру, вдыхаю жгучий холод, заправляюсь им, словно качественным природным горючим.

Отовсюду доносятся слабые звуки, они порхают, лавируют, протискиваются сквозь ветки. Я слушаю и влюбляюсь в запах тающего тумана, в сырость, разлитую в воздухе, в мрачный и обступающий со всех сторон лес. Здесь я в одиночестве, я счастлив, доволен, что у меня есть предохранитель, оберегающий меня при ходьбе, рад, что в эти часы я ощущаю цельность бытия.

Не знаю, какого зверя мне удастся поднять, красную дичь или маленького фазана, не знаю, кто выскочит навстречу и даст себя подстрелить. Но счастье заключается в движении к цели, в поиске следов, в затраченных усилиях. Внезапно я вспоминаю о блокнотах Леандро, что лежат у меня в рюкзаке, этот груз надо оттуда вынуть и найти место, где я выкопаю для него тайник. Я намерен найти то самое место возле дуба, которое когда-то выбрал сам Леандро. Отыскав заросли дуба, иду к ним. Подхожу к самому старому дереву, нависшему над всеми остальными. Думаю, место хорошее, настоящее зеленое святилище, уголок, воспоминание о котором не сохранит моя человеческая память, но о котором будут помнить ангелы. Поставив на землю рюкзак и вытащив из него блокноты, пытаюсь копать смерзшуюся почву. К счастью, я захватил с собой маленький железный заступ, без него я вряд ли сумел бы сладить с прихваченной морозом землей. Когда ямка становится довольно глубокой, я опускаю в нее блокноты. Смотрю, как тихо они лежат, разглядываю их, потом беру один, открываю наугад и читаю:

КНИГА ИОВА

Если, подобно любому существу человеческому,

сокрыл я свои преступления,

И похоронил заблуждения свои у себя в груди,

То сделал это потому, что испугался шума

толпы,

Ибо презрение родных наводило на меня ужас;

Если бы я пребывал в молчании, не переступая

порога дома своего…

О! Кто поможет мне найти того, кто выслушает меня?

Я закрываю блокнот и опускаю его в яму. Говорю себе, что мне и вправду надо бы почитать Библию. Слова, отобранные Леандро, уходят во тьму, оставив след в глубине моей плоти; привет тебе, уже мертвый друг, я честь по чести уложил блокноты, присыпав их землей, и вместе с ними закопал семена цветов, весной они смогут прорасти. Отряхнув руки и оглядев маленькое захоронение, я продолжаю свой путь, ступаю крадучись, совершенно бесшумно. Пока я занимался тайником, все звери в округе наверняка разбежались. Но ничего, у меня есть время.

Туман окончательно рассеялся, опушки озарены солнцем.

Я думаю о мертвых, о которых, по словам Евы, надо заботиться. Я, например, занимаюсь каждым мертвым зверем, которого убиваю на охоте. Приношу его, разрубаю тушу, сохраняю ее, готовлю и ем.

Сейчас я иду вперед, пришибленный и мокрый от пота. Иду дальше, я знаю, что делаю на земле, я по-своему молюсь, меня ничто не сдерживает и никто не читает мне мораль. Я взываю о снисхождении неба.

Внезапно я вижу впереди большого оленя. Он спокойно приближается ко мне. Я стою как вкопанный. Никогда еще не видел таких зверей столь близко. Огромный олень с ветвистыми рогами. Он будто не заметил меня, но он не может меня не видеть, он подходит, его глаза доверчиво смотрят на меня. Вскидываю ружье, целюсь, он надвигается, и я изо всех сил нажимаю на курок. Но только эхо рокочет в тишине. Олень продолжает свой путь, проходит рядом со мной, не задев меня. Я снова нажимаю на спусковой крючок. Ничего.

Ева вынула пулю. Я один в лесу.

Content

Дуна Лу
ОКНО

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37